Наталия Миронина

Куколка для Немезиды

Духи – французские. Она их узнала. Такой нежный, с напоминанием о гиацинтах и нарциссах, аромат. Еще там чувствовались нотки свежести и… далекого счастья. Но запах был не густой и бесполый, как в парфюмерных магазинах, а мягкий, согретый женским теплом. Такой аромат имеет надушенное тело. Этот запах был закутан в струящуюся норковую шубку, длинную и узкую, из-под которой выглядывали изящные лодочки на высоком каблуке. Туфли были лаковые, коричневые, в тон шубке. На миг полы распахнулись, и показались ноги в прозрачных чулках.

– Осторожно, простудишься! – Мужчина в сером костюме, с шарфом вокруг шеи покинул водительское место и помог обладательнице шубки, туфель и красивых ног войти в тяжелую зеркальную дверь. Девушка и ее спутник исчезли. А она продолжала стоять около большого окна, за которым скорее всего было тепло, красиво и уютно. Она потопталась еще немного около двери, запахнула замызганный пуховик и, увидев приближающегося швейцара, пошла прочь.

Часть первая

…Она погладила его руку. Выгоревшие на солнце тонкие волоски казались рыжеватыми. Он повернулся на спину, и она, примостившись на его плече, почувствовала щекой горячее тело и твердую ключицу. Так лежать было не очень удобно, но она и не подумала поменять позу. Умиление и радость охватили ее: они были вместе…. Но ключица все-таки мешала… Вера открыла глаза и обвела взглядом комнату… Сон отступил, и с ним ушел образ кого-то очень родного и любимого. Кого? Она не знала…

Это была такая удача! Подвал оказался сухим и теплым: вдоль светлых, оштукатуренных стен тянулись тонкие горячие трубы. А еще в соседнем, таком же недостроенном помещении она обнаружила кран с водой. Вода текла ледяная, но если ее набрать в пустые пластиковые бутылки и поставить у стены, часа через два можно будет помыться. Полностью. Даже привести в порядок голову. Что такое два часа, если ты не мылась полторы недели?! Вера еще раз внимательно огляделась. В тот угол она сложит все свои сумки, в дальнем от окна устроит постель. Маленькое оконце Вера уже предусмотрительно закрыла картонкой, на которой спала в парке и которую сегодня целый день таскала с собой. Нет, негоже сваливать нестираное барахло в комнате, где собираешься спать. Пусть сегодня все будет по старым правилам. За стеной, там, где кран, она сложит сумки и помоется. А здесь устроит себе постель. У нее сегодня будут простыни и наволочка. Вера вынула из черного пластикового пакета стопку голубых одноразовых простынок. Их ей удалось выпросить в приемном покое больницы, куда увезли умирать Бориса. Она присела на остатки топчана. «Хорошо, что я поехала с Борисом. Человек умер со своим именем и не одиноко». Она вспомнила, как сонный врач долго записывал что-то в карту. Попросил Веру поискать в вещах умирающего документы. Но она ничего не нашла, а просто рассказала о Борисе то, что знала со слов его друзей. Или собутыльников. «Какие они друзья! На «Скорой» с ним не поехали. «Верка, езжай ты! Ты – новенькая и самая чистая из нас». Бородатый Миша, не дождавшись отъезда «Скорой», поделил водку Бориса между всеми. В больнице молодые медсестры воротили от Веры нос, нет, не явно, но в комнате долго не задерживались. А старуха-уборщица в сером халате провела ее на бельевой склад, дала кучу белых чистых тряпок и кусок хозяйственного мыла. Душ Вера принимала там же, а уборщица стояла на «шухере». Из больницы Вера ушла под утро – выспалась в подвале на тюках. В пакете у нее лежал белый батон и стопка одноразовых простыней. Остаток мыла она тоже прихватила. Но это было полторы недели назад. Вчера ей повезло: она пробралась в торговый центр, там, в женском туалете, из автоматической мыльницы набрала душистого перламутрового мыльного крема и сегодня наконец вымоет голову.

С тех пор как ее жизнь превратилась в одну большую неприятность, Вера научилась дневные мелкие проблемы начисто стирать из памяти. Уже опустившаяся внешне, но в душе оставшаяся прежней, она поначалу болезненно реагировала на пустые взгляды прохожих. Потом привыкла, найдя интеллигентное оправдание: мол, пристальный взгляд – это почти соучастие, на которое не у всех хватает сил и времени. «Я и сама, наверное, вела себя так же», – думала она, когда у метро пыталась перехватить у прохожих мелочь. Это было не попрошайничество – взамен Вера предлагала старые журналы по рукоделию: «Вышиваем сами» и «Вязание крючком». Целую стопку их она обнаружила на помойке одного издательства. Журналы оказались немного помятыми, но страницы были все и схемы для рукоделия тоже. Прохожие уворачивались от ее рук, словно играли в игру «поймай меня». Несколько человек дали мелочь, а один военный, симпатичный парень, вынул кошелек и отсчитал две тысячи. При взгляде на эти деньги Вера задохнулась и почему-то начала объяснять, что она не «такая», что у нее высшее образование и диплом об окончании школы экскурсоводов. Парень, смущенный своей щедростью и неловкостью ситуации, убежал к автобусной остановке. А Вера, присев на скамейку, принялась решать, на что потратить такую сумму. Через десять минут стало ясно, что эти деньги не решат никаких ключевых проблем и, следовательно, ее не спасут. Одним словом, жизнь не поменяется. Тогда Вера дошла до рынка, почти бесплатно набрала там помятых овощей и фруктов, а в аптеке купила препараты от вшей, для дезинфекции и дезодорант. Большой город с особенной жестокостью расправлялся со своими дочерьми: он заставлял их погибать не только от голода и холода, но еще и от сознания собственной неухоженности.

Очень скоро Вера поняла, что помогут ей немногие: несколько церквей, где можно поесть, погреться и взять одежду, автобус с приятными и бойкими девчонками, раздающими благотворительные обеды, редкие горожане. Прочим такие, как она, наверное, представлялись призраками, скользившими по городу сквозь толпы людей и казавшимися реальностью только самим себе.

Еще одной проблемой стало общение: найти общий язык с давнишними обитателями подвалов, заброшенных строек и старых домов было сложнее, чем с одичавшими за летние каникулы восьмиклассниками. Новое лицо считалось конкурентом, и с ним мирились только в случае, если оно могло поддержать сообщество горячительным напитком или едой. Доставать и то и другое Вера в новых для нее условиях не умела. За все время она смогла подружиться только с Борисом, тем самым, который умирал от переохлаждения прямо на площади у Павелецкого вокзала. Борис уже забыл, кем работал на студии «Союзмультфильм», но помнил, что его уволили, а до этого его выгнала жена, потом… Потом жизнь вырвала из рук поводья и понеслась, неуправляемая, в смрад помоек, пьяных драк, человеческого хамства и философских разговоров о мироздании. Вера сразу оценила и юмор Бориса, и его своеобразное повиновение ситуации. «Как получилось, так получилось! Но это же еще не конец. Подождем-с!» – улыбался Борис и приносил ей добавку супа. Когда он умер, Вера собрала свои пакеты и ушла с площади Павелецкого вокзала.

Или вода согрелась быстро, или просто невмоготу было ждать. «Простужусь ведь!» – по привычке подумала она, намыливая голову и поливая себя водой почти крещенской температуры. А потом опомнилась: «Ну да! Если в депо не простудилась, в парке не заболела, то здесь, в этих «царских палатах», тем более ничего не случится!» Где-то в глубине ее души уже поселилось равнодушие к жизни, к себе, к людям. Круг интересов сравнялся с заботами первобытного человека: еда, питье, тепло. Жизнь сузилась до проблем одного дня, но все-таки оставалось что-то, что заставляло переживать из-за нестриженых ногтей, грязного пуховика и лихорадки на верхней губе, которая не проходила уже неделю.

Воды было много, мыла тоже, поэтому через два часа Веру стало невозможно узнать. Отмылся грязный загар, появились нежные веснушки, пепельные волосы нежным нимбом окутали худенькое лицо – миловидная тридцатилетняя женщина сидела в подвале на аккуратно застеленном топчане и маленькими ножничками пыталась сделать себе маникюр. Ее одежда, постиранная, была развешана в соседней комнате, на деревянном ящике стояла зажженная свечка и лежал словарь английского языка. Вера орудовала ножничками и повторяла вслух неправильные английские глаголы.

Она никогда не вспоминала, что с ней произошло. Роковые ошибки не исправляются. Жизнь потекла по руслу, выкопанному подлецами, собственными неопытностью и невезением. Вера, бродившая по городу, внимательно смотрела на людей – красивых и беспечных. Она не позволяла себе роскошь вспоминать себя точно такую, а на свой вопрос: «Что же было главное в той, прошлой, жизни?», отвечала: «Чистота». Люди, бегущие по городу или ехавшие на машинах, даже, наверное, не догадывались, что своей работой, доходами, карьерой, удачному замужеству или женитьбой они в первую очередь обязаны горячей воде, мылу и шампуню с зубной пастой. Вера же с ее пятью попытками устроиться хоть на какую-нибудь работу это теперь знала точно. Иначе разве бы ей отказали в ЖЭКе, куда она просилась собирать опавшие листья. Жэковские тетки, говорящие, все, как одна, с восточным акцентом, при появлении Веры открыли окно и быстро выпроводили нежелательную посетительницу вон. И так повторялось везде: около палаток, на строительном рынке и еще в нескольких местах. А потому задача перед ней стояла следующая – смыть с себя грязь и начать зарабатывать деньги.

Через неделю, никем не потревоженная в своем подвале – слава богу, у застройщика кончились деньги, – женщина превратилась в почти прежнюю Веру Александровну. Она много спала, вволю плескалась в холодной воде, вечерами выходила побродить по улицам – свежий воздух нужен для цвета лица. Раз в день ходила в знакомую церковь, поесть благотворительного супа. Там же нашла себе платье и очень приличные брюки. Стойкое спокойствие, с которым она двигалась к своей цели – получению работы, – казалось, поселилось в ней прочно, не давая больше никаких шансов разлагающему равнодушию. На десятый день Вера проснулась рано и привела себя в порядок. Причесалась, оделась – серые брюки она попросила отгладить знакомую тетку из церкви.

Перед тем как выйти из подвала, Вера еще раз проверила содержимое сумочки. Было несколько предметов, которые она, даже умирая с голоду, не отдаст и не продаст. Это дорогая маленькая сумочка, купленная в Праге, куда Вера ездила со своим классом, старенький маникюрный набор, английский словарь и ключ от квартиры, которая у нее когда-то имелась. Еще было двадцать долларов. Ее неприкосновенный запас. Сегодня она решила поменять десять – для уверенности в себе немного денег не помешает. А там… Там, то есть завтра, у нее появится работа, в этом она сегодня не сомневалась. Пусть тяжелая, но дающая хоть какую-то надежду на будущее.

Администратор Рая Бушлачева опаздывала на работу. С тех пор как она устроилась в этот ресторан, самой большой проблемой стало время. Его не хватало ни на что. Ни на встречи с подругами, ни на длительные походы по магазинам, ни на личную жизнь. Последнее обстоятельство волновало Раю больше всего. Именно «волновало», в прошедшем времени. Поскольку, судя по сегодняшней ночи, личная жизнь Раи закончилась. До утра женщина выясняла отношения с любовником Никитой, который собрал уже все свои вещи и ждал такси, чтобы переехать к другу. Объяснения были унизительно-утомительными, поскольку Никита отмалчивался, Рая кричала, плакала, стояла на коленях. Сейчас об этом вспоминать было совсем муторно. «И почему я не ушла с этой работы полгода назад?!» – спрашивала себя Рая, спешно бросая в сумку дамские мелочи. На самом деле она знала, почему не уволилась и не уволится по собственному желанию в обозримом будущем. Место хорошее. Владелец – человек спокойный, доброжелательный и хорошо работающих сотрудников ценит, не обижая маленькими зарплатами. Директор строже, но тоже разумный. За мелкие провинности не взыскивает, а в причинах серьезных проступков разбирается без воплей и мата – редкий случай для общепита, рынков и очагов культуры.

Ресторан был на хорошем счету, там иногда работали приглашенные иностранные шефы. В свое время владелец ресторана Ованесян сам ездил по итальянским знаменитым заведениям и приглашал известных мастеров.

– Вас узнают все, кто ценит настоящее итальянское кулинарное мастерство! – обычно говорил он переводчику, а на собеседника смотрел пронзительным темным взглядом.

Эта практика, гастрономические гастроли, – нововведение Ованесяна. Раньше иностранные шефы работали в ресторанах по долгосрочным контрактам. В той схеме, которую придумал Ованесян, завсегдатаям заведения в течение года были обеспечены яркие и разнообразные вкусовые впечатления. Рая до сих пор помнила ажиотаж, который вызвал молодой поваренок из Поднебесной. Ованесян откопал его в глубокой китайской провинции, в какой-то деревне. Парень так готовил традиционные китайские пельмени и рисовые пирожные с черным кунжутом, что владелец ресторана посулил ему в Москве «золотые горы», которые окупились моментально: народ валом валил на китайское гастрономическое чудо. Рая сбивалась с ног, скандалила с официантками и молила Ованесяна открыть вторую точку. Тот, хитро посмеиваясь, отвечал, что «чудес много не бывает». Но превзошел всех немец из Аахена. Тот готовил весьма просто, однако на его фирменный маковый рулет была запись. Рулет брали и как десерт в ресторане, и как выпечку, которую Ованесян распорядился доставлять по адресам клиентов. Для рулетов была заказана специальная упаковка и ленты. Рая удивлялась: зачем столько мелкой суеты, когда клиенты готовы унести блюдо домой просто в руках. Ованесян и на это знал правильный ответ: «Прежде всего – уважение к клиенту и кондитеру». Секрет особого рецепта немец открыл перед отъездом (кулинара вусмерть напоили на прощальном банкете): в мак добавлялась ложка манной крупы. И мак с сахаром не перетирался, а долго томился на огне. Начинка получалась сладкой, сочной, похожей на удивительный крем. Впрочем, это было пару лет назад, сейчас ситуация немного поменялась, хотя ресторан все равно пользовался успехом…

…Рая устала суетиться и присела на краешек кровати. Напротив, в зеркале, она увидела свое отражение: круглое опухшее лицо, красные глаза, которым не помог килограмм туши, волосы, кое-как стянутые в хвост черной лентой, и только форменная белая блузка была свежа и нарядна. «Он меня извел. Все, больше так не могу!» Рая поняла, что если она еще хоть на минуту задержится дома, то в ресторане ее сегодня не увидят. Хотелось лечь на кровать, смотреть в потолок и жалеть себя. Рая пошла в ванную, еще раз умылась холодной водой и, уже глядя в другое зеркало, снова принялась ругать себя последними словами за то, что раньше не уволилась из ресторана, сама не выгнала Никиту, не съездила к родителям в Уфу – то есть разом за все совершенные и несовершенные ошибки. Особенно было обидно за то рвение, с которым она обустраивала свою квартиру. Рае хотелось, чтобы Никита жил в уюте. А выяснилось, что любовнику на это все наплевать, для творчества ему вполне достаточно маленькой кухни и раскладушки. Он так вчера ночью и сказал: «Ты меня своим уютом задушила! Мне было свободней в моей коммуналке, чем в твоей двухкомнатной квартире!» А между прочим, эту квартиру она купила, продав мамину в Уфе и заняв у владельца ресторана Ованесяна недостающую сумму. Тот одолжил ей деньги, потому что когда-то знал ее отца, да и на должность администратора Раю приняли из-за этого. «Видите ли, далеко до центра!» – Рая распалялась все больше, вспоминая ночную ссору. Никита сказал, что пока он поживет у друга, на Пушкинской, – там ему ближе к работе. Она ездит каждый день и возвращается за полночь, а он просыпается в двенадцать часов, репетирует, уезжает в клуб, а если нет концерта, просто ничего не делает. «Мама, как всегда, права – у мужчины должна быть профессия. Сколько раз она мне это говорила!» – продолжала злиться Рая, уже находясь в метро. Пока поезд не влетел в пасть тоннеля, он бежал по серым московским окраинам, которые в равной степени могли быть окраинами Волгограда, Красноярска или любого другого большого города. Сама столица начиналась позже, но пассажирам уже видна не была. Чем ближе Рая подъезжала к работе, тем злее становилась. Сегодня просто отсидеться в кабинете и понянчить свою беду не получится. Уже три дня ресторан жил без посудомойки. Временно обязанности возложили на уборщицу. Но она согласилась только на полдня, а вечером ей надо было забирать внука из садика. Утром скопившиеся горы посуды занимали все металлические столы. Вчера сама Рая, надев халат, загрузила большую посудомоечную машину – иначе сегодняшним первым посетителям тарелок уже не хватило бы.

– Раиса Юлдашевна, кондиционер сломался! – ничего лучше новенькая официантка Таня придумать не могла. Хоть бы дождалась, пока Рая войдет в кабинет. Персонал рассредоточился по закоулкам ресторана – все заметили заплаканные глаза администратора и поняли: сегодня день неблагоприятный, что бы там астрологи ни пророчили.

– А чем я могу помочь? – Рая, не глядя на Таню, галопом проскакала в кабинет. – Анну Леонидовну ко мне.

Рая шумно поставила сумку на стол, села в кресло и стала ждать главного бухгалтера. Анна Леонидовна была «женщина – рахат-лукум». Так, во всяком случае говорил Ованесян, хозяин ресторана. И дело было не столько в ее приятной пышной комплекции, безумном облаке белых волос и нарядах с огромным количеством блесток. Анна Леонидовна имела редкую способность решать самые сложные проблемы мягкими, но действенными способами. «Препарат «Регулакс», – высказался однажды на ее счет кондитер Николай. При этом с розового лица Анны Леонидовны не сходила полуулыбка, коими так богаты русские портреты эпохи художника Левицкого.

– Что у нас с посудомойкой, кондиционером и налоговой? – Рае очень хотелось увидеть на лице главного бухгалтера панику. Если вопрос кадров и налогов имел отношение к Анне Леонидовне, то кондиционеры ее не касались никак.

Женщина широко улыбнулась.

– Раиса Юлдашевна, да все замечательно! Бумаги в налоговой инспекции подписали, кондиционер не сломан, а отключен – вечерняя смена не предупредила утреннюю. А посудомойка, – тут Анна Леонидовна сделала эффектную паузу, – посудомойка есть, уже час сидит в моем кабинете – чай пьет. Я специально ее угостила, чтобы разговорить и поближе узнать. По-моему, хорошая кандидатура.

– Ну, это мне решать! – Рая почувствовала облегчение. Вопрос с грязными тарелками закрыт. Можно будет спокойно обдумать все свои проблемы. – Позовите ее ко мне.

– Да-да, конечно. – Анна Леонидовна с полуулыбкой выплыла из кабинета.

Через несколько минут на пороге появилась женщина-моль, вся в сером, с волосами цвета холодного пепла. Рая обменялась с ней двумя словами, быстро посмотрела паспорт и, увидев прописку в деревне Катки Можайского района, согласно махнула рукой.

– Приступай к работе сию минуту. Поначалу будешь мыть посуду, а там посмотрим. Официантки нормальные нужны. Чтоб быстро, весело, грамотно. Хорошо, ты почти московская, а то все из дальнего зарубежья. Зайди в бухгалтерию, там скажут, что еще надо.

Через час Вера гремела тарелками и шмыгала носом. «Получилось! Получилось! У меня это получилось! – больше она ничего не могла ни сказать вслух, ни подумать. «Главное, в этом подвале удержаться, пока деньги не начну зарабатывать». Вечером Вера ужинала необычно, но все-таки скромно, из-за суеверных соображений. На поменянные десять долларов она купила жареную котлету, батон хлеба, а на рынке торговцы дали немного мягких помидоров и яблок. Приняв холодный душ, она сидела перед свечой, неторопливо ела ужин и думала о том, как правильно поступила, обменяв свои серьги на медицинскую книжку. Именно этот поступок отделял ее от прочих обитателей площади Павелецкого вокзала, не позволял поставить на одну ступень с людьми, не имеющими возможности (или желания?) взять будущее в расчет. Они бы серьги пропили или проели. А она с самого начала не сомневалась, что выстоит. Слава богу, Рая никогда не узнает, что дома № 14 в деревне Катки Можайского района давно нет, он сгорел еще до того, как мошенники прописали туда ее, Веру, и с полсотни таких же бездомных.

На работе самым главным оказалось не грохнуться в обморок при виде выбрасываемой еды. Желание положить в рот кусок с грязных тарелок было велико. Вера однажды даже протянула руку, но тут же одернула себя. «Стоп. Я через две недели сама смогу купить себе мясо!» – эта мысль помогла преодолеть голодное искушение. Все душевные силы были брошены на то, чтобы ни в коем случае никто не заподозрил в ней пришельца из другого, маргинального, мира. Вера, привыкшая к тому, что она «не как все», не могла понять, что окружающим, поглощенным собственными проблемами, до нее нет никакого дела. К тому же занять плохо оплачиваемое и неприятное место посудомойки охотников было мало. Вследствие этого Вера никому не стала конкуренткой, а потому ее приняли без излишнего интереса, но дружелюбно. Ресторанный персонал практически целиком состоял из приезжих, которые, как водится, сдружились по национальному или географическому признаку. Повара держались особняком. Они приезжали на работу на приличных машинах, между собой разговаривали о разных гастрономических школах, кулинарных рецептах или обсуждали кулинарные телевизионные шоу. Само собой, каждый считал, что он бы вел передачу лучше, а рецепты все стары как мир и «еще бабушка это готовила». Хозяин ресторана, старик Ованесян, приветствовал инициативу в любых ее проявлениях, а потому повара раз в месяц удивляли гостей каким-то новым блюдом. Оленина с яблоками или рыбные биточки с трюфелями уже не были диковинкой, и шефы, поддерживаемые «сверху», иногда превращали кухню в опытную лабораторию, к большому неудовольствию Раи. Та любила порядок, отклонения от прописанных правил ввергали ее в раздражительную строгость.

– Девочка, ты не понимаешь, – говорил ей Ованесян, – повара как художники. Отними краски у последних, что им тогда останется делать? Правильно, заборы красить олифой. Так что терпи. У нас ресторан, а не забегаловка.

Вера, никогда до этого не сталкивающаяся с кулинарными процессами в ресторанном масштабе, робко пыталась следить за всеми манипуляциями на кухне. Надо сказать, что повара обратили внимание на расторопную худую молодую женщину и взяли над ней шутливое шефство: то угощали кусочком пирога, то подсовывали рулетики с сыром – фирменная закуска ресторана – и не отпускали домой без апельсинов и яблок. Наблюдая за работой этих людей, Вера наконец поняла разницу между недорогими «едальнями» и добротным рестораном. Запахи на кухне были аппетитными, одежда поваров и их подручных не замасленная, подсобные помещения не хранили нечистоплотных тайн. Продукты, привозимые каждое утро, были свежими. Минималистский интерьер ресторана – плод долгих споров между хозяином и амбициозным молодым дизайнером – казался Вере, после всех ее скитаний, верхом элегантности и уюта. Уже ночью, закончив возиться с посудой, Вера проходила в пустой убранный зал, садилась на мягкий полукруглый диван и осторожно радовалась своему везению.

Через две недели Рая наведалась в моечную. До этого администратор устроила разнос официантам, бармену, осталось проверить кухню и охрану. Зайдя в моечную, Рая обнаружила идеальный порядок, несколько очень разумных нововведений и уставшую посудомойку. Вера носилась как угорелая: в ресторане шел очередной корпоратив. Вернее, подходил к концу. Уже все проорали здравицу в честь шефа, тот произнес проникновенный, ничего не значащий тост и откланялся, среднее управленческое звено уже слегка побило посуду и пыталось разъехаться, разделившись на давно сформировавшиеся пары. Рая устала: ей пришлось выдержать осаду немолодого заместителя, выпившего лишнего и в результате брошенного собственной женой. К тому же под горячую руку она рассчитала официантку Таню, умудрившуюся забыть о вторых блюдах. На такие уловки пускались в недорогих, «проблемных» заведениях, чтобы подзаработать. В ресторане Ованесяна это считалось преступлением, сравнимым только с обсчетом. Гость, не обнаружив перед собой осетрину в вине, сделал официантке замечание, но она, вместо того чтобы извиниться, огрызнулась. Рая видела и слышала это. И понимая, что все проблемы от усталости, тем не менее вынуждена была девушку прилюдно уволить. Так образовалась «дыра» в первой смене. За посудомойкой Рая наблюдала давно, правда, больше из опасения, что она тогда взяла ее на работу в сумрачном, убитом состоянии.

В моечной Рая устроилась на подоконнике и, закурив, спросила:

– Ну, как тебе здесь?

Вера, вся распаренная, вытирая до скрипучего блеска тарелки, искренне ответила:

– Спасибо, все очень хорошо. Я, по-моему, тоже пока вас не подвожу? Стараюсь успевать.

Рая наконец разглядела новую работницу.

– Тебе-то не тяжело? У тебя прямо-таки модельный вес. И бледная такая. Все-таки передышку себе давай. Время с одиннадцати до часа и с четырех до шести – более-менее спокойное. Посиди, чаю попей.

Она помнила, как сурово принимала Веру на работу. Не то чтобы Рая переживала о том, какое впечатление произвела на посудомойку, но все-таки хотелось, чтобы ее, администратора, воспринимали как адекватную особу. Тем более что даже с первого, самого неточного взгляда новенькая производила хорошее впечатление.

– Спасибо, я вроде не устаю. – Вере была приятна эта официальная забота. – Я лимон ем. Очень хорошо поддерживает силы.

– Лимон? Что, прямо без сахара?!

– Лучше без, берешь в рот ломтик и жуешь потихоньку.

– И действительно помогает? – Рая после всех, еще, кстати, не закончившихся ссор с Никитой по утрам вставала измочаленная. Даже если они не успевали поругаться по телефону, раздумья все равно лишали ее сна.

– Очень помогает. – Вера не стала уточнять, что этому ее научил бездомный художник Борис и что лимоны, подобранные на рынке, наверное, спасли ее прошлой зимой. – Попробуйте порезать и пересыпать сахаром. Тогда можно с крепким свежим чаем. Витамин С, сахар как источник энергии и чай – лучшее средство, которое согревает, расширяет сосуды.

«Господи, что же жизнь с людьми иногда делает?! А я еще жалуюсь… Подумаешь, мужик ушел!» Рая поняла, что посудомойка – женщина образованная, умная, воспитанная. Об этом свидетельствовали ее речь, интонации, жесты. И не от хорошей жизни она устроилась сюда работать. Одежда на ней была с чужого плеча, сильно неновая. А однажды Рая перехватила Верин взгляд, когда на кухне выбрасывали отстатки еды. «Если бы она сюда не устроилась, неизвестно, что бы с ней стало». Растроганная чужими трудностями, которые были несравненно серьезнее ее собственных, и ухватившись за сочувствие к Вере как за сильнодействующее успокоительное, Рая сказала:

– Так, давай бросай. На завтра посуды хватит. Снимай халат свой, пойдем ко мне в кабинет, поужинаем.

Вера отказалась по нескольким причинам. Во-первых, она действительно была голодной и не хотела, чтобы кто-то это понял. Во-вторых, боялась любого проявления участия, поскольку в человеческое сострадание не верила: уж очень ненадолго людей хватает. Тогда, у Павелецкого вокзала, она видела, как приезжали благополучные люди, раздавали еду, одежду, но то была кампанейщина, порыв души, стремление совершить поступок, позволяющий хоть немного зауважать себя. Потом все заканчивалось: перевешивала привычная безмятежная жизнь. Поэтому Вера сказала:

– Спасибо вам огромное, но я лучше закончу и пойду домой.

– Не выдумывай, давай посидим. Что-то мне не по себе. – Это был правильный ход. Вера поняла, что Рае нужна компания и что ею руководит не только благотворительное сострадание.

– Хорошо, сейчас я приведу себя в порядок.

Обедали они не в кабинете Раи, а в отдельном маленьком зале для особо важных гостей. Там находился всего один стол с крахмальной скатертью и дорогими приборами. Солонка и перечница были серебряными, старыми. Рая заметила взгляд Веры:

– Красивые, сама покупала в антикварном. Серебро, царское.

– У нас такие были когда-то. – Вера помнила, что мама иногда хвасталась подобным наборчиком перед гостями.

– Ты с матерью живешь?

– Нет, мама давно умерла, я тогда школу заканчивала.

– Без родителей тяжело. Я вот уехала давно, а каждый вечер тянет позвонить.

– Ваши родители где?

– В Уфе.

Рая принесла из кухни еду: большие отбивные с картошкой и салат.

Конечно, Вера не чувствовала такого голода, который ее преследовал во время скитаний по городу. Но организм был истощен, и горячая жирная пища действовала опьяняюще. Вера по старым книжкам помнила описание этих ощущений, а сейчас они настигли ее. Но расслабиться до конца не получалось. Вере не очень удобно было без белого халата, в котором она мыла посуду: стало заметно, что брюки ей очень велики, а тонкий синтетический свитер в катышках. Из рукавов торчали бледные запястья. «Картинка для святочного рассказа!» – подумала Вера. «Слава богу, у Раи чем-то голова занята, может, не обратит внимание?!» Рая давно все увидела и искренне пожалела новую сотрудницу. Занятые едой, обе быстро освоились, Рая, достав из стоящего здесь буфета водку, налила себе и Вере по стопочке.

– Ой, нет, спасибо, я до дома не доеду. – Раскрасневшаяся Вера мягко отставила водку.

– Ну, как хочешь.

Рая водку выпила и через какое-то время завела разговор, которого Вера давно ожидала. Разговор о себе – не просто так ведь она ее позвала. Рая же, понимая, что откровенничать с почти посторонним человеком, подчиненной, – это безумие, тем не менее не устояла. Последнее время она ловила себя на желании поделиться горестями все равно с кем. Хоть с теткой в химчистке. Рае казалось, если она услышит банальное «Не говорите, все мужики уроды. Вот у меня самой…», станет сразу легче, как будто озвучивание проблемы превратит личную тайную трагедию в банальность, из-за которой и переживать-то не стоит. «Да эта Вера ни с кем и не общается, а если в конце концов распустит язык – уволю!» Стопочка водки сделала Раю решительной во всех отношениях. И, как часто это бывает у женщин, которым не терпится поделиться проблемой, разговор начался с общих мест.

– Почему принято считать, что женщине обязательно надо замуж?! Вокруг меня полно подруг, которые и слышать об этом не хотят. Посуди сама: целый день на работе, потом дорога с работы – это как вторая смена, а дома готовка, стирка.

Рая излагала истины женских журналов, а Вера спокойно ждала, когда же наконец прозвучит главная фраза. Вскоре она и прозвучала:

– Вот я, например, выгнала мужика! Ну сколько можно терпеть его вечернюю работу, – и тут Рая запнулась, поскольку ничего особенного от Никиты не терпела и ушел он сам, не выдержав гнета упрямой любовницы.

Вера искала подходящую к ситуации реплику, в глубине души страшно жалея, что согласилась на этот обед: откровенность начальства иногда чревата неприятными последствиями.

– Ну, выгнали, значит, больше не могли жить. Почему вы должны терпеть то, что вам не нравится? Вокруг столько людей, еще вам незнакомых, но хороших. Жизнь так стремительна, что позволить роскошь неудобства мы себе не можем, – Вера тщательно «отмеряла» слова, словно составляющие сложного лекарства.

Рая внимательно посмотрела на посудомойку. «Недаром я ее сразу выделила. Не ошиблась: она просто попала в беду и так оказалась здесь. Расспрашивать ее нельзя – только хуже сделаешь. Вон как она стесняется своих рукавов и ботинок. Ботинки, по-моему, вообще мужские. А что касается «роскоши неудобства», так тут она права. Я же чувствовала, что Никита через силу все делает. Неинтересно ему со мной было. Но признаться в этом даже сейчас трудно. Права она и в том, что время идет и страдать впустую уже некогда, годы мои не те. Замуж надо. И не за молодого, как Никита, а за ровесника. Например, Кошелев, ему сорок скоро будет, семь лет разницы – идеально. Но так, сразу, все эти три года вычеркнуть невозможно…»

– Ты кофе будешь или чай?

– Кофе, если можно.

Пока они пили кофе, Рая в уме пыталась найти слова, которые не обидели бы Веру. Рая хотела предложить ей свои джинсы и сапоги. Джинсы Рае давно были малы, а сапоги, совсем новые, она не носила, поскольку предпочитала каблук, их прислала мама из Уфы – добротные, на устойчивой плоской подошве. Рая укрепилась во мнении, что новая работница очень отличается от остальных: в ней, несмотря на старую, почти мужскую одежду, ощущалась какая-то благородная сила и целеустремленность. Целеустремленность не приезжих, которым неважно, где работать, лишь бы получать деньги, а желание достичь своей, одной-единственной, выбранной давным-давно цели. Рая вдруг пожалела, что так и не поступила в медицинский институт. Она всегда хотела заниматься психологией. Но, попав в Москву, смалодушничала и пошла не в институт, а туда, где ей предложили хорошие деньги. «Эта бы голодала, но институт закончила бы». Рая посмотрела на раскрасневшуюся Веру.

– Вот это другое дело, ты как будто ожила, – Рая улыбнулась. – Значит, так. Давай присматривайся к тому, как работают официанты. Тебя в посудомойной держать – непозволительная роскошь. С людьми работать у тебя получится. Я сейчас опять объявления дам, как только замену найду, переведу тебя в официанты. Согласна?

Вера сейчас была согласна на все. И даже не по причине сытости, легкого головокружения и недосыпания. Она вдруг поняла, что стала КАК ВСЕ. Ей могут предложить работу, с ней разговаривают, прислушиваются к ее мнению. Благодарность к Рае заполнила ее.

– Спасибо огромное. Вы поддержали меня. У меня сейчас тяжелые времена. – Вера посмотрела Рае в глаза спокойно и открыто. – Вы даже не представляете, как мне помогли.

– Перестань. Ну, в конце концов, кто-нибудь кому-нибудь помогает же на этом свете. Не все ведь на Господа уповать. Ты, кстати, тоже помогла. Татьяну я уволила. И мне надо было с кем-то поговорить. С подругами нельзя: за спиной сплетничать будут, да и злорадствовать. Мол, мы тебя предупреждали…

Вера и Рая расстались, и у обеих было очень хорошо на душе. Рая, получив неожиданную поддержку своим давним тайным опасениям, что она теряет время с Никитой, расправила плечи и, стараясь не обращать внимания на внутреннюю скорбь, ставила перед собой задачи по обольщению Кошелева. Она, конечно, им безрассудно пренебрегла. Вера была счастлива от перспектив. Официантка – это уже совсем другое дело!

Через две недели Рая позвала Веру в кабинет.

– Вот, возьми. Эта часть денег. Следующие получишь через две недели. Иногда мы задерживаем, но не больше, чем на день-два.

Администратор протянула конверт. Над этими первыми деньгами Вера тряслась и перепрятывала их несколько раз, хотя это и были сущие копейки. А еще в ней зародился страх, что ее могут уволить или просто не заплатить. Она мучилась этим долго, а потом подошла к Рае.

– Если надо, я еще могу какую-нибудь работу выполнять. – Вера стремилась стать необходимой.

– Присматривайся к официантам. Если ничего не случится – переведу тебя. Официантки в ресторане – слабое звено: либо медленно работают, либо недостаточно услужливы, либо обманывают. Да и скакать из ресторана в ресторан любят.

Рая все больше и больше убеждалась в том, что Веру надо переводить в зал, а еще лучше на работу во время банкетов. В ресторане банкеты заказывались лицами состоятельными, требования к обслуживанию предъявлялись высокие. Главным здесь было умение сглаживать конфликты разгоряченных гостей. Вера, по мнению администратора, с этим справилась бы запросто.

У обеих женщин уже вошли в привычку разговоры по вечерам, когда ресторан закрывался и все сотрудники расходились. Вере, понятно, спешить в свой подвал не хотелось, а у Раи появилась потребность делиться своими личными проблемами. Она точно знала, что новая подруга все сохранит в тайне.

Теперь больше всего Вера любила то время, когда она заканчивала работу и выходила на улицу. Еще несколько недель назад толпа и она были как жир и вода, субстанции, не взаимодействующие друг с другом, совсем недавно она готова была забиться в любую щель, чтобы не показывать свой позор нищенства, грязи, неприличных запахов – всего того, что женщиной переносится гораздо тяжелее, нежели мужчиной. Сейчас же Вера, ставшая частью города, имела внутреннее право спокойно и уверенно смотреть в глаза прохожим. Она подолгу стояла перед витринами, заходила в магазины и бесцельно перебирала висящую там одежду, иногда что-то примеряла, с удовольствием глядя на себя в зеркало.

– Простите, вам не кажется, что этот костюм меня полнит? – Вера иногда вступала в разговоры с покупательницами, и та готовность, с которой они откликались, служила индикатором ее нормальности и соответствия этой жизни.

– Что вы, у вас фигура модели! – Этот ответ Вера слышала чаще всего. Он ей нравился. «Хоть какая-то польза от моих скитаний».

В продуктовых магазинах она бродила с тележкой, рассматривала яркие упаковки, советовалась по поводу сливочного масла, сои и импортной картошки. Все эти действия были прежде всего пробой новой для нее жизни на вкус, привыканием к людям и утверждением себя как нормального человека. Она училась быть такой, как все. Эти ее первые шаги в нормальную жизнь оказались тяжелы из-за постоянной внутренней конспирации – Вера больше молчала, если с ней заговаривали, отвечала коротко, боясь сказать о себе что-либо лишнее. (Как бы люди поступили, если бы узнали, что она все еще живет в подвале?!) А прекрасны эти шаги были, поскольку проявление силы духа никогда не бывает уродливым. Двойственность положения, необходимость обманывать окружающих заставляли Веру держаться на работе одиноко, не входя ни в какие дружеские союзы. И тем не менее она пришлась там ко двору благодаря спокойному, непоказному трудолюбию, отсутствию злости и духа соперничества.

Хрупкое везение этих дней нарушилось только однажды. Вечером Вера повстречалась с крысой в своем подвале. Та ничуть не испугалась, посмотрела на соседку, затем повернулась к ней спиной и лениво поковыляла прочь. На следующее утро Вера выпросила на работе отраву, при помощи которой приводили в порядок ресторанные закоулки. Эту отраву она разложила по периметру своего жилого пространства, но крыса, обладающая интуицией политологов и опытных царедворцев, больше не показывалась. А банка с отравой теперь всегда стояла у Веры наготове.

Через три месяца Вера Александровна, в прошлом учительница английского языка, лишившаяся всего, что у нее было, в результате обмана, перешла из посудомоек в официантки. К этому моменту она почти перебралась из своего счастливого подвала. Вера уже договорилась с хозяйкой двухкомнатной квартирки на окраине Москвы, что снимет у нее маленькую комнату. Женщину звали Александрой Тихоновной. Когда Вера приехала к ней в первый раз, та мыла окна. Попросив подождать, она пыталась дедовским способом, то есть скомканной газетой, протереть стекло до блеска. Стекло уже скрипело, но на солнце все равно были видны разводы.

– Да что ж это такое выпускают?! Полдня на одно окно уходит! – Тетка, сдвинув очки на кончик носа, принялась штудировать надпись на бутылке с жидкостью для мытья стекол.

– Уже ничего не сделаете. Сейчас лучше всего взять махровое полотенце, слегка смочить уксусом и протереть стекло. – Вера это знала по ресторанному опыту.

Через какое-то время окно блестело, а тетка, довольная, сидела и пыталась выведать у будущей жилички все, что только возможно. Потом потребовала паспорт.

Изучала она его долго, для верности даже два раза меняла очки, но штамп деревни Катки ее устроил, скромный вид квартирантки тоже. Они договорились, что за комнату Вера будет должна сумму, равную ее теперешнему заработку, и влажную уборку квартиры раз в неделю. Одним словом, хозяйка оказалась не промах. Но Вере было удобно по прямой добираться до работы и понравилась чистота в доме. Что же касается того, что она опять осталась без денег, то этого обстоятельства она больше не боялась. С голоду не помрет. Главное – у нее есть место жительства, и слово БОМЖ к ней отношения больше не имеет. Накануне переезда Вера перестирала все свои вещи в холодной воде, ночью их высушила на морозном воздухе. Следующий день был выходной, и Вера воспользовалась им, чтобы переехать. Она собрала вещи, последний раз посидела на топчане и повздыхала. Видимо, как только настоящее становится прошлым, оно приобретает статус фамильных драгоценностей, то есть тех предметов, перебирая которые мы грустим, размышляем и предаемся воспоминаниям. Напоследок Вера по-хозяйски завалила строительным мусором вход в подвал, как будто резервировала его за собой.

… – Это что, все? – Александра Тихоновна осуждающе посмотрела на две старые сумки с вещами Веры.

– Ну зачем мне по электричкам тяжести таскать, понадобится что-нибудь – домой съезжу, – вывернулась та.

Первая ночь на настоящем диване, горячий душ и деловитая поездка в набитом вагоне метро на работу – все это стало самой лучшей наградой Вере за ее упорство. Впервые она, войдя в ресторан со служебного входа, громко засмеялась, услышав шутку охранника Паши, похвалила новую прическу официантки Иры и не отказалась выпить с коллегами кофе. Ее настроение не омрачало даже то, что хозяйка, Александра Тихоновна, первое время следовала за ней по квартире буквально по пятам. «Думает, наверное, что душ откручу и продам на барахолке». Вера совсем не обиделась на стариковскую подозрительность, чем и подкупила старуху.

– Завтракать вместе будем. Я рано встаю, пока ты собираешься, чай сделаю, бутерброды, – сказала через неделю Александра Тихоновна. – А вечером блинов напеку. В ресторане вашем таких делать не умеют.

Вера поблагодарила ее, а про себя подумала: «Вот, почти семья у меня есть». Александра Тихоновна производила впечатление старухи одинокой, несмотря на множество современных фотографий в серванте.

Когда-то Вера любила Артура Хейли. Даже пробовала читать в подлиннике, на английском языке. Закулисье распространенных профессий – беспроигрышный способ вызвать читательский интерес. Все-таки любопытно знать, на чем обычно жарят в ресторане мясо. Хотя, как говорила героиня известного фильма, зачем вам знать то, что совсем не надо знать?! Поэтому кухня, и в прямом, и в переносном смысле, ресторана, где работала Вера, ее ничуть не удивляла. Она уже научилась распознавать клиентов «опытных» (те заказывали чаще всего банкет порционно – то есть каждому гостю подавалось отдельное блюдо) и неопытных, которые просили, например, сервировать на одном блюде рыбные закуски на пять персон. Во всех ресторанах без исключения это был повод сэкономить. Размер экономии зависел от степени сознательности, жадности и страха сотрудников. Вера уже понимала, что статья дохода от спиртных напитков – святая святых, куда не имеет права вмешиваться никто. Это вотчина самого Ованесяна и Раи.

То, как владелец руководил рестораном, ей нравилось. Проблема была только в ее, Вериной, прямоте. Она не могла советовать гостям то, что сама бы никогда не стала есть. К счастью, этих ее демаршей никто не замечал, а клиенты, удивленные честностью официантки, оставляли приличные чаевые. Вера вообще очень выделялась из ресторанного коллектива. Она просто и с достоинством держалась, говорила хорошим, правильным языком. Могла поддержать беседу, пошутить и при этом не выйти за рамки обслуживания. Рая ею была очень довольна. К тому же Вера соглашалась выходить в любую смену, заменять прогульщиц и вообще была готова проводить в ресторане день и ночь.

После одной истории Рая предложила подруге стать ее заместительницей. А дело было так. Группа иностранцев уже сидела за столом минут сорок и никак не могла определиться с выбором. Гости пили воду, сок, попросили принести водочки и закусок, а с горячими блюдами все медлили. Наконец обслуживающая их Ира задала вопрос напрямик, ткнув пальцем в толстую кожаную папку. Посетители загалдели, посовещались между собой и в ответ так же ткнули пальцами в две строчки, но при этом задавали какие-то вопросы, показывая на одного из гостей. Ира, не знающая по-английски практически ни слова, переводила растерянный взгляд с одного на другого, а потом, отчаявшись, утвердительно кивнула головой. Мол, йес, йес. Гости удовлетворенно переглянулись, и Ира радостно понеслась на кухню требовать два самых дорогих блюда. Через полчаса она внесла дымящиеся тарелки, расставила на столе и выдавила из себя заученное и перепутанное: «Good appеtit!» Еще через десять минут один из гостей, красно-синий, валялся под столом, хватая ртом воздух. В дорогом и красивом блюде содержалась приправа, которую бедняге категорически нельзя было есть. Вера в это время только-только зашла со служебного входа (она работала во вторую смену). Рая отлучилась на час – в очередной раз выяснить отношения с Никитой. В ресторане погибал клиент, но никто не знал, что делать, и даже «Скорую» вызвали не сразу. Помнили наказ начальства «не выносить сор из избы». Вера, как была, в пальто примчалась в зал, расспросила друзей несчастного, потребовала ложку жженого сахара, стакан теплой воды и таблетку супрастина. Когда приехали врачи, англичанин писал на визитке все свои координаты, приглашая Веру в гости. Прощаясь, он сказал, что решил назвать ее именем ребенка, который родится через три месяца.

– А если будет мальчик? – засмеялась Вера.

– Девочка, мы уже знаем! – сообщил счастливчик.

В роли заместительницы администратора Вера проработала недолго. Рая, измученная своими отношениями с Никитой, который за все это время два раза возвращался и снова уходил с криками и оскорблениями, стала опаздывать на работу, брать отгулы в самые горячие дни, перекладывать решение вопросов на Верины плечи. Несколько раз администратора заставали в кабинете с коньяком. Вера не единожды ее спасала: прятала в подсобке, а потом отправляла на такси домой. Когда хозяин ресторана спрашивал о Рае, Вера врала о санэпидемстанции, пожарных и прочих ведомствах, которые срочно пришлось посетить администратору. Но однажды в неурочное время в ресторан заехала жена Ованесяна, потребовала хороший обед на четыре персоны, а в ответ была послана раздраженной и решившей уже уволиться Раей. Так администратором стала Вера. Сначала она хотела было отказаться. Но потом вспомнила площадь Павелецкого вокзала и, извинившись по телефону перед Раей, приступила к новым обязанностям.

Прошло три года. За это время Вера Александровна из худенькой, замученной женщины превратилась в приятную, с мягкими формами даму. Она подстригла пепельные волосы, сделала короткую стрижку. Жила по-прежнему там же, у хозяйки двухкомнатной квартирки. Женщины подружились.

– Почему ты замуж не выходишь?! Время свое прогуляешь! И что делать потом будешь? Да ты и не гуляешь? Неужели никто не ухаживает? – Александрой Тихоновной двигало участие со стариковским любопытством вместе.

Вера долго отмалчивалась, а потом поведала о своей любви, безответной, которая в один миг стала «ответной». Эту историю Александра Тихоновна обожала и, задавая одни и те же вопросы, заставляла Веру пересказывать все заново. Она и сама с удовольствием вспоминала те, как теперь понимала, очень светлые дни.

…Кто мог подумать, что жизнь тогда способна была измениться вместе с цветом волос. А волосы стали ярко-рыжими. «Пусть кто-нибудь попробует сказать, что я – девушка-моль!» – двадцатипятилетняя Вера вздохнула и принялась убирать следы парикмахерского безумства: коробки с краской, щеточки, использованные перчатки. Сегодня на рынке она истратила кучу денег, и все для того, чтобы завтра пройтись по школьному коридору, заглянуть в учительскую, забрать там журнал и целый день просидеть у себя в кабинете английского языка. Но траты окупятся в одно мгновение, если Вера повстречает ЕГО. Он – это учитель истории в старших классах со смешной украинской фамилией Початых. Початых был обладателем не менее забавного отчества – Онуфриевич. Спасало положение только имя. Оно было коротким, как выстрел, – Ким. Можно себе представить, как самозабвенно упражнялась в остроумии вся школа. Только Кима Онуфриевича Початых это абсолютно не трогало. Он с неторопливой малоросской гордостью нес свое большое тело в дорогом костюме, его путь от входа в школу к учительской и от учительской к кабинету истории был окутан благовониями истинно французского происхождения. Дальний родственник Початых жил во Франции, и запасы хорошего парфюма у историка, казалось, не иссякнут никогда. Вера, сидевшая в соседнем кабинете, наслаждалась запахами и грезила о своей любви.

Получив аттестат зрелости, девушка школу не покинула. Она устроилась работать лаборанткой в кабинет физики, поступила в институт иностранных языков на заочное отделение. К двадцати пяти годам Вера, получив диплом, стала преподавательницей английского языка, а также подрабатывала экскурсиями по Москве и Золотому кольцу. Она по-прежнему была безнадежно влюблена в Початых. Что касается любви, то безнадежная любовь стала ее уделом давно. В детском саду она дружила с мальчиком Ратмиром, который постоянно бил девочку ведерком с песком. Мамины уговоры не подходить к хулигану не действовали – Вера ходила с синяками вплоть до утренника, на котором они прощались с детским садиком. В школе Вера влюбилась в самого красивого мальчика, которому к пятнадцати годам надоели одноклассницы, и он переключился на студенток. Откуда бы Вера ни шла, она упрямо делала большой крюк, чтобы пройти мимо его дома, и каждый раз девочку ждало разочарование: то на балконе его квартиры курила какая-то девица в легком халатике, то сам объект любви появлялся из подъезда под ручку с очередной обладательницей короткой замшевой юбочки. Когда Вера училась в десятом классе, мама пребывала в легкой панике, поскольку отличница-дочь, не сбавляя темпов подготовки к экзаменам, умудрилась влюбиться в старшего сына их друзей. Этот парень относился к Вере как брат к младшей и немного глуповатой сестре – то есть максимум, на что могла рассчитывать девушка, так это на легкое подергивание за косу. Потом последовали вечеринки, поздние киносеансы, загадочные путешествия в Ленинград. Ее длинная пепельная коса пропиталась запахом сигаретного дыма, юбки стали короткими, каблуки высокими. Но мама волновалась зря: вся бурная жизнь Веры сводилась к посиделкам с подругами, выкуриванию двух-трех сигарет и бесконечному обсуждению мальчиков. Иногда девушки уезжали на экскурсию, там опять сплетничали, немного курили и, ощущая себя очень взрослыми, возвращались под родительское крыло.

Первый год в институте был самым тяжелым: умерла мама. Отец Веры давно жил с другой семьей где-то в Крыму, они никогда не перезванивались. После смерти мамы девушка осталась одна в трехкомнатной квартире, по которой бродила озадаченная предоставленной ей свободой и одиночеством. Как оказалось, эти два состояния, свобода и одиночество, могут регулировать друг друга. Верино одиночество не позволяло свободе бесконтрольно диктовать условия и идти на поводу всяких чужеродных веяний. Образ жизни девушки в точности повторял ее жизнь при маме. Любое отклонение Вере казалось преступным, нарушающим все клятвы, данные у гроба.

Время клятвы, однако, отредактировало. Теперь порой она утром в халатике варила кому-то кофе, иногда соседи собирались пожаловаться на громкую музыку, но это были лишь эпизоды. Жизнь Веры, по сути, не менялась. Девушка была одинока, отношений, которые ее бы захватили, заставили забыть о подругах, работе, экзаменах, не появлялось. Сплетницы в учительской уже перемыли ей все кости и поставили клеймо «старая дева». Никто не знал, что недавно Вера пережила несколько тревожных недель и уже позвонила подруге-гинекологу, но, слава богу, все обошлось, а три месяца назад девушка, попробовав впервые в жизни абсент, целовалась на кухне с подругой своей подруги – спортсменкой из института физкультуры. Потом эта спортсменка оборвала ей телефон, но Вера, все хорошо помнившая, несмотря на выпитое, очень вежливо дала понять, что ждет настоящей любви, в брюках. «В мужских брюках», – уточнила она. «Хочешь, надену мужские?» – собеседница была настырна, но Вера так умела повести разговор, что оппонент капитулировал, ничуть не обидевшись. На этом грехопадения закончились. Вера влюбилась в Початых, и весь мир сузился до третьего этажа школы, где соседствовали кабинеты истории и английского языка.

Самым большим испытанием для Веры были уроки в старших классах. Особенно, если эти уроки вел Ким Онуфриевич. У всей школы была свежа в памяти свадьба преподавателя физики, который женился на своей вчерашней выпускнице. Это оказался третий брак учителя – распавшийся второй оставил в одиночестве такую же выпускницу, только на пять лет старше нынешней. Тетки в учительской злобствовали. Вера, знавшая выпускные классы, в уме прикидывала, кто же может понравиться Початых. Некоторые наблюдения подсказали, что если у кого и есть шансы, так это у Коноваловой, рыжей высокой девицы, которая имеет обыкновение громко смеяться, обнажая оскал белоснежных ровных зубов. «Господи, таким и «Блендамед» не нужен!» – с завистью бросила однажды химичка, почти не разжимая рта. Вся школа давно знала, что у той отсутствует правый клык. Но химичке на тот момент надо было выбирать: или протезирование, или поступление старшего сына в вуз. Соображения о Коноваловой и толкнули Веру с утра на рынок за недорогой краской для волос, а затем и на химические опыты в ванной. Результатом девушка была довольна. Свои пепельные волосы ей надоели, она сама себе казалась блеклой и неинтересной. «Вот теперь не захочешь, а обратишь внимание!» Вера помотала головой, и по ванне забегали апельсиновые блики.

…Звонок после пятого урока прозвенел неожиданно. Верин класс впопыхах дописывал сочинение на беззлобную тему «Времена года». Вообще-то по плану должна была быть новая тема: «Роль истории в произведениях Льва Толстого». Но Вера, озабоченная тем, что уже заканчивается рабочий день, а Початых еще не видел новый цвет ее волос, заставила учеников трудиться над сочинением, а сама поминутно выходила из класса в надежде встретить возлюбленного. Ее променады ничем не закончились. «Так, ладно, сейчас ребят выгоню, дверь оставлю открытой, встану на стол и буду мыть стекла на портретах. Ну выйдет же он из своего класса. Вот и увидит меня. Заинтересуется, что это я делаю. Зайдет…» Вера отчаянно искала выход из положения. Ученики сдали тетради и, гогоча, рассыпались по школе. Дверь в кабинет истории по-прежнему была закрыта. Вера, как цапля, уже двадцать минут стояла на стуле и елозила сухой тряпкой по лику Шекспира. Наконец послышался стук открываемой двери, девичий хохот, сопровождаемый солидным баском, заполнил почти пустой третий этаж.

– Девушки – история, это вам не математика. Здесь думать надо. Формул готовых нет. Все подчиняется анализу, все в динамике, все многоступенчато и многообразно. Из этого многообразия выбираем факты, систематизируем и получаем… – Початых, распространяя запах туалетной воды, кокетничал со старшеклассницами.

– Ким Онуфриевич, а вы на вечере будете? – девушек волновало не многообразие фактов, а возможность пофлиртовать.

– Нет, вряд ли. У меня лекция в институте еще.

– Ой, жаль, приходите: и потанцуем, и об истории поговорим, – девицы, подбадриваемые своими однокашниками, только что не прыгали вокруг учителя.

– Ну, посмотрим, посмотрим… – Початых с довольной улыбкой наконец выпроводил всех из класса. В этот момент в открытой двери соседнего кабинета историк увидел стройные ножки своей коллеги. Ножки были загорелые, вокруг них развевалась широкая оранжевая юбка с белыми и черными цветами.

– Вера Александровна, что ты делаешь там, наверху? – Початых подошел к двери, увидел Веру, полирующую портреты английских классиков, и охнул: – Вот это да! Какая бестия! Класс!

– Ты что, Шекспира никогда не видел? Впрочем, у нас его тут и не узнать: весь мухами засижен. – Вера Александровна с усердием продолжила свое занятие.

– При чем тут Шекспир?! Я о тебе. Здорово тебе так. Слушай, Вер, слезай со стола, покурим в классе – уроки закончились, можно вздохнуть спокойно. Тебе помочь?

Початых подошел к ней ближе, протянул руки, и Вера прямо-таки соскользнула в его объятия. Все шло по плану! Даже еще лучше!

– Собираешься куда-нибудь? – прикуривая сигарету, Початых кивнул на ее прическу.

– Да нет, так, эксперимент. – Вера сидела нога на ногу. Она хотела добавить, что в порядке эксперимента еще и без нижнего белья. Но подумала, что это прозвучит глупо. А потом, мужика так и напугать можно.

– Май теплый какой. А тут экзаменов пропасть. – Початых всегда был во всех комиссиях, его прочили в директора школы, и он для вида очень любил постонать и пожаловаться на загруженность.

– Ну и что? Месяц какой-то, а там уже все. – Вера решила завести разговор об отпуске. По школе ходили слухи, что Початых собирается на все лето в Лондон. Судачили, что не один.

– Да, уж, скорей бы. Тяжелый год был.

– Куда летом поедешь?

– В Лондон. Уже все оформил. До сентября. – Початых самодовольно пожал плечами.

– Счастливый. Во сколько тебе это обошлось? – у Веры сжалось сердце. Надежды на летние встречи рухнули.

– Ой, Вер, не спрашивай. Такие планы домашние были, а потом думаю, ну их, поеду, это же все-таки Лондон!

– Наверное, ты прав, – Вера еле смогла сдержать досаду.

– Слушай, ты классно выглядишь. И платье это тебе так идет. – Початых только сейчас открыто и оценивающе посмотрел на Веру. Под легкой тканью он увидел грудь, аккуратную, ничем не сдерживаемую. Босоножки с тонкими ремешками Вера сбросила, и ее узкие загорелые ступни с ногтями, покрашенными морковным лаком, выглядели вызывающе и очень аппетитно. «Черт, она с этими волосами просто преобразилась!» Початых почувствовал, что ему совсем не хочется идти к себе в класс и копаться в самостоятельных работах. Занятия уже закончились, школа была полупустая. Вера, судя по всему, никуда не спешила.

– Сил нет идти. Чаю, что ли, попить? Я сейчас конфеты принесу, а ты поставь чайник.

У каждого классного руководителя были чайник, конфеты и печенье. Как директор школы ни орал по этому поводу, сделать он ничего не мог. Вера открыла железный сейф, воткнула вилку в розетку, щелкнула кнопкой. «Господи, да как бы не сглазить!» – думала она, расставляя чашки. У нее была красивая посуда и всегда имелись разные вкусности. Правда, коллегам женского пола они не предлагались. Вера давно мечтала о таком вот моменте: чаепитии наедине с историком. К сожалению, сливочная помадка в ожидании этого события окаменела – не укусить. «Он историк, ему с окаменелостями привычно работать!» – подумала Вера и все-таки выложила помадку в маленькую плетеночку.

– Мать, какая ты хозяйственная! Знал бы, всегда б к тебе чай пить ходил. Ну, с конфетами, разумеется. – Початых поставил на парту огромную овальную коробку.

«Да она о-го-го сколько стоит!» – Вера знала эти трюфели: ее класс такие конфеты преподнес ей на Восьмое марта в прошлом году.

– Ты знаешь, что я думаю? – Они уже пили чай, причем Початых сел напротив Веры так, что его ноги постоянно задевали ее.

– Я не знаю, что ты думаешь, но вот лапы ты мне отдавишь! – Вера поджала ноги и подлила себе чаю.

– Извини. – Початых для вида дернулся, но позу не изменил. – Я думаю, что нам с тобой надо наши классы куда-нибудь свозить. Конец года, все равно мероприятие придется устраивать какое-нибудь. Это или кафе снимать, или в школе в актовом зале все проводить. Геморроя сколько, сама знаешь. А что, если мы их, например, в Суздаль свозим? Ты экскурсии проведешь, двух родителей-активистов возьмем. Заказ автобусов и гостиницу я на себя беру.

Вера закашлялась. Фортуна сегодня явно оказалась пьяна. Развитие событий превзошло все ожидания.

– Даже не знаю. Поездка с ночевкой может дорогой кому-то показаться. Боюсь, не все согласятся. Надо подумать, – Вера изобразила сильное сомнение.

– Не грузись. Давай объявим и посмотрим. Слушай, я даже не думал, что серые глаза и рыжие волосы так сочетаются. – Початых действительно все время ее разглядывал. Как кот. Только что не облизывался.

Вера подняла брови:

– Я так уже ходила, просто мы с тобой, наверное, в эти дни не пересекались.

– Жаль, люблю рыжих. – Початых перегнулся через парту и очень ласково дернул ее за ушко.

Через неделю классы гудели, учительская шипела, а Вера Александровна Селезнева порхала, словно эльф. Початых Ким Онуфриевич развил бурную деятельность по организации экскурсии для двух выпускных классов. Как выяснилось, поедут все. Несмотря на немаленькие цены. Мероприятие расценивалось как прощание с детством, школой, друзьями. Ребята сдавали деньги, родители благодарили учителей за инициативу, Початых каждый день теперь приходил к Вере в класс, и они без устали обсуждали детали путешествия. Химичка, правда, в учительской намекнула, что за закрытыми дверями кабинета английского языка происходит кое-что еще. Но, кроме слов, доказательств не было никаких, и весь коллектив стал внимательно следить за парой инициативных классных руководителей. Каждый день кто-нибудь без стука врывался к Вере в кабинет, а потом с ласковыми извинениями пятился назад:

– Бога ради, Вера Александровна, простите, ищу Петракова. Ах, и вы здесь, Ким Онуфриевич! Еще раз извините.

Вера с Кимом переглядывались, и Вера каждый раз говорила:

– Ты на мне должен теперь жениться. Как честный человек.

На что Ким отвечал:

– А может, и женюсь.

Домашние вечера теперь были наполнены смыслом, какой-то праздничной суетой, мечтами и долгим курением за чашкой кофе. По мнению Веры, жизнь развивалась красиво, осмысленно, без неприятных коллизий. Початых за ней ухаживал – сомнений в этом никаких не осталось после того, как он позвонил ей домой и предложил подвезти утром в школу. Надо учитывать, что свое рабочее место Вера могла видеть из кухни, а распоряжения иногда отдавала, высунувшись в окно: до школьного двора было метров пятьдесят. На предложение Кима она рассмеялась, но сделала ответный ход:

– Слушай, если будешь рядом, не завезешь мне кефир? Устала сегодня – сил нет в магазин идти.

Этой самой фразой она перевела их отношения из дружеско-рабочих в дружеско-домашние.

Початых и кефир были у нее дома около восьми вечера. Кроме кефира, Ким привез коробку конфет, бутылку красного вина и батон докторской колбасы. Подавая колбасу, он извиняющимся тоном сказал:

– Слушай, сделай бутербродов: я голодный как собака. За целый день не успел даже булку сожрать.

Вера усадила Початых за план экскурсий: пусть выберет подходящие, – а сама принялась готовить ужин. «Интересно, как сейчас с ним себя вести? Форсировать события не хочется – вдруг впросак попаду. Может, он только из-за поездки такой внимательный?» – Веру этот вопрос мучил давно, но она понимала, что ответ на него получит по истечении какого-то времени.

– Так, давай ужинать! – она накрыла стол, достойный званого обеда.

– Вер, ты с ума сошла! А как же моя диета? – Все знали, что Початых периодически голодает. Комплекция его отличалась внушительностью, до определения «толстый» было рукой подать.

– Дома про диету вспомнишь. А в гостях есть надо. – Вера щедро положила ему салата оливье и мясо.

– Дома такая тоска. Не поверишь, я прихожу и включаю все разом: телевизор, радио, компьютер. Все это говорит, говорит, говорит и показывает! Вроде как не один.

– Ты на жалость не дави. Плохо было бы одному – давно женился бы! – Вера не любила эти притворные жалобы: она-то знала, как мерзко вечером в пустой квартире. Но ее одиночество не добровольное.

– Вера, ты как наши тетки в учительской. Все знаешь, обо всем судишь, во всем уверена. Они тоже так считают. Думают, что я закоренелый холостяк, вожу домой баб и больше мне ничего не надо.

– А тебе надо? – Вера удобно, с ногами, забралась в кресло.

– Надо. Сейчас не хочется говорить об этом. Тема сложная, не для такого вечера. Да и устал. Не обижайся. – Початых закурил вслед за Верой. – Ты-то почему замуж не выходишь? – как всякому мужчине, Киму не пришло в голову, что он ставит визави в идиотское положение. В самом деле, жаловаться Вера сейчас не станет, врать, что не хочет замуж, тоже как-то глупо. Потому что она хочет. И конкретно за него, за Початых.

– Вот свой десятый класс выпущу и сразу замуж! – Вера надеялась, что собеседник оценит шутку.

– Что, правда?! Кто-то на примете?! – Ким выпрямился в кресле. Вера совершенно отчетливо увидела, что он неприятно удивлен.

– Початых, я шучу. Неужели не понятно?

– Кто тебя знает. Я иногда вас, баб, категорически не понимаю… – Ким с облегчением откинулся в мягком кресле.

Оставшийся вечер они провели за просмотром общественно-политических программ, обсуждением курса доллара и сплетнями о персонах гороно. Уехал гость совсем поздно, когда у Веры уже слипались глаза, а в живот врезался пояс джинсов: они с Кимом за вечер выпили два чайника чая. За мытьем посуды усталая Вера пришла к выводу, что семейная жизнь, наверное, штука хорошая, но очень утомительная. После душа, лежа под легким одеялом и рассматривая на потолке блики от светящейся рекламы, она подумала, что эта купленная на рынке рыжая краска оказалась необыкновенно удачной. Во всех отношениях.

Май с его отвлекающим всеобщим цветением пролетел незаметно. Июнь вел свой экзаменационный календарь: от русского к алгебре, от истории к литературе. Вот и казалось, что в месяце всего четыре дня, а остальное – ночи для зубрежки. Вера и Початых практически не расставались. Организация экскурсии для школьников требовала столько внимания, тщательности и предосторожности, что в какой-то момент Вера даже пожалела, что согласилась на эту авантюру. А тут еще родители забеспокоились, дескать, не мало ли взрослых на такую ораву. Их по плану было четверо: Вера, Ким и двое родителей. После долгих обсуждений и споров было решено, что с ними еще поедет приятельница Веры.

День отъезда как назло выдался дождливым. Вера с утра набегалась по школе: постоянно выяснялось, что чего-то не хватает. Ким Онуфриевич не волновался, солидно отдавая последние распоряжения. Наконец примчался последний ученик, всех пересчитали, и два больших автобуса, заурчав и вызвав у провожавших приступ зависти, покинули школьный двор.

Москва закончилась быстро, так же быстро ребята утомились орать песни, есть конфеты и пить воду. Сделав одну остановку недалеко от МКАД, путешественники вырвались на трассу и уже на большой скорости двинулись в сторону Владимирской области. Вера сидела в первом ряду у окна, смотрела на летние пейзажи и пыталась понять себя. «Интересно, куда я еду? И что значат все эти события последних недель? Постоянные звонки, провожания домой, мелкие и крупные знаки внимания?» Так всегда бывает: как только мечта приблизилась к тебе и ты можешь разглядеть ее голубые перья, она уже не кажется столь желанной. Неотвратимость долгожданного грядущего рождает сомнения в его безобидности.

Ким ехал в другом автобусе и думал о том, что влюбился в Веру. Нравилась девушка ему давно, да только, памятуя о нравах их «вороньей слободки», как Початых про себя называл учительскую, он боялся своими ухаживаниями сделать ее объектом бабского злословия. А еще ему казалось, что он не может понравиться Вере, изящной, одевающейся со вкусом и умеющей всегда себя подать. Ким все эти годы с напряжением ожидал, что девушка выскочит замуж за кого-нибудь из своих многочисленных знакомых, которые по субботам заезжали за ней в школу. «Очень красивые у нее глаза, и этот дурацкий рыжий цвет их так подчеркнул!» Початых откинулся в кресле и задремал. Впереди их ждал Суздаль и самое лучшее время, которое бывает у влюбленных, – начало романа.

Вера этот маленький городок, сохранивший свои размеры с шестнадцатого века, любила больше Москвы. Она его считала родным, хотя первый раз попала туда в четырнадцать лет, отправившись с мамой на экскурсию. Тем летом отец, уехавший в командировку, прислал письмо, в котором сообщал, что в Москву не вернется, поскольку женится на другой женщине. Обещал денежными переводами помогать растить Веру. Мать два дня плакала, еще неделю у них в доме жила тетя Света, близкая мамина подруга, они с матерью шептались за закрытыми дверями, не обращали внимания на отсутствие обеда в доме, разбросанные вещи и пыль. Вера не выдержала безнадежности в виде этого беспорядка, вытащила пылесос и долго гремела, шумела, стучала кастрюлями. Наконец мама вышла из спальни, посмотрела на дочкину самодеятельность и сказала:

– Бросай все, собирайся, завтра едем на экскурсию.

Утром они были на автовокзале, а к вечеру – в тихом городе с речкой, монастырями и маленькими домами. Мать с дочерью гуляли, загорали под красной монастырской стеной, покупали бордовый крыжовник и, вымыв его под уличной колонкой, ели из мокрого пакета. Они пробыли там всего три дня, но за это время Вера поняла, что больше никого, кроме мамы, у нее на свете нет и что взрослой она стала благодаря своему так жестоко поступившему отцу. За эти три дня мать и дочь научились понимать друг друга с полуслова и скрепили образовавшийся союз совместным горьким плачем перед отъездом. Зато в Москву обе приехали другими: успокоившимися и закрывшими раз и навсегда тему внезапного одиночества. Они были вместе, вдвоем. И ни в ком больше не нуждались. С тех пор Суздаль стал для Веры городом детства и мамы.

Чуть позже, когда она сюда приезжала с экскурсиями, к личным ощущениям добавились, как она сама говорила, гражданские. «Ну невозможно не гордиться такими местами!» – Вера говорила это абсолютно искренне и, когда по вечерам смотрела на колокольни, у нее перехватывало дыхание и где-то близко были слезы. В церковь впервые девушка тоже зашла в Суздале. Теперь она ехала сюда и понимала, что, вероятно, ее жизнь как-то изменится, и хорошо, что это может произойти здесь, в таком родном и близком месте.

Их поселили в старой советской гостинице, с плюшевыми шторами на окнах и огромными реалистическими натюрмортами, украшавшими стены. Всю группу разместили на одном этаже. Вера поселила девочек с правой стороны, ребят – с левой, между ними было два номера: для учителей. А с флангов за порядком смотрели родители-активисты, по одному с каждой стороны. На обустройство детям дали час, а потом надо было ехать обедать.

– Ну как? У тебя все нормально? – Ким зашел к Вере.

– Спасибо, очень хорошо. Я когда-то здесь останавливалась с мамой. Давно, еще в школе училась.

– Я рад, что тебе нравится. Кстати, если устала, отдыхай. Я тебе обед могу сюда привезти.

– Нет, спасибо. – Вере была приятна эта забота, но чувство неловкости появилось сразу, как только Ким вошел в ее номер. Ей казалось, что каждое слово, каждый жест, каждый шаг преисполнился особым смыслом. И это очень мешало: она не чувствовала себя свободной. А еще Вере чудилось, что Ким от нее чего-то ждет. Чего-то очень обязательного, словно ради этого они сюда и приехали. Как только Вера начинала ощущать зависимость, она нервничала. Початых, почувствовав это, поспешил выйти из номера и, уже стоя в коридоре, как бы в никуда произнес: «Если бы не выпускной, только бы меня здесь и видели!» Вера поняла, что выдала себя.

Обед прошел весело. Записные остряки обоих классов не давали расслабиться ни на минуту. Вера сидела за столом рядом с Кимом и думала, что в ее жизни все будет поделено на пятилетки, совсем как у страны, которая так внезапно изменилась. Пять лет классного руководства, прощание с теперь уже родными учениками. К десятому классу они стали почти друзьями – разница в возрасте была совсем небольшой, а жизнь требовала от ребят срочного взросления.

Ким оживленно руководил обедом, словно распорядитель бала:

– Летягин и Симаков, прошу над горячим не задумываться: времени в обрез – нас ждут монастыри.

– В монастырь надо Соловьевой. – Летягин давно и безуспешно пытался ухаживать за маленькой серьезной Соловьевой.

– Как был дураком, так им и остался. – Соловьева обижалась на все, иногда даже на комплименты.

– Соловьева, я любя! – сказал Летягин и на всякий случай вжал голову в плечи.

– Летягин, у Соловьевой учебника в руках нет, не бойся, – рассмеялся Ким, глядя на высокого парня, пытающегося превратиться в невидимку.

– У меня есть большая ложка. – Соловьева выразительно посмотрела на Летягина.

Вера все видела, все слышала, принимала участие в разговорах, но ее душевные антенны были настроены на Кима. На его взгляды и жесты. Все, что происходило сейчас, представлялось обязательным событийным орнаментом, без которого не случится самое главное.

На вечер планировалась одна экскурсия – в музей истории Суздаля. Вера к ней даже не готовилась: она все знала так хорошо, словно это была история ее семьи, а не города с многообразным историческим прошлым. Десятиклассники рассыпались по залу, а Вера, указывая на экспонаты, выразительной скороговоркой приобщала их к истории, которую только что сдали на экзаменах. В какой-то момент Вера наткнулась на взгляд Кима. Тот стоял у окна с фигурной решеткой и, задумавшись, смотрел на нее. В этом взгляде Вера нашла то, что так давно искала: любовь. Она сбилась с мысли, некоторое время молча смотрела на какой-то древнерусский костюм, а потом перевела глаза на удивленных ребят.

– Так, на сегодня хватит. Все устали. Давайте-ка в гостиницу. – Вера улыбнулась Киму, и тот смутился и даже покраснел.

Стук в дверь был тихим-тихим. Вера открыла дверь и увидела Початых. Он стоял в легкой темно-синей куртке, под которой виднелась белая рубашка. Свои черные вельветовые брюки Ким сменил на светло-голубые джинсы.

– Привет, не хочешь пройтись? С родителями я уже договорился – они последят за оглоедами. А еще предлагаю зайти куда-нибудь кофейку выпить.

Вера ждала подобного предложения.

– С удовольствием, сейчас соберусь. – Она взяла было платье, а потом передумала. В джинсах и белой футболке ей удобно, платье – это уже заявка на что-то серьезное. А Вере не хотелось делать ошибок, и еще она очень боялась обмануться в ожиданиях.

Летний Суздаль – это рай на земле. Они шли по чистым улочкам, из окон доносились разговоры, звон посуды, пахло укропом. Мальчишки на велосипедах разъезжались по домам. Туристы рассаживались в автобусы, чтобы покинуть этот город и рассказать где-то там, за морями-океанами, что, кроме матрешек, водки и красивых девиц, они видели места, волшебные в своей безмятежности и непотревоженности. Слышали звон колоколов на монастырских колокольнях, крики галок, тихое журчание речки – то есть они слышали и видели Россию.

Вера шла рядом с Кимом и рассказывала ему про маму. Вернее, про то, как приехала сюда в те самые тяжелые дни. Ким слушал молча, сосредоточенно, не задавая вопросов. Вера, сама того не ожидая, описала их с мамой последний вечер в Суздале, когда мать, собирая сумку, вдруг согнулась пополам, некрасиво и неловко села на кровать и заплакала в голос. Вера несколько секунд смотрела, как мать превращается в скрюченную фигуру, а затем заплакала сама. Дойдя до этого места в своем повествовании, девушка спохватилась:

– Черт! Такие рассказы, сколь правдивы бы они ни были, всегда выглядят как попытка разжалобить.

– А что в этом плохого? Вызвать жалость – значит, пробудить в человеке только хорошее. Я бы сказал, самое человеческое.

Ким решительно обнял ее за плечи.

– Я не представляю, как ты живешь одна. Сколько же надо иметь сил.

– Я привыкла и стараюсь об этом не задумываться. Иначе можно глупостей понаделать.

– Понимаю.

Вера и Ким уже сидели в ресторане. Посетителей было не очень много. Музыка играла приглушенно. После воспоминаний Вера как будто бы устала. Она теперь слушала Кима, который рассказывал о родителях, о том, что отношения с ними сложные – он все всегда делал наперекор. Даже теперь, когда его мать в преклонном возрасте, те старые размолвки дают о себе знать. Но это все ерунда, главное – родители живы.

– Я сейчас даже не могу себе представить чувство сиротства. – Ким посмотрел на Веру и пожалел о сказанном. – Ты не слушай меня. Я иногда такую чушь несу. И это все больше от смущения.

– Чего смущаемся? – Вера уже улыбалась.

– Тебя. Ты такая красивая. Эти рыжие волосы… – Початых осекся.

– Да, удачный оттенок, – самодовольно сказала Вера.

Вареники с вишнями были вкусными, квас холодный, а кофе крепкий. Это меню «фьюжн», как назвали бы его сейчас, их вполне удовлетворило, и теперь они сидели, курили, рассматривали расписные стены, и каждый ждал от другого потаенного знака, указывающего на их будущее.

А на обратном пути вдруг что-то неуловимо поменялось. Вера рассердилась: ей показалось, что она вымаливает у судьбы и у Кима отношения, любовь, тепло и ласку. Девушка начала себя казнить за осторожность, за то, что прислушивается к его настроению, что свои ощущения и эмоции подстраивает под ситуацию. Стало стыдно, что она, такая независимая, уже который день живет с одной только мыслью о зыбком будущем. У своей двери Вера сухо попрощалась:

– Слушай, спать пойду. Дорога все-таки утомительная. – Не дожидаясь ответа, девушка скрылась в своем номере.

Ким постоял немного, он видел, что чем-то разозлил Веру, но ему в голову не могло прийти, что злится она сама на себя, на свою влюбленность в него. Если бы Початых это понял, то давно бы уже был там, в ее номере.

Комната в длину равнялась шести шагам, в ширину – пяти. Почти пяти, точные размеры мешала определить кровать. Ким вышагивал по номеру, словно журавль, только слегка пополневший. «Ну вот что делать? Пойти к ней? Выгонит, а после этого уже все, дорога будет закрыта, и надежд никаких. Не пойти – завтра может оказаться уже поздно. И опять никаких надежд. Господи, да что ж я такой идиот! Нет чтобы еще в ресторане заговорить… А я о семье, конфликтах – да кому это интересно!» Початых бегал по комнате и уже внутренне был готов к тому, чтобы улизнуть тайком из гостиницы, найти забегаловку и напиться там, пока его ученики отдыхают.

Но тут раздался слабый крик. Через несколько секунд он повторился. Ким остановился. Звуки доносились из номера Веры. Он выскочил в коридор и постучал в соседнюю комнату. После паузы дверь приоткрылась, Вера выглянула и тут же отбежала в глубь номера.

– Ким, посмотри, кто там?

Початых развернул плечи, втянул живот и ринулся навстречу опасности. Опасность имела длинный хвостик, маленькие круглые ушки и очень смышленый взгляд. Мышонок сидел посреди комнаты и пытался сообразить, куда надо бежать, чтобы а) уцелеть, б) не упустить вон тот замечательный кусочек печенья под кроватью. Грузный топот заставил сделать выбор в пользу безопасности. Вера сидела с ногами на постели. Ее одежда состояла из белой футболки и маленьких трусиков.

– Ты стриптиз мышам показывала? А они начали приставать?! – Ким не мог удержаться от шутки. Ситуация была «слизана» из дешевых романов.

– Тебе смешно, а я мышей и крыс боюсь больше всего на свете.

Вера наконец залезла под одеяло.

– Ну, спокойной ночи, – нерешительно произнес Ким.

– Слушай, не уходи. Посиди немного. – Вера опять вскочила. – Только пошуми, чтобы они все испугались.

– Кто все? Здесь один несчастный мышь. Голодный и маленький, – рассмеялся Ким, но тем не менее заглянул в каждый угол.

– Думаешь, он голодный? – женская сердобольность взяла верх над страхом. – Тогда положи ему кусочек колбаски, у меня от бутерброда осталась… Только не здесь, а там… – она махнула рукой в сторону двери и снова забралась на кровать.

Ким посмотрел на Верин нос, торчавший из-под одеяла, и рыжие всклокоченные пряди.

«Будь моя воля, я бы этому мышонку памятник поставил!» – подумал учитель истории и склонился над кроватью. «Он, наверное, решил, что я специально все подстроила! Ну и пусть!» – Вера закрыла глаза и вдохнула знакомый запах настоящего французского одеколона.

Мышонок сидел под тумбочкой и не мог дождаться, пока эти странные существа оторвутся друг от друга. Очень хотелось есть, а они возились на постели, потом долго разговаривали и курили, затем опять стали целоваться и никак не засыпали…

Где-то в этом месте Вериного рассказа Александра Тихоновна начинала хлюпать носом, искать одновременно очки, газету и носовой платок. Отвернувшись от Веры, она каждый раз спрашивала:

– Ну а что ж не поженились?! Любовь ведь!

– Он через год на своей бывшей ученице женился. Это у нас в школе такая мода была. – Вера могла об этом говорить спокойно потому, что после всех ее злоключений измена Початых представлялась «ерундой на постном масле».

Она еще много рассказывала Александре Тихоновне разных историй из своей жизни. Но только полностью исключив период бомжевания. Вера отлично понимала, что никому никогда нельзя говорить про такое. Объяснить почему, она толком не могла, но что делать этого не стоит – знала твердо. Единственный раз Вера нарушила свое табу, разговаривая с Ованесяном, который предложил ей замещать Раю. Тогда Вера рассказала всю историю: и про украденную квартиру, и про скитания по подвалам, и про площадь Павелецкого вокзала. Ованесян, старый московский армянин, глядя на эту женщину, ровесницу его дочери, еще раз подтвердил свое решение, а потом помог ей поменять паспорт (Вера взяла девичью фамилию матери) и предложил служебное бесплатное жилье. У Ованесяна и его компаньонов имелась в Москве небольшая собственная гостиница. От жилья Вера отказалась, но согласилась стать администратором, а потом и директором, и была благодарна за паспорт с новой фамилией. Прошлое в любом виде ее угнетало.

Ованесян проснулся рано. Последние годы того азарта и нетерпения, с которым он встречал каждое утро, становилось все меньше и меньше. Нельзя сказать, что это было связано со здоровьем: несмотря на преклонный возраст, Ашот Георгиевич каждую субботу посещал бассейн «Чайка» и целый час плавал там, не обращая внимания ни на пар над водой, ни на ослепительное солнце, ни на проливной дождь. Компаньоны, домашние и друзья над ним смеялись: уж он-то мог купить себе абонемент в любой спа-салон с бассейном, в котором плавает полтора человека. А Ашот ходит в бассейн с серо-белыми кафельными душевыми, покорно ждет своей очереди среди пенсионеров и пьет в скромном буфете сок из пластикового стаканчика. «Дураки, я туда целую жизнь хожу, меня каждая пиявка там знает – с чего это я стану менять привычки?!» Невозможно объяснить всем им, что даже этот запах старого спортивного учреждения: влаги, общепитовского кофе, разгоряченных тел – был напоминанием о его молодости. И люди там все нормальные: о ценах в магазинах говорят, о внезапно сломавшихся «Жигулях», о последнем концерте Пугачевой. Ованесян, хоть и был очень богатым человеком, такие вещи, как привычки и традиции, оберегал от всякого рода новомодных реконструкций.

Ашот Георгиевич выполз из-под одеяла, помахал гантелями и, приняв душ, пошел на кухню. Тарелки, стоящие на столе, немного улучшили его настроение. Жена беспрекословно выполняла наказ мужа: на завтрак должен быть армянский лаваш, яйца, масло и зелень. Маслом, крошеным яйцом и зеленью сдабривал лаваш Ованесян сам. Получавшийся рулет Ашот Георгиевич иногда обмакивал в ткемали. Но потом всегда жалел об этом: нежный масляный вкус лаваша с яйцом был вкусом детства. Мать еще на закуску иногда сворачивала тоненькую лепешку с маслом и абрикосовым вареньем.

Завтрак помог набрать дню нужную скорость, тем более что уже несколько раз звонил телефон: из ресторанов, владельцем которых Ованесян являлся, просили советов, разрешений, извещали о неприятностях. В доме было тихо – жена уехала к дочери за город, с внуком. Тот заболел свинкой, без матери капризничал и ничего не ел.

«Мальчик. Он ребенок еще. А как сейчас нужен сын!» Ованесян устал. Устал от вечной гонки, которую устроили его партнеры. В Москве и Питере было открыто несколько ресторанов, и, как всегда, размаху сопутствовали небрежность и невнимательность. «Так скоро мы превратимся в очередных производителей фастфуда. Вот позорище! С таким же успехом можно было чебуречную открывать…» Ованесян злился на партнеров, а еще больше на свою усталость, которая мешала противостоять молодым, жадным до неразумных денег компаньонам. «Дочь – она и есть дочь. Вышла замуж, сидит дома. Зять – человек приличный, из армянской семьи, но из ереванской». Когда-то на швейной фабрике его деда работали родственники Ашота Георгиевича. Дед, конечно, был не собственником, а директором, который подчинялся райкому партии, министерству. Но все равно чувствовал себя хозяином. Да, так и должно быть! Ованесян наконец понял, что его сегодня так беспокоит. Вера. Вера Селезнева. Сероглазая женщина, которую он сделал администратором в самом большом ресторане. Ее история оказала странное действие на старого и не впечатлительного мужчину. Жалость, сочувствие и восхищение были первыми чувствами в ответ на услышанное. А потом, позже, история этой женщины заставила его посмотреть другими глазами на собственную семью. И в который раз Ованесян проклял теперешние времена.

Он их не любил, эти времена. Жаловаться на плохую жизнь Ашот Георгиевич не имел права: дом и семья обеспечены достатком на пару поколений вперед. Но это не меняло его мнения о веке, в котором он доживал свою жизнь. Старому Ованесяну в нынешних днях не хватало уважения. Нет, в автосалоне, куда он приезжал за новой дорогой машиной, в ГУМе, поликлинике на Сивцевом Вражке при виде Ашота Георгиевича все улыбались, были предупредительны и ласковы. Но Ованесян чувствовал, что это не уважение, а подарочная упаковка. Ему же нужно было именно уважение. Маргарита Самвеловна, его супруга, дама терпеливая, как всякая восточная жена, и при этом очень решительная и умеющая руководить мужем, как-то сказала:

– Ашот, ты должен уехать в Ереван. Там еще все всех уважают. Денег у людей нет, работы мало, вот они и уважают друг друга. Здесь этим некогда заниматься.

Супруг стукнул чашкой о стол и не стал слушать продолжения. Но знал, что Маргарита права. В последнем нищем селе люди лучше относятся друг к другу, чем в столице, тротуары которой можно мостить золотыми слитками. Вот и его партнеры, молодые, начинавшие без копейки, разбогатевшие на капитале Ованесяна, теперь уже об этом не вспоминают. «Да и черт, пусть, но дело-то зачем х…ть! Добро бы просто проматывали деньги, так выжимают все соки, а когда говоришь им, не слушают… Это и есть неуважение: к труду, к мудрости, к старости…» – Ованесян этот внутренний монолог мог продолжать бесконечно. Заканчивалось все одной мыслью: «Уйду из дела, чтобы позора не видеть. Уйду! Оставлю себе один ресторан!»

Сегодня этот монолог получил логическое завершение: «Уйду, оставлю себе один ресторан. Веру назначу директором. Она сможет. Сильная. И мне станет спокойно, и деньги будут, и человеку хорошо сделаю. Сегодня же поговорю с ней». Мысль законченная дана человеку во благо – Ашот Георгиевич обрел энергию, как всегда бывает, когда решение найдено и надо теперь его реализовывать. Позавтракав, Ованесян прошел в свой кабинет, достал огромный потрепанный гроссбух и с час аккуратно выписывал на отдельный листочек какие-то цифры. Понемногу лист бумаги превратился в подобие шпионской шифровки с загадочным смыслом, и только для старого Ашота все было понятней понятного. Покончив с гроссбухом, Ованесян снял телефонную трубку:

– Сейран, здравствуй, сынок. Подъезжай-ка сегодня на Киевскую, в ресторан. Да, разговор есть. Постарайся к пяти часам. Да, жду.

Точно такой же диалог произошел у него и с двумя другими компаньонами. Ованесян знал, что ослушаться его они не посмеют, приедут обязательно, какие бы встречи у них ни были назначены в других местах. А раз так, сегодня же Ашот Георгиевич поставит их перед выбором. Или меняем политику компании, или он уходит, забирает свою долю капитала, оставляя себе только ресторан на Киевской. Ованесян откинулся на спинку глубокого кожаного кресла и внимательно посмотрел по сторонам. Здесь были фотографии его родителей, совсем молодых, родного дядьки, который когда-то взял его в свою семью и воспитал, дал образование, а потом женил на Маргарите, дальней родственнице. Хотя Ашот тогда был влюблен в девочку из института. Девочка эта казалась ему такой красивой, со светлыми косами, перекрещивающимися сзади и перевязанными тонкими атласными лентами. Она была старостой их группы, выступала на всех собраниях и звонким голосом читала стихи на студенческих вечерах. У Ашота бегали мурашки по коже и краснели уши. Он однажды пригласил девочку в гости, в дом к дяде. Та согласилась и как-то в субботу зашла на минутку. Гостью тут же усадили пить чай с кизиловым вареньем, дядя и его жена расспрашивали об учебе, родителях, о ее планах. Чувствовалось, она всем в доме понравилась. Ашот проводил девочку домой, а вернувшись, застал дядю сидящим в его комнате.

– Ашот! Девушка очень хорошая, воспитанная. Но ты должен жениться на Маргарите. Должен, потому что она сирота. Из той нашей ветви никого больше нет. Нельзя, чтобы род закончился. Ты меня понял?

Дядя докурил папиросу, шумно открыл окно и вышел из комнаты. Ашот просидел на своей кровати почти до утра. Он понимал, что ослушаться дядю – значит подвести семью, пришедшую ему на помощь после смерти родителей, нарушить правила, придуманные не им, правила, которые неукоснительно соблюдаются уважающими себя армянами. Еще он вспоминал о том, что Валя, которую он провожал сегодня, на прощание его поцеловала и, покраснев, шепнула: «Завтра зайди за мной, вместе в институт пойдем». Утром Ашот зашел за ней и по дороге в институт объяснился. Валя сначала замолчала, потом остановилась и произнесла: «Больше никогда не попадайся мне на глаза!» Глаза у нее блестели, как льдинки. «А глаза Веры точно такие же», – Ованесян вздохнул. Свадьбу с Маргаритой сыграли пышную. Дядя не поскупился и собрал по этому случаю всех родственников. Тост, который он произнес, был полон тайного смысла, понятного только Ашоту: «Выпьем за настоящих мужчин – мудрых, решительных и надежных. На них держался, держится и будет держаться наш род. За тебя, Ашот!» Ашот поднял рюмку и поверх нее увидел заплаканные глаза тетки, она понимала, как тяжело далось племяннику такое повиновение, и взгляд дяди, строгий, не допускающий никакого сочувствия.

Маргарита оказалась очень веселой и бойкой. Она понимала, что ее брак с этим красивым высоким молодым человеком – не что иное, как результат традиционного сватовства, принятого в их семьях. Маргарита была благодарна дяде и сразу же решила, что отныне у нее один господин: муж. И что этому господину требуются не только свежие сорочки и вкусный обед, но и душевное участие, любовь и чуткое незаметное руководство. Она подстроила свою жизнь под жизнь и планы мужа. Ашот это оценил, и семья у них в результате получилась хорошая, прочная. Со временем Маргарита превратилась в красивую армянскую женщину с неторопливыми жестами, задумчивой улыбкой и царственной осанкой. В свою жену Ашот Георгиевич влюбился внезапно, через пять лет после свадьбы. Он вдруг увидел то, о чем ему говорили со всех сторон и что он, обиженный на предопределенность этого брака, намеренно старался не замечать…

Ованесян наконец поднялся из-за стола и пошел собираться – день предстоял тяжелый. Потоптавшись несколько минут в гардеробной, Ашот Георгиевич решительно протянул руку к самому дорогому костюму. Маргарита Самвеловна очень удивилась бы, увидев, что и так всегда пижонисто выглядящий супруг сменил синий костюм на новый, серый, и, выходя из дома, благоухал не привычной лавандой, а незнакомым итальянским ароматом. А все дело было в ней, в Вере Селезневой, о которой Ованесян думал теперь и днем, и ночью и из-за которой беспокоил свою супругу тяжелыми вздохами. Вера очень понравилась Ашоту Георгиевичу, но самому себе признаться в этом он не мог. Эта женщина напоминала ему Валю, девочку студенческой поры.

Первой в ресторане Ованесян встретил администратора. Ашот Георгиевич тепло с ней поздоровался, спросил о самочувствии (о делах не спрашивал намеренно – ему хотелось, чтобы она была уверена в своих силах и в том, что он не сомневается в правильности ее шагов) и пошел было к своему кабинету. Но на полдороге остановился:

– Вера Александровна, зайдите ко мне часиков в семь, поговорим. Не бойтесь, ничего страшного не случилось. – Ованесян увидел, как Вера вздрогнула. – Наоборот. Хорошие новости. Я думаю.

Ованесян был так решительно настроен, что и мысли не допускал, что в борьбе с компаньонами потерпит поражение.

Первым приехал Сейран. Затем братья Ваник и Гурген. Компаньоны Ованесяна были сыновьями его близких друзей. Друзья уже лежали на Ваганьковском кладбище, а Ашот, выполняя их наказы, прикладывал все усилия, чтобы из потомков сделать людей. Он преуспел на этом поприще, но сегодня хотел поставить точку: молодые люди повзрослели (на самом деле им было давно уже за сорок, однако для старого армянина они оставались детьми). «Дети» за глаза иногда иронизировали по поводу строгости Ованесяна, но побаивались его.

– Кто мне скажет, что это такое?! – Ашот положил на стол лист с колонками цифр, которые он выписал из гроссбуха.

– А что это? – в один голос спросили компаньоны.

– Сейчас объясню, если еще не догадались. Левая колонка – суммы, вложенные в новую сеть, средняя колонка – суммы, необходимые для дальнейшего развития и, наконец, правая – прибыль за последние полтора года. Как легко видеть, прибыль со знаком минус. Может ли мне кто-нибудь объяснить, что с этим делать и как нам дальше развивать бизнес, не превращая все в дешевку, в фастфуд? Не скрою, я в последнее время не очень хорошо себя чувствую, может, что-то не понял. Мальчики, объясните мне, старику…

«Мальчики» переглянулись, и слово взял Ваник:

– Дядя Ашот, ты и вправду неважно выглядишь. Мы тебе хотели сказать, да все как-то неудобно было. И напрягать тебя не хотелось со всеми эти делами. – Ваник вытянул синий подбородок в сторону листка бумаги с цифрами. – Эти все цифры, в принципе, можно сказать, запланированы, они допускались калькуляцией… И потом, это неизбежно, когда открывается новая сеть.

Ваник попытался убаюкать Ованесяна пространной речью о неизбежных рисках в ресторанном деле.

– В конце концов, можно же кредит взять. Еще один. – В разговор вступил Сейран. Вступил не очень удачно, потому что слово «кредит», равно как и слово «долг», Ашот Георгиевич считал самыми ругательными. «Ума много не надо наживать, чтобы с протянутой рукой бегать! А ты сам покрутись!» – это был стандартный ответ на предложение решить проблему через банк. Подав свою реплику, Сейран испуганно замолчал. Но, к удивлению, Ованесян почти не заметил этих слов. Он поелозил в своем кресле и вкрадчиво произнес:

– Я правильно понимаю, что вы, ребята, все знаете и имеете четкий план действий? Что вы учли все возможные проблемы на своем пути?

Услышав этот вопрос, ребята облегченно вздохнули и согласно закивали блестящими от геля головами:

– Конечно, дядя Ашот…

– Да-да, мы все просчитали.

Ованесян помолчал, а потом тихо, так, что находящиеся в комнате едва расслышали его слова, произнес:

– Вот и славно. Я за вас теперь не беспокоюсь. И без меня справитесь. Потому что я из дела выхожу.

Последовавшей вслед за этим немой сцене позавидовал бы Малый театр.

Вера еле дождалась, пока Ашот Георгиевич закончит разговаривать с компаньонами. Когда наконец из его кабинета выскочили горячо жестикулирующие Ваник, Гурген и Сейран и она уже было решила постучаться, дверь отворилась, показался хозяин ресторана.

– Вера Александровна, голубушка, позови мне шефа.

Шеф был новый, его пригласили из Сербии, где отдыхали Ованесяны прошлым летом. Еду, которую супруги ели в маленьком ресторанчике, Ашот Георгиевич запомнил навсегда. Она была простой, вкусной и очень домашней. Такой кухней всегда славился Кавказ. К концу отпуска Ованесян почти уговорил повара переехать в Москву.

– Мне здесь доработать надо. А потом, может, к вам соберусь, – прощаясь, сказал повар, явно не ожидавший такого поворота событий.

– Приезжай, не пожалеешь. Будешь кум королю.

И шеф приехал. Сейчас Ованесян решил узнать, как ему живется и работается. «Раз уж я выбор сделал, надо самому все проверить, а потом уж на Веру взваливать». А еще Ашот Георгиевич собирался с духом: ему надо было убедить Селезневу, что она справится с директорской должностью.

Когда Вера наконец зашла в кабинет, ее уже ждал кофе с печеньем. Издалека начинать беседу хозяин не любил.

– Вера Александровна, у меня есть предложение. Давайте вы станете директором этого ресторана. Если вы не будете меня перебивать и выслушаете внимательно, то поймете, что мое решение обдуманное и продиктовано оно обстоятельствами сложными, которые обсуждать я не могу сейчас. Я хочу оставить этот ресторан за собой. Это мое первое начинание. Оно мне дорого. Мне нужен директор: порядочный, энергичный, умный и образованный. Вы подходите. Теперь – решайте. Вечером позвоните.

Ованесян все это время ходил по кабинету. Закончив, он сел, и Вера увидела, что старик даже вспотел от волнения.

– Я согласна. – Вера даже не ожидала от себя этих слов. Она боялась, что Ованесян передумает. – Если не буду справляться, то смогу вернуться к администраторской работе. Вы не уволите меня?!

Ованесян удивленно посмотрел на Веру. Он ее никогда не уволит. Восточный своенравный характер мешал ему признаться, что он влюблен в эту женщину.

Вера уже не получала удовольствия от поездок в переполненном метро, привыкла к получаемым деньгам, а умывалась и принимала душ исключительно водой горячей – умывания холодной водой приводили к бронхиту.

Вечерами она листала английский словарь, почитывала дешевые английские книжки и очень боялась вспомнить, что с ней было три года назад.

А воспоминания лезли со всех сторон, ночью невозможно было заснуть: перед глазами перелистывались самые отвратительные моменты ее бродяжьей жизни. Тогда она не запоминала гадости, поскольку у нее имелась цель: уйти с площади Павелецкого вокзала, а это можно было сделать, только «выключив» эмоции, – не ужасаясь происходящему, не жалея себя и не хороня. Теперь же мысль о разрушенной жизни затмевала гордость собой, собственным мужеством и силой воли. Иными словами, тогда она воевала против всего мира и ей некогда было болеть, сейчас она закончила бои и плакала, подсчитывая потери.

Чтобы удержаться на плаву, Вера подводила итоги этих трех лет. Но едва начав, тут же бросала свое занятие: итоги казались ничтожными, поскольку будущее представлялось беспросветным. Квартиры у нее не было и быть уже не могло – на честные заработки в Москве, да и в другом городе, ничего купить нельзя. Замуж она не вышла и вряд ли выйдет. Детей у нее не было и точно никогда не будет. То, что память убрала в дальний ящик, в эти более-менее спокойные дни выплывало наружу – Веру мучили кошмарные воспоминания о том, как через месяц после начала ее скитаний ее изнасиловали два урода. Она кричала, звала на помощь, но никто не выглянул из окон дома на углу площади Павелецкого вокзала, а двор, где это происходило, был темный, непроходной, страшный. Покойный Борис нашел Веру лежащей на куче срезанных веток, всю опухшую, в синяках. Он сбегал в автобус к девчонкам-благотворительницам, принес еду, кипяток, дал выпить водки. Судя по всему, это были пришлые нелюди, потому что, как Вера ни старалась, найти их на площади у вокзала не смогла. Борис никогда об этом с ней не заговаривал, но старался всегда держаться поближе, не давая оставаться одной.

«Борис был родным человеком!» – Вера сейчас думала о нем как о близком друге, которого потеряла, а до этого знала чуть ли не всю жизнь. На самом же деле о себе Борис рассказывал не очень много. Пытаясь разговорить его, Вера тем самым хотела отблагодарить за помощь и деликатность. Воспоминания о работе в «Союзмультфильме», творческих проблемах, небольшой персональной выставке в секции московских художников самому Борису казались уже почти враньем, но на какое-то мгновение помогали забыть реальность. Вера же надеялась, что воспоминания о прошлой, тяжелой, но нормальной жизни заставят его поверить в себя и воспользоваться каким-то счастливым случаем, чтобы вырваться из бродяжничества.

– Тебе надо найти работу, – Вера, отнимая стакан у Бориса, повторяла это раз за разом.

– Работы не будет, пока дома не будет, а дома не будет, пока работа не появится.

Борис отнимал пластиковую бутылку, куда они сливали все спиртное, которое удавалось добыть, и аккуратно опять разливал его по белым стаканчикам.

Из квартиры Бориса выгнала жена. История была некрасивой, почти дурно пахнущей. В семье Марианны, корректора большого издательства, женщины красивой, образованной и воспитанной, всегда считали, что Борис ей не пара.

– Ты корректурой должна заниматься, с твоим-то образованием?!

Марианна действительно уволилась из министерства, поскольку сын Толя часто болел, бабушка была работающей, а Борис, глава семейства, срочно доделывал к какому-то фестивалю мультфильм. Приходил он в эти дни поздно, уставший, с красными глазами. Тогда он не пил, но курил много. Борис обещал Марианне, что, как только на студии закончат эту работу, она устроится в любое место, которое выберет. Деньги он получит хорошие, надо лишь потерпеть. Марианна терпела до тех пор, пока одна «славная» душа не позвонила к ним домой и не сообщила, что ее муж Борис и автор сдаваемого в прокат мультипликационного шедевра состоят в противоестественной связи. Мол, почему, вы думаете, он так долго по ночам сидит в студии? Такой же звонок поступил и теще. Все благородное семейство долго рыдало, кричало, сопоставляло и подтасовывало факты, не слушая самого виновника скандала. Марианна по совету отца и матери сменила в квартире замки и выгнала Бориса. Родители больше слышать не хотели о зяте. «Я квартиру выбивал вам! Чего мне это стоило?!» – Отец Марианны стоял посреди комнаты, красный, как рак, и орал на дочь. Словно она была в чем-то виновата. А мать даже и не скрывала того, что упрямство дочери довело семью до такого позора:

– Если бы вышла за Даниила – жила б в Америке, имела бы кучу детей и ни о чем не думала.

Даниил был сейчас надеждой американской физико-химической мысли. Марианна терпеть его не могла за толстые очки и глухоту к чужим чувствам. «Он живет ради науки, зачем я ему нужна?!» – сказала Марианна после смотрин, которые устроили родители молодых. Марианна уже очень жалела, что не разобралась в ситуации сама, а позвала на помощь отца с матерью. «Может, действительно все это ложь?» Ничего плохого об их с Борисом жизни она сказать не могла. Да, не было денег, но их не было ни у кого из знакомых и друзей. Кроме Богодских. Семен Богодский был начальником производства крупной частной полиграфической фирмы. Борис любил возиться с сыном, читал ему и учил рисовать. С Марианной они по вечерам вели долгие разговоры о хорошем будущем, когда наконец все в стране успокоится и появится возможность строить планы не на завтрашний день, а хотя бы на полгода вперед. Муж всегда чувствовал, когда Марианне плохо – тогда он бросал все дела, даже самые необходимые, брал какую-нибудь книжку и подсаживался к ней. Он читал, она молчала, и в те минуты они были самой крепкой семьей, в которой понимающее присутствие друг друга становилось надежной крепостной стеной. Марианна после всех скандалов хотела поговорить с Борисом. Она приехала на Новослободскую, долго пряталась в большой арке дома напротив. Но Бориса не увидела. Позвонив в «Союзмультфильм», она узнала, что муж там больше не работает.

Борис сначала жил на студии, в столярке. Потом у друга в Зайцеве, затем где придется. Борис, по мягкости своей натуры, не в состоянии был выяснять отношения и добиваться правды, а только потихоньку спивался. Выпив много водки, он начинал рассказывать о сволочах и сыне. Вскоре Бориса уволили, истрепав нервы подлыми разговорами за спиной и в глаза. Авторами этой замечательной «шутки» оказались одинокая и иногда выпивающая ассистентка звукооператора с подругой и лоботрясом любовником – помощником электрика. Беда заключалась в том, что сам режиссер проекта действительно был нетрадиционной сексуальной ориентации, о чем знали почти все на студии, а потому версия выглядела правдоподобной. Тем более что график работы обоих мужчин был ненормированным и совпадал по времени. К тому же все знали либеральность взглядов Бориса и помнили его жаркие споры с членами коллектива о необходимой толерантности в вопросах секса. Знал бы Борис, чем может закончиться его любовь к академическим рассуждениям. Честный, порядочный и не очень волевой, он, оставшись без поддержки семьи, без дома и работы, не сумевший доказать свою непричастность к дурному вымыслу, быстро спился. После той истории с Верой Борис на какое-то время протрезвел: забота о другом, более слабом, требовала этого. Потихоньку они сблизились, стали строить планы. Далекие от реальности, но все же очень обнадеживающие. Вера привязалась к Борису. Его нелепая смерть стала для нее ударом, но она выдержала и, озлобившись на жестокость жизни, решила во что бы то ни стало выбраться из этой ямы…

В ресторане за Верой иногда принимались ухаживать, но, кроме испуга, это у нее ничего не вызывало. Испуг был потому, что она не представляла отношений с человеком, без откровенного разговора о прошлом – по ее мнению, было бы непорядочно скрыть свои злоключения, оставившие на ней метки. Мужчины, пытавшиеся поближе познакомиться с Верой, сначала очаровывались ее мягкой доброжелательностью, деликатностью, но очень скоро натыкались на что-то прочное и непреклонное в характере. Она доводила зародившиеся отношения до определенной точки, давая понять, что продолжение вряд ли последует.

Сейчас, в самые тяжелые ночи, Вера горевала о том, что, как ни меняй она свою жизнь, та черная полоса будет всегда бросать тень на полосы светлые, так старательно ею выбеленные. Утешала немного исключительность ее возврата в нормальную жизнь, и осознание этой исключительности давало все-таки надежду на чудесное исцеление.

…Дождь Вера любила, потому что он укрывал город, размазывал четкие цветовые пятна и превращал реальность в эскиз, который можно подправить. Хотя, конечно, это так казалось. Вера пораньше приехала в ресторан – сегодня намечался банкет. И сам Ашот Георгиевич с утра был здесь: банкет заказал его давний приятель для жены-именинницы. Вера обратила внимание, что Ованесян теперь модно, достаточно коротко подстрижен, чаще ходит в джинсах и джемпере, что делает его моложе и стройнее.

– Бокалы поменяйте, не хватает одинаковых. И столовые приборы на левый край стола. – Вера устало оглядела огромный вычурно сервированный стол.

Девчонки-официантки сбились с ног: только что уехала заказчица, которая вытянула последние жилы. Цветы уже расставили, гостевые карточки проверили, кухня отрапортовала о готовности закусок. Осталось только понять, какой презент ожидается от шефа – на кухне, как всегда, с ведома Ованесяна царила творческая обстановка. Пока можно было немного отдохнуть, а там, глядишь, начнут съезжаться гости. Вера стояла и смотрела в большое полукруглое окно на расплюснутые о стекло потоки воды. В общем зале находился один-единственный посетитель. Он обедал. Пользуясь удобством почти пустого зала, человек разложил газету перед тарелкой и читал, одновременно орудуя ложкой. Еле слышное причмокивание говорило о том, что он обожает поесть и вообще все любит делать с комфортом.

– Приятного аппетита. У вас все хорошо? – Вера подошла к столику одинокого посетителя.

– Замечательно. У вас неплохая кухня. – Мужчина поднял голову и внимательно посмотрел на Веру. – Мы с вами знакомы?

– Нет, разве только вы бывали в нашем ресторане раньше.

– Я здесь впервые. Тогда у вас лицо, напоминающее лицо какой-то актрисы.

– Спасибо, но вам так кажется. Если что-то понадобится – позовите, буду рада помочь.

– Благодарю. Мне приятно будет к вам обратиться.

Вера отошла и принялась просматривать меню. Но посетителя из поля зрения не выпускала. Вот он с удовольствием доел суп. Дочитал газету. После того как принесли второе, незаметно понюхал отбивную и, не обнаружив ничего подозрительного, принялся орудовать вилкой и ножом. Ел он со вкусом, поглядывая по сторонам и оценивая интерьер зала. Одежда и манеры выдавали в нем человека обеспеченного, но слегка напряженного, все время пытающегося определить, как к нему относятся окружающие. Почти пустой зал ресторана, видимо, был для него подарком, поскольку сейчас он совсем расслабился, чувствовал себя по-домашнему. Закончив есть, мужчина достал портмоне из помятой тонкой кожи и с маленькой крокодильей головкой вместо застежки. Прежде чем раскрыть, посетитель погладил его пальцами. Вера быстро прошла на кухню.

– Света, твой клиент уже закончил. Дай-ка мне счет, я сама получу с него. Не волнуйся, чаевые – твои.

Когда Вера подошла к столику, посетитель, задумавшись, глядел в мокрое окно.

– Вот, спрашивается, куда ехать в такую погоду? «Дворникам» этот ливень не под силу. А мне за город надо.

– Посидите у нас. Хотите кофе, за счет заведения? – Вера стояла над ним с готовым чеком.

– Спасибо, кофе и многое другое я сам могу оплатить. Более того, хотел бы угостить вас. Составите мне компанию?

– К сожалению, не могу. Я на работе. Только если вечером. – Последние слова Вера произнесла специально: ей была интересна реакция посетителя.

– Отлично, вечером. Где? – посетитель теперь уже очень внимательно смотрел на женщину, которая меньше всего была похожа на сотрудника ресторана. Скорее она или совладелица, или директор. Но директор, который раньше занимался какой-то другой работой. Посетитель не мог сформулировать точно, но эта миловидная дама, во-первых, действительно ему напоминала какую-то актрису или певицу, а во-вторых, в общепите выглядела телом инородным. Ее манера говорить, такт, спокойствие говорили об очень хорошем воспитании и образовании. «К сожалению, мы не Франция, мы наши ресторанные кадры так не готовим. Симпатичная она, можно и познакомиться». Владимир Свиягин неторопливо достал из бумажника деньги и рассчитался с Верой. То, что полагалось на чай, он деликатно положил на стол рядом с салфеткой.

– Какой у вас интересный бумажник. – Вера полученные деньги держала в руке.

– Да, ему, если не соврать, лет двадцать. Видите, я его уже ремонтировал, зашивал, – Владимир показал умелые стежки по одному из краев коричневой кожи. – Не могу расстаться, как будто талисман. Деньги в него сами прыгают.

Вера внимательно посмотрела на посетителя. Такой бумажник она уже видела. Когда-то очень давно. В другой жизни.

За плечами Владимира Свиягина был крепкий, стабильный бизнес c таинственным прошлым, два коротких брака, один взрослый ребенок и старый немецкий шкаф, наполненный фарфоровыми статуэтками. Первый брак напоминал о себе звонками из-за океана, частыми просьбами денег и множеством фотографий в старых альбомах. Первая супруга эти фотографические воспоминания не стала тащить с собой в новую жизнь, а Cвиягин, взявший за правило ничего не выбрасывать, бережно хранил их в тумбе письменного стола. Взрослый ребенок напоминал о себе два раза в год – открыткой к Новому году и письмом к дню рождения. Старый немецкий шкаф, наполненный редким фарфором, – итог многолетних поисков, сомнительных и не очень сделок, его отрада и отдушина – напоминал о себе по десять раз на дню. Более того, Свиягин сам любил надоедать этому шкафу. Не проходило дня, чтобы он не раскрывал стеклянные дверцы и, прикусив нижнюю губу, замирая, переставлял хрупкие фигурки с места на место, вытирал с них пыль, разглядывал уже выученные наизусть клейма. После он садился перед раскрытым шкафом в глубокое кресло и в полном молчании созерцал свою коллекцию, которая была собрана в буквальном смысле по помойкам, по старым затхлым европейским магазинчикам и на дорогих аукционах. Друзья по этому поводу язвили:

– У тебя даже одежды нет приличной для шастанья по мусорным бакам! Все больше Бриони да Валентино.

Свиягин только улыбался. «Ах, какие помойки в Рангуне!» – думал он, вспоминая, как на задворках какой-то гостинички откопал старого фарфорового слона. Тот был без клейма, обязательного атрибута коллекционной вещи, но Свиягин и так все понял про свою находку. Слон был стар, как этот город, который поливался сейчас жутким дождем. Поначалу в своих увлечениях Свиягин кидался в тематические крайности. Был «стеклянный» период, когда его дом заполнился невзрачным советским стеклом: бокалами, салатниками, вазами, которые в пятидесятых годах имелись в каждом профсоюзном санатории. Стоила такая посуда сущие копейки, но облик этих незамысловатых предметов в полной мере отражал эпоху, что более всего ценил Свиягин. Затем последовал фарфор Копенгагенской королевской мануфактры – вещи дорогие, немного «холодные» из-за своей голубоватой глазури. Особенно Свиягину нравилась серия птиц – на полках у него появились огромные сизые вороны, небесного цвета снегири и лиловатые чайки. Дальше последовал период «Конаково» – старой советской фабрики, которая выпускала изумительный фаянс и майолику. Краски у этих предметов были сочными, плавно перетекающими друг в друга. «Конаково» считалось тоже недорогим, но Свиягин лишь отмахивался от советчиков.

– Одна только английская фарфоровая фабрика в Дерби имела пять периодов! Объять необъятное невозможно, поэтому, что захотелось, то и собираю!

Прошло три года, и Свиягин уже с жадностью, граничащей с милым помешательством, собирал ВСЕ. В это понятие входили простые, часто встречающиеся фигурки ленинградского фарфорового завода, и порцелайновые редкости венских мастеров, и китайские вазы разной степени ценности…

В сорок лет Свиягин понял, что ничего и никого роднее безмолвных, покрытых глазурью и расписанных статуэток у него нет. В его отношениях с коллекцией была завидная стабильность, обоюдная преданность, а главное – предсказуемость. То есть все то, чего недоставало в семейной жизни. И в деловой. Фарфор был красивый, изящный и хрупкий. В то время как семейная жизнь и бизнес имели совсем другую характеристику. Шкаф с фарфором сначала стоял у него в доме, но потом он перевез его со всем содержимым к себе в офис – так обычно поступают старые мужья, которые боятся упустить из поля зрения своих молодых жен.

Иногда Свиягин «выводил» свой фарфор в свет: два раза в год его коллекция становилась украшением антикварного салона. К нему подходили восхищенные почетные гости, коллеги, рядовые посетители и, подавляя зависть, вслух удивлялись чутью, терпению и самоотверженности, с которыми он годами, не отвлекаясь на приятные соблазны, собирал свои хрупкие сокровища. Свиягин, в дорогом итальянском костюме, поблескивая золотыми очками на кончике носа, привычно горделиво всех благодарил за внимание к его скромной персоне и без устали рассказывал, с чего начиналась эта коллекция.

– Чистая случайность, чистая случайность! – Свиягин разводил руками. – Открываю коробку, оттуда выскальзывает что-то в вощеной бумаге. Хорошо, что падает на ковер, я поднимаю – а это дивная фигурка, причем личико не идеальной красоты, но… – Тут Свиягин подводил слушателя к заветной полке. – Индивидуальность. Что самое главное в человеке, то и в статуэтке главное: непохожесть, неповторимость, особенность.

Слушатель прослеживал за рукой Свиягина и видел небольшую фигурку девушки-цветочницы в широкополой шляпе, с плетеной корзиной в руках. Ничего примечательного в этом фарфоровом подобии Элизы Дулитл не было. Единственное, что бросалось в глаза, – странный, немного крупный для красивой статуэтки носик. Маленькая такая картошечка на изящном фарфоровом лице. Это делало статуэтку немного смешной и, как правильно заметил Свиягин, абсолютно индивидуальной. По подолу голубого платья шла округлая надпись: «Cler…» Дальше буквочки так тесно цеплялись друг за друга, что разобрать второе слово, скорее всего фамилию, не представлялось возможным. Статуэтка была выполнена в двадцатых годах на одной из небольших французских мануфактур, была занесена в каталог фабрики, выставлялась на нескольких выставках еще до Второй мировой войны, чему дотошный Свиягин тоже нашел подтверждение. Он почти случайно обнаружил эту статуэтку и еще несколько других в коммунальной квартире, которую осматривал с целью покупки. Потом через руки Свиягина прошли уникальные экземпляры мейсенской мануфактуры, Гарднера, Императорского фарфорового завода. Что-то он сразу перепродавал, что-то некоторое время стояло в заветном шкафу, и только после того, как цена на приобретенный предмет вырастала вдвое, Свиягин звонил покупателям, которые уже к тому времени выстраивались к нему в очередь. Желающих купить курносую цветочницу было немного, что почему-то подогревало трогательную привязанность коллекционера к статуэтке. Более того, он поставил перед собой совсем, казалось бы, недостижимую цель: разузнать, кто позировал французскому мастеру и как сложилась жизнь модели впоследствии. А что это было конкретное лицо, Свиягин не сомневался – придумать такие черты, такую индивидуальность могла только сама природа, а художник лишь скопировал ее творение. Коллекционер связался с французскими антикварами, попытался найти наследников старого фарфорового завода, запросил в архивах все материалы по выставкам начала и середины двадцатого века. По вечерам он сидел на форумах европейских собирателей статуэток. На не очень правильном английском языке пытался принимать участие в обсуждениях и, прикрепляя фотографию своей любимицы, наводил справки. Конкретных ответов Свиягин не получал, все, что ему сообщали, он уже в общих чертах знал.

Однажды на его адрес пришел большой плотный конверт, в котором было приглашение от мадам Мадлен Денье. Пресс-секретарь его корпорации, Светлана Охотникова, владевшая немецким и французским языками в совершенстве, перевела текст письма. Оказывается, в ассоциации французских антикваров мадам сообщили о мсье Свиягине, который интересуется маленькой фарфоровой мануфактурой, наследницей которой она является. Она наследница не по прямой, но после кончины всех членов семейства бумаги, документы и сохранившийся фарфор находятся у нее, и она рада будет помочь коллекционеру. Свиягин, чтобы не терять время и решить все вопросы разом, тут же связался с французскими архивистами и вылетел в Париж.

Североафриканский этнос на улицах французской столицы выглядел привычно и Свиягина уже не раздражал. В конце концов, все события имеют свой смысл и свое предназначение, и все они куда-то приводят. Надо только подождать. И потом, это проблема французов, а не русских, которым, правда, по выражению Достоевского, всегда есть дело до Пизанской башни. Дом Мадлен Денье он нашел быстро – тот находился в модном районе площади Вогезов. Судя по медной табличке, мадам занимала третий этаж с узорными балконами. Звонок, который Свиягин уже мучил минут пять, никого не заставил открыть дверь. Посмотрев на серое небо, коллекционер уже было собрался поймать такси и поехать в отель, как вдруг из маленькой машинки, с визгом остановившейся у подъезда, появилась женщина лет сорока – сорока пяти в свободной бежевой накидке, в перчатках и с внушительного размера кожаной сумкой. Свиягин давно обратил внимание, что какие бы чулки ни надела француженка, ее ноги всегда выглядят обнаженными. Мадам Денье в темном тончайшем капроне подтвердила это наблюдение.

Они заговорили на английском языке, оба владели им не очень хорошо, что существенно облегчало понимание, а потом Мадлен перешла на неуверенный русский: «В родне были русские. По материнской линии. Еще в те времена, когда на русских невест приходилось по два маркиза и по два графа. Это теперь родовитых отпрысков меньше, чем русских невест!» Свиягин рассмеялся точному сравнению времен.

Пригласив гостя в дом, Мадлен Денье усадила его в удобное кресло, быстро сделала кофе, достала серебряную коробку со множеством мелких печений и, устроившись напротив, ласково улыбнулась:

– Сколько времени вы пробудете в Париже?

– Я ограничен полугодовой визой. – Свиягин разглядел мадам Денье. Это был тип француженки, знакомый ему исключительно по литературе, которую переводили в Советском Союзе и который считался советскими читателями классическим типом: темные волосы, энергичная стрижка, живое улыбчивое лицо, небольшой рост и фигура, полная, на современный взгляд, соблазнительных недостатков. В облике женщины было нечто такое, что ему напоминало о доме.

– Тогда спешить не станем. Документов не очень много – всего несколько папок. Правда, есть еще альбомы с фотографиями и каталоги. А фигурки в ящиках… я даже их не распаковывала: страшно, такие они хрупкие. Что вас интересует в первую очередь?

Свиягин знал, что изделия этой мануфактуры высоко не ценятся, за ними не устраивают охоты, а на аукционах они редко когда превышают стартовые цены. Продукция его не интересовала. Свиягину нужны были документы и фотографии, заводские книги, каталоги, эскизы и прочее.

– Я бы начал с документов. Где мне лучше с ними работать?

– Моя квартира, мой кабинет в вашем распоряжении. Если меня не будет, тут всегда есть моя помощница, мадам Обри. Она вам и кофе сварит, и поможет разобраться с ящиками.

– Мне неудобно вас стеснять…

– Я здесь не живу, у меня дом в пригороде Парижа, а сюда я наезжаю. Поэтому не волнуйтесь.

Так на несколько месяцев Свиягин стал парижанином. Предложение мадам Денье показалось ему очень удобным, поскольку в государственном архиве, который располагался неподалеку от ее квартиры, он планировал бывать два раза в неделю. Помогал ему в переводах давний приятель, сотрудник посольства.

Ночевал Свиягин в маленьком отеле, вставал в семь часов, выпивал кофе и шел пешком к дому Мадлен… Он поставил себе задачу: одну папку в неделю. Но скоро понял, что уложиться в эти сроки не получится. Поначалу пришлось рассортировать всю документацию. Отдельно сложить письма – а их набралось два огромных короба. Все бухгалтерские бумаги Свиягин складывал в большую папку – в них разобраться было практически невозможно. Фотографии, каталоги и эскизы он отложил, чтобы заняться ими в первую очередь. Все бумаги, которые его могли заинтересовать, Свиягин отдавал своему знакомому из посольства для перевода. Мадам Обри прониклась уважением к импозантному русскому, который с таким терпением изучал то, что имело отношение к истории Франции. На пятый день помощница Мадлен принесла на обед Свиягину испеченный ею лично пирог с печенью.

Владимир не поднимал головы от бумаг, только иногда выходил покурить на балкон и разглядывал Париж, как разглядывает город его коренной житель: без восторга, но с критическим умилением. Работа двигалась медленно. Из документов, переведенных приятелем, выяснилось, что в период, когда была сделана любимая статуэтка, художником на фабрике значился Шутцен, немец по происхождению. В одной из бумаг Свиягин нашел упоминание о подготовке к выставке, где первый раз появилась «Цветочница в шляпке», так официально называлась фигурка, и несколько эскизов. Обрадованный, что его расследования продвигаются вперед, он не заметил, как пролетело несколько недель. Посольский друг не успевал переводить бумаги, и Свиягин решил устроить себе выходной. Об этом он сообщил Мадлен Денье.

– Меня завтра не будет – хочу отдохнуть, прогуляться по городу, побездельничать. Как мне предупредить мадам Обри, чтобы она не беспокоилась из-за моего отсутствия?

– Не волнуйтесь, я ей позвоню. Если хотите, я вам покажу город. Но не настаиваю – делайте, как вам будет удобно.

Владимир пробормотал слова благодарности и достаточно неловко отклонил предложение: ему хотелось одному побродить по городу, не напрягаться разговором и не восторгаться в дежурных ситуациях.

«Париж для русских – больше чем Париж. Париж для них – это прежде всего литература: литература детства, отрочества, юности и зрелых, лишенных каких-либо уже иллюзий лет. Париж для русских – музыка, слушая которую они пытались вообразить все, чего никогда не видели. Париж – то, что недолюбили, недочитали, недоносили. Это идеалы женщин, книги, которые надо было достать, одежда, о которой мечтали, если о ней вообще можно мечтать!» Свиягин шел по улицам и с удовольствием вспоминал свою юность. Причем не то, что принято вспоминать людьми его поколения: журнал «Иностранная литература», зачитанный до дыр, или джинсы, купленные на Беговой у фарцовщиков. Он вспоминал маленькую пластиночку, которую привез отец из своей парижской командировки и которую потом родители слушали очень часто.

Свиягин шел и думал о том, что даже то поколение, которое теперь летает в Париж так же просто, как он ездил в Питер, испытывает к этому городу необъяснимо трепетное уважение, распространяющееся не только на улицы района Маре с его магазинами, но и на самые дальние закоулки. Кстати, путешественники, умудренные годами и опытом, утверждают, что Париж, совсем уже не французский, не потерял главной своей достопримечательности – дымки, жемчужно-серой, невероятно элегантной, как наряды от Живанши.

«В нас генетически заложенная франкомания! И, как ни странно, виноват в этом Александр Сергеевич со своим всеобъемлющим умным легкомыслием», – Свиягин поймал себя на ощущении душевного и физического комфорта. Он завтракал. Толпа, двигавшаяся мимо, была неоднородна, говорлива, и ее хотелось разглядывать бесконечно. Но Свиягина ждал город – он планировал попасть в Люксембургский сад, дорога туда лежала через остров Сите и собор Парижской Богоматери. А пообедать Владимир собирался где-нибудь в районе улиц Фобур.

В таких неурочных прогулочных днях есть своя прелестная необходимость. Ты перестаешь обращать внимание на время, перестаешь ему подчиняться – настоящее тебя не беспокоит, ты оглядываешься назад, чуть-чуть забегаешь вперед. Это время воспоминаний, иногда мечтаний, время молчания, дальних запахов, смутных сожалений и грусти. Самой обычной грусти, которая вдруг потребовала полной твоей сосредоточенности. Это время «пошуршать листьями», «поскрипеть снегом», время прохладной травы под босыми пятками. Время нашего обновления, без которого невозможно «завтра».

Свиягин остановился на тротуаре – рассмотреть большую витрину книжной лавки. Пожелтевшие театральные афиши привлекли его внимание, и он вошел в магазин. Привычный и очень им любимый запах пыли и времени – запах антиквариата – висел в воздухе. Свиягин подошел к большому окну, на широком подоконнике которого были сложены папки с афишами. Не торопясь, стал их листать одну за другой. Когда же солнце вдруг заглянуло в окно магазина, он поднял голову, прищурился и увидел Мадлен Денье, сидящую напротив, под тентом небольшой кондитерской. Внезапный взгляд всегда добавляет что-то новое, до сих пор незамеченное, что-то такое, что заслоняется обычно лицом человека, – при встрече мы ведь смотрим в лицо и, как правило, видим только глаза. Мадлен Денье, подставив солнцу лицо, сидела перед огромной чашкой – в таких в Париже подают какао. Темные очки закрывали глаза. Свиягин наконец понял, что она ему чем-то отдаленно напоминает Татьяну Доронину из фильма «Еще раз про любовь». Только, в отличие от актрисы, Мадлен Денье была шатенкой. Даже костюм парижанки почти полностью повторял наряд Дорониной. Мадлен была в узкой юбке и темном свитере. «Вот уж действительно, классика – вне времени!» – подумал Свиягин, который сам любил хорошо одеться и ценил эту способность в других. Так же, как и красивые женские ноги. Изящество своих тонких щиколоток и полноватые икры мадам Денье подчеркнула узкими лодочками.

Свиягин бросил афиши, пересек улочку и остановился у столика. Если утром, во время бесцельной прогулки, любая компания ему была неприятна, то сейчас, когда наступал вечер и одиночество приезжего человека начиналось со взгляда на спешащих по домам людей, близость этой приятной и спокойной женщины сообщала некоторую завершенность всему дню.

– Здравствуйте! Я вас увидел из окна магазина, – Свиягин указал на лавку, – и решил подойти. Я не помешал?

– Добрый вечер! Нет, ну что вы! Я сижу и думаю, что надо пойти пообедать, но солнце не дает себя взять в руки.

– Да, день стоял чудесный, и вечер будет не хуже. – Свиягин мысленно обругал себя за то, что скатился на пресловутый разговор о погоде. – А здесь нельзя заказать что-нибудь?!

– Нет, тут только бутерброды.

– Жаль, я тоже целый день ничего не ел. Давайте сделаем так: вы будете моим гастрономическим гидом, подскажете ресторан с хорошей кухней и не откажете мне в любезности – пообедаете со мной.

По глазам Мадлен Денье Свиягин понял, что она с трудом пробралась сквозь дебри его галантности, но главное уловила.

– Вы приглашаете меня на обед?

– Да, но с условием, что вы выберете место. Хорошо?

– Хорошо, – мадам Денье улыбнулась так, как улыбаются парижанки, легко и многозначительно одновременно.

Ресторан был индийским. Пахло карри, и подавали печенья с предсказаниями. Свиягину, желавшему парижского ужина с красивой женщиной, это не очень понравилось, но было поздно. Мадлен Денье уже удобно расположилась на мягком диване, небрежным жестом уронила свою огромную сумку на пол и попросила сигарету.

– Я не курю, я бросаю курить, – сказала она, затянулась и оглядела зал. – Смотрите, как мало посетителей. А еще час – и будем оливками в банке.

– Вы хотите сказать, как сельди в бочке, – рассмеялся Свиягин.

– Да, будет тесно. – Мадам Денье изучала меню. – Возьмите индийский шашлык.

Владимир, махнувший уже рукой на гастрономическую часть вечера, мысленно восстал: «Ну уж нет, в Москве этого добра во всех видах – на каждом углу. Только не шашлык!»

– А что есть, кроме этого блюда?

– Возьмите, послушайтесь меня. Я не буду советовать плохого.

– Да бог с вами, у меня и в мыслях… Я не очень люблю шашлыки, в Москве их готовят неплохо и…

Мадлен тем временем уже делала заказ индусу в ослепительно-белом одеянии. Свиягин слушал ее речь, наблюдал, как она помогает себе глазами, легкой мимикой, скупыми, немного провокационными жестами, и понял, что, сам того не подозревая, от этой встречи ждет многого.

Меньше всего ему хотелось заводить с Мадлен беседу о ее жизни, расспрашивать о семье, возможном муже, детях. Понятно, что такой разговор логично подводил бы к общению более задушевному, откровенному, что, в свою очередь, открывало дорогу комплиментам, признаниям и флирту. Свиягину не хотелось никаких признаний, не хотелось самому откровенничать, не хотелось входить в ситуации и положения. Чужие тайны, все равно какого размера, его никогда не интересовали. Если только они не были антикварного толка. Однако опасения Свиягина оказались напрасны – Владимир на минуту забыл, что Мадлен Денье француженка. Не в ее привычке было грузить слушателя собственными проблемами, переживаниями, эмоциями, понятными только ей. И точкой отсчета в возможных отношениях для Мадлен являлось само знакомство, а не некие обстоятельства, о которых непременно надо известить партнера, чтобы оправдать, извинить или объяснить последующие свои поступки. Поэтому она, дожидаясь, пока принесут еду, сидела молча, приветливо улыбаясь. В ее молчании, манере сидеть чувствовались свобода и раскованность. Она ловила на себе внимательный взгляд Свиягина, но при этом не суетилась, не одергивала темный тонкий свитер на своей полной груди, не трогала узкую юбку, которая поднялась чуть выше положенного, и стало ясно, что проблема лишних килограммов присутствует. Но, очевидно, мадам Денье вовсе их не стеснялась. Свиягин, которому его новая знакомая нравилась все больше и больше, подумал, что уверенность в себе может быть безумно сексуальной.

Когда принесли пресловутый шашлык, Свиягин, стараясь говорить простым русским языком, заканчивал историю про свою любимую фарфоровую статуэтку. За все время повествования Мадлен Денье почти не проронила ни звука – она только покачивала с изумлением головой и позвякивала массивными браслетами.

– Вот поэтому я здесь. Надоедаю вам, и мое общество придется терпеть еще несколько месяцев.

– Вам так это важно? – Мадам Денье уже приступила к еде.

– Я уже ввязался в авантюру и отступать не привык.

Теперь Владимир понял, почему они пришли в этот ресторан. На огромной белоснежной плоской тарелке, которую принес все тот же официант-индус, лежало несколько шпажек с румяными кусочками мяса. Они были посыпаны жареным кунжутом и зернами граната. Запах карри и еще каких-то специй дополнялся ароматом зелени, маленькие пучки которой лежали вокруг мяса. На другой стороне тарелки возвышалась пирамидка из кипенно-белого риса. Он был без масла, каких-либо приправ и даже соли. Взяв в рот кусок шашлыка, Свиягин чуть не вскрикнул – один сплошной перец!

– Сразу рис и эту зелень. – Мадлен рассмеялась, видя, как он старается незаметно ловить ртом воздух. И действительно, сочные зеленые пёрышки, похожие на лук, нейтрализовали перец, а рис после них имел нежный молочный вкус. Надо сказать, что все это было обжигающе горячим. Ничего подобного Владимир не ел. Вдобавок оживленный гул заполнившегося ресторана, аппетит, с которым Мадлен поглощала ужин, ее смакование каждого кусочка, то, как она держала бокал с вином, и ее духи, аромат которых Свягин ощущал, невзирая ни на какие гастрономические запахи, – для него все это превратило ужин в самое настоящее свидание.

Потом они пили кофе и выбирали печенье с предсказаниями. Предсказания были безлико оптимистичными, но душа Свиягина, то ли от хорошей острой еды, то ли от близости такой стопроцентной француженки, раскрылась, став мягкой и доверчивой, поэтому бумажечку он аккуратно спрятал в карман.

Обратный путь был нетороплив. Темное небо, людская толпа и город, поменявшие дневные одежды, походку и настроение на вечерние, соответствовали состоянию их душ. Они разговаривали, не касаясь личных тем, прошлого и всего того, что могло разрушить очарование друг другом. А это очарование уже было: оно проявлялось в подхватывании высказываемых мыслей, в одновременном молчании при взгляде на реку – еле слышную бездну за холодным парапетом, – в том, что оба с удовольствием удлинили свой маршрут. Свиягин вызвался ее проводить, но вспомнил, что Мадлен живет в пригороде, и предложил вызвать машину:

– Я вас довезу, а потом отправлюсь в отель, не возражаете?

– Мне надо зайти в квартиру на площади Вогезов. Мадам Обри оставила для меня корреспонденцию. Так что сначала надо пойти туда. Хорошо?

Ему это было хорошо. Он не хотел никуда отпускать Мадлен, хотя и не знал, как это устроить. С другой стороны, прагматизм указывал ему на несостоятельность подобных игр, на их опасность и на то, что только вечера бывают такими соблазнительными, поутру же все выглядит в лучшем случае глупо. Мадам Денье точно уловила это очень мужское настроение Свиягина и немножечко отстранилась, словно еще не решила, как ей поступить, если придется делать выбор. Владимир тем временем пытался определиться, когда же поцеловать Мадлен. Проще и естественнее это было сделать в лифте: опасное расстояние между людьми, необходимость смотреть друг другу в глаза предполагали некую спонтанность, которая избавляла от неловкости. Когда они зашли в лифт, мадам Денье спокойно посмотрела на Владимира, немного наклонила голову, и этот жест он верно принял за покорность тому, что теперь неизбежно должно случиться.

Ни долгие поцелуи, спокойные, как и все ее манеры, ни мягкие жесты, когда Мадлен убирала покрывало с кровати, ни уверенная гордость собой, своей полноватой фигурой, ни изящная простота, с которой женщина сняла одежду, не поразили его так, как ее молчание. Она не отвечала на ласковые слова, не слышала жарких вопросов – все ее ощущения, желания, эмоции Свиягин угадывал по губам, немного вздувшимся от поцелуев. Владимира захлестнуло чувство самой прочной родственной любви, словно он после долгого отсутствия вернулся домой, где его ждала обожаемая жена.

Утро, несмотря на пессимизм свиягинского прагматизма, оказалось вовсе не глупое и не пошлое, а свежее от не до конца измятых белоснежных простыней и аппетитное от запаха кофе, который сварила Мадлен. Она зашла в спальню, позволила Владимиру рассмотреть свое лицо, в дневном свете выглядевшее ровно на те годы, которые у нее были, и произнесла:

– Кофе готов.

Свиягин понял, что Мадлен оставляет «двери» открытыми на тот случай, если ему все вчерашнее покажется глупой ошибкой. Он радостно ухмыльнулся, потянул ее за цветной платок, который вместо ремня украшал льняные брюки, и усадил на кровать рядом с собой:

– По-моему, вечер был замечательный. И не думаю, что его можно назвать случайностью.

Последующие две недели оба были особенно осторожны в словах, намерениях и поступках. Каждый боялся почувствовать себя немного обманутым, и каждый боялся заставить другого врать. Из-за этой простодушной деликатности они потеряли несколько вечеров – опасаясь собственной назойливости, не заговаривали о встрече. Владимир не мог внимательно работать, на ломаных невнятных языках интересовался у мадам Обри, не искала ли его Мадлен. А та, закончив работу в издательстве, уезжала из дома, придумывая дела, – она ждала свидания и боялась, что оно не состоится. Мадлен приятно удивило то обстоятельство, что Свиягин не лез к ней в душу, не настаивал на откровениях, не обязывал своими тайнами. В этом смысле он ничем не отличался от ее соотечественников, но неподдельное внимание к душевным мелочам выдавало в нем русского. Мадам Денье, имевшая в своей большой семье русские корни, не могла этого не оценить. Еще он был разносторонне образованным, что делало общение с ним не только увлекательным, но и приятным. Сама себе Мадлен уже призналась, что ночь была прекрасной, как и партнер с его умением любить. Но о том, что произошло тем вечером, она старалась не думать, словно от частых воспоминаний это событие побледнеет и сотрется совсем.

Свиягин за время их самодеятельного карантина, несмотря на все переживания, успел переделать множество разных дел. Он позвонил в Москву, навел издалека порядок в магазине, озаботился получением следующей длинной визы (на всякий случай), с помощью посольского друга перебрался в частный дорогой пансион. Правда, он располагался вдали от центральных улиц, но сейчас это Свиягина не волновало. Если их свидания продолжатся, они должны проходить на его территории – как мужчина, Владимир не мог допустить иного.

В воспоминаниях Свиягина все, что произошло, было абсолютной жизнеутверждающей реальностью, которую можно пощупать руками. О том, что Мадлен француженка, он забыл вовсе, на его взгляд, в ней таилось много русского, исключающего всякое следование новомодным женским идеям, которые и идеями-то не были, а являлись формой для завлечения мужчин. Отбросив сомнения, Свиягин строил планы один грандиозней другого, и в этих планах неизменно присутствовала мадам Денье. Точнее, все планы имели один фундамент – его любовь, ее любовь, их любовь. А Свиягин уверен был, что это любовь, как мы иногда уверены в своей правоте, хотя для окружающих она, эта правота, неочевидна. Теперь Владимир иногда застывал над изучаемыми бумагами: перед глазами возникало ее лицо, ясное в своем спокойствии, очертания немного полного и очень красивого тела, освещенного синим сиянием ночи. Дальше он старался не думать и не вспоминать – все это выбивало из колеи, и он отправлялся покурить на фоне Парижа.

Наконец в одну из их телефонных бесед Свиягин пригласил ее на обед в дорогой и модный ресторан. Он еще не успел закончить фразу, а Мадлен уже сказала «да». Оба на мгновение смолкли, а потом расхохотались.

С этой минуты время набрало «крейсерскую скорость» и до самого последнего мгновения не сбавляло темп.

Теперь они виделись каждый день. Иногда вместе обедали, иногда ужинали и всегда приезжали в его небольшую квартирку. Мадлен оценила поступок Свиягина – если бы она была француженкой на все сто процентов, вряд ли бы ей это показалось важным. Но русские корни, то внимание к нюансам в отношениях, которое свойственно русским женщинам, заставляли ее быть ранимой. Мадлен внимательно за ним наблюдала – казалось, она ждет, когда Свиягин совершит ошибку, которая позволит ей одуматься и прекратить отношения или свести их к обычной связи. А он этих ошибок не совершал. Даже в его некоторой неуклюжей настойчивости, его стремлении подчинить все события их отношениям всегда проскальзывала готовность немного отступить, дабы партнер не обиделся и смог сделать по-своему. Осторожные подозрения Мадлен о меркантильности Свиягина рассеялись после того, как она узнала, что его фарфоровая коллекция стоит столько, сколько ее дом под Парижем, и после того, как она поприсутствовала на аукционе, где его вазы были проданы за деньги, которые средний европеец считает сумасшедшими. Она хоть и была русской на четверть, однако жила в Париже, где циркулировали мнения двадцатилетней давности и русские в глазах парижан не менялись с девяностых годов. Но, по ее наблюдениям, перед ней был человек новой формации, сумевший грамотно распорядиться тем, что ему досталось в наследство от страны его юности, и тем, что предложило новое время. Умный, очень образованный, работящий, с багажом прежних нравственных ценностей, которыми, как Мадлен уже смогла понять, он никогда не пожертвует. Свиягин умел одеваться, знал толк в винах и еде, прекрасно держался и на рынках, и на приемах. При этом он сделал себя сам, не считая классического образования, полученного еще в Советском Союзе. Это был действительно новый русский, но, в восприятии Мадлен, похожий на героев русской литературы девятнадцатого века. Разница в поведении француза, или, скажем, просто европейца и русского была очевидна. Ее оказалось сложно сформулировать, но она была, и, по мнению Мадлен, перевес был на стороне русского. Мадам Денье охарактеризовала бы эту разницу одним словом: «щепетильность». А на возникший в сложившейся ситуации немой вопрос: «Бывает ли любовь с первого взгляда?» – Мадлен сама себе отвечала: бывает, только о том, что это любовь, узнаешь много позже.

Свиягин не мог на нее наглядеться. Он смотрел, как Мадлен идет по улице, как пьет кофе, сидит, покачивая ногой, – это была ее любимая поза. Иногда платье или юбка поднимались выше положенного, и Свиягин с каким-то подростковым умилением смотрел на кружевной край чулка – парижанки колготки не любят. Когда Мадлен оставалась у него, Владимир почти не спал – хотелось продлить это явное ощущение любви, тепла и, что больше всего его самого удивляло, чувство родственной привязанности. Она поворачивалась к стене и засыпала, а он рассматривал небольшой шрамик за ее правым ухом и, растроганный таким изъяном, больше всего боялся, что с ней может что-то произойти. Ощущение «неслучайности» их встречи усиливалось, к нему теперь примешивался страх все это потерять, ошибиться и упустить что-то еще очень важное, то, что он не успел в ней открыть. Поэтому Свиягин старался прибрать к рукам ее время, внимание, заботы и даже мысли.

От него все дальше уходили мысли о забавной фигурке, вздернутом носике и о том, зачем сюда, в Париж, он приехал. С Мадлен же Свиягин хотел поступить так, как однажды поступил со своим любимым шкафом: перевезти туда, где он проводит больше всего времени. То есть в Москву.

Чем больше проходило времени, тем ближе Мадлен становилось все то, что было связано со Свиягиным. Она увлеклась русским фарфором и накупила кучу альбомов в букинистическом магазине. По вечерам удобно устраивалась в спальне cвиягинских апартаментов и рассматривала гарднеровские фигурки, мучая Владимира вопросами дилетанта. Однажды в Интернете Мадлен нашла карту Москвы и, узнав адрес его магазина и квартиры, стала представлять, как она прилетит в Москву, как Свиягин представит ее своим друзьям, сотрудникам, как будет показывать ей город. И, что естественно для женщины, в первую очередь она мысленно нарисовала свой наряд: «Надо купить меховую ушанку… И пальто к ней в тон». Если бы Свиягин прознал про эти мысли, он бы от умиления прослезился. И так все, что бы ни делала или ни говорила мадам Денье, вызывало у него какой-то детский восторг.

Сама Мадлен пребывала в состоянии озарения. Во-первых, она вспомнила слова матери, которая как-то ей сказала, что сорок пять лет – лучший женский возраст. Комплексы, неуверенность сменились опытом, знанием если не людей, то возможных ситуаций. Все, что женщин волнует в юности: веснушки, неудачно сказанное слово или петля на чулке, – становится не важным, а просто досадным. Важно теперь то самоощущение, которое передается другим, в том числе и мужчинам. И эти другие, в том числе и мужчины, начинают верить тому, чему веришь ты. А ты веришь в себя. Мадлен действительно верила в себя. В свою красоту, неглупость, образованность, в то, что она может быть наградой любому, кто не поленится ее завоевать. Эту уверенность и почувствовал Свиягин, найдя ее очень сексуальной.

Досада и опасение, что мужчина подчинит ее своей жизни, потихоньку отошли на второй план. «Какой смысл в такой независимости?! Она грозит одинокими вечерами и молчаливой чашкой кофе в воскресенье тогда, когда за жизнью ты уже успевать не будешь». Мадлен такая перспектива была не нужна. Ее многочисленные одинокие парижские приятельницы вызывали чувство жалости, несмотря на дорогую помаду на губах, красивые сумки и друзей-мужчин, которые сбегали от своих жен на час-другой, чтобы поболтать с бывшей возлюбленной. Впрочем, это очень типичный вариант французской старости, описанный и в плохих, и в хороших романах. Мадлен не хотела встречать воскресенье в полупустой кондитерской, когда все семейные люди покупают продукты, готовят большой обед и ссорятся из-за пустяков. «Наверное, я хочу замуж», – мысль, по-женски недодуманная, преследовала Мадлен несколько дней. Вскоре у этой мысли появилось продолжение: «Но уживемся ли?..» Вопрос разных мироощущений был вопросом многих интернациональных пар. Большинство предпочитало ответить на него туманно: «Как-нибудь образуется». По истечении некоторого времени оказывалось: ничего «не образуется» без огромного количества уступок, гораздо большего, чем в браке с гражданином своей страны. Найти грань между уступчивостью и бесхребетностью – тоже задача не для всех. Особенно Мадлен волновало то, что во французских семьях был ряд вещей, которые считались собственностью только одного человека, сколько штампов в паспорте ни стояло и какой бы строгий церковный обряд ни сделал их семьей. Банковский счет, страховка, часть досуга, мысли и убеждения – все это не могло стать достоянием другой половины. Мадлен же чувствовала и понимала по некоторым поступкам Свиягина, что русский мужчина к такому не привык. Ну, может, только счет, так и быть. А сбежать от напористости Владимира Мадлен иногда хотелось. Она даже завела разговор на эту тему, но Свиягин ее не понял и задал самый дурацкий в такой ситуации вопрос: «Ты что, меня не любишь?!» Пришлось долго, на примерах, рассказывать историю тети Генриетты и дяди Алекса, которые разошлись из-за того, что тетя Генриетта через день закрывалась в комнате и училась рисовать. «Дядя Алекс думал, что жена не интересуется его здоровьем и не хочет быть с ним вместе». История выглядела неубедительно, и Свиягин догадывался, что это придумка, так сказать, наглядный материал. Но выводы он сделал все-таки правильные. «Как тебе удобно, так и поступай, только объясняй иногда свои поступки», – этой фразой Свиягин обезоружил Мадлен. Хотя в глубине души мадам Денье «попыхивала»: «Он хочет сделать из меня образцовую русскую жену. Все объясни, все докажи… Нет уж, здесь Париж!»

Однако европейская эмансипированность оказалась бессильной перед заботой, лаской, неприкрытыми матримониальными планами и чисто русским по размаху ухаживанием. В первый раз Свиягин заговорил о возможном браке через полгода, то есть накануне своего отъезда в Россию. По правде, оставалась еще пара недель, и это время он решил посвятить выяснению самого главного вопроса: согласна ли Мадлен выйти за него замуж. Объяснение произошло перед витриной какого-то дорогого магазина. Мадлен остановилась, заглядевшись на пальто цвета верблюжьей шерсти. Свиягин посмотрел на ее профиль, небольшую складочку под округлым подбородком, вдохнул аромат густых духов и произнес:

– На черта тебе это пальто. Лучше выходи за меня замуж.

Мадлен, не отводя глаз от витрины, ответила:

– Выйду, но только в этом пальто. А ушанку купишь мне в Москве.

Так было куплено пальто, а Мадлен и Свиягин начали готовиться к свадьбе.

В Москве ночи синие. Вне зависимости от сезона: и летом, и зимой, и даже осенью. В Париже они черно-фиолетовые. Потом, к утру, когда свет, словно вода, разбавляет небо, оно понемногу приобретает тот пресловутый лилово-сиреневый оттенок, небо превращается в дымку и окутывает город. А солнце похоже на все разом солнца импрессионистов – размытые круги желтого цвета, подобные крутому яичному желтку. В Москве дымки нет. Небо ясное, облака белые, солнце яркое, зелень изумрудная.

Мадлен лежала в маленькой комнате, которая раньше служила спальней для гостей. Эта комнатка была ее самой первой победой на семейном фронте. Свиягин никак не мог понять, зачем ей иногда спать отдельно, и вообще, что нужно женщине, кроме большой гардеробной, огромного зеркала и кучи дамских безделушек. Но Мадлен, поджав губы, сухо пояснила, что ей необходима отдельная комната, где она могла бы работать, думать, просто молчать. Ей требовалось то очерченное пространство, куда бы никто не вторгался. «У каждого человека есть личная жизнь, не правда ли?» – Жена смотрела на Свиягина спокойно и твердо. «Да ради бога!» – в сердцах бросил тот. Через неделю, после мелкого ремонта, который Мадлен сделала почти сама, отчаявшись объяснить приглашенным рабочим, что же она хочет поменять, комната была готова.

В итоге на бледных кремовых обоях появились четыре акварели с видами городов Золотого кольца (их написала сама Мадлен), узкий книжный шкаф с любимыми книгами, комод для одежды и мелочей (воском его она тоже сама покрывала), а на окнах висели простые штапельные в мелкую коричневую клеточку занавески. Комната одновременно походила и на кабинет, и на спальню. Словом, именно то, что и хотела Мадлен. Она здесь рисовала, писала письма родственникам и подругам в Париж, читала. Иногда ночевала. Это случалось тогда, когда Свиягин уезжал по делам и в большой спальне на огромной постели ей было неуютно.

– Я здесь могу потеряться! – шутила она.

Еще Мадлен оставалась здесь, когда, зачитавшись или увлекшись рисованием, засиживалась допоздна и, боясь потревожить мужа, не шла в спальню, а укладывалась на небольшой диван, расположенный напротив окна. Единственной данью ее прошлой парижской жизни была настольная лампа из позеленевшей бронзы с розовым стеклянным абажуром, поставленная на подоконник. Эта чисто парижская манера сначала вызвала недоумение у мужа, а потом, однажды вечером войдя в комнату и увидев, как уютно та освещена стоявшей за шторой лампой, он оценил идею и попросил то же самое сделать и в его кабинете.

Мадлен не спалось. За окном молчала московская зима. Не было ветра, стоял мороз, кругом – синь ночи и буханки снега. «В Париже уже весна. Февраль у нас теплый». – Мадлен даже не заметила, как подумала: «у нас». Слово «здесь», обозначающее что-то близкое, стало отчужденным и появилось в мыслях само собой. Прошло почти три года, как Мадлен и Свиягин поженились, отметив свою свадьбу с «пышностью» застенчивых влюбленных – близкие родственники и по паре друзей с каждой стороны. Владимиром двигало еще очень суеверное чувство, которое вообще преследовало его весь период влюбленности и ухаживания за Мадлен. «Хоть бы не сглазить! Кто-нибудь обязательно что-нибудь ляпнет!» – Эти мысли его не покидали, словно он не был уверен в своем шаге. Но так только казалось – Свиягин точно знал, что делает все правильно. Хоть и немножечко поспешно. Все-таки полгода для встреч и женитьбы не очень много. На что намекнул один его приятель и был отлучен от общения почти на год. Период переезда в Москву, их свадьбу, многочисленных случайных и полуслучайных знакомых Мадлен помнила плохо. Она больше внимания обращала не на людей, а на город. Москва ей казалась сначала опасной и страшной, очень неулыбчивой. «Мадлен, ты не в Париже, не улыбайся незнакомым! В лучшем случае тебя примут за городскую сумасшедшую!» – так Свиягин пытался скорректировать поведение супруги.

Изумление Мадлен вызывали и размеры Москвы.

– Дорогой, мы уже в Клину? – Они ехали на экскурсию.

– Нет, это еще Москва. Мы с тобой в Лихоборах.

Поначалу Москва ей нравилась. Этот белый, зимний простор улиц, тополиный пух в маленьких дворах («Какая прелесть, какой домик! А ты говорил, что у вас все старые дома снесли!»), люди, одетые в меховую роскошь зимой и яркие ткани летом. Москва не знала ни в чем меры: ни в морозах, ни в жаре, ни в роскоши, ни в проблемах. Она бурлила, кипела, грубо вмешивалась в личную жизнь, обрушивалась на человека, и важно было сразу же уловить ее ритм и суметь зашагать с ней в ногу. Здесь дружили до рабства, любили до удушья, предавали со слезами и громким покаянием, помогали в ущерб себе. Здесь не было французских полутонов, еле обозначенных реверансов, мелких ажурных тем, легкомысленных, ничего не значащих улыбок, вопросов «Как дела?» и почти отсутствия ответов на них. Здесь не было скольжения над жизнью, над всем неприятным, режущим глаз и слух, здесь плоть жизни взрезали собою.

Но законы этого города Мадлен приняла тяжело. На смену любопытству пришла усталость. Усталость от суеты и скоростей. Здесь невозможно выйти в шлепанцах за чашкой кофе, отнести ее домой, а потом, через день-другой, вернуть посуду хозяйке кафе. Хотя бы потому, что хозяйку кафе ты никогда не узнаешь и не увидишь, а официанты это никогда не позволят сделать. Здесь, чтобы перейти улицу, миновать бульвар, отстоять очередь за чашкой какао и рогаликом, надо тщательно одеться, накраситься, преодолеть немалое пространство городского, весьма опасного нрава. И ты не встретишь знакомых на своем пути, тебя не окликнут приятели, ты для всех будешь Анонимом.

Потихоньку, приглядевшись к городу, Мадлен поняла, что москвичей нынче мало, все больше приезжие, точно так же, как и в Париже. «Парижане уехали на фермы!» – так говорила ее тетка, сетуя на то, что любимое кафе превратилось в университетскую столовую.

Свободное время Мадлен тратила на рисование, занятия русским языком и дом.

Порядки она завела строгие: обязательные обеды по выходным с интересным гостем, приличный вид за столом в будни. Свиягина, обожавшего перекусывать, стоя на одной ноге у окна и глазея на неспящую Тверскую, это сначала развлекало, потом он попытался поужинать в футболке, а затем супруги поссорились, и Владимир побожился, что теперь станет садиться за стол только в свежей рубашке. Свиягин страсть как боялся женских слез. Обеды она готовила сама, используя накопленный опыт своей французской семьи.

– Как тебе жаркое по-бургундски?

– Отлично, дорогая. Но завтра заеду куплю пельменей, тех самых дешевых, в розовых пачках. Ты ведь еще не ела их!

На следующий день Мадлен не могла выбрать правильную линию поведения: или обидеться на то, что пельменям оказали предпочтение, или самой вдоволь наесться этих уродливых и странно пахнущих комочков теста с непонятной начинкой. Комочки были вкусными, особенно с уксусом из мятой пластиковой бутылки.

Театр дважды в месяц, бассейн раз в неделю, карточная игра с парой из французского посольства каждый второй четверг месяца, ну и музеи по выходным – календарный план жизни Мадлен расписала и потребовала от мужа завизировать свое согласие.

– Дорогая, ну если ты этого хочешь, давай так и сделаем. – Свиягин отвечал ей сразу, а переживать или просто обдумать ситуацию сбегал в офис.

С течением времени углы сгладились, все свободы были завоеваны, пожелания и просьбы учтены, и жизнь интернациональной пары протекала спокойно… И ничего бы не волновало Свиягина, если бы не одно обстоятельство: Мадлен вела себя весьма замкнуто и холодно. То, что в Париже воспринималось как выдержка и спокойствие, в России, на фоне московских страстей, казалось холодностью, а иногда и равнодушием. Расшевелить или научить жену не бояться выражать свои эмоции было делом невозможным. И Свиягин смирился.

Ссора произошла внезапно и, как часто случается, без всякой видимой причины.

– В вас нет легкости. – Это Мадлен сказала однажды вечером, когда они вернулись с широко разрекламированной фотовыставки. – Вы не можете что-то пропустить мимо ушей или не заметить, вам доставляет удовольствие наступить на тухлое яйцо, а потом долго нюхать и рассматривать свою подошву: мол, сильно я испачкался?

Свиягин с удивлением отметил резкость тона и явное неодобрение. А в кулуарах выставки всего-то обсуждали скандал в одном московском театре, включавший в себя все ингредиенты «удачного скандала»: провал спектакля, обманутый муж и жена, сбежавшая с режиссером, прихватившим кассу. Каждый из обсуждающих – а их был целый зал – не преминул дополнить картину пикантными деталями. Мадлен пыталась это слушать, а потом отошла к самим фотографиям, которым сообщество уделяло мало внимания. Ну, да. Действительно, в Москве любили определенность, до умопомрачения анализировали факты и обожали подробности. С этого момента Мадлен со злорадным удовольствием подмечала все, что, по ее мнению, не могло считаться цивилизованной жизнью. Обогнали на дороге – «У вас сплошные хамы!». Обсчитали в магазине – «У вас есть честные люди?». Походы по бутикам сопровождались злой иронией. С некоторых пор Свиягин стал избегать вечернего общения, подолгу задерживался в конторе. А однажды, придя домой, выяснил, что Мадлен собирает чемодан. Она, оказывается, еще два дня назад купила билет на самолет. «Проведать надо, тетки там соскучились…» – Жена махнула рукой, а Свиягин понял, что Мадлен в Россию не вернется. Было ли сожаление из-за такого странного разрыва? Наверное, да. Но и усталость от «железных» рамок, установленных Мадлен, давала о себе знать. На следующий день после отъезда жены в Париж Свиягин завтракал босиком, в трусах и майке. Развелись супруги через полгода, когда Мадлен прилетела в Москву на два дня. И последующие несколько лет Свиягин шарахался от женщин при малейшем намеке на матримониальные планы.

Через месяц все сотрудники ресторана не могли не обсуждать перемены в облике их администратора. Вера Александровна похудела, стала носить молодежную одежду. В своем черном брючном костюме и белой блузке она выглядела ужасно сексуально. Все мужчины, без исключения, сворачивали головы, когда мимо проходила Вера, высокая, стройная, в низко расстегнутой белоснежной блузке под узким черным пиджаком. Пепельные волосы, уложенные отросшей густой волной, скрывали серые глаза, которые смотрели сосредоточенно и холодно. Сочетание этого провоцирующего облика с неприступностью взгляда давало ошеломляющий эффект. Каждый вечер, как бы поздно она ни заканчивала работу, за ней заезжала большая черная машина, водитель, Владимир Свиягин, терпеливо курил, ожидая, пока Вера отдаст последние распоряжения.

– Вера Александровна, не волнуйтесь, мы все сделаем. Бегите. – Девочки, охваченные корпоративным сопереживанием, делали все, чтобы роман их начальницы и богатого посетителя удался.

Вера выходила, садилась в машину, и они ехали куда-нибудь погулять, а потом домой к Владимиру. На как-то прозвучавшее предложение Свиягина сходить в ресторан она ответила, высоко подняв брови:

– Уволь. Я лучше у тебя дома сама картошки нажарю с котлетами. Только не в ресторан.

Владимир рассмеялся и больше подобных глупостей не предлагал.

В первые дни он больше присматривался к этой женщине, в которой чувствовались сила и ум. Ее сдержанность и воспитание Владимир отметил тоже. Впрочем, переход от платонических встреч к свиданиям близким и жарким, несмотря на ее «выправку», был стремителен. Он сам не ожидал от Веры подобной раскованности, фантазий, пылкости и страсти. Все так не соответствовало внешней форме, и это его сразило окончательно. Случилось их окончательное сближение декабрьским вечером, полным снежной поземки, мелькающего света фонарей и неуловимо-детского предчувствия Нового года. Они вышли из Большого театра, где смотрели «Жизель» Адана. Сам балет Свиягин почти не видел: он разглядывал зал, в котором не помнил когда был последний раз, разглядывал зрителей, но все это делал для того, чтобы иметь возможность понаблюдать за Верой. Та внимательно смотрела на сцену, почти не отвлекалась на окружающих и только как-то странно иногда вздыхала. Свиягин сначала хотел даже поинтересоваться, может, она неважно себя чувствует, но потом понял, что она погружена в свои мысли, и не стал ее трогать. Вера была одета в серое, из тонкой шерсти, платье с небольшими белыми шелковыми манжетами и таким же маленьким белым воротничком. На ногах у нее были очень высокие тонкие серые замшевые сапожки. Вид получился очень трогательный, по-зимнему уютный и в то же время торжественный. Владимир в очередной раз убедился, что Вера, пренебрегая распространенной женской уловкой заманить блеском, в конечном счете выиграла – она из толпы зрительниц выделялась. После спектакля они поспешили на улицу, но в машину не сели, а медленно пошли по Петровке, потом свернули к Неглинной и, сделав круг, снова оказались на Театральной площади. Время было позднее: у ресторанов и кафе еще стояли машины, мелькали за морозными стеклами фигуры посетителей, но сами московские улицы были уже пусты, а потому красивы и уютны.

– Поедем ко мне?

Они уже сидели в машине. Владимир задал этот вопрос, не надеясь на положительный ответ. Но Вера, кутаясь в свою дубленочку, ответила сразу:

– Да, хорошо. Замерзла, чаю сейчас бы…

Свиягин оцепенел от этой простоты. Дома у Владимира она быстро сбросила сапожки, взглядом спросила разрешения, прошла на кухню, поставила чайник и заварила свежий чай. Не дожидаясь хозяина, который бегал тем временем по квартире и наводил порядок, Вера устроилась в столовой и медленно пила чай, грея руки о большую чашку. Свиягин наконец рассовал все свои вещи по углам, зашел в столовую, держа в руках бутылку с коньяком.

– Давай немного в чай налью. Ты действительно окоченела. Даже в машине не согрелась. И нос у тебя немного покраснел. А еще гулять собиралась дальше.

– Ага, покраснел… У меня всегда так. Налей немного.

Свиягин налил от души… Потом они сидели и разговаривали – о спектакле, который посмотрели, о театре, о работе, о погоде. Разговор был плавный, неспешный, душевный, без каких-либо подтекстов или намеков. Так беседуют хорошие друзья, которые знают друг друга двести лет, а потому особенно не слушают друг друга, не придерживаются какой-то темы, а легко и беззаботно перескакивают с одного предмета на другой. Посреди разговора Вера, сидевшая напротив Владимира, потянулась к нему губами и поцеловала его.

– Мне выдадут банное полотенце?

Уже в спальне, обнимая Веру, Свиягин прошептал:

– Ты не пожалеешь завтра обо всем? Подумай, я терпеливый, подожду, если надо.

– Почему я должна жалеть? – Вера приподнялась на локте.

– Может быть, это коньяк?.. Может, ты еще по-настоящему не хочешь меня? Вдруг завтра ты все вспомнишь и больше не ответишь на мой звонок?

– Коньяк, коньяк… – ответила Вера и опять поцеловала Свиягина.

Прошло две недели. Свиягин сидел в своем кабинете и в задумчивости обрывал колючки у кактуса. Кактус ему упрямо ставила на стол секретарша Татьяна Алексеевна. Давно она где-то прочла, что кактусы вырабатывают что-то такое, что мешает компьютерному излучению отравлять человеческий организм. Как Владимир ни боролся с этими уродцами, ничего не помогало. Каждый раз на столе появлялся новый горшочек, а секретарша на недовольное кряхтение шефа отвечала упрямым молчанием.

– Татьяна Алексеевна, это все выдумки. Во-первых, ничего страшного в компьютерах нет, а во-вторых, даже если б и было, кактус бы не помог. Поверьте мне!

– Я вам верю, как себе, – отвечала секретарша, – только кактус пусть стоит.

Татьяне Алексеевне очень нравилось заботиться о шефе. И делала она это абсолютно искренне. Женщина была благодарна Свиягину за то, что в эпоху молодых длинноногих помощниц он не уволил ее, пятидесятилетнюю тетку. Сегодня секретарша уже два раза приносила Владимиру кофе. Когда он попросил сварить третью чашку, Татьяна Алексеевна выглянула из приоткрытой двери и твердо произнесла:

– Я вам чай сделаю. Кофе больше нет.

Естественно, он был, но, по разумению Татьяны Алексеевны, третья чашка кофе могла плохо подействовать на сердечную мышцу шефа. Свиягин мысленно махнул рукой: «Да хоть мацони». Ему очень хорошо было сидеть в своем кабинете, ничего не делать, не отвечать на звонки даже мобильного телефона и думать о Вере. Вера занимала его воображение, будила любопытство и держала в душевном напряжении. Впервые за много лет он поймал себя на мысли, что появилась потребность слышать, а лучше видеть женщину как можно чаще. Причем не обязательно в постели. Раньше любви к платоническим прогулкам по московским бульварам он за собой не замечал. Теперь же ради того, чтобы встретить ее после работы, Свиягин мог часами околачиваться неподалеку от ресторана, разглядывать витрины, прохожих и вообще лоботрясничать. Когда Вера выходила, он огорошивал ее россыпью заманчивых предложений – прогулки, театр, кино, магазины. «Может быть, тебе надо что-то купить?» Впервые услышав это, Вера взглянула на него так, как школьный завуч смотрит на двоечника. Свиягин осознал ошибку и больше подобных вещей себе не позволял. Вера охотно соглашалась на любые мероприятия, не требующие особенных финансовых затрат. Свиягин это понял сразу и переменил тактику. Теперь он предлагал посетить всякие мероприятия, куда ему присылали приглашения: премьеру в театре Табакова, премьеру в кино, открытие ресторана или выставки. «Завалили пригласительными. Неудобно отказаться, это мои друзья, им будет приятно. Их надо поддержать», – говорил Владимир и карточным веером красивых конвертов помахивал перед лицом Веры. На самом же деле половину пригласительных он просто покупал. Вера об этом не догадывалась и с удовольствием ходила бы всюду, но из-за ее работы это не получалось. Владимир, напротив, всегда был свободен.

– Ты вообще когда-нибудь работаешь? – Вера восьмой раз за день ответила на его звонок.

– Работаю. Просто сейчас у нас затишье.

Владимир усилием воли заставлял себя высиживать в офисе хотя бы четыре часа. Ему совершенно не интересны стали мужские сплетни, неспешные обеды в чисто мужской компании, плавно перетекающие в ужин с дамами разной степени развязности. Все, что происходило на бирже, казалось теперь чем-то абстрактным. «Деньги идут, зарабатываются. Ну и чего я буду пялиться в этот голубой монитор?! У меня брокер есть, я ему немалые бабки плачу, вот пусть и отслеживает!» После этих мыслей он для очистки совести прикидывал, сколько денег у него на том или ином счете. Выходило, что много. Очень много. Тогда Свиягин бросал всю эту бухгалтерию, спешно прощался с Татьяной Алексеевной, мчался в магазин за экзотическими фруктами, конфетами и остаток времени проводил в нетерпеливом томлении. Вера все ухаживания принимала с веселой благодарностью, и по ней было совершенно невозможно понять – влюблена ли она или собирается с ним иногда заниматься любовью и «дружить».

– Можно я тебе задам вопрос?

Они пили кофе в маленьком кафе рядом с консерваторией.

– Конечно. – Вера отпила из чашки и стала похожа на усатого трансвестита. Пенка от капучино, не успевшая осесть, оказалась на ее верхней губе. Она увидела себя в отражении и расхохоталась. Глядя на Веру, Свиягин напрочь забыл, что же хотел у нее выпытать. «Зачем приставать с вопросами? Все ведь хорошо идет». Через какое-то время, когда они шли по бульвару, Вера вдруг замедлила шаг и произнесла:

– Да.

– Что «да»? – опешил Свиягин.

– Ты же мне вопрос хотел задать? Я и отвечаю на него: «Да».

Свиягин про себя улыбнулся – вопрос звучал приблизительно так: «Тебе со мной хорошо?» Ему с ней было очень хорошо.

А то, что это не интрижка, а «отношения», он понял во время их совместной поездки в Европу.

Как-то Владимир и Вера обедали в городе. Они походили по магазинам (необходимо было купить хозяйственные мелочи), завезли лекарство Александре Тихоновне (та слегла с радикулитом) и наконец устроились на удобных диванах в ресторане Берлинского дома. Владимир исподтишка наблюдал, как Вера изучала меню. На ее обычно невозмутимом лице отразилась вся гамма такого чувства, как зависть.

– У них утиная грудка с гречневой лапшой. Сколько раз предлагала в меню включить что-нибудь восточное. Но не банальное, типа суши, роллов, а горячее простое блюдо. Сейчас Восток опять в моду входит, птицу у нас любят. Так нет! «Мы уже этот этап, деточка, прошли!» – Вера так похоже передразнила Ованесяна, что Владимир расхохотался.

– Тебе смешно, а клиентов можно потерять очень быстро, если не следить за тенденциями. Кухня – это как дамские тряпки! Сегодня не купил платье, завтра уже не имеет смысла даже думать о нем. Поздно.

Владимир очень полюбил ходить с Верой в магазины, рестораны, на выставки. Она была остроумной, злой. Всегда имела свое мнение, которое почему-то все хотели у нее узнать. Не было случая, чтобы на выставке какой-нибудь посетитель не обратился с вопросом к задумчивой сероглазой женщине.

– Не правда ли, головки Греза восхитительны? – вопрошающий при этом как-то внимательно и ласково смотрел на Веру. Но Владимир был тут как тут. Он всегда успевал взять Веру под локоть и уже сам вступал в беседу, вызывая разочарование у любителя искусств.

– Ты меня лишил интеллектуальной беседы.

– А ты со мной не хочешь поговорить?

Вера поднимала брови:

– Ну и что ты знаешь о портретах Греза?

– Вот и расскажи, – не сдавался Владимир.

Но Вера редко когда заводила с ним беседы о музыке, литературе или картинах. Сама она по этому поводу думала, что надо быть очень близкими, чтобы говорить о сонатах или пейзажах. То, что испытывает другой человек, слушая музыку, можно словами объяснить лишь приблизительно. Следовательно, об этом имеет смысл говорить только с теми, кто тебя хорошо знает, а потому поймет твое восторженное «косноязычие». Владимир не обижался: в их отношениях он сразу и сознательно поставил себя на ступень ниже. Во-первых, Свиягин отлично видел, что в некоторых вопросах Вера умнее и образованнее, а во-вторых, в его понимании любовь была поклонением. Вот он с удовольствием и поклонялся.

…Наконец принесли утиную грудку с лапшой. Блюдо действительно было вкусным, сытным, простым. Вера ела не спеша, смакуя каждый кусочек. Он часто удивлялся этому сочетанию некой холодности и готовности наслаждаться любыми мелочами. А еще хотелось удивить ее, поразить, заставить восхищенно охнуть и уж если не броситься ему на шею, то хотя бы пылко поцеловать. Пока они доедали десерт и допивали кофе, план уже созрел в голове Владимира. На следующий день, проведя полдня в агентстве, Свиягин преподнес Вере путевку на десятидневный индивидуальный тур по Германии. Эту страну он любил, часто туда ездил и знал все туристические тропы, маленькие уютные гостиницы и магазины. Вера на этот сюрприз отреагировала высоко поднятыми бровями, словами «А как же работа?» и согласием.

Улетали они через два дня. Странное это место – аэропорт. «Пограничнее» и не найти. И куда бы, с кем бы, по какой надобности ни летели люди, состояние души, выражение глаз у всех одно: тревожно-успокоенное, обращенное внутрь себя. Тревожное – потому что боятся все, и даже дьюти фри не помогает. Успокоенное, потому что решение принято, ты летишь, назад дороги нет. Ранним утром, когда солнце уже горячее, а воздух еще прохладный и пахнет беспредметным весенним счастьем, Вера и Владимир вошли в здание аэропорта, сдали багаж, прошли все не особенно строгие по случаю раннего времени проверки и стали ждать посадки на самолет.

Вера, одетая в узкие джинсы и белую рубаху, сидела на высоком барном табурете и разглядывала свои мокасины. От суеты, которую производил Владимир, у нее кружилась голова. А еще что-то бесконечно объявлял диктор, гудела людская толпа, глухим тревожным звуком напоминали о себе самолеты. Владимир уже заказал им кофе, принес шампанское. Было очень заметно его старание сделать эту поездку запоминающейся. Для Веры она стала неким рубежом. Отчасти формальным, но все же рубежом. В ее голове всплыла фраза, которую говорила когда-то в школе старая преподавательница пения Инесса Моисеевна: «Девушки, прежде чем выйти замуж, надо с будущим мужем переспать, заболеть и съездить в отпуск!» Тогда все хихикали, а если говорить серьезно, в этой фразе достаточно мудрости. Вера посмотрела на Владимира, который выбирал журналы и газеты в дорогу.

– Вера, я тебе взял «Вог», правильно?

Она посмотрела на спутника и решила, что лучше всего сейчас перестать о чем-либо думать и предоставить обстоятельствам полную свободу. Надо же хоть когда-нибудь отдыхать.

Мюнхен их встретил серым небом, запахом отработанного авиационного керосина и свежемолотого кофе. «Который раз прилетаю, а запах один и тот же!» Владимир искоса наблюдал за Верой. Она в самолете почти все время проспала, не завтракала и сейчас, сонная, с укоризной смотрела на немецкого пограничника, который долго листал их паспорта. Тот уловил взгляд ее серых глаз под вздернутыми бровями. И неожиданно для себя улыбнулся:

– Халле! Its ok!

Вера улыбнулась в ответ, и они прошли за багажом. Еще час получали машину. В АВИСе, этом лидере автопроката, потеряли их бумаги – Владимир звонил в Москву, долго с кем-то ругался, а Вера пила кофе из пластикового стаканчика и с интересом наблюдала за окружением.

Наконец они сели в машину и направились в самый лучший немецкий курортный город.

– Ты увидишь, Гармиш – это не просто деревня, а деревня-сказка!

Вера чувствовала, что Владимира переполняют эмоции – ему очень хотелось, чтобы спутнице все понравилось, чтобы она была изумлена. Втайне Свиягин разработал маршрут и программу всяческих развлечений, надеясь, что Вера сбросит с себя суровость и молчаливость.

Она подставила лицо солнцу – Владимир опустил верх кабриолета – и только теперь окончательно забыла Москву.

…«Врачи девятнадцатого века были не дураки. Не зря они всех барышень за границу отправляли, нервы лечить! Смотрю я в это окно, а там гора, синяя или зеленая, так сразу и не поймешь, и колокольчик где-то звенит. Но не такой, как у нас. Нет, здесь звук чуть-чуть раскатистый. Смотрю, слушаю и ничего не помню. И может, это не я, Вера Селезнева, а какая-то другая женщина с серыми глазами, пепельными волосами приехала с симпатичным спутником в отпуск». Вера лежала на большой деревянной кровати и разглядывала в окно кусочек Альп. За стеной шумела вода и пахло кофе. «Хорошо, что мы поселились в доме. Никого больше рядом нет. Не надо напрягаться с разговорами, можно молчать. Тем более что Владимир, по-моему, к этому привык». Вечером Свиягин долго объяснял Вере, что вместо пятизвездочного отеля он решился забронировать целый домик, прямо у подножия горы Ванк. Гора была не очень высокая, без ледника, с густым лесом. Ее-то сейчас и разглядывала только что проснувшаяся Вера. Вошел Владимир, загорелый, с мокрыми и от этого совсем черными волосами. Закутанный в полотенце, он напоминал бедуина.

– Доброе утро! Я кофе тебе сделал. – Владимир подсел к ней на краешек кровати. – Что разглядываем?

– Гору… – Вера не успела продолжить, потому что «бедуин» сбросил с себя полотенце, и все утренние планы отодвинулись на некоторое время.

Германия ей понравилась. Принцип разумного эгоизма, «ограничение свободы каждого ради свободы всех», улыбчивые люди и жизнь, в которую ты не вгрызаешься, а она тебя сама плавно обтекает, подхватывает, предлагая мелкие удобства и душевный комфорт, – все это было оценено Верой почти сразу же. Она прекрасно понимала, что сейчас является скорее зрителем, а потому объективности в ее оценках может не хватать. Но, будучи человеком наблюдательным, уделяя внимание мелочам и подсматривая за происходящим на улицах, в кафе и магазинах, Вера замечала неспешное поведение местных жителей, их доброжелательность к приезжим и уважение друг к другу. Казалось, им всем видно равное скромное будущее вполне отчетливо, чем и объяснялся главный вывод: грызть глотку соседу смысла не имеет. И конечно, красота! Альпы поразили ее так, что, когда они в своей машине с открытым верхом спускались по серпантину с площадки, откуда виднелась самая большая немецкая гора, Вера расхохоталась во все горло. Это был даже не хохот, а ликующий смех с клекотом, который молодая женщина сдержать не смогла. Владимир дрогнул сердцем: «Ну, слава богу! Понравилось!» Он сделал вид, что почти не удивился этому смеху, а только предложил поужинать в старом замке на дороге, ведущей в Лихтенштейн. Вера, сморщив слегка обгоревший на солнце нос, улыбнулась: «С удовольствием!»

Больше всего Владимиру нравилось слушать, как Вера рассказывала об истории тех мест, по которым они проезжали. О жизни и трагедии Людвига Второго, об австрийской императрице Сиси, о сторожевых башнях на вершинах гор в пограничных итало-австрийских деревушках. Выяснилось, что Владимир, который, казалось, в этих местах знал каждый камень, не знал ничего. И только Вера соединила в его голове историю, культуру и пейзажи за окном автомобиля.

Еще Владимира радовал аппетит спутницы. Вера пробовала неизвестные национальные блюда, расспрашивала официантов, а иногда и хозяев ресторанчиков о способах приготовления, сама делилась рецептами. Ее беглый английский понимали все: и немцы, и австрийцы, и даже итальянцы. Хотя известно, что, в отличие от Германии и Австрии, в Италии к иностранным языкам относятся прохладно. Она привлекала внимание своим умением держаться, мило шутить и, конечно же, внешностью. Легкий загар оттенил серые глаза и пепельные волосы Веры, превратив ее в абсолютную красавицу. Вечерами она не смотрела телевизор, не читала книги, а укладывалась рядом с Владимиром и, пока тот лениво щелкал пультом и пытался смотреть немецкое ТВ, лежала тихо, о чем-то думая и как бы что-то про себя решая. Иногда на нее находили злость и раздражение, Вера не хотела никуда ехать, говорила Свиягину вещи неприятные, которые в любом другом случае привели бы к ссоре. Но Владимир терпеливо молчал, старался не замечать колкостей, уходил на деревянный балкон покурить. Через некоторое время туда же прибегала Вера. Свиягин оборачивался, надеясь, что она остыла. Да не тут-то было. Она пуще прежнего напускалась на него, голос ее был тихим, злым, слова еще более обидными. Однажды Владимир не выдержал:

– Зачем ты ссоришься?! Если что-то не нравится, скажи, и я так не стану делать.

Ответ был быстрым и непонятным:

– Поздно.

Еще долго Владимир думал над этой фразой, но никак объяснить себе ее не мог. А спрашивать у Веры боялся. Самые же теплые воспоминания о поездке у Владимира оказались связаны с двумя эпизодами: посещением зоопарка и обычным утренним завтраком.

Свиягин и представить не мог, что Веру потянет к зверям. Отстояв громкоголосую очередь из немецких детей, они попали в замечательно устроенный зоосад, который был на самом деле большим лесным парком, где удобно и достаточно вольготно обитали животные. Радость и восторг спутницы оказались настолько неподдельными, что Владимир сначала растерялся, а потом сам проникся этим детским восхищением. Они пробыли в зоопарке до самого вечера, сфотографировавшись с большим, почти ручным пеликаном, который своим клювом пытался снять браслет с руки Веры.

– Блестящие штучки любишь, да?! Значит, ты ворона, а не пеликан! – Вера немного дразнила птицу, а строгие служащие даже не пытались навести порядок. Русская посетительница была такая очаровательная, что окружающие стали щелкать камерами, выражая свое восхищение криками. «Она красивая… и злая. И очень мне нравится», – сделал неожиданный вывод Владимир. В этот вечер Вера спала на его плече, причем сама легла, тогда как обычно отворачивалась и сердилась, когда он пытался уснуть на ее половине кровати.

Второй эпизод дал пищу для некоторой уверенности в ее чувствах к нему. Как-то рано утром Владимир, не обнаружив Веру ни в постели, ни в душе, ни в маленьком садике при доме, не на шутку взволновался. А она появилась с пакетом, полным разных местных вкусностей, и устроила им завтрак по всем правилам ресторанного бизнеса и домашнего уюта. Вера приготовила его любимый омлет «И ведь запомнила, как я рассказывал». Свиягин однажды заметил, что самый вкусный омлет делала его мать – с помидорами и сыром. Изюминка этого блюда была в том, что яйца и помидоры выкладывались на хорошо прожаренные гренки. Вера сделала все в точности так, как он рассказал. А еще за завтраком подливала ему чай и вообще вела себя как жена.

В предпоследний день отдыха Свиягина отыскал приятель. Тот был в Германии, уже заканчивал свои дела и теперь, как финал коммерческой поездки, устраивал прием для немецких партнеров.

– Послушай, бери спутницу, и приезжайте к нам. Форма одежды парадная: для дам – платья в пол, а ты не забудь смокинг.

Владимир обрадовался – вот такой романтично-торжественной нотки очень не хватало в их путешествии. Ясно, что ни платья в пол, ни смокинга в чемоданах у них не было, а потому целый день они ходили по лучшим магазинам Мюнхена. И если Свиягин был экипирован уже через сорок минут, то с Верой дело обстояло гораздо сложнее. Чересчур открытое платье покупать она отказывалась, расшитые всякими побрякушками забраковала сразу. Шуршащие, блестящие, стоящие колом попросила не предлагать. Свиягин, растерянный, оглядывал уже третий магазин и понимал, что шансов попасть на торжество у них все меньше и меньше. Выйдя из последнего магазина на Фридрихштрассе, они свернули в переулок, и перед глазами появилась вывеска: «Илона Шталь. Платья».

– Ну-ка, давай зайдем! – Вера потянула Свиягина за рукав…

…Когда они оказались в гудевшем зале, не нашлось человека, который не задержал бы на них взгляд. Дело, конечно, было в Вере. В ателье у старой мюнхенской портнихи Илоны Шталь она выбрала узкое, простого кроя платье из муслина. Платье лилось, словно густой шоколад. Серые глаза Вера подвела коричневыми «стрелками» и темными, в тон, тенями. На шее и на запястье у нее были объемные золотые обручи: ожерелье и браслет. Пепельные волосы Вера стянула в тугой пучок и заколола длинной шпилькой с золотым шариком на конце. Серые глаза от сочетания с коричневым стали совсем прозрачными. Приятель Свиягина не мог сдержать одобряющей гримасы, а его компаньоны, удивленные отличным английским гостьи и простой, но уверенной манерой держаться, не отходили ни на шаг от обоих, наперебой расспрашивая о Москве и предлагая посетить различные мероприятия светского Мюнхена. Когда они танцевали, Владимир, обнимая Веру, ловил себя на мысли, что в его руках сокровище, которое он никогда еще не держал в руках и вряд ли когда-нибудь будет обладать чем-либо подобным.

– Ты изумительно выглядишь. Почему в Москве ты отказывалась ходить на светские мероприятия? Ведь нас приглашали.

– Это тебя приглашали… А обо мне никто из твоих друзей, по-моему, и не знает.

– Там бы и познакомились. Нет, в Москве ты совсем другая…

– Какая?

Вера послушно следовала в танце за Свиягиным.

– Ты очень непредсказуемая и… злая, что ли…

Свиягин испугался своих слов и заторопился с пояснениями:

– Ну, не то чтобы злая, а просто такая настороженная, иногда холодная.

Окончательно запутавшись и испугавшись, что обидел Веру, он замолчал.

– Не переживай, ты почти все правильно сказал. Но у меня такой характер…

– Да-да, и он мне нравится…

Свиягин украдкой поцеловал Веру в шею.

Музыка закончила играть, они подошли к новым знакомым попрощаться. «Господи, где ты нашел ее? Довоенный товар, теперь такого не делают», – с нескрываемой завистью прошептал приятель на ухо Владимиру.

Из поездки Свиягин вернулся непререкаемо влюбленным.

Еще через некоторое время он понял, что не влюбился, а любит. И чувство это было такой силы, что Владимир, отвечая на вопрос друга, где он пропадает, неожиданно для себя заявил, что собирается жениться. Никакие расспросы не заставили его сказать что-нибудь еще. А в голове мысль о женитьбе на Вере засела прочно и не отпускала уже ни на минуту. «Да, я старше, но ненамного. Обеспечить семью могу, даже если брошу работать прямо сейчас. Дети? Детей хочу. Сына. Моей Соне пятнадцать лет, но я ее не вижу и не увижу еще черт-те сколько. Из Америки она не приедет – мать ее не любит отпускать. У меня есть все, нет только жены и ребенка. Так путь будет и это. А Веру я люблю. Она, правда, немного холодна и сурова, так это такой характер. И, пожалуй, мне он больше нравится, чем слюнявый лепет ”девчушек”». Прошлое? Как-то Владимир решил ей рассказать о себе. Ему очень хотелось, чтобы не было ничего такого, что бы когда-либо оттолкнуло Веру от него. «Пусть знает все! Она заслужила правду. И вообще, тайны – это не для семьи. А Вера умная и справедливая – она все правильно поймет». И, улучив момент, Владимир произнес:

– Ты не хочешь обо мне узнать больше, чем знаешь теперь?

– Нет! – Ответ был короток и не предполагал какого-либо продолжения беседы.

Свиягин внимательно посмотрел на Веру. Она улыбалась.

«О моем прошлом не спрашивает, о своем – молчит. Видимо, не очень счастливое, так имеет ли смысл о нем воспоминать? Да, Вера не москвичка, но для меня-то, с моими квартирами, какая разница? Ну, ладно, «кинет» она меня, одной квартирой будет меньше. Да и черт с ней». – Свиягин язвительно ухмыльнулся. В его жизни была история любви, которую он старался не вспоминать. Не потому, что уж очень сильно оказался обижен или ранен в душе, просто та история напоминала ему о собственной самонадеянности и почти глупости. О тех качествах, присутствие у себя которых мужчины отрицают начисто. Случился этот роман, когда Владимир был уже женат. Очень переживала тогда дочь Соня, которая оказалась достаточно умненькой, чтобы понять серьезность размолвки между отцом и матерью. Может, еще и поэтому Жанну, виновницу той истории, Свиягин вспоминал, всегда морщась. Она работала в салоне красоты, куда периодически ходил Владимир. Салон был аккурат напротив его офиса, девчонки там работали веселые, симпатичные. Неоднократно небольшой компанией Свиягин, два его приятеля и пара хохотушек выезжали куда-нибудь хорошо провести время. Незначительные подарочки, бумажечка в сто долларов делали эти отношения легкими и необременительными. Однажды Свиягин зашел подстричься. Но его мастера не было, вместо знакомой девушки за креслом стояла жгучая брюнетка с резкими чертами красивого, немного восточного, лица.

– Если стричься – усаживайтесь, я скоро заканчиваю.

Вместо ласкового и веселого тона, столь привычного здесь, он услышал резкое замечание о своей прическе, ногтях, а в довершение брюнетка, указав, на рубашку Владимира, добавила:

– Нельзя ездить на ТАКОМ «Мерседесе» и носить ТАКИЕ рубашки. Куда ваша жена смотрит?!

Резким движением она сняла с него накидку, отряхнула состриженные волосы и скомандовала:

– Две тысячи в кассу.

Не дожидаясь от него чаевых, девушка быстро переобула туфли, встряхнула черной гривой и вышла из парикмахерской. В окно Свиягин видел, как брюнетка села в старый чистенький «фордик» и быстро выехала из двора.

– Кто такая?!

Свиягин опешил от количества замечаний, резкости и вообще от поведения, так не свойственного девушкам, которые имеют дело с небедной клиентурой. На всякий случай почти каждая из них была ласкова и предупредительна, поскольку мечтала если не о муже, так о друге-покровителе.

– Это Жанна, – скорчили гримасы коллеги по цеху.

Похоже, ее здесь не очень жаловали. Владимир это почувствовал сразу. Еще он понял, что Жанна – героиня не его романа: ростом девушка оказалась с него, почти метр восемьдесят, с хорошо развернутыми плечами, а ее шаг сильно вывернутым носком наружу намекал на занятия если не балетом, то танцами. Бедра были широкие, грудь большая, а живот плоский. Все это успел разглядеть Свиягин и сделал вывод, что Жанна – особа очень интересная, с претензией и амбициями. Ему, любящему тихих, спокойных и незамысловатых девиц, такая не то чтобы не по зубам, просто слишком тревожно: влюбиться можно, а от этого одна головная боль. Однако судьба и, видимо, коварная брюнетка рассудили иначе. С этого момента и дня не проходило, чтобы Владимир и Жанна не столкнулись на улице. Они здоровались. Свиягин каждый раз обращал внимание на ее потрясающую фигуру, отмечал красивые глаза и то, что Жанна с ним все время заговаривает. Через две недели он вдруг подумал, что девушка в него влюбилась. Так вот прямо и подумал. А подумав, предпринял ряд шагов, которые привели их с Жанной сначала в кафе, затем в ресторан, казино, театр, потом он напросился к ней в гости.

– Приезжай. – Жанна, равнодушно посматривая по сторонам, назвала адрес. Место было далекое. Почти край Москвы.

– Я утром заеду. – Владимир все еще не был уверен в правильности своих шагов. Жанна в ответ лишь пожала плечами.

Утром Свиягин позвонил в обшарпанную, обитую столетним дерматином дверь. Вид лестничной площадки его шокировал. С потолка свисали провода, стены были расписаны краской. «Ну и дыра!» Свиягин принюхался: в довершение ко всему пахло кошками. На его звонок никто не ответил. Прошло несколько минут, Владимир уже повернул к лифту, когда дверь наконец открылась и на пороге показалась заспанная Жанна. Она была в пижаме, босиком. Владимир успел только заметить яркий лак и очень узкие ступни.

– А, это ты, проходи…

Она повернулась спиной и проследовала в комнату, где легла в постель, укрылась почти с головой и затихла. Владимир смущенно прошел в старую, запущенную квартиру. В ней были порядок и бедность. Войдя в комнату, где лежала укрытая Жанна, он в нерешительности остановился. Всю дорогу Владимир представлял, как он войдет, как ему предложат чай или кофе, как они начнут разговор, который должен привести обоих в постель. Свиягин волновался, как бы не вышло неловкости. А тут…

– Ну, ты долго будешь так стоять?! – голова Жанны показалась из-под одеяла. – Или раздевайся, или уходи… не мешай.

Свиягин еще немного потоптался на месте и стал стягивать носки – он точно помнил наказ одного старого отцовского приятеля: «Начинать раздеваться надо с носков. Женщина никогда не должна тебя видеть в них!»

Все, что происходило дальше, повергло Свиягина в недоумение. Он, оказывается, сексуальный гигант. Любовный марафон продолжался несколько часов. Жанна, потерявшая голову, извивалась в его объятиях, кричала, стонала и царапалась. Последнее особенно обеспокоило Свиягина. Семья для него была очень важна, а своим приключениям он никогда не придавал особого значения. И сейчас ему казалось, что он выйдет из этой старой квартиры, из этого вонючего подъезда, и все приоритеты займут положенное место. Однако вышел Свиягин не скоро. И не один, а с Жанной. Они спешили обедать, потом в кино, затем опять заехали к ней. Только поздно ночью Владимир открыл своим ключом дверь и, крадучись, пробрался в ванную. Там Свиягин, присев на любимый пуфик жены, задумался о том, что же с ним происходит уже третий месяц. И пришел к выводу, что он влюбился в эту резкую, прямолинейную, красивую брюнетку. Влюбился в ее уверенную осанку, широкий шаг, решительные жесты. Ему нравилось, что она всегда точно знает, что имеет смысл делать, а что даже не стоит и начинать. Жанна совершенно случайно дала ему пару очень разумных советов по части взаимоотношений с тогдашними компаньонами.

– С какого переляку ты будешь брать его родственника на работу? Казачок-то засланный может оказаться! У тебя же руки будут связаны!

Так в нескольких предложениях Жанна разрешила проблему, над которой Свиягин мучился неделю: сложно было отказать близкому другу и акционеру. Она тут же отмела все моральные сомнения, выпятив чисто экономические нерезоны этого поступка. Жанна была эффектной, на нее оглядывались на улице, с ней нельзя было сидеть в ресторане – головы мужчин, да и женщин, всегда оказывались повернуты в ее сторону. Правда, иногда самоуверенную девушку «заносило», и она попадала в ситуации немного неловкие, но Свиягина это только умиляло. На антикварной выставке она подошла к владельцу картины Кандинского и, указывая на продаваемый предмет стоимостью миллион долларов, спросила:

– Скажите, а такой парной картины у вас нет – нам в фойе второго этажа повесить надо.

Жанна думала, что Владимир ее не слышит, и решила немного «поиграть» в богатую покупательницу. Хозяин галереи, старый ассириец, внимательно посмотрел на странную даму и мягко заметил:

– Покупать что-то парное для фойе лучше всего на вернисаже в Измайлове.

Жанна фыркнула и удалилась. Свиягин улыбнулся в свои пшеничные усы. Их заставила его отпустить Жанна, сам Владимир считал, что они делают его похожим на моржа.

В постели любовница била все рекорды по раскованности и бесстыдству. Свиягин, утомленный семейной обыденностью и случайными невнятными встречами, только изумлялся и радовался вседозволенности. (Быстро забыв, что в период ухаживания за своей супругой ему предлагался почти тот же экстремальный ассортимент ласк.) Роман длился полтора года.

Однажды, сидя в ресторане, Жанна, вздохнув, произнесла как бы в воздух:

– Я так хочу свое дело открыть. Достать бы денег, я бы отработала. Я знаю как, я давно мечтаю о своем салоне.

Владимир, который ерзал уже несколько минут, поскольку на Жанну пялился весь зал, вдруг взглянул на нее и произнес:

– Тебе не дело открывать надо, а угол собственный заиметь сначала.

На следующий день он привез любовнице пакет с деньгами, а еще через месяц она въехала в трехкомнатную стометровую квартиру в доме, который находился в одном дворе с многоэтажкой, где жили Свиягины. «Чтобы далеко не ходить…» – пошутил Владимир.

Идиллия длилась недолго. Как-то утром супруга Свиягина, которая уже подала на развод, потому что знала о романе, квартире и прочем, зло произнесла:

– Попроси любовника своей любовницы не сигналить рано по утрам. Дом спать перестал.

Любовника увидеть оказалось делом простым – он заезжал за Жанной в те дни, когда Свиягин не мог быть у нее. Объяснение получилось бурным, Жанна даже не пыталась отпираться. А самым главным ее аргументом в свою защиту было то, что он ни разу за все время не сделал ей предложения. А ей хочется нормальную семью и детей. На это возразить оказалось нечего, и Свиягин раз и навсегда забыл дорогу в ту сторону. Жена получила развод, деньги и уехала в Штаты вместе с дочкой. Не квартиру или денег было жалко Свиягину – было жаль разрушенной семьи, и было противно, что такая красивая и неглупая женщина оказалась такой банально лживой. Ведь все же он ее любил.

Сейчас, вспоминая эту историю и сравнивая себя того и теперешнего, Свиягин не боялся потерять деньги, квартиру, семью – квартир имелось несколько, денег много, а семьи не было. Владимир боялся потерять Веру. «Она ведь тоже хочет замуж, все женщины этого хотят. Вдруг я ее упущу?! Нет, надо с ней поговорить о свадьбе», – мысли эти посещали его почти каждый день. Пока он не сделал официального предложения.

Но страх перед этим Вериным молчанием у него был. Не то чтобы он боялся каких-то зловещих тайн (у него самого имелись далеко упрятанные воспоминания), а просто понимал, что семья все-таки строится и на прошлом. На историях из детства, историях любви, обид, потерь. А Владимиру казалось, что Вера родилась уже тридцатипятилетней, этакая женщина без прошлого и поэтому с молчаливым будущим. Но, как всегда происходит, самонадеянность влюбленного одержала верх: «Разговорю».

Вера смотрела на высокого, крепкого мужчину, который выстраивал слова о любви, верности и будущем в красивую и достойную речь. Он волновался, но было непонятно, волновал ли его ответ или то, как он выглядит, делая предложение. В душе Веры, холодной и спокойной, появился нерв, который точно так же, как когда-то, вызвал ее внутреннее восклицание: «Получилось! У меня получилось!» Только тогда это было связано с первым, после скитания на площади Павелецкого вокзала, рабочим местом.

Рая навещала свою уфимскую старенькую бабушку, когда ей позвонила Вера:

– Алло, слышишь меня? Ты когда в Москву вернешься?

– Скоро, а что случилось?

– Будешь свидетельницей на моей свадьбе?

На том конце провода раздался восторженный вопль:

– Свиягин сделал тебе предложение?! Поздравляю, Верочка, ты моя… Я вылетаю в Москву через два дня. Прилечу и сразу к тебе.

Рая положила трубку. Она уже соскучилась по Москве, по Вере, по их задушевным разговорам, которые были похожи скорее на устные девичьи дневники. Каждая любила рассказывать даже о самых незначительных событиях в своей жизни. Только в Уфе Рая поняла, как она привязалась к Вере, как ей не хватает рассудительности подруги, ее здравого смысла и воли. «У тебя не характер, а кусок свинца!» – так однажды сказал Ованесян Вере. Сейчас Рая искренне радовалась за подругу. Свиягин, с которым ее познакомила как-то Вера, представлялся ей человеком порядочным, крепко стоящим на ногах. То есть таким, который станет наградой подруге за ее терпение и упорство. «Она уже хлебнула одиночества, главное, чтобы ничего у них не расстроилось». Рая собирала чемоданы и уже предвкушала рассказ Веры о сватовстве.

Родной город подействовал на Раю наилучшим образом. Она возвращалась в Москву похорошевшая, позабывшая своего Никиту, увлеченная романом с уфимским бизнесменом. Они летели вместе в самолете, разговорились, а потом несколько раз встречались в Уфе. Бизнесмен жил на два города – Уфу и Москву, – был не женат и производил впечатление основательного человека. Надо сказать, поездка домой полностью вылечила Раю от иллюзий относительно Никиты и подобных романов вообще. Только теперь она поняла, что ей надоело притворяться юной бесшабашной девицей, любящей все эти рок-н-ролльные шумные тусовки, интересующейся разговорами о молодежных концертах, музыкальных направлениях и о том, что «ШнапС» изменил себе и «движению» и играет почти попсу». Ее это интересовало, как всегда бывает с женщинами, только в контексте отношений с Никитой. Отношений не стало – и эти темы показались скучными, надуманными, бесконечно далекими. Еще Рая, после долгих разговоров с Верой, решила все-таки попробовать поступить на психологический факультет одного частного вуза. Диплом давал возможность работать психологом в компаниях, вести тренинги с сотрудниками. Так далеко Рая не загадывала, но Вера четко и резко сформулировала задачу, стоящую перед подругой:

– Цель! Самое главное – цель. Тогда все, что тебя может напугать, станет незначительным. А твоя цель – помогать людям. Помогать разбираться с их проблемами, настроениями, бедами. – Вера помолчала и добавила: – Вот как ты мне помогла, как разгадала, что я тогдашняя способна была на большее? Ведь угадала, почувствовала, поняла.

Рая была благодарна подруге за поддержку и, пока гостила у родителей, постоянно звонила в Москву, чтобы узнать новости и просто поболтать. Две молодые женщины, так внезапно друг друга нашедшие, стали очень близкими людьми, готовыми в любой момент броситься другу другу на выручку или разделить друг с другом радость, что сейчас и намеревалась сделать Рая. Но, увидев Веру, она осеклась и не решилась произнести слова поздравления.

– Ты странно выглядишь. – Рая по привычке села на подоконник и закурила, пристально посмотрев на Веру. – Вроде бы загорела, похудела, почти невеста, а глаза злые. Неприятности? Или устала? Нет, правда, на счастливую невесту ты мало похожа. Может, пока не поздно, отменишь свадьбу? Таких глаз у тебя не было даже тогда, когда ты у нас появилась.

– Все уже решено, менять что-либо поздно.

Рая покачала головой: вид у невесты был безрадостный, и вовсе не такие глаза она ожидала увидеть.

– Потом, я действительно устала – ресторан все время переполнен. Такое впечатление, что, кроме как у нас, в Москве поесть негде. И юбилей со свадьбой тоже негде отпраздновать.

– Странная ты! Так это твоя заслуга, это ты ресторан в такое место превратила. Ованесян тебя на руках носить готов. Он, кстати, по поводу твоей свадьбы очень переживает. Влюблен старик…

– Знаю. Я и так стараюсь как можно деликатней себя вести.

– Деликатностью тут не поможешь, время нужно… или, как это ни жестоко прозвучит, проблемы. Случись сейчас что-нибудь в ресторане – все сразу позабудет, кинется в бой… Но в его возрасте это уж слишком сильнодействующее лекарство…

Рая замолчала, увидев, что Вера слушает ее невнимательно, что подруга сосредоточена на своих мыслях. Так бывает с людьми, когда они обременены какой-то нехорошей тайной и пока не решили ее открыть другим. Сама Рая за подругу радовалась. Свиягин производил хорошее впечатление. В том, что он любил Веру, сомневаться не приходилось. А ее одиночество, до появления Владимира, уж больно бросалось в глаза. «Может, поссорились… Ну, ничего, помирятся». Рая соскочила с подоконника, обняла Веру и попрощалась.

Уходя из ресторана, она заглянула к Ованесяну:

– Ашот Георгиевич! Родители привет передавали и мед. Башкирский. Что с Верой? Какая-то она убитая.

– Не знаю. К ней ведь так запросто не подойдешь, не спросишь. – Ованесян, сидевший в задумчивости за своим старым столом, в сердцах махнул рукой. – А-а-а, пороть вас надо, пока не выросли, а потом только руками остается развести. Зачем она выходит за него замуж? Что, других нет? Она же ни с кем не встречалась, а как этот появился, так все, сразу под венец. Вера не девочка, времени на ошибки нет. Мне он не нравится. Уж больно похож на моих бывших.

Под словами «мои бывшие» у Ованесяна теперь подразумевались его молодые и жадные компаньоны, с которыми он расстался. Об этом своем решительном и достаточно рискованном шаге старик не пожалел ни минуты. К тому же сразу после их официального разрыва, после подписания всех документов выяснилось, что большая часть заведений убыточна, что там давно следовало навести порядок, но санэпидемстанция брала взятки, о чем тоже стало известно. Одним словом, «старый волк Ашот», как его за глаза называли соратники, опять все сделал вовремя. Правда, еле-еле успел. Цена этой своевременности была высокая: месяц в больнице и месяц в санатории, выплата отступных. Только душевные разговоры с директором любимого ресторана Верой поддерживали его в эти трудные дни. Супруга Маргарита, давно прознавшая про легкомысленную влюбленность своего пожилого супруга, сделала единственный верный шаг в этой ситуации – она подружилась с Верой, звонила ей часто и просила присмотреть за мужем, напоминала о необходимости принять лекарство. Словом, сделала все, чтобы Вере, человеку порядочному и совестливому, и в голову не могло прийти строить «куры» относительно Ованесяна. Но Вера и без этой женской тактики и стратегии не собиралась пользоваться ситуацией. Она все давно поняла и выстроила отношения с Ованесяном как с милым, приятным, но все-таки родственником. И эту линию ни разу не нарушила. Ованесян оценил порядочность Веры, ее принципиальность и теперь пытался быть молодой женщине скорее добрым дядюшкой. Именно поэтому он сначала тайно пытался что-то разузнать о Свиягине, затем несколько раз заговаривал с Верой на тему замужества, но потом махнул рукой и днями в задумчивости просиживал в своем кабинете. Маргарита, супруга, ему пеняла:

– Что ты туда ездишь? Там и без тебя все нормально, только Вере мешаешь. Ты как тот еврей из анекдота: его сделали царем, а он по вечерам еще и брюки на дому подшивает…

– Рая, приезжай к ней почаще.

Ованесян кивнул Рае и сделал вид, что собирается куда-то звонить. Настроение у него было хуже некуда.

Свадьбу праздновали в очень узком кругу. Со стороны Веры были Александра Тихоновна и Рая, которая проводила с подругой все вечера накануне торжества, а со стороны Владимира приятель Василий – приятель недавний, удачный партнер по удачной сделке. Ованесян приехал позже всех, поздравил Веру, сухо пообщался со Свиягиным и уехал раньше остальных. На прощание он поцеловал Вере руку и на ухо шепнул: «Дочка, будь счастлива!» После ужина в ресторане новобрачные уехали в Питер, а оттуда собирались в Финляндию, где Владимир снял дом на озере. Собственно, это было пожелание Веры. Супруг настаивал на жарком отпуске где-нибудь на островах.

По окончании медового месяца Владимир на вопрос Василия: «Ну как? Все путем?» – ответил, что только идиоты имеют дело с двадцатилетними и что лишь зрелая женщина может удовлетворить опытного мужчину. Приятель «крякнул» и полез в записную книжку, искать тридцатилетних знакомых.

Самое удивительное, что в доме мужа Вера оставила все как есть. Она не прикоснулась ни к одной вещи, не переставила ни книги, ни лампы, ни пепельницы. Свои вещи Вера компактно расставила в спальне, а одежду развесила в узком гардеробе. Чисто внешне жилье Владимира никак не изменилось, что его сначала приятно удивило и заставило думать о деликатности супруги, а потом стало слегка обижать.

– Вер, я все делаю, чтобы ты чувствовала себя как дома.

– Как дома? – Вера вопросительно поднимала брови.

– Не придирайся к словам! Это и есть твой дом. Но здесь ничего твоего не появилось. Это меня обижает… – Владимир запутывался в словах и мыслях, как только жена поднимала брови. В этой ее гримасе было столько строгости и дистанции, что он осекался, выходил из комнаты и старался чем-нибудь себя занять.

Проблема заключалась в том, что заниматься чем-либо ему хотелось только с Верой. Пить чай, смотреть телевизор, ругать экономику или партнеров было интересно теперь лишь с ней. Она сама, как правило, включалась в предлагаемую тему без очевидной готовности. Владимиру приходилось немного ее подзадорить, вызывая на диалог. Спорила она жестко, даже грубовато – не упуская возможности подчеркнуть ошибочность его логики. Слегка высмеяв мужа, Вера вдруг неожиданно сдавалась со словами: «А впрочем, ты, наверное, прав! Я все усложнила». На этом спор заканчивался. Владимир так и не понимал, кто же вышел победителем. Точно по такой же схеме Вера действовала в постели. Жена неохотно уступала его притязаниям, затем брала инициативу в свои руки, отчего Владимир терял голову и готов был за подобные минуты отдать всего себя вместе с заработанным капиталом, только это бы длилось вечно. Потом вдруг Вера отстранялась, откатывалась на свою половину, и теперь уже он был победителем, которого побежденный заставил поступить по-своему.

Если поначалу Владимир и пытался анализировать происходящее, то через полгода их семейной жизни бросил это неблагодарное занятие. Понять до конца Веру оказалось нереально. А может, то, что Владимир принял ее такой, какой она являлась, и было самое лучшее понимание ее противоречивой сути, полной холодности и страсти, жесткости и любви. «Думаю, Вера все-таки меня любит». Лишь изредка он позволял себе подобную уверенность.

Вера работу не бросила. Несмотря на то, что у нее уже был свой счет, открытый Владимиром, с приличной суммой, которой пользоваться могла только она. Также Вера являлась совладелицей большой квартиры на проспекте Мира, и сейчас они строили дом, который Владимир тоже оформил на жену. Она скупо его поблагодарила, уточнив, что в любом случае это все общее, семейное. Деньги, получаемые в ресторане, Вера частично отдавала Александре Тихоновне, помогая тем самым скрасить ее тяжелые старческие будни.

Старуха, бывшая свидетельницей на свадьбе, ничего хорошего об их отношениях не сказала.

– Смотри, ты как замороженная стала. Ты такой ко мне пришла. Зачем он тебе? И так бы прожила. А свою квартиру я тебе оставлю. У меня никого нет. Вернее, есть, да только меня у них нет. Никто даже ни разу не вспомнил.

Действительно, за все время ни одно лицо с фотографии в старухином серванте проведать ее не пожелало. Она написала завещание и заставила Веру поехать к нотариусу, чтобы все оформить по закону.

…Шторы были задвинуты плотно, а между ними и стеклом прятались жалюзи. В комнате было прохладно от кондиционера, немножко пахла сигарета, которую курил Владимир. «Удивительное дело, уже год женаты, а она умеет так обставить, что кажется, будто все происходит тайно, запретно, урывками. Просто талант какой-то заводить мужика». Владимир внимательно разглядывал кончик сигареты. Мысли одна тревожнее другой лезли в голову, несмотря на только что закончившуюся близость, расслабленность и умиление женой. «Черт знает, почему она в этот свой ресторан вцепилась? Скрытная ведь и спросить ничего не позволяет. Правда, и сама не спрашивает». Владимир уже несколько раз проводил эксперимент – задерживался допоздна на работе и отключал телефон. Являлся тогда, когда Вера спала. Владимир ложился в постель, жена поворачивалась к нему, и дальнейшие ее действия сводили на нет все усилия. Наутро Вера могла сказать, как хорошо ей было с ним вчера, но никогда не спрашивала, почему он домой заявился в половине четвертого утра, а телефон был отключен. У Владимира возникло подозрение, что она и не пыталась звонить ему.

«Да, нет же, это безумие, я ее люблю так, что просто «сносит крышу». Его волновал и старик Ованесян, владелец ресторана, который явно благоволил к Вере и недолюбливал его, Владимира. «Можно подумать, он меня знает. И какая разница, что этот старик здоровается со мной сквозь зубы. Наверное, Веру ревнует. Влюбился на старости лет. Ничего, буду теперь заезжать за ней каждый вечер, а там посмотрим».

Вера вошла в спальню, пахнущая нежными цветами. Она легла рядом, повернулась к нему спиной и, удобно устроившись на подушке, проговорила:

– Спокойной ночи. Завтра рано вставать надо: у нас там свадьба.

Владимир погасил сигарету, обнял жену, прижался лицом к ее лопаткам.

– Слушай, я так сына хочу, – сказав это, он почувствовал, как внутри разлилось что-то такое, что навеки привязало его к Вере.

– Да не будет у нас никакого сына. И дочери тоже, – голос Веры прозвучал ровно и абсолютно не сонно.

* * *

«Вот, голубушка, подошла твоя очередь. Что там на тебе написано? Ага, водочка, беленькая. Славная ты моя! Сколько у нас там под столом? Можно, конечно, было бы их посчитать, да только больно неохота. Зачем по пустякам тревожиться, если есть проблемы и поважнее. Например, у нас не будет детей». Владимир пил уже два дня.

Нельзя сказать, что становилось легче. Тяжесть не проходила, а самое главное, не забывался разговор. Тот самый, в постели, когда так уютно были задернуты шторы, закрыты жалюзи, от Веры пахло цветами, а на ее лопатках еще не высохли капли воды. Разговор оказался коротким, жестким, похожим на спор. «Детей не будет, потому что мою жену изнасиловали бомжи. Двое бомжей. Ночью. Во дворе дома на площади Павелецкого вокзала. Ну и что теперь с этим делать? Нет, стоп! А как она, девушка строгих правил и такого воспитания, там оказалась. Ночью, на площади Павелецкого вокзала? Она что, уезжала куда-то, случайно ночью проходила? Была в гостях? Нет, кто-нибудь ответит, что делала там моя жена? Никто не ответит, потому что моя жена не желает, видите ли, разговаривать на эту тему! Ну и как теперь быть, как жить. Что делать с этим всем?» Водка, даже в таком количестве, была бессильна…

…Вера сидела в ресторане, в своем кабинете. Перед ней сидел Ованесян.

– Вера Александровна, – старик иначе к ней никогда не обращался. – Ты, дочка, плохо выглядишь. Хочешь, бери отпуск, поезжай к моим родственникам, в Ереван. Они там тебя на ноги поставят. Отоспишься, отъешься. Худая, как мой внук Каренчик. Но так ему пять лет.

– Спасибо, Ашот Георгиевич. Мне лучше на работе побыть. У нас на ближайшие два месяца банкетный зал расписан, а еще две свадьбы – весь ресторан сняли. Девочки не справятся.

– Да, ты здесь все по уму сделала. Слушай, дочка, зачем ты вышла замуж?! Ты стала, как щука, зубастая. Не хочешь с ним жить, ошиблась, уходи. Не порть жизнь свою молодую. О деньгах не беспокойся. Я тебя хочу включить в состав акционеров. Доля маленькая, сама понимаешь, родственники съедят, да и внуки. Но тебе на жизнь хватит. Если хочешь, просто денег дам. Только не надо этого взгляда. Мне прямо нехорошо делается, когда я тебя вижу.

– Ашот Георгиевич, спасибо, не надо ничего. Я не нуждаюсь. Работаю. У меня теперь квартира есть – хозяйка отписала свою, ту, где я комнату снимала раньше.

Ованесян покачал головой. Она, сама того не замечая, не упомянула ни квартиру Владимира, ни все остальное, что ей дал муж.

Когда старик ушел, Вера еще немного посидела в кабинете. Она никому не могла объяснить, что с ней происходит – она в одно и то же время и любила, и ненавидела. От этого раздвоения кружилась голова, невозможно было сосредоточиться на работе, книгах, разговорах, на жизни вообще. Такое складывалось ощущение, что Вера решала: ей еще пожить или умереть? И в этом пограничном состоянии, между счастьем и горем, она злилась на тех, кто мешал ей взвешивать «за» и «против».

Она просидела одна почти час, затем проверила, все ли в порядке в залах, и, убедившись, что дела идут как полагается, надела старую куртку, села в машину и поехала на площадь Павелецкого вокзала.

С некоторых пор Вера раз в месяц закупала продукты и развозила их по тем местам, где обычно собирались бомжи. Помимо продуктов, она раздавала мыло, простые лекарства вроде зеленки, анальгина, марганцовки. Все, что она покупала, она не хотела передавать кому-то, а сама лично разносила по группкам грязных и оборванных людей. Однажды Вера даже встретилась с Мишей, но тот ее не узнал, а только обрадовался хлебу и батону колбасы.

– Ты, мать, нам бы еще водочки… – Миша осекся, увидев злой прозрачный взгляд Веры.

«Ты водочку свою выпил. И даже Борисову прихватил», – подумала про себя Вера. Она никак не могла забыть смерть тихого несчастного художника. Сегодня, ноябрьским вечером, Вера дольше обычного задержалась на Павелецкой площади. Там оказались две тетки, еще не совсем грязные и пропащие. Вера решила с ними поговорить, но те были уже пьяны, и ничего путного из разговора не вышло. «Ладно, в следующий раз. Может, посудомойками устрою к нам». Вера уже вернулась к машине, переоделась и в этот момент увидела, как в переулок сворачивает джип Владимира. «Следит. Ну, что же, если больше делать нечего…» – никакого сочувствия в мыслях и душе Веры не было. Она прекрасно видела, что за последние месяцы от Владимира остались только глаза. Муж похудел, стал пить, пытался вызвать ее на разговор. Разговор, который начинался с угроз и упреков. Но как только Вера поднимала брови и в ее серых глазах появлялась агрессивная решимость, муж отступал. Больше всего он боялся, что жена от него уйдет. После той ночи Владимир спал в кабинете, на неудобном кожаном диване, с которого вечно сползали простыни и пледы. Владимира это не только не трогало, он даже не замечал, как он спит, ест, ходит. Ему больше всего хотелось сейчас по душам, со слезами, горько, по-человечески поговорить с женой. Выслушать ее, пожалеть, выпить водки, пожалеть их обоих и попытаться жить дальше. Но Вера оставалась холодной, спокойной, любые попытки поговорить подробно и откровенно она пресекала.

– Я тебе уже все сказала. Прибавить мне нечего. Не лучшие воспоминания, сам понимаешь.

– Да-да конечно, – суетливо соглашался муж. – Но, мне тоже как-то…

– Что тебе? – Вера резко поворачивалась к мужу. – Это же не с тобой случилось!

– Вера, мне так жаль… – Владимир бездарно пытался навести мосты.

– Тебе жаль? Чего же именно?! Что мы спим в разных комнатах? Так какие проблемы? Возвращайся в спальню. – Вера иногда специально доводила разговор до абсурда и неприкрытого конфликта. Словно у нее был в рукаве козырь, который ей не терпелось выложить на стол. Но Владимир инстинктивно боялся продолжения разговора. Ему очень хотелось опять ложиться с Верой в одну постель, но, как только перед глазами всплывала придуманная им мизансцена, его бросало в дрожь, а в душе все заболевало от того, что так, одним разом, разрушилась вся жизнь.

В том, что она разрушилась, Владимир не сомневался. Точнее сказать, у него наконец случилась жизнь, которая вдруг разрушилась. «Что за наказание!» – эта мысль была теперь такой же частой, как и вопрос «Что же теперь дальше?!». Этот ад, казалось, будет вечным.

…Вера приехала домой первая. Она быстро приготовила ужин, включила телевизор и стала ждать Владимира. Муж приехал немного позже, от него пахло водкой.

– Так ты мне объяснишь, что делала у вокзала?! Хахалей своих прикармливала?! – степень опьянения Владимира была невероятной.

– Да, дорогой. Именно их, – голос Веры прозвучал спокойно.

– На какие денежки, позволь спросить, покупаешь деликатесы? – Владимир уже с сигаретой сидел на кухне. Ботинки он не снял, а кожаная куртка валялась у его ног.

– На свои. У меня сегодня зарплата. – Вера стояла у плиты и разогревала ужин. – Кофе налить?

– Нет, не надо, – с этими словами Владимир полез шарить по полкам, нарушая стройные ряды баночек, тарелочек и прочих мелочей.

– Вот, достал. – Муж поставил рядом с кофеваркой большой термос.

– Зачем он тебе?

– Наливай, отвезешь свежий кофе на Павелецкий вокзал. Прихвати сахар-рафинад. И зубочистки. Остальные, такие желанные после кофе услуги окажешь им сама. – Последние слова его рассмешили, и он зашелся в идиотском смехе.

– Хорошая идея. Там люди даже уже не помнят этот запах. Но, видишь ли, им нужен хлеб, теплая одежда, лекарства. Хотя горячий кофе тоже хорошо.

Вера открыла термос и стала аккуратно наливать в него кофе. Муж, все еще улыбаясь, смотрел на нее. Сигарета, выпавшая из пальцев, тлела на белой фарфоровой тарелке, которую поставила к ужину Вера.

– А услуги приватного свойства им тоже нужны?! Расценки, мне мужики говорили, там копеечные. Да заразы много.

– Не знаю, наверное. – Вера потушила дымившуюся на тарелке сигарету. – Убери куртку с пола, сними ботинки и садись ужинать.

– А когда ты поедешь на вокзал? – с тупым пьяным упорством Владимир пытался оскорбить Веру.

– После ужина. Может быть. Точно сказать не могу. – Вера положила жареную картошку, мясо и налила томатный сок в стакан. – Садись.

Через десять минут муж ужинал, а Вера сидела напротив, потягивая томатный сок.

– Ты не обращал внимание на то, что я никогда не задавала вопросов о твоей прошлой жизни? – Вера отставила стакан и закурила.

– Ну и что дальше. Тебе, наверное, неинтересно было. Это ведь я тебя любил, а не ты. Ты так… – Владимир покрутил в воздухе рукой.

– Вовсе не поэтому. Я не спрашивала, потому что очень хорошо знала, чем ты занимался в прошлом. Ты ведь деньги заработал на квартирах. Риелтором был, таким, неофициальным. Ты и твой друг. Его звали, если не ошибаюсь, Кириллом. Ну да на друга наплевать. А мою квартиру ты приезжал смотреть и ты мне расписывал все прелести того обмена, в результате которого я оказалась прописанной в несуществующем доме № 14 деревни Катки. – Вера затянулась сигаретой и посмотрела в окно на безумную Москву часа пик. – Я очень хорошо запомнила твой бумажник. С головой крокодильчика. И эту манеру поглаживать пальцами застежку. Это ведь ты, не так ли?

Владимир опустил вилку и посмотрел на Веру. Перед ним сидела жестокая женщина, готовая его уничтожить. Женщина, которую он любил больше жизни и которую погубил еще тогда, почти десять лет назад. Владимир ее не помнил, может, только так, чуть-чуть, какие-то неясные забытые жесты. Да и то вряд ли. Скорее это были придуманные воспоминания. Все, что она говорила, – это правда. Фиктивные обмены, продажи несуществующих квартир и продажа квартир с живыми людьми. Кирилл, кстати, умер. Спился. Но не из-за угрызений совести, его сгубили шальные деньги, которые они тогда заработали.

– Я бомжевала несколько лет. И выжила чудом. Чудом не спилась. Чудом не была убита. Изнасиловали меня бомжи, я тогда всех боялась, и ночью у Павелецкого вокзала прибилась к двум мужикам. Думала, защитят, а они напились и… Я звала на помощь, но никто не отозвался. Хотя окна горели еще. Меня спас один человек. Тоже бродяга. Только он умер. Очень хороший и добрый человек. Вот так. В ресторане я сначала обратила внимание на твой бумажник. А потом присмотрелась и поняла, что это ты. Только немного постаревший, облагородившийся. Я не могла тебя отпустить, не отомстив за себя.

– Значит, все, что было, – это театр? Представление ради мести?

– Да. И я очень рада, что последние два месяца ты живешь в аду. Этот ад не имеет ничего общего с моим, тогдашним. Но все равно – ад.

– Зачем тебе это надо было? Ведь могла написать в прокуратуру, в милицию. Да что угодно! Только не выходить замуж, не позволять мне влюбиться в тебя, строить планы.

– Я старалась намертво привязать тебя к себе. Так было интереснее. Да и доказать в прокуратуре факт твоего преступления теперь очень сложно. Времени прошло много.

– А что теперь?

– Что теперь? Ты допил сок? Да? Это хорошо, потому что там была отрава. Бесцветная и безвкусная. Какой травят крыс. Не могу сказать, сколько времени ты будешь умирать. Но, думаю, недолго. А я поехала на площадь Павлецкого вокзала.

Вера не спеша оделась, положила в большую кожаную сумку пакетик с чешской красивой сумочкой, маникюрный набор, английский словарь и ключи от квартиры, которая у нее когда-то была.

Она вышла из подъезда и направилась к метро. Машина, шубы, квартира – все, что имелось в этой ее жизни, ей уже было не нужно. Все, что хотела, она сделала, теперь надо заново начинать жить.

Ноябрь закружил мелкими колючками снега и остатками листвы. Вера вдохнула воздух, пахнущий поздними хризантемами. Она шла и совсем ничего не чувствовала – ни жалости, ни радости, ни усталости. Идет такой человек-робот, у которого сменилась программа. Вот только от холодного воздуха немного щипало в носу. Почти у метро ее кто-то догнал. Владимир, в одном костюме, подбежал к ней, больно схватил за плечо, развернул и в лицо очень медленно и спокойно проговорил:

– Если я умру, то ты должна знать: я виноват перед тобой, и это ничем не искупишь. Даже ядом в томатном соке. Может, только той любовью, которой я тебя любил и которой люблю сейчас. Ты все правильно сделала – без тебя мне все равно жить уже будет невозможно. Главное, прости меня. Очень прошу. Ты уже отомстила. Теперь речь идет о милости – прощении. Мне страшно…

Владимир обнял Веру, прижался к ней щекой и почувствовал ее слезы. Она плакала горько, почти беззвучно.

– Ты простудишься. – Не вытирая слез, она пыталась запахнуть на нем пиджак.

– Не успею. Раньше сдохну от твоего яда.

– Идиот, максимум, что тебе грозит, это расстройство желудка. Томатный сок, по-моему, был просроченный.

Часть вторая

Она открыла глаза и улыбнулась. Счастье, лежащее рядом с ней, скорчило капризную мину и вытянуло губки «сковородничком». Этот самый «сковородничек», скорее всего, никто никогда не видел, но в ее детстве требовательно вытянутые губы бабушка называла именно так. Счастье звалось Мишкой. Мишка поднял крепенькую, с маленькими складочками ручку и ухватил Верин нос.

– Тебе не стыдно, мама будет на Буратино похожа. – Вера аккуратно разжала кулачок.

– Гулять пойдем? Или на машине поедем?

Мишка уже проснулся окончательно, но еще не решил, что в первую очередь надо сделать. Можно было заплакать, так, на всякий случай, чтобы мама кинулась его утешать, гладить по спинке, целовать и обнимать. Можно было сползти с широкой маминой постели и проведать Щена, рыжую собачку, которую неделю назад принес в дом папа. А можно было покапризничать, надевая теплые штаны, но зато потом пойти на улицу и достроить в своей песочнице крепость. Вместо всего этого Мишка вздохнул и потянул палец к носу.

– Та-ак! Михаил Владимирович, что же это такое? Солидный господин, а в носу ковыряем? Вот как нехорошо! – Мама перехватила Мишкину руку, и между ними завязалась нешуточная борьба. Мишка извивался, хихикал и пытался обидеться на маму. Но обидеться не получалось – мама была такая красивая и веселая, что Мишка к ней прижался, да так и замер. Ах, как хорошо им было!

А у Веры от этого внутри все сладко замерло, потом что-то теплое разлилось вплоть до пяток. Вот уж действительно счастье!

Через полчаса, сидя в спальне перед большим овальным зеркалом и внимательно себя разглядывая, Вера Александровна Селезнева думала, как бы сделать так, чтобы на сегодняшний вечерний прием не идти. Не хотелось надевать нарядное длинное платье, краситься, укладывать волосы, но больше всего не хотелось уезжать от Мишки. Вера прислушалась: снизу, с первого этажа, доносились громкие голоса – это няня Люся воевала с ее сыном. И Вера даже знала, что послужило причиной их спора. Мишка обожал есть стоя. Пританцовывая у стола на своих двух маленьких ножках, он мог слопать волка. Любой горячий суп, молоко с пенками и пюре из тыквы – все, что терпеть не мог, стоя съедалось без разговоров. Людмила Григорьевна, или просто Люся, педагог по образованию с небольшим стажем работы в школе, была непреклонна.

– Порядок есть порядок. Миша, ты видел, чтобы твои папа и мама ели стоя? – спрашивала назидательно Людмила Григорьевна.

– Да, – отвечал Мишка. – Папа по утрам всегда ест стоя. И пьет тоже. И вечером пьет стоя.

Услышав однажды этот ответ, Вера про себя рассмеялась. Действительно, Володя всегда утром спешил и проглатывал что-то наспех, стоя, читая газету или завязывая галстук. Ну а вечером он пил стоя, и здесь сын не соврал, – муж, приходя усталый и иногда раздраженный, наливал себе немного виски и, сбросив пиджак и ослабив узел галстука, неторопливо прохаживался по гостиной, иногда через большую стеклянную дверь выходил в сад. Няня как-то вывернулась из щекотливой ситуации, но днем позже намекнула Вере:

– Ребенок все видит, берет пример с родителей.

– Люся, пусть он ест стоя. Образуется это как-то, правда ведь? – Вера терпеть не могла насилия, особенно когда оно и не требовалось.

Няня поджала губы и свою принципиальность в этом вопросе показывала лишь иногда. Как, например, сейчас.

Вера посмотрела на часы. До момента, когда водитель мужа заедет за ней, оставалось два часа. Значит, у нее есть минут тридцать, чтобы понежиться в ванной. Вера насыпала ароматическую соль, налила пену и, погрузившись в воду, удовлетворенно огляделась. Ванная, которую переделывали два раза, была плодом ее творческих мук. Последний вариант, тот, который она видела перед собой сейчас, оказался, безусловно, самым лучшим. Идея ей в голову пришла неожиданно – Вера придумала выложить пол и стены плиткой в ярких, мексиканских тонах: желтый, оранжевый, темно-синий, красный, бирюзовый, но так, чтобы узор изразцов повторялся не больше трех раз. В результате ванную делали в доме дольше всего – Вера везде, где только можно, искала плитку в одной цветовой гамме, но с разным рисунком. Своего она добилась: настроение от бьющих в глаза южных красок поднималось тут же. Володя, сначала скептически относящийся к подобной идее, от своих рабочих проблем отходил теперь в этой большой и радостной комнате.

– Какая-то цветотерапия просто! Церетели ты мой! – говорил он и с шутливой благодарностью целовал жену.

Вера положила под голову большой махровый валик и закрыла глаза.

Сейчас, в свои сорок с малюсеньким хвостиком, она была счастлива, как может быть счастлив человек, решивший самую важную, самую главную в жизни задачу.

Мысленно вернувшись в тот осенний колючий вечер, Вера вспомнила, что, уйдя от Володи, отомстив за все, что он сделал с ней, она вдруг почувствовала себя не отмщенной, а той, кому мстят. Жизнь зло над ней подшутила и отомстила за коварный план возмездия, который Вера так долго вынашивала, а потом расчетливо реализовывала – Вера влюбилась в своего обидчика, влюбилась, как влюбляются натуры цельные и страстные, навсегда. Влюбилась, несмотря на все то горе, что он ей причинил, несмотря на доводы разума. Вера понимала, что изжить обиду, вычеркнуть то, что между ними произошло по вине Владимира, она не сможет, но и жизни без него себе не представляла. Тогда, в этот осенний вечер, она уходила в никуда, не зная, что с ней будет, потому что, как иногда случается, сильнее человека может быть только его характер.

Вера помнила, как Владимир догнал ее, как они, мешая вечерним, раздраженным прохожим, стояли обнявшись, и каждый что-то говорил, бормотал, убеждал, извинялся. Потом были долгие вечера, в которые они никого не пускали, как и не пускали в свою чуть не исчезнувшую жизнь. Они без устали повторяли одни и те же покаянные слова, заверения и клятвы. Давали обещания, строили планы и не отпускали другу друга ни на минуту. Им казалось, что, отойди они друг от друга хоть на мгновение, каждым из них овладеют сомнения и обиды. Они спасали друг друга от своего прошлого.

Все их старания были вознаграждены. Мишка, маленький, немного косолапенький хитрец Мишка – это оказалась самая лучшая и нежданная награда за все их усилия, за снисхождение друг к другу, за то, что они вытащили себя из пучины мести и одиночества.

…Вера долила горячей воды и взяла сигарету. Курила она очень редко, как правило, принимая ванну, тогда, когда ее никто не мог видеть. Это была ее слабость. Маленькая тоненькая сигаретка помогала иногда справиться с эмоциями. А они ее переполняли, и если бы кто-то, кто раньше знал Веру Александровну Селезневу, понаблюдал за ней теперь, то крайне бы удивился. Всегда сдержанная, Вера теперь не боялась, не считала нужным и не хотела утаивать свои чувства. То, что обычно скрывалось под ледяным спокойствием, почти замкнутостью, теперь стало яркой чертой ее характера. Володя, привыкший к немногословности и отчужденности жены, не мог не радоваться происшедшим переменам. Она открыто выражала свои чувства к мужу и детям. В их новом доме, который Володя так торопился построить, теперь часто слышался громкий смех, топот детских ног, и, самое главное, Вера, казалось, навсегда распрощалась с прошлым.

Вера прошлое похоронила – она не имела морального права тащить его сюда, в их настоящее, где были дети. На той давней истории был поставлен крест.

Вера стояла под прохладным душем и, подставив лицо легким мелким каплям, пыталась с собой справиться. Каждый раз в эти мгновения она безудержно начинала плакать. Плакала Вера оттого, что в их семье так все было хорошо. От почти сумасшедшей любви к маленькому Мишке, от беспокойной любви к подрастающему Егору, от любви и чувства благодарности к мужу. Еще несколько лет назад она и представить себе не могла, что такое чувство, как благодарность, может быть применимо к их отношениям. Любовь – да, страсть – да, притяжение двух сильных натур – да. Но только не благодарность. Сейчас же Вера понимала, что то, чем они сейчас обладают, то, что является настоящей ценностью, настоящим богатством их семьи, – это «добыл» Владимир. Своим покаянием, терпением, своей любовью ко всему, что имело отношение к ней, Вере. И не могла она за это не быть благодарной.

Выключив воду и вытираясь большим махровым полотенцем, Вера разглядывала себя. Из зеркала на нее смотрела чуть полноватая, с красивыми длинными ногами пепельная блондинка. Волосы, собранные в мокрые прядки, обнажили лицо – мягкое, с нежным румянцем на высоких скулах и малюсенькими морщинками в уголках серых глаз. «Как я люблю эти складочки!» – подумала Вера о морщинках и тут же принялась их мазать специальным антивозрастным кремом. Но он был скорее данью правилам – ей в себе сейчас все очень нравилось.

Когда Вера примеряла третье платье, в гардеробную вбежал Егор:

– Мам, что с Мишкой делать?! Он Щена кормит печеньем, а папа говорил, что от этого собаки болеют. Им нельзя сладкого.

Егор, крепкий мальчишка одиннадцати лет, возмущенно таращил глаза и не мог секунды постоять на месте. В руках у него был рыжий щенок непонятной породы. Совсем недавно Володя привез его домой. Он совершенно сознательно не купил собаку в элитном клубе, а взял брошенного щенка в приюте, оставив очень приличную «благотворительную» сумму.

– Может, я не прав, но пусть приучаются любить, не глядя на происхождение, породу и стоимость. Да и потом, псина симпатичная.

Вера посмотрела на мужа – совершенно очевидно, что собаку он покупал для себя, так трогательно, бережно и вместе с тем гордо держал он эту носатую, вислоухую дворнягу.

– Ты все правильно сделал, – сказала она, и Владимир, счастливо улыбаясь, прямо в костюме уселся на диване. Щенок, быстро наделав лужу, забрался к Володе на колени и устроился там спать.

– Все, ужин мне вели сюда подавать – не будить же ребенка, – сказал муж.

Сейчас Вера, обняв Егора за плечи, стала объяснять, что его братик еще совсем маленький и многого не знает, а его задача, как уже почти взрослого старшего брата, научить Мишку вести себя правильно.

– Только не кричи, ты ему должен объяснять, чтобы он понял, почему так делать нельзя, хорошо?

– Хорошо. – Было видно, что, с одной стороны, Егору страсть как не хотелось возиться с такой капризной мелюзгой, как брат, а с другой – доверие матери кое-что да значило в их доме. Поэтому он солидно вышел из гардеробной, и через мгновение Вера услышала его голос:

– Миша, подойди ко мне, я тебе все расскажу про собак.

Вера улыбнулась и опять решила сменить платье.

Когда раздался телефонный звонок, она, одетая в простое узкое черное платье с маленьким блестящим пером у правого плеча, держащая крошечную черную сумочку с таким же перышком вместо застежки, стояла уже внизу.

– Дорогая, выходи, водитель через минуту будет здесь. Он отвезет тебя прямо в посольство, там и увидимся. – Это звонил Владимир.

Действительно, вскоре раздался сигнал, он звучал всегда, когда открывались большие чугунные ворота, и Вера, набросив на плечи палевый меховой жакет, вышла на крыльцо. Морозный холодный воздух моментально окутал ее. Она вздохнула, на миг в душе проскользнуло воспоминание об осеннем несчастливом вечере. Но это было лишь мгновение, безотчетное, не поддающееся запретам. Потом оно кануло туда, куда люди прячут все дурное. Вера, улыбаясь, поздоровалась с шофером и села в машину.

Старый московский особняк с полукруглым фасадом светился всеми окнами. Гулкий голос невидимого распорядителя объявлял гостей. Машины с государственными штандартами останавливались у высокого крыльца с чугунной витой решеткой, и прибывшие, поодиночке или парами, не спеша входили в здание. Обязательные уличные зеваки сообщали мероприятию дополнительную интригу. Машина Веры подъехала точно так же, но что объявил распорядитель, женщина не слышала. Скорее всего прозвучало название корпорации, которой владел Владимир вместе со своим новым компаньоном Бухаровым. Вера поднялась по широкой мраморной лестнице, внизу и вверху которой стояли медные, неуместные в своей позеленевшей наготе женские фигуры. На верхней площадке ее поприветствовала хозяйка вечера, сказав несколько слов по-английски. Вера улыбнулась и ответила благодарной английской шуткой. Язык, которым Вера когда-то овладела в совершенстве, она не позабыла – ежедневно она прочитывала не менее десяти страниц сложного незнакомого текста. Теперь была мечта научить английскому сыновей. С Егором она сама уже занималась по известной методике и не могла нарадоваться успехам мальчика.

Большой зал посольства был наполнен людьми, которые, держа бокалы, неспешно сбивались в стайки, где могли себя почувствовать увереннее. Разговоры гудели, раздавался смех, в дальнем углу небольшой струнный оркестр играл что-то знакомое, но в такой аранжировке, что сразу узнать мелодию оказалось трудно. Вера прошла к центру зала, огляделась, однако Владимира не заметила. Тогда она, взяв фужер с шампанским, направилась к большой стеклянной галерее и села на небольшой диванчик. Разглядывать присутствующих было интересно – дамские платья удивляли и восхищали. Мужчины были менее интересны, но и на них смотреть оказалось приятно.

– В последний раз я на таком мероприятии! Мы уже здесь полчаса, и ты ни на минуту не перестаешь с кем-то разговаривать. Но это и понятно, ты здесь почти работаешь, а я-то что забыла? Тут совершенно ничего нельзя найти, что могло бы пригодиться для лекции по Средневековью. Господи, какая пустая трата времени!

Вера прислушиваться не хотела, но женский голос был звонкий, и говорящая совсем не пыталась понизить тон.

– Но мы же с тобой договорились: на мероприятия, где я бываю по долгу службы и куда положено являться с женой, мы приезжаем вместе. Зачем ты опять заводишь этот разговор?! И, прошу, сделай другое лицо – к нам идут!

Звук мужского голоса заставил Веру оглянуться, но она ничего не увидела, кроме широкой спины какого-то лысоватого господина, дамы в сером длинном платье и группы людей, которые обрадованно приветствовали эту пару. В тот момент, когда она попыталась все-таки отыскать глазами говорящего, кто-то взял ее под локоть.

– Эта самая красивая дама случайно не меня ищет?

Рядом с ней стоял Владимир; как и большинство присутствующих здесь мужчин, он смахивал на пингвина – смокинги иногда играют злую шутку с теми, кто их носит.

– Привет, дорогая, тебе идет это платье. – Владимир кому-то улыбался, кому-то кивал, но по-настоящему внимателен был только с Верой. – Как там наши бойцы поживают, ничего за истекший период не стряслось?

– Нет, слава богу.

Вера улыбнулась про себя, вспомнив, как, устав от бесконечных проделок Егора, Владимир однажды высказался в том смысле, что, когда сыну исполнится двенадцать лет, они еще будут умолять его убежать из дома. Проделки мальчишки носили хрестоматийный характер – он изобретал серу, а когда отец купил ему огромный набор «Юный химик», умудрился чем-то покрасить свои брови. Вера, испуганная такой жаждой исследований, набор отняла, несмотря на громкие вопли.

Взяв Веру под руку и крепко прижав к себе ее локоть, Владимир вступил в людской поток, который двигался к центру. Там, под огромной хрустальной люстрой, стояла группа людей. Это были устроители приема: посол с супругой и два чиновника с дамами. Все приглашенные старались обязательно засвидетельствовать им свое почтение и сказать хоть пару слов. Как только Владимир с Верой вступили в эту блестящую живую очередь, которая только притворялась произвольным собранием людей, они тут же подчинились потоку и уже через несколько минут раскланивались с послом. Рядом с послом стоял крупный человек, очень похожий на того, который беседовал с женщиной в стеклянной галерее. Подняв на него глаза, Вера обомлела – на нее смотрел Ким Онуфриевич Початых.

– Здравствуй!

Ким внимательно посмотрел на женщину. Это оказалась та, которая сначала была влюблена в него, потом он был влюблен в нее, затем они друг друга сильно любили, а после он ее бросил. Женщина очень изменилась – она стала очень красивой. Рядом с ней стоял мужчина, немного старше, но ровно настолько, чтобы пара смотрелась изысканно. Еще было очевидно, что этот мужчина ее любит: пренебрегая всеми правилами этикета, он практически не отпускает руку спутницы. Вера и Ким что-то хотели сказать друг другу, но светский людской поток разлучил их.

– Вот так встреча! Кто бы мог подумать! – Владимир подвел Веру к столу с закусками.

– Да, неожиданно. – Вера ответила односложно. Как всегда в подобных ситуациях, она моментально «собиралась», и ее лицо выражало холодную дежурную улыбку.

Больше они ничего не сказали – повстречавшийся человек относился к тому периоду жизни, когда Вера и Владимир встретились впервые, то есть к тому времени, на воспоминания о котором было наложено семейное табу. Потому, немного помолчав, Владимир произнес:

– Поскучай чуть-чуть и съешь что-нибудь вкусное, а мне надо Бухарова найти – нам сегодня за целый день так и не удалось поговорить.

Вера согласно кивнула: ей хотелось побыть одной и издалека рассмотреть Початых. Еще она не любила Бухарова, человека, на ее взгляд, не совсем искреннего и честного. Вера как-то сказала об этом мужу, но тот отмахнулся:

– Он же не друг, а компаньон, и точно так же не доверяет мне. Это нормально, чтобы никто из нас не расслаблялся.

Вера не считала это правильным, но спорить не стала. Все-таки коммерческая хватка у мужа была железная.

Вера стояла с бокалом шампанского и старалась взглядом отыскать Кима. Она и не подозревала, что в это же самое время за ней внимательно наблюдает две пары глаз. Леонид Бухаров, компаньон Свиягина, давно заметил Владимира и Веру, но специально не подходил к ним. Руководствовался он двумя соображениями. Во-первых, ему интересно было понаблюдать за ними исподтишка, пока они его не увидели. Люди, не подозревая о присутствии свидетелей из числа знакомых, иногда себя выдают, и тогда можно понять их слабые места. Во-вторых, Вера нравилась Бухарову, но он ее боялся. Влияние жены на Владимира оказалось огромно, а это было совсем не на руку компаньону.

Еще за Верой наблюдал, естественно, Ким. Он не мог уделить ей ни минуты – гости чередой шли мимо него, что-то говорили, улыбались, со значением кивали. Казалось, конца этому не будет. Он и сам планировал сегодня поговорить с несколькими влиятельными людьми, чтобы наконец сдвинуть с мертвой точки одну программу, где страна, в стенах посольства которой проходил прием, играла немаловажную роль. Ким заметил, как Вера присела в глубокое кресло, видел, как она сначала искала кого-то в толпе, потом задумалась и уже, похоже, почти ничего не слышала. «Надо обязательно к ней подойти». Эта мысль жгла, хотя он и понимал, что в присутствии жены разговора не получится.

Тем временем Вера решала, нужно ли ей разговаривать с Початых. Этот человек был из ее прошлого, а прошлое Вера не любила, боялась его и всеми силами старалась не допустить в день сегодняшний. Она не видела, что Владимир, едва подойдя к Бухарову и перекинувшись с ним одной-двумя фразами, беспокойно оглядывается на жену, почти не слушая компаньона. Вера не замечала тревоги, которая овладела мужем, его взглядов в сторону Початых. Она не слышала, как Владимир почти невежливо оборвал Бухарова и, едва извинившись, поспешил к жене.

– Поедем отсюда, вроде все формальности соблюдены. Там наши бойцы небось уже дом разнесли вдребезги.

Вера рассеянно посмотрела на мужа, в нерешительности встала, и они, сопровождаемые любопытствующими взглядами, покинули посольство.

В машине оба молчали. Владимир видел, что Вера в некотором смятении, и не стал ее тревожить. Он не корил себя за то, что почти насильно увез жену с приема, не дав возможности поговорить со старым знакомым. Безотчетно Владимир почувствовал опасность. Он, как и Вера, боялся прошлого.

Дома, проведав заснувших детей и переговорив с няней, супруги устроились в небольшом уютном кабинете Владимира. Вера в домашней одежде, собрав волосы в узел, с ногами сидела на кожаном диване и с усмешкой наблюдала, как муж, оставшись только в клетчатых трусах, пытается элегантно налить себе виски в большой хрустальный стакан.

– Красиво не получится, ты же в трусах. – Вера не могла сдержать улыбку.

– Имею я право хоть раз в день быть не в форме? – Владимир сделал первый глоток и блаженно зажмурился. – Ну вот как ты считаешь, это тревожный сигнал? Или просто стечение обстоятельств?

Вера сразу поняла, о чем говорит муж. Она и сама весь вечер ломала голову, пытаясь как-то разглядеть в сегодняшней встрече знаки судьбы.

Уже лежа в постели, они, растревоженные вечерней встречей и стремящиеся оградить свой мир от бед, сомкнули объятия и долго не спали, молча рассматривая темноту большой спальни.

* * *

Ким Онуфриевич Початых сосредоточенно слушал своего заместителя и мечтал об окрошке. Мысль о холодном летнем супе появилась сразу, как только Початых понял, что доклад заместителя будет пустым набором общих фраз. Мечта же почему-то оказалась оформлена в стиле иллюстрации книжки «О вкусной и здоровой пище». Большая белая эмалированная миска, полная мелко порезанных яиц, зеленого лука, редиски, картошки… А квас должен быть бочковой, тот, который они пили в перерывах между лекциями. Бочка стояла на углу Садово-Спасской и маленького переулка, название которого он вспомнить не мог, – одним словом, в пяти минутах быстрого бега от кафедры истории. Интересно, из чего тогда делали квас и можно ли его делать теперь? Чтобы не было этого неприятного вкуса, словно соды добавили…

– Таким образом, по нашим данным, к началу следующего года мы сможем обеспечить прирост…

Сквозь «окрошечные» мечты доносился бас заместителя. «Зря он так… ни одного конкретного факта, ни одной цифры. Вот, например, по области. Я ведь вчера внимательно все материалы просмотрел, а он ни одной цифры не упомянул… А там ситуация совсем непростая. Боится, видимо, и правильно. Хотя разумней было бы не бояться, а съездить туда недели на три, на месте самому разобраться».

Ким Онуфриевич, сидевший во главе огромного овального стола, в котором отражались напряженные бюсты его сотрудников, выпрямился в кресле и обвел всех веселым взглядом. Собравшиеся поежились, опустили глаза в свои блокноты, а заместитель скатился в нечленораздельный бубнеж. Початых сделал знак:

– Простите, что перебиваю, но хотелось бы услышать самую свежую информацию по области.

Заместитель покраснел и зашуршал бумагами.

– Понятно, – Початых повеселел еще больше. Теперь он уже почти широко улыбался. Отчего присутствующие попытались слиться с интерьером.

– Не позднее чем завтра жду с полными и подробными отчетами по тем вопросам, по которым вам сегодня отчитаться не удалось. Надеюсь, всем все понятно?

Робкий шелест пролетел по огромной комнате.

– И, надеюсь, понятно, что мне недостаточно общих гладких выражений. Мне нужно знать, что вы собираетесь делать! Как планируете выправлять ситуацию. А вам для этого надо располагать фактами, знать, что на самом деле там происходит. Я вчера, видимо, вместо вас изучал материалы? Наверное, вы думаете, что вместо вас и полечу туда я?

Заместитель энергично замотал головой. Смотреть на это было совсем неловко.

«Неужели лучше вот ТАК себя чувствовать, чем нормально работать?» – вопрос, который занимал Кима уже давно, опять, как заноза, напомнил о себе.

Поздно вечером, сидя в своем кабинете и составляя план на завтрашний день, Початых опять подумал об окрошке. Можно, конечно, сейчас попросить, и все организуют. Но…

Союз «но» для чиновника большого ранга Кима Онуфриевича Початых давно стал основной частью речи. Да и, собственно, всей жизни. Хотелось бы, как раньше, сходить на собачью площадку, позаниматься с Миком, огромным мохнатым ньюфаундлендом. С мужиками поговорить, байки всякие кинологические потравить… Но… Хотелось в кино с дочкой и сыном сходить. Они о каком-то новом боевике толкуют. Как раньше его родители ходили с ним. В ближайший кинотеатр. И как он гордился, что отец и мать смотрят с ним детские фильмы. И опять – но… Государственная служба – это жизнь с союзом «но»… Сегодня очень хотелось наорать на заместителя. Здоровый, молодой мужик. В его распоряжении огромный штат, бесчисленное количество сотрудников, а он даже не считает нужным вылететь на место и лично ознакомиться с проблемой. Этого человека надо просто уволить. За несоответствие. И опять «но»… Поступки должны быть взвешены и не приводить к необратимым последствиям. «Ты не ЖЭКом руководишь, ты – почти министр. В ЖЭКе сантехник уволится – уже проблема, а что в твоем ведомстве будет, если ты начнешь всех, кто ленится, увольнять? С людьми надо работать, а это значит, их надо учить делать дела вовремя и правильно. Самое сложное – исправлять не ломая. А мы этому не обучены, к сожалению», – так однажды сказал Киму друг его отца, бывший посол, глубокий старик с ясной головой и потрясающими воспоминаниями. Он прав. Ким это уже давно понял. Но как сделать так, чтобы окружение понимало тоже. Что в жизни легко все разрушить, тяжело выстроить. Что очень легко осуждать и ловить на ошибках…

Початых стоял у окна – внизу замер вечерний город, расчерченный сверкающими огнями. Домой не хотелось. Хотелось еще посидеть, подумать. Но…

Его карьерный взлет был стремителен. Никто из коллег (учителей, директоров школ, сотрудников РОНО и ГорОНО) не ожидал, что докладная записка с предложением реорганизации учебных процессов в современных школах, поданная молодым кандидатом педагогических наук в министерство, может сыграть такую роль. Записку не потеряли, не положили «под сукно», не забыли в стопках бесчисленных предложений. Ее изучили и решили, что раз молодой (или почти молодой) ученый от педагогики такой инициативный, пусть он и возглавит соответствующий комитет в соответствующем ведомстве. Противников у него было немного – все больше из числа чьих-то протеже, которые мечтали поставить своего человека на этот новый учрежденный пост. Уже через несколько месяцев Ким Онуфриевич Початых, распрощавшись с родной, любимой школой, сопровождаемый благожелательными и немного завистливыми напутствиями, занял огромный кабинет в одном из правительственных зданий. Вновь назначенный чиновник был молод. Что не могли пережить противники его реформы. Им, противникам, казалось, что молодость, этот «недостаток, который очень быстро проходит», не к лицу главе ведомства, которое отвечает за воспитание подрастающего поколения. Но на то они и противники – будь Ким старым, они тоже выражали бы недовольство. А на всех не угодишь. В свое время это было самое трудное, сделать так, чтобы все остались довольны. Чтобы все, что ты ни делал, оказалось правильно оценено и получило поддержку. Очень скоро стало ясно, что это абсолютно порочная практика, что надо делать только то, что действительно необходимо. Тогда, вначале, он оказался один на один с огромными проблемами, непонятными интригами и отсутствием должного финансирования.

– Так если бы финансирование было достаточное, ваша должность и не потребовалась бы, – объяснил ему очень важный чиновник в министерстве. И добавил: – Ваше предложение тем и хорошо, что результатов можно добиться, изрядно сэкономив. А эти деньги мы на пенсии могли бы пустить.

Киму не с кем было советоваться. Искренних помощников нашлось мало. Да и психологической поддержки ждать было неоткуда. Родители уже умерли. Друзья как-то потихоньку рассредоточились во времени и пространстве. Что-то нарушилось в их старинной цепочке, хотя, видит бог, не его это вина.

Единственным человеком, которому можно было все рассказать, оказался Воронин. Тот самый старинный друг отца, посол. Человек энциклопедически образованный, закаленный дипломатической дисциплиной, он каждый вечер внимательно его выслушивал. Советы Воронина оказались просты и, как впоследствии выяснилось, очень продуктивны. За что Початых был ему благодарен. А Воронин, повидавший на своем веку и королей, и президентов, и премьер-министров, чиновников всех рангов, точно знал, какой совет может поддержать Кима. Сын старинного приятеля ему нравился. Нравился своей прямотой, упорством, смелостью, а самое главное – обучаемостью. Стать чиновником такого ранга в его возрасте – это непросто, его будут пытаться свалить, подставить, против него станут интриговать. И все силы могут уйти на противостояние, а не на дело. Здесь нужны советы бывалого человека. Оба (и Ким, и Воронин) понимали друг друга вполне.

…Через двадцать минут Початых уже ехал по вечернему городу, вернее, город стоял, а Початых ехал. По рангу ему полагалась машина сопровождения и спецсигнал.

Кортеж, вытянувшийся маленькой стремительной черной птицей, полетел по улицам города.

Початых не видел остановившихся в пробке машин, но знал, что все пережидающие, пока эта кавалькада пронесется в сторону пригорода, костерят его почем зря. «И правильно делают! Я бы тоже был недоволен. Какого рожна кто-то один домой попадет вовремя. И чем он лучше меня? НО…» Початых, питавший некоторую слабость к званиям, регалиям и привилегиям, успокаивал себя мыслью, что пробка образовалась вовсе не из-за того, что едет кортеж. Пробка из-за того, что движение в огромном городе практически не регулируется, из-за того, что кругом ямы и колдобины и что считается дурным тоном уступить дорогу соседу. «Но это так быстро, как хотелось бы, не исчезнет. Даже если мы всю страну зальем высококачественным асфальтом. Должно пройти еще много лет, чтобы мы осознали: ограничение свободы одного ради свободы каждого – благо, а не отсутствие демократии. И это слово «демократия»… Что ни возьми – «это не демократично», «это наступление на демократию». Початых любил теперь поразмышлять «государственно». Но сегодня его целый день терзали мысли совсем другого плана. Сегодня надо было довести до хоть какого-то логического конца раздумья о семейных отношениях. Свои мысли Ким прятал далеко и глубоко. Они ему были неприятны тем, что он не знал, как разрешить проблему, которая со всей очевидностью встала перед ним.

Когда-то, очень давно, Кима пригласили прочитать несколько лекций в пединституте. Он вел маленький курс, состоящий из двенадцати девушек, симпатичных, смешливых и готовых бесконечно кокетничать со своим преподавателем. Из всех студенток факультета Ким, давно уже тяготившийся семейной связью со своей ученицей, выделил только ее. Елена была высокая, с модно уложенными светлыми волосами. Крупный локон валиком окаймлял худенькое лицо с зелеными глазами. Елена любила ходить в синих джинсах с голубыми потертостями. Узкие вверху и расклешенные книзу, они превращали и без того ее тонкую талию в осиную. Еще Елена любила тонкие, полупрозрачные, похожие на мужские рубашки, маечки с узкими бретельками и шпильки. Деканат, населенный в основном сухими, брюзжащими дамами, осуждающе гудел. Хотя времена наступили новые, педагогический состав вуза не поменялся. Потом стало ясно: что бы Елена ни носила, раздражать она будет всегда – что-то в ней было такое, что казалось, не историю Средних веков она изучает, а снимается в рекламе модной одежды. Правда, стиль одежды на успеваемость не влиял – она была отличницей. Их роман, как принято говорить, развивался стремительно. Взгляды, улыбки, свидания в кафе, долгие разговоры и его признание, что он женат. Потом был разрыв, внезапный, похожий на бойкот. Она пряталась от него, не отвечала на телефонные звонки. Ким потерял голову. На вопросы своей совсем юной жены, бывшей ученицы, он, не задумываясь, ответил:

– Я влюбился, нам надо расстаться. Ты должна понять – разница в возрасте, у меня был кризис. Одним словом, так получилось.

Ким даже толком не услышал ответ. Через пару дней она уехала, увезя свои почти детские вещи, смешные блокнотики, заколки и книги. В опустевшей квартире Ким метался, стараясь успокоить совесть, стараясь позабыть Елену и навести порядок в своей жизни. У него не получалось – забыть Елену он не мог.

Пролетело несколько недель. Как-то у школы остановилась маленькая машинка, и когда Ким, усталый и злой, вышел из дверей, машинка посигналила. За рулем сидела Елена. В этот же день он сделал ей предложение, объяснив, что уже холостой, что нелепая, случайная, очень ошибочная связь с бывшей ученицей позади.

– Понимаешь, я в тот момент метался, хотелось всего и сразу. Так бывает у мужиков.

Елена усмехнулась:

– Бывает. Только при мне ничего подобного не будет.

Ким только что не побожился.

Несколько лет спустя он поинтересовался:

– Почему ты сказала «да»? Выбор же у тебя был. За тобой заезжали бравые молодцы, на таких машинах – я же видел.

– В твоем голосе я не уловила ни тени сомнения или неуверенности в правильности своего поступка. Ты шел напролом и другого ответа не ждал. Тебе даже в голову не могло прийти, что может быть другой ответ. А ты не представляешь, как действует на женщин стальная уверенность мужчин.

Выбор у нее действительно был. Здесь он не ошибался. Руководитель ее дипломного проекта также недвусмысленно намекал на матримониальное будущее… Правда, руководитель тоже оказался женат и имел взрослую дочь.

Елена блестяще училась, окончив институт, засела за диссертацию. Как часто бывает у замужних женщин, научная карьера сдалась без боя, когда родилась дочь. Елена без колебания выбрала девочке имя – Виктория. Муж предпочел бы что-то попроще, например, Таня, Лена, Ира… Но супруга оказалась амбициозней, чем он думал. Восторг от его карьерных и научных успехов, а Ким руководил школой, по-прежнему вел курс в пединституте, писал диссертацию и участвовал в работе одной из политических партий, сменялся у Елены периодами жесткой критики. Она пыталась влиять на выбор друзей, подвергала сомнению правильность тех или иных поступков. Одним словом, супруги жили точно так же, как живут сотни молодых семей, у которых еще совсем небольшая совместная история, поэтому будущее представляется им чем-то вроде приключенческого романа. Очень скоро Елена поняла, что влиять на мужа бессмысленно. Тот все равно сделает так, как считает нужным. Не то чтобы Ким не прислушивался к ее словам, нет, он ее слушал, аккуратно благодарил за заботу, но поступал по-своему. Только потом Елена понимала, что прав он, а не она. В чем Ким беспрекословно слушался ее, так это в выборе костюмов. Вкус у жены был безупречный, как и умение вести себя в любых, самых сложных и щекотливых ситуациях. Дипломатичность Елены стала притчей во языцех среди их окружения. За это и за то, что она стала самым надежным и преданным его адвокатом, Ким был жене бесконечно благодарен.

Их семья, состоявшая уже из четырех человек – сын родился через три года после дочери, – имела свои традиции, обросла друзьями и достаточно уверенно смотрела в будущее. Отношения между супругами были теплыми и ровными. О своих прежних подругах Ким не вспоминал. Только иногда что-то, похожее на беспокойство, настигало – ему было неловко за то, как он обошелся со своей ученицей. Когда его жизнь с Еленой наладилась, появились дети, «поползла в гору» карьера, воспоминания стали настолько тягостными, что Ким счел за благо тот короткий период своей жизни отретушировать. В его воспоминаниях это теперь была легкая, почти смешная, тривиальная история Учителя и Ученицы. Словом, говорить и сожалеть не о чем. Отношения они не поддерживали – как-то раз Початых позвонил ей ради успокоения совести, Киму никто не ответил, и он с облегчением решил, что бывшая ученица смотрит на их брак точно так же, как и он: прошло и забыто. Школьные сплетни и слухи о том, что девочка уходила от него беременная, он посчитал бабским вздором и никогда в это не вникал.

Тем более что Кима все больше и больше увлекала работа. Рамки школы и вуза стали тесными. Амбиции, скрытые до той поры, вдруг начали проявляться все отчетливее. Початых обзавелся влиятельными друзьями из числа министерских работников, с удовольствием принимал участие в общественных и политических мероприятиях. Ему нравилось быть публичным лицом, хотя он и понимал, что в таком случае внимание к нему будет пристальным и безжалостным. К этому Ким готовил и всю свою семью. Елена и в доме, и на людях вела себя так, словно снимают фильм, и она находится на площадке среди ярких софитов и огромной толпы зевак. Она была безупречно выдержанной, приветливой, не давая ни малейшего повода для зубоскальства или сплетен. Подрастающие дети приучались к этому же. Втайне Елена надеялась, что, достигнув очередного рубежа, муж успокоится, сбавит темп, и у него появится время для детей, для нее и для обычных домашних, будничных мелочей. Но Ким уже не мог остановиться – ему казалось, что, пока так все замечательно складывается, пока удача сама плывет в руки, тормозить нельзя.

– Ты пойми, карьера не терпит антрактов. После продолжения спектакля не последует.

Елена сознавала, что всем обязана карьере мужа, принимала это с благодарностью и старалась сделать так, чтобы ни один поступок не осложнил восхождения Кима на научный олимп.

То, что одиночество в определенном смысле удел жен деловых людей, Елена поняла, когда десятую годовщину их свадьбы была вынуждена отмечать наедине с телевизором. Накануне она позаботилась об ужине, сделала прическу, отправила детей к родителям. Главным ее сюрпризом стали те самые безумно расклешенные джинсы, в которых ее первый раз увидел будущий муж. Она их сохранила, несмотря на все переезды и перемены квартир. Для того чтобы в них влезть, Елена месяц сидела на строжайшей диете, которой известная врач-диетолог пользовала всех отечественных звезд. Диета была действенная. Настолько, что муж, видевший ее каждый день, через две недели после диетического старта искренне испугался:

– Что с тобой?! Ты плохо себя чувствуешь?! Давай-ка к Данилову езжай, пусть он тебя посмотрит…

К Данилову, давнему, проверенному врачу, старинному их приятелю, Елена, конечно, не поехала. Но темпы сбавила, поняв, что джинсы сидят как влитые. Глядя на себя в зеркало, она c грустью увидела, что только фигура напоминает о студенческом прошлом, а так перед ней ухоженная женщина своих лет. Это Елену устраивало, хотя и было немножечко грустно.

Но муж на ужин не приехал. Он еще с утра поздравил Елену с круглой датой, подарил букет лилий – ее самых любимых цветов – и срочно вылетел с комиссией куда-то в сторону Владивостокской бухты, пообещав, что они отметят свой праздник сразу после его возвращения. Отменить или перенести поездку Ким не мог. Елена не сомневалась, что так и будет, что он обязательно поведет ее в ресторан или устроит ужин дома. Но… В ресторан в старых любимых джинсах не пойдешь. Лениво цепляя какую-то фигурную зелень в салате, Елена готова была плакать. Она сидела в любимых старых джинсах, которые все равно оказались немного тесные, ей хотелось, чтобы рядом сидел муж, с которым можно было вспомнить их общее прошлое и выпить белого вина. Они всегда покупали его в день стипендии. Сейчас на столе стоял дорогой коньяк, вино, присланное друзьями из Франции, пропасть всяких деликатесов. Стол был красив и богат, и в глубине души Елена радовалась, что их жизнь поменялась, что они достигли определенного положения, но расставаться с идеализированным прошлым ой как не хотелось.

Подруг у нее имелось немного. Появились приятельницы, с которыми она общалась на различных светских мероприятиях, еще больше было почти что случайных знакомых, которых кто-то где-то представил им. И чьи лица Елена никак не могла запомнить. Но близких подруг как-то за это время не появилось. Из прошлого осталась Надя Карамышева, с которой Елена училась еще в школе. Надя получила филологическое образование, но, удачно выйдя замуж, родила двойняшек, сидела дома, воспитывала детей и рисовала картины. Картины были дилетантскими, с огромными, торчащими над грунтованным холстом вулканами ядовитых красок. Богатый муж помог устроить Наде одну выставку, но и та провалилась с треском. Гости, из числа близких знакомых, напились и высказали виновнице торжества все, что они думают по поводу ее живописи. Рыдающую «художницу» успокаивала Елена. Она долго сидела с ней в опустевшей галерее и слушала жалобы подруги:

– Я с ума схожу дома. Эти четыре стены. Было легче, когда приходилось стирать пеленки и не спать ночами. А теперь… Я не знаю, куда себя девать. Я сопьюсь.

Надя не спилась. Она подобрала на улице двух бездомных щенков, положив, таким образом, начало своему знаменитому теперь собачьему приюту. Дело было поставлено широко. Стартовый капитал Надя взяла у мужа, а потом приют продолжил существование за счет пожертвований и рекламы. Рекламировали ветеринарные препараты, ветлечебницы, клиники, а вскоре дело дошло и до кинологических клубов, выставок и прочего. После того как приют, носивший название «Мокрый нос» – идея Нади, никакие уговоры сменить вывеску на что-то более благозвучное не помогали, – переехал в переоборудованное здание бывшей котельной (подарок благодарного города), в нем открылась и собственная ветеринарная клиника. Лечили там собак почти бесплатно. Это было принципиальное решение Нади. Благодарный хозяин мохнатого пациента мог принести или собачий корм, или теплую подстилку, или игрушку. Одним словом, то, что было не жалко и пригодилось бы в приюте. Но, как правило, туда обращались совсем бедные старички, которые приносили укутанных в старые шарфы таких же старых кошек и собак. Надя смотрела на это с умилением – ведь, в принципе, ради самых немощных, бедных и бессловесных благотворительность и затевается.

– Ты знаешь, мне иногда кажется, что у стариковских питомцев вместо глазика пуговица пришита – такие они старенькие. – Елена, услышав это по телефону, расхохоталась. Она завидовала Наде. Та жила свободно, без оглядки, не думая о том, как выглядит, что говорит, куда ездит. Все ее свободное от детей время забирали бродячие псы и коты. Надиных двойняшек можно было видеть раз в неделю в питомнике – они помогали маме. Толку от помощи оказывалось мало. Лишь радостный визг и бурные игры со щенками. Но мать была довольна – воспитание развивалось в правильном направлении.

В свой одинокий юбилейный вечер Елена позвонила именно Наде. Та приехала быстро. Елена, давно не видевшая подругу, с удивлением обнаружила, что она из томной худой блондинки превратилась в коротко стриженную полноватую бойкую дамочку. Хоть широкие мягкие брюки и свободный свитер немного скрашивали округлые формы, было ясно, что Надя налегает на картошку с мясом, пирожки и диетическими премудростями голову себе не забивает. Елена вдруг пришла к выводу, что это новое обличье подруге очень идет. Как и появившаяся уверенность в жестах, неспешность в походке, основательность и немного хитрый прищур глаз. От легкомысленной, любящей поныть модницы ничего не осталось. Перед Еленой сидел человек, твердо знающий, к чему он стремится и что будет делать по крайней мере в ближайшие пять лет.

Подруги просидели почти всю ночь. Обеим было что вспомнить, и плохое настроение Елены куда-то ушло. Надя вопросов не задавала. Понимала: если Елена позвонила ей, значит, она здесь была нужна. И не выказала никакого удивления, услышав, что муж подруги улетел в срочную командировку.

– Ты должна быть готова – он сделает блестящую карьеру. Это уже сейчас видно.

– Я готова. Только иногда чувствую усталость. Усталость от темпа, незнакомых лиц, от всеобщего внимания. Детей жалко тоже. Они уже сейчас не могут ступить шагу.

– Я о том и говорю. Надо научиться с этим жить. Твоя главная работа – быть женой. Это очень тяжело, но…

Надя не стала огорчать подругу и говорить, что очень часто, когда высота завоевана и, казалось бы, можно с облегчением вздохнуть, начинается самое трудное.

Встреча с давней и близкой подругой не прошла бесследно. Упорство, с которым Надя двигалась к своей цели, ее уверенность, закаленный в боях с реальностью характер разбудили в Елене собственные амбиции, заставив вспомнить начало научной карьеры, планы. Она вдруг осознала, что сама поставила себя в положение подчиняющегося человека. Ее никто не просил сидеть дома, никто не требовал, да и нужды в этом не было, приносить в жертву свою жизнь. Она сама все сделала, по собственной инициативе. И, что самое неприятное, от этой добровольной подчиненности Елена устала. Все ее поступки совершаются с оглядкой на предстоящий взлет. Но взлетит Ким, а она всегда будет спутником. Эти мысли мучили ее давно, но только после разговора с Надей Елене стало понятно, что решение надо принимать сейчас.

Дочь и сын крайне удивились, когда мать им объявила, что отныне три раза в неделю они должны будут обходиться без нее. Она пойдет работать. И еще ей надо закончить диссертацию, а это значит, что заходить без спроса в ее кабинет нельзя. Лучше в такое время ее вообще не тревожить. Супруг же от удивления выронил галстук, когда она объявила, что на очередной прием пойти с ним не может – у нее срочная работа, надо подготовиться к предстоящей лекции. И только тот факт, что мероприятие протокольное и что без жены Ким не должен там появляться, заставил Елену переменить решение. Однако после этого между ними произошел разговор, результатом которого стала обоюдная договоренность о том, что отныне супруга часть времени будет посвящать собственным делам, работе. Елену удивило спокойствие, с которым Ким воспринял ее слова, а тот, в свою очередь, втайне надеялся, что запала у жены хватит ненадолго. Однако он ошибался. Елена с удовольствием и рвением погрузилась в работу. Лекции она читала теперь в двух крупных вузах.

Научное сообщество приняло ее настороженно – мол, очередная «жена», которая «развлекается» игрой в науку. Однако очень скоро стало ясно, что она здесь не на один день. Елена прилежно посещала скучные заседания кафедры и не стеснялась консультироваться со старыми преподавателями. Первый ее рабочий день сотрудникам кафедры мировой истории заполнился надолго. Как вести себя с коллегой, женой известного человека, которого уже цитировали газеты и о котором на Центральном телевидении даже вышел документальный фильм, никто не знал. Елене показали ее место – старый письменный стол, – объяснили график работы, и в комнате повисла гробовая тишина. Привычные разговоры о политических событиях, известных персонах и просто институтские сплетни – все, с чего обычно начинался рабочий день, в ее присутствии казались невозможными. Елена, остро почувствовав неловкость ситуации, обернулась к самой пожилой преподавательнице:

– Скажите, а здесь чай пить можно? Я не успела позавтракать.

С этими словами она вытащила из сумки пакет с обычными сушками и конфеты. Тетенька с янтарной брошкой у белого воротничка всплеснула руками, и через полчаса вся кафедра, усевшись около колченогого стола, пила чай с сушками, конфетами и бутербродами, привезенными из дома. Злые языки, конечно, уже после промолвили что-то про «популизм» и «заигрывание с массами». Но на них зашикали, поскольку всем своим поведением Елена подчеркивала серьезность намерений. Постепенно к новой сотруднице привыкли, перестав видеть в ней супругу известного человека. Блестящие лекции, которые она сама писала, трудолюбие, ровность в отношениях с коллегами – все это в конце концов сделало ее «своей» в научных кругах.

Елена наслаждалась теперь своим положением. Она наконец избавилась от комплексов, что было видно даже по ее уверенной походке. Женщину радовало то, что отпала необходимость поддерживать отношения с людьми, которых она едва знала, она не тратила время на бездну светских мероприятий. Ее дни были наполнены смыслом, впереди стояла четкая цель. Диссертацию она защитила с блеском. И даже если оппоненты были необъективны, боясь обидеть ее супруга, известного политика, Елена-то знала, что работа хорошая, написана ею самой и вполне заслуживает положительной оценки. Теперь она поставила перед собой новую цель. Немного передохнув после защиты, Елена села писать учебник по истории Средневековья. Это была ее любимая тема. Теперь она дни и ночи напролет пропадала в закрытых библиотеках, ездила во Францию и Германию работать в архивах, бродила по музеям. Ей хотелось сделать не просто учебник, а увлекательный исторический роман о временах рыцарей, прекрасных дам, гениальных политиков и художников. Иногда она появлялась рядом с мужем на различных мероприятиях, но это уже была другая Елена. За последние годы супруги отдалились друг от друга – в том оказались виноваты и они сами, и дороги, которые они выбрали, и время, в которое жили. Но оба сохранили привязанность к семье, уважали интересы друг друга и были готовы дать отпор каждому, кто посмеет вторгнуться на их территорию. Однако то, что когда-то связывало их, любовь и нежность, они сохранить не смогли. Эти чувства исчезли в круговороте жесткой борьбы, гонка к победе оставила их где-то позади. Оба это понимали, переживали, и оба уже осознали, что надо учиться жить по-новому.

Все это не могло не волновать Кима. Вообще, чем стремительнее он взлетал вверх по карьерной лестнице, тем больше бессонных ночей проводил в своем кабинете. И если начинались эти ночи раздумьями о том, какой тактики и стратегии надо придерживаться в министерстве, то заканчивались тягостными воспоминаниями о людях прошлого. О тех, с кем Ким когда-то по-дружески общался, с кем ходил на свидания, кого любил. Все чаще и чаще он вспоминал свою первую жену, худенькую ученицу, отличницу, исчезнувшую из его жизни молча и навсегда. Еще Ким вспоминал Веру Селезневу, бывшую любовь, которую, по сути, предал из-за увлечения молодостью и неопытностью, из-за типично мужских амбиций. Он вспоминал свою любовь к Елене, любовь уже зрелого человека, которая сделала несчастными сразу нескольких людей. Было еще одно, что не давало по ночам покоя удачливому чиновнику: та самая ходившая по школе старая сплетня, которую пересказывали в подробностях в учительской старые тетки. Неужели у него есть еще один ребенок? Ребенок, который родился уже после развода? Почему вдруг сейчас, когда он так блистательно делает карьеру, его стали мучить эти мысли и воспоминания? Иногда ему казалось, что это страх. Елена и дети отдалялись от него. Ким прекрасно понимал, что, даже если развода не случится, дети ближе будут к матери. Это пугало его теперь, и он, растравляя себе душу, все чаще вспоминал прошлое, задаваясь вопросом: что стало с бывшей женой и есть ли у них ребенок?

* * *

Маленький сиреневый садик был засыпан окурками. Тонкие и толстые, белые, бежевые и коричневые, они образовали странные узоры на старых разбитых дорожках, а зеленый газон пестрел ими, как диковинными цветами. Максим Круглов сидел на старой, много раз перекрашенной чугунной скамье. Сидеть было удобно – наверное, в прошлые годы анатомию человека изучали лучше, чем теперь. Максим некстати вспомнил, как на одном из мероприятий он попытался откинуться на вычурном металлическом кресле назад и чуть не упал. Пустяшное воспоминание было им досадливо отброшено. Не о том он сюда, в эту «неофициальную курилку», сбежал подумать.

Он здесь, чтобы «перекурить» в одиночестве разговор, который состоялся у него сегодня утром в кафе «Глясе», что находится на углу Спиридоновки и Козихинского. В «Глясе» Максим часто заезжал позавтракать. Здесь можно было встретить бывших коллег с телевидения, соратников по имиджмейкерским войнам и, наконец, можно было провести самые сложные и щекотливые переговоры. Все кафе делилось на уютные, почти изолированные друг от друга уголки. Именно здесь сегодня Максиму назначил встречу господин Илларионов. Илларионов Семен Петрович был известен тем, что в глубокой молодости, являясь концертным директором одной звезды, слегка запутался в отчетности и надолго исчез из поля зрения заинтересованных лиц. Объявился он уже в новые времена, когда почему-то прошлое в узкоспециальном смысле мало кого волновало (всех больше занимало прошлое в масштабе целой страны). Илларионов неожиданно для многих вступил в одну из политических партий, очень быстро там продвинулся по иерархической лестнице, а в последние годы ни одна предвыборная кампания не обходилась без его участия. Но понятно, что выборы проводились всего лишь раз в четыре года, тогда как жизнь между ними бурлила, и было совсем нелишним ухватить в этом бурлящем котле лакомый кусок. Любимым занятием Илларионова стали интриги. Причем его нельзя было объявить артистом в данной области, он являлся добротным ремесленником, занимающимся этим делом исключительно ради денег. Любые чужие тайны, пороки, грехи и проступки – вот из чего Семен Петрович ковал свой капитал. Журналисты-неудачники, начинающие сотрудники PR-агентств, секретари нотариусов, архивов, медицинские работники, простые светские сплетники – все эти персонажи состояли на платной службе у Семена Петровича. Он никогда не скупился и платил им хорошо, отлично понимая, что в случае удачной комбинации не только вернет себе потраченные деньги, но еще и прилично заработает. Последняя история с женой высокопоставленного начальника, которая оказалась причастной к торговле государственной землей, в очередной раз убедила его в правильности разработанной тактики. Вышеупомянутая дама, испугавшись огласки, без долгих разговоров оформила интригану дарственную на огромный земельный надел в районе Звенигорода.

Господин Илларионов плел паутину деловито, не отвлекаясь на сантименты. Тогда, в далекой молодости, он не вылезал из Госконцерта. Почва там была благодатная, и любой непроверенный слух, любой намек или даже полунамек мог выбить из музыкальной обоймы вполне серьезного конкурента. Благодаря этому умению, а также обворожительной манере делать комплименты его подопечная всегда имела отличный график гастролей. Ну что из того, что в последний раз произошла путаница с билетами. Теперь это помнили только эстрадные аксакалы. А их оставалось все меньше. Молодежь взирала на Илларионова с благоговением – политическая ловкость и умение «отмыться» тоже стали частью его легенды. На первые роли он никогда не стремился. Еще тогда, когда ему в гримерную приносили пакеты с деньгами – гонорар за гастроли, – Илларионов понял, что король вовсе не на виду. Король тот, кто управляет тем, кто королем себя считает. Пока вверенная ему звезда завоевывала стадионы, падая от усталости, теряла голос, он спал подолгу, ел помногу, покупал себе квартиры, машины, дачи. Точно так же Илларионов старался устроиться и теперь. На митингах, собраниях и совещаниях выступал другой, все шишки электорат бросал в другого, и помои журналисты выливали на другого. Господин Илларионов появлялся в партийной штаб-квартире редко и только для того, чтобы дать ценные указания, посулить тотальный успех на выборах и пообещать райские кущи после них. На самом деле Семен Петрович отлично понимал, что партия, в которой он числится советником, никогда на выборах не победит. Хотя бы потому, что в ее стане настроения сплошь пораженческие, в лучшем случае – громко-реваншистские. То есть ничего продуктивного партия родить не смогла. Оставался господин Илларионов в стане пораженцев только по одной причине – финансовой. Заниматься распределением финансовых потоков здесь было, на его счастье, некому, все занимались теорией политического строительства. А пожертвования, как ни странно, поступали. Ручей не был полноводным, он был небольшим, но постоянным. Сторонников идей всеобщего равенства оказалось больше всего среди пенсионеров и, как ни странно, коммерсантов средней руки. Последние и были спонсорами. Мотаясь по стране, Илларионов убеждался в том, что в таком режиме партия может существовать довольно долго и при этом числиться одной из активных партий оппозиции, а он, Семен Петрович, по-прежнему будет одним из самых влиятельных людей политического закулисья.

Сегодняшний разговор с Максимом Кругловым являлся частью небольшой схемы, в результате которой Илларионов собирался поближе подобраться к деньгам, предназначенным некоему крупному ведомству. Если очень повезет, то и занять какое-нибудь теплое место в этом же департаменте. Всеми своими «обнаженными нервами» Семен Петрович чувствовал, что тихая гавань ему может очень пригодиться.

За агентством Круглова он наблюдал давно, его люди навели справки, и подозрения оправдались: сейчас весь бизнес Максима держится на нескольких мелких клиентах и надежде на выигрыш в предстоящем громком тендере. Немного усилий, и клиенты, молча и безропотно, расторгли договоры, а тендер был проигран. Стоило это все Семену Петровичу сущие копейки. Теперь охоту на указанного чиновника, главу ведомства, в котором Илларионов собирался стать советником, можно было считать открытой. Круглов согласится – денег у него нет, агентство большое, людей много, обязательства по договорам серьезные. При этом обещанные огромные деньги, конечно, никто Круглову не заплатит. Проглотив наживку, в последующем Максим удовлетворится небольшой суммой и обещанием Илларионова поддерживать его агентство «на плаву».

Семен Петрович, ездивший на большом, сплошь тонированном лимузине в сопровождении машины со спецсигналом и охраной, с шумом подкатил к кафе. Телохранители быстро прошли внутрь и, дождавшись, пока хозяин усядется за столик, собрались расположиться рядом в том же самом закутке, где уселись Максим и Илларионов, но последний пренебрежительным жестом выгнал их.

Разговор, как и ожидал, собственно, Круглов, был о деньгах. Только Максим даже не подозревал, что речь пойдет о ТАКИХ деньгах. Когда Илларионов, раздуваясь от собственной значительности, написал на салфетке сумму гонорара, Максим сделал вид, что нечаянно капнул кофе себе на джинсы – ему не хотелось, чтобы Семен Петрович увидел его изумление. Сумма была астрономической. Если Максим Круглов согласится помочь господину Илларионову в некоем щекотливом деле, то за будущее своего агентства может не волноваться. Вложения со стороны Семена Петровича окажутся весьма щедрыми. Если он, Максим, поможет организовать шумную кампанию против одного вполне солидного человека, то можно будет сразу забыть обо всех проблемах на ближайшие пять лет. Можно будет наконец закончить сценарий фильма, который он пишет уже лет пять, можно будет заниматься только тем, что нравится, и вообще… Понятие «вообще» не простиралось у Максима дальше, поскольку предложение казалось фантастическим в полном смысле этого слова. Семен Петрович еще долго говорил ловкие фразы о каких-то общих интересах, пространно обличал чиновников, скатываясь на совсем уж плакатный язык. Максим слушал уже невнимательно, поскольку понимал: все, что прозвучит после «суммы», не что иное, как «ритуальные танцы». Им никто и никогда не придавал большого значения, тем более такой персонаж, как Илларионов.

По дороге в офис Максим старался не думать о состоявшемся разговоре. Ему стало понятно, что выбор Илларионова не был случайностью. То, что этот ловкач обратился с подобным предложением именно к нему, означало только одно: Семен Петрович отлично осведомлен о финансовой ситуации в агентстве Максима. Как ни скрывай проблемы, а все равно кто-нибудь влиятельный и любопытный их обнаружит. Максим вздохнул – последний год оказался не самым удачным: они проиграли тендер, объявленный серьезным текстильным производителем, не приняли участия в международной выставке и растеряли одного за другим мелких клиентов. Неудачи случились как-то сразу, что заставляло задуматься о первопричинах этих событий. Но Максим, явный противник «теории заговора», все списывал на усталость своей команды и недостаточно агрессивную собственную рекламную кампанию. Теперь же, после разговора с Илларионовым, события последних месяцев предстали в ином свете. «Неужели все неудачи – это часть интриги?» Максим вел машину и пытался разгадать сегодняшний разговор.

Разговор с Илларионовым застал Круглова врасплох – все вокруг знали о том, что агентство Максима не занимается черным пиаром, не участвует в сомнительных рекламных акциях и не заводит близких отношений с политиками, чиновниками и общественными деятелями. Круглов сознательно когда-то ввел все эти правила, чтобы не зависеть от третьих лиц. Теперь же выходило, что третьи лица в их судьбу вмешались. Кроме того, все знали, что Круглов еще и «идейный». Максим всегда говорил, что будет работать на того, чьи взгляды и идеи окажутся ему близки и что, мол, «вонючие деньги он себе в кошелек не положит». «Что бы это значило? Илларионов не дурак и обо мне знает больше, чем даже я о себе знаю. Так просто он бы не сунулся с подобными разговорами. Нет, что-то я упустил… надо как следует все проанализировать…» Максим припарковал машину и, вместо того чтобы подняться в офис, отправился на «старые скамейки» – так между собой сотрудники называли курилку в старом парке.

Пока шеф думал о предложенных огромных деньгах, офис, поделенный на две равные половины, гудел низким рабочим гулом. Первая половина – креативщики и организаторы того, что «накреативят» креативщики, – усердно собирала материалы по всем известным и неизвестным рекламным кампаниям и акциям. Толик Засечкин даже нашел отчет о выборах в стране Гамбия, хотя даже пятилетнему ребенку понятно, что как таковых выборов там быть не могло, поскольку демократия в этом государстве только зарождается, сильны племенные связи и вообще, кого посадят в главное кресло военные советники, тот и будет президентом. Однако ж и в Гамбии, оказывается, имелась своя программа и мероприятия в отдаленных поселениях проводились. Толя долго ржал, разглядывая снимки предвыборных дебатов, а потом ему подумалось: какое счастье, что он родился не где-то около экватора, а в Тверской области, краю серых изб и рьяно возделываемой картошки. Во всей атмосфере этой части офиса, несмотря на несмолкаемый гул, чувствовалась некоторая расслабленность. Что было понятно: горячие дни наступят чуть позже, а сейчас время аналитиков. Время молчаливых, задумчивых людей, взвешивающих каждое слово и к каждому явлению подходящих с точки зрения вечности. Во второй части офиса, у рекламщиков, наоборот, чувствовалось напряжение. Эта часть с утроенной энергией сочиняла рекламные тексты, рисовала эскизы и макеты будущих буклетов и стендов, ругалась с бухгалтерами заказчиков, материла на чем свет стоит типографии и вообще жила именно сегодняшним днем. Оксана Малышева, поставленная Кругловым надзирать за рекламщиками и официально считавшаяся «директором департамента рекламы», проглядела все глаза. Максим должен был давно появиться, она видела уже из окна припаркованную машину, но самого его нигде не заметила. Она догадалась, что Круглов на «старых скамейках», и молодую женщину беспокоила та неизвестная причина, по которой шеф удалился.

Максим и Оксана были любовниками, из разряда тех, что «вот-вот собираются пожениться». Это «вот-вот» длилось уже года четыре. Оксана иногда устраивала небольшие сцены, но они были скорее данью критическим дням, нежели желанием выбить из Круглова заветный штамп в паспорте. Оксане и так было с Максимом хорошо. А если учесть, что она уже однажды была замужем и ее переполняли карьерные амбиции, семейный очаг, официальный, способный отнять кучу времени, ее не очень-то привлекал. Сейчас самое большое, на что имел право рассчитывать Максим, – это домашний обед в субботу, потому что в будни Оксана была занята на работе, а воскресенье посвящала здоровью, практически целый день проводя в спортивном комплексе. Под внимательным взором тренера она лепила совершенную фигуру. Внимательный наблюдатель мог поклясться, что за таким спортивным фанатизмом скрывается нечто, похожее на душевную боль, – Оксана ставила перед собой задачи, решить которые можно было только потом и кровью. По вечерам она иногда еще встречалась со своей подругой Сорокиной, с которой была знакома давным-давно, со студенческих времен. Тогда Сорокина была боевой, симпатичной девочкой, вокруг нее всегда вертелись ребята, и ни одно мероприятие не обходилось без ее участия – она была и организатором, и артистом. На какое-то время пути подруг разошлись, а однажды Оксане по Интернету прислали фотографию. Со снимка смотрело полное лицо с капризной миной, на голове было подобие стрижки, подпись гласила: «Привет, подруга! Это я – Сорокина!» Оксана долго вглядывалась в незнакомое лицо – от милой девочки ничего не осталось. Подруги встретились. Оказалось, что Сорокина сделала неплохую карьеру – она заведовала какой-то научной группой, занималась полимерами и вообще была очень довольна собой. А внешние метаморфозы словно бы и не замечала. Увидев Оксану, которая в былые дни считалась почти дурнушкой и всегда оставалась в тени своей активной подруги, Лена Сорокина охнула и всю первую их встречу с пристрастием ее разглядывала. Но изъянов не нашла, как и не нашла какого-либо косметического вмешательства. Оксана просто стала симпатичной молодой женщиной. Лена Сорокина не могла быть на вторых ролях, а потому неудержимо хвасталась своей карьерой, но, когда выяснилось, что и Оксана кое-чего добилась, надулась и уехала с первой встречи слегка обиженная.

– Никогда не носи такие юбки. Они тебя полнят! – Это были ее слова на прощание.

Оксана снисходительно улыбнулась. Однако через некоторое время Сорокина позвонила, они проболтали целый час, и так, постепенно, дружба возобновилась и почти исчезло злое соперничество. Приглядевшись к изменившейся подруге, Сорокина обнаружила в ней еще и ранимость, легкие слезы и тщательно скрываемую привычку к самокопанию. Оксана, что бы она ни делала, чего бы ни добивалась, всегда была собой недовольна. Но увидеть это могли только близкие люди.

Максима Сорокина терпеть не могла и считала, что Оксана теряет драгоценное женское время и что Круглов никогда на ней не женится, а найдет себе еще моложе. Подруге в голову не могло прийти, что именно Оксана не спешит под венец. Сама Сорокина нянькалась с каким-то великовозрастным химическим гением. Он особенно работать не хотел, теша себя и окружающих надеждами на скорое получение Нобелевской премии. Оставалось совсем немного: поработать так, чтобы эту премию получить. Сорокина вздыхала, наглаживая поношенные брюки и рубашки гения, пыталась пристроить возлюбленного в коммерческие структуры, где его терпеть не хотели. Там требовалось каждый день в поте лица зарабатывать деньги. В лаборатории же, под теплым взглядом Сорокиной, достаточно было с умным видом смотреть в осциллограф.

Сейчас Оксана, переходя от одного огромного окна к другому, пыталась разглядеть сиреневый садик и Максима, туда сбежавшего. Но ее отвлекали. Да и на глазах у всех высматривать тоже было не очень удобно. Оксана уже собиралась отойти от окна, когда на дорожке появился Максим. Он поднял голову, улыбнулся и махнул ей рукой. Оксана, захваченная врасплох, отшатнулась было от окна, а потом осторожно помахала ладошкой. Максим шел не спеша, явно чем-то озабоченный. За эти годы Оксана научилась все читать по его лицу и походке.

– Куда пропал? – Оксана перехватила Максима у лифта.

– Подумать надо было. Расскажу, только не здесь и не дома. И не в машине.

Не то чтобы Максим начитался детективных романов или был уж совсем подозрителен. Нет, а только береженого бог бережет. Сегодня эта мудрость стала как никогда актуальна. Максим оказался человеком деловым и все идеи и разработки, все сценарии, все, что было зафиксировано, требовал хранить в особых папках и файлах. Все разговоры, связанные с особыми проектами, проводились на нейтральных территориях, как правило, на свежем воздухе. Максим вполне обоснованно боялся утечки информации. Вот и сейчас, как бы ему ни хотелось поделиться с Оксаной, надо было дождаться вечера и во время прогулки рассказать о предложении Илларионова.

* * *

Как иногда случается, жизнь – талантливый сценограф – свела в одном месте и в одно время людей, которые знали друг друга, но которые по ряду причин предпочитали бы никогда не встречаться. И Вера Селезнева, и Ким, и еще один человек, внимательно наблюдавший за ними обоими, уезжая с того приема в посольстве, испытывали тревогу. Прошлое, так внезапно напомнившее о себе, могло опрокинуть навзничь жизни одних, разрушить все, что ими с любовью и старанием было возведено. Для других эта встреча могла бы оказаться счастьем, если бы только время не сделало ее безнадежно запоздалой. Третьему она сулила барыши, небольшие моральные неудобства и, вероятно, внимание нравившейся ему женщины. Люди, которые имеют в своей жизни тайны, никогда не живут спокойно: любое отступление от идеально выверенной траектории заставляет их испытывать страх. Страх перед разоблачением, необходимостью оправдываться, страх перед осознанием того, что изменить уже ничего нельзя.

Впрочем, тот самый третий, который так внимательно следил за Верой, Владимиром и Кимом, свое прошлое вряд ли вспоминал. Ему гораздо важнее было прошлое этих людей. Как человек, понимающий, что любопытство, наблюдательность и сообразительность являются качествами даже более важными для делового партнера, чем умение просчитывать ходы и анализировать финансовый рынок, он постарался извлечь из увиденного максимум полезного. Вообще о Леониде Бухарове люди, работающие с ним, знали почти все. Бухаров, как умный человек, понимал, что солидный тюремный срок, который он получил по экономической статье, скрыть невозможно. Более того, любые недомолвки на эту тему будут рождать подозрения и желание копнуть еще глубже. А вот этого Леониду совсем не хотелось. Потому Бухаров, глядя честно и открыто собеседнику в лицо, спокойно, с достоинством ронял:

– Мне пришлось школу пройти суровую. Сам виноват, что людям так доверился. – Помолчав, он обычно добавлял: – Поэтому уж не обессудьте, если чего лишнего спрошу. Как говорится, «дую на воду».

Собеседник сначала удивлялся. Потом по достоинству оценивал подобную честность и проникался к Леониду доверием. Никто из его окружения не знал, что Бухаров еще до того, как получить срок, оговорил двух бизнесменов, которым был должен неплохие суммы. Но и это оказалось не все. Имелся еще один факт в биографии Бухарова, который он старался забыть, но не потому что боялся молвы или огласки, а потому что считал, что переживания по этому поводу отнимают у него душевные силы. Леонид очень хорошо помнил, как его задержали. Он помнил, что ни сами допросы, ни все процедуры, которые он должен был пройти перед судом, ни сам суд не воспринимались им как нечто ужасное. Бухаров, человек с деньгами, был уверен, что так или иначе ситуация разрешится в его пользу. И что в лучшем случае последует формальное наказание. Друзья и партнеры придерживались того же мнения.

– Не волнуйся, адвокат – зверь! Да и дело-то не такое «уверенное», – говорили все, кто навещал Бухарова в эти дни. И только Марина, его жена, придя на первое свидание, произнесла:

– Готовься к худшему. Я узнала, будут требовать максимальные по этой статье сроки. Показательный процесс.

Он на нее накричал, обозвав «каркающей вороной», дурой и предательницей. Марина все это выслушала и добавила:

– Я договорилась, тебе передадут теплые вещи. И еще сообщат, чтобы тебя ТАМ не трогали.

У жены были разные связи, в том числе и криминальные. Правда, эти люди давно занимались легальным бизнесом, имели детей и беспокоились о своей репутации. Леонид долго не мог простить жене, как ему думалось, предательства и отказа от борьбы. И только потом, в заключении, Бухаров понял, что Марина поступила как сильная женщина: собрав в кулак волю, она не хныкала, а, признав поражение, продолжала бороться. Во многом благодаря ей заключение, самая страшная пора в его жизни, оказалась не смертельной. Все это время Марина была на «связи». Регулярные письма, полные жизненных подробностей, то единственное, что держит на плаву, книги, когда-то любимые им, о которых Бухаров не вспоминал, зарабатывая свои безумные деньги, – все, что, по сути, составляет жизнь человека, она заботливо доносила до него. Леонид ждал весточек от нее, совершенно позабыв о своих «увлечениях», как «увлечения» позабыли о нем, только узнав о следствии. Приезжая на свидания, она любила его так, что Бухаров, удивляясь силе женской натуры, клялся и себе, и ей в верности. Марина слушала его, не верила, но для жены главное было, чтобы он вышел из тюрьмы живой и невредимый. И этот день настал. Бухарова освободили досрочно. Что помогло – ее ходатайства и связи или его примерное поведение, – было неважно. За два дня до его приезда Марина отправилась за покупками, и в ее машину врезалась «Газель». В больницу к жене он еще ходил. Но когда Марину выписали и она с изуродованной ногой появилась в доме, его вещей уже не было. Бухаров ушел от нее к деловой и активной соратнице, помогающей поднимать бизнес. И тогда, и теперь Леонид не любил вспоминать эту часть своей жизни, утешая себя словами: «Что поделаешь, такая судьба!» Ему даже в голову не приходило, что, когда он был в тюрьме, Марина вполне могла отвернуться от него, успокоив себя теми же словами.

Что Бухарова так привлекало в Вере и Владимире, он сам понять не мог. Сначала было просто приятно проводить с ними время – люди они оказались легкие на подъем, умные, веселые. Владимир умудрялся обсуждать деловые проблемы, возясь с сыновьями. Бухаров, не имеющий детей, с какой-то завистью смотрел на этот дом, полный не только любви, но и очень трогательной заботы каждого о каждом. Присмотревшись внимательней, он понял, что внутри семьи есть какая-то тайна, которая ее сплачивает и заставляет крепко держаться за руки, не позволяя посторонним пробить брешь в этой обороне. Любопытство, помноженное на желание иметь какие-то рычаги давления на партнера, заставляло Бухарова как можно более тесно подружиться с Верой и Владимиром. Только в этом преуспев, он сразу понял, что жена компаньона ему очень нравится, что он ей антипатичен и что в семье действительно хранят тайну. Но что это за тайна и какие дивиденды принесет знание о ней, пока было непонятно. Оставалось только находиться всегда рядом и внимательно наблюдать. Ну и посоветоваться со «знающими людьми».

На приеме в посольстве он заметил и удивление Веры, и ее смятение. От него не укрылось также то, что Владимир, намеревавшийся подробно обсудить детали одной сделки, разговор о ней даже не начал, ограничившись какими-то незначительными замечаниями. Уехали супруги очень быстро. «Интересно, есть ли связь между тем, что вчера произошло, и тем, что так тщательно охраняют Свиягины?» – Бухаров сформулировал вопрос и решил как можно быстрее напроситься в гости к компаньону. Глядя на то, как безмятежная Алиса, его очередная подружка, чистит яблоко, он набрал номер телефона господина Илларионова.

– Все подробности его человек сообщит сразу после того, как я дам согласие. Работка, конечно, еще та. Не самая чистая. – Максим поставил пустой стакан на стол и откинулся на спинку высокого стула.

Оксана молчала. Из всего, что она услышала, было ясно: Макса и его агентство нанимают для слежки и «черного пиара». Более того, зная Круглова, Оксана предполагала, что в агентстве он этот «проект» светить не захочет. Дело всей жизни пятнать слишком рискованно – потом не отмоешься и репутацию не восстановишь. Сумма, которую сулили, свидетельствовала о том, что цель, то есть объект, который надо опорочить, – чиновник, занимающий достаточно высокий пост. Оксана посмотрела на Максима. Тот имел лицо человека, который только что разбил дорогую вазу, но успел отскочить подальше от осколков, – его лицо выражало деланое равнодушие.

– Я против, если ты хочешь знать мое мнение, – произнесла наконец Оксана. Она помолчала и продолжила: – Даже не потому, что я такая чистоплюйка, нет. Я против потому, что потом твое агентство будет с потрохами принадлежать Илларионову. Ты и сам это отлично понимаешь.

Реакция Максима была ожидаемой. Он вскочил, стул опрокинулся на пол, но, не обращая на это внимания, Круглов забегал по столовой, размахивая руками.

– А если нам «перекроют кислород», как ты думаешь, кому будет принадлежать агентство? Неужели нам? Этот господинчик все просчитал. Я больше чем уверен, что клиенты от нас ушли, потому что им заплатили! И заплатил он!

– Я тоже так думаю, – спокойно ответила Оксана. Продолжать разговор ей стало неинтересно. По реакции Максима она поняла, что вопрос о сотрудничестве с Илларионовым решен. – Делай как знаешь. Мне бы не хотелось участвовать в этой истории.

Максим мысленно перекрестился. Он ожидал долгих разговоров, увещеваний, угроз и упреков, условий и наконец согласия. Максим знал, что Оксана – крайне щепетильный человек, и понимал, что шансов убедить ее быть компаньоном в этом проекте почти нет. Почти, но… Сейчас же, по здравом размышлении, он был рад, что, во-первых, разговор получился короткий, а во-вторых, что Оксана оказалась так категорична в своем решении. Это развязало ему руки. Он сам займется «грязным делом». Присутствие же Оксаны заставляло бы его мучиться и находиться в постоянном «оправдательном» состоянии – ведь совершенно очевидно, что и методы работы будут такие же неприличные, как и сама задача. Они разошлись по разным комнатам. Максим стал готовиться к разговору с Илларионовым, а Оксана, удобно устроившись на диване с книжкой, пыталась читать. Но ничего не получалось. Она все время возвращалась мысленно к разговору с Максимом и решала, стоит ли попробовать уговорить его отказаться от этого предложения. Оксана отлично знала, что такое, когда мучает совесть, когда болит душа и когда ты сознаешь, что все ошибки были сделаны тобой и исправить их невозможно.

Это оказалась самая удобная и уютная комната в их доме. Было ли дело в огромном светлом ковре с недлинным, но нежным ворсом, в больших полукруглых окнах, которых с улицы касались тяжелые ветви елей, или причина крылась в том, что здесь стояла маленькая кроватка, лежало много игрушек и царил вечный детский хаос. Сейчас, например, из большой плетеной коробки торчали две ножки в теплых тапочках и попа, обтянутая голубыми джинсами. Попа выбрасывала из коробки игрушки. Наконец они, по-видимому, иссякли, из коробки показалась голова:

– Мама, нет. Кто-то взял и унес машинки.

– Машинками играешь только ты, никто не мог их взять. Вера наблюдала, как Мишка пытается вылезти из плетеной корзины.

– Мог. Няня Люся. Она могла унести своим детям.

– Миша, если бы няня взяла, то обязательно бы тебе сказала. Ведь так все делают, если что-то хотят взять чужое, всегда спрашивают разрешения. – Вера что-то еще хотела добавить, но Мишка на косолапых ножках подошел к ней, плюхнулся прямо на ковер и, положив голову на ее колени, произнес:

– Все, я буду отдыхать, а ты мне развлечения рассказывай.

– Какие же «развлечения» тебе рассказывать?

– Сказочные. Или любые. – Мишка засунул палец в рот и в ожидании сказок уставился на большую белую люстру, висящую под потолком.

Еще через двадцать минут Вера и зашедший в детскую Владимир переложили сына в кроватку. Он засыпал мгновенно, не капризничая и не одолевая всех детскими требованиями. Володя и Вера немного посидели рядом с ним, а потом тихонько вышли. По дороге Вера наклонилась и выдернула из белого меха большой красный леденец. Судя по всему, его, как и машинки, потерял Мишка.

Супруги расположились в небольшой комнатке рядом с детской. Здесь спала Вера, когда Мишка был совсем маленьким. Она не доверяла няням, сама вставала по ночам, когда сын болел, когда его мучили кошмары, когда ребенку просто не спалось. Иногда приходил Владимир, и тогда они оба при свете маленького смешного ночника сидели в детской, клевали носом, каждый другого отправляя спать, но никто из них не уходил. Только под утро супруги устраивались на большом диване и спали, пока сын не открывал глаза и не требовал завтрак. Те дни Вера вспоминала часто – несмотря на заботы, бессонные ночи и кучу неизведанных доселе проблем, это было чуть ли не самое счастливое время. И Вера, и Владимир почувствовали себя настоящей семьей. И дело было не только в появлении Мишки. В конце концов, многие бездетные пары являются семейным образцом, но случай с Верой и Владимиром оказался особым. Самим фактом появления Мишки была поставлена точка в той страшной истории их знакомства. Отныне и ради них самих, и прежде всего ради детей прошлое удалось перечеркнуть, забыть и считать с тех пор дурной фантазией.

– Ты почему так рано? – Вера посмотрела на мужа. От нее не укрылось то, что Владимир усталый и недовольный. – Проблемы в конторе?

– Да нет, там все нормально. Просто захотелось домой раньше поехать. В Москве сутолока, машины, люди, все какие-то сумасшедшие. А здесь… Здесь тихо, даже боец основной заснул.

– Ты не видел, как он буянил. Машинки искал.

– Которые сам же и засунул куда-то.

– Конечно, в последний раз Люся любимого медведя нашла в своей кладовке.

– А Егор приехал?

– Нет, но машина уже ушла.

Егор учился в школе неподалеку от дома. Частная школа, построенная на деньги жителей окрестных коттеджных поселков, была небольшой. Вера и Владимир тогда тоже передали солидную сумму на строительство и теперь могли не беспокоиться за сына. Учителя там работали хорошие, была охрана, а на дорогу, даже в самое «горячее время», уходило не больше двадцати минут. Родители радовались успехам Егора. Мальчик, хоть и отличался беспокойным нравом, был сообразителен и проявлял явные способности к точным наукам. Владимир с гордостью посещал родительские собрания. Вера же, как бывший педагог, иллюзий насчет Егора не питала. Она знала, что пройдет еще не один год, пока мальчик определится с выбором. А за это время перепробует и музыку, и математику, и языки. Когда-то с ее учениками происходили такие же метаморфозы.

Сыновья составляли основу жизни Веры. Все ее планы, и близкие, и дальние, были связаны исключительно с ними. Словно Вера растворилась в их жизни, перечеркнув прошлое. Владимир, наблюдающий за такой всепоглощающей и вместе с тем очень требовательной любовью, не уставал поражаться силе духа своей жены. Казалось, ее душевные силы были неиссякаемы. «Ведь они вырастут. Будут нас огорчать, ссориться с нами, влюбляться, уходить и возвращаться. И она как мать сильнее всего почувствует это взросление, это неизбежное отдаление», – думал иногда Владимир, наблюдая, как Вера, обняв заснувшего Мишку, лежит, уткнувшись в его вихры. Самым страшным для Владимира в такие моменты были мысли о том, что может случиться нечто, сумеющее нарушить их покой. Внимательно приглядываясь к окружению и тщательно выстраивая свою оборону, Владимир перестраховывался и даже с людьми, давно знакомыми, держал дистанцию. И сегодня, на следующий день после приема в посольстве, откуда супруги уехали встревоженные встречей с прошлым, он еще раз с удивлением отметил то любопытство, которое проявляет к ним Бухаров, поэтому, бросив все дела, и примчался домой раньше обычного. Владимиру казалось, что весь его мир требует защиты.

Вера, хоть и задала дежурный вопрос, но отлично поняла настроение мужа. Она была рада, что Владимир здесь, его присутствие давало надежду на то, что привычный образ их жизни ничем не нарушится.

– Мне не нравится твой Бухаров, – вдруг произнесла Вера.

Владимир внимательно посмотрел на жену. Опять она удивляла его своей проницательностью. Ведь, по сути, Вера всего лишь несколько раз разговаривала с Бухаровым. Если он приезжал к ним, то это были полудружеские посиделки с шашлыками и вином. Как правило, кроме Бухарова, приходило еще несколько знакомых. Когда и, главное, почему Вера сделала такой вывод? Или то любопытство, которое подметил Владимир, увидела и она? И это не его фантазии, а, возможно, реальная угроза? Нет, не бизнесу, а спокойствию их семьи?

Задавшись всеми этими вопросами, Свиягин тем не менее счел за благо успокоить Веру:

– Не придумывай. Да, он человек иногда не очень приятный. Но поверь, у Бухарова уйма личных проблем, и ему совершенно некогда заниматься еще и нашими.

Вера пристально посмотрела на мужа, но ничего не ответила – она была благодарна за то, что Владимир ее успокоил.

Сейчас они молча сидели в низких креслах напротив окна, в котором голубел зимний вечер. Каждый размышлял о своем, но это «свое» было неразделимо с их «общим». Вера, наблюдая, как снежная пыль слетает с елей, думала о том, что жизнь к ним щедра и эта щедрость не знает границ – полной мерой отсыпала им судьба горя и любви, утрат и приобретений. Что она сейчас им готовит, неизвестно, но для Веры было очевидно одно: и она, и Володя не позволят прошлому войти в их дом. Хотя бы потому, что в этом доме живут ИХ дети.

С улицы послышался шелест шин, а еще раньше скрипнули ворота. Через какое-то время из холла донесся грохот брошенного рюкзака, что-то металлическое упало на пол, а вслед за этим раздался топот. Владимир посмотрел на Веру.

– Боец приехал, оружием бряцает.

Вера улыбнулась. Их старший сын был шумный и энергичный. За дверью раздался громкий голос: «А мама здесь?!» Не дождавшись ответа, голос воскликнул: «И папа уже дома?!» Няня Люся попыталась голос успокоить: «Тише, братика разбудишь!»

Дверь наконец открылась, и в комнату влетел Егор. Он с размаху плюхнулся на диван, попрыгал на нем, а потом радостно посмотрел на родителей:

– Я приехал.

– Мы рады. – Вера потянулась к Егору, чтобы его поцеловать, он этим воспользовался и повис у нее на шее.

– Осторожней, ты маму на пол уронишь! – Владимир подхватил мальчишку и попытался оторвать его от матери. Егор яростно сопротивлялся. Это была самая любимая игра отца и сына – борьба. Обычно она сопровождалась коротким смехом Владимира и угрожающим сопением Егора.

– Папа, ну отпусти меня, щекотно, – сквозь сопение слышалось хихиканье. А как только отец отпускал Егора, он тут же сам нападал, запрыгивал Владимиру на спину, пытаясь повалить его на пол. Больше всех в эти минуты переживала няня Люся. Она страховала Егора, не выпуская его из виду ни на минуту.

– Ах, что вы делаете, упадет сейчас ребенок! – со страхом восклицала няня, а ее лицо расплывалось в улыбке: так заразительно хохотали отец и сын.

Егор был мальчиком высоким, со светло-каштановыми волнистыми волосами. На затылке вечно торчали вихры. Вера всегда умилялась – у сына было две макушки. Пригладить эти вихры не представлялось возможным, и они оставались такой своеобразной иллюстрацией характера мальчика. Вера, педагог, понимала, что неуемную энергию надо направить в безопасное русло. В общем-то это ей удавалось: Егор ходил в бассейн, занимался спортивной гимнастикой, отчего его худенькая грудная клетка вдруг раздалась вширь, а тонкие руки обросли смешной детской мускулатурой.

– Что ты так настаиваешь на гимнастике? – Владимир мечтал, чтобы сын занялся боксом.

Вера, как всякая женщина, категорично восставала против «мордобоя».

– Будет у нас сын с кривым, сломанным носом. И потом, что это за манера, лупить других людей.

– Это не манера, а умение постоять за себя.

– Отдай в восточные единоборства. Это хоть изящнее.

– Нос все равно там сломать могут.

Пока родители спорили, Егор с удовольствием лазал по канату, прыгал через коня и кувыркался на брусьях. Любые занятия физкультурой он воспринимал как игру. Даже такие неприятные, требующие усидчивости и терпения, как упражнения на растяжку. Например, шпагат Егор умудрялся превращать в увлекательное мероприятие.

– Папа, положи мне туда шоколадку, я буду тянуться, если дотянусь, съем.

– Тебе же мама не разрешает есть сладкое. – Владимир внимательно наблюдал за сыном.

– Когда это заслуженно, то можно, – отвечал важно Егор.

После «ароматных» химических опытов и нежелания усидеть на одном месте даже пятнадцать минут самой большой проблемой оказалась любовь к вопросам. Вера и Владимир встали в тупик, когда, например, Егор поинтересовался:

– Мама, а почему в старой школе я был как все, а в этой новой, куда теперь меня возит дядя Толя, я самый бедный?

– Как самый бедный? – Вера и Владимир с недоумением уставились на сына.

Они сидели за завтраком на террасе. Вокруг расстилался большой луг, на котором усилиями садовника, найденного Верой по рекомендации, росли все известные луговые цветы. Справа от дома был гостевой флигель с гаражом на три машины, за ним располагался бассейн. Отдельно стоящее «хозяйственное» здание соединялось с «основным» подземным проходом, который еще и вел в большой винный подвал. Коллекционировать вина непьющий Владимир стал после того, как купил на одном из аукционов раритетную бутылку портвейна. Штат прислуги в доме состоял из двух водителей, сотрудников охраны, двух поваров, двух горничных и няни Люси. Вера и Владимир не считали себя «крезами», но и в «бедняки» записать их было сложно.

– А кто считает, что ты бедный? Ты сам или кто-то из ребят? – Владимир внимательно посмотрел на сына.

– Сначала ребята, а теперь и я сам.

– А по-твоему, кто богатый, а кто бедный? Кто может считаться богачом?

– Тот, у которого все есть. Вот, например, Сеня – богатый, у него даже самолет есть. А больше самолета уже нет ничего.

– Есть. – Вера с улыбкой посмотрела на сына. – Поезд.

Егор согласился. Действительно, он не слышал, чтобы Сеня рассказывал про поезд. Значит, поезда у него нет, а следовательно, он не может считаться богатым.

– И ракеты космической у него нет. Да что там ракеты, у Сени нет даже бегемота, крокодила, слона. У него нет кошки Муськи и собаки Щена, и еще братика Мишки. А у тебя, кстати, это все есть. Так кто богатый?

Егор задумался, а Владимир еще потом долго упрекал Веру, что она определила сына в частную школу. Упрекал, совершенно забыв, что сам настаивал на этом.

– Брось, такие разговоры – обычное дело, – отмахивалась она. – В другой бы школе они хвастались кроссовками и куртками. Поверь мне, я в школе работала, знаю.

В другой раз Егор, наблюдая, как Вера возится с Мишкой, спросил:

– Мам, а когда не было меня и Мишки, кто был?

– Как кто? – не поняла Вера.

– Ну, кого ты любила? Когда не было нас с Мишкой?

Вера задумалась.

– Папу любила. А до этого свою маму. И своего папу.

– Понятно, – задумчиво произнес сын. – Получается, если своих родителей любить не станешь, детей у тебя не будет, – сделал он неожиданный вывод.

«Впрочем, не такой уж и неожиданный, что-то в этом рассуждении есть», – подумал Владимир, услышавший этот разговор.

Сейчас, приехав из школы, Егор обрадовался, увидев их обоих. «Чей» он сын, мамин или папин, понять было сложно. С отцом Егор занимался спортом, собирал конструкторы, ходил на рыбалку. Владимир, по чести говоря, терпеть не мог ни охоту, ни рыбалку. Но для того чтобы общаться с сыном, для того чтобы быть ближе к нему и понять, что его волнует, он каждую неделю в теплое время года надевал бахилы, брал удочку, поднимал Егора ни свет ни заря, и они отправлялись на речку. Шли пешком, зевая и поеживаясь от утренней росы, долго выбирали место, потом устраивались и еще долго «клевали» носами, пока рыба клевала их наживку. Наконец кто-нибудь вытаскивал мелкую рыбешку, и тогда просыпался азарт, они, уже не сонные, а внимательные и сосредоточенные, ревностно смотрели на поплавки друг друга. Обратный путь был самым приятным. Солнце уже согрело день, они шли через лес и поле, разговаривая о всяких пустяках, которые на самом деле становятся вещами важными, поскольку о них говоришь с отцом…

– Вечер наступает. – Егор посмотрел в окно. – У меня так никакой жизни не хватит. Только из школы придешь, а уже спать ложиться надо.

– Не волнуйся, это же зима, потому и темнеет рано. А времени еще полно, мы с тобой успеем и в слова сыграть, и в бассейне поплавать. Пойдем, мама немного отдохнет, а то Мишка сегодня ей «концерты закатывал». – Владимир подхватил Егора, и они вышли из комнаты.

Вера прилегла на диван, прислушиваясь к тишине в детской. «Счастье какое… тревожное…» – подумала она, засыпая.

Прошлое, как правило, незваный и нелюбимый гость. Морщинки, увиденные в зеркале, седые виски, люди, которых забыли, и события, которые вспоминать не хотим, – это все наше прошлое, ужиться с ним нелегко, как нелегко ужиться с соседом, случайно уличившим тебя в неблаговидном поступке. Прошлое мы гоним прочь, оно отступает, но все равно незримо следует за нами по пятам, где-то сзади, поодаль, крадучись. Примерно так же думал Круглов, вот уже несколько недель ворошивший прошлое человека, которого никогда не знал, с которым никогда не пересекался и, если бы не господин Илларионов и не его, Максима, неразборчивость, не пересекся бы никогда. Но так случилось, что нити, тянувшиеся от этих людей, сплелись в зловещий узел, и этот узел, словно паук в своей паутине, цепко держал такие разные судьбы. Максим не решился брать помощников. Ведь они впоследствии вполне могут начать шантажировать его самого. Поскольку приличных людей в такое мероприятие не пригласишь.

На следующий день после разговора с Оксаной Максим позвонил Илларионову. Тот словно бы ждал звонка, ни минуты не сомневаясь в том, что Круглов не откажется от предложения. Договорились, что встретятся они опять в «Глясе» – туда Семен Петрович привезет некоторые бумаги, и там же можно будет обсудить детали. Илларионов опоздал на несколько минут. Но не извинился и вообще вел себя так, словно Максим был его подчиненным. В голосе, интонациях и манерах Семена Петровича не осталось и следа от галантности, предупредительности и участия. Лишь формальная вежливость, появилось также легкое пренебрежение высокопоставленного чиновника и сильно замаскированная, но все равно проявляющаяся брезгливость. Максим все эти перемены уловил сразу. Он напрягся и попробовал вести себя так, чтобы Илларионов почувствовал дистанцию. Максиму захотелось, чтобы было очевидно – к предложению Семена Петровича он относится всего-навсего как к работе, черной, неблагодарной работе, которая поможет ему спасти собственный бизнес. А к личным качествам согласие работать на Илларионова не имеет никакого отношения. Однако провести эту демаркационную линию не получилось, ибо разговор пошел о таких вещах, о которых нормальный, порядочный человек беседовать бы не стал. На кофейный столик легли три папки. Взяв в руку одну из них, Илларионов произнес:

– Это у нас «нежный» возраст, здесь, по-моему, ничего особенного быть не может. Разве что разбитое футбольным мячом соседское окно. Вы здесь немного покопайте, так, на всякий случай, но сильно не усердствуйте. Вряд ли там что-то полезное может быть.

Максим открыл папку. Там лежало несколько фотографий, какие-то справки, ксерокопия древней биографии, отпечатанной еще на пишущей машинке. На снимках были какие-то взрослые люди, держащие за руку мальчика лет восьми. За спиной этой группы виднелось здание неизвестного драмтеатра.

– А вот тут уже интересней. – Семен Петрович подал Максиму вторую папку, значительно толще, чем предыдущая. Здесь на фотографиях был крупный молодой человек, весьма симпатичный и самоуверенный. Вот он студент, в толпе однокурсников, вот он в гостях, вот одетый по последнему слову той моды на Пушкинской площади. Тут было много документов, которые, как и бумаги из первой папки, как и фотографии, оказались отсканированы. Максим покачал головой, что не укрылось от Илларионова, но он это истолковал по-своему.

– Да-да, уважаемый господин Круглов. Мы работаем. Не дремлем.

Максим хотел сказать, что это не работа, а дерьмо. Но вовремя вспомнил, что он сам достаточно уже в нем увяз. Поэтому только покивал головой.

В третьей папке, которая была уже похожа на объемный гроссбух, лежали только документы. Фотография имелась одна – официальная. Документов оказалось много: характеристики, справки из паспортных столов, рекомендации, даже выписки из поликлиник и стоматологических кабинетов. Имелись вырезки статей из солидных журналов и газет. Средства массовой информации, такие, как правило, беспощадные, пророчили ему блестящее будущее.

– Вот, я все это оставляю, работайте. Задача вам ясна – найти то, что хорошо спрятано и что может иметь хорошую рыночную стоимость. Теперь о деньгах. Предоставьте мне номер счета, на который вам переведут сумму на расходы и заработную плату.

– Я открою специальный счет. – Максим уже все хорошо обдумал и был готов к разговору на данную тему.

– Нет, нам это не очень удобно. Лучше, чтобы все шло через агентство. Так сказать, в рамках договора о сотрудничестве. Сам договор мы составим и перешлем вам. Ну чтобы было все, так сказать, по закону. По правилам.

«Ничего себе «правила», слежка в чистом виде, подкуп и шантаж! Если деньги пойдут через агентство, то от Илларионова уже не отделаться», – усмехнулся про себя Максим. Впрочем, в глубине души он отлично понимал, что Семен Петрович все обдумал и вряд ли его можно будет уговорить на другие варианты.

Илларионов больше не притворялся – ведь Максим не только сказал «да», он уже в руки взял папочки.

Семен Петрович посидел еще минут пятнадцать, затем попрощался и, сопровождаемый охраной, уехал. Максим долго еще оставался в кафе. Здесь было тихо, никто не мог подсесть за столик, отвлечь разговором, заглянуть по-свойски через плечо. Он корпел над папками почти до вечера: читал, рассматривал фотографии и набросал небольшой план действий. Отвлекся только раз – позвонил Оксане, чтобы его на работе не ждали. Когда уже смеркалось, он наконец поднял голову. Напротив него было большое окно. Максим видел, как люди спешат по своим делам, о чем-то думают, говорят друг с другом, над чем-то смеются. И никто из них не подозревает, что по закону подлости все, чем они живут, в один прекрасный день может стать известно совсем чужим людям. И, к сожалению, нет таких правил, которые бы от этого защитили. Конечно, есть закон совести и закон, который когда-то кем-то принят, одобрен и даже вступил в силу. Но… Все равно гадостное любопытство человеческой натуры, жадность будут побеждать. Максим закрыл папки и аккуратно сложил их в портфель. Можно было ехать домой. Дома Оксана. С ней Максим будет говорить только о делах агентства: о рекламе, о типографиях, которые срывают сроки. Но ничего про эти папки и про то, чем он с завтрашнего дня начнет заниматься. Они договорились, и надо держать слово. «Впрочем, так даже лучше», – еще раз подумал Максим.

Странное это занятие – изучать чужую жизнь. Нет, не подглядывать (Максим до сих пор не мог назвать вещи своими именами) – изучать. Вроде все как у всех. Родился, учился, мать, отец, друзья, работа. И у всех есть взлеты и падения, успехи и неудачи. Через какое-то время Максиму уже не казалось, что он занимается чем-то непристойным. Документы и справки Круглов читал, как какую-то забавную книжку. Разговоры, которые ему приходилось вести с людьми, знающими «объект», были не более чем воспоминаниями о прошлом. Для начала, конечно, ему пришлось выдавать себя за знакомого, друга друзей, дальнего родственника. Но проще всего информация получалась за деньги. Небольшая сумма – и бывшая сотрудница поликлиники вспоминала все диагнозы и даже помогала достать историю болезни, давно спрятанную в архив. Максим, сначала переживавший из-за своего нравственного падения, быстро успокоился, увидев, как легко люди за совсем ничтожные деньги разглашают врачебные тайны, выдают семейные секреты и просто сплетничают. «Предательство у человека в крови. И ничего, видимо, с этим не поделаешь», – подумал Максим, получая увесистую папку из архивов райздравотдела.

Всю информацию он заносил в специальную таблицу. В одном столбце помещались события, не представляющие интереса, во втором – важные и не очень, в третьем – важные, то есть те, которые «объект» должен бы скрывать. Пока этот столбец был пуст. Создавалось впечатление, что человек, жизнь которого изучал Максим Круглов, никогда ничего постыдного не совершал. Не было у него и тайн, огласки которых бы он боялся, а следовательно, и не имелось причин для шантажа. Точно так же дело обстояло с его друзьями и знакомыми. Среди них не было людей случайных, подозрительных, известных своими неблаговидными или криминальными поступками. Он не был замечен во взятках, страшных ДТП и сексуальных отклонениях. Еще раз проверив всю информацию, Максим позвонил Илларионову. Встреча опять состоялась в «Глясе».

– Не может такого быть. Вы невнимательно работаете. Так не бывает. Обязательно есть что-то, что человек хотел бы скрыть.

– Ну, наверное, но все эти «прегрешения» не так страшны. Из-за них не стоит и огород городить. – Максима раздражал напор Илларионова. Уж он-то, изучивший биографию человека вдоль и поперек, мог точно сказать, что постыдных вещей в этой жизни нет. Мелкие проступки, ошибки – да, как и в любой другой жизни. Но преступлений и постыдных тайн здесь нет.

– Ищите, Максим. Денег для этой работы у вас достаточно. – Илларионов ушел, почти не попрощавшись.

Звонок раздался рано утром. Максим, чтобы не разбудить Оксану, зажав телефон в кулаке, выскочил на кухню.

– Доброе утро, – голос в трубке был женским, старым, – меня зовут Наталья Петровна. Я звоню так рано, потому что с работы удобнее, дешевле. А мобильного телефона у меня нет.

– Ничего страшного, а что вы хотите? – не очень внятно спросил Максим, поскольку сон его еще не оставил.

– Мы могли бы поговорить с вами где-нибудь в таком месте, чтобы нас никто не знал и никто не помешал? Вы были у нас, расспрашивали об одном человеке, фамилию не хочу по телефону называть.

Максим проснулся и уже даже не чувствовал холода.

– Когда вы хотите? И где? Могу предложить станцию метро «Проспект Мира», там есть кафе маленькое.

Собеседница на минуту задумалась, а потом проговорила:

– Да, в кафе – это хорошо. Оно не дорогое?

– Да что вы – я угощаю, – поторопился сказать Максим.

К кафе Максим подъехал, как и было условлено, в два часа. Только он уселся за столик, к нему сразу подошла невысокая пожилая женщина. Судя по всему, Наталья Петровна приехала раньше и где-то дожидалась собеседника. Одной ей в кафе сидеть не хотелось. Максим сразу понял, что женщина небогатая – такое пальто, как у нее, можно было купить на распродажах в эпоху тотального дефицита. Максим смутно помнил похожее у своей тетки. Женщина присела за стол.

– Что вам заказать? – Максим приветливо улыбнулся.

Женщина обвела взглядом зал, внимательно посмотрела на тарелки соседей и, с минуту поколебавшись, произнесла:

– Шоколадный торт, мороженое и чай. Если можно.

Было очевидно, что походы в кафе для нее редкость, и, несмотря на смущение, женщина решила воспользоваться ситуацией. Пока они ждали заказ, Максим вел ничего не значащую беседу:

– Вы давно работаете в больнице?

– Это сейчас она больница, – ответила Наталья Петровна с готовностью, – раньше был роддом. Потом учреждение перепрофилировали. Хотели закрыть, но затем все-таки сделали ремонт.

– А вы кем работали тогда?

– Я в родильном отделении и работала.

Так потихоньку, слово за слово, Максим разговорил Наталью Петровну. Уже вовсю лакомясь тортом, она поведала ему то, что так настойчиво искал господин Илларионов. Максим слушал, запоминая каждое слово, боясь вытащить ручку, чтобы записать. Он уже заметил, что, пока люди просто разговаривают, никто особо не придает значения словам. Но при малейшей попытке хоть что-то зафиксировать на бумаге, рассказчик цепенел, сбивался, речь становилась путаной, словно груз ответственности в виде строчек давил и пугал.

– Оставили они ребеночка тогда. Вернее, тетка настояла, а мамочка так болела, что не спорила особенно с ней. И бумаги все подписали. И потом она-то, мать, жила же с теткой. Тетка ее воспитала, хорошо воспитала. Девочка она была послушная и училась хорошо. Директор интерната, куда ребенка потом отправили, раньше учительницей у нее была. Она все знала, все подробности.

Наталья Петровна с аппетитом ела торт, а Максим, наблюдая за женщиной, не мог понять, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, вот она, та информация, которая принесет деньги, с другой стороны, «грязное белье» все-таки нашлось. «Даже странно, я было подумал, что этот человек действительно почти святой».

Деньги он Наталье Петровне передал уже на улице, чтобы никто ничего не заметил. Еще Максим записал адрес директора интерната, хотя это уже и не надо было. Достаточно самого факта, пусть даже и не совсем проверенного. Был бы дым, а огонь точно уж раздуют.

Господин Илларионов сиял.

– Я же вам говорил: не бывает так, чтобы человек не наделал глупостей, пошлостей и гадостей. На то он и человек.

Семен Петрович так обрадовался услышанному, что можно было подумать, он выиграл миллион. «Наверное, так и есть!» – усмехнулся про себя Максим.

– Семен Петрович, когда вы остальные деньги нам переведете?

Благостная мина сошла с лица чиновника.

– Голубчик, так еще ничего не сделано. Это же первый этап. Вы нашли то, что искали. Но предъявить это невозможно даже бабке на лавочке в виде сплетни. Нужны детали и яркое, убедительное оформление. Ну, вы, пиарщики, сами знаете, как это делается…

– Впрочем, даже детали не очень важны, бог с ними. В них никто особо копаться не станет. А вот оформление – будьте любезны. Чтобы преподнести оказалось не стыдно, – помолчав, добавил он.

Максим попытался что-то возразить, но Илларионов уже встал, потрепал его по плечу и двинулся к выходу. Уже отойдя на приличное расстояние, обернулся и, улыбаясь, произнес:

– Не жалейте черной краски. Она нынче – самая дорогая!

Максим решил, что два дня возьмет себе на проверку фактов и еще неделю на то, что Семен Петрович называет упаковкой. Надо было спешить: подходили сроки платежей по давно взятым кредитам, и типографии требовали неустойку за отозванные тиражи. «Конца и края этой цепочке нет!» – подумал Максим.

Оксана Малышева отлично понимала, что деньги для поддержания их агентства найти надо. Она также понимала, что эти деньги должны быть «порядочными». И еще знала, что быстро такую сумму они бы не нашли. А «костлявая рука голода» сжималась. У них уже уволилось два сотрудника из технического отдела, один из отдела маркетинга и целых три из отдела продаж рекламной продукции. Как-то держались ребята-технари, они могли подрабатывать на стороне без ущерба для основной работы, сидели пиарщики, у которых всегда был левый заработок, и пока особенно не нервничали художники. Это в какой-то мере успокаивало. Но…

Оксана за время работы в рекламном бизнесе видела, как распадаются крепкие компании. Зрелище это было тяжелое – казалось, что живой и здоровый организм вдруг заболел какой-то заразой, которая лишает его органов чувств, зрения и конечностей. Свое агентство они с Максимом буквально лепили с «нуля», выстраивая концепцию, тщательно отбирая сотрудников и кропотливо формируя круг клиентов. К последним Оксана относилась как родным детям – подарки к праздникам, мелкие, но интересные сувениры, бонусы в виде дорогих ежедневников и, конечно, скидки. Клиенты это все, разумеется, ценили и каждый год, после русского Рождества, напоминали о себе огромными заявками. Нынешний год стал исключением. Заявок оказалось немного, а люди, с которыми у Оксаны сложились уже почти дружеские отношения, неловко мямлили про кризис и начальство, которое «жадничает». По всему было заметно, что сработала какая-то пружина и развернула их деловые отношения на сто восемьдесят градусов. Оксана недолго горевала, а посадила девочек-менеджеров за телефоны, сотрудницы стали обзванивать клиентов, и таким образом ситуация немного поправилась. Но деньги, принесенные случайными клиентами, не могли решить проблему с кредитом и уж точно не покроют арбитражные штрафы. Поэтому Оксана, в душе осуждая Максима, признавалась себе, что порой непорядочный путь самый продуктивный. К бумагам, которые Круглов горой складывал на своем рабочем столе дома, Оксана не подходила – ее останавливало чувство неловкости. А еще казалось, что, загляни она во все эти личные дела хоть раз, возврата назад уже не будет. Любопытство и «раздвинутые моральные границы» поставят ее на одну ступень с такими, как Илларионов. «И Максим», – подсказывал внутренний голос. Но о нем думать плохо не хотелось, и она всячески оправдывала Круглова.

С работы Оксана теперь уходила немного позже – нужно было заниматься еще и PR-проектами. Максим иногда физически не успевал доехать до офиса, и уж тем более у него не оставалось времени для встреч с заказчиками и для обсуждения рекламных кампаний. Первое время она еще его ждала в опустевшем офисе, потом же садилась в машину и ехала домой, выбирая путь длиннее, затем, придумывая различные поводы, заходила в магазины. Благодаря этому и московским пробкам вечера Оксаны не были такими одинокими. Максим всегда звонил около девяти часов и сообщал, что он у Семена Петровича и скоро выезжает, на самом деле возвращался он уже после двенадцати, когда сонная Оксана бродила по дому, выключая свет и телевизор. Максим почти никогда не ужинал. «Там, у Илларионыча, перекусил», – бросал он, целовал Оксану и отправлялся в маленькую комнату, считавшуюся у них его кабинетом. Иногда Максим приезжал пьяный на такси, оставив машину около офиса Семена Петровича. В эти вечера Круглов немного воинственно рассуждал о том, что вполне может сделать карьеру политика, только на это нужно время и некоторая свобода взглядов.

– Но с тобой же не договоришься, – покачивая пальцем у ее лица, замечал он.

– Не договоришься, – сухо отвечала Оксана, не имея ни малейшего желания продолжать пьяную беседу.

Вообще, в их доме появилось что-то, что мешало им обоим. Что-то, внесшее неустойчивость и «рыхлость» в отношения. Сплоченности, которая их всегда отличала, не было, она заменилась сухим интересом. Максим все эти метаморфозы отнес на свой счет.

– Я не ради себя согласился работать с Илларионовым, а ради агентства, ради нас. В конце концов, мы же поженимся когда-нибудь.

Эта последняя фраза, произносимая обычно женщинами, Оксану не то чтобы пугала, у нее портилось настроение. «Куда сейчас жениться? А потом, если все обойдется и агентство устоит, надо будет делами заниматься», – думала она, а сама вежливо улыбалась.

…Оксана вошла в дом, бросила ключи на старую глиняную тарелочку, которая служила у них «ключницей», скинула пальто и заглянула в комнату. Судя по валявшейся везде одежде, Максим заезжал переодеться. Это означало, что у него какое-то мероприятие с Илларионовым и будет он поздно. На кухне Оксана нашла чашку с недопитым кофе, крошки на столе и большой рабочий блокнот Максима. Когда она взяла его, чтобы положить на место, оттуда выпала фотография. Оксана ее подняла, долго рассматривала, потом прошла в кабинет и долго, тщательно изучала все документы, которые Максим по неосторожности оставил на столе.

Легла она почти под утро, когда услышала знакомый звук подъезжающей машины и характерный скрип дверей – это вернулся Круглов. Задавать вопросы, где Максим был и почему так поздно вернулся, не позвонив, не предупредив ее, она не стала. Оксана закрыла глаза, притворившись спящей. Максим, потопав ногами и уронив книги с прикроватной тумбочки, наконец улегся. Оксана слышала, как он тяжело вздохнул, почувствовала, как горячая рука обнимает ее за плечо, а губы прикасаются к шее. «Нет, нет. Я сплю», – прошептала Оксана нарочито сонным голосом. И Максим замер, обнимая ее и жарко дыша в затылок. Оксана дождалась, пока дыхание мужчины станет ровным, потом поднялась с постели, набросила на себя халат и пошла в кабинет. Там она снова внимательно просмотрела все бумаги, кое-что выписала на маленький листочек и еще долго сидела с ногами в большом старом кресле, которое они купили в самом начале их знакомства.

«Хороший я человек или все-таки плохой?» – этот почти «толстовский» вопрос Ким Початых задавал себе в последнее время все чаще и чаще. Хотя отлично сознавал наивность подобной постановки вопроса. Что значит хороший? Для кого и насколько? Определение «хороший», как ни странно, имело, так сказать, степень. Это обстоятельство Кима возмущало. Степень как бы извиняла недостаток, из-за которого данный субъект признавался плохим. «Это не очень хороший человек. Он любит врать». Получалось, если бы не вранье, человек считался бы замечательным, то есть очень хорошим. Подобные казуистические упражнения всегда были слабостью Кима, но в последнее время он предавался им безудержно, словно отвлекая себя от мыслей грустных, рожденных ситуациями, которые требовали решительных мер. Например, от мыслей о жене. Елена отдалилась совсем. Тогда, на приеме в посольстве, он еле сдержался и не напомнил жене, что благосостояние семьи – это все-таки заслуга его. И что на его плечах держится дом, учеба детей и их будущее. Но он сдержался, этой мелочной вздорности, которую приобретают мужчины, заработавшие свои большие деньги, у Кима не было. Просто стало обидно, что ради мужа, ради его карьеры Елена не может пожертвовать хоть каплей времени. А если и жертвует, то напоминает об этом ежеминутно. И дело даже в другом. Жена отчаянно скучала в его присутствии, он это чувствовал и страшно тяготился сам даже редким их совместным досугом. Ким то неискренне изображал веселье, то старался втянуть ее в разговор о домашних делах и планах на будущее. Но чаще всего замыкался, ходил угрюмый и недовольный. А, казалось бы, чего проще, попить вместе чаю с конфетами, обсудить знакомых, похвастаться друг перед другом служебными делами. Пойти погулять, наконец. Просто молча побродить по траве. Этого давно не было, и становилось понятно, что вряд ли будет.

«Разводиться не стоит. Дети, карьера», – думал он, глядя в окно на московские крыши, посыпанные морозной трухой. Бледно-красное солнце было такое же холодное, как и окно, к которому он прислонился любом. «Господи, работать бы да работать, радоваться жизни, а тут… Словно закапываешь себя. И почему, спрашивается, чем я ей плох? Да, любовь прошла, может, но ведь есть дом, привычки, отношения. Держались же они какое-то время». Ким опять вспомнил прием в посольстве. «Как Вера переменилась! Она стала совсем другой: красивой, спокойной, уверенной в себе. Жизнь прожила, видимо, благополучную и в любви». Если бы Ким знал, как ошибается! Он походил по кабинету. До совещания оставалось два часа. Можно было заняться текучкой: сделать пару звонков, которые откладывались по разным причинам, просмотреть папку с документами, которую помощник Сергей положил на стол еще в субботу. Словом, «подчистить хвосты», закончить то, что не успел в течение недели. Но Ким, такой энергичный, собранный, не терпящий недоделанной работы, почему-то медлил. Гораздо важнее казалось сейчас спокойно, не торопясь, подумать обо всем, что его волновало. Таких минут, когда рядом никого нет, когда никуда не спешишь, когда время принадлежит только тебе, у него в жизни почти не осталось. Ким сел в кресло, рассеянно посмотрел на аккуратные стопки папок и мыслями опять вернулся в прошлое. Он не ожидал, что случайная встреча с Верой столь сильно взволнует его и выяснится, что прошлое – такое счастливое и предсказуемое время – его опять «зацепит». Вера переменилась – в ней стали заметны черты очень сильного человека: выдержка, спокойствие и такое редкое в нынешних женщинах качество, как достоинство. Ким все не мог забыть, как она спокойно, с почти не дрогнувшим лицом поприветствовала его тогда на приеме, хотя узнала сразу. Как Вера теперь не походила на ту иногда смешную, немного суетливую девушку, которая караулила его у дверей кабинета истории. Тогда, в школе, Ким все быстро «просчитал» – она была в него влюблена, и все это: яркие платья, вечно открытая дверь в ее класс, мелькание в коридорах, случайное соседство на педсоветах, – все это она с чисто женским простодушным и немного наивным лукавством подстраивала. Початых оказался в нее влюблен тоже, но вряд ли это было сильное, серьезное чувство. Роман у них получился короткий, урывками, что ее очень обижало – вечерами Вера обязательно пеняла Киму на его невнимание. А ему хотелось тогда свободы – легких отношений, веселых, без каких бы то ни было обязательств и претензий с противоположной стороны. Вера не умела сдерживаться – она сердилась, искала причины для ссоры, а потом, поссорившись и дав волю своим чувствам, начинала мириться. Ким обижаться умел – бойкот в течение трех дней он выдерживал с легкостью, тогда как Вера помолчать не могла и полдня. Женский коллектив школы почти с радостью наслаждался спектаклем. В один из дней Ким почувствовал усталость – отношения, которые так славно начинались, превратились в рутину с отягчающими в виде вечных ссор обстоятельствами. А тут еще она…

Ким на секунду отвлекся от воспоминаний – он выдвинул нижний ящик стола и вытащил конверт со старыми фотографиями. Заглянув туда и перебрав содержимое, вздохнул и спрятал конверт обратно. Так и есть, ни одной фотографии. Ким думал, что на старой, большой, где снялся весь его выпуск, она есть. Но нет, даже там ее не было. Это же надо – от человека не осталось ничего: ни особых воспоминаний, ни даже фотографии. Человек исчез из его жизни молниеносно и без звука. С каким чувством Ким вспоминал свою молодую, почти девочку, первую жену? Скорее всего с чувством стыда и… обиды. С одной стороны, сейчас ему, зрелому мужчине, было стыдно за то, что он, по сути дела, испортил жизнь своей вчерашней ученице. Воспользовался девичьей влюбленностью – разница в возрасте создавала славу отчаянного сердцееда. Скоропалительное решение о женитьбе было не что иное, как азарт. Это оказалась с его стороны мужская самонадеянная жестокая глупость. По сути, он не любил свою ученицу – им двигало сильное увлечение молодостью. Но то, как эта девочка исчезла из его жизни, Кима обидело. Неужели так легко и просто она смогла его забыть, так быстро и без всякого сожаления уехать? И ни разу с тех пор не позвонила, не написала, не напомнила о себе. Поначалу, в разгар романа с Еленой, он даже радовался этому обстоятельству. Но потом, позже, когда уже появилось время и возможности для анализа, Ким вдруг почувствовал себя уязвленным. А может, и у нее это была не любовь, а просто кураж, амбиции – взять и женить на себе учителя? Он ловил себя на мысли, что ему хочется ее увидеть, посмотреть, что с ней стало, поговорить о прошлом, объясниться и в конце концов извиниться за прошлое. Если, конечно, за такое извиняются. И если такое прощают.

Ким посмотрел на часы – время тянулось ужасно медленно, но сейчас он порадовался этому обстоятельству: когда-то надо «наводить порядок» в мыслях. Однако уже через несколько минут раздался телефонный звонок секретаря.

– Ким Онуфриевич, – залпом выпалила она, – звонили из «нижней приемной», с вами хотят встретиться.

Ким про себя улыбнулся – секретарю еще ни разу не удалось сделать ошибку в его имени. В министерстве ходили байки о том, как после назначения Початых на этот пост аппарат «тренировался на скороговорках». «Ким Онуфриевич – это вам не Иван Иванович».

– Пусть зайдут, у меня еще полчаса есть.

Через пять минут перед Кимом сидела Ольга Воробьева – начальник «нижней приемной», той приемной, куда попадает обычный рядовой «посетитель с улицы». Там он излагает свою просьбу, и ему назначают дату встречи с тем или иным чиновником. Конечно же, все хотят сразу попасть к высокому начальству, но в «нижней приемной» работали асы, прошедшие самый строгий отбор. Их учили вести дела с просителями так, чтобы, не тревожа самые верхи, все проблемы люди оставляли где-нибудь на среднем уровне. Если Ольга Воробьева сейчас сидела перед Кимом, это означало только одно: есть проблема, вернее, проситель, который оказался сильнее, чем вся эта команда чиновников-виртуозов.

– Ким Онуфриевич, к вам на прием пытается записаться посетитель. Суть дела не поясняет, говорит, что очень важно.

– Так в чем же дело, пропустите. Надеюсь, это не маньяк-убийца.

– Да нет, не похож, – улыбнулась Воробьева, – но всегда смущает, когда не говорят о предмете встречи. Да и инструкции у нас, сами знаете, какие.

– Знаю я эти инструкции, отменить бы их, да только не в моих силах. – Ким развел руками.

– А какое время назначить?

– Давайте завтра, часов в пять вечера.

– Хорошо, я сообщу.

Воробьева поднялась и вышла из кабинета. Глядя ей вслед, Ким подумал, что даже если он и станет когда-то обладать властью, чтобы отменить волокиту, то эта его власть никогда не сравнится по силе с властью нижнего звена – тому всегда надо быть важнее всех.

Про визит в пять часов Ким забыл. Напомнила ему секретарь. Но ничего сделать Ким уже не мог – в его кабинете второй час шло совещание. Суть разгоревшейся дискуссии не стоила и выеденного яйца, но остановить спорящих было невозможно. Сам Ким не вмешивался намеренно. Ему важно было знать, кто из его подчиненных умеет отстаивать точку зрения и не оглядывается на начальство. Он давно собирался провести сокращение и хотел оставить людей думающих и принципиальных. Когда пробило пять часов, секретарь сообщила ему, что в приемной ждет посетитель.

– Не могу принять. Узнайте, есть ли возможность подождать, и отведите в маленькую переговорную. Чай, кофе, сами знаете. – Ким положил трубку и мысленно дал спорящим еще двадцать минут.

Но совещание закончилось только через час. Ким уже забыл о посетителе, сам включился в спор, который внезапно поменял направление и обнажил в существе вопроса неожиданно важную сторону. Расходились все поздно, возбужденные, на ходу переговариваясь. Ким, усталый, быстро делал пометки в ежедневнике.

– Ким Онуфриевич, вас ждут в переговорной, – секретарь с сожалением смотрела на него. – Может, сначала чаю крепкого с лимоном?

– Нет, давайте сразу и чай, – Ким оторвался от ежедневника, – и человека.

Секретарь застучала каблучками. Прошло несколько минут, прежде чем дверь открылась и в кабинет вошла молодая женщина.

– Здравствуйте, – Ким встал из-за стола. – Что у вас? Какой вопрос?

– Здравствуйте, – сказала молодая женщина. – Вы не узнаете меня?

Ким внимательно посмотрел на нее. Черты лица были знакомые. Ким машинально глянул на справку, которую положила ему на стол секретарь. Фамилия ни о чем не сказала. А вот имя… имя и этот характерный жест – посетительница аккуратно заправила прядку волос за ухо. Жест вроде обычный, но кисть руки, пальцы – все это ему знакомо. Лицо женщины было серьезно, она смотрела ему в глаза, и тут Ким все понял. Это она – его жена. Та самая, о которой он так часто думал в последние дни. Та, которая исчезла без звука. Та, перед которой он был виноват.

– Здравствуй, я даже тебя не узнал. Ты изменилась. Садись. Кофе или чай? А может, ты голодная?

Ким засуетился, вышел из-за стола, пододвинул кресло, потом схватил ворох бумаг, сдвинул их в сторону.

– Спасибо, я уже пила и кофе, и чай и совсем не голодная. Я так долго ждала, что съела все печенье, которое принесла твоя секретарша.

– Давай обед попросим принести. И я с тобой заодно поем.

– Это будет ужин, а не обед, ты на часы смотрел?

Ким на часы не смотрел, он, не стесняясь, разглядывал бывшую жену. Она, как и Вера, тоже изменилась. И дело было не только в ухоженности, дорогой стрижке и явно дорогой одежде. Совсем другим казалось ее лицо – немного усталое лицо деловой женщины. Тогда, много лет назад, на лице его молодой жены не было этого выражения упрямого спокойствия, оно было доверчивое, мягкое и восторженное. Теперь от прошлого осталась только мимолетная мягкость.

– Ты тоже изменился. Стал таким важным, впрочем, задатки эти в тебе были и раньше. Я очень хорошо помню, как ты входил в школу. Ты был большим и солидным. – Она улыбнулась, и Ким с каким-то умилением обнаружил, что улыбка точно такая же, какая была много лет назад.

– Может, поедем куда-нибудь, чтобы не в этих стенах, не столь официально? – почти просительно промолвил Ким.

– Нет, давай поговорим лучше здесь. Разговор не очень простой.

«О господи, я не хочу никаких дурных вестей и трагедий! Неужели прошлое умеет возвращаться только так?» – подумал Ким и приготовился слушать.

Максим столкнулся с проблемой, разрешить которую не представлялось возможным. Есть, оказывается, люди, которые не любят деньги. Даже независимо от их количества. Ну, ты ему или ей прямо-таки в руку вкладываешь толстенькую пачечку, а они твою руку отводят и твердо говорят «нет». Конечно, хотелось злорадно об этом известить Илларионова, да только потом проблем и долгих разговоров не оберешься. Семен Петрович в минуты гнева переходил на визгливый тенорок, от которого у Максима схватывало желудок. Разыскная деятельность Круглова застопорилась после посещения одного воспитательного учреждения, директор которого, полная дама с короткой стрижкой, обнажавшей три подбородка и мощную шею, практически выставила гостя вон. Поначалу разговор был даже очень приятный – женщина не сразу поняла, кто такой Максим и чего, он, собственно, хочет. «Видно, думала, от спонсоров, а тут такое…» Максим слушал, как кипятится дама, и прикидывал, сколько надо добавить купюр, чтобы остановить этот поток желчи. Но, внимательней взглянув на женщину, понял, что она идейная, из «старых», что она будет есть пшено вместе со своими воспитанниками, но их интересы не предаст. Оставалось только одно – откланяться, сохранив лицо. Покинув весьма грустное, несмотря на детское многоголосие, заведение, Максим сел в машину и задумался. Звонить Илларионову все равно придется, поскольку, куда и как двигаться дальше, непонятно. Вернее, понятно, что надо любой ценой добыть информацию, которую толстая директор скрывала. Но вот каким путем? Можно, конечно, пойти в обход, по архивам, денег и времени это отнимет немного. Но в данном случае архивы не помогут, поскольку их нет, документацию разбросали по множеству других учреждений. Так случалось тогда, когда реорганизовывался район: что-то присоединяли, что-то укрупняли, что-то, наоборот, выводили из состава. Одним словом, тут не повезло. Максим еще несколько минут посидел, понаблюдал, как во двор вывели группу малышей, которые рассыпались, как горох, по большой зеленой лужайке. «Делать нечего, еду к Илларионову», – он вздохнул, завел машину и медленно, неохотно тронулся с места.

Семен Петрович оказался занят беседой. Мужчина, сидевший напротив, был хорош всем, кроме одного: глаза выдавали в нем циника даже без примеси философии. С такими людьми Илларионов чувствовал себя прекрасно – не надо было притворяться, изображать из себя того, кем на самом деле не являешься. Такие люди понимали его с полуслова. Беседа, которая продолжалась уже минут сорок, Илларионову нравилась – в перспективе маячили денежки. А может, и пакет акций весьма солидного холдинга. Пока не было ясно, с какой стороны подойти к решению вопроса, но то, что внутри объекта оказывался свой человек, – радовало. Этот «свой» человек сам не прочь был отхватить кусочек бизнеса у партнера, а потому беседа проходила при полном взаимопонимании сторон. Телефонный звонок раздался в самый интересный момент – господин Бухаров, а именно он сидел перед Илларионовым, делился наблюдениями:

– Что-то такое есть, не могу понять, с деньгами ли это было связано или еще с чем, но определенно есть.

– Главное – ухватить ниточку, а там… Потом, говорят, у вас и с налоговой проблемы были в прошлом году.

Бухаров хотел возразить, что проблем как раз не было, пытались найти, да не нашли, но решил, что в детали посвящать Илларионова не стоит. Главное, заручиться поддержкой и понять, что Семен Петрович поможет воевать против Свиягина. Бухарову воевать не очень хотелось, но хотелось большего влияния – Владимир стал в бизнесе крайне острожен, законопослушен. На чей-то вопрос, в чем причина такой сверхщепетильности, он ответил:

– Я не могу рисковать ни деньгами, ни именем – у меня подрастают сыновья.

Многие ухмылялись такому пафосу, но Свиягина это не заботило. В холдинге он установил драконовский порядок, за нарушение которого людей просто увольняли. Из-за этой щепетильности они лишились некоторых доходов – Владимир не давал согласия на сомнительные сделки. Бухаров пытался уговаривать, а когда понял, что бесполезно, просто молча принялся подсчитывать потерянную выгоду. Деньги получались огромные. Бухарову деньги были нужны, у него имелись свои планы на самостоятельный бизнес, огромные долги, и очень хотелось встать во главе холдинга. Как этого всего добиться, подсказал Илларионов, но методы он предоставил выбирать собеседнику. Бухаров в «тонких играх» чувствовал себя новичком – ему привычнее было «подставить» человека, обойти, разорить. В случае со Свиягиным это не прошло бы. Тот был зубром, поднявшимся еще в девяностые. Да и чутье у него оказалось почти звериное. Оставалось только одно – найти рычаг, невидимый глазу, и на него нажать.

Появление Максима было на руку и Илларионову, и Бухарову. Молодого человека, явно чем-то озабоченного, два мэтра тут же посвятили в некоторые подробности. И если Бухаров еще как-то деликатничал, то Илларионов, уже не стеснявшийся Максима, все назвал своими именами:

– Вот, Макс, еще одно дело, вы сможете параллельно заниматься. Покопайте главу семьи, да и всех домашних тоже. Бизнес не трогайте пока – это к своим, бывшим налоговикам, съезжу, дай бог, помогут.

Максим хотел сказать о неудаче в деле, которое ему уже поручил Илларионов, но решил, что Бухаров – свидетель ненужный. И только когда Илларионов попрощался с собеседником, Круглов выложил историю с толстой директрисой. Максим боялся, что сейчас последует «разбор полетов», но Семен Петрович, всецело поглощенный темой, которую ему подбросил Бухаров, отреагировал довольно вяло:

– Ну, да, плохо! Ладно, завтра посмотрим, что можно по этой линии сделать.

Максим вздохнул с облегчением и, попрощавшись, помчался домой.

Ситуация дома его волновала теперь не меньше, чем проблемы в агентстве. В последнее время Оксана вела себя очень странно. Она по-прежнему целый день проводила на работе, следила за тем, чтобы вся технологическая цепочка, которую они с таким трудом выстроили, не нарушилась из-за их финансовых трудностей. Она сумела уговорить четырех самых лучших сотрудников, без которых бы пришлось очень туго, остаться в агентстве на прежнем окладе, заключила два вполне приличных договора. Одним словом, если бы не Оксана, агентства, вероятнее всего, уже бы и не существовало. Максим в этом смысле был спокоен. Но домой Оксана приезжала теперь поздно. Даже позже, чем он. Объяснений почти никаких не давала, только однажды произнесла:

– Макс, ты меня пока не трогай. Не самое легкое время у меня сейчас. Если же тебе тяжело или что-то не устраивает, можно разъехаться. Ты подумай и скажи.

Максим испугался, поскольку без Оксаны не представлял жизни. И вовсе не потому, что так безумно ее любил, а потому что привык: с ней он чувствовал себя спокойно, и на нее можно было положиться. «Даже больше, чем на самого себя», – как-то подумал Максим. Поэтому с расспросами он не приставал, но на всякий случай приезжать домой стал рано, работал допоздна у себя в комнате, а когда появлялась Оксана, встречал ее, заглядывая в глаза, пытаясь шутить и делая вид, что ему вовсе неинтересно, где она была. Оксана позволяла за собой ухаживать, рассеянно улыбалась шуткам, иногда рассказывала о новостях в агентстве. Но Максим видел: она чем-то встревожена, озабочена, и вместе с тем что-то делало ее растерянно-счастливой. Это сочетание тревоги и счастья, которое явно не имело отношения к нему, угнетало Круглова, превращая все его действия в полную бессмыслицу. «Надо было пожениться еще пару лет назад»! – вздыхал Максим, глядя, как Оксана, поглощенная своими мыслями, смотрит куда-то мимо него.

Оксана же впервые за много лет ощущала себя почти счастливой. Она не задавалась вопросом, надолго ли это ощущение, не мучила себя размышлениями о том, что рано или поздно ей придется сделать выбор, она поняла, что наконец-то ту ношу, которую она несла в себе многие годы, подхватил не случайный человек, а именно тот, кто и должен был это сделать. Она теперь почти не слушала и не слышала Максима, машинально, как заведенная, руководила агентством, по-прежнему проводила в спортивном зале часы, но за всем этим стояли привычка и долг, а сама Оксана, ее суть, стремились к тому единственному возможному шагу, который они должны были совершить вместе с Кимом.

* * *

С момента, когда бывшая жена переступила порог его кабинета, прошло почти полгода. За это время Ким успел стать счастливым человеком, глубоко несчастным и неожиданно влюбленным. Жизнь за последние четыре месяца так круто изменилась, что, расскажи ему кто-то, что такое возможно, он бы ни за что не поверил. Прошлое пришло к нему в кабинет, когда Ким о нем вспоминал, когда захотел его увидеть. Более того, это прошлое оказалось такое родное, что влюбиться в него было проще простого. Это прошлое не только сохранило свои лучшие черты, но, повзрослев, приобрело ту неповторимую прелесть, которую не может скрыть даже маска деловой женщины. Ким влюбился в свое прошлое отчаянно, абсолютно не к месту, поскольку прошлое принесло с собой тайну, о которой он догадывался, но гнал догадку от себя, чтобы не сойти с ума от угрызений совести, вины и безысходности. Тайна была великая, рядом с ней мелкие тайны о возможных неприятностях казались сущей мелочью. За эти полгода Ким преодолел путь, который иные не проходят за всю жизнь. Решение, принятое им, было неожиданно для всех, кто его знал, но только не для него самого. Ким переговорил с Еленой, подал на развод. Жена отнеслась к этому спокойно и здраво, она сама о том подумывала, но удерживало положение мужа и дети, которые, хоть и учились теперь за границей, связь с домом имели прочную. С ними Ким поговорил сам, объяснив происходящее и подчеркнув, что никакие юридические изменения не повлияют на их отношения. Сложно было сказать, поняли ли дети, но, во всяком случае, в душе наступил относительный покой. Бывшая же жена реагировала на все спокойно, словно когда-то давно ей кто-то об этом уже рассказал – она не удивлялась, а только ласково его обнимала, уютно засыпала под его большой рукой и смотрела грустными виноватыми глазами, когда они обсуждали свою тайну. Ким успокаивал Оксану, беря ответственность за все происшедшее на себя.

– Это я виноват, что так сложилось. Не моя бы глупость, не мое бы легкомыслие, сейчас бы все было по-другому и мы бы не страдали. Только как теперь поступить, что правильно, а что нет? Мы же не можем думать только о себе.

Все свободное время они обсуждали именно это, понимая, что их тайна вечна. И, пока они живы, не покинет их. Она может свести с ума, может успокоить, может оказаться злейшим врагом. Они понимали, что не имеют права на ошибку, потому что эта тайна может оказаться и чьей-то еще.

И все-таки наступил день, когда Ким набрал заветный номер телефона. Этот номер передала ему бывшая жена. Но собраться с духом и позвонить они смогли не сразу. К удивлению Кима, на другом конце провода его узнали, долго охали, а потом как ни в чем не бывало, словно ждали этого звонка, сказали:

– Приезжай. Поговорить нам надо. Хотя знаю, что это и не по закону. Но, видишь ли, закон не всегда может предусмотреть то, что предлагает нам жизнь.

Ким отказался от сопровождения и, нарушив все протоколы и разругавшись с начальником безопасности, поехал на своей машине. Он, во-первых, не хотел свидетелей, а во-вторых, отправлялся туда, в ту часть Москвы, где когда-то жили родители, жил он сам, друзья, где была его первая работа. Ким предвкушал ностальгию, и посторонние ему бы помешали. Перед сложным разговором он хотел пройти мимо школы, где сначала учился, потом преподавал, погулять по скверу, в котором они – мальчишки-старшеклассники – собирались после уроков. Покуривали, обсуждали девчонок, делились скабрезными секретами. Иногда они задирали проходящих девушек. Там однажды его на смех подняла одна такая. Она прошла мимо их группки, и Ким, еще совсем зеленый, но отчаянно желавший казаться большим, крикнул:

– Ты где ж была, когда ноги красивые раздавали?

Мальчишки-друзья заржали, а девушка обернулась и спокойно произнесла:

– Глупыш, я за сиськами стояла. Показать, какие достались?

И тут все увидели ее огромный, красивый бюст. Теперь на смех подняли его. А он только глупо улыбался. Больше дурацких грубых шуток Ким никогда себе не позволял. Над тем сквером возвышалась голова вождя революции, поддерживаемая строительными лесами, – это был участок мастерской знаменитого скульптора. Туда мальчишки любили лазать через высокий забор – там, кроме громадной головы, еще стояли копии известных памятников и находился огромный яблоневый сад. Яблоки были, как водится, уже почти дикими, но это совершенно не играло никакой роли – каждую осень сад добросовестно обчищали. Еще там росли клены – осенью они становились темно-красными, с желтыми и зелеными прожилками. Туда, к кленам, Ким бегал на первые свидания. Девочки приходили смущенные, не знавшие что сказать и стесняющиеся своих румяных щек. Киму почему-то всегда нравились именно такие.

Машину Ким поставил около школы. Двери ее остались такими же, их не поменяли на новые, беззвучные. Они по-прежнему оглушительно хлопали, но никому и в голову не приходило их придерживать. Школьный шебутной народ выскакивал, на бегу натягивая ранцы, размахивая портфелями. Когда Ким повернул за угол, к школьной спортивной площадке, раздался звонок. И звонок остался таким же. Ким замедлил шаг, а потом и вовсе остановился – ему захотелось, чтобы в душу как можно глубже проникли воспоминания. И через некоторое время он вдруг почувствовал запах школьной столовой с ее холодными вкусными котлетами на сером хлебе, бледным чаем и слоеным язычком за пятнадцать копеек. А еще засосало под ложечкой, так с ним было перед уроком химии – он ее терпеть не мог и ужасно боялся химички, дамы неуравновешенной и злой. На школьном дворе бегали, прыгали, орали, толкались. Одним словом, этот мир, который он покинул давным-давно, по сути, остался прежним: наполненным энергией незлого соревнования и надежд.

Миновав школьный двор и площадку, Ким вышел в сквер. Тот самый. И там ничего не изменилось. «Какие-то счастливые места! Ничто их не берет, даже странно, как будто заговоренные!» – подумал Ким, вступая под сень тех самых кленов. Только они стали выше, а их кроны теперь образовывали огромный купол. Ким совсем «растаял» душой. Воспоминания его не одолевали, ничего такого, о чем пишут в романах, он не чувствовал – просто на миг вернулся к себе самому. Ким посмотрел на часы, с сожалением вздохнул и, прибавив шаг, вышел из сквера.

Здание было старым, но тщательно отремонтированным. Участок с небольшой тополиной аллеей выглядел ухоженным: клумбы, беседки и даже небольшой огород. Было понятно, что вся территория поделена на секторы, границы которых условны, но тем не менее обитателями соблюдаются. Ким почувствовал неловкость от множества глаз – он не сообразил зайти с черного хода, и теперь его дорогая машина привлекла всеобщее внимание. Войдя в просторный вестибюль, Початых шмыгнул носом, но запахов не обнаружил никаких, кроме аппетитного кофейного. «А кофе с цикорием», – подумал Ким и постучался в белую дверь с закрашенным старым замком.

– Господи, какой ты стал, я тебя по телевизору видела, но, сам знаешь, одно дело там, а другое дело – так, как тогда, много лет назад, в учительской.

В большом кабинете, где на столах стояли старые компьютеры, а по стенам были развешаны детские рисунки, сидела женщина, которая еле сдерживала слезы. Эту женщину Ким помнил молодой. Волосы у нее тогда были длинные, собранные в большую высокую прическу. Эта женщина имела смешную привычку облизывать испачканные мелом пальцы. Потом, позже, когда он из ученика превратился в учителя, эта самая женщина просидела весь его первый урок в классе, не допуская никаких шуток по отношению к нему, молодому преподавателю. Именно она предложила сделать его завучем, а потом и директором. Сейчас перед ним сидела полная дама, почти старая, с одышкой и испариной на лбу. Судя по ее одежде, она была небогата, судя по осанке и взгляду – она была здесь царицей и богом в одном лице. Женщина принялась рассказывать о знакомых, учениках, о людях, с которыми и она, и Ким когда-то работали. Ким все внимательно слушал, не перебивая, но душа у него ныла в ожидании плохих новостей. Наконец собеседница сказала:

– Я уже говорила тебе, что преступаю закон. Но делаю это сознательно по нескольким причинам. Мне не нравится, что происходит вокруг, – тут она замялась, подыскивая слово, – вокруг ЭТОЙ истории. Появлялись случайные люди, интересовались, я не дала никакой информации, но, сам понимаешь, все может быть. Я дам адрес, там ты найдешь и узнаешь то, что необходимо. И те люди, думаю, тоже меня поймут. Тебе – верю, я ведь знала тебя совсем ребенком, знала твоих родителей. Ты поступишь правильно и, если будет необходимо, поможешь.

Женщина написала что-то на листке, свернула его вчетверо и отдала Киму.

Листок Ким развернул только в машине. Адрес оказался подмосковный, фамилия немного знакомая, но, мысленно перебрав коллег, приятелей, он так и не вспомнил, кому она принадлежала. Этот листочек еще очень долго лежал у него в кармане. Ким и его бывшая жена опять медлили, не могли решиться набрать номер телефона и попросить о встрече.

– Завтра обязательно, обязательно позвоним. Только надо так, деликатно, – говорила она каждый вечер.

– Да, сейчас, разделаюсь с первоочередными делами и сразу наберу, – докладывал ей Ким по телефону.

Но ни утром, ни днем, ни вечером они никуда не звонили, боясь того, чем может обернуться этот предстоящий разговор. Пока однажды Ким, даже сам не ожидая от себя такой решимости, не позвонил. На другом конце провода ответил мужской голос. Выслушав Кима, он немного помедлил, потом что-то сказал кому-то в сторону, а затем произнес:

– Ждем вас. В пятницу, после трех часов – мы будем свободны.

Владимир Свиягин стоял у окна, разговаривал по мобильному телефону и смотрел на то, как его сыновья Егор и Мишка возятся на лужайке. Между ними носился подросший Щен, а бдительная няня Люся пыталась навести порядок. Но все ее усилия были тщетными. Мальчишки разошлись вовсю. Вера сидела здесь же. Мужу было жалко на нее смотреть – с опухшими, заплаканными глазами, она выглядела больной.

Владимир закончил разговор и отошел от окна.

– Не переживай, прорвемся, – обнял он ее за плечи. – Вот увидишь, все как-то решится и обойдется.

Вера только молча прижалась к нему.

– Кто звонил?

– Бухаров. Уже третий день напрашивается на встречу. Говорит, какой-то важный вопрос, касается холдинга. Я согласился – в кабинете быстро с ним все обсудим. Он там, правда, еще кого-то везет с собой, как он выразился, «заинтересованное лицо».

– Бухаров настырный. Как бы он не помешал нам? – Вера расстроенно посмотрела на мужа.

– Не помешает. Он чуть позже будет.

В этот момент супруги услышали шум подъезжающей машины. Вера глянула на мужа, он сжал ее ладонь. Так, держась за руки, супруги вышли в холл. Там, в свете большой низкой лампы, стояла другая пара – Ким Початых и его первая жена, его бывшая ученица, Оксана Малышева.

Ким изумленно смотрел на Веру. Потом шагнул навстречу Владимиру и протянул руку:

– Здравствуйте, вот мы и приехали.

Бухаров оказался у особняка Свиягиных через два с половиной часа. Въехав в двор, он с удивлением увидел, что на высоком, обвитом плющом крыльце стоят Владимир с женой и тот самый чиновник, о котором теперь Леонид знал так много. Молодая женщина рядом с ним в руках держала маленький белый платочек и беспрестанно вытирала глаза. Вообще картина являла собой иллюстрацию к хорошему сентиментальному роману: резвящиеся на лужайке дети и собака, заплаканные хрупкие женщины и суровые, благородные мужчины, готовые в любой момент встать на защиту любимых.

– Экая пастораль, – обращаясь к своему спутнику, зло и обескураженно произнес Бухаров. Он проигрывать не любил, а сейчас налицо был проигрыш. Бухаров потратил огромные суммы, перевернул архивы, нашел людей, имена которых участники той истории теперь даже бы и не вспомнили. И все напрасно! Предмета для шантажа уже не было. Судя по лицам этих людей, они обменялись своими тайнами и заключили союз, который разбить невозможно, – ничто иных так не объединяет, как верность данному слову.

Спутник, к которому обращался Бухаров, ничего не ответил. Максим Круглов видел, как Ким поддерживает за руку Оксану, и никаких сомнений в их отношениях у него не было. Как не было сомнений и в том, что вся эта непристойная затея Илларионова, в которой он оказался всего лишь инструментом, тоже провалилась. Но это теперь Максима не волновало. Вместе с Оксаной из его жизни уходила не только любовь, но и такая важная вещь, как верность. Максим вздохнул и отвел глаза. Он оказался недальновидным глупцом. «Впрочем, знакомство с Илларионовым может быть очень полезным. Если соберусь в политику», – подумал он.

Стоящие на крыльце люди прощались. Вера Свиягина окликнула детей. Маленький мальчишка отмахнулся, а паренек постарше подбежал, попрощался с гостями. В этот момент Вера протянула Киму конверт.

– Там небольшое письмо. Даже не письмо, так, листок из дневника. Прочти, тебе многое станет ясно, – она улыбнулась Киму и Оксане и, взяв старшего сына за руку, пошла в дом.

Content

Наталия Миронина
Куколка для Немезиды

Часть первая

Часть вторая