Наталия Миронина

Трудное счастье Калипсо

«Есть события, есть случаи, которых… не хватило бы на драму, не стало бы на роман, но которые глубоки, которые в одном мгновении сосредотачивают столько жизни, сколько не изжить ее и в века».

Виссарион Белинский

«Чтобы познать лучшее, надо познать худшее».

Томас Харди

Он был так увлечен собой, что обращать внимание на недостатки жены времени просто не хватало. А потому их семья считалась дружной, прочной и почти счастливой. Именно «считалась». Две недели назад известный писатель и общественный деятель Нащокин Михаил Семенович был похоронен на подмосковном кладбище. Его молодая вдова Светлана в ожидании неизбежных визитов адвоката, бывшей супруги погибшего, дочери Нащокина от первого брака и партнеров по журнальному бизнесу, бродила по огромному дому, пытаясь осознать случившееся и подготовить себя к возможным переменам. Осознать не получалось. Пока получалось только горевать и вспоминать прошлое.

Светлана Никольская окончила школу с одной тройкой. По физике. Остальные оценки, четверки и пятерки, позволяли поступить в какой-нибудь хороший гуманитарный вуз. Но все испортила подруга-троечница Нина.

– Подавай документы в Институт культуры.

– Почему это? – недоумевала Светлана.

– Поступить легко, учиться еще легче. И всего четыре года. Неважно на каком факультете.

– А ты на какой будешь поступать?

– На библиотечный. Там меньше всего экзаменов. – Нина всегда отличалась практичностью. Еще она очень хотела быстро выйти замуж и завести детей. Ну, может, не так сразу. А годика через два-три. Сначала неплохо бы насладиться замужней жизнью.

Светлана задумалась. Ее планы были куда амбициознее. Она собиралась на исторический или журналистику. На худой конец, на филологический факультет. Шансов, правда, почти никаких. Конкурс там был такой, что и провалиться не стыдно. Однако год терять не хотелось, Нина была подруга давняя и верная, а потому уже осенью Света изучала виды библиотечных каталогов и тематические шифры. Курс, как и следовало ожидать, был сплошь женский, что не давало покоя Нине.

– Если бы я знала! Хоть бы один мужик был!

– А ты что, никогда в библиотеке не была? Там же одни женщины работают, – Светлана с удивлением смотрела на подругу. Ей самой учеба нравилась. Ничего сложного, к тому же свободного времени оставалось предостаточно. Хватало и на курсы английского, и на курсы немецкого, и на пилатес, и на танцы. Да и в самом институте проходило много всяких мероприятий, где можно было и потанцевать, и повеселиться. Но Светлане не нравились обшарпанные институтские корпуса и сплоченная иногородняя община. Москвичей на курсе было мало, и они, как и Светлана, держались особняком. Личной жизни почти не было. Лишь бывший одноклассник Пашка Соколов то и дело приглашал ее на свидания. Но Пашку Светлана знала так давно, что ничего таинственно-чарующего в этих встречах не было. И потом, это Пашка был в нее влюблен с шестого класса. Она же к нему относилась почти по-родственному.

Четыре года учебы пролетели так быстро, что Светлана даже не успела вкусить всех прелестей студенческой жизни: никаких «хвостов», бессонных ночей перед экзаменами, бурных студенческих попоек с обязательными выяснениями отношений. Она удачно защитила диплом и, к удивлению и зависти всего курса, получила прекрасное распределение. Ее пригласили в крупную московскую библиотеку. Надо сказать, что отчасти этому способствовала энергичная Эмма Геннадьевна Рыжик, руководитель Светиного диплома. Эмма Геннадьевна подозревала, что ее муж, заместитель директора этой библиотеки, «крутил» на работе романы, а потому требовалось срочно внедрить туда своего человека. Светлана Никольская, отличница, слегка простофиля и очень порядочный человек, идеально подходила на роль засланного казачка. Одним словом, теперь госпожа Рыжик могла при каждом удобном случае навещать свою подопечную, присматривать за мужем.

Свой первый рабочий день Светлана запомнила надолго. Кругленькая маленькая Феодосия Ивановна, начальница отдела, ввела ее в огромное оборудованное легкими серыми стеллажами помещение. На новенькую уставилось пять пар глаз. «Террариум», – пронеслось у нее в голове. Глаза были недобрые, подозрительные и оценивающие. Собственно, если бы Светлана потрудилась проанализировать ситуацию, то не удивилась бы такой настороженности и враждебности. Ее ставку коллектив отдела иностранной периодики собирался делить на всех. А тут откуда ни возьмись какая-то новенькая, да еще с профильным дипломом, и говорят, имеет отношение к начальству.

– Знакомьтесь, наша новая сотрудница. Светлана Леонидовна. Дипломированный специалист. Рекомендации из самой Ленинской библиотеки. – Феодосия Ивановна покривила душой. Свой коллектив она знала – тетки у нее работали вредные, а потому попугать инстанциями и регалиями не возбранялось. Так, на всякий случай. – Прошу отнестись с пониманием, человек с нашим фондом незнаком, потребуется помощь, которую вы должны оказать. По-дружески, так сказать.

Феодосия Ивановна выкатилась из отдела. Тетки, как одна, опустили глаза и уставились в собственные компьютеры.

– У нас что, в отделе медом намазано? – услышала Светлана за спиной. Она благоразумно пропустила это мимо ушей, вежливо поздоровалась, уселась за свой стол и включила компьютер. Надо сказать, что степень компьютеризации в этой библиотеке потрясала воображение. До сих пор Светлане приходилось сталкиваться с полными пыли и ветхой бумаги книжными хранилищами. Здесь же было просторно, воздух очищался кондиционером, вся мебель была из прочного пластика или металла. Но самое сильное впечатление на Светлану произвел вид из огромного, во всю стену, окна. На фоне широкой Москва-реки, куполов и низких крыш Замоскворечья возвышалось высотное здание, зеленел угол старого парка и сверкали башни Кремля. Это был самый центр старой Москвы.

На работе Светлане нравилось все. Даже злые тетки. В первый же день они ушли на обед, заперев ее на замок. Светлана с удивлением это обнаружила лишь спустя полчаса. Она осваивала каталог единиц хранения в соседней комнате и, вернувшись в кабинет, увидела пустые столы коллег. Посмотрев на часы, Светлана поняла, что все ушли обедать. Она накинула плащ, накрасила губы и собралась выйти, но оказалось, что дверь заперта снаружи, а магнитный ключ не срабатывает. Через несколько минут стало ясно, что коллеги это сделали специально. Светлана спокойно разделась и продолжила работу.

Коллектив тем временем пил кофе в соседней кондитерской и злорадствовал.

– Нет, ну а как иначе?! Мы ее не знаем, там материальные ценности. Вдруг она что-нибудь унесет. Нам же отвечать потом. – Ирина Анатольевна Бажина, дама лет пятидесяти, самая старшая из всех и неформальный лидер, с аппетитом поедала эклер.

– Да, ладно тебе, Ирка, что она унесет?! – Юля Нестерова, черноокая красавица с копной медно-каштановых волос, насмешливо посмотрела на Бажину.

– Неважно, – Ирина Анатольевна оторвалась от эклера, и после этих слов стало понятно, что мелкие дрязги, интриги и пакости делают жизнь этого небольшого дамского коллектива интересной.

– Ну, закрывать, может, и не надо было. Вдруг человек закрытых пространств боится? – неуверенно произнесла Ольга Резникова, младший библиограф. Коллектив ее не любил за обилие больничных листов.

– Тогда пусть прыгает из окна, – солдафонски пошутила Люда Шилова. Миниатюрная шатенка Люда проработала в этом отделе всего полгода, но четко поняла расстановку сил и уяснила, какой род шуток здесь любят.

Коллектив почти дружно рассмеялся.

– Нет, вот откуда она взялась? – Бажина приступила ко второму эклеру.

– Из института. Ирка, тебе же все объяснили. – Юля Нестерова повела плечами – она давно заметила, что на нее смотрит сидящий за угловым столиком господин. К мужскому вниманию красавица Юля привыкла. Поклонников у нее было не счесть, а вот замуж почему-то к своим тридцати пяти годам она не вышла.

– Понятно, из института. Но кто-то ее продвинул?

– А какая теперь разница?

– Может, у нее любовник какой-нибудь солидный? – Бажина в сомнении воззрилась на третий эклер, который собиралась отнести домой.

– При крутом любовнике дома сидят, по магазинам ходят, тряпки покупают, а она в библиотеку устроилась, – отрезала Люда.

– Верно. И потом, она такая мышь. – Бажина все-таки отложила третий эклер.

– Не скажите. У нее приятная внешность. – Юля Нестерова великодушно разрешила себе быть объективной.

– Ой, господи?! Да что ты нашла там?! Ни волос, ни глаз! – Люда таким образом сделала комплимент Юле, которая гордилась красотой своих волос и глаз.

– Нет-нет. У нее хорошая фигура. Волосы, конечно, можно было бы посветлее сделать. А то такой у них цвет неопределенный. А черты лица хорошие, немного резкие, но правильные. Ладно, пойдемте, а то человека заперли там.

Когда коллектив вернулся, в кабинете никого не было. Казалось, Светлана так и не заметила, что ее заперли. С огромной охапкой английских журналов она появилась из соседней комнаты только спустя минут тридцать и как ни в чем не бывало уселась за свой стол. Юля Нестерова с Бажиной переглянулись – похоже, демарш не удался. А может, выдержка у новенькой железная?!

В последующие три недели доброжелательные коллеги перепробовали все: они не здоровались по утрам, не отвечали на ее вопросы, даже когда очередной посетитель требовал у нее то или иное издание. Светлана переживала, но виду не показывала. Только вечером, сидя в машине Пашки Соколова, она могла пожаловаться:

– Я не пойму, что им не живется? Деньги получают не такие плохие, условия работы – отличные, не во всяком банке такое встречается. Личная жизнь у всех есть. Наверное. Что они ко мне прицепились?

Пашка, лавируя в московских пробках, думал, что все эти чертовы бабы Светлане завидуют. Завидуют, что она такая молодая, высокая, худенькая. Завидуют ее внешности. Завидуют, что у нее все еще впереди. Вслух же он рассуждал о странностях человеческой натуры. Светлана его слушала рассеянно, как будто и не обращалась к нему с вопросом. Впрочем, Пашке было достаточно того, что она сидит с ним рядом, что дорога домой длинная, а значит, они будут вместе почти до позднего вечера. Заезжать за ней он взял за правило после того, как она в телефонном разговоре пожаловалась на долгую дорогу до метро. Пашка с готовностью поменял свой привычный маршрут и теперь, делая небольшой крюк, подгонял свой щегольский автомобиль прямо к центральному входу библиотеки. Почти каждый вечер он тешил себя надеждой, что сможет наконец объясниться в любви и, может, даже сделает предложение. Светлана чувствовала отношение Соколова, но вела себя ровно, не обманывая его ожиданий.

Через пару месяцев коллектив оценил Светлану Никольскую по достоинству. Случилось это в тот день, когда из одного посольства поступил запрос на журналы по искусству пятидесятых и шестидесятых годов. Задание было не из приятных. Требовалось найти статьи определенных авторов. Иными словами, следовало пересмотреть все авторские и тематические каталоги, залезть в недавно созданную базу данных, а если это не поможет, вручную листать журнал за журналом в поисках нужного материала. О задании Светлана узнала последней – ее задержали у начальства. Вернувшись в отдел, она застала всех бегающими от стеллажа к стеллажу.

– Что-то случилось? – она повернулась к Люде, которая уткнулась в монитор и нервно щелкала мышкой.

– Ищем статью Тобиаса Стенсона. Ту самую, знаменитую, о культуре. Приблизительно шестьдесят четвертый год.

– Нет, шестьдесят пятый, самый конец, декабрь месяц. Думаю, после числа пятнадцатого.

В отделе повисла тишина. На Светлану опять уставились пять пар глаз. Но только на этот раз в них читалось уважение. С этого момента Светлана стала полноправным членом коллектива. Однако ее поведение не изменилось – она по-прежнему держала небольшую дистанцию, не входила ни в какие дружеские отношения и недружественные коалиции. И это тоже вызвало всеобщую симпатию. Но Свете приятней всего было общаться с Юлей Нестеровой. Они теперь часто ходили вместе на обед, кофе, просто сидели в сквере рядом с библиотекой. Бажина, отчасти лишившаяся подруги, Светлану все-таки недолюбливала.

Юля была дамой начитанной, отлично разбиралась в литературе, прекрасно знала музыку, имела острый ум и язык. В общем, совсем не походила на классический образ библиотекарши. Впрочем, и само заведение, в котором работали девушки, на библиотеку было мало похоже – руководство сделало все, чтобы превратить ее в научно-исследовательский институт гуманитарной направленности. Глядя, как Юля умело кокетничает с посетителями, как она независимо прикуривает сигарету во время их обязательного кофе в кондитерской, как она деликатно отваживает особо назойливых поклонников, Светлана испытывала жгучую зависть. Ей начинало казаться, что в свои двадцать два года она еще ничего не видела, не испытала, не пережила. «Ну, кроме Пашки Соколова», – мысленно добавляла Светлана. Пашка Соколов, ее верный оруженосец, как объект любви не рассматривался ею.

Светлана Никольская была девицей. В самом прямом, медицинском смысле этого слова. «На фоне всеобщей распущенности этот факт просто ошеломляет!» – В институтской поликлинике, где Светлана проходила диспансеризацию, врач-гинеколог поделилась удивлением с медсестрой. Врач даже не догадывалась, что это обстоятельство чрезвычайно смущало Светлану, заставляло ее комплексовать. Причем чем дальше, тем больше. Изредка встречаясь с молодыми людьми, она со страхом представляла интимные встречи, неподдельное удивление партнера, а еще больше ее пугали последствия. Ее невольно сохраненное целомудрие, то качество, которым непременно гордились бы еще пятнадцать лет назад, теперь казалось непреодолимой помехой на пути к личному счастью. «Что я объясню ему?» – думала Светлана, глядя на очередного поклонника. – Что я себя берегла, ждала большую любовь? Ерунда, только насмешишь человека. Так он и поверил. Ведь будет считать, что никому никогда не нравилась и что никто никогда за мной не ухаживал». Светлана, напуганная возможным поворотом событий, на всякий случай напускала на себя холодность и высокомерие, отбивая у молодого человека желание за ней ухаживать.

Подруга Нина, девушка опытная, не переставала возмущаться:

– Господи, да для кого ты себя бережешь?! Так вся жизнь пройдет, и ничего ты не узнаешь про нее. И медицина на месте не стоит… – намекала Нина на современные контрацептивы.

Светлана выросла в строгой семье, ее папа бросался к телевизионному пульту, если на экране показывали сохнущее на веревке женское белье, так что на замечания подруги она только молчала. Она себя совсем не берегла. Просто так получилось, что никто и никогда не добивался близости с ней. На свидания приглашали, в кино, кафе и рестораны водили, долгие разговоры вели и даже целовали. Но дальше этого дело не шло. Светлана честно пыталась понять, в чем же дело? Не найдя подходящих объяснений, она решила, что проблема в ней самой. В ее нерешительности, в ее характере и манере себя вести. В отношениях с мужчинами она была всегда осторожна, подвергала сомнению все, что слышала, и непроизвольно соблюдала дистанцию. Мужчины это чувствовали и, как правило, начавшиеся было отношения быстро сходили на нет. Окончив институт и вступив во «взрослую» жизнь, Светлана надеялась, что уж теперь-то все обязательно переменится. Однако ни в кафе, куда они с Юлей Нестеровой ходили каждый день, и где всегда было много молодых мужчин, ни на работе, где вечно толклись посетители из числа аспирантов, молодых и не очень ученых, журналистов и писателей, ни с кем познакомиться ей не удавалось. Поначалу она приветливо улыбалась, проявляла повышенное внимание, всем видом давая понять собеседнику, что готова к общению. Она стала подчеркнуто модно одеваться, носила узкие брюки и короткие юбки, но дальше вежливых улыбок и деловых разговоров дело не шло. А в самой библиотеке, где работало, кстати, немало мужчин, Светлана получила прозвище «Стерлядь». Прозвище звучало обидно, и совершенно неважно, что имелось в виду – ее холодность, которая все-таки бросалась в глаза, или немного вытянутый и вздернутый профиль. Наблюдательная Юля Нестерова не могла разгадать загадку этой, в общем-то, симпатичной девушки. «Она замороженная какая-то, несмотря на короткие юбки, декольте и эту вечную улыбку. А еще на ней лежит печать старой девы», – раздумчиво произносила Юля. Уж она-то производила впечатление женщины-огня, полной загадок, чувств и романтического прошлого.

Так прошло два года. Светлане надоело предупредительно улыбаться в надежде, что ее позовут в «даль светлую». Захотелось снять каблуки и узкие юбки, надеть широкие джинсы и удобные туфли, закалывать волосы на макушке, чтобы они не мешали. Посетители стали раздражать своей назойливостью, упрямством и неспособностью отличить алфавитный каталог от тематического. А еще никто из них не знал алфавита, поэтому вечно путали полки и ящики. Светлана полюбила пить чай из огромной потемневшей чашки и пряники, которые хранила в нижнем ящике своего стола. В кафе она больше не ходила.

– Одеваться не хочется. Да и холодно, – признавалась она коллегам зимой.

– Господи, там же жара такая, лучше здесь под кондиционером посидеть, – мотала она головой летом.

Дамы из отдела находили ее теперь душевной, своей «в доску» и обожали свалить на нее какого-нибудь капризного посетителя. Светлана в этом случае неспешно подходила к высокой стойке, из-за которой на нее умоляющее смотрел читатель. Вопросы она задавала так, что через пять минут человек готов был расписаться в собственном идиотизме. Светлана же под одобрительными взглядами коллег еще немного упражнялась в язвительности, притворяясь, что не в состоянии понять такого бестолкового читателя, а потом, сжалившись над несчастным, за две минуты находила требуемую газету или журнал.

Пашка Соколов теперь за ней не заезжал. Он как-то вечером позвонил, они долго и бестолково о чем-то разговаривали, а под конец Пашка промямлил, что уезжает на несколько дней, а потому встретить ее не сможет. С этого самого момента они встречались крайне редко. По словам Нинки, у Пашки роман с какой-то девицей.

– Кстати, она – копия тебя. Я их видела в магазине. – Нина неодобрительно посмотрела на Светлану. Нина была уже молодой мамой и вполне наслаждалась жизнью.

Светлане в душе было жаль, что Пашка так внезапно исчез, она даже хотела ему позвонить, но потом обычные ее нерешительность и сомнения взяли вверх. Звонить она не стала, а только удалила из мобильника все его телефоны. Впрочем, один раз Пашка ее навестил, но он был уже женат.

Ее жизнь, раньше насыщенная и довольно интересная, сузилась до размеров ее отдела. Она любила приходить на работу рано, поливала многочисленные цветы, ставила в вазочку букетик цветов, который покупала на углу у метро, заваривала свежий чай и усаживалась перед окном. Там, где Яуза впадала в Москва-реку, перемешивались потоки машин и потоки пешеходов, маленький парк неслышно шумел низкими деревьями. Светлана смотрела на эту жизнь за окном, пыталась угадать чужие судьбы, немного завидовала, но зависть ее была тихая и незлая, как зависть человека, не рассматривающего борьбу как стиль жизни. Потом приходили остальные сотрудники. Причесавшись, первым делом хватались за свои кружки и тоже усаживались пить чай и сплетничать. День постепенно набирал обороты и заканчивался, когда уже зажигались настольные лампы и в большой комнате становилось уютно. Тогда все начинали собираться домой, и только Светлана не спешила. Она оставалась совсем одна, опять пила чай, смотрела уже в ночное окно и, наконец, когда, поток машин становился тише, когда прохожих почти не было на улице, а у соседнего модного вечернего заведения со свистом тормозили шикарные машины, неспешно собиралась, выключала свет и выходила в темноту. Дома ее встречал настороженный взгляд отца, ужин, который мама всегда оставляла на столе, обычный вопрос о том, как прошел день, и бодрые, несмотря на позднее время, телевизионные дикторы. Светлана торопливо ужинала и закрывалась в ванной. Это было единственное место в ее жизни, где не было посторонних глаз, где она была наедине с собой, где ее никто не мог окликнуть. Правда, через полчаса мама начинала стучаться в дверь и задавать наспех придуманные вопросы. При явном жизненном одиночестве у Светланы Никольской наблюдался дефицит уединения. Того состояния, когда человек принадлежит только себе самому.

Канун Нового года выдался хлопотным. Библиотечное начальство решило провести инвентаризацию, не ограничивая доступа для посетителей. Библиотека, как считает большинство, – это много книг, тишина, пыль и строгие дамы в вязаных кофтах. «Горящий» диплом, срочная пересдача экзамена, страх перед диссертационным оппонентом – все это заставляет библиотеку любить и уважать. Как только экзамен сдан, а у новоиспеченного кандидата побаливает голова после банкета, о библиотеке забывают. Небольшая категория граждан знает, что библиотека хранит в себе прежде всего редкие единицы. Как правило, их не выдают читателям, да и для чтения в читальном зале сотрудники, будь их воля, выделяли бы специальную охрану. И хотя эти книги, газеты и журналы являются государственной собственностью, отношение к ним у библиотекарей, как к реликвиям домашней коллекции. А потому инвентаризация воспринималась всеми как мероприятие муторное, но нужное. Однако в отделе, где работала Светлана, поднялся шум. Инвентаризация предполагала не только перепись всего, что стояло на полках, хранилось в шкафах, но и тщательное изучение всех экземпляров, сложенных в прошлую инвентаризацию в специальные комнаты-хранилища. А также страшные синие пыльные халаты, грязные руки, метание между хранилищами и посетителями. Последние в конце года становились совершенно невыносимыми – все они спешили что-то дописать, что-то досдать, что-то допечатать.

– Как хотите, но наш отдел надо закрыть. У нас все-таки не книги, а газеты и журналы. Подшивки толстые, тяжелые. Мы все будем в фонде, а кто с людьми будет работать? – Ирина Анатольевна воинственно расправила плечи и, достав ярко-оранжевую помаду, приготовилась идти к начальству.

– Правильно, – поддержала ее Юля Нестерова, – пусть нас закрывают.

Люда Шилова и Светлана промолчали. А Оля Резникова решилась на очередной больничный. У нее были все признаки астмы, так что библиотечная пыль пойдет ей явно во вред.

Ирина Анатольевна вернулась через час с недовольно поджатыми губами.

– Не договорилась, – с тайным злорадным удовлетворением произнесла Юля.

– Они сами не знают, чего хотят. Сказали, чтобы и инвентаризацию делали, и людей обслуживали.

– Ну, Ирка, чего ты тогда губы красила своей морковной помадой?! – Нестерова ехидно улыбнулась.

– Сама бы пошла и поговорила, – огрызнулась Бажина, с тайным удовлетворением поглядывая на себя в маленькое зеркальце.

– Так ты у нас вождь. Тебе и карты в руки.

– Меня никто вождем не выбирал, это была моя собственная инициатива.

– Переоценила ты себя, – Юля обожала «завести» Ирину Анатольевну.

– Так как работать будем? – неожиданно для всех спросила Светлана.

– График составим, половина сотрудников с посетителями, половина – в фонде. Потом меняемся. Короче, как обычно.

– Меня не считайте, я чувствую, что заболеваю. – Оля Резникова натужно покашляла.

– Кто бы сомневался, – Нестерова со значением посмотрела на Бажину.

Решено было, что Светлана будет работать в паре с Юлей, а Ирина Анатольевна – с Людой.

– Ой, как хорошо! – сказала по этому поводу Люда. – Вы мне все расскажете про фонд, чтобы я лучше ориентировалась.

В следующий понедельник Светлана, облаченная в линялый, на два размера больше халат, вытирала тряпкой пыль со старых подшивок и заносила в гроссбух инвентарные номера. Юля Нестерова в кокетливо повязанном платочке «Hermes» сидела в старом кресле и, наблюдая за Светланой, рассуждала о мужчинах:

– Ты знаешь, почему у женщин такие проблемы с мужчинами?

– Нет, – отвечала Светлана, пытаясь не дышать пылью. Та скопилась на старых подшивках, давно предназначенных на списание, но не списанных из-за внезапных кадровых перестановок.

– Проблемы оттого, что женщины представляют мужчин такими же людьми, как и они сами.

– А они что, не люди?

– Перестань, я не про затертые до дыр пошлые глупости. Я про то, что мужчины никогда не смогут быть такими, какими мы их хотим видеть.

– Это почему же?

– Да потому, что они тогда вымрут.

– Это следствие, ты пропустила причину. Почему они вымрут, если мы их заставим измениться, и почему они не смогут измениться? – в логике Светлане отказать было нельзя.

Юля кокетливо повертела головой и произнесла:

– Потому что им это не дает сделать их инстинкт самосохранения. Мужчина, который изменится настолько, насколько хочет женщина, перестанет быть мужчиной. Он уже никогда на женщину не посмотрит.

Светлана от души расхохоталась. Сама она искренне считала, что переделывать вообще никого никогда не надо. Надо просто попытаться приспособиться. Ну, конечно, если речь не идет о жизненно важных вещах. И если уж люди решили жить вместе. У нее перед глазами стоял пример ее семьи – мать приспособилась к властному и иногда почти деспотичному отцу так, что теперь он даже не замечал, что живет по правилам матери. «Впрочем, тепла, от этого в доме не прибавилось», – со вздохом подумала Светлана. К своим почти двадцати пяти годам она так привыкла к одиночеству, что все эти вопросы совместимости ее не волновали. Светлана потихоньку становилась эгоисткой – она плохо себе представляла, как можно отказаться от девятичасового сна в выходные, от долгих прогулок в лесопарке (для здоровья полезно!), вкусных обедов в воскресенье. Она любила выпить бокал красного вина поздно вечером, любила сыр с резким запахом, который, невзирая на гримасы родителей, хранила открытым в холодильнике. Запахом этим пропитывался даже борщ. Так, во всяком случае, утверждал отец. Изменять своим привычкам и обычаям ей совсем не хотелось, даже ради мужчины. Юля же, пережившая не один бурный роман, пришла к заключению, что отношения можно сохранить, только отказавшись от попыток превратить собственного любовника в любимого киноактера. Например, в Джорджа Клуни. В разговорах о жизни и переписи библиотечного фонда бежали дни, неумолимо приближая новогоднюю ночь, в которую Светлана, выпив с родителями шампанского, ляжет спать, не выдержав комментариев отца в адрес участников «Голубого огонька», а Юля уже в два часа ночи начнет дуться, поскольку ее молодой человек заспешит домой к жене с плохим характером (по его собственному признанию) и совершенно избалованным детям.

Тридцатого декабря, в последний рабочий день, коллектив решил отметить наступающий праздник. «Оливье» приготовила Бажина, пирог с капустой и яйцом – Люда Шилова, Юля Нестерова испекла огромный многослойный торт и печенье с вареной сгущенкой. Светлане поручили купить шампанское, сок и кило мандаринов. С этими покупками в руках и с подшивкой французских газет за 75-й год она столкнулась с высоким полным человеком. На его затылке еле держалась шапка-«пирожок» из черной каракульчи. Мужчина был в светлой дубленке нараспашку, так что можно было увидеть дорогой костюм с ярким, почти новогодним галстуком. Красный как рак, мужчина даже не подумал уступить Светлане дорогу, столкнувшись с ней в дверях. Наоборот, он сделал стремительный рывок навстречу, с силой толкнув пакет с напитками в ее руках. Пакет с грохотом обрушился на тяжелую дверь хранилища, и все почувствовали новогодний запах шампанского.

– Вас не учили уступать дорогу женщинам? – Светлана пыталась разглядеть, не попало ли шампанское на ее замшевые сапоги.

– Женщинам – учили, но где вы здесь видите женщин?! Это же ведьмы сплошные, – с этими словами господин в «пирожке» сел в лифт и уехал.

Несмотря на разбитую бутылку шампанского, праздник удался. Выпили настойку на бруснике, которую прихватила запасливая Бажина, попели песни, всласть посплетничали о буйном визитере.

– С чего он так разозлился? – спросила наконец Светлана.

– А он требовал два журнала с собой. Да еще таким тоном. Мол, он писатель. Известный, а мы… А у самого куча материалов. Мы ему отказали. Вернее, Юлька отказала.

– Как ни умолял, как ни просил. – Юля по-кошачьи потянулась.

– А он что, писатель, действительно?

– Ага, на политические темы пишет.

– Да ладно, праздник все-таки, конец года, мало ли для чего человеку нужно. – Светлана отпила наливочки. По телу разлилась приятная слабость. В отделе было уютно, празднично, никуда не хотелось идти. Разошлись они в ночную предпраздничную Москву, обсудив напоследок график новогодних дежурств. Светлана мягко покачивалась в почти пустом вагоне метро, предвкушая целых два выходных – ее дежурство приходилось на второе января.

Москва в первые новогодние дни до умопомрачения хороша. Несмотря на снег, снег с дождем или лютый мороз. Как будто прибранные пустынные улицы с елками и гирляндами замерли в ожидании синих вечеров, гуляющих людей, завороженных ребятишек. А пока, утром, чистые спокойные улицы наконец показывают себя во всей красе – со старыми доходными домами, ажурными решетками бульваров и особняков, изморозью реки. Густой дым над центральной ТЭЦ иногда заслонял солнце, именно этот дым неожиданно делал зимний город уютным. Как делает уютным зимний пейзаж дым над печной трубой. Светлана вышла на одну остановку раньше, ей хотелось пройти по Покровке и по Солянке. Она перед праздниками во всей этой суете даже не заметила, что город украсили, что витрины полны заманчивых сюрпризов, что каток на Чистопрудном бульваре уже давно работает и рядом продают плюшки, блины и горячий чай. Ранние посетители нарезали круги, радуясь тому, что каток пуст. Дойдя до угла бульвара и Покровки, Светлана с удивлением обнаружила, что ее любимый комиссионный магазин открыт. Она на минуту задумалась. Здесь продавались хорошие, иногда совсем новые вещи по вполне вменяемым ценам. Сейчас у нее в сумочке лежали премия и зарплата. Светлана на минуту задумалась, а потом толкнула стеклянную дверь.

В магазине скучали продавщицы.

– С Новым годом! – обрадованный, но все же недоверчивый хор обратился к Светлане.

– С наступившим! – отзывалась Светлана и, предвкушая открытия, пошла вдоль вешалок.

– Вы знаете, тут перед праздниками такую вещь принесли. Прямо для вас. И денег просят немного. Люди просто спешат продать. Уезжают, видимо.

Это начало Свете было знакомо. Она сначала вежливо отмахнулась, но любопытство перевесило рассудительность. Бойкая продавщица юркнула в подсобку, а потом вынесла оттуда что-то темное в плотном дорогом чехле. Когда чехол сняли, то взору предстала маленькая черная норковая шубка. Светлана зачарованно застыла.

– Боюсь, не потяну, – наконец неуверенно проговорила она.

– Бросьте, цена смешная. Но вы сначала примерьте, а то что раньше времени о покупке думать.

Светлана колебалась совсем недолго. Сняв свой коричневый пуховик, она взяла в руки невесомый мех и осторожно набросила его на плечи.

– Да что вы, в самом деле. Надевайте, прямо на ваш свитер. Вам точно будет по размеру, – загалдели продавщицы.

Светлана надела шубу и посмотрела на себя в зеркало. «Подумать только, всего-навсего немного шелковистого меха, и я совсем другой человек», – подумала она. Действительно, из зеркала на нее смотрела высокая, изящная белокурая дама с нежным румянцем. Черная норка оттенила белокурые волосы и подчеркнула светлые большие глаза.

– Вот это да! – охнули девочки-продавщицы. – Да вы просто королева!

Светлана и сама это видела. Но она прекрасно понимала, что купить это чудо не получится. Покрутившись еще минут пять у зеркала, она с сожалением сняла шубку.

– Спасибо, но боюсь покупка не про меня.

– Да вы даже не спросили, сколько стоит.

– Думаю, что в любом случае цена меня расстроит.

Старшая из продавщиц подошла к Светлане.

– Она стоит всего… – тут продавщица слегка понизила тон и произнесла цифру, которая Светлану почему-то не напугала.

– Всего? А почему так недорого, с ней что-то не так? – она снова взяла в руки шубку.

– Все с ней так, просто деньги людям нужны, а сейчас покупателей в праздники мало будет, вот назвали такую сумму.

Светлана задумалась, чтобы купить это черное чудо, надо отдать все, что у нее лежит в сумочке.

«Ну и черт с ним, куплю. А если что, займу у девчонок». Она потянулась к деньгам.

Из магазина Светлана вышла в новой шубке, пуховик же несла в большом пакете, который ей выдали добрые девочки продавщицы. Она заглядывала в большие стеклянные витрины и была счастлива, когда вместо ее обычного отражения на нее смотрела элегантная дама в черной норке.

Вахтер внизу радостно пожурил ее:

– Ага, Светлана Леонидовна, опаздываем, после праздников на работу не хотим идти! – А потом не сдержался и добавил: – Какая вы сегодня шикарная, наверное, на свидание собираетесь?

Светлана радостно улыбнулась и вошла в лифт. В пустом отделе было солнечно от зимнего неба. Светлана, бросив сумку на стол, раздеваться не стала, а поглядывала на себя в большое зеркало, которое висело на стене между стеллажами. В тот момент, когда она, подняв воротник, состроила, как ей показалось, очень гламурную мину, откуда-то сбоку послышался кашель.

– Извините, я не помешал?

Светлана оглянулась и увидела того самого посетителя в «пирожке». Правда, сейчас на его голове шапки не было, и дубленку он свою держал в руке. А еще он держал огромную охапку роз и пакет, из которого выглядывала бутылка шампанского и уголок огромной коробки конфет.

– Не помешали, но хорошо бы стучаться. – Светлана от растерянности запахнула на себе шубу, как будто под ней ничего не было.

– Я стучался, но мне никто не ответил, я поэтому вошел.

– Что вы хотели? Если получить издания, то, к сожалению, мы вам сейчас помочь не можем. У вас задолженность перед библиотекой.

– Нет, я не за журналами. Я хотел бы принести извинения и вот, – тут посетитель неловко положил букет роз на стол и пакет с шампанским.

– Спасибо, вы, конечно, погорячились. – Светлана наконец сняла шубу.

– Вы не представляете, как они со мной тут разговаривали, – мужчина покрылся красными пятнами.

– Вам показалось, вы, наверное, не так поняли. – Светлана поспешила его разуверить, хотя отлично знала свой милый дамский коллектив.

– Ничего мне не показалось, – вдруг так же внезапно успокоился человек, – поздравляю вас с Новым годом, и передайте мои извинения коллегам.

– Спасибо, передам.

– До свидания, – посетитель потоптался у дверей и, уже выходя, вдруг произнес: – А шуба у вас изумительная, и вам она очень идет.

Светлана залилась румянцем и ничего не ответила.

Где-то через месяц, когда уже устали праздновать Новый год, а новую шубу Светланы померили все, когда Никольская уже влезла в долги из-за своей расточительности, а на улицах вдруг запахло весной, в отделе раздался телефонный звонок. Звонили снизу, из бюро пропусков. Просили Светлану Леонидовну.

– Алло, я слушаю, – Светлана держала трубку двумя пальцами, поскольку остальные были в краске. За стеллажами она красила Юлю Нестерову в темно-каштановый цвет.

– Светлана, добрый день. Вы, наверное, меня не узнаете?

– Нет, не узнаю.

– Это Нащокин Михаил Семенович. Тот, который вам шампанское разбил.

– Да, я слушаю вас. Может, вы подниметесь, или боитесь? – Светлана не удержалась от язвительности.

– Боюсь, – быстро согласился говоривший. – И потом, у меня вопрос к вам, лично. Вы не согласитесь со мной сегодня поужинать?

Светлана почувствовала, что ее бросило в жар.

– Но это так неожиданно, я не одета для ресторана, да и для кафе, впрочем, тоже, – Светлана вдруг вспомнила все свои романы, которые заканчивались ничем, и потому решила не испытывать судьбу.

– Да вы не беспокойтесь, хотите, в «Макдоналдс» сходим.

– Нет, в «Макдоналдс» я тоже не хочу, – этот поворот Светлане не понравился совсем.

– Да это я так, чтобы вы не думали, что я сноб и хожу только по дорогим местам. Можете сами выбрать.

Светлана задумалась. Она так давно нигде не была, что и не знала, собственно, куда можно пойти.

– Хорошо, давайте сходим. Только сами решите куда.

– Отлично, я буду вас ждать в машине у входа в библиотеку. В семь часов вечера. Идет?

– Да, – Светлана повесила трубку.

Пять пар глаз внимательно смотрели на нее.

– Встреча. С одноклассником. С тем, который встречал, – нашлась она.

Коллектив разочарованно выдохнул.

Как назло, в этот день домой никто не торопился. Бажина болтала по телефону с подругой. Нестерова ждала, пока окончательно высохнут волосы. У нее в этот день было ответственное свидание, а в лучах февральского солнца так некстати блеснула седина, что пришлось красить волосы на работе. Оля Резникова осталась доделывать проект, который не успела сдать из-за очередного больничного. Только Люда Шилова быстро собралась, но вовремя вспомнила, что не взяла для дочери журналы. Ей пришлось снять пальто и углубиться в стеллажи. Светлана, тайком подкрасив глаза, наспех причесалась, накинула свою шубку и, попрощавшись, пулей вылетела из отдела. Вдогонку ей понеслось бдительное:

– Тебе же еще не позвонили!

Она сделала неопределенный жест рукой и, не дожидаясь лифта, побежала по лестнице вниз. Сейчас ей было все равно, как она выглядит. Чему быть, того не миновать. Ну, не понравятся они другу другу, ну и что. Зато она проведет интересный вечер с достаточно известным писателем. И внешне он симпатичный, только этот дурацкий «пирожок» на голове все портил. На улице перед входом никого не было. Светлана забыла, или, вернее, просто не знала, что стоянку напротив центрального входа запретили. Она в растерянности покрутилась около лестницы, потом подняла воротник и решительно зашагала в сторону метро. В этот момент за спиной просигналила машина. Светлана обернулась и увидела высокий черный джип. Она внимательно присмотрелась – за темным тонированным стеклом сидел писатель Нащокин.

– Садитесь, я уж думал, что вы убежите от меня. Там, у входа, стоять нельзя, вот я за углом и дожидался вас.

– Работы много было под конец, – угрюмо произнесла Света, незаметно рассматривая свою коленку – когда она садилась в высокую машину, то ударилась о дверцу. Не хватало, чтобы чулок порвался.

– Я вас повезу в грузинский ресторан. Он очень скромный, но там очень вкусно. Хозяйка Зоя. И ресторан так называется «У мамы Зои». Вы не возражаете?

– Нет, конечно. – Светлана удобно устроилась и принялась молча смотреть в окно. «Ему надо, пусть сам и темы для разговоров ищет», – подумала она.

Однако темы нашлись быстро. Проезжая мимо «Детского мира», они обсудили советский архитектурный стиль, проезжая по бульварам, вспомнили то, как на прудах ставили елку и фильм «Покровские ворота», на Пушкинской они заговорили о вреде фастфуда – яркая вывеска «Макдоналдса» подсказала им эту тему. К ресторану на Остоженке они подъехали, уже немного узнав друг друга.

В ресторане был полумрак, и Светлана с облегчением вздохнула. Когда же на стол поставили лепешки с сыром, зелень и грузинское вино, стало совсем все просто, по-дружески. Разговор их плавно повернулся в сторону писательской деятельности Михаил Семеновича. Рассказчиком он был замечательным. Светлана, выпив вина, перестала мучиться сомнениями в правильности своего поступка и получала удовольствие. Михаил Семенович веселил Светлану рассказами о поездках в Париж и Рим с группой писателей, о том, как там они ходили по злачным заведениям. Рассказывал он просто, без сальных подробностей, живописно характеризуя приятелей. Светлана, казалось, видела все эти истории, как в кино.

– Я вас как-нибудь с ними обязательно познакомлю, – неожиданно объявил он ей.

Светлана снисходительно кивнула. В душе она понимала, что этот вечер такой запоздалый новогодний подарок. Ей были приятны обещания собеседника, но цену им она отлично сознавала. Так положено, чтобы при расставании не надо было произносить обманные «позвоню», «до встречи». Ведь уже сказано: «приглашу», «познакомлю». Мысли Светланы путались. Она незаметно разглядывала Нащокина. На вид ему было лет сорок пять – сорок семь. Плотного телосложения, со здоровым румянцем и волнистыми, почти не поседевшими волосами. У него были голубые глаза, слегка навыкате. Но очки это отчасти скрывали. И костюм, и обувь, и перчатки, и шарф – все было дорогим. Но не новым, как это иногда бывает у внезапно разбогатевшего человека. Маленькие катышки на тонком шарфе с известным логотипом заставили подумать Светлану, что ее визави любит хорошую шерсть, имеет привязанности к любимой одежде и скорее всего гардеробом своим занимается сам. По его манере есть с аппетитом, со знанием дела и пониманием того, из чего и как приготовлено блюдо, Светлана заключила, что он сибарит, гедонист и вообще человек, предпочитающий земные удовольствия. Правда, до сих пор она не заметила ни одного оценивающего взгляда с его стороны. Ей даже стало обидно. Но стоило ей об этом подумать, как Михаил Семенович произнес:

– Если бы вы так не смущались, я бы сделал комплимент – у вас изумительный цвет лица. Такие лица можно встретить на полотнах Гейнсборо. Вы любите его портреты?

Она любила портреты Гейнсборо и терпеть не могла «маленьких голландцев». О чем прямиком ему сообщила и повергла тем самым в некоторое изумление. Она же, уловив это, стала рассказывать о том, что ее первыми пособиями по рисованию были художественные альбомы издательства «Искусство».

– Почему же не пошли в художественный институт? – Нащокин теперь очень внимательно смотрел на Светлану.

– Да я и не планировала. Я хотела быть журналисткой. Работать в газете…

– Знать все раньше всех, больше всех, лучше всех, – перебил Нащокин ее, – знакомо. Я туда и пошел за всем этим. Разочарование наступило очень скоро. Меня послали делать репортаж о новом трамвайном маршруте. Вы никогда не пробовали разговорить скамейку? Нет? Я тоже. Первый свой репортаж я запорол. Во-первых, я проспал. Во-вторых, ни один из работяг толком мне ничего не сказал, а когда я их пытался сфотографировать, они деревенели. Начальство к тому моменту, когда я туда доехал, исчезло. На планерке меня высекли березовым прутом. Я даже собирался писать заявление об уходе.

– Так и не написали?

– Нет, ответственный секретарь остановил. Сказал, что его первый репортаж о коровнике был ровно таким же. Это меня успокоило отчасти. Ну, правда, потом перевели в отдел литературы и искусства. Там сложно опоздать. К семи часам вечера я был всегда уже на ногах. Да и тема мне нравилась.

– А вы ведь писатель? – Светлана, произнеся это, про себя охнула. «Дура я. Он, наверное, тешит себя мыслью, что я его знаю, читаю», – подумала она. Но собеседник не удивился, а с увлечением рассказал, как написал первую книжку, учился в Литературном институте, о первой разгромной рецензии. Он рассказывал и словно заново переживал все эти события своей жизни. Светлана, которой о себе рассказать было почти нечего, только обрадовалась. Правда, от острых грузинских кушаний у нее горело во рту, вино ситуацию не спасало. «Как чаю хочется!» – подумала Светлана и непроизвольно скривилась.

– Что с вами? Вам не по себе?! – обеспокоился Нащокин.

– Что вы?! Все замечательно. Вы так интересно рассказываете, – смутилась она, но, увидев искренне встревоженный взгляд, попросила: – Давайте обычного чаю закажем.

– Господи! Я все понял! Жажда замучила?

Нащокин засуетился, и через несколько минут перед ними стоял чайник со свежезаваренным чаем и большие пузатые чашки. Светлана налила горячего напитка и блаженно прикрыла глаза.

– Кстати, а вы знаете, как я завариваю чай? Я нарушаю все мыслимые правила, и меня все любители чайных церемоний клянут на чем свет стоит. Но это они от зависти – мой чай все равно получается вкуснее.

– А что вы делаете? – Светлана маленькими глоточками пила из чашки.

– Я, прежде чем в теплый заварочный чайник насыпать заварку, кладу одну чайную ложку сахарного песка. Это способствует экстракции полезных веществ. Чай получается очень насыщенным.

– И сладковатым?

– Что вы! Во-первых, одна чайная ложка – это совсем немного. А во-вторых, вкус чая – горьковатый.

– Но вы же понимаете, что горечь не исключает сладость. Как и кислота не исключает сахар.

– Но чувствуем мы только тот вкус, который сильнее… Впрочем, есть один напиток или даже десерт, который на меня произвел совершенно неизгладимое впечатление. Вы пробовали когда-нибудь силлабаб?

– А это что такое?

– Значит, не пробовали. Это типично английское изобретение. Когда читаешь рецепт, кажется, что это полная ерунда. Исходные продукты совершенно несовместимы. Но получается потрясающе вкусно!

– А как этот силлабаб готовят?

– Все очень просто – берут одну часть сухого белого вина, две части жирных сливок, сок двух лимонов и две ложки сахара. Все смешивается и взбивается миксером пять минут. Получаем огромную пышную пену, которую выкладываем в сито. Ждем немного, чтобы из пены стекла жидкость. Впрочем, если вы не поленились и взбивали достаточно времени – жидкости будет очень мало. Теперь самое главное – бокалы наполовину наполняем вином или лимонадом, а сверху кладем большую шапку пены. И в холодильник.

– Действительно, странно, мне всегда казалось, что вино и сливки приводят к творогу.

– Кстати, это рецепт еще 1807 года…

Уезжали они из ресторана поздно, и то только после того, как отец Светланы дважды позвонил ей на мобильный.

– У вас строгие родители, – заметил Нащокин.

– Да, – согласилась Светлана, – как-никак единственная дочь.

– У меня тоже есть дочь. Конечно, моложе вас, но капризная, как принцесса. А иногда почти неуправляемая.

Светлана смешалась. «Если есть дочь, то есть жена. А кольца на пальце нет», – пронеслось у нее в голове. Она вспоминала, как Юля Нестерова учила ее распознавать женатых мужчин: «Если у него деньги по карманам, то не женат, если все в одном кошельке – точно жена есть!» Светлана решила не пропустить момент оплаты счета. Нащокин расплатился кредитной карточкой. Официантка, увидев ее, уважительно наклонила голову.

Из ресторана они вышли в мокрую февральскую метель. Светлана куталась в свою любимую шубу, Михаил Семенович поддерживал ее за руку. Нащокин довез ее до дома, помог выйти из машины и проводил до подъезда.

Отец встретил ее недовольным бурчанием, мать внимательным взглядом. Но она молча прошла в свою комнату. «Он симпатичный. Только без своего «пирожка», – подумала она, засыпая.

Михаил Семенович ехал не спеша по зимней Москве. Домой не хотелось. Что-то в этом вечере было такое, что не хотелось перебивать дежурными семейными репликами, мелкой грызней и житейскими проблемами. Жена Алина, с которой у него давно не было никаких отношений, не могла взять себя в руки и перестать наконец предъявлять претензии. А претензий было много. «Во-первых, ты бабник. Ты всегда гулял, а теперь совсем совесть потерял. Во-вторых, ты все деньги тратишь на свои книги. Кому нужны эти собрания сочинений? А деньги, живые деньги, нужны всегда! И еще. Ты собираешься дочери квартиру покупать? Ты что же думаешь, я с ней, взрослой уже девицей, буду вместе жить? И не надейся. Она тогда в твою поедет. А ты поступай как хочешь!» – Все это Алина выпаливала одним залпом. Потом уже, немного успокоившись, жена старалась помириться. Но отношения за долгие непростые годы были безнадежно испорчены. Они отвыкли спокойно разговаривать, отвыкли жалеть друг друга и беречь. Врагами они еще не стали, но и дружбы или крепкой привязанности уже не было. Жили они пока вместе – до решения квартирного вопроса. В общем, Михаил Семенович домой не спешил. Он кружил по тихим улочкам центра, вырывался на широкие проспекты, вдоль которых цугом шли машины, убирающие снег, потом опять возвращался на бульвары и набережные. Ему хотелось, чтобы в доме все заснули и не испортили впечатления от сегодняшнего вечера. И ему очень не хотелось ругаться. Душа его была полна умиротворения и нежности.

На работу Светлана опоздала. Вставать не хотелось, не хотелось в спешке собираться, давиться горячим кофе, толкаться в метро. И очень не хотелось выходить в утреннюю темноту. «Позвоню, скажу, что заболела», – подумала она и уснула. Когда она открыла глаза, в окно заглядывало хмурое небо. Февраль, капризный месяц, сыпал мокрым снегом. Светлана несколько минут внимательно разглядывала серые хлопья облаков. Она любила так поваляться, мысленно побродить по минувшим событиям, предстоящим делам, прислушаться к себе. Сегодня Светлана с удовольствием посмотрела на хмурое небо. Она вспомнила вчерашнюю ночную метель, сильную руку, которая бережно ей помогла сесть в машину, крупную мужскую фигуру, которая терпеливо дожидалась, пока она войдет в лифт, охраняя ее от неприятных случайностей. «Все-таки надо иногда ходить на свидания!» – подумала Светлана. Она суеверно не стала анализировать вчерашний разговор. Она не задавалась вопросом, почему так внезапно он пригласил ее на ужин. «Все дело в волшебной шубе!» – подумала Светлана и потянулась к мобильному телефону. На работе не удивились ее опозданию.

– Так, все понятно, встреча старых друзей, ладно, отсыпайся, приходи к обеду. Все расскажешь вечером. – Юля рассмеялась в трубку.

Ключевые слова – «все расскажешь». Коллектив не признавал личных тайн, ему до всего было дело. Каждый хотел высказать свое мнение по поводу любовника, друга, семейной ссоры или нового платья. Светлане, которой до этого рассказывать было почти нечего, а из нарядов самым большим событием стала новая шуба, теперь это правило не нравилось. Ей ничего никому не хотелось рассказывать. Причин на то было несколько. Во-первых, если Нащокин не позвонит, а то, что звонка не будет, она уверена, то все станут свидетелями ее личной неудачи. Во-вторых, она себе не могла объяснить это внезапное внимание с его стороны, и очень не хотелось, чтобы все строили догадки. «Придется врать про Пашку. Бедный Пашка!» – Светлана вскочила с постели и помчалась в душ. За завтраком она рассказывала матери о том, что Пашка Соколов просил ее помощи.

– Ему нужны некоторые учебные пособия, а их можно найти только в межбиблиотечном фонде. Вот он и позвонил.

– Какой молодец, продолжает учиться, – говорила мать, облегченно вздыхая. Причина позднего возвращения дочери была проста и уважительна.

– А Пашка, по-моему, женился, – бросил через плечо отец, куривший у окна, – жена его не волнуется, пока вы с ним книжки в межбиблиотечном фонде выбираете по вечерам?

– Ну, что ты, Леонид, вечно все усугубляешь?! Они люди взрослые, разберутся. И почему ты видишь во всем плохое?! – Мать решительно встала, давая понять, что разговор на эту тему закончен. Светлана поцеловала мать в щеку и выскочила на улицу. Хмурое небо февраля улыбалось – сквозь тучи проглядывало солнце.

– Значит, вы в кафе посидели, поболтали? А почему опоздала? – Юля, улыбаясь, посмотрела на Светлану.

– Ага, заморочил он мне голову своими книгами. Собирается второе высшее получать, только сам не знает, чего больше хочет. Так, по своей автомобильной промышленности дальше учиться. Только, естественно, на другой специализации, или менеджментом заняться, – вдохновенно врала Светлана.

– Зачем ему это, он и так, видимо, денег много зарабатывает. – Нестерова помешивала ложечкой чай.

– С чего ты взяла? По-моему, так, середнячок.

– Ну да, середнячки на таких джипаках только и ездят.

Светлана почувствовала, как краснеет. Она не любила и не умела врать.

– Ты-то откуда знаешь?

– Видела, как ты садилась в машину, – рассмеялась Юля. – Правда, самого твоего Пашку не разглядела – как раз за мной приехали, – многозначительно добавила она.

День был как день, с вереницей людей, с хлопотами, с потерянными абонементами, со звонками из дома. Светлана самозабвенно погрузилась в обычные дела. Она не хотела давать себе воли и думать о возможном продолжении вчерашней истории. Большие круглые часы над стеллажами показывали семь часов, начальник отдела Феодосия Ивановна, похожая в своей желтовато-рыжей шубе на головку сыра, уже выплыла из своего кабинета и прокричала троекратное: «Девочки, по домам, по домам, по домам. Нечего мужей голодными держать». Бажина уже нарисовала себе оранжевые губы, а Оля Резникова застыла в нерешительности, какой из двух витаминов принять в вечерний прием. Светлана выключила компьютер, собрала сумку, и в этот момент раздался телефонный звонок. К телефону ринулась Нестерова. Обычно звонили ей. Светлана вздрогнула. Вчера она весь вечер ждала, когда ее спутник попросит номер ее телефона, но тщетно. Собственно, по этой причине Светлане и не верилось в продолжение истории.

– Светлана Леонидовна, вас, – пропела Юля.

Светлана взяла трубку.

– Да?

– Света? Добрый вечер, как ваши дела? – раздался в трубке знакомый голос.

– Нормально, ничего не произошло такого, что меня бы напугало или насторожило.

– Вот и отлично. Как вы посмотрите, если я за вами сегодня заеду и провожу домой. На улице снег опять, мокрый и противный.

– Так он будет еще месяца полтора, что ж теперь делать!

– Как что? Ездить домой на моей машине. Я готов вас возить. – Голос на другой стороне провода был бодрый, но не очень уверенный.

Светлана растерялась – соблазн согласиться был велик. Но что-то подсказывало ей, что надо взять паузу, маленькую, под исключительно благовидным предлогом.

– Лучше на завтра перенести это мероприятие, – наконец сказала она.

– Понимаю, вам не очень удобно говорить – вы сегодня заняты. Жаль. А завтра мне позвонить в это же время?

– Да, пожалуйста.

– Отлично, тогда до завтра? Хорошего вечера.

В трубке раздались гудки. Светлана вернулась на свое место и опять включила компьютер. Ей хотелось дождаться, пока все уйдут, чтобы спокойно обо всем подумать. Наверное, он позвонил не случайно. Но стоит ли ей «включаться» в эти отношения, не повторится ли все опять? Не потеряет ли этот человек интерес к ней через короткое время, как случалось уже не раз? Интересно, отчего это происходило? Отчего люди внезапно отстранялись, переставали звонить и исчезали из виду. Даже дружеских отношений не оставалось. Светлана рассеянно смотрела на голубой монитор, машинально попрощалась с коллегами. В душе сомнения боролись с решимостью сделать первый шаг к возможному счастью. Она даже не задавала себе вопрос, нравится ли ей Нащокин. Она все равно бы на него не ответила – слишком мало времени они знакомы, но повести себя в сложившейся ситуации иначе, чем всегда, – это мысль доставила ей удовольствие. Она решительно полезла в кошелек. Покупка шубы научила ее рисковать.

В магазине было почти пусто. До закрытия оставался час, после Нового года покупатели не торопились с тратами. Светлана уже выбрала тонкое синее платье из шерсти, темно-серые брюки и светлые джинсы. Коробка с короткими замшевыми сапожками ждала ее на кассе. «Мама меня убьет!» – Светлана старалась не думать, что будет объяснять дома, когда ее спросят про деньги на новый дачный забор. «Ничего не буду объяснять! До забора еще четыре месяца. Заработаю. Дополнительные дежурства в выходные возьму. Господи! Все! Я ни о чем не думаю, а просто покупаю эти вещи», – она тряхнула головой и положила ворох одежды на прилавок. «А мобильный он так и не попросил. Может, зря я это все?» – Мысль мелькнула да и пропала, придавленная чисто женской радостью от обновок.

Повстречались они через день. Михаил Семенович подъехал к семи вечера, они немного потолкались в пробках, а потом он вдруг сказал:

– Вы не хотите погулять на Воробьевых горах?

– Нас там сдует в речку. – Светлана посмотрела на пургу.

– Не сдует и не заметет, мы немного пройдемся, а потом поедем куда-нибудь в тепло чай с пирожными пить, согласны?

– Давайте попробуем.

Их не замело. Они, укутавшись в свои шарфы, шагали по хрусткому снежку, слушали, как шумят ели, смотрели на вечерний город со смотровой площадки, потом обошли университет. У подъездов было людно, студенты вернулись с каникул, что-то рассказывали друг другу, раздавался смех. Здесь было все пронизано радостью и будущим. Светлану с Нащокиным нечаянно обстреляли мокрыми снежками, потом кто-то громко извинялся, как вдруг чей-то голос воскликнул:

– Михаил Семенович! Это вы?! «Хвосты» принимаете?

Нащокин растерянно оглянулся, но так и не понял, кто его окликнул. Тут подбежали несколько человек и наперебой стали ему что-то говорить. Светлана осторожно отпустила его руку и отошла. Она махнула ему и пошла вдоль аллеи.

– Мои студенты. Я у них курс читаю. – Нащокин, раскрасневшийся, с выбившимся из дубленки шарфом, догнал ее.

– Я так и поняла. Пойдемте, здесь очень хорошо, но я замерзла.

Они сели в машину и поехали в кондитерскую, где Светлана с аппетитом съела несколько пирожных. Нащокин с румянцем во все щеки что-то рассказывал ей о лекциях, студентах, сессии.

«Хорошо как! И он такой забавный, такой домашний», – думала Светлана.

«Она просто красавица. Особенно, когда смеется и не делает такое жалкое лицо, какое у нее было в первую встречу. Как будто извиняется перед всем миром». Нащокин тайком, как ему показалось, скользнул взглядом по ее фигуре, удачно подчеркнутой синим платьем, и с воодушевлением продолжил:

– А на самом деле они ничего не выучили…

В этот вечер Нащокин наконец попросил у нее номер телефона. Она смотрела, как он старательно забивает его в память мобильника, как старательно пишет ее имя, и ей показалось, что сейчас все будущее у нее в руках. Только от нее одной зависит, что с ними обоими случится в будущем. Она только собралась с ним заговорить, как он, бросив телефон, взял ее за руку.

– Ну вот, теперь я буду звонить вам часто, не боясь нарваться на ваших вредных подруг. Они точно ведьмы.

Потом Светлана уже не боялась загадывать – она почему-то была уверена, что Нащокин будет ей звонить и они будут встречаться. Она чувствовала, что его интерес к ней не обычный мужской, плоский и предсказуемый. Поняв это, она перестала притворяться, стала сама собой, и от этого выиграли оба. Действительно, сдержанность и какая-то незаинтересованность, какое-то тайное равнодушие будили любопытство, побуждали искать встреч и, что самое главное, оберегали их обоих от быстрой близости, после которой парам иногда ничего не остается, как расстаться.

Они вместе проводили выходные. Он при любом удобном случае заезжал за ней на работу, а иногда просил ее съездить с ним по делам. Она соглашалась и, оставаясь в машине, наслаждалась до этого неизведанным чувством принадлежности другому человеку. Прошла пара месяцев, а им обоим казалось, что они знакомы очень давно. Но чем дальше шло время, тем тревожнее становилось Светлане, она понимала, что очень близок тот момент, когда они встретятся наедине. Мужское нетерпение уже читалось по его глазам, в его жестах и словах. Но ни разу он себе не позволил поторопить ее.

Возвращаясь из кино, они немного прогулялись – Светлана захлюпала носом:

– Скорее бы уже настоящее тепло.

– А за городом еще полно снега и ночью мороз. Но весной тянет даже от реки. Поехали посмотрим?

Нащокин проводил ее до подъезда. Они договорились, что увидятся в субботу и поедут за город. «Одевайтесь теплей, валенки и все прочее, мы поедем далеко, за Звенигород, к моему приятелю, он там домик охотничий держит». Светлана вспомнила, как она смутилась, поскольку мысли сразу потекли в тревожном направлении. Это не укрылось от Нащокина.

– Не бойтесь, вы мне нравитесь, иначе зачем бы я так назойливо за вами ухаживал. Но между нами что-то будет только при условии вашей расположенности ко мне и при вашем желании. Но сейчас об этом говорить рано. Мы едва друг друга знаем.

Собирая сумку, Светлана все время вспоминала эти слова. Он нравился ей, хотя она уже заметила некоторую поглощенность собой, любовь к позерству. Впрочем, он был очень добрым и легко уступал, когда понимал, что человеку это приятно.

– Ты куда собралась? – Мать тревожно наблюдала за сборами.

– Мам, меня пригласили за город, на один день – я утром уеду, вечером буду дома. Мы там погуляем, пообедаем и вернемся.

– Света, ты же не с Пашей едешь? У тебя новый знакомый появился?

– Не такой он и новый, он у нас постоянный посетитель. Наши девочки его хорошо знают.

– Осторожней будь, – мать оглянулась на дверь, но, не увидев отца, шепотом спросила: – А сколько ему лет?

– Сорок пять.

– Да, много.

– Мам, нормально. Он женат, у него дочь. Но с женой не живет.

– Почему ты за Пашу не вышла? Ведь он так тебя любил.

– Мам, не вышла, потому что не любила. И при чем тут замуж, Паша и все такое. Я еду просто отдохнуть.

Светлана подхватила сумку, попрощалась через дверь с отцом и вышла на улицу.

Охотничий домик представлял собой небольшой двухэтажный коттедж из красного кирпича. Все вокруг было завалено снегом, и только тропинка к крыльцу была расчищена так тщательно, что виднелась темно-коричневая плитка. Приятель Нащокина, подвижный смешливый коротышка, встречал их на пороге. Из приоткрытой двери послышался женский голос: «Не морозь людей, дай им в тепло зайти, потом уж здороваться будете!» Светлана и Нащокин вошли и увидели очень худенькую темноволосую женщину.

– Лариса, – представилась она Светлане, – а вы Света, мне о вас Миша все уже рассказал.

– Что же он рассказал? – Светлана вскинула глаза на Нащокина.

– Ничего плохого. Только то, что ты работаешь в «террариуме».

– Ну, если только это… – Светлана отметила этот вполне уместный переход на «ты».

– Так, ребята, переодевайтесь в теплое, и пойдем осматривать наши владения.

Лариса отвела их на второй этаж, где было несколько комнат. Одну занял Нащокин, вторую – Светлана. Ее комната была теплая, светлая, с большой деревянной кроватью под красивым покрывалом с розами. Тут же, за узкой дверью, находилась ванная комната с теплым полом, пушистыми полотенцами и маленьким оконцем-витражом. «Славно как», – Светлана включила телевизор и стала переодеваться.

Когда она спустилась вниз, то Лариса, ее муж Захар и Нащокин ждали ее на крыльце.

– Так, девушка Снегурочкой станет. – Захар оглядел тонкую курточку и маленькую вязаную шапочку, которая из-за длинных волос сидела прямо на макушке, открывая холоду уши и лоб.

– Пойдем, я тебя одену, – Лариса подтолкнула Светлану в дом.

Через полчаса Светлана в теплом тулупе и пуховом козьем платке шагала, высоко задирая ноги, по лесным сугробам. Мужчины пошли вперед, они спешили осмотреть, пока не наступили сумерки, новые постройки. Лариса и Светлана шли не спеша, разглядывая снежные деревья, вдыхая влажный снежный воздух ельника.

– Правильно, что вы сюда выбрались, Миша о тебе много рассказывал. – Лариса прямо посмотрела Светлане в глаза. – Мы его знаем давно. Они с Захаром учились вместе. Хорошо, если у вас ним что-нибудь получится.

– Что вы имеете в виду?

– Света, у него давно нет нормальной семейной жизни. Не в смысле, что нет, где борща домашнего поесть, а в том смысле, что никому не интересно, что он делает, над чем работает, что пишет. Я никогда не разговаривала с ним на эти темы, да и Алина, его жена, давно не звонит, хотя подругой была раньше. Но сейчас вижу, что они не помирятся.

– Мы с ним недавно знакомы. Поэтому рано о чем-либо говорить.

– Я его хорошо изучила. Он влюбился в тебя.

Мужчины, ушедшие вперед, уже возвращались назад. Теперь уже вчетвером они пошли на речку, посмотрели, как на потемневшем льду безрассудные рыбаки сидят над своими лунками, послушали, как звонят колокола Спасо-Савиновского монастыря, сделали небольшой круг и зашли в деревню. Там Лариса купила десяток утиных яиц.

– Не представляете, какая вкусная яичница. Завтра на завтрак поджарю вам.

– Лариса, мы не останемся на ночь, Светлана должна быть дома, – Нащокин замедлил шаг. – Я бы, конечно, остался, но не могу подводить ее.

Светлана кивнула:

– Я обещала домашним. Уж извините, утиные яйца будем в следующий раз есть, если пригласите.

Захар с Ларисой разохались, стали уговаривать, но Нащокин прервал их:

– Решено. Но от обеда не откажемся.

В большой столовой Лариса накрыла стол. Принесла блюдо с жареным гусем, картошку и соленья. Нащокин вытащил из своей сумки пакет с продуктами и вином, Захар достал водку, Светлана и Лариса расставляли тарелки и угощение. Когда наконец все уселись за стол, хозяин дома поднял рюмку:

– Первый тост за гостей. За умных, верных, – тут он посмотрел на Нащокина, – и за красивых, – он перевел взгляд на Светлану.

Та покраснела и отпила перцовой настойки. После снега и мороза горьковатая жидкость показалась ей горячей и вкусной. Вспыхнуло лицо, стали горячими руки, побежали мурашки по спине. Она прислушалась к своим ощущениям – стало весело и свободно.

– А может, завтра поедем, а домой я позвоню, – неожиданно для себя сказала Светлана, глядя на Нащокина.

– Мать, ты бы сразу сказала, я бы водку пил, а не этот яблочный сок, – с шутливым гневом ответил он. – Захар, наливай ты мне водки, остаемся.

От его ответа, такого простого, будто они прожили бог знает сколько лет, она, счастливая, шмыгнула носом.

…Хотелось спать, но заснуть мешали ледяные ноги. Почему они мерзли, Светлана понять не могла. В комнате было жарко. Светлана встала, в темноте нашла сумку, вытащила шерстяные носки и надела их. Возвращаясь в постель, она наткнулась на тумбочку, уронила часы и книги. В ночной тишине звук падающих предметов был равносилен взрыву. Пока она собирала с пола книжки, в комнату кто-то вошел. Этот кто-то неслышно подошел к ней, обнял и тихо спросил:

– Ты долго буянить будешь?

– У меня ноги окоченели. И я заснуть не могу.

– Давай сюда эти ноги.

Светлана почувствовала, как теплые руки растирают ее ступни, потом губы целуют ее щиколотки. Потом… Потом она уже ничего не чувствовала, кроме сильного горячего тела.

Утро могло не наступать – настолько хороша была ночь. Открыв глаза, Светлана изучила профиль на соседней подушке. Профиль спал, посапывая. «Итак, свершилось. Надо будет позвонить Нинке!» – осознав всю степень собственной глупости, Света расхохоталась в подушку.

– И что смешного? Я – храпел? – спящий профиль вдруг ожил.

– Нет, у меня просто хорошее настроение.

– Какое совпадение – у меня тоже. Хотя я еще почти сплю. Замуж за меня пойдешь?

Светлана на минуту задумалась.

– Не знаю. После завтрака определюсь.

Из той череды бестолково-радостных дней в воспоминаниях Светланы сохранились лишь отдельные эпизоды. Вот Ирина Анатольевна, неприятно поджав оранжевые губы, с явным сомнением спрашивает:

– Ты выходишь замуж? За этого Нащокина?

– Да, – отвечает Светлана, почему-то чувствуя внутри непреодолимое желание оправдать перед коллективом свой поступок.

Отдел затихает в ожидании подробностей, но она, сделав над собой усилие, только приветливо улыбается и продолжает что-то набирать в компьютере. Феодосия Ивановна, славная заведующая их отделом, по этому случаю подарила ей огромную янтарную брошь.

– Это тебе на свадьбу, – она высморкалась в платок. Как и все пожилые одинокие люди, Феодосия Ивановна очень трепетно относилась к матримониальным событиям.

Вот Юля Нестерова в кафе, куда они спустились посекретничать, долго расспрашивала о Нащокине, об их романе, о том, куда они поедут в свадебное путешествие, а потом вдруг расплакалась. Светлана кинулась ее утешать и из сбивчивых объяснений поняла, что очередной любовник так и не ушел от жены и что время идет, а ей, Юле, страшно, потому что уже тридцать шесть лет. Светлана растерялась, не зная, как утешить подругу, пока вдруг не выпалила:

– У Нащокина приятель есть. Близкий. Очень хороший человек. Давай тебя познакомим с ним. Есть еще один, но он женат, с ним не надо знакомиться, а то все получится как всегда.

Нестерова сначала разозлилась, а потом рассмеялась.

Вот Нащокин показывает паспорт, в котором стоит штамп о разводе. Светлана делает вид, что можно было бы и не показывать, но в душе чувствует облегчение. Уж больно активно бывшая жена Алина боролась за ненужного когда-то мужа.

– Ты знаешь, если хочешь, мы можем и не расписываться, – на всякий случай сказала тогда Светлана.

– Нет уж, – отвечал Нащокин, – я как раз хочу расписаться, чтобы ты от меня никуда не убежала.

«Неужели он меня так любит?» – недоверчиво думала она, глядя, как ее будущий муж внимательно изучает заявления в загсе.

Вот отец при первом знакомстве почему-то не стоит спокойно, а озабоченно кружит по комнате и язвительно произносит:

– Ну, мы с вами ровесники, можно и на «ты».

– Можно, – соглашается мягко жених и тут же добродушно добавляет: – Но мне все-таки кажется, что я старше вас.

«Ага, один – один!» – думает про себя Светлана, которая расставляет на столе «парадные» чашки в кобальтовую сеточку.

Вот мать, одетая в элегантный брючный костюм с хризантемой на лацкане, стесняясь, целует дородного жениха в румяную щеку.

Вот Пашка Соколов, щегольски одетый, заезжает на пять минут в ресторан, где они в узком семейном кругу ужинают по случаю бракосочетания.

– Поздравляю, – Пашка протягивает Светлане прямоугольный предмет, обернутый в тонкую шелковистую бумагу. Потом, через пару дней, она распечатает пакет и проплачет над подарком целых два часа. Пашка ей подарил дорогой, в кожаном переплете с золотым тиснением альбом с ее же фотографиями, которые он делал с шестого класса. В день ее свадьбы он с ними расстался. Светлане стало жалко Пашку, себя, Нащокина и еще почему-то маму и отца. Поплакав, она спрятала альбом в укромное место.

Еще одно воспоминание было неприятным. Дочь Нащокина, высокомерная модно одетая девушка, не глядя на Светлану, сухо поздравляет отца и отворачивается. Нащокину неудобно, он, извиняясь взглядом, берет дочь под руку и выходит в другую комнату. После Светлана ни разу дочь не видела, а только невольно слышала бурные объяснения с отцом.

Вот они смотрят квартиры и дома. Нащокин влез в долги, взял кредит в банке для того, чтобы они жили за городом. И наконец они въезжают в этот симпатичный и уютный дом, который на фоне остальных кажется маленьким в этой подмосковной деревне. Но Светлане он кажется дворцом. Долги Нащокин, невероятно напрягаясь, отдал быстро. А кредит решили потихоньку погашать, рассчитывая на прибыль от издательского дела. Нащокин со своим приятелем организовал его пару лет назад.

– Ты поможешь мне? – спросил Нащокин Светлану.

– Конечно, – не сомневаясь, ответила та и уволилась из библиотеки.

С этого момента директором и самым главным человеком в этой издательской компании стала Светлана. Правда, для того чтобы почувствовать себя уверенно и не стесняться платить сотрудникам зарплату, должно было пройти изрядно времени. Особого беспорядка в делах она не нашла, ну, кроме разве что небольшого воровства бумаги. Вызвав печатника, симпатичного Алексея Игнатьевича Прокопенко, Светлана сказала:

– Давайте договоримся, что всю бумагу на тираж журнала буду заказывать я.

Алексей Игнатьевич начал свой ответ с фразы:

– Светлана Леонидовна, так бумага, пом там, пом сям, мне нетрудно…

Смешное присловье «пом там, пом сям» использовалось печатником в затруднительных обстоятельствах – когда нужно было выиграть время или когда не хватало слов, чтобы выразить чувства. Кроме этого эпизода, никаких других финансовых нарушений обнаружено не было. Светлана просидела несколько вечеров, составляя план реорганизации конторы, обсудила его с Нащокиным, и он, удивившись зрелости и рациональности суждений жены, дал полное согласие по всем пунктам. Через полтора года компания вышла на вполне приличную годовую прибыль. Правда, банковский кредит погашался медленно. Сначала они платили лишь проценты по кредиту, а уж только потом сам кредит.

Жизнь с Нащокиным была спокойной. Очень быстро Светлана обнаружила, что больше всего Михаила Семеновича интересует он сам и его собственное творчество. Ничего удивительного или неприятного в открытии не было. Нащокин не был эгоистом в прямом смысле этого слова. Он просто впервые за всю свою жизнь получил возможность полностью отдаться любимому делу – писательству. Бывшая жена ни в грош не ставила его творчество и всячески старалась нагрузить его семейными проблемами, которые вполне могла решить сама. Плюс к этому вечная подработка, халтура, репетиторство – все, что позволяло заработать лишний рубль. Все это отнимало не только время, но и силы. Нащокин, каждый раз приступая к написанию очередного сценария для рекламного ролика, давал себе слово, что это последний раз, что с понедельника он садится за книгу. Однако слово держать не получалось – дочь хотела учиться во Франции на художника по костюмам, Алина не хотела работать вообще.

Теперь же он совершенно спокойно, чувствуя прочный тыл, легко писал книги одну за другой. Их публиковали, выплачивая немаленькие гонорары. В общем, если бы Алина дала ему хоть немного простора для его творчества, то богатство пришло бы гораздо раньше.

Въехав в неплохо отделанный дом, Нащокин решил-таки довести его «до ума». Он несколько месяцев бродил по комнатам с дрелью, молотком, пилой и другими инструментами. Вернувшись с работы, он каждый вечер что-то пилил, строгал, прибивал, сверлил. Так продолжалось довольно долго, пока Светлана не взмолилась:

– Миша, пощади, у нас уже как в сумасшедшем доме – гвозди в стенах через каждые два сантиметра!

Нащокин остановился, а Светлана быстро пожалела о сказанном – с этого момента Миша за молоток не брался вообще.

Дом их представлял собой небольшую барахолку. Сюда они тащили все – понравившиеся старые кресла из мебельной комиссионки, посуду из «Икеи», старый мамин комод и книжные полки родом из семидесятых. Они не продумывали каждую мелочь, они просто жили, окружая себя трогательными привязанностями. По дому бродили три кота и один мохнатый пес. Три кота – Отелло, Дездемона и самый вредный, вечно царапающийся когтями Шейлок – были любимцами Светланы. Понятно, что в быту от их литературных имен остались начальные буквы – Оти, Дези и Шей.

– И стоило выпендриваться, литературная твоя душа?! – шутил над Светланой Нащокин.

Его друг пес Кубик, если бы мог, носил бы хозяина на руках. Как только машина Нащокина появлялась в воротах, Кубик делал сальто-мортале, перелетая через все взлелеянные Светланой клумбы и первым встречал хозяина, выходящего из машины. С этой минуты он маленькой тенью следовал за Нащокиным. Когда же Михаил Семенович уединялся для творчества в кабинете, Кубик забирался под письменный стол, приваливался к ногам Нащокина и крепко засыпал. В эти минуты из кабинета доносились несвойственные творческому процессу звуки, ибо Кубик во сне имел обыкновение храпеть, свистеть и стонать одновременно.

– Миша, ты спать идешь? – окликала его Светлана через дверь.

– Не могу, Кубик на ногах улегся, посижу еще, попишу.

«Мой соавтор», – представлял Кубика Нащокин гостям.

Поздно ночью Светлана просыпалась от того, что снизу, из кухни раздавался звон посуды. И по ее наблюдениям, чем осторожнее Нащокин старался хозяйничать, тем больше шума он производил. Светлана натягивала на себя его старый длинный свитер, спускалась вниз и обнаруживала мужа, заваривающего свежий чай. Нащокин был фанатом чаепития. Он не только разбирался в редких сортах, но и знал, какой чай сколько минут надо заваривать.

– Осторожней, передержишь! – выговаривал он Светлане. – Запомни, темный оолонг и любой черный чай должны быть залиты крутым кипятком. Вода должна быть сто градусов, не меньше. А светлый оолонг градусов восемьдесят!

– Ну, ты даешь, как я отличу эти самые градусы?! Для меня что сто, что восемьдесят!

– Соображай, голубушка, – горячился Нащокин, – слышишь, чайник шумит, вот и заливай белый или зеленый. Только имей в виду, зеленый чай можно заваривать только три минуты, иначе горьким будет, словно хина.

Ночами, когда на кухне командовал Михаил Семенович, они усаживались за стол, прихлебывали из огромных фарфоровых чашек чай, грызли орешки, ели шоколад и болтали обо всем на свете. Проголодавшийся Нащокин был подвержен приступам кулинарного экспериментаторства. Светлана в эти моменты старалась не попадаться ему под руку – она на всю жизнь запомнила историю с «Храмом Соломона». «Храм Соломона», по утверждению ее мужа, было блюдо времен Наполеона.

«Видишь ли, весь смысл в том, чтобы начинка не потеряла свои соки. Чтобы под корочкой из теста было нежное мясо», – говорил он. Правда, забыл, что это должно быть мясо креветок. Где-то через два часа Светлана пыталась отделить руками и зубами жестковатое тесто, бледные панцири креветок и собственно креветочное мясо…

– Что-то не так? – воинственно поинтересовался Нащокин, глядя на ее мучения.

– Все замечательно, дорогой! – отвечала Светлана, прикидывая, как бы незаметно выплюнуть этот «Храм Соломона». Позже, усердно работая зубной нитью, она бросила взгляд на оставленный в ванной комнате гастрономический журнал. Журнал был на французском языке. «Понятно, неточность перевода!» – Нащокин просто-напросто плохо перевел рецепт.

Она привыкла к его кулинарным эскападам.

– Дорогая, – восклицал он где-то в половине третьего ночи, – не возражаешь ли ты против «омлета офинзерб»? Впрочем, если нет – могу предложить «яйца берси».

Нащокин обожал сыпать старыми названиями вполне привычных блюд. На деле выяснялось, что «омлет офинзерб» – это омлет с зеленью, а «яйца берси» – яичница с сосисками. Впрочем, любимым кушаньем самого Нащокина был «штуфат с макаронами», а попросту говоря – макароны с тушеным мясом.

В ночных посиделках принимали участие все домочадцы. И кошки, и Кубик вслед за хозяевами прибегали на кухню, усаживались, укладывались и так все вместе порой встречали рассвет.

В свободное от издательских хлопот время Светлана занималась садоводством. В начале весны она аккуратно, сверяя свои действия с множеством справочников и книг, высаживала рассаду и сеяла семена. Потом она вдруг решала, что надо все переделать, и чахлые саженцы менялись местами. К середине лета их участок напоминал колонию кротов – везде виделись свежие земляные холмики.

– Ты похожа на одного детского литературного героя, – Нащокин озадаченно взирал на разгромленную лужайку.

– Какого?

– Того, который посадил персиковую косточку, а потом выкапывал ее каждый день, чтобы посмотреть, не проросла ли она.

Светлана обижалась, но поделать с собой ничего не могла – каждый новый пример из садоводческой литературы толкал ее к экспериментам.

Все, кто видел Светлану в этот период, не могли не отметить, как она похорошела. От неуверенной, вечно «зажатой» и сомневающейся молодой женщины ничего не осталось. Светлана «расправила плечи», у нее появилась привычка громко хохотать и немного командный тон. Все подруги, бывавшие у них в гостях, заметили, что муж Светланы сама предупредительность.

– Миша, а ты не сделаешь нам чай? И принеси, пожалуйста, печенье.

Миша долго хлопотал на кухне, и через некоторое время перед остолбеневшими подругами появлялся вполне прилично сервированный поднос с чаем, печеньем и другими сладостями. Подруги в изумлении смотрели на крупного мужчину, который вопрошал:

– Светик, все нормально?

– Да, спасибо, замечательно, – бодро отвечала Светлана и как ни в чем не бывало продолжала беседу с подругой, тогда как муж бесшумно исчезал в недрах дома, словно хорошо вышколенная прислуга.

– Вот это да! – только и оставалось воскликнуть подругам.

Никто из них не знал, что в другой их жизни, настоящей, муж с женой меняются местами, причем по обоюдному согласию. Светлана «дрожала» над своим Мишей, не позволяя ему лишний раз встать. Она видела, чего стоит его работа, ценила и старалась сделать все ради комфорта мужа. Нащокину хватало мудрости и дипломатичности не замечать отрицательные свойства натуры жены.

В их семье муж-писатель не имел обыкновения зачитывать вслух отрывки из «неоконченного», не спрашивал мнения супруги о сюжетных линиях, не просил перепечатать или выправить уже написанные тексты. Он не называл ее своей музой и не срывал на ней свое раздражение, когда по той или иной причине стопорился творческий процесс. То, что он написал, Светлана могла прочесть только в уже изданной книжке или журнале. Она не только на это не обижалась, а считала это естественным и, пожалуй, единственно разумным вариантом сосуществования с творческой личностью. «До чего же смешны эти жены-соавторы! – восклицала она каждый раз, когда они возвращались с какого-нибудь светско-творческого мероприятия. Ей было неловко смотреть, как супруги вполне солидных писателей и поэтов стремились поправить или уточнить мужа, с лукавой и многозначительной улыбкой: «Уж вы-то понимаете, как тяжела эта участь, жены гения, да и гением бы он не был, кабы не я».

– Странно, что они их на помочах, как младенцев, не водят, – закатывала глаза Светлана.

Только однажды она задала вопрос, который ее мучил давно и на который мог дать ответ только человек творческий.

– Слушай, вот как ты это все сочиняешь? Как это появляется в твоем воображении?

Нащокин оторвался от какой-то книжки, которую он листал в глубокой задумчивости:

– Сам не знаю. Иногда мне кажется, что один раз мы уже жили и я просто пишу о том, что уже когда-то происходило. Ведь я пишу о том, чего сам никогда не видел, не читал и не испытывал, так откуда я это все знаю? Видимо, оттуда, из прошлой жизни. А если серьезно, я где-то читал, что творчество, в разных его ипостасях, импровизация, например, – это высшая степень свободы. Это такое состояние, которое не подлежит контролю, многие этого боятся, зажимают в себе способности. Ты знаешь, что такое джазовая импровизация?

– Я джаз не люблю.

– Не в этом дело. Речь о том, что джазовая импровизация отличный пример того, как свобода материализуется в творческие результаты. И это напрямую связано с психикой.

– Это каким же образом?

– Видишь ли, впервые с джазовой импровизацией выступил в Новом Орлеане Чарльз Болден. Это было в самом начале двадцатого века. Играл Чарльз виртуозно, тему мог развить из трех нот. Только вся проблема в том, что он был психопатом в самом прямом смысле слова. На людей кидался. Он и помер-то в психбольнице. Так вот врачи считали, что его способности к импровизации обусловлены незнанием нотной грамоты и расстроенным рассудком. А потому он ноты основной темы расставлял, как ему заблагорассудится, неправильно. Но поскольку в каждом произведении существует своя определенная стройность – импровизация была неправильной копией самого музыкального произведения.

– Сложно как-то это. Сам придумал эту теорию?

– Да что ты – в Штатах целые институты работают над ответом на твой вопрос. Но, если честно, мне ближе всего определение, которое дал одни психиатр: «Творчество – это подконтрольный мне вид сумасшествия». По-моему, очень правильно.

Нащокин в глубине души был так благодарен ей за правильную позицию невмешательства в его творчество, что даже написал повесть о жене художника и посвятил ее Светлане.

– Ты даже не представляешь, как ты много для меня сделала, избавив от мелочной женской опеки.

Светлане были приятны эти слова.

Нащокин наедине с собой суеверно думал о том, что эта случайная встреча и разбитая бутылка шампанского сделали его не только счастливым мужчиной, но и счастливым творцом. Он, с детства мечтающий стать писателем, за всю свою жизнь не имел и двух часов свободного времени для творчества – все время зарабатывал деньги. И только с появлением Светланы Нащокин почувствовал себя полным идей, творческой свободы и куража. «Умница она у меня, – думал он, наблюдая из окна кабинета, как жена возится в саду, – но садовод из нее – никакой».

Самые лучшие минуты у четы Нащокиных случались тогда, когда Михаил Семенович заканчивал очередное произведение. Он выходил во двор, минут двадцать неуклюже бегал с Кубиком наперегонки, пытаясь вытащить из пасти собаки старый облезлый мяч. Потом усталый садился на крыльцо, а если дело происходило зимой, вваливался прямо в снежных валенках в гостиную и теребил Светлану:

– Собирайся, поедем куда-нибудь. Пообедать и покататься.

Светлана наряжалась, они обедали в ресторане, а потом садились и ехали куда глаза глядят. Они рассказывали друг другу истории, делились впечатлениями прошедших дней. В эти минуты они как бы обретали заново друг друга. В то время, когда Нащокин писал, он почти не обращал ни на что внимание, и теперь Светлане было приятно в деталях рассказывать ему домашние новости, делиться проблемами их фирмы, сплетничать о подружках. Так однажды за разговорами они не заметили, как доехали чуть ли не до самой Твери. Поворачивать назад было поздно, решили заночевать в жуткой местной гостинице, но были счастливы от этого приключения.

Когда близкая подруга Нина спрашивала: «Ну, как у вас в постели?» – Светлана задумывалась, а потом обескураживающе откровенно отвечала:

– Наверное, замечательно. Мне ведь не с чем сравнивать.

– Так у тебя и любовника нет? – в ужасе интересовалась подруга.

– Нет. Когда мне его заводить? А главное, зачем?

Светлана в силу своей сдержанности и смущения не могла рассказать Нинке, что удовольствие, которое она получает от близости с мужем, заставляет ее порой так стонать, что кошки прячутся на первом этаже, а Кубик встревоженно прыгает около двери их спальни.

– Ну, впусти своего охранника в спальню, – говорила она, отдышавшись, Нащокину, – а то ведь дверь сгрызет вместе с латунной ручкой.

На жену Михаил Семенович молился. Вся история их знакомства теперь обросла в его воспоминаниях деталями почти мистического значения.

– Ты несла шампанское. Я его разбил – это уже знак, – говорил он ей.

– Господи, Миша, да какой такой знак! Ты же бешеный становишься, когда не выходит по-твоему. Тебе Юлька отказалась выдать журналы, вот и разбил шампанское. Но ты быстро остываешь, поэтому и пришел извиняться.

– А то, что именно ты несла это шампанское? Могла бы эта твоя мымра пойти в магазин.

– Ну да. Конечно, могла и она, – соглашалась Светлана, а сама думала, что вот это как раз не случайность. Только такая безотказная дура, как она, всегда ходила в магазин.

О том, что произошло в их первую ночь, Нащокин никогда не говорил. Светлана была благодарна ему и, часто поймав его полный нежности взгляд, думала, что ей в жизни очень повезло. Знакомые, друзья, ее подруги и бывшие коллеги сошлись во мнении, что семья удалась на славу. Подруга Нина, понаблюдав как-то за ними в течение длинных выходных, заметила:

– Да, это счастье, когда муж настолько занят собой и своими делами. А то ведь и сами ни фига не делают, и другим жизни не дают.

Нина знала, о чем говорила – ее жизнь круто поменялась после развода с крайне несдержанным состоятельным мужем. Над ней и детьми висела угроза суда. Муж, следуя последней российской моде, пытался лишить ее родительских прав.

У Нащокина и Светы не получалось только с детьми. В чем или в ком была проблема, они выяснять не стали, решили, что пусть все идет, как идет, а там будет видно…

…В тот самый день Светлана ругалась в цехе с печатником Прокопенко:

– Светлана Леонидовна, пом там, пом сям, краска-то раскатывается так, – и Прокопенко делал широкий жест правой рукой, как будто бы сеял пшеницу.

– Дорогой Алексей Игнатьевич, дело не в том, как краска раскатывается. Причем она раскатывается вовсе не так, но это уже неважно. А дело в том, что оттенок зеленого не соответствует нашему фирменному цвету. Почему вы не заказали готовую краску? Ее бы замешали по понтону, привезли, а вы бы только вылили кипсейку.

Услышав от утонченной дамочки такие правильные полиграфические термины, Прокопенко лишь про себя пробурчал:

– Кипсейку даже знает, пом там, пом сям.

– Вы сэкономили, а в результате дороже вышло – тираж-то перепечатывать надо.

В разгар их спора в цехе появилась секретарь Тина.

– Светлана Леонидовна, вас там к телефону, городскому, очень срочно!

Светлана только отмахнулась, но Тина так отвела взгляд, что у Никольской забилось сердце, и, бросив Прокопенко вместе с загубленным тиражом, она помчалась наверх.

Звонили из Боткинской больницы, куда с сердечным приступом привезли Нащокина. Спасти его не удалось, и врач звонил, чтобы известить жену о происшедшем.

Пока она, поддерживаемая Тиной, ждала в приемном покое врача, пока оформлялись многочисленные бумаги, в ее голове была только одна идиотская мысль: «На поминки надо приготовить мясо под майонезом. Это легче всего и проще, когда соберется столько людей». Почему она думала о мясе, почему не пыталась запомнить каждую черточку любимого лица, почему не приходила в ужас от случившегося, пожалуй, не смог бы объяснить самый мудрый психоаналитик. Но факт остается фактом, в голове была одна мысль о мясе под майонезом. За этот рецепт она ухватилась как за сильнодействующее успокоительное. Чтобы не сойти с ума, чтобы не заорать во весь голос, чтобы не упасть здесь же, в больнице, на этот выложенный старой метлахской плиткой пол. Ей что-то говорила примчавшаяся в больницу Нина. Слова подруги проходили сквозь нее, не задевая ни мозг, ни душу. Светлана озиралась по сторонам, пытаясь ухватить взглядом корпуса больницы, прохожих, деревья, улицу, дома, но глаза тоже ничего не видели, как ничего не чувствовала замершая от растерянности душа. Чуть позже она увидела Пашку Соколова. Тот бежал от главных ворот больницы навстречу им с Ниной.

– Пашка, – только и смогла наконец произнести Светлана.

Пашка прижал ее к себе так, что ей стало больно, но в его объятиях она наконец обмякла и расплакалась.

Никакое мясо под майонезом никто, конечно, не готовил. И похороны, и поминки быстро и четко организовали Пашка и компаньон Нащокина. За Светланой все эти дни тенью следовали Нина и секретарь Тина.

Когда все закончилось, Пашка Соколов перевез ее к себе в дом. Его жена Люда, действительно как две капли воды похожая на саму Светлану, окружила ее заботой и вниманием.

– Паш, я поеду к себе. – Светлана каждый вечер произносила эти слова, молясь, чтобы он не отпустил ее. Она плохо себе представляла, что можно делать дома одной, без вечно стучащего по клавиатуре мужа. Без разбросанных листов бумаги со множеством пометок, без пустых чашек, которые Нащокин вечно оставлял на полу перед диваном. «Что теперь я буду делать? И что будет с Кубиком». – Светлане хотелось прижать к себе это колченогого пса, который даже не подозревал о кончине хозяина.

Пашка разрешил ей уехать только через две недели, когда стал уверен, что Светлана немного пришла в себя. Она сам ее отвез домой, заполнил продуктами холодильник, проверил отопление, запоры на окнах, погулял с Кубиком и, оставив на всякий случай все свои телефоны, уехал. Светлана прошлась по комнатам, посидела в кабинете мужа, зачем-то заглянула в кладовку и поняла, что делать она ничего не может. «Домашние дела подождут», – подумала она, и в этот момент раздался телефонный звонок.

– Да, я слушаю.

– Это Алина. Когда мы можем с вами встретиться?

Бывшая жена Нащокина на похоронах не присутствовала – не успела прилететь из-за границы. Дочка на кладбище приехала, но на поминках Светлана ее не видела.

– Мы можем встретиться с вами в любой момент, – Никольская понимала, что должна рассказать Алине о том, что произошло, чего бы это ей ни стоило. Бывшая жена, прожившая с ним много лет (и не столь уж важно, как они прожили эти годы и как расстались), мать его ребенка.

– Приезжайте сегодня, я дома. – Светлана продиктовала адрес и пошла на кухню готовить чай.

Алина приехала через два часа. Это была ухоженная женщина без возраста. Не двигающиеся из-за ботокса уголки глаз, капризно изогнутые губы. Одета Алина была подчеркнуто молодежно, пытаясь, видимо, тем самым сократить между ними очевидную разницу в возрасте.

– Здравствуйте, проходите, я чай приготовила. – Светлана усадила гостью в кресло и стала рассказывать о том, что произошло.

– Я все знаю, мне дочь рассказала. – Алина перебила Светлану. – Я хотела бы поговорить о наследстве. Вы же понимаете, Михаил Семенович издал много книг, вел свой бизнес, имел, видимо, какие-то сбережения. Мы с дочерью имеем полное право на часть этого имущества.

Светлана не удивилась, услышав все это. В глубине души она даже была к этому готова. Более того, несмотря на горе, она понимала, что после похорон надо будет в первую очередь решить вопрос с наследством. И что самое интересное, Светлана поймала себя на мысли, что ничего из того, что было достигнуто ее мужем за последние годы, она отдавать не собирается. «Никто из них даже не поинтересовался, как он живет, что делает, как себя чувствует. Не радовался его успехам, не поздравлял с достижениями. Они просто получали от него деньги. Я не хочу делиться с ними его, или, лучше сказать, нашими, успехами. Его бизнес – это был наш бизнес – и они его не получат».

– Что бы вы хотели? – Светлана выпрямилась в кресле и приготовилась слушать.

– Я навела справки, – Алина полезла в сумку и достала ежедневник.

Светлана усмехнулась: «Она не успела на похороны, но успела собрать информацию».

– Так, вот. Я понимаю, что дом и весь этот участок записан на вас, и куплены они, когда вы уже были в браке, поэтому претендовать на это имущество мы с дочерью не можем. А вот что касается бизнеса, издательской фирмы, то она была учреждена задолго до того, как вы познакомились с моим мужем. Уставной капитал, а также некоторые другие финансовые вложения им были сделаны в те годы, когда мы состояли с ним в официальном браке. Поэтому я думаю, что мы имеем полное право на часть этого бизнеса.

– А как вы себе представляете эту часть? – Светлана старалась не смотреть на Алину.

– Ну, это не так сложно подсчитать, а чтобы не было никаких технических проблем, лучше всего бизнес продать и причитающуюся долю выплатить нам с дочерью.

– А почему вы думаете, что я соглашусь продать бизнес, который мы с мужем с таким трудом подняли?

– Тогда просто заплатите нам, а потом делайте с этой фирмой, что хотите.

Светлана подошла к окну. Впервые за много дней она обратила внимание на погоду. Небо было такое, какое любил Нащокин – немного хмурое, подсвеченное солнцем, скрывавшимся где-то там, за серыми облаками. На ее такой неорганизованной лужайке бродили кошки. Кубик, положив морду на лапы, спал под машиной мужа. «Чувствует запах хозяина». Светлана вздохнула и повернулась к Алине:

– Я не буду вам ничего платить. Вы к этому бизнесу не имеете никакого отношения. Простите, я хотела бы, чтобы вы уехали.

Предчувствие одиночества, предчувствие тех дней, когда, привычно оглянувшись на дверь кабинета, она осознает, что не найдет там мужа, Кубика, приваливавшегося к его ногам, исписанные листы, ворох бумажных закладок и кучу флэшек на столе, заставило Светлану сожалеть о том, что ей не дано так просто и так убедительно, как получалось у Нащокина, выразить на бумаге свои ощущения. Она, пытаясь облегчить боль, села было писать дневник. Но, прочитав на следующий день свои строчки, разозлилась – все было пошло и не передавало ее чувств. А испытывала она прежде всего гнев. Гнев был наивен – она кляла про себя стремление человека совершать подвиги, которые были лишь, как ей сейчас казалось, удовлетворением тщеславия и амбиций, вместо того чтобы любой ценой научиться делать необходимое. Например, научиться спасать людей. Она была не права, и она это знала.

Уход мужа, с которым она в тот день утром, убегая на работу, даже не успела попрощаться, сделал ее виноватой во всех тех мелочных ссорах, которые когда-то случились между ними. Его преждевременная смерть превратила его в самого благородного, самого умного и самого любящего мужа на земле.

Мать и отец Светланы, не обладавшие «родственной железой» и никогда особо не проявлявшие внимания к семье дочери, после кончины Нащокина предложили ей переехать к ним.

– Бросай все. Тебе там будет тяжело. Сдай дом. И деньги будут, и одна сидеть в четырех стенах не будешь, – мать с жалостью смотрела на дочь. Но кроме жалости, Светлана в ее глазах увидела усталость и равнодушие старости. Родители за последние годы сильно сдали. На отца смерть зятя, к которому он так иронично относился до сих пор, произвела тяжелое впечатление.

– Другого такого не найдешь, – как всегда резко, сказал он, – а на финтифлюшек не разменивайся.

– Папа, о чем ты? Похороны были две недели назад. – Светлана вскинулась на отца.

– Ну и что. Это у людей траур, а у жизни его нет. Как нет радости.

– А что же у жизни есть?

– Время, – не очень понятно ответил отец.

Через месяц Светлана сидела в своем кабинете и разбирала бухгалтерские документы. За время ее отсутствия ничего ужасного не произошло, убытков не было. Пока она приходила в себя, новые заказы выполнялись и сдавались в срок, нареканий со стороны клиентов не поступало. Светлану сейчас не очень волновали дела текущие, ее заботил кредит, который она оформила незадолго до смерти мужа. Кредит был целевой – она купила в цех новое оборудование для сувенирной продукции. На старой машине, которую давным-давно приобрели Нащокин с компаньоном, кроме журнала, печатали какие-то эзотерические брошюры и тонкие книжки начинающих поэтов. И то и другое, частично не востребованное, хранилось под лестницей первого этажа. Хозяйственный печатник Прокопенко исправно таскал оттуда книги для растопки дачной печки.

– Дай бог им всем здоровья, пом там, пом сям! Бумага у финнов хорошая, не то что у наших, краснокамских.

Светлана помнила, что, перед тем как поехать в банк, она долго разговаривала с мужем. Риск был велик – они еще не до конца отдали кредит за дом. Над расчетами Светлана просидела не один день, а когда показала их мужу, он только отмахнулся:

– Знаешь, я уверен, что ты все правильно делаешь. Смотри, как у нас контора заработала. И журнал ты, молодец, сделала доходным. Рекламу несут и несут.

Что правда, то правда. Из тонкого, малоинтересного узкоспециального журнала для филологов, преподавателей словесности и издателей журнал превратился в солидное, красочное, очень требовательное к авторам издание. К сотрудничеству Светлана привлекла известных писателей и поэтов, литературоведов и даже зарубежных авторов. Стоило одному из них опубликовать статью, как тут же подтянулись другие. Никто не хотел упускать возможность высказаться по тому или иному поводу. Светлана на достигнутом не остановилась – она устраивала литературные вечера, конкурсы, концерты. Каждый номер стал событием – Никольская старалась, чтобы вопросы на страницах журнала обсуждались острые, а люди, участвующие в обсуждении, – умели ярко полемизировать. Благодаря всему этому рекламодатели охотно раскупали журнальные полосы. Издание не только окупило себя, но и приносило небольшой доход.

Убедившись, что журнальный механизм сбоев не дает, Светлана стала думать, что можно еще делать на их полиграфической базе. Понятно, что привлечь клиентов для печати серьезной, высококачественной продукции с одной машиной – задача практически невыполнимая. Уповать только на журнал было рискованно. И тогда Светлана решилась на отчаянный поступок. Она пригласила молодых дизайнеров, проконсультировалась с ними и объявила мужу, что хочет выпускать подарочную полиграфию. Конверты, открытки, специальные пакеты, просто рулоны яркой бумаги – все это не требовало больших и мощных машин. Эскизы разработали приглашенные дизайнеры, продукцию отдавали на реализацию в книжные, сувенирные магазины. Самое любопытное, что в конце концов к Светлане обратился глава компании, который постоянно теперь печатал свою рекламу у них в журнале, и попросил разработать эксклюзивный рисунок для их упаковки. Компания занималась производством канцелярских товаров и была заинтересована в том, чтобы продукция в ее фирменных магазинах упаковывалась в фирменную бумагу. Светлана выполнила заказ, и с этого момента новое направление вдруг стало приоритетным – от клиентов не было отбоя. И вот настал момент, когда остро встал вопрос о покупке нового оборудования.

В банк Светлана поехала одна. Она взяла все необходимые документы, отчеты за прошлые годы, образцы продукции. В отделе кредитования все это посмотрели и… отказали. Сослались на то, что подобная продукция будет иметь ограниченный спрос и в необходимые сроки деньги их компания вернуть не сможет. Залог в виде печатного оборудования банк тоже не вдохновил.

– Оборудование у вас старое, в случае банкротства вы, или мы, не сможете его продать по адекватной цене.

Светлана приехала домой и часа три отсиживалась в спальне. Пожаловаться ей было некому – Нащокин «утонул» в своем творчестве и не отвлекался даже на обед. Подумав и взвесив все «за» и «против», Светлана решительно постучала в дверь кабинета. Кроме рычания, которое издал из-за двери Кубик, она ничего не услышала. Толкнув дверь, она увидела мужа, уютно храпевшего на большом кожаном диване. В ногах спал Кубик. «Вот и отлично! Поймался – будет сговорчив!» – подумала Света и приступила к разговору.

Через неделю Никольская опять сидела в банке, на этот раз с документами на все машины, которыми владела семья Нащокиных. Машины были новые, дорогие, а потому кредит одобрили.

– А что мы будем делать, если у тебя ничего не получится? – спросил Нащокин на следующий день.

– Ходить пешком, – решительно ответила Светлана.

Оборудование она покупала долго, почти три месяца. Светлана придирчиво выбирала фирму, потом сами станки. Ей хотелось стать главной на этом рынке. Всякие хитрые штучки, вроде специальных резиновых печаток для заклеивания конвертов с нанесенными фамилиями владельца, фамильные конверты, упаковочная бумага, конфетные фантики с фотографией заказчика, все это и многое другое пока на российском рынке встречалось нечасто. Наконец оборудование было куплено. Еще через два месяца все привезли и наладили. Светлана тем временем занялась подбором кадров.

С проблемой сотрудников она столкнулась, как только пришла в фирму мужа директором. Привыкшие, что хозяин бывает в конторе нечасто, предыдущий директор, вместе с ним и остальные приезжали на работу не раньше одиннадцати часов, уезжали, когда требовали их личные дела. Бухгалтер, та и вовсе устроила себе свободное посещение. Обнаружив это, Светлана не стала никого увольнять, а очень быстро постаралась «замкнуть» все процессы на себя. Нащокин это сначала понял по-своему:

– Ты зря все на себя взваливаешь. В конце концов сама будешь за все отвечать, а они будут в потолок поплевывать.

Но Светлана знала, что делает. Все это она предприняла с одной лишь целью – понять, где слабые места и какие возможны нарушения на каждом из «узлов». И еще ей не хотелось полагаться на чужое мнение. Ей, для грамотного руководства, было необходимо знать все детали этого бизнеса.

Коллектив забеспокоился. Становилось ясно, что, во-первых, без каждого из них новый директор прекрасно обойдется. Во-вторых, каждому она быстро может найти замену – никаких тайн технологического процесса для нее уже не существовало. А в-третьих, практически никаких лазеек для мелкой недобросовестности или, не дай бог, воровства не осталось. Директор постаралась сделать всю работу абсолютно «прозрачной».

– Ну, и где теперь здесь удовольствие, пом там, пом сям? – высказался в курилке на этот счет печатник Прокопенко.

Всех, кто до ее появления работал над журналом, Светлана оставила в конторе. Правда, предварительно побеседовала с каждым наедине и выяснила, чем недоволен сотрудник. Учтя все детали, она принялась набирать людей для производства сувенирной продукции.

На момент запуска новой линии в фирме Светланы и Нащокина работало уже почти тридцать восемь человек и еще с десяток сотрудников по трудовым соглашениям. Организационный костяк состоял из самой Светланы, коммерческого директора Варвары Николаевны, менеджеров по работе с клиентами Тани, Лены и Андрея, заведующего производством Малова и бухгалтера Таисии Ивановны. Тина – секретарь Светланы – была надежна, как английский замок. Прежде чем соединить звонящего с нужным ему сотрудником, она вынимала из него душу.

Производство необычной сувенирной продукции оказалось находкой. Глава одного из московских банков, получивший по случаю какого-то корпоративного праздника шоколад в обертке, на которой сияла его собственная улыбка, пришел в детский восторг. Последовали заказы на шампанское, на этикетках которого стояло не «Советское», а, например, «Шампанское Калибр». Это был новогодний заказ производственного объединения для собственных сотрудников. Поначалу Светлана, боясь потерять немногочисленных клиентов, цены высоко на продукцию не поднимала, ей было важно привлечь клиентов. Потом, когда поняла, что на рынке они о себе заявили, осмелела, и теперь ее продукция, особенно эксклюзивная, стоила весьма прилично. Они начали выплачивать кредит.

Светлана в конце месяца садилась подсчитывать, сколько надо еще погашать, и от этого занятия у нее портилось настроение. Нащокин в этот момент предпочитал не показываться ей на глаза. Спасало его, а заодно и Кубика то, что Светлана обладала счастливым для окружения свойством – раздражение она в себе не носила, а выплескивала тотчас, на всех, не церемонясь. А выплеснув, становилась опять кроткой.

– Ты не женщина, ты – Янус двуликий, – говорил ей Нащокин, собирая с пола разбросанные ею в гневе листочки с подсчетами. Светлана тем временем сидела за столом и приговаривала:

– Миша, да брось, я сама все уберу. Иди, тебе писать надо…

– Ты думала, что я работаю, когда метала тут все со стола? – Нащокин с удовольствием поддерживал у Светланы комплекс вины. – Ты же знаешь, что от малейшего шума я теряю мысль.

– Ладно, ладно, – вскакивала со своего места жена, – иди работай, я больше не буду.

Через месяц все повторялось вновь.

Нащокин к деятельности жены в фирме относился не только уважительно, он искренне считал, что только благодаря ей фирма и его детище, журнал, остались на плаву. Более того, теперь в связи с возрождением журнала внимание к Михаилу Семеновичу как издателю и как писателю не ослабевало.

– Умеешь ты тему найти! – восхищенно говорил он жене после выхода очередного номера с громкой публикацией. Что характерно, имени Светланы в выходных данных не стояло. Сам Нащокин при этом значился издателем, главным редактором и частенько автором статей, которые Светлана у него «выцыганивала» для публикации.

– Это прямо какой-то «культ личности», – возмущался Михаил Семенович, но по глазам его Светлана видела, что он польщен.

Вообще, муж у нее был очень тщеславен. Но это тщеславие так по-детски проявлялось, что из недостатка превратилось в забавную, а подчас и комическую особенность его характера.

Теперь, посидев растерянно над бумагами, Светлана поняла, что она боялась совсем не того, чего надо было бояться. Подумаешь, кредит! Так или иначе, это всегда можно решить. «И решу! И ни копейки не отдам Алине!» – Светлана в глубине души винила в болезни Нащокина именно ее. Она вспоминала рассказы о том, как муж был вынужден работать в двух редакциях, внештатно сотрудничал в нескольких журналах и еще писал сценарии, за которые в те времена платили копейки. «Алина тянула деньги, заставляя браться за любую работу. А это не только силы, это еще и нервы. Он терпеть не мог эту всю халтуру.

Коллектив, особенно те, кто составлял ядро компании, поддержали ее в эти дни. Они не очень хорошо знали Нащокина, но успели узнать ее. Светлана была строгим, но вполне справедливым руководителем – деньги она платила хорошие, не цеплялась по пустякам и всегда находила возможность поблагодарить за работу. Люди, которые остались с ней работать, все это ценили.

– Ну, она баба не злая, хотя и глазастая, пом там, пом сям, – даже печатник Прокопенко, к которому у Светланы было много претензий, отдавал ей должное.

Сейчас, спустя месяц, Светлана отучала себя думать и вспоминать. Она просыпалась, но не лежала в постели, а сразу поднималась, принимала душ, почти не завтракала, садилась в машину и ехала на работу.

Подчиненные Никольской уловили ее настрой и старались отвлечь ее заботами производства. Особенно помогли ей Варвара Николаевна и Тина. Тина училась в каком-то коммерческом вузе, совершенно бесперспективном в смысле дальнейшего трудоустройства, а потому потихоньку, кроме секретарских обязанностей, пыталась выполнять функции менеджера. У нее это получалось – она была вдумчива и крайне пунктуальна. Светлана, помня, как Тина поддержала ее в тот страшный день, испытывала к девушке и благодарность, и какую-то почти родственную симпатию.

Проблемы начались неожиданно и при обстоятельствах, которые можно было назвать рутинными – бухгалтер Таисия Ивановна принимала предоплату от заказчика. До этого заказчик, молодой человек в дорогом плаще и не менее дорогих костюме и туфлях, час провел с Тиной, которая ему очень подробно рассказала о сувенирной продукции. Убедив его выбрать оберточную бумагу с его факсимиле и портретом, она проводила молодого человека к Светлане.

– Светлана Леонидовна, познакомьтесь, Сергей Владимирович. Он хотел бы у нас заказать к Новому году бумагу.

Светлана любезно предложила заказчику присесть, и еще один час Сергей Владимирович провел у нее в кабинете. Затем с договором в руках он проследовал в кассу, чтобы внести небольшую предоплату по договору. Таисия Ивановна, лучезарно улыбаясь, приняла деньги и стала не спеша искать приходные ордера. Видимо, это промедление и не совсем положенный порядок действий и сыграли свою роковую роль. Молодой человек неожиданно достал удостоверение:

– Служба экономической безопасности. Проверка, прошу не отлучаться со своих рабочих мест и ничего не трогать на столах. Звонки с городских и мобильных телефонов запрещены.

Потом он позвонил по телефону и, невзирая на громкие протесты Тины, которая всегда первая встречала посетителей, в офис зашло еще несколько человек.

Светлана сначала в недоумении взирала на пунцовую Таисию Ивановну, потом на невозмутимые лица гостей, а затем произнесла:

– Для подобного шага нужны очень веские основания.

– Не волнуйтесь, они у нас будут, – молодой человек в дорогой одежде был холодно вежлив.

Светлана жестом успокоила сотрудников – мол, пусть проверяют, сохраняем спокойствие, у нас все в порядке и никаких нарушений нет.

Проверяющие рассредоточились по офису и стали копаться в столах, шкафах и компьютерах. В разгар этого действа из подвала, где располагался цех, поднялся печатник Прокопенко:

– Светлана Леонидовна! А что там за «перец» у меня в кипсейке с краской бриллианты ищет? А меня послали к вам, сказали, чтобы не мешал им работать.

От удивления Прокопенко забыл даже свое любимое присловье. А Светлана не смогла сдержать улыбки – печатник своим занудством мог достать кого угодно, даже РУБОП. Больше всего Светлане было жаль Таисию Ивановну. Абсолютно точно та ничего нарушить не могла. В любом случае эта проверка бы состоялась. На случайность это не похоже.

Через четыре часа тот самый молодой человек, который так трогательно выбирал бумагу со своей улыбкой, сидел напротив Светланы в ее кабинете.

– Значит, так, Светлана Леонидовна, мы сейчас же можем закрыть вашу типографию. Нарушение одно зафиксированное есть, а если подольше поищем, найдем что-нибудь другое. Штраф и прочие удовольствия гарантированы.

Светлана молча смотрела на говорящего. Он так же внимательно, со значением, смотрел на нее. Пауза, которая, как известно, должна быть настолько долгая, насколько ты сможешь ее держать, начинала собеседника выводить из себя. Судя по его поведению, он привык, что люди в такой ситуации нервничают, а оттого говорят и предлагают что-то сами. Но Светлана спокойно ждала продолжения. Поняв, что собеседница не собирается ничего предпринимать, Сергей Владимирович тихо добавил:

– Вы не боитесь, если мы у вас найдем что-нибудь, что совсем изменит вашу судьбу?

– Не боюсь. Потому что у меня ничего противозаконного не хранится. Поэтому и не боюсь.

– А зря, если хорошо искать, «найдется все», простите за цитату. Одним словом, у меня нет времени долго здесь с вами сидеть, а потому слушайте. Если не искать нарушения в вашей работе – это три миллиона рублей, а если искать, то значительно больше. До завтра у вас есть время подумать, до послезавтра – найти деньги.

Молодой человек вышел из кабинета, и вскоре вся компания покинула типографию. После их ухода Тина стремглав понеслась в туалет, а Таисия Ивановна, державшаяся до сих пор, разразилась слезами.

– Да перестаньте вы, ничего не случилось, – успокаивала ее Светлана, – вы все правильно сделали, это обычный «наезд». Проблему эту мы решим, не волнуйтесь. Светлана совершенно отчетливо видела, что сегодняшние посетители ничего особенно и не искали. Они не сверяли бумажные накладные, не очень внимательно посмотрели бухгалтерию. И совсем не посмотрели личные дела сотрудников. Во всех фирмах, особенно производственных, это было самым «узким местом». Директора предпочитали нанимать дешевую рабочую силу – эмигрантов, не оформлять их официально и платить наличными, без документов. Светлана сразу же отказалась от подобной практики – на каждого сотрудника у нее была заведена папка, где помимо всего прочего была фотография. Таким образом, в использовании незаконной рабочей силы ее обвинить не могли. В том, что это была «заказанная» проверка, не было никаких сомнений еще и потому, что проверяющие отлично знали, сколько надо просить. Сумму, названную Сергеем Владимировичем, она уже недавно слышала. Это могло быть и совпадением, но проверить не мешало.

Светлана, как человек, прочитавший немало детективов, делать звонков из кабинета не стала, а послала Тину за новой симкой для телефона и только уж потом, выйдя на улицу, набрала телефон Пашки Соколова. Он, испугавшись ее встревоженного голоса, собрался сию минуту ехать к ней, но Светлана его остановила:

– Паш, до вечера подождет. А вечером я тебе все объясню.

– С тобой все в порядке? – еще несколько раз спросил Пашка и, получив несколько утвердительных ответов, наконец успокоился.

Они договорились встретиться вечером в кафе неподалеку от Белорусского вокзала. Впервые после смерти Нащокина Светлана была в кафе, среди людей, в шуме приветствий, разговоров, той человеческой суеты, на которую иногда так интересно смотреть. И сейчас Светлана, которую не покидали мысли о сегодняшнем событии, с давно забытым любопытством наблюдала за окружающими. Люди, оказывается, продолжают жить, любить, встречаться, ссориться. Это у нее все изменилось и уже никогда не будет так, как прежде.

Соколов подкрался незаметно. Это была его обычная манера. Еще он очень любил пугать ее, выскакивая из-за спины. Сейчас в кафе он по привычке хотел так сделать, но, увидев ее немного потерянный взгляд, передумал, просто подошел, поцеловал в щеку и сел напротив.

– Давай поужинаем, – сказал Пашка, подзывая официанта.

Светлана улыбнулась – Соколов обожал ее кормить. Даже когда в нее уже ничего не могло влезть, он настойчиво предлагал еще один десерт.

– Спасибо, я не хочу. – Светлана отрицательно помотала головой.

– Хоть немного, хоть что-нибудь, а то я голодный, но, если ты не будешь есть, мне придется довольствоваться кофе. Это немилосердно, сама понимаешь.

Светлана собралась уже было поспорить, но, вспомнив, что Пашку в этом смысле одолеть нельзя, махнула рукой.

– Значит, так… – вдохновенно произнес Соколов, обращаясь к официанту. Официант уже понял, что заказ будет большим, а потому ясно улыбнулся.

Где-то между салатом по-узбекски и бараниной на косточке Пашка перестал слушать, поскольку ему и так все стало ясно.

– Давай в суд подадим? А? За вымогательство. А можно прямо сейчас сообщить в собственную безопасность и предупредить, что ребята за деньгами придут. Это так элементарно, что не советую тебе даже заморачиваться. Деньги наличные я тебе дам, только завтра надо будет в банк заехать, заказать их.

– Паш, здесь дело и сложнее, и проще. Ведь они не сами по себе пришли – их прислали ко мне. И я даже подозреваю, кто это сделал.

– Я знаю, ты подозреваешь его бывшую жену. Но я тут с тобой не согласен. Мне кажется, что ребята пришли, потому что ты осталась без поддержки.

– Нет, это ее рук дело. Во-первых, я еще от Нащокина знаю, что она всегда имела друзей из этой среды и обожала «пробивать» своих знакомых. Такое, знаешь ли, неуемное любопытство. У нее какой-то приятель в отделе работал, так вот он ей информацию и поставлял. Понимаешь, если я сейчас не выиграю, если сейчас не дам ей понять, что она ничего не получит, поскольку ничего для компании не сделала, то это не закончится никогда. Она меня будет «доить», а девушка она ненасытная.

Пашка в глубине души соглашался с ней. Но ему не хотелось ее беспокоить лишний раз, и он считал, что Светлана не выдержит этой борьбы.

– Не бойся, я уже немного пришла в себя и вполне справлюсь с ситуацией, – она как будто читала его мысли, – но твоя помощь понадобится все равно.

Даже если бы она этого не сказала, Соколов бы ей помог. Они еще немного обсудили детали, и Пашка отвез ее домой.

По дороге он, искоса поглядывая на нее, спросил:

– Ты как там одна? Может, поживешь у нас?

– Нет, спасибо, я вовсе не одна. Приходит Лена помочь по хозяйству, коты, собака. Соседи навещают.

Действительно, как-то так получалось, что каждый вечер обязательно кто-то к ней приходил. Был ли это сговор знакомых и соседей или так получалось нечаянно, но одну ее не оставляли. Правда, долго она общаться не могла. Ей хотелось уединиться в самом дальнем углу дома и, лежа на диване, вспоминать все, что она пережила с Нащокиным. Люди понимали это ее неприкрытое стремление к одиночеству, надолго не задерживались, уходили, как только осознавали, что ей помощь не нужна. Сейчас она была благодарна Соколову за внимание и заботу. Что за этим стояло, она старалась не думать, но радовало то, что двое мужчин в ее жизни оказались очень порядочными и добрыми.

– Спасибо, – еще раз повторила она, – приезжайте вы ко мне. Погуляем немного, чаю попьем, – она сказала и испугалась, что Пашка поймет ее буквально и они с женой приедут к ней чуть ли не завтра. Но Соколов все понял правильно.

– Обязательно, но только чуть позже. Еще должно время пройти, а там, там видно будет.

Светлана благодарно улыбнулась. Пашка был понятливым и очень внимательным человеком.

Но тем не менее случившееся каким-то странным образом подействовало на Светлану. Войдя в дом, она внимательно посмотрела вокруг. «Так, надо наконец разобрать Мишины вещи. И вообще, привести все в порядок. Хватит, не думаю, что Нащокин был бы доволен этим запустением. Да Кубик совсем понурый стал», – она посмотрела на собаку, которая сидела, привалившись к стене, и неуверенно смотрела на хозяйку. «Может, по лужайке побегаем?» – Светлане показалось, что именно это сказал ей Кубик.

– Пойдем быстро, и мячик бери.

Кубик понял все правильно. Схватив любимый резиновый огрызок, он мигом скатился по лестнице и, выскочив во двор, принялся нарезать круги. Светлана сначала стояла и смотрела, потом как-то неловко подпрыгнула, попыталась отнять у него мяч и наконец с громким возгласом погналась за собакой. Коты с шекспировскими именами взирали на эту несдержанность с недоумением и осуждением.

Алине Светлана позвонила поздно вечером.

– Алина, здравствуйте. Вы когда-то хотели со мной поговорить. Я тогда себя очень плохо чувствовала и, наверное, обидела вас своим отказом. Давайте забудем тот разговор и постараемся еще раз все обсудить.

С другого конца провода повеяло счастливым злорадством.

– Я почему-то знала, что вы позвоните.

– Я же сказала, что тогда мне сложно было что-либо обсуждать, Алина, – Светлана добавила в голос мягкости. – Приезжайте завтра, я вам кое-что уже смогу отдать.

– Отлично, адрес я знаю, буду к двум часам.

«Вот именно, что «отлично»!» – Светлана стала готовиться к завтрашнему дню.

Ровно в два часа дня к офису подъехал джип, из которого вышла Алина. Проходя мимо вежливой Тины, она победно улыбнулась. В дверях кабинета ее встретила Светлана.

– Проходите, – Светлана посторонилась, пропуская Алину, и заперла дверь на ключ. Потом она из сейфа достала небольшую сумку.

– Вот, здесь почти три миллиона. Не хватает совсем немного. Это то, что я смогу вам дать сейчас.

– Очень хорошо, – Алина достала сигареты, – у вас можно курить?

– Да, конечно. Может, вы хотите кофе?

– Не откажусь.

Пока Светлана разговаривала с Тиной, Алина внимательно осмотрела кабинет.

– Вы здесь не шикуете. Все по-рабочему.

– Так мы здесь и работаем.

– Понятно. Кстати, относительно работы, когда от вас ждать следующей весточки? – Алина выразительно посмотрела на сумку.

– Давайте я вам позвоню. Сейчас сложно что-либо прогнозировать.

– Позвоните, – Алина погасила сигарету, встала и, прихватив сумку, направилась к двери. Уже взявшись за ручку двери, она спросила: – Светлана, я надеюсь, что мы с вами больше ссориться не будем. Иначе такими проверками, которая у вас была вчера, вас замучают. Вы меня поняли? Покойный Нащокин вам, наверное, говорил, что у меня очень неплохие знакомства и лучше мне не переходить дорогу?

– Что-то я такое слышала, но не придала этому значения.

– А теперь, я надеюсь, убедились в этом? Или требуются еще доказательства? УБОП не дремлет.

Когда за Алиной захлопнулась дверь, Светлана с облегчением вздохнула: «Теперь надо набраться терпения и ждать».

Ждать пришлось недолго. Алина позвонила очень скоро и голосом, не терпящем возражения, произнесла:

– Света, я тут буду неподалеку от вашего офиса, зайду к вам по нашему вопросу.

– Алина, я не совсем готова его обсуждать. Времени ведь прошло немного. Но в любом случае заходите, буду вас ждать.

Алина приехала так же в два часа, так же не здороваясь с Тиной, прошла в кабинет к Светлане.

– Вам удалось что-нибудь сделать?

– Нет, Алина, к сожалению, нет. И боюсь, в ближайшие пару месяцев ничего не получится.

– Света, вы меня удивляете, вам как будто проблем не хватает.

– Я вас не очень понимаю.

– Жаль. Придется опять к вам проверку направить, – Алина с улыбкой смотрела на Светлану. – Прошлого раза было мало. Или все быстро забылось?

– Не придется. Потому что этот наш с вами разговор, как и предыдущий, когда вы получили от нас деньги, мы записали на видео. Если вы осмелитесь еще раз меня шантажировать, я этим записям дам ход. Более того, не советую даже начинать судиться с нами из-за имущества Нащокина. В этом случае я тоже представлю эти пленки. А теперь можно с вами попрощаться?

Светлана вышла из-за стола, открыла дверь и посмотрела на Алину. Поверженная соперница ретировалась из офиса. По улыбающимся лицам сотрудников Алина поняла, что все в курсе того, что произошло.

– Мы победили! – Светлана звонила Соколову. – Если бы не твои ребята и не твоя камера, ничего бы не получилось. А так… Я думаю, что мы ее больше не увидим.

– Поздравляю. Считай, что ты сейчас полновластная хозяйка. Довольна?

– Очень, спасибо тебе. – Светлана впервые за долгое время была рада. Она отстояла их с Нащокиным дело. Теперь оставалось только идти вперед.

В этот день она приехала домой рано. Вместо того чтобы по сложившейся привычке быстро поужинать и забиться в угол дивана, листать, не читая, книгу и нетерпеливо поглядывать на часы в ожидании часа, когда можно будет идти спать, она долго и основательно погуляла с Кубиком. Когда же наконец у него замерзли короткие лапы и он уселся на крыльце, она вернулась в дом, неторопливо разделась и пошла по комнатам. Она только теперь поняла, что многие вещи лежат на тех же самых местах, что и в день смерти мужа. Его вещи, брошенные в гардеробной, папка с бумагами, оставленная в углу большого кресла, мелочи, которые сопровождают человека всю жизнь, такие незаметные, когда ими пользуются, и так бросающиеся в глаза, когда владелец внезапно исчезает. Светлана зашла в кабинет мужа. Ворох бумаг на столе, компьютер с пыльным экраном, стопка книг на полу у кожаного дивана и дорожные атласы. Светлана взяла один из них. Открыв заложенную цветным листочком страницу, она увидела тонкие линии, подчеркнутые карандашом. Против городов стояли даты. Она присмотрелась к его пометкам и поняла, что это Нащокин составлял маршрут их поездки – в ближайший отпуск они планировали поехать на машине во Францию. Светлана внимательно посмотрела на линии, проведенные его рукой. «Как странно, что мы, люди, вообще что-то смеем планировать, – она прижала к себе атлас. – Я поеду во Францию и проеду этим маршрутом».

Она забралась с ногами на кожаный диван. Тут же прибежал Кубик, который внимательно все обнюхал, а потом деликатно, стараясь не задеть Светлану, улегся у ее ног. Светлана обвела взглядом книжные полки, среди которых выделялась одна с абсолютно новыми корешками. Это были изданные книги Нащокина. Светлана подумала, что у них была необычная семья – такой своеобразный «парад суверенитетов». Им хватило ума и чувства оставить друг друга в покое, не претендовать на личное время, на поступки, не стать цензором мыслей и убеждений. Некоторая доброжелательная отстраненность друг от друга обернулась не только сохранением чувств, но и мощным личным ростом, отчего, в свою очередь, дружеские связи между ними крепли. Они всегда оставались интересны друг другу. Осторожно, чтобы не потревожить Кубика, Светлана встала с дивана и вышла из кабинета.

На втором этаже она открыла шкафы, в которых хранилась одежда. Здесь стоял запах дубовых листьев. Нащокин не признавал никаких средств против моли, кроме высушенных дубовых венков.

– Я тебя прошу, не сыпь ты эту детскую присыпку на полки, это абсолютно бесполезная вещь!

– Это не присыпка, а специальное средство. – Светлана каждый раз делала по-своему. Но Михаил Семенович выбрасывал все средства и снова водружал свои венки. Ветки для них он срезал с большого дуба, что рос у калитки, потом сам долго плел и сушил. Светлана так и не поняла, дело было в дубовых листьях или просто в их доме не водились насекомые. «Это все надо убрать», – Светлана посмотрела на костюмы мужа.

Через час она, переодевшись в джинсы и рубаху, сложила одежду в большие ящики. Совершенно спокойно, словно готовилась к смене сезона и убирала зимние вещи в большую гардеробную на третий этаж.

«Костюмы и рубашки я отнесу бездомным. Обувь – туда же. А мелочь сложу в большой кожаный сундук, который мы купили на блошином рынке», – решила Светлана.

Так прошла ночь. Утром она отвезла все в церковь, потом заехала на кладбище к мужу, постояла там немного и вернулась домой. Так Светлана открыла дверь в другую жизнь.

Организационный комитет литературной премии «Мастер» заседал уже второй час. Номинантов из лонг-листа и шорт-листа изучили «под микроскопом». Члены жюри уже раза два переругались и дважды сошлись во мнении, что литература сегодня переживает невиданный подъем и именно потому им так тяжело определить победителей. Действительно, участников конкурса было много, все заслуживали награды. Премию «Мастер» присуждали обычно писателю или поэту, ярко дебютировавшему в зрелом возрасте. Злые языки называли эту номинацию «премией пенсионеров». Впрочем, так шутили обычно вполголоса, чтобы, не дай бог, не услышала учредитель премии Светлана Никольская. Те же злые языки дали Никольской прозвище Акула за коммерческую хватку и умение привлечь известных и очень богатых спонсоров.

Впервые услышав за спиной это «Акула», Светлана только улыбнулась. Когда-то давно в библиотеке ее называли Стерлядь. Похоже, она растет.

Сейчас, пять лет спустя после смерти мужа, Светлана могла с гордостью сказать, что она выросла. И этот рост был таким стремительным, что многие из ее окружения не могли поверить, что все это только ее заслуга.

– Светка, скажи честно, ты любовница олигарха? Да? – спрашивала Нинка, превратившаяся из изящной молодой женщины в плотную дамочку.

– Нина, что за дискриминация по половому признаку? Ты серьезно считаешь, что женщина не может достичь успеха сама, без помощи богатого мужа?

– Да, я так считаю. Только хочу уточнить. Я считаю, что женщина без мужчины вряд ли достигнет серьезных высот.

– Хорошо, а я? Ты же знаешь, что мне никто не помогает.

– Ты? Тебе старт дал Нащокин. А это уже полдела. – Нина, улыбаясь, смотрела на подругу.

Светлана соглашалась.

Она была благодарна Нащокину и вспоминала его каждый раз, когда преодолевала очередной барьер. «Нет ничего лучше такой памяти об умершем муже», – думала обычно Светлана. И признавалась себе, что ее превращению в деловую женщину, просчитывающую моментально все вероятные плюсы и минусы той или иной сделки, умеющую найти при необходимости общий язык даже с врагом, способствовал характер покойного мужа.

Светлане было чем гордиться. За эти пять лет она построила маленькую империю. Кроме типографии и цеха сувенирной продукции Никольская открыла два магазина – книжный и магазин подарков. Погасив все кредиты, она опять пошла в банк за финансированием, на этот раз ей понадобилось оборудование для упаковки. Изначально потребность возникла у нее самой – надо было куда-то складывать сувенирную продукцию. Хотелось красивой и нестандартной упаковки. Простая арифметика показала, что выгоднее производить самим, чем постоянно покупать на стороне. А имея мощное оборудование, можно на этом еще и зарабатывать. Светлана несколько раз проверила свои расчеты, посоветовалась с Варварой Николаевной и Тиной, которая стала директором по маркетингу, и, взяв кредит, купила установку.

Первое время казалось, что в бизнес-план вкралась ошибка.

– Светлана Леонидовна, может, пока не поздно в аренду сдадим машины? – осторожно спросила Тина, сидящая над расчетами и не вылезавшая из своего кабинета.

– А что, есть желающие? – Никольская сама удивлялась такой полосе неудач в хорошо, как казалось, просчитанном проекте.

– Я навела справки, позвонила знакомым. В принципе, можно сдать, чтобы хотя бы кредит отдавать.

Светлана задумалась. Ее радовала такая осторожность и предприимчивость Тины. Но еще больше нравилась идея с упаковкой. На рынке были предприятия, которые делали подобную продукцию, но Никольская планировала выпускать нечто особенное. Да, это должно стоить дороже, но и качество будет совсем иное. Съездив в библиотеку, она долго листала журналы двадцатых, тридцатых годов. Тогда, когда промышленный дизайн только появился, многие художники работали не только над эскизами чайников или ламп. Упаковка в те годы стала произведением искусства. Светлана пригласила к себе знакомых художников, поставила задачу и пообещала щедрое вознаграждение. Через два месяца на рынке появились необычной формы коробки практически для любого вида продукции. Но поворотным событием стал заказ от известного немецкого обувного бренда, открывавшего филиал в Москве. Светлана неожиданно выиграла тендер на коробки для женской обуви. А стоило немецким партнерам убедиться в том, что поставщик их не подводит со сроками и качеством продукции, как поступило предложение работать для мужской и детской линий. Этот выгодный контракт позволил погасить кредит и безбедно жить всему производству. Дела шли настолько хорошо, что Светлана могла какой-нибудь небольшой интересный заказ выполнить бесплатно. Оказывая подобную услугу клиенту, она в его лице обретала потенциального благодарного заказчика.

Теперь, наладив производство, Светлана отдавала все силы журналу, который основал Нащокин. Издание к этому времени стало весьма уважаемым, напечататься в нем было престижно. Светлане этого показалось мало, и она учредила литературную премию. Сначала, правда, пришлось привлечь к проекту некоторые государственные структуры и фонды, основанные богатыми людьми. Но, испытав на себе некоторое давление со стороны организаторов и спонсоров, через некоторое время она решила, что денег у нее хватит и выплачивать премиальный фонд она в состоянии и сама. «Во всяком случае, никто теперь не будет убеждать меня, что чей-то папа, до этого благополучно просидевший штаны в Госдуме или министерстве и от скуки взявшийся за перо, – новый гений». Результаты появились сразу. В этом году жюри решило присудить две первые премии – оба лауреата были из Сибири, оба были пенсионерами и писали, как им казалось, «в стол». Книги произвели на жюри одинаково сильное впечатление.

Жизнь теперь практически не оставляла свободного времени. Родителей Светлана перевезла поближе к себе, арендовав в соседнем поселке небольшой домик. Правда, поначалу они попробовали пожить вместе. Но очень скоро все стали друг на друга обижаться, и Светлана, которая не могла себе позволить нервничать и не высыпаться из-за «неправильно помытой» посуды, откровенно поговорила с матерью:

– Мам, не стоит меня переделывать. Я так веду хозяйство, а ты поступай, как тебе удобно. Будем терпимее.

Мать обиженно поджала губы:

– Мне много лет, и я живу мелочами, ты не поймешь меня.

– Хорошо, тогда давайте разъедемся. Но чтобы и вам было хорошо, и мне удобно было вас навещать, я сниму вам домик, маленький, теплый, с небольшим участочком, чтобы и огород был, и сад?

У матери навернулись слезы.

– Ты хочешь, чтобы я сдохла в чужой постели, в чужом углу?

Светлана обреченно вздохнула.

– Хорошо, а как ты хочешь?

– Никак. Тебе что, тяжело правильно мыть посуду?

Светлана отлично понимала, что за требованием «правильно мыть» посуду последует требование есть что положено, ложиться спать вовремя, «не класть книги на подоконник» и прочее. Требования матери были, по сути, вполне адекватными – можно было и уступить. Но Светлана уже не могла идти на поводу. Она привыкла к свободе. Ситуацию спас отец. Во время очередной пустячной размолвки он ворчливо произнес:

– Что ты к ней цепляешься! Она сотней мужиков управляет, а ты ей нервы из-за чашки мотаешь.

Родители переехали в маленький домик и через полгода благодарили дочь за эту идею. Отец на воздухе окреп, стал меньше курить и пристрастился к рыбалке. Мать, забыв о радикулите, выращивала все, что можно было вырастить на подмосковной почве.

Светлана, загруженная работой, не имела много времени для общения с подругами. Иногда по выходным к ней приезжала Нинка с подросшими детьми. Подруга после развода ожесточилась, дети стали нервными.

В библиотеке, где она раньше работала, Светлана бывала часто. Но теперь уже в качестве посетительницы. Заезжая в художественный отдел, она специально заходила к своим бывшим коллегам поболтать и попить чайку и с грустью отмечала, что жизнь в этих стенах как бы остановилась. Те же разговоры, те же сплетни. Юля так замуж и не вышла. На свидания уже почти не ходила, а все больше жила прошлым. Бажина достигла пенсионного возраста, но яростно держалась за место, обрушивая свою злость на молодых сотрудниц. Оля Резникова по-прежнему брала больничные, а Люда Шилова перешла на неполную рабочую неделю. В отделе царила атмосфера раздражения и зависти – с особым рвением считались чужие деньги. Инициатива стала считаться чем-то неприличным, а трудности и неудачи фатальными. Любимой присказкой Юли Нестеровой была: «Раньше люди были другие». В голосе, как правило, слышалось осуждение. Наблюдая за бывшими коллегами, Светлана не переставала удивляться способности человека закапывать себя под собственным прошлым. Впрочем, перед ее глазами был и другой пример – ее новая соседка Даша.

Город, в котором родилась и жила Даша, был красив и страдал неизлечимой болезнью – алкоголизмом. Все в этом городе обязательно умели что-то делать очень хорошо. Кто-то хорошо пил, кто-то хорошо дрался, кто-то хорошо торговал собой. Даша научилась хорошо шить. Скупая на рынке старые журналы с выкройками, она сначала освоила детский гардероб, потом женский и мужской. Через какое-то время Даша поняла, что прожить рукоделием можно и даже вполне прилично. Подруги у нее заказывали юбки – шить выходило дешевле, чем покупать в магазинах, а вещи сидели лучше. Никакой особой мечты у Даши не было. Денежки потихоньку она зарабатывала, старая облупленная однокомнатная квартира почти в центре их малюсенького города досталась ей от деда. Вступив в наследство, Даша тут же съехала от родителей – надоели нравоучения. «И все-то им мало – не гуляю, не пью, даже не курю, деньги зарабатываю – нет, все равно пилят!» Квартира была ужасно запущенной, но Даша не унывала, ее приятель Денис, уже не раз заговаривавший о женитьбе, был парень рукастый. Квартиру они отмыли, отремонтировали и зажили вполне счастливо. Однажды в воскресенье на рынке, куда Даша иногда приходила продать сшитые вещи, к ней подошла тетка.

– Отлично шьешь, – сказала тетка, внимательно разглядывая изнанку вещей. – Где училась?

– Нигде, – ответила Даша, – сама, по журналам.

– А на какой машинке?

– «Подольск».

– Да-а, – протянула тетка и достала визитку. – Вот, возьми, у меня сеть салонов в Москве. Шью скатерти, шторы, салфетки для дорогих гостиниц и состоятельных людей. Рукастых мастериц не хватает. Только оверлоком и могут работать. А у тебя почти белошвейное искусство. Если хочешь, приезжай. Лето поработаешь – у меня как раз в отпусках люди. А там посмотришь, не зацепишься, вернешься. Одно могу сказать, денег тебе заплачу нормально.

Тетка ушла, а Даша, пережив небольшой скандал и ссору с Денисом, через неделю уехала в Москву.

Таких тканей, с которыми работали в этих мастерских, Даша не видела никогда. Тут было и золотое шитье, и тонкий батист, и рулоны шелка с ручной вышивкой, и бархат с пайетками, и какие-то ткани из Мексики, напоминающие мешковину самых фантастических расцветок. Хозяйка потратила всего двадцать минут на то, чтобы ввести Дашу в курс дела.

– Значит, так. Ты будешь заниматься салфетками. Ткани уже отобраны заказчиком, каждого вида надо двадцать четыре штуки. Белых, из тонкого полотна – сорок восемь. На них должна быть маленькая монограмма, эскиз тебе завтра дадут. Все должно быть готово через две недели. У тебя будет помощница, но больно на нее не рассчитывай – она только черновую работу может делать.

Две недели оказались райским адом. Даша работала, не поднимая головы, не разгибая спины, не вставая со своего высокого стула на колесиках. Когда ей что-нибудь нужно было, она, сидя в кресле, отталкивалась от стола и, часто перебирая ногами, перемещалась по мастерской. При этом она не выпускала из рук иголку – монограмма должна была быть вышита гладью вручную. Хозяйка Татьяна Ивановна оказалась права – проку от Иры, девицы лет двадцати из города Ставрополя, не вышло. Она много бегала по мастерской, болтала, вечно путала нитки. В конце концов Даша ее прогнала. Наконец через две недели Даша, еле стоявшая на ногах – она всю ночь утюжила салфетки, – представила все сделанное хозяйке. Та придирчиво оглядела каждую салфетку и сказала:

– Идеально. Деньги получи в бухгалтерии, но есть еще одна просьба – отвези салфетки заказчикам. Наша декоратор не успевает от клиента возвратиться.

– А далеко ехать?

– На Рублевку, наш водитель знает. Это наши постоянные клиенты, они все постельное белье у нас заказывали. Дождись, чтобы Ася Георгиевна все посмотрела. Будут замечания – не спорь, возьми с собой ручку, бумагу, все аккуратно запиши и пообещай впредь таких ошибок не делать. Заказ она, конечно, не вернет, все сделано по высшему разряду, но поворчит. Не обращай внимания, они отлично нам платят.

Еще через час Даша с огромной белоснежной коробкой уселась в машину. Дорога, как она поняла, была неблизкая, и она рассчитывала за это время отдохнуть и посмотреть Москву. В маленькой сумочке лежала ее зарплата. Татьяна Ивановна слово сдержала и заплатила ей баснословную сумму – тысячу долларов. Даша долго пересчитывала купюры, потом рубли переводила в доллары и, наконец, только что не завизжала от восторга. Таких зарплат в ее родном городе не было. В бухгалтерии тетки ее внимательно рассматривали, и одна из них сказала:

– Вот ты какая, совсем молоденькая. Но, говорят, рукодельница, каких поискать.

Даша покраснела – ее хвалили редко. Сейчас она ехала в машине и думала, как поступить дальше. Татьяна Ивановна уже успела Даше сказать, что может ее оформить мастером.

– Сними квартиру, поработай, а там, глядишь, и жизнь наладится. У тебя есть самое главное – талант и трудолюбие.

Хозяйке Даша очень понравилась – немногословная, усидчивая и неглупая. Она была лишена всех тех провинциальных черт, которые как будто бы нарочно надевают на себя приезжие девочки. Она не была ярко накрашена, не манерничала. Выглядела очень естественной и казалась хорошо воспитанной. Татьяна Ивановна не подозревала, что Дашиным воспитанием никто никогда не занимался – все, что можно, она почерпнула из женских журналов, старых книг по домоводству и телевизора.

Водитель, который сейчас вез Дашу, пытался придумать начало беседы. Начало должно было быть таким, чтобы последовало продолжение. И желательно легкое, на один-два вечера.

– Потом куда? – наконец спросил он.

– Когда – потом? – не поняла Даша.

– Ну, после заказчиков куда тебе надо ехать?

– Не знаю еще.

Даша действительно не знала, куда она поедет. Ей хотелось потратить деньги – купить подарки Денису и родным, новое пальто и сапоги – себе. Ей хотелось просто погулять по Москве, шутка ли сказать – прогулка по Москве с тысячей долларов в кармане.

– А то сходим кофейку попьем куда-нибудь?

Даша внимательно посмотрела на водителя. Мужичок-хитрован средних лет, в не очень аккуратной рубахе, во взгляде – что-то скользкое.

– Нет, спасибо, у меня другие планы, – Даша улыбнулась, но ответила резко.

– Как знаешь, не заблудись в Москве. Москва большая, страшная.

– Не волнуйтесь.

В машине повисло молчание. Даша смотрела в окно – Москвы не было видно, она потонула в машинах, звуках, людях, возникающих как будто из-под земли. Даша вертела головой, но ничего не увидела, не почувствовала, не поняла. И вдруг машина въехала в лес, дорога стала узкой. Запахло хвоей, влажной травой и почему-то родным домом. Так пахло на огородах, куда она с матерью ездила копать картошку.

– Приехали, – неожиданно сказал водитель, и Даша увидела большие ворота и людей в форме. Когда Даша вылезла из машины, к ней подошла женщина в форменном фартуке:

– А где Стелла?

– Декоратор? Она не успевала – пробки.

– Пойдем, хозяйка ждет.

Дом, в который попала Даша, не был самым большим или богатым на Рублевке. Человеку понимающему было очевидно, что дом начинали строить в начале девяностых, потом, видимо, не хватило денег, а когда полоса невезения закончилась, на дом опять обратили внимание. Во всей архитектуре, если в применении к этому дому можно было говорить об архитектуре вообще, наблюдалось несуразное смешение стилей, материалов, декора. И если снаружи все как-то снивелировал, пригладил дорогой и красивый облицовочный камень, то внутри все этапы, которая прошла эта семья, бросались в глаза. Но это бы увидел человек, который мог сравнить этот дом с десятком других. Даша не видела никогда ничего подобного и поэтому в восхищении вертела головой.

– Откуда приехала? – еле заметно улыбаясь, спросила женщина.

– Из Пригорска.

– Понятно. А давно?

– Две недели назад.

Что хотела на это ответить женщина в форменном фартуке, Даша не узнала, поскольку они подошли к большим резным дверям.

– Хозяйка сегодня немного не в духе. Ты так, если что, – с этими словами женщина открыла дверь, и… из нее вылетела чашка. Чашка со звоном упала на мозаичный пол, разбилась, распространяя вокруг себя аромат кофе. Коричневая лужица потекла куда-то под гнутую ножку стула. Мимо оторопевшей Даши и безмятежно спокойной женщины в форменном фартуке прошел мужчина в костюме. Даша только смогла разглядеть загорелое лицо и очень светлые волосы. «Он что, их красит?» – подумала про себя она. И тут раздался неприятный, резкий голос.

– Что там еще? Подслушивали, что ли?

– Столовое белье привезли из мастерской, – ответила женщина в фартуке.

– Показывайте, хотя могли бы и подождать.

Даша подошла к большому круглому столу, за которым сидела дама лет тридцати пяти. Дама была очень красива, дорого одета, но выражение ее лица портило всю картину. Лицо было злое и брезгливое. Даша достала салфетки. Длинными пальцами с ярким маникюром дама быстро перебрала стопку.

– Да уж, проще некуда. Неужели за такие деньги только вот это и можно получить?

Даша молчала, а дама, увидев что-то на обороте белой салфетки, поднесла ее ближе к лицу и бросила на стол.

– Знаете что, забирайте все назад. И возвращайте деньги. Мне не нравится.

Даша почувствовала себя совсем неуютно. Поведение дамы ее не напугало, но заставило насторожиться – если заказ не оплатят, деньги ей придется возвращать. Этого допустить было нельзя. Еще Даша стала подозревать, что вся эта игра в недовольство лишь уловка, чтобы не расплатиться окончательно – сейчас в мастерской шили огромные дорогие гардины для кабинета. Как говорила Татьяна Ивановна, стоимость заказа была высокая, но заказчик оплатил пока только половину. Поэтому, улучив минуту, Даша вежливо произнесла:

– А что вам не нравится?

Растерявшись от такой наглости, дама вскинула на Дашу глаза:

– Вы что, с ума сошли?

– Я с ума не сошла, я сама выполняла этот заказ, все эти салфетки были сшиты мной. И я имею право знать, что не нравится заказчику.

– Пошла-ка ты вон, дорогуша! Вместе со своими тряпками.

Даша почувствовала, как ее тянет за рукав женщина в форменном фартуке, ощутила, как в висках что-то застучало, и, удивляясь сама себе, спокойно и аккуратно сложила все в белую коробку и так же спокойно вышла из комнаты.

Когда она села в машину, то увидела, что у нее дрожат руки.

– Куда вы там меня звали кофеек попить? – спросила она у водителя. Тот разулыбался и, не веря своей удаче, стал объяснять, что он может ее провести в самый крутой клуб Москвы, там охранником работает его брат.

– Короче, одевайся покрасивее, и встречаемся у метро «Пушкинская», оттуда недалеко.

Одеться «покрасивее» Даша не могла по одной простой причине, ничего не было и купить что-нибудь из одежды в Москве она не успела. Сейчас она понимала, что ей придется присутствовать при решении возникшей проблемы с салфетками. Хотя бы потому, что эту работу выполняла она. Вряд ли все разбирательства займут час или два. Глядишь, весь вечер придется просидеть в мастерской. Но, к удивлению Даши, Татьяна Ивановна совершенно спокойно выслушала отчет о происшедшем, велела салфетки оставить у нее в кабинете, а потом отпустила Дашу отдыхать.

– Иди домой, ты все сделала отлично. Свои деньги ты честно заработала. А дамочка эта любит чудить. Посмотрим, что будет завтра.

Даша радостно выбежала из мастерской и помчалась по магазинам. По рассказам подруг из Пригорска, она знала, что все покупки надо делать в торговых центрах. Там и товар хороший, и, если что, поменять вещь можно, и вообще – чтобы покупать одежду на рынке, не обязательно надо было из Пригорска в Москву переезжать. Проехав несколько остановок на метро, она вышла в город и в огромном торговом центре купила себе черное платье. Платье было простое, но сидело идеально. Девочка-консультант, заглянувшая в примерочную, ахнула:

– Вы выглядите на миллион.

Даша и сама это видела.

«Дискотеки везде одинаковые, – подумала наблюдательная Даша, очутившись в фиолетово-розовом пространстве, заполненном кривляющимися людьми. Владельцы клуба и устроители данного мероприятия умерли бы от досады и гнева, услышав это мнение. Им казалось, что «круче» того, что происходит сейчас в этих стенах, не бывает. Опять же по меткому наблюдению Даши, разница между кривляками главного клуба Пригорска и главного клуба Москвы заключалась в том, что в Пригорске люди кривлялись, когда танцевали, в Москве люди начинали кривляться еще у входа – приветствуя друг друга, знакомясь, просто разговаривая. Водитель Слава, который пригласил сюда Дашу, в этой фиолетовой феерии как-то стушевался. Хотя еще по дороге он без устали рассказывал, что в этот клуб ходят самые знаменитые люди, и перечислял имена актеров, певцов и художников. Потоптавшись у входа, Даша и Слава протиснулись к круглой стойке, заказали напитки и стали смотреть по сторонам. Общаться было невозможно – музыка гремела, а диджей, который работал в этот вечер, считал почему-то своим долгом периодически оглушать всех звуками скрипящих дверей. Был ли это символ какой-либо просто неумная находка творца, никто не понял, но, когда звук заполнял помещение, все, подпрыгивающие в центре темного помещения, начинали визжать, чтобы хоть как-то заглушить скрип двери. Даша потягивала пряный напиток и все ждала, когда Слава позовет ее танцевать. Но тот не спешил. На фоне всей этой блестящей молодежи он почувствовал себя скованно, отчего, видимо, беспрестанно обращался к Даше с вопросом:

– Ну, как? Отлично, да?

Что он имел в виду, было неясно. О чем с ней говорить дальше, он явно не знал, а танцевать или не умел, или стеснялся. Ему хотелось, конечно, обнять свою спутницу, положить, так сказать, начало более тесному знакомству, но что-то в этот вечер не сработало. Даша держалась очень просто, и при этом позволить себе какую-то вольность Слава не мог. Наверное, потому, что по дороге Даша спросила:

– А семья-то у тебя есть?

Слава сконфуженно засмеялся и стал объяснять что-то про работу и Татьяну Ивановну. Из этого ответа Даша поняла, что семья у Славы есть, но он «ходок», как говорила ее мать. Так что придется держать ухо востро.

Наконец Слава решился, и они стали пробиваться сквозь толпу танцующих. Даша танцевать умела и любила. Она ловко двигалась в такт музыке и улыбалась Славе, который неумело подпрыгивал рядом. Потом напротив нее возник какой-то молодой человек, потом ее втянули в круг другие танцующие. Даша обратила внимание, что девушки ярко и дорого одеты, и ее темное платье, наверное, не самый лучший выбор для этого места, а сумочка, которую она сама сшила из расшитой золотой ниткой черной замши, не фирменная, как у многих здесь. Но все это никак Дашу не задело: она тоже была богата – в сумочке у нее лежала заработанная тысяча долларов. Или почти тысяча. Платье же она купила. Сумрачное помещение теперь превратилось в один ритмично двигающийся организм, музыка наконец звучала красивая, а диджей перестал мучить скрипящую дверь. Все это Даше нравилось. Было так весело, что она потеряла счет времени. Наконец кто-то ее крепко схватил за руку:

– Ну, ты даешь! Я думал – сбежала!

Рядом с ней стоял Слава. Потеряв ее на танцполе, он все это время просидел на одном из диванов. Слава уже двадцать раз пожалел, что привел эту девчонку сюда. Ее нельзя было пригласить в комнату брата-охранника «перекурить в тишине», который, ехидно усмехаясь, исчез бы минут на сорок. Своим поведением Даша ломала привычные ему стереотипы.

– Давай двигаться домой. Время позднее, завтра хозяйка рано просила приехать.

– Да! Я даже не заметила. – Даша раскраснелась и возбужденно оглядывалась по сторонам. Задрав голову и увидев на уровне второго этажа огромную стеклянную ложу, она спросила:

– А что там, мы там еще не были, пойдем посмотрим?

– Не пойдем, там VIP-зона. Там почетные члены клуба, так сказать. Самые богатые и известные.

– А почему на такой верхотуре?

– А сверху выбирать удобней, – ответил Слава.

Даша еще раз внимательно посмотрела на ложу. Там были и мужчины и женщины. Но мужчин было больше.

Она вышли на улицу. У дверей клуба толпился народ. Кто-то только что приехал, кто-то вышел покурить на свежий воздух, кому-то надо было выяснить отношения, что в шумном зале сделать было невозможно. Люди объяснялись в любви, ссорились, сплетничали. Даша посмотрела на громаду высотного здания. Здание, в редких светящихся окнах, с башенками на фоне летнего ночного неба, казалось замком, а мост над Москва-рекой – мостом через ров. Даша вздохнула, скорее всего, она отсюда уедет. Но сегодняшний день она будет помнить. В нем не было ничего особенного, кроме одного – она поняла, что, если понадобится, Москву покорить она сможет.

– Смотри! Смотри, муж Аси Георгиевны! – Слава дергал Дашу за руку. Даша посмотрела, куда указывал Слава. Она увидела огромную черную машину, людей в костюмах и с пружинками-проводками в ушах. Они окружили того самого яркого, загорелого блондина, в которого, видимо, сегодня жена бросила чашку со свежезаваренным кофе.

– А он что тут делает?

– Что и все, отдыхает.

– С женой?

– Смеешься? Конечно, без. Потом, у них отношения фиговые, я это точно знаю. Собачатся все время. Мы им и первый этаж декорировали, и второй. Сейчас вот очередь до кабинета дошла. Это уже на третьем этаже. Ася вообще-то злая, как собака.

– Будешь злой, если муж по ночам шляется!

Даша посмотрела на мужчину, тот с кем-то весело разговаривал по телефону. И в Даше вдруг взыграла кровь ее прабабки, казачки, о нраве которой в семье рассказывали страшные истории.

– Ну-ка, постой здесь, – сказала она Славе и решительно двинулась в сторону блондина. Слава успел только про себя ругнуться.

– Передайте вашей жене, чтобы она уважала чужой труд. И умела себя вести.

Даша, выпившая за вечер не один коктейль, безумно гордая собой и оскорбленная до глубины души утренней историей, дала себе волю. И потом, давно замечено, провинциальные девушки отважны, решительны и умеют постоять за себя. Им терять нечего, и они всегда могут уехать домой. Это москвичкам уезжать некуда.

– Убрать ее, Станислав Сергеевич? – один из охранников вышел вперед и встал на пути Даши.

– Я тебе уберу! – Даша осталась стоять на месте.

Блондин оторвался от телефона, посмотрел на Дашу и махнул рукой.

– Да брось, перепила девчонка.

И, уже садясь в машину, спросил:

– А откуда ты жену мою знаешь?

– От верблюда. – Даша не ожидала, что ее слова воспримут всерьез. Она очень хотела, чтобы блондин обиделся, стал задавать вопросы. Тогда-то она бы ему все и выложила. А он отмахнулся от нее, как от мухи.

– Понятно, значит, в зоопарке познакомились, – бросил блондин уже из машины.

Как Даша добралась до своих Кузьминок, где снимала комнату, она не помнила. В вагоне метро она клевала носом, а едва коснувшись подушки, заснула безмятежным молодым сном. Как будто и не пережила длинный, наполненный такими разными событиями бестолковый день.

В мастерскую Даша приехала только к двенадцати часам. Извинившись за опоздание, она села за свой стол и стала разбирать лоскуты.

– Даш, надо отвезти салфетки Асе Георгиевне.

– Как, опять?! – Даша подняла сонные глаза на Татьяну Ивановну.

– Я же знала, что все кончится благополучно. Она тетка взбалмошная, но иногда себя в руки берет. Я бы со Славой отправила коробку, но там проблема с кабинетом. Когда замерщики работали, не было одного шкафа, теперь непонятно, как гобелен кроить. Салфетки отдашь, потом тебя проведут в кабинет, посмотри там, на месте, что да как.

Даша так не выспалась, что как-то эмоционально отреагировать на поручение хозяйки была не в состоянии. Она послушно взяла салфетки, забилась на заднее сиденье и закрыла глаза. Открыла она их, потому что Слава теребил ее за руку.

– Да проснись, приехали уже.

Даша вылезла из машины, под предводительством той же самой женщины в фартуке прошла в дом.

– Оставляй коробку, хозяйки сейчас нет. И пойдем в кабинет, мне сказали, тебе там что-то уточнить надо.

Даша поднялась по огромной лестнице и оказалась на площадке, где по углам стояли мягкие стулья, а вдоль стен множество небольших бронзовых скульптур. В центре площадки была большая резная дверь. Казалось, дверь вот-вот откроется, и действительно открылась. Вышел тот самый блондин, муж Аси Георгиевны, который, взглянув на Дашу, произнес:

– Я почему-то так и думал.

Как Даша вышла замуж за Станислава Сергеевича Воронова, никто так и не узнал. Она сама ничего никому не рассказывала, только через семь месяцев после своего отъезда из Пригорска написала длинные письма Денису, матери и подруге Яне. В них она сообщила, что в Пригорск приедет не скоро, поскольку собирается в свадебное путешествие, сообщила свой новый адрес, пообещала приехать, как только будет свободное время. Сейчас его совсем нет, во-первых, отъезд, во-вторых, надо обустроить новую квартиру, а в-третьих, она открывает свое собственное дело – магазин модной одежды. Тяжелее всего было писать Денису – письмо получилось длинное, немного запутанное, с бесчисленными извинениями в конце. Отправив их, Даша вздохнула с облегчением. Свою долю московской сказки она получила, ничего абсолютно для этого не сделав. Ну, разве что вышила полотняные салфетки.

Денис, получив и прочитав письмо, выпил с мужиками много пива, подрался с соседом и позвонил Алке, своей однокласснице, с предложением встретиться.

Мать, прочитав письмо, охнула, позвонила дочери и, узнав, что свадьба уже состоялась, отругала. Мать была уверена, что дочь забеременела, отсюда такая таинственность. Даша не стала разубеждать, поскольку знала, что бесполезно.

Внимательнее всех прочла письмо подруга Яна. Между строк она искала знаки, которые помогли бы разгадать тайну Даши. Каким образом ее близкая подруга так стремительно выскочила в Москве замуж, да еще за богатого и красивого мужчину. Но из письма ничего понятно не было, кроме того, что Даша живет теперь в большой квартире в центре, что муж оставил бывшей жене дом на Рублевке. Так как детей у них не было, все имущественные вопросы были решены просто – состояние быстро поделили пополам. Мужем Даша довольна – он добрый, красивый, правда, пока он любит ее не так сильно, как хотелось бы, но они только начинают жить, а потому все поправимо. На этих строчках подруга Яна отложила письмо и задумалась. Она вспомнила, как себя вела Даша, как одевалась, как к ней относились одноклассники и соседские ребята. Тут Яне пришло в голову, что ее подруга похожа на ларец с секретом – такой она видела в единственном антикварном магазине Пригорска. Ларчик был с виду обыкновенный, но имел множество потайных отделений и кармашков, которые вызывали интерес и вселяли надежду обнаружить сокровище. Так и Даша, с вполне заурядными чертами лица, не высокая и не низенькая, не худая и не полная, была наделена тем, что в романтической литературе называли загадкой души. С первого взгляда ничего определенного о Даше сказать было нельзя, поначалу в их школьных компаниях никто на нее внимания не обращал, но в конце концов влюблялся в нее самый симпатичный парень. Яна еще раз перечитала письмо и, вздохнув, села писать ответ.

Все стремительные перемены, которые произошли в ее жизни, Даша таковыми не считала. Да, знакомство со Стасом было неожиданным и быстрым. Да, Ася Георгиевна об их встречах узнала случайно – это была досадная оплошность охранника, который был сначала уволен, а потом принят опять на работу, да еще с устной благодарностью от хозяина.

– Если бы не ты, я, наверное, никогда бы не развелся и никогда бы не решился жениться еще раз, – сказал ему Станислав Сергеевич.

Да, быстро и почти безболезненно для всех прошел раздел имущества в семье Вороновых. Без лишних приключений Стас и Даша въехали в огромную квартиру. Но для московских темпов, которые Даша теперь ощущала очень хорошо, это не было стремительностью, это было «быстро, без проволочек». В это непростое время Стас вел себя так, как будто он руководит военной операцией. Помимо того, что он успевал заехать к себе в банк и решить там множество каждодневных проблем, он встречался с нотариусом и адвокатом для обсуждения раздела имущества и написания нового завещания – Стас был человеком передовым, а деньги ему достались не «просто так». Потом следовала встреча с прорабом – отделку квартиры он взял на себя, не доверяя Даше такие вопросы, потом они встречались с человеком, который организовывал им свадебную поездку. Даша, которая в эти дни оказалась не у дел, внимательно наблюдала за Стасом и почему-то решила, что любит он ее недостаточно, именно поэтому уделяет столько времени чему угодно, только не ей. На самом же деле Станислав Сергеевич в Дашу влюбился и даже знал почему. Она, на его взгляд, была очень сексуальная. Объяснить себе, в чем это заключалось, он толком не мог. Но в том, что за этим спокойствием, за этими неспешными движениями, за этой плавной, чуть враскачку походкой таился темперамент, Стас был уверен. А познакомившись с Дашей поближе, понял, что не ошибся. «Слушай, ну, насколько она сексуальная – это еще вопрос. Но даже если и так, мало ли на свете сексуальных. Что же, жениться на них всех надо?» – спросил его как-то приятель. «Не хочешь – не женись, а я хочу». Станислав Воронов был слегка самодуром. Силки, расставленные московскими красавицами, он лихо обходил стороной, только посмеиваясь над почти героическими усилиями молодых и не очень дам, пытающихся увести его из семьи и женить на себе. Даше же было достаточно вышить полсотни салфеток и поставить на место Асю, сказав, что она думает про хамство богатых. К тому же у Даши были красивые ноги, невысокая, но тяжелая грудь, тонкая талия и безумной красоты руки.

– И как только такими руками можно что-то делать? – спросил как-то Стас, когда они отдыхали в абсолютно разгромленной постели.

Последующие несколько лет прошли относительно спокойно. Муж сумел уговорить Дашу придерживаться определенных, как ему казалось, важных правил общежития. Она никогда не вмешивалась в его дела и не приставала к нему с вопросами, когда он, подобно вепрю, проносился по их огромной квартире к себе в кабинет и там запирался на сутки. Даша знала, что дело в компаньоне Дудкине, который опять сглупил, недоглядел, дал маху и прочее. Наблюдая за мужем в эти минуты, она думала о том, что давно пора от Дудкина избавиться, но проблема в том, что договор партнерства составлен так хитро, что без ощутимых потерь этого дурака из игры не вывести. Даша никогда ничего без согласия мужа не покупала в дом. Однажды на почве покупки комода чуть не случился небольшой скандал. Придя вечером, Стас обнаружил в доме красивый старинный предмет. Вещь была не только дорогой, но и оригинальной. Другой бы задался вопросом, как молодая провинциалка, ничего не понимающая в мебели эпохи Реставрации, могла выбрать такую вещь. Но Стас расценил эту самодеятельность как покушение на его авторитет. «Ася № 2», – подумал он, вспомнив, как предыдущая жена заполонила весь дом вещами, которые ему не нравились, и заставила его там себя чувствовать как в гостинице.

– Верни в магазин. Он нам не подходит, – скомандовал Стас.

– Не верну, – твердо ответила Даша.

Выбор у Стаса был невелик – наказать жену недельным молчанием, как обычно он проделывал с Асей, или уступить ей. Он задумался, притворяясь, что не может найти что-то в портфеле.

– Я его не верну, – повторила Даша, – я его перевезу к себе в магазин. Магазин был подарен Стасом к свадьбе.

Так дипломатичная Даша в зародыше придушила первую семейную ссору и поняла, что в ее жизни появилась проблема. Проблема была серьезной – наличие личного Дашиного жизненного пространства в их семье не подразумевалось. А в остальном, прекрасная маркиза…

Даша родила двоих детей, и пока те росли, болели, учились ходить, говорить и требовать красивые и дорогие вещи, ей было не до независимости. Но как только двенадцатилетняя дочь и одиннадцатилетний сын по настоянию отца уехали учиться в Лондон, у Даши появилась масса свободного времени. Немного погрустив и поскучав, она решила с новыми силами взяться за свой магазин. Магазин нельзя сказать, чтобы процветал, но доход приносил. Когда же Даша решила поближе ознакомиться с бухгалтерскими документами, то выяснилось, что коммерческий директор теперь держит ответ только перед Станиславом Сергеевичем.

– Нет, нет, конечно, я вам все покажу, – пролепетала приятная Зоя Григорьевна, которую Воронов пригласил на эту должность, пока Даша занималась детьми, – но боюсь, что все действия надо будет согласовывать со Станиславом Сергеевичем.

Обескураженная Даша для вида рассеянно посмотрела толстые папки, заглянула в торговый зал, посмотрела рекламу новой коллекции. И уехала домой. К слову сказать, их семья успела переехать из квартиры в центре Москвы в большой дом на перспективном Новорижском шоссе. Дом выбирал Станислав Сергеевич.

Даша и Стас уже прошли все стадии семейной жизни. Сначала они не могли оторваться друг от друга, потом немного успокоились, начали злиться и раздражаться друг на друга, поскольку никакие няни не спасали от капризных и беспокойных ребятишек, потом Стас завел ничего не значащую любовную связь, о которой узнала Даша. Располневшая и усталая жена не стала закатывать истерику, не стала рисковать и уезжать надолго из дома, она просто срочно села на «драконовскую» диету и перестала показываться мужу на глаза. Через две недели Станислав Сергеевич, обеспокоенный таким невниманием со стороны супруги, сам стал искать с ней встреч. Сами понимаете, любовница любовницей, а порядок в доме должен быть! Даша встречала мужа с чалмой на голове – голова болит, в широких халатах – прости, только что легла отдохнуть, или при свете слабой настольной лампы – вышивала, глаза устали. Когда же наконец Станислав Сергеевич увидел свою жену в нормальной одежде, с прической и при свете дня, он подумал, что «сегодня, конечно, встречу с Леночкой отменять не буду, но вообще-то эту историю надо заканчивать».

Но самое главное, что за годы совместной жизни Даша поняла, что ее муж Стас относится к числу тихих деликатных тиранов. И смириться он может с чем угодно, но только не с ее своеволием. Под это понятие, по его разумению, подходило все, начиная от выбора прически и заканчивая выбором марки автомобиля. В первые годы совместной жизни Даша, взяв себя в руки, тихо изучала повадки мужа в надежде найти верный способ противостоять его давлению. Однако самым действенным способом оказалось полное непротивление подчас дурацким требованиям мужа. В этом случае в доме был покой, дети не нервничали, а муж излучал довольство. В прошлой семье, где бывшая жена Ася была тираном доминирующим и весьма скандальным, Воронов мастерски научился держать удар. Женившись на Даше, он вдруг с удивлением обнаружил, что быть тираном приятно. Принимая невозмутимость и сдержанность за безволие и аморфность, Стас порой пробовал ее на «прочность». На первый взгляд казалось, что Даша уже полностью подчинилась мужу, что ее «я» было сведено к нулю, и вдруг случайное замечание или взгляд, жест – и мужу становилось ясно, что Даша – единица самостоятельная, по большому счету, не подчиняющаяся никому. Этакая неуловимость и отсутствие зримых, реальных причин для недовольства привели к тому, что Стас все время выступал в роли охотника за «душой» своей жены. Пока в доме были дети, это не так бросалось в глаза, во всяком случае, Даше было не до этого, но после их отъезда необходимость все время «обороняться» привела к тому, что она стала серьезно подумывать о разводе. Примеры, которые были перед глазами, подсказали Даше, что рублевская жена должна быть в первую очередь стратегом. И план отступления должен быть тщательно проработан, а отход совершаться на заранее подготовленные позиции.

Поэтому через какое-то время Даша снова приехала в свой магазин, потребовала опять у Зои Григорьевны документы и изучала их в течение недели. С таким же рвением и усердием она проштудировала устав, документы о регистрации и налоговую отчетность. Из всего этого она вынесла, что деньги, которые ее муж потратил на покупку бизнеса, она ему фактически отдала. Даша даже сделала ксерокопию платежки, согласно которой в банк Стаса возвращалась сумма, выделенная им когда-то на ее магазин. Это обстоятельство ее обрадовало, но еще больше обнадежило то, что мужу принадлежало только двадцать процентов, остальные восемьдесят были ее. Это означало, что никто ей не запретит продать свою долю третьей стороне. Тем более как ни искала она в уставных документах пункт о необходимости согласования действий партнеров в случае продажи долей, не нашла. Была ли это невнимательность, или мужу Даши, равно как и его юристам, и в голову не приходило, что когда-нибудь этот пункт может на что-то повлиять. Так или иначе, сейчас Даша могла спокойно продать свою часть кому заблагорассудится.

В какую сторону бежать от мужа, ей подсказала приятельница, которая вышла замуж счастливо во всех отношениях. Их встреча произошла в Жуковке, на веранде всем известного очень гламурного кафе. За неполные два часа они перемыли кости всем знакомым, удивили друга друга кольцами, пожаловались на крайнюю занятость и высокие заработки мужей и, довольные друг другом, стали прощаться.

– А как отсюда выбраться? – Даша глянула в сторону дороги. Дорога была забита, а разворот перегородила машина ДПС.

– Ждут руководство, – со знанием дела заявила подруга. – Значит, так, ты давай поезжай дальше, в сторону области, проедешь еще километров шесть, увидишь будочку такую белую, там тоже полицейские стоят, за ней сразу повернешь направо, увидишь ресторан «Вихрь». Кстати, очень модное место, и кормят отлично… – В этом месте подруга отвлеклась, прикурила длинную сигаретку. – Так вот, там на стоянке развернешься и поедешь уже в сторону Москвы.

Они расцеловались и разъехались. Совет был типично женский – чтобы быстрей доехать домой, надо было удлинить путь еще километров на семь. Впрочем, ни тогда, ни много позже она на подругу не сердилась, более того, была ей благодарна за то, что та подсказала ей верный путь.

«Белую будочку», на женском языке – пост ДПС, она увидела не очень скоро. Хвост из машин тянулся еле-еле, зато, повернув к упомянутому подругой ресторану «Вихрь», она увидела широкую, абсолютно ровную дорогу. Где-то в конце дороги виднелся блестящий церковный купол, по кромкам полей стояли домики, где-то на самых задворках этой великолепной декорации угадывались лес и река. Нет, видны они не были, но иначе и быть не могло. Она задумалась только на секунду, а потом нажала на газ и вместо положенного разворота помчалась по этой дороге. Мимо нее пронеслись старый амбар, водокачка, допотопные зеленые ворота и какой-то указатель. Что на нем было написано, она не прочла. Как можно обращать внимание на буквы, когда кругом такая красота. Дорога привела к небольшой площади с уютными домиками, небольшим магазином типа сельпо, резной церковной ограде и кучке мужиков. Мужики, толпящиеся у дверей сельпо, всегда имеют один и тот же вид – немного нахальный, немного воинственный и всегда выражающий готовность поговорить.

– Скажите, а где я нахожусь? – она высунулась из машины.

Мужики переглянулись, вперед выступил самый молодой:

– Двенадцать километров от Москвы по Рублево-Успенскому шоссе, населенный пункт, известный с одна тысяча пятьсот какого-то года тем, что…

Она слушала местного балагура и оглядывалась вокруг. Это была сказка, но не с высокими уродливыми заборами, нелепыми домами-склепами, надутыми охранниками, шлагбаумами и метрами колючей проволоки. Это была обычная сельская сказка, с избушками, аккуратными огородами, невысокими заборами, потупившимися от застенчивости подсолнухами. Рядом с покосившимися, но при этом аккуратно выкрашенными домиками стояли современные богатые дома, заборы рядом с ними были «человеческими», то есть такими, что и житель, и прохожий могли увидеть все, что так интересует человека. Похоже было, что прятать в этом месте себя, свой огород и сад считалось неприличным. От площади разбегались улочки, и по каждой хотелось пройти. На одной стоял темный дом под медной крышей, из сада раздавались звуки гитары. Другая начиналась широко и вольготно, но где-то посередине дороги, прямо на ее проезжей части раскорячилась старая сосна, которую все послушно объезжали.

– А что это дерево у вас посреди дороги растет? – спросила она балагура.

– А почему ему посреди дороги и не расти? – был ей ответ.

Действительно, а почему не расти старому и красивому дереву, если здесь у людей достаточно доброй воли его объехать. Звуки, которыми было наполнено это место, тоже были замечательными. Какой-то человек неподалеку громко позвал:

– Васька, Васька!

Она оглянулась и приготовилась увидеть кота, но вместо этого пробежала большая черная собака с седым носом. Она ткнулась в колени звавшего его хозяина, и они неспешно направились в сторону реки.

– Яблоко будешь? – услышала она и поняла, что это хозяин обращается к псу.

Даша закрыла машину и зашла в магазин.

– Я ему так и ответила: мыши на твоей половине – это твои мыши. Сам их и трави. – Белокурая статная продавщица стояла за прилавком, как профессор за кафедрой. Покупательницы сочувственно и одобрительно кивали. Видимо, в этих местах дом делили вместе с мышами, сверчками и домовыми, если таковые имелись. Звук хлопающей двери заставил всех повернуть голову в ее сторону. Никакой на свете совершенный сканер не может определить за пять секунд то, что определяют деревенские кумушки с одного взгляда. Они поняли, что она чужая, ничего особенного в магазине ей не надо, просто пришла полюбопытствовать, а потому можно не прекращать эту увлекательную беседу про развод Лариски-продавщицы.

Она вышла. Дорожка, по которой она пошла, вела вниз к реке. Маленькие сосенки, низкий кустарник с неизвестными ей цветами, трава высотой с ее рост поначалу закрывали горизонт, потом все куда-то отступило, и показалась река с широким песчаным берегом. Река была полна водоворотов, маленьких стремнин, но, убегая куда-то на небеса, она успокаивалась. На другой стороне реки было так же красиво, как и на этой. Только церквей с их почти игрушечными маковками виднелось больше.

Она вернулась к машине, немного посидела, не отвечая на шутливые заигрывания мужиков у магазина, и отправилась в обратный путь. «Я когда-нибудь буду жить здесь», – подумала она.

Та самая встреча с подругой, а вернее, то, что она увидела на обратном пути, не давало Даше покоя несколько недель. Будучи человеком рассудительным, она обдумывала свой план тщательно, пытаясь предугадать все возможные и самые невероятные сценарии развития событий. Приехав на встречу с хозяином участка, она и не подозревала, что владелец – милый молодой человек, которого почти каждое утро можно было увидеть по телевизору. Ведущий известной музыкальной программы был обаятелен, как д’Артаньян в молодости, сговорчив, как старая дева на сватанье, и стремителен, как спортивный кабриолет. Участок с небольшим домом под коричневой черепичной крышей, принадлежавший ему, находился между большим трехэтажным особняком известного врача и маленьким аккуратным домиком, который принадлежал старушке бабе Ире. По одной из сторон участок граничил с большим картофельным полем, на котором возвышалось пугало, наряженное в старый спортивный костюм. Чуть дальше по улице стоял сельский магазин, продавщица которого делила мышей при разводе. У дверей магазина спал огромный лохматый, в репейниках пес. Спал он крепко, посапывая и изредка дрыгая задней лапой. И это несмотря на то, что у самой его морды валялся здоровенный кусок темно-красной говядины.

– Рублевские собаки, что вы хотите, – сказал хозяин участка, заметив взгляд Даши.

Больше никаких строений на этой улице не было. Зато было много кустов сирени, небольшая площадка с песочницей под синим с желтыми разводами грибком и водокачка, окруженная солидным чугунным забором с замысловатым рисунком.

– Это у нас тут один ученый-миллионер упражняется, – счел нужным дать пояснения молодой человек, указывая на чугунное литье.

Даша, уже измерившая шагами участок, обежавшая сверху донизу дом и успевшая поговорить с будущей соседкой бабой Ирой, пребывала в состоянии восторга и паники. Восторга – потому что не видела еще места красивее, в панике – потому что росчерк ее пера на договоре означал начало военных действий в семье. Молодой человек деликатно ее не торопил, хотя сам гарцевал от нетерпения, как Конек-Горбунок. Торопился он не потому, что ему срочно нужны были деньги, а потому, что он опаздывал на свидание с одной начинающей, но подающей огромные надежды певицей. По правде говоря, никто, кроме молодого человека, ничего особенного в ней не замечал, но, сами понимаете, влюбленный видит все иначе, нежели остальные. Что же касается участка, то по этому поводу хозяин даже не волновался – участок оторвут с руками и ногами. Знаменка – село известное и в отличие от Жуковки или Барвихи, несмотря на пришлые большие деньги, стойко охраняло свою самобытность. Сами посудите, в каком населенном пункте есть две главные улицы? В Знаменке они были. Они так и назывались Главная улица и Главная улица. На вопросы заезжих любознательных, чем одна главная улица отличается от другой, знаменские вполне резонно отвечали, что на одной главной улице стоит здание суда, а на второй главной улице располагается фельдшерский пункт. После этого ответа спрашивающий озадаченно замолкал. Местное начальство как-то пыталось привести в порядок адресное хозяйство, но жители обеих главных улиц подняли такой шум – всем хотелось жить в центре, что начальство решило, что дешевле будет оставить все, как есть.

Даша еще раз окинула взглядом участок за низеньким забором, встретилась глазами с бабой Ирой, деликатно подслушивающей в сторонке, вдохнула запах горячей хвои и поставила на договоре свою подпись.

На следующий день за завтраком, дождавшись, пока муж дочитает газету, Даша аккуратно поинтересовалась:

– Стас, скажи, ты помнишь то кольцо, которое подарил мне на прошлый Новый год?

Муж невразумительно замычал. Даша решила это трактовать как утвердительный ответ и продолжила:

– Я его решила продать, оно стало мне мало, но взамен я куплю другое, ты не будешь возражать?

Ответ был таким, каким и ожидала его услышать Даша.

– Умоляю, дорогая, не впутывай меня в свою женскую чепуху. Не хватало, чтобы я еще за тебя и эти вопросы решал. Что хочешь, то и делай.

– Спасибо, Стасик, – нежно проговорила Даша, – я действительно проведу ревизию своих украшений, кое-что продам, кое-что куплю.

– Вот-вот, дело хорошее, только не приставай больше с этим ко мне.

Через неделю Даша в одном из ресторанов устроила дружеский аукцион – она продала все свои украшения, несколько шуб и старинные женские туалетные наборы из серебра и хрусталя. Сумма, вырученная в результате, была приличная, но смехотворная для реализации Дашиных планов. Тогда она договорилась о встрече с Татьяной Ивановной, хозяйкой тех самых мастерских, где вышивала салфетки для семьи Вороновых. Татьяна Ивановна превратила мастерские в огромный холдинг, который по-прежнему занимался изготовлением домашнего текстиля, но теперь еще шил для театров и концертных залов. Управляться со всем огромным теперь хозяйством помогала невестка. Отношения у Даши и Татьяны Ивановны сохранились дружеские. Теперь Даша ехала к ней, чтобы сделать коммерческое предложение – продать долю своего магазина.

Экономистом Татьяна Ивановна была прекрасным, так что выгоду свою от сделки увидела сразу. Задав несколько вопросов, она попросила оставить у нее копии документов и дать неделю на размышления. Даша согласилась.

Но позвонила Татьяна Ивановна намного раньше и попросила Дашу о встрече.

– Для чего ты продаешь свою долю? – Этот вопрос Татьяна Ивановна могла бы задать и на первой встрече. Но деликатно решила, что если Даша захочет, то сама скажет. Просмотрев внимательно документы, наведя кое-какие справки, Татьяна Ивановна пришла к выводу, что у магазина отличный потенциал, только надо кое-что изменить в маркетинге, чем и посчитала своим долгом поделиться с Дашей.

– Я хочу купить землю и дом. – Даша еще не решила, стоит ли говорить, что она собирается подать на развод и дом нужен для того, чтобы было куда уехать. – Участок я уже нашла и подписала соглашение. Теперь продавец ждет. Я попросила немного времени, чтобы собрать всю сумму.

– Даша, послушай, я тебе дам совет, не продавай магазин – он принесет тебе очень приличные деньги. Возьми у меня в долг. Я знаю, что отдашь. И потом, ты же замужем, все, что приобретено в браке, делится поровну, это теперь знает даже ребенок.

– Значит, половина всего, что купил мой муж за последние двенадцать лет, принадлежит мне? Татьяна Ивановна, это же смешно – я точно знаю, что все оформлено так, что ни один адвокат не отсудит мою часть. Значит, и я должна поступить так же. Я просмотрела кое-какие юридические справочники, но пока ничего подходящего не нашла. В конце концов, я могу дом записать на маму.

– Можешь, но учти, что с той стороны все самые лучшие силы будут брошены в бой.

Даша, подгоняемая продавцом и собственными страхами, взяла все-таки деньги в долг.

Мудрая Татьяна Ивановна была права. Муж Даши постарался натравить на жену лучших адвокатов города. Юристы приезжали с угрозами, уговорами и посулами. Даша стояла, как кремень. В эти дни она и познакомилась со Светланой – их дома граничили задними дворами.

Наконец наступил день, когда все осталось позади. Чемоданы, коробки и узлы, занявшие все комнаты второго этажа, можно было распаковывать. Она огляделась – на полу виднелись следы когда-то стоящей здесь мебели. По углам скопилась пыль, валялись веревки и обрывки скотча. Беспорядок и мусор ее, известную аккуратистку, сейчас не трогали, как не трогали обрывки воспоминаний о судебных заседаниях. В этих обрывках было для нее много неприятного, но сейчас ничего не могло ей испортить настроения. Вприпрыжку, через две ступеньки, она поднялась на третий этаж. Там из большого окна была видна вся Знаменка: темно-синий сосновый бор, смешное сооружение водокачки, разноцветные крыши, медный флюгер над соседским особняком и ржавый над старым амбаром, желтая колокольня и золотые купола знаменской церкви. Она смотрела на все это, как будто в первый раз. Потом ее взгляд скользнул вниз и упал на забор их дома. Вдоль забора протянулась густая изгородь из желтой малины. Это ее дом, ее победа и… ее малина!

Дружба двух женщин была неизбежна. Обе с сильными характерами, умеющие вероятное поражение превратить в победу, рассчитывающие лишь на самих себя, они сблизились быстро. Еще одно общее достоинство – отсутствие мелочного женского любопытства – помогло им преодолеть самый сложный первый период знакомства. У каждой из них были свои секреты и тайны, которые они должны были оберегать. Это уже потом, много позже, они расскажут другу другу свои истории и этой откровенностью скрепят свой дружеский союз.

Свободными вечерами – а таких было не очень много, поскольку Даша теперь, как и Светлана, все свое свободное время уделяла магазину, – они навещали друг друга, делились новостями и проблемами. Даша была очень благодарна Светлане за то, что та нередко спасала ее от гнева бывшего мужа. Воронов еще очень долго после развода имел обыкновение приезжать к дому Даши и громко на всю деревню выяснять отношения. Правда, в такие минуты Стас был весьма пьян, нередко ему помогал передвигаться от машины к наглухо запертой Дашиной калитке водитель. В один из таких дней Светлана увидела его и пригласила к себе. Воронов, на удивление, согласился и в течение двух часов пьяно рыдал в гостиной. Спать он остался там же, а утром, страдая от головной боли и стыда, долго рассказывал Светлане историю их с Дашей отношений.

– Да кто же вам мешает и сейчас общаться?! Перестаньте скандалить и наконец смиритесь, что у нее своя жизнь! Кстати, если бы вы это раньше поняли, может, и не было бы развода.

Светлана, глядя на помятое и растерянное лицо Стаса, теряла терпение – ее ждали в офисе, а она должна была уговаривать этого капризного богатого мужика. Но, с другой стороны, ей было жаль Дашу. Подруга до сих пор боялась бывшего мужа и опасалась, что тот воспользуется своими связями, влиянием и деньгами и отберет у нее магазин или дом. Светлана проконсультировалась с Пашкой Соколовым.

– Нет, с домом он ничего не сможет сделать, все очень грамотно оформлено. Так что твоя подруга может спать спокойно, – таков был его вердикт.

Светлана все это передала Даше, и та вздохнула с облегчением.

Как ни странно, после пьяной истерики в доме Светланы Стас образумился, перестал преследовать бывшую жену, теперь наведывался к ней в гости, только предварительно позвонив.

– Ты понимаешь, – делилась Даша с подругой, – начинается все за здравие. Он приезжает, иногда с цветами и конфетами, спрашивает, не нужна ли помощь, но, когда оказывается, что помощь не нужна, все отлично и без него, начинает злиться и обижаться.

– А ты не можешь поплакаться? Сделай человеку приятное – попроси лампочки поменять. Пусть почувствует себя нужным. Ведь он не самый последний монстр, – советовала Светлана.

Даша соглашалась, но все делала по-своему.

В жизни обеих женщин наступил момент, когда боль утрат и обид миновала, когда их собственный бизнес, претерпев изменения, наконец заработал в полную силу, весьма неплохо обеспечивая владелиц, наступил момент, когда обе они вполне могли себе позволить передохнуть и оглядеться.

– Самое счастливое время, – сказала как-то бывшая коллега Никольской Люда Шилова, – родители еще живы и относительно здоровы, дети выросли и вполне самодостаточны, а мужья повзрослели или постарели настолько, чтобы не действовать нам на нервы.

«Да, все так, за исключением мужей», – подумала тогда Светлана. Она помнила Нащокина, исправно наведывалась на могилу и не уставала про себя повторять, что, если бы не он, она бы так и не узнала жизни. Вместе с тем она уже томилась ожиданием каких-то событий, каких, она еще не могла объяснить, но чувство одиночества ей уже было неприятно.

– Давай куда-нибудь сходим? – тормошила она Дашу. Но подруга предпочитала наслаждаться собственным домом, садом и огородом. Даша не уставала переставлять мебель с места на место, развешивать картинки и расставлять милые безделушки по шкафам и комодам, укоряя Светлану за неразбериху во всех ее комнатах, разномастную мебель и вообще за отсутствие стиля.

– Ты должна привести дом в порядок. У тебя хорошие вещи соседствуют с откровенным хламом.

– Этот хлам мне дорог. Я к нему привыкла, и его любил Нащокин.

– Я понимаю, но все-таки необходимо дом привести в порядок.

Даша собственноручно сшила ей на мебель одинаковые красивые чехлы в английских розах (мебель у Светланы была испорчена котами и Кубиком), раскидала по диванам и креслам яркие подушки и потихоньку убрала с глаз разномастную посуду. Никольская сердилась, а потом все же находила перемены симпатичными.

– Даже светлее стало в гостиной, – говорила она, а Даша усмехалась. Ведь именно она попросила соседа встать на стремянку и наконец вымыть большую люстру под потолком. Но кроме гостиной, в доме было еще полно комнат – столько всего ненужного в них хранилось и столько пространства они съедали.

– Свет, я договорилась со знакомым дизайнером, он приедет в субботу, все посмотрит и даст рекомендации. Человек он скромный, только начинает работать, а потому много денег не попросит и к твоим пожеланиям обязательно прислушается.

Светлана только вздохнула. Иногда ей приходило в голову, что тираном в семье Вороновых был вовсе не Стас.

Когда у калитки раздался звук тормозящей машины, Светлана чертыхнулась про себя. Субботнее утро только начиналось и сулило много свободного времени, бесцельного хождения в пижаме, чтения газет и журналов, игр с котами и Кубиком на лужайке. Еще субботнее утро радовало тем, что не надо было красить глаза, мучить феном волосы. Впрочем, кто бы там ни приехал, Светлана не собиралась что-либо менять в распорядке любимого дня недели. Как только раздался звонок, она загнала котов в дом, шикнула на Кубика и открыла калитку. «Надо бы завести приличную домашнюю одежду», – подумала про себя Светлана, увидев на пороге своего дома Аполлона. Он был светловолос, широкоплеч, с явной военной выправкой и безумно красивыми синими глазами.

– Здравствуйте, я – Игорь. Дизайнер. Меня к вам направила Дарья…

«Ему бы не дизайнером быть, а по подиуму ходить», – Светлана постаралась, чтобы ее походка в огромных цветных резиновых калошах приобрела изящество. Игорь Давыдов с большими цветными папками в руках проследовал за ней, деликатно отводя взгляд от пятен неизвестного происхождения на домашних брюках хозяйки.

– Вот мой дом. Можете все спокойно и не торопясь посмотреть, а я тем временем переоденусь, – Светлана чувствовала раздражение и злость из-за того, что весь привычный распорядок ее выходного дня рушился. Игорь Давыдов, уловивший недоброжелательные оттенки в голосе, произнес:

– Если вам сегодня не очень удобно, я с удовольствием заеду в другой раз. Вы, пожалуйста, не переживайте, мне совсем не сложно.

«Ага, и еще один день пропадет. Сегодня он и так мне его испортил», – подумала Светлана и, криво улыбнувшись, сделала приглашающий жест:

– Нет, нет, вы проходите, смотрите все, потом мы с вами чаю выпьем и все обсудим.

Аполлон пожал плечами и отправился исследовать ее дом.

Через полтора часа причесанная и слегка накрашенная Светлана разливала на кухне кофе и внимательно слушала дизайнера.

– Я скажу вам честно – ваш дом, вернее, его состояние – мечта дизайнера. Здесь такой объем работ и так мало хороших вещей, что можно смело все выбрасывать и с чистого листа начинать работу. Ведь намного сложнее вписать в новый интерьер старые вещи.

– Я надеюсь, что мы все-таки не будем ничего выбрасывать. А найдем способ сохранить все, что есть в доме. Понимаете, многое здесь куплено моим покойным мужем.

«Моим покойным мужем» прозвучало, как будто мне лет сто и я вспоминаю свою молодость», – Светлану не покидало раздражение. Она впервые подумала, что всегда будет привязана к прошлому. Но это обычное упоминание ушедшего Нащокина сейчас ей показалось каким-то пошлым, дамским кокетством.

Дизайнер вежливо отреагировал на ее слова понимающей миной. «Он неглуп, не суетится, явно знает себе цену, и даже не столько своей красоте, сколько способностям и умению ладить с людьми. И он хорошо воспитан», – подумала Светлана. Вслух же произнесла:

– Я думаю, что вы справитесь. Даша мне сказала, что у вас есть опыт, а о деталях мы с вами договоримся.

Теперь Аполлон улыбнулся рекламной улыбкой.

Через две недели в офис к Светлане приехала милая юная девушка с кучей макетов.

– Добрый день, меня прислал Игорь Николаевич, он просил вам передать это, – девица положила на стол ворох проектов, – еще он просил, чтобы вы все посмотрели и сделали замечания на полях.

– Хорошо, я все посмотрю, передайте, чтобы он позвонил через неделю, не раньше, я очень занята, – Светлана почему-то раздраженно посмотрела на девицу. «Симпатичная, даже, пожалуй, красивая… Любопытно, в каких они отношениях», – неожиданно мелькнула у нее мысль. Девица тем временем откланялась и исчезла.

Вечером, разложив по всей гостиной макеты, Светлана пыталась вникнуть в идеи дизайнера. Из его набросков выходило, что весь первый этаж, освобожденный от старой мебели, будет оформлен в стиле прованских домов. Крашеная светлая мебель, низкие комоды, текстильные обои в мелкий цветочек в сочетании с простыми белыми оштукатуренными стенами. Все, что увидела Светлана, ей очень понравилось. Их дом был невелик, а такая цветовая гамма расширяла пространство. Второй этаж, по разумению дизайнера, сохранял старую обстановку. Светлана обратила внимание, что вся мебель, за которую она так цеплялась, была использована в интерьерах второго этажа. В том, как она была расставлена, чувствовалась некоторая нарочитость. Словно человек попадал в небольшой музей старой мебели. «Забавно как. И действительно, ничего выбрасывать не надо», – порадовалась Светлана. Душевые комнаты и туалеты были выполнены в простом морском стиле с обилием синего, белого и желтого цветов.

Светлана осталась довольна. Она решила тут же позвонить дизайнеру. Набрав его мобильный телефон, она услышала голос автоответчика, который сообщил, что абонент настолько занят, что ответить не может. Светлана посмотрела на часы – время было всего девять часов вечера. «На свидании, не иначе. С такой внешностью, наверное, отбоя от девиц нет, – она почувствовала досаду. – Ладно, ему больше надо, пусть сам и перезвонит».

Дизайнер перезвонил через час и, извиняясь, поинтересовался мнением.

– Отлично, все отлично. Осталось только посмотреть смету, и можно начинать работать.

– Смету я пришлю вам завтра на почту. И если мы с вами договоримся, я приступлю на днях. Только вот вопрос – у вас есть где пожить на время ремонта?

Светлана не ожидала такой проблемы, а потому задумалась. К родителям ехать не очень хотелось, оставалась Даша.

– Есть, я остановлюсь у Даши, это в соседнем доме. Так что, если я вам понадоблюсь, я всегда буду рядом.

– Решено. До завтра и спокойной ночи.

Светлана еще раз обвела взглядом захламленную гостиную. И, свистнув Кубику, поднялась на второй этаж. Следом торжественно вышагивали коты.

Смета, присланная на электронную почту, была смехотворной. Так, во всяком случае, показалось Светлане. Она ожидала астрономических сумм. На всякий случай она позвонила дизайнеру:

– Если это цифры окончательные, я согласна. Важно, чтобы в процессе работы сумма не удвоилась.

– У нас есть пункт в договоре, он как раз и исключает это.

Светлана только сейчас сообразила, что договор она и не читала.

– Отлично, тогда я подписываю все и жду вас завтра, чтобы отдать ключи.

– Договорились.

Рано утром Игорь Давыдов позвонил в калитку. Открыв, Светлана с неудовольствием обнаружила кроме дизайнера ту самую молодую девицу, которая привозила ей макеты.

– Вы работаете вдвоем? – сухо спросила она дизайнера.

– Нет, у нас группа из пяти человек. Они приедут позже. А это Леночка, моя правая рука.

Светлана отметила, что «правая рука» смотрела на дизайнера почти с обожанием. «Понятно, влюблена как кошка. Что, впрочем, неудивительно», – Светлана погрузила в машину несколько сумок с одеждой и переехала в дом к Даше.

Вечера с Дашей были очень приятными. Подруга, рукодельница и отличная кулинарка, готовила замысловатые блюда, развлекала Светлану приятными разговорами, окружала уютом и заботой. В ее малюсенькой гостиной в мягких креслах под желтыми матерчатыми абажурами прекрасно отдыхалось.

– Куда это только Стас твой смотрел?! – однажды не выдержала Светлана.

– Он всю жизнь на борьбу тратил. Ему некогда было мои достоинства оценивать.

Вороновы сейчас поддерживали ровные отношения, но, попадая в дом к Даше, Стас иной раз не выдерживал и возвращался в прошлое. Ему было не очень понятно, почему в этот малюсенький домик от него сбежала жена.

– Тебе только пальцем надо было пошевелить, – начинал он старый разговор.

Даша отмалчивалась, понимая, что переубедить в чем-то бывшего мужа невозможно. Слава богу, что хоть не скандалит.

Иногда вечером они гуляли по деревне, и, проходя мимо дома Светланы, где горел свет допоздна, Даша предлагала подруге:

– Хочешь, зайдем, посмотрим, что у них там получается.

– Нет, не хочу, пусть все уж сделают, тогда и посмотрим. Да и смущать людей не хочется.

На самом деле Никольская совсем не жаждала увидеть дизайнера в компании с его Леночкой. Она хотела порасспросить Дашу о дизайнере. Но, боясь показаться смешной, не делала этого. Впрочем, терпеть долго не пришлось. Однажды, так же гуляя, они увидели, как подъехала машина, остановилась у дома Светланы, и из нее вышел Игорь. Он заметил их, подошел, поздоровался и предложил:

– Пойдемте посмотрим, что мы уже успели сделать.

Светлана отказалась, сославшись на то, что завтра рано вставать.

Однако в этот вечер Даша сама завела разговор о дизайнере. Устроившись удобно в маленькой гостиной с бокалами вина и печеньем, Даша и рассказала то, что слышала от своей подруги, родной сестры Игоря Давыдова.

Оказалось, что Игорь вырос в военной семье. Отец его, прежде чем занять высокий пост в Генштабе, поездил по самым отдаленным гарнизонам. Мать, как настоящая жена офицера, всюду следовала за мужем. В семье царило единоначалие – муж и отец был богом и судьей в одном лице. Все домашние дела вершились только под командованием грозного Николая Петровича. Решение же отдать маленького Игоря в Суворовское училище было и вовсе приказом. Как ни уговаривала Марина Александровна мужа изменить свое решение, все было напрасно. В назначенный час Игорь прибыл по месту назначения, был облачен в соответствующую форму и приступил к занятиям. К этому моменту мальчик уже знал, что воля отца – закон. Игоря лишь обидел тот факт, что провожать в училище его поехала мать, а отец остался на Черном море отдыхать в санатории.

– Папа неважно себя чувствует, – пыталась Марина Александровна исправить ситуацию.

Игорь слушал, а сам вспоминал, как шумно отдыхал отец со своими военными друзьями в санатории. Мать же с Игорем в это время жили в частном секторе, в хлипкой пристройке в одну комнатку, которая служила и спальней, и кухней. С отцом они встречались только на пляже. В громадный, с колоннами и массивными скульптурами, сталинской архитектуры санаторий они могли приходить только один раз в неделю.

– У меня режим, да и посторонним туда нельзя, – объяснял командным тоном отец.

Учился Игорь хорошо, да и с поведением у него проблем не было. Мать его навещала часто, отец – нет. Из разговоров с матерью он вдруг понял, что отец хотел бы видеть его военным.

– Нет, мама, я не буду военным. И этот вопрос решенный. Ты можешь сама отцу рассказать, а можешь подождать, когда я приеду после окончания училища.

Тут мать рассказала, что они все переезжают в Москву: уже получена квартира, и теперь они будут все вместе.

– Вот и отлично, тогда я сам все отцу и скажу.

Когда Игорь объявил отцу, что хочет поступать в художественное училище, Николай Петрович разбил большую хрустальную пепельницу, стоящую на журнальном столике. Игорь не испугался. Выслушав крики отца, он спокойно сказал, что это вопрос решенный и чужое мнение его абсолютно не беспокоит. Слово «чужое» задело отца. Но Игорь на это и рассчитывал, ему очень хотелось вслух припомнить все детские обиды – и то, что отец никогда не навещал его в училище, и то, что заставлял плакать мать, и что музыкой и рисованием они с матерью должны были заниматься только в отсутствие отца. Марина Александровна во время этого разговора плакала, запершись в спальне.

– Прежде чем своими бабьими глупостями заниматься будешь, отслужишь в армии, – это был последний аргумент Николая Петровича.

– Не отслужу. Во-первых, я поступлю в институт. А во-вторых, – тут Игорь достал какие-то бумаги, – у меня обнаружили порок сердца. Если тебя это, конечно, интересует, отец.

Марина Александровна, заохав, выскочила из комнаты. Николай Петрович недоверчиво посмотрел медицинские выписки.

К сожалению, скандалы на этом не закончились. Однажды Николай Петрович, вернувшись после встречи с однополчанами, опять завел разговор о том, что «все эти художества – не мужское занятие» и «военная карьера – это семейная традиция». Игорь сначала пытался не отвечать, но слово за слово, и спор разгорелся с новой силой. В гневе отец собрал все эскизы, лежащие на столе сына, открыл окно и выбросил это все на свежевыпавший снег. Прохожие с удивлением рассматривали рисунки, разлетевшиеся по улице Крылатские Холмы. С этого момента Игорь не сказал отцу ни слова. Они не разговаривали почти три года. Бедная Марина Александровна металась между мужем и сыном, теряя здоровье и сон. Однажды Игорю позвонили и попросили срочно приехать в аэропорт «Домодедово».

– Он просил приехать только вас. Постарайтесь как можно быстрее, времени очень мало, – сказал незнакомый мужской голос.

В медпункте Игорь увидел лежащего на носилках отца с серым лицом. Николай Петрович умер на руках сына.

Марина Александровна прожила после этого недолго. Игорь с сестрой остались вдвоем. Игорь окончил художественный институт, организовал свое дело, взяв в помощницу Лену.

– Леночка, эта симпатичная девочка, его родная сестра, – закончила свой рассказ Даша.

– Да ты что?! Они вроде и не похожи, – обрадовалась Светлана.

– Ну, немного сходства есть. А разница – в характерах. Сестра – целеустремленная, жесткая. Игорь мягче.

Даша не ошибалась. В этой родственной паре ведущей была Лена. Идея открыть дизайнерское агентство, которое бы занималось интерьерами, принадлежала Игорю. Но, как это часто бывает, свою идею он холил и лелеял, но ничего для этого не делал. Игорь изучал зарубежные журналы, направления и стили домашнего убранства, но необходимость написать какие-то бумаги, отправить их в соответствующие учреждения, кого-то брать на работу – все эти организационные дела вызывали у него приступ головной боли и раздражения.

– Ленка, ты бы сама все сделала.

Сестра ворчала, пыталась его убедить, что это запросто и у него самого получится, но потом махнула рукой и за месяц решила все организационные проблемы.

В то время, когда частное строительство приобрело невиданный размах, открытие такого агентства было невероятно предусмотрительным шагом. Понятие «евроремонт» – банальная прямоугольная плитка, турецкие розетки, турецкая сантехника – подразумевало примерно такое же качество и убранство – гобеленовые диваны, тюль с золотой ниткой, гобеленовые подушки и ламинированные черные матовые мебельные плоскости. Все московские квартиры и первые подмосковные дома выглядели одинаково пошло. Впрочем, обитателей винить было сложно – никто особенно премудростям дизайна не учил. Покупали все, что появлялось в магазинах и что можно было привезти из командировок. Лена подошла к решению проблем потенциальных клиентов творчески. Она сама при помощи друга-художника заказала большие объемные макеты комнат, которые оформляла почти игрушечными предметами. Это ей пришлось сделать, после того как один из первых клиентов нового агентства, бывший почетный оленевод, разбогатевший на продаже меховых шкур, заметил:

– Девушка, в вашем компьютере все очень красиво, но мне надо, чтобы я увидел свою комнату.

Лена смастерила «кукольный дом», и клиент растаял от удовольствия. Это был их первый успешно выполненный заказ.

В общем, бизнес, еще не получивший широкого распространения в стране, при правильном подходе сулил неплохую прибыль. В задачи дизайнера входила не только разработка общей концепции интерьера, но и заполнение пространства всевозможной мебелью. Лена, окинув критическим глазом московские магазины, обратила свои взоры на Восток и Запад. Из коротких поездок привозила антикварные и винтажные мелочи, забавные фигурки, ткани, светильники. Она старалась покупать вещи не серийные, а те, которые и в этих-то местах не очень часто встречались.

– Ты представляешь, во сколько тебе обходятся эти китайские лампы? – Игорь указал сестре на два забавных светильника в виде медведей.

– Во сколько?

– Билеты на самолет, проживание, собственно стоимость. Они же золотые получаются.

– Не волнуйся, все просчитано и будет включено в стоимость работы.

И действительно, одна из заказчиц, увидев эти светильники, так была поражена, что даже не моргнула глазом, когда Лена назвала ей стоимость интерьера в китайском стиле.

– Ну сестрица, ты даешь! Да ты просто хапуга! – пошутил Игорь.

Но в глубине души он был уязвлен: его младшая сестра обладает куда большим коммерческим чутьем.

Нельзя сказать, что клиенты к ним повалили валом. Пришлось напечатать рекламные буклеты и рассыпать их по солидным учреждениям. Свой офис, небольшие две комнаты в старом доходном доме, они обставили в добротном английском стиле – с обоями в мелкую розочку, удобными старыми креслами, столиками на гнутых ножках и прочими викторианскими штучками. Попадая сюда, клиенты, не видевшие ничего, кроме евроремонта, проникались уважением и симпатией. Красивый Игорь пользовался сногсшибательным успехом у дам-заказчиц. Мужчины предпочитали вести дело с Леной. Вскоре Лена усвоила три основных правила. Первое гласило – не доверяй вкусу заказчика, ибо у заказчика вкуса нет. Второе – предметы должны быть уникальными. Чтобы ни одна подруга или друг семьи на вечеринке по случаю окончания ремонта не смог воскликнуть: «Ой, а я такую видела в магазине на Арбате (в Интернете, на свалке, на выставке)». И третье правило было самое спорное – если клиент знаменит, можно выполнить работу за символическую плату, ибо лучшей рекламы не придумаешь.

Последнее правило пытался оспорить брат, но сестра быстро пресекла все его возражения.

Даша познакомилась с Игорем и Леной, выполняя заказ на пошив мебельных чехлов. Ей понравилось, что брат с сестрой не халтурят, не пытаются ловчить по мелочам и имеют обыкновение честно предупреждать клиента о своих возможностях.

– Они быстро «выросли». На этом рынке они сейчас самые успешные.

Даша внимательно посмотрела на Светлану и улыбнулась:

– А ты влюбилась в Игоря!

Светлана действительно влюбилась. Влюбилась в красоту, поскольку об этом человеке она не знала ничего.

Было ясно, что он воспитан, умеет одеться, легко находит выход из щекотливых ситуаций. Но ни характер, ни его вкусы, ни его пристрастия ей известны не были. Светлана не относилась к числу влюбчивых женщин, она была осторожна в чувствах и поступках. Ее внезапная влюбленность могла объясняться только одним – пришло время. Светлана уже не считала победой свои успехи в бизнесе, ее растущий банковский счет ее больше не радовал. В этом смысле она могла себе позволить все или очень многое. Но тратить деньги одной стало неинтересно. Было не очень понятно, ради чего все эти усилия, бессонные ночи, нервотрепка с печатниками. Вечера стали однообразными, и даже подруга Даша не могла ее порой расшевелить.

– У тебя дети растут, у тебя есть цель для всего, что ты делаешь. У меня ее нет. Ради самой себя жить – это как-то бездарно.

– Глупости, – совершенно спокойно отвечала Даша, – масса людей живут без детей, и что, по-твоему, они живут зря? Или живут скучно? Или у них нет цели? У них все это есть, поскольку дело не в детях, не в муже, а в самом человеке. Как он себя запрограммирует, так и будет себя ощущать. Ты думаешь, мне тогда, давным-давно, было легко в моем маленьком, вечно пьющем городишке? Но я себя запрограммировала на удачу, на риск, на будущее. И вот, все получилось.

Светлана слушала подругу и понимала, что Даша права. В ее жизни все нормально. Просто наступил, видимо, момент, когда надо подтолкнуть судьбу. «И все же, что дальше? – задавала она себе вопрос, покупая новую сумку и туфли. – Для кого я это покупаю? Если для себя, так у меня всего много. Так много, что почти уже не радует». Светлана разглядывала гардеробную, где порой встречались нераспечатанные вещи. Но дело было не только в вечернем одиночестве…

Как-то раз Светлана спустилась в цех, пытаясь решить очередные проблемы с печатной машиной. Молодой помощник печатника развернул перед ней свежий оттиск:

– Светлана Леонидовна, смотрите, вот в этом правом углу, видите, желтая краска не пропечатывается…

Печатник еще что-то говорил о валиках и бумаге, а Светлана видела только длинные пальцы, вздувшиеся жилы и тонкие рыжеватые волосы на сильных руках. Ее бросило в жар, и она почувствовала такое сильное желание, что смешалась и, скомкав разговор, поднялась к себе в кабинет. Теперь, глядя на Игоря Давыдова, Светлана ощущала то же самое.

Дом Светланы был готов в срок.

– Светлана Леонидовна, работы закончены. Вы можете переезжать хоть сегодня.

– Да, так все быстро, – разочарованно произнесла Светлана и тут же прикусила язык. Ей было приятно сознавать, что в ее доме находится Игорь и что он старается для нее. И неважно, что за деньги.

– Как же быстро? Как и договаривались, – рассмеялся Игорь.

– Отлично, вы меня сегодня ждите. Я уверена, что у вас все получилось замечательно. И такое событие надо отметить…

– Надеюсь, вам понравится, – голос на другом конце провода был сдержан, но Светлана чувствовала, что Игорю приятна ее похвала.

Весь оставшийся день Светлана провела в хлопотах. Поручив верной Тине разбираться с заказчиками, она помчалась в салон. Сначала на стрижку, потом на маникюр, педикюр. Глядя, как девушка старательно красит ногти на ее ногах, Светлана про себя усмехнулась: «Ну, конечно, такой спешки в педикюре не было. Но на всякий случай надо». Что это за «всякий случай», она предпочла про себя не уточнять. В магазин она влетела уже вечером, когда времени на неспешный выбор обновок не было.

– Девочки, надо, чтобы было стильно, – Светлана отхлебнула приготовленный для нее кофе и блаженно откинулась в мягком кресле. У нее было несколько минут, чтобы расслабиться, пока «девочки» найдут для нее что-то подходящее.

Девочки нашли два платья и один костюм. В костюме она выглядела моложе и стройнее. Хотя ни одного лишнего грамма в ней не было. Но тот факт, что Игорь моложе ее на четыре года, заставлял быть начеку. Кстати, эта разница в возрасте, поначалу показавшаяся ей непреодолимым препятствием, теперь превратилась в щекочущую нервы пикантную деталь.

«Посмотрим, смогу ли я увести его у двадцатилетних», – думала Светлана, справедливо полагая, что мужчина тридцати лет скорее предпочтет даму моложе себя лет на пять-семь.

Светлана вышла из магазина в новом костюме. Глянув напоследок на себя в зеркало, она охнула. Все ее сегодняшние усилия не напрасны – выглядела она намного моложе своих лет.

Ее дом светился огнями – гирлянды крохотных лампочек обвили крыльцо и две елки перед ним. На пороге дома стоял улыбающийся Игорь.

– Вот и хозяйка! Проходите, – он подал ей руку, помог подняться по лестнице и ввел в дом. У Светланы перехватило дыхание. Эскизы, которые они смотрела, были ничто по сравнению с тем, что она увидела сейчас. Весь первый этаж, освобожденный от лишней мебели, с белыми стенами и небольшими шпалерами из ткани в мелкий сиреневый цветок, казался огромным. Мебель с резными дверцами и ножками была либо белая, либо бледно-голубоватая. На светлом, бело-сером, полу лежали маленькие коврики ручной работы.

– Это сказка, – прошептала Светлана.

Второй этаж был менее просторный – вся мебель сохранилась, но появился тот самый уют, который ощущаешь на старых дачах, владельцы которых предпочитают проживать там круглый год. Третий этаж стал гардеробной и тренажерным залом.

– Я потрясена. Вы просто волшебник! – абсолютно искренне воскликнула Светлана.

– Мы старались, – Игорь довольно улыбался. Он видел, что заказчица действительно поражена.

– Деньги вам завтра переведут. Сегодня подписала платежку, завтра бухгалтер в банк отнесет. – Светлана понимала, что этот вопрос надо закрыть сразу.

Заглянув в ванную, она еще немного поохала, а потом как бы невзначай предложила:

– Игорь, это надо отметить. Можно пойти в ресторан, но я бы тоже хотела блеснуть своими способностями. Разрешите вас угостить ужином?

– Спасибо, с удовольствием, если только вы не устали сейчас возиться. Впрочем, я могу помочь.

– Нет, что вы! Никакой помощи! Располагайтесь в гостиной, отдыхайте, включите телевизор или музыку, а я минут через двадцать приглашу вас в столовую. Вот, только откройте, пожалуйста, вино и налейте нам по бокалу, – Светлана указала на большой старинный буфет, который теперь служил баром.

Игорь принялся выполнять просьбу, а Светлана вдруг подумала, что если он выпьет, то уехать в Москву не сможет. «Ну, ничего, у Дашки останется. Или у меня. Места, здесь полно», – подумала она про себя и почему-то почувствовала, как у нее покраснели уши.

Пиджак пришлось снять, а потом, извинившись, подняться на второй этаж и, сняв все обновки, переодеться в джинсы и футболку. Мясо, которое готовила Светлана, брызгалось жиром, помидоры выскальзывали из рук, норовя окрасить все красным соком. Понаблюдав за спешкой хозяйки, Игорь произнес:

– Вы, наверное, очень голодная? Иначе зачем так спешить? Или, может, вам еще надо сегодня на работу?

Светлана растерялась и вдруг почувствовала, как ее напряжение отступило. Она посмотрела на гостя, который стоял в дверях столовой и не спеша потягивал вино.

– Да нет, никуда мне не надо. Я просто подумала, что вы торопитесь.

– Я никуда не тороплюсь. Давайте, я приготовлю салат, потом поставлю на стол тарелки и проборы, а вы тем временем дожарите мясо. Кстати, к чаю у меня есть замечательные конфеты. Они лежат в машине, я собрался их вам подарить на прощание.

– А чем они замечательны? – Светлана искоса смотрела, как ловко гость управляется с овощами.

– Сами по себе ничем, – гость засмеялся, – обычное ассорти. А оформление коробки – мое. Я дизайны делал.

– Да что вы! – Светлана повернулась к Игорю. Он кивнул, а у нее защемило под ложечкой – в профиль ее гость был еще красивее, чем анфас.

«Я пропала», – подумала она, не глядя, насыпала соли в мясо и залпом выпила свое вино.

Вскоре первая бутылка уже опустела. Разливая вино из второй, Игорь произнес:

– Я не ручаюсь за свое поведение. Я пьян от всего? от своей собеседницы, от ее кулинарных талантов и от вина.

– Не волнуйтесь, я тоже за себя не ручаюсь. – Светлана по своей давней привычке устроилась на стуле, поджав одну ногу. Ей было так хорошо от его шуток, от того, что они могут разговаривать, как давние знакомые. Она смотрела, как ловко он длинными пальцами разламывает кусок белого хлеба, как изящно и вместе с тем мужественно держит бокал, как смеется, и тогда на одной щеке у него проявляется маленький шрам.

– Это я в детстве с турника упал, – заметил он ее взгляд, – у нас в училище надо было обязательно уметь на турнике крутиться, у всех получалось, а у меня нет. Меня оставили после занятий. Вот я и навернулся. Правда, потом я был не хуже других.

– Вы не любили училище?

– Не то чтобы не любил. Меня просто всегда тянуло к другому. Но перебороть отца я не мог. Мал был тогда, а мама не решилась спорить. Впрочем, это была хорошая школа, я сейчас не жалею. – Игорь посмотрел на нее. – А о себе вы что-нибудь расскажете?

– Расскажу обязательно, но, если можно, не сегодня. Во-первых, в моей жизни ничего такого сверхинтересного не было, а во-вторых, мне сегодняшний день тоже очень нравится.

– Мне тоже сегодняшний день, вернее вечер, очень нравится, – Игорь со значением посмотрел на нее.

«Если я захочу, то он останется у меня», – эта мимолетная мысль напугала ее.

Игорь, глядя на собеседницу, терялся в догадках. Судя по всему, эта серьезная, вечно напряженная бизнес-леди перестала наконец его стесняться. Вино ли это подействовало, или просто так складывалась ситуация, но атмосфера за столом стала веселой и совсем дружеской. Рискованные шутки, которые оба себе позволяли, не переходили грань пошлости, а рассказы о прошлом не напоминали излияния, призванные, как правило, вызвать жалость и повышенное внимание. Игорь привык к тому, что женщины сразу же влюбляются в него и пытаются привязать к себе. Его внешность в этом смысле оказывала дурную услугу. Порой отделаться от назойливых подруг было чрезвычайно нелегко. Игорь легко мог предсказать развитие очередного знакомства – женщины вели себя почти одинаково. Что касается Светланы, то его удивило ее раздражение. За все время интерьерных работ практически ни разу не заглянула в дом. В то время как другие заказчицы чуть ли не под ногами вертелись, пытаясь обратить на себя внимание и мешая работе. Впрочем, Игорь видел, что он ей понравился, но так случалось часто, почти всякая женщина обращала внимание на его внешность. Другое дело, что за этим последует? Пока по поведению Светланы ничего определенного сказать было нельзя. Никаких признаков дальнейшей заинтересованности она не проявляла. Даже этот ужин скорее был благодарностью, чем способом продолжить знакомство. Светлана вела себя просто, как будто напротив сидел не малознакомый человек, а старый друг. Приглядевшись внимательней, он понял, что она чуть старше его. «Года на три, не больше, – подумал он, – хотя, может, просто устала после работы».

Игорь к своим тридцати годам мог похвастаться одним очень серьезным романом и кучей мелких приключений. Впрочем, мелкими они были скорее для Игоря. Девушки, расставшись с ним, еще долго переживали и надеялись вернуть его. Одна из них периодически звонила до сих пор. Он со всеми подружками был весел, старясь ни в коем случае не допустить излишнего сближения. Игорь уже знал по опыту, что перед женскими слезами он беспомощен. Он не умел выяснять отношения, а произнести слова «нам надо расстаться» для него было невыразимой мукой. Одним словом, он старался поддерживать такие отношения, чтобы его партнерша ни в коем случае не питала иллюзий относительно их связи.

Пару лет назад Игорь пережил тяжелый роман. С девушкой-спортсменкой он познакомился в самолете, когда с сестрой летел в отпуск. Игорь даже не понял, как в нее влюбился. В самолете он увидел крепкую загорелую девушку с глубокими карими глазами. Она говорила с небольшим южным акцентом, что его почему-то растрогало. Жила в Москве, училась в физкультурном институте и выступала за сборную по стрельбе из лука. Сам вид спорта показался ему очень романтичным. «Амазонка», – думал он о своей новой знакомой. В самолете они просто поболтали, а в конце он попросил у нее телефон. Вернувшись в Москву, Игорь понял, что влюблен. Натура художественная, он, скорее всего, наделил новую знакомую всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. Он вспоминал ее крепкую фигуру, загорелые руки и узенькие полосочки бежевого пластыря на указательном и большом пальцах. Отпуск пролетел быстро. Греясь под греческим солнцем, он все время думал о ней. Все те отпускные наяды, которые проживали с ним в одном отеле, совершенно зря строили глазки и пытались познакомиться. Встретившись в Москве, он ее наконец как следует разглядел, но ничуть не разочаровался, а наоборот, влюбился без памяти. Это было его первое сильное чувство, и спустя полтора года он сделал предложение. Но спортсменка, проявлявшая все это время чудеса выдержки, ответила «нет». Свой отказ она объяснила его сестре:

– Твой брат настолько красив, что надо быть безумной, чтобы выйти за него замуж. Потом всю жизнь придется отбиваться от его поклонниц.

Через некоторое время, вызвав его на серьезный разговор, спортсменка предложила:

– Давай оставим все, как есть. Из меня жена никакая – я пропадаю на сборах и соревнованиях. Вряд ли ты это будешь терпеть, а я точно не брошу спорт. Во всяком случае, сейчас.

– Думаю, что мы долго так не протянем, – Игорь был обижен отказом, но и порвать с любимой не мог.

Он оказался прав – через полгода начались бурные выяснения отношений. Игорь оказался ревнив – любое опоздание девушки приводило к скандалам. Он пытался за ней следить, проверял мобильный телефон, ездил встречать на спортивную базу, а однажды тайком приехал в аэропорт – хотел подсмотреть, с кем она может кокетничать. Впрочем, девушка была «правильная» – она хорошо относилась к Игорю, но спорт любила больше всего. Все его недостойные уловки она замечала, но делала вид, что ничего не происходит. Однажды он вернулся домой и понял, что она ушла. Сестра Леночка, утешавшая брата, никак не могла взять в толк – ее Игорь, такой красивый, пользовавшийся таким невероятным успехом у женщин, влюбился в обычную, ничем не примечательную девушку. Мало что влюбился, так она его еще и бросила. После этого Игорь, как только чувствовал серьезность женских намерений, так сразу же обрывал отношения. Он предпочитал легкие связи без всяких обещаний и планов.

Глядя сейчас на Светлану, он вдруг понял, что в ней ему понравилось. В ней была такая же невыразительность, которая была у той, его давней любви. Эта невыразительность внушала доверие, гарантировала душевный покой и была свидетельством эмоциональной стабильности. Женщины с такой внешностью бывают обычно осторожны, не строят далеко идущих планов и рады тому, что имеют сегодня. В случае со Светланой к этой невыразительности прибавлялось умение вести дела. Это Игорь узнал от Даши. Он не был меркантилен, имел свой неплохой заработок, к тому же они с сестрой сдавали в аренду огромную квартиру родителей, что обеспечивало им весьма приличный ежемесячный доход. Все вместе позволяло вести весьма безбедную жизнь. Но то, что женщина умеет работать и зарабатывать, нравилось Игорю. Он вдоволь насмотрелся на девиц, стремящихся любой ценой сесть на шею. Впрочем, поначалу он охотно позволял это делать, в дальнейшем же стремление сесть на шею становилось причиной ссор. Примерно через полгода он обнаруживал, что его соседка по квартире не в состоянии говорить ни о чем, кроме как о новых украшениях. Игорь становился раздражительным, и разрыв был неминуем.

В первую свою встречу со Светланой он был озабочен только лишь тем, чтобы получить хороший заказ. Сейчас же, глядя через стол на ее улыбающееся лицо, на худощавую, с небольшой крепкой грудью фигуру, он размышлял, как сделать так, чтобы это знакомство сегодня не закончилось. Более того, он почувствовал влечение к этой женщине. «Но связь на две ночи – это не для нее», – размышлял Игорь, совершенно не догадываясь, что Светлана думала приблизительно следующее: «Как бы так обойтись двумя, тремя вечерами, а там видно будет. Слишком он красив, а значит, капризен и избалован». В какой-то момент их взгляды пересеклись, и для обоих стало очевидно, что Игорь в Москву сегодня не поедет.

– Ты останешься? – просто спросила она.

– Останусь, – ответил он.

Потом они долго целовались на диване, куда запрыгнул было Кубик, но, обнаружив, что на него никто не обращает внимания, обиженно ушел в свой любимый угол под вешалкой. Светлана уже успела расстегнуть рубашку на груди Игоря, мысленно соображая, как бы деликатнее совершить переход из гостиной в спальню.

– Ты знаешь, я, как дизайнер этого дома, отлично помню, где находится душ, позволишь мне проверить, все ли в порядке с цветными изразцами, которые с таким трудом мы уложили в торцевых стенах? – Игорь на минуту отстранился от нее.

– Да, конечно, а я тем временем найду вторую ванную комнату. Встретимся в спальне, – задыхаясь и на ходу одергивая футболку, пробормотала Светлана.

В ванной комнате она мельком взглянула на себя в зеркало и, увидев растрепанные волосы и пылающие щеки, улыбнулась: «Как все просто, оказывается!» Светлана долго стояла под струей горячей воды, затем не спеша вытерлась полотенцем, аккуратно нанесла крем на лицо и подкрасила глаза. Она тянула время, наслаждаясь предвкушением того, что сейчас должно было произойти. В спальне ее ждал красивый молодой мужчина, она ему нравилась. Светлана совершенно не волновалась – ее не тревожило, как она выглядит, заметна ли разница в возрасте, правильно ли она поведет себя сейчас с ним в постели. Она как никогда была уверена в себе. «Зрелость – это самый лучший возраст!» – подумала Светлана, еще раз посмотрев в зеркало, и вышла из ванной.

…Дверь в спальню они оставили открытой, и теперь Светлана слышала, как внизу хозяйничают шекспировские коты. Они как будто чувствовали свою безнаказанность – гремели посудой и столовыми приборами. «Мясные остатки поедают», – подумала Светлана. Еще она услышала небольшое кряхтение – это Кубик, обиженный на весь белый свет, пристраивался спать на диване. «Какие-то безумно громкие животные! Они так Игоря разбудят», – она потянулась и, подхватив сброшенное на пол легкое одеяло, накрыла лежавшего с ней рядом Аполлона. Аполлон спал крепким сном. Впрочем, видимо, ей так показалось, поскольку он перевернулся на другой бок и обнял ее за талию. Так, тесно обнявшись, они наконец крепко уснули.

Утром Светлана сразу же, едва открыла глаза, мысленно напомнила себе о своем возрасте. Это было необходимо, поскольку никто не знал, что это утро приготовило каждому из них. Мужчина, лежавший рядом, был молод, красив до безобразия и так беззаботно посапывал, что Светлане захотелось его уколоть булавкой.

– Почему злишься? – неожиданно послышалось откуда-то из-за подушки.

– С чего ты взял? Я думала, ты спишь, а ты подглядываешь за мной. – Светлана была раздосадована. Она намеревалась быстро встать, пока никто ее не видит, принять душ, привести себя в порядок и ждать гостя внизу со свежесваренным кофе.

– Я чувствую. Ты чем-то недовольна.

– Я недовольна, потому что не успела сварить кофе.

– Какие проблемы? Сейчас будет все готово!

Не успела Светлана что-либо возразить, как Аполлон встал и во всей своей обнаженной красе отправился на кухню. «Интересно, он догадается одеться?» – подумала Светлана, потянулась и осталась лежать среди скомканных простыней и одеял. В конце концов, она заслуживает кофе в постель.

Странное это ощущение – просыпаться наутро после такого неожиданного свидания. Светлана ожидала укоров совести, неловкости, спешного прощания: «Извини, должен бежать, работа, клиенты». Но ничего подобного не произошло.

– Кофе готов, прошу! – На пороге спальни стоял Игорь. Он был уже в джинсах, и Светлана с облегчением вздохнула – голого любовника она не готова была видеть. Даже несмотря на безупречность его фигуры.

– Да здесь целый завтрак! – Светлана обнаружила на подносе кроме кофе еще поджаренный хлеб и масло.

– Вот только джема или меда я у тебя не нашел.

– А их и нет, я все время забываю купить. Впрочем, я дома даже не завтракаю. Выбегаю на работу, а кофе пью уже там.

– Я тоже так делаю, но, если первой встает Ленка, она заставляет меня завтракать.

– Как вам вместе работается? Я слышала, что родственникам бывает подчас тяжело в одном бизнесе.

Светлана хотела прибавить, что у них с покойным мужем была негласная договоренность не вмешиваться в дела, но тут же сообразила, что эта ремарка будет не к месту.

– Тебе сегодня на работу надо? – Игорь посмотрел на нее так, что ей захотелось сразу сбежать куда-нибудь. Она понимала, что еще немного, и она влюбится в него, как кошка. Если еще не влюбилась.

Заметив ее смущение, он поставил чашку на поднос и серьезно сказал:

– Значит, так, давай попробуем договориться. Я ужасно боюсь всяких личных обид. Поэтому у меня принцип – не иметь серьезных отношений. То есть отношения могут быть серьезными, но без всяких матримониальных продолжений. Мне кажется, лучше сразу об этом сказать.

– Почему ты вдруг решил мне об этом сказать? – Светлана незаметно прикрыла грудь простыней.

– Чтобы мы не поругались, когда выяснится…

– Что выяснится?

– Что…

– Послушай, – Светлана отставила чашку, – с чего ты взял, что у наших отношений будет продолжение? Что тебя побудило так говорить? Неужели ты не можешь предположить, что найдется женщина, которая преследует точно такие же цели? Мне вчера было хорошо. Но это не значит, что за этим всем последует какое-то продолжение. Может, нам остаться друзьями?

Светлана с удовлетворением отметила растерянность в синих глазах. Она ни в коем случае не хотела быть одной из тех, кто вешается на красивого парня.

– Извини, я, видимо, зря этот разговор начал.

– Ничего страшного, думаю, теперь мы все друг о друге поняли. Если тебе не сложно, выйди, я оденусь.

Слегка обескураженный Игорь подхватил поднос и вышел из спальни.

«Ну вот, конец роману. Впрочем, это лучше, чем развозить все это во времени», – Светлана прошла в ванную и после долгого прохладного душа оделась и спустилась вниз. Там ее дожидался Игорь.

– Уже собрался? – спросила она и, не дожидаясь ответа, произнесла: – Счастливо, осторожней на дороге и еще раз большое спасибо за дом.

Проводив взглядом отъезжающую машину, Светлана вернулась в дом. Это был совсем другой дом, от прежней жизни в нем ничего не осталось. Было ли ей жаль? Наверное, нет. С прошлым она попрощалась. Теперь надо выстроить новую жизнь. Мужчина, который только что уехал, вряд ли останется с ней, он моложе, у него совсем другая дорога. Даже если бы у них и случился роман, то кончился бы он ничем. Она обвела взглядом гостиную, потом вышла во двор, вслед за ней выскочил Кубик и неспешно продефилировали коты. Светлана посмотрела на небо – оно было хмурое, с низкими облаками. «Что за место у нас такое – что ни день, так тучи!» – подумала она.

– Да, у него, конечно, талант! Картина хороша, как и эта, которую он написал специально для твоей гостиной, – Даша указала на большой натюрморт с лавандой.

Подруги не виделись почти полтора года. Даша сначала гостила у родителей – ухаживала за больной матерью, а потом уехала к детям в Лондон. Стас оплатил поездку и проживание. Светлана и Даша созванивались и писали друг другу письма, но это, естественно, не могло заменить им привычное общение.

– Как ваши отношения? – Даша внимательно посмотрела на Светлану. Та выглядела какой-то нерешительной, казалось, ее мучает вопрос, с которым она сама не может справиться, а поделиться с кем-то боится.

– Я хочу, чтобы он переехал ко мне, – проговорила наконец, Светлана.

– Так все далеко зашло?

– Что значит – далеко? Мы не можем и дня друг без друга прожить. Он меня встречает после работы, провожает на работу, выходные мы или здесь, у меня, или у него. Но там сестра. И нам не очень удобно, и ее мы стесняем.

– А что по этому поводу думает молодой человек?

– Он предлагал нам снять что-нибудь. Но зачем? Когда стоит пустой дом. Да и куда я отсюда уеду – Кубик, коты, огород, цветы.

– Да уж! Особенно огород и цветы, – саркастически промолвила Даша. Действительно, ни огород, ни цветники качественно не изменились – местами просвечивали земляные проплешины, засохшие прутики и листики можно было обнаружить в самых неподходящих местах.

– Ладно тебе! Ты все отлично понимаешь. Полтора года – это вполне приличный срок для отношений. Можно и о какой-то стабильности подумать. А то мы как перекати-поле – то здесь, то вместе с Леной. Половина его гардероба уже здесь, половина у него дома, то же самое можно сказать и о моих вещах.

– Ты же сама отлично понимаешь, что дело не в гардеробе. Дело в принципе. Ты согласна терпеть другого человека на своей территории? Не получится так, что съехавшись, вам сразу захочется разъехаться? Что ты сама чувствуешь?

Светлана чувствовала, что любит Игоря. О его чувствах она ничего определенного сказать не могла. Временами казалось, что он без ума от нее. Иногда – что для него это обычное увлечение. Да, порой они признавались друг другу в любви, но каждый из них немного сомневался, и эти сомнения усиливались, как только они разъезжались по своим домам. Настораживало, что Игорь не ходил со Светланой ни в театры, ни в кино. Кафе и рестораны он тоже не любил.

– Терпеть не могу, когда все пялятся на тебя. Шумно, еда, как правило, плохая, а кофе и вовсе вода.

Сначала Светлану это удивляло, потом стало обижать.

– Ты стесняешься со мной выходить в люди? – как-то за завтраком она задала этот вопрос. На лице Игоря появилось возмущение.

– Что за ерунда! Мы же гуляем с тобой, ходим на всевозможные мероприятия, деловые встречи. Но я-то о другом – я действительно никогда не любил тусовки. Спроси у Ленки.

У Ленки она уже спрашивала и получила полное подтверждение его словам.

– Воспитали нас так. Отец никогда с собой не брал мать, а мать не позволяла нам куда-нибудь ходить. Гости обычно собирались дома.

Даше об этом рассказывать не хотелось. Светлане вообще не хотелось вдаваться в подробности их с Игорем отношений, хотя она знала, что ближе, роднее Даши у нее никого нет. Подруга поняла бы ее именно так, как надо. Но тем не менее…

– Решать тебе, если тебе так будет удобно – съезжайтесь. Он парень неплохой, полтора года вы были вместе, думаю, если бы тебя что-то насторожило, ты о совместной жизни даже бы и не подумала.

Светлана в ответ растерянно кивнула.

То самое утро, когда Игорь после неприятного разговора уехал в Москву, Светлана запомнила очень хорошо. Вместе с раздражением, которое было вызвано самонадеянностью гостя, ее охватила тоска. Ее жизнь поменялась всего лишь на одну ночь. Гуляя с Кубиком по знакомым деревенским тропкам, она поняла, что хотелось ей совсем не этого. Она жаждала больших перемен, таких, которые захватили бы ее всю. Она понимала, что Игорь больше не позвонит – слишком резко она его осадила. Хотя необходимости в этом не было, можно было мягко пожурить, так, чтобы человек не обиделся. Вернувшись с прогулки, она решила никуда не ехать, но, не выдержав одиночества, к вечеру все равно сбежала в типографию. Когда же поздно почти ночью Никольская садилась в машину, ее кто-то окликнул. Оглянувшись, она увидела высокую фигуру Игоря.

– Привет, – как можно равнодушнее произнесла она.

– Привет, – ответил он и, сжав в объятьях, поцеловал.

Целый месяц Светлана крепилась и делала все, чтобы ее влюбленность не была так заметна. Она никогда не звонила первой, специально забывала набрать в условленное время, переносила свидания и всем своим видом показывала, что эти отношения для нее что-то вроде хобби.

Через полгода она точно знала расписание деловых встреч Игоря, в ее телефоне были не только его номера, но и контакты всех его заказчиков. Порой она вместе с ним ездила на переговоры, осматривала дома, договаривалась о цене и сроках. Зачем это ей надо было? Сложно сказать. Скорее всего, она ревновала и боялась, что любимого соблазнит какая-нибудь проворная заказчица. Игорь все ее уловки просчитывал, но виду не показывал. Казалось, наоборот, ему приятнее и веселее заниматься своей работой в компании с ней.

– Как ты думаешь, в этом доме можно использовать камень? Природный, необработанный?

Подобными вопросами он забрасывал ее каждый раз, когда они возвращались из чьей-нибудь безобразной усадьбы. Светлана, чтобы не ударить в грязь лицом, на работе штудировала книги по дизайну и ночью, когда любовник уже спал, искала в Интернете необходимую информацию. Наутро она удивляла его, а заодно и его клиентов своими познаниями.

Родители, уловив перемену в поведении и настроении дочери, заволновались.

– У тебя роман? – спросила мать шепотом, хотя отец давно уже ничего не слышал.

– Почему сразу роман? – возмутилась Светлана.

– Потому что ты забываешь нам звонить, стала реже приезжать, с продуктами присылаешь водителя типографии. Ты не подумай, мы не обижаемся – ты для нас очень много делаешь. Мы даже рады, потому что после смерти Михаила Семеновича прошло много времени. И тебе надо подумать о будущем. Только надо быть осторожной, ты ведь совсем одна, тебя защитить некому, а охотников до богатства – пруд пруди.

– Мама, ты так говоришь, будто я – мадам Ротшильд. У меня не так много денег, не ахти какое производство.

Светлана, конечно, кокетничала – она добилась многого.

– Все равно, – не успокаивалась мать, – ты во всем советуйся с Пашенькой. Он к тебе исключительно относится. И нам он звонит иногда. В последний раз расстроенный был, что-то у него дома не ладится.

Светлана знала, что у Пашки Соколова разлад в семье. Они иногда встречались, пили кофе и делились новостями. Светлана, как могла, успокаивала друга, но, занятая своими любовными переживаниями, все-таки была не очень внимательна. «Надо обязательно позвонить Пашке!» – подумала она, выходя из дома родителей. Разговор у них получился скомканный, поскольку Пашка летел на какое-то совещание.

– Давай пообедаем! – предложил он.

– Давай, – согласилась она и забыла об этом его предложении, как только нажала отбой. Все ее мысли занимал Игорь.

Через год Светлана приезжала в свою типографию на полчаса, невнимательно просматривала отпечатанную продукцию и в случае каких-либо проблем просила Тину и Варвару Николаевну решить вопрос. Потом она запиралась у себя в кабинете, несколько раз подряд звонила Игорю, выясняла с дотошностью, куда он поедет, и потом ехала в банк и, сняв со счета деньги, отправлялась по магазинам. Светлана терпеть не могла кредитки, она предпочитала наличность, как осязаемое свидетельство успеха. Деньги Никольская раскладывала по кучкам – в вазе лежали деньги на домашнее хозяйство, в кошельке – на каждый день, в потрепанной книжке «Рецепты славянской кухни» – на всякий случай. На карточках оставались суммы, которые тратить было нельзя. «Какое удовольствие от этой холодной пластиковой ерунды? То ли дело туго набитый кошелек!» – бывало шутил Нащокин. И Светлане нравились плотные стопки купюр, которые сейчас в магазинах таяли со скоростью пломбира в вазочке. Дорогие свитера, рубашки, галстуки, художественные принадлежности, запонки – это все она покупала в огромных количествах. Потом Светлана ехала в дорогой супермаркет и покупала деликатесы и вино. Каждый раз этим тратам находилось объяснение: «Сегодня надо устроить праздник. Он сдает проект», или: «Надо, чтобы мужчина рядом со мной выглядел достойно!» За этими фразами скрывалось не что иное, как желание подогреть его чувства. Игорь реагировал на это смущенно и болезненно. Ему было неудобно, что Светлана тратит столько денег, неудобно оттого, что он сам не может позволить себе такого размаха. Он зарабатывал большие деньги, но был вынужден помнить о бизнесе, который иногда тоже требовал вложений. Светлана это знала, и каждый раз, когда Игорь упрекал ее в мотовстве, она говорила:

– Слушай, что ты переживаешь? Если бы у меня была необходимость деньги откладывать, неужели ты бы меня не баловал? Баловал, я точно знаю.

Игорь столь неубедительный довод не принимал, но в конце концов привык к этой ситуации. Подарки Светлане он тоже делал, но на фоне ее трат недорогие золотые кольца и французские духи выглядели бедно.

Через полтора года Светлана поняла, что жить так, как сейчас, она больше не может – она сойдет с ума от ревности, совсем забросит работу и в конце концов изведет Игоря.

– Давай жить вместе, – предложила Светлана.

Она тщательно подготовилась к возможному спору и разыграла небольшой спектакль. Позвонив Игорю поздно вечером, она попросила его срочно приехать.

– Ты знаешь, мне страшно одной. Даши нет, да и соседи разъехались. Я совсем одна. На Кубика надежды мало, он своих скорее покусает!

Игорь провел всю ночь и утро у Светланы. Так повторилось несколько раз. Причем утром Светлана окружала его такой невероятной заботой, что приходилось даже отменять назначенные встречи с заказчиками. Тогда они сидели в креслах на безобразной лужайке, пили что-нибудь вкусное, наблюдали за котами и беседовали на интересные темы. Потом наступало время обеда. Светлана возилась на кухне, готовя замысловатые блюда. После обеда они отдыхали, наслаждаясь полуденной тишиной и друг другом. Вечера были не менее томными – Игорь разжигал камин, причем Светлана всегда говорила:

– Огонь в доме положено хозяину разжечь.

Игорь долго возился с хворостом, спичками. Наконец огонь разгорался, и они ужинали.

– Господи, хорошо-то как! – Светлана выразительно смотрела на Игоря.

Тот соглашался, но было видно, что его что-то тревожит. Светлана это понимала и однажды предложила:

– Ты не хочешь написать пару картин? У нас будет заседание комитета, скоро премии присуждать, так вот, нужны хорошие дорогие подарки. Комитет тебе оплатит.

Игорь отнекивался, а потом привез мольберт, кисти и, потратив целую неделю, написал неплохой пейзаж. Это была самая счастливая неделя в жизни Светланы. Игорь никуда не ездил, ни с кем не встречался. Они разговаривали, занимались любовью, возились на участке. «Почти семейная жизнь», – подумала тогда Светлана. Картину оплатила она сама из личных средств.

– Ого, ваш комитет платит, как академику. Это не много ли?

– Ты с ума сошел! У нас там такие скупердяи сидят, лишнего рубля не вытянешь. Так что не волнуйся. Подумай, может, еще что-нибудь напишешь?

Вся эта, в общем-то, незамысловатая игра принесла свои плоды. В следующий раз, когда Светлана заговорила о переезде, Игорь уже не возражал. Он только нерешительно произнес, что надо будет договориться с сестрой.

– Да, конечно, но ты пойми, у нее тоже своя жизнь, а мы ей только мешаем. Сказать она стесняется. Это тоже не очень красиво по отношению к ней.

Лена восприняла ситуацию спокойно. Она, внимательно наблюдая за происходящим, поняла, что Светлана цепко ухватилась за брата. Недаром в самом начале знакомства Никольская так старалась подружиться.

Переезд занял немного времени – все имущество Игоря уместилось в трех чемоданах и двух коробках.

– Может, надо что-то из техники купить? – Игорь нерешительно топтался у дверей. – Я захватил всю свою одежду, краски, но скажи, если в доме чего-то нет, я куплю.

– Перестань, здесь все есть. А возникнет проблема, будем решать.

Светлана быстро разложила и развесила одежду, расставила книги и прочие мелочи. Глядя на Игоря, она понимала, что ситуация для него не очень простая. Он чувствовал себя как бедный родственник. «С этим надо что-то делать, иначе он сбежит!» – пробормотала Светлана и притворилась больной. «Пока я буду валяться с несуществующей температурой, он будет вынужден заниматься всем, вплоть до обеда. Как раз освоится и не будет нерешительно спрашивать, где лежит сахар», – решила она. Расчет оказался верным. Игорь на полдня ездил на работу, потом заезжал в магазины, покупал молоко (от которого Светлану уже тошнило), мед, курицу. Что-то громко готовил на кухне, выгуливал Кубика. Одним словом, ее любимый освоился в доме, переставил половину предметов в кухонных шкафах и почувствовал себя увереннее. Через неделю, слабо постанывая, Светлана сползла в столовую.

– Дорогая, – услышала она из прихожей, – я убегаю, буду буквально через два часа. Только замеры сделаю у клиента. Вся еда в холодильнике, найдешь сама?

Услышав это «найдешь сама», Светлана улыбнулась. Результат был налицо.

Так в ее доме появился хозяин. Наблюдая, как Игорь возится в саду, Светлана чувствовала себя почти счастливой. Почти, поскольку ей не давала покоя незначительная разница в возрасте. Светлана внимательно рассматривала себя в зеркало, а однажды она поехала в банк и уточнила, что у нее с деньгами на счетах. В банке ее порадовали – вклад, который оформил на нее Нащокин, прирос процентами, и неплохими.

– Я сниму проценты, – сказала Светлана менеджеру и подумала, что инвестирует эти деньги в свою красоту. После этого она поехала в офис, вызвала к себе Тину и Варвару Николаевну.

– Мне надо будет отлучиться недели на две-три. Что у нас с заказами?

– Заказы есть, но это все старые клиенты. Новых совсем немного, и они малобюджетные.

– А куда смотрит отдел маркетинга? – Светлана сурово посмотрела на Тину Николаевну.

– Мы ищем заказы, но вы же сами понимаете, Светлана Леонидовна, нам надо дать больше полномочий. Мы же не можем делать то, чем занимались всегда вы, – выступила Варвара Николаевна, – разрешите нам принимать решения самостоятельно. Более гибкая политика позволит нам договариваться с клиентами быстрее. И еще, некоторые клиенты предпочитали переговоры лично с вами. Как это было раньше.

– Мало ли что было раньше! Но вот о чем я бы хотела с вами поговорить. В мое отсутствие все ложится на ваши плечи. Действуйте по ситуации. Я вам доверяю. Некоторое время на телефонные звонки отвечать не смогу, но это всего лишь пару-тройку дней. Потом звоните, хоть ночью.

Когда сотрудницы уже уходили, Светлана окликнула Тину:

– Тина, задержитесь. Я знаю, на вас свалилось много работы. Я почти не вникаю в дела. Но, поверьте, это временно. Вы же знаете, как мне важно сохранить нашу фирму, не допустить развала и убытков. Помогите мне сейчас…

– Я все понимаю, – Тина улыбнулась, – не переживайте, занимайтесь делами и быстрее приходите. А мы здесь приглядим за всем. Всю отчетность я буду присылать вам на почту. Вы сможете быть в курсе всего. И если надо, скорректируете нас.

– Спасибо, – Светлана благодарно обняла девушку.

Затем она навела порядок на рабочем столе, заглянула в цех, поговорила с печатниками. Прокопенко, увидев ее, принялся долго и подробно рассказывать о проблемах с печатной машиной. Она внимательно его выслушала, расспросила, как он думает это исправить, а услышав ответ: «Покупать новую машину надо!», заторопилась. Уже уходя, она услышала, как одна из работниц цеха едко заметила: «Молодой любовник, отсюда и веник в одном месте».

Светлана решила, что, как только вернется, сразу эту тетку уволит.

Клиника, в которую обратилась Светлана, была известной. По стенам были развешаны дипломы на всех языках мира и фотографии звезд, вернувших в стенах этого заведения свою красоту. Врач, молодой пухлый человек, внимательно осмотрев Светлану, пожал плечами:

– Что вы хотите сделать? Нам, конечно, клиенты нужны, но в вашем случае непонятно, что исправлять. У вас достаточно плотная кожа – ей не грозят морщины. Во всяком случае, пока. Морщинки в уголках глаз можно, конечно, убрать, но, уверяю, вряд ли ваша внешность от этого выиграет. Они вам идут, эти маленькие черточки. Они делают лицо открытым и милым. После уколов в этой области лицо будет маской.

– Но тогда я буду выглядеть моложе, без морщин любое лицо становится моложе.

– Это, конечно, да, но исчезает индивидуальность.

– А губы, можно мне сделать более пухлые губы? Совсем чуть-чуть.

– Можно. Но тогда мы удлиним ваш профиль. Линия вашего носа, достаточно крупного, сольется с выпирающими губами. Вряд ли это будет красиво.

Светлана потеряла терпение:

– Мне надо стать моложе. Как это будет происходить, что вы для этого сделаете, мне все равно. У меня на все две недели. Выписывайте мне счет, давайте договор, и я пошла в кассу.

Врач устало посмотрел на Светлану и вызвал медсестру.

Пока достаточно солидный консилиум обсуждал, что же с ней делать, Никольская набиралась опыта и ума. Слава богу, недостатка в учительницах не было. Пациентки в разноцветных дорогих одеяниях собирались каждый день в гостиной и делились опытом. Светлана отметила трех самых ярких дам. Первая была молодая жена старого телеведущего. Что привело этого «гения чистой красоты» в косметическую клинику, Светлана в толк взять не могла. Девушка была идеальна, при каком ракурсе ее ни рассматривай.

– Я хочу форму зубов изменить. Но это потом, – уточнила она, заметив испуганный взгляд Светланы, – а здесь мне немного ушки уменьшат.

– Что?!

– Ушки, – девушка подняла наверх густые волосы, и Светлана увидела маленькие, аккуратные ушки.

– А что с ними не так?

– Да нет, они нормальные, но мужу не очень нравятся. Говорит, тяжелые серьги нельзя носить, мочки оттянутся.

– А он уже подарил тяжелые серьги? – не удержалась какая-то из дам.

– Нет еще, вот ушки сделаю, тогда подарит, – не моргнув глазом ответила молодая особа.

Вторую пациентку все звали Лисичкой. Внешне девушка и впрямь походила на этого зверька. Остренький носик, немного раскосые глазки. Девушка была совершенно очаровательная.

– Что она здесь делает? – Светлана обратилась за разъяснениями к толстухе в бархатном спортивном костюме фиолетового цвета.

– В лису превращается, – ехидно ответила та.

Выяснилось, что в клинику девушку уговорил лечь любовник, жаждавший большего сходства с Патрикеевной.

– А вы? – Светлана обратилась к толстухе.

– Я – подбородок убирала и сейчас жир сгонять буду.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что даму бросил муж, она немного погоревала, да и влюбилась в соседа, десятью годами моложе себя.

– Видите ли, любви хочется всегда, – философски произнесла толстуха, стараясь не потревожить повязку на подбородке.

Светлану долго осматривали врачи, сделали рентген носа и челюсти.

– Светлана Леонидовна, менять форму носа не только бесполезно, но даже не рекомендуется. У вас плотная кожа, через месяц-другой все швы обвиснут.

– Да я нос и не планировала менять, – неуверенно проговорила Светлана.

– На лице все взаимосвязано, оно должно быть гармоничным, а потому мы рассмотрели все варианты возможного вмешательства. Предлагаем сделать коррекцию век, скорректировать носогубные складки, подтянуть подбородок, ну и так по мелочи…

«Пом там, пом сям», – неожиданно вспомнила любимую присказку своего печатника Светлана. Как-то уж очень много придется исправлять. Неужели она такая старая, что ей все это требуется?

– Согласна, только побыстрей, мне на работу надо срочно выходить, – махнула рукой Никольская. Следующие две недели были наполнены переживаниями и надеждами.

– Видите, мы затронем только самые незначительные участки, чуть-чуть подтянем, чуть-чуть подрежем, – успокаивал Светлану врач перед операцией, показывая на компьютере модель ее нового лица.

– Вы меня не уговаривайте, я сама к вам пришла, только не затягивайте.

Все время в стационаре Светлана непрерывно думала об Игоре. Ее волновало все: и где он бывает по вечерам, и куда ездит по работе, и вообще что происходит в его жизни.

Из клиники Светлану забирала Даша. Под покровом ночи она привезла Никольскую к себе домой. Они решили, что весь период реабилитации Светлана пробудет здесь.

– Ты как человек-невидимка, – расхохоталась Даша, увидев замотанную в бинты подругу.

– Тебе смешно, а мне – больно! – прошепелявила та.

Наступили самые тяжелые дни. Когда Даша уезжала по делам, Светлана поднималась на верхний этаж и наблюдала за тем, что происходит в ее собственном дворе. Иногда ей удавалось даже рассмотреть, как Игорь что-то готовит на кухне их дома. Она видела, как он гуляет с Кубиком, как по вечерам, развалившись в кресле на лужайке, с кем-то разговаривает по телефону.

Светлана тут же набирала его номер и, притворяясь, что она за тысячу километров, начинала что-то щебетать. Игорь радовался ее звонку, долго и подробно рассказывал про свои дела, спрашивал, когда Света вернется из командировки, и вообще проявлял массу нетерпения. Как только они заканчивали разговаривать, он тут же набрал чей-то телефон и опять долго и весело с кем-то болтал. Светлана, как сова из дупла, выглядывала из маленького оконца под крышей и бесилась.

Однажды ее застала за этим занятием Даша.

– Подруга, ты не в той больнице лечилась. Клиника неврозов по тебе плачет. Ты чего себя изводишь и человека бог знает в чем подозреваешь?! Он с сестрой разговаривает, я сама слышала.

Через две недели Даша последний раз ее отвезла в клинику. Светлану еще раз осмотрели, дали несколько рекомендаций и пожелали счастья.

В машине Даша внимательно разглядывала подругу.

– Они мастера своего дела. Ты действительно неуловимо похорошела. В чем тут дело, сказать не могу, но на свой возраст ты не выглядишь.

– Ну, слава богу, теперь давай мой чемодан.

Даша отвезла Светлану на вокзал и та стала ждать Игоря. По легенде, Светлана возвращалась из Киева.

Стоя на перроне и чувствуя себя полной идиоткой, Никольская наблюдала за Игорем. Мельком пробежавшись по ее фигуре, он отвел взгляд и только через какое-то мгновение понял, что это Светлана. Подойдя, Игорь крепко сжал ее в объятиях и выдохнул: «Наконец-то!» По дороге, рискуя спровоцировать ДТП, он все время присматривался к любовнице:

– Тебе полезно ездить в командировки. Я ожидал увидеть измученную дорогой женщину, а вместо этого – английская роза.

Светлана отмахивалась, улыбалась, а сама искала подвох в его комплиментах. Но лицо Игоря излучало совершенно искреннее восхищение. «Как хорошо, что я в клинике еще и похудела», – Светлана незаметно погладила себя по полностью исчезнувшему животику.

Дома ее ждал сюрприз. В столовой был накрыт стол. На белой скатерти стояли два столовых прибора, подсвечники и низкая ваза с необычайно большими анютиными глазками. «Вкус у него есть, это точно!» – еще раз подумала Светлана. На одной из больших тарелок лежал бумажный сверток размером с маленькую подушку.

– Это – тебе. – Игорь заметил ее взгляд. Светлана взяла шуршащий сверток, развязала широкую ленту, и в ее руки скользнуло что-то мягкое, почти шелковое.

– Соболь! – Светлана в изумлении встряхнула мех, и оказалось, что это небольшой, но очень элегантный соболиный жакет. – Ты с ума сошел! Во-первых, дорого, во-вторых… А во-вторых, спасибо огромное.

Светлана была потрясена. Этот жакет они видели в витрине одного магазина. Светлана тогда посмотрела на цену и ахнула. Нет, она могла его купить, но все равно была возмущена астрономической ценой.

– Соболиный мех очень дорогой. А эти соболя еще и необычные, – продавщица стала что-то объяснять им про мех.

Игорь тогда, видимо, запомнил ее реакцию и, подсобрав нужную сумму, сделал подарок.

– Пока тебя не было, я кучу заказов сделал. – Игорь разрезал утку и рассказывал Светлане последние новости. Она слушала, делала круглые глаза, охала, что-то уточняла, а сама тем временем думала: «Интересно, когда это он успел все сделать, если я его почти все время видела дома?»

– Я нанял управляющего компанией, хочу, чтобы теперь он ездил по заказчикам и следил за работами. Я буду подключаться только в самый ответственный момент.

До Светланы наконец дошел смысл его слов.

– А ты чем будешь заниматься в это время?

– Я решил серьезно заняться живописью. Судя по тому, как твои привереды из литературного комитета покупают мои картины, дела должны пойти неплохо.

Светлана про себя ойкнула. Все картины Игоря она покупала сама и складывала в подсобке собственного офиса. Один раз их нашел печатник Прокопенко и попросил отдать пару картин на растопку дачной буржуйки, а еще одну хотел повесить в своей бане.

– Ну, ты делай, как знаешь, главное, чтобы твой управляющий был порядочным человеком. А то ведь на себя может работать.

В глубине души Светлана обрадовалась. Теперь она может быть спокойна. Игорь будет рядом. Она еще раз внимательно посмотрела на него. Красив, как греческий бог. Как так природа распределяет свои милости? Одному – ничего, другому все. В Игоре было все прекрасно.

– Пойдем наверх, а утку съедим потом. Я так соскучился.

Светлана с легкостью отказалась от обеда.

«Я – молода! И счастлива!» – Светлана лежала в полумраке спальни и наблюдала, как в окно пытается залететь шмель. Шмелю мешали жалюзи. Обнаженный Игорь лежал рядом и что-то чертил пальцем на животе Светланы.

– Ты очень красивая. Я когда тебя увидел на вокзале, даже не узнал.

– Ты хочешь сказать, что уезжала я некрасивая?

– Нет, что ты, просто разлука иногда помогает увидеть то, к чему привык.

– Следовательно, будем чаще расставаться?

– Нет, ни за что, теперь я буду рядом с тобой и днем и ночью, – Игорь сгреб в охапку Светлану и замер.

«Счастье. Вот оно какое, оказывается!» – Светлана закрыла глаза и растворилась в созданном ею самой мире.

Потекли спокойные, размеренные, счастливые дни. Светлана договорилась с Игорем, что по утрам она будет уезжать в типографию, но к обеду возвращаться домой. Он, пока ее нет, займется творчеством. Обедать они будут вместе, потом – прогулки на речку, в лес, разговоры, споры, гости из числа соседей и близких родственников.

– Ты передай Лене, чтобы она обязательно приезжала к нам. Дом большой, пусть остается ночевать.

Сестра Игоря теперь практически одна занималась фирмой. Управляющему она в отличие от брата не очень-то доверяла.

В доме царили теперь порядок и уют, кошки, разбалованные Светланой, Игоря слушались, а Кубик после долгих раздумий признал в нем хозяина № 2.

Наконец-то около дома появился нормальный газон, а цветы, посаженные в мае, спокойно доживали свой век, не перемещаясь в пространстве.

– Он не только хороший дизайнер, отличный любовник, но и неплохой хозяин. – Даша критическим взглядом оглядела двор.

– Да, как будто человек без недостатков. – Светлана наливала подруге кофе. Они сидели на лужайке и, пользуясь отсутствием Игоря, сплетничали.

– Недостаток в нем есть. Он – один в поле не воин. – Даша посмотрела на подругу.

– Почему ты так думаешь? – Светлана была задета этим замечанием. Во-первых, неприятно, когда твоего мужчину не считают достаточно мужественным, а во-вторых, что знает такое Даша, что ей позволяет сделать такой вывод?

– Во-первых, я давно его знаю. Во-вторых, я вижу, что именно с тобой он стал таким уверенным и, можно сказать, успешным.

Это было приятно слышать. Светлана, долго жившая в тени Нащокина, словно переродилась. Теперь она была ведущей, а ее любимый мужчина – ведомым. Размышляя об этом, она услышала последние слова подруги.

– Боюсь, тебе это скоро надоест.

«Думай, как хочешь. Может, ты мне завидуешь», – Светлана хорошо относилась к Даше, но верить в негативный прогноз по поводу их с Игорем отношений не хотелось.

В тридцать шесть с половиной лет Никольская наконец ощутила жизненную гармонию. Ее самооценка вознеслась до небес. После такого удачного косметического вмешательства она вдруг внезапно стала объектом внимания многих мужчин. Заказчики в типографии, писатели, поэты, критики, вся та литературная общественность, которая, так или иначе, имела отношение к учрежденной ею премии, вдруг разом принялись осыпать ее комплиментами, приглашать в рестораны и просто на свидания. Она со всеми была мила, но про себя ехидно усмехалась. Еще вчера она для них была, в определенном смысле, никем. Миловидная, но ничем не примечательная женщина. Теперь же перед их взором возникла совсем другая Светлана. Эта женщина стала не только симпатичной, но и вызывающе сексуальной. В ее походке, жестах, прическе, во всем облике появилось то, что лучше всякой приманки действует на мужчин. Появилась уверенность любимой и влюбленной женщины. Это усиливалось осознанием того, что любит ее человек молодой и очень красивый. «Ты похитила Игоря у стольких женщин! – заметила как-то Даша, сидя на лужайке и глядя, как Игорь ловко управляется с газонокосилкой. – И вообще, куда смотрят производители мужского белья!» Обнаженный торс Игоря, загорелый, с прилипшими травинками, даму любого возраста свел бы с ума.

«А он мой!» – тогда подумала Светлана.

Знакомиться с ее родителями Игорь отказался. Этот отказ выглядел очень пристойно.

– Я с удовольствием познакомлюсь с твоей мамой и отцом. Но давай это совместим с какой-нибудь датой или праздником. Чтобы не ставить твоих родителей в неловкое положение.

Светлана облегченно вздохнула. Такой вариант ее устраивал. Она себе представляла, какие разговоры с мамой ей потом пришлось бы вести по телефону. И про возраст, и про красоту избранника, и про то, что у Паши Соколова так все плохо в семье, а он всегда хотел на ней жениться. Обрадовало и то, что сам по себе факт знакомства Игоря не напугал.

Их образ жизни устоялся – появились традиции. В субботу у них обедала Даша, иногда она с собой приводила Стаса. Отношения бывших супругов наладились. Игорь и Стас долго о чем-то разговаривали у дымного барбекю, а Светлана с подругой тем временем готовили салаты и сплетничали.

– Ты по-прежнему влюблена? – спрашивала Даша.

Светлана для солидности делала небольшую паузу, а потом отвечала:

– Наверное. Знаешь, по-моему, ничего не изменилось за это время. Разве только ближе стали, а потому и проще в каких-то вопросах.

– А он? – упорствовала подруга.

– Даш, ну откуда я знаю?! Скажу – влюблен, еще сглажу. Нормально у нас все.

Светлана не была суеверной, но говорить о своих отношениях не хотела. Даже с Дашей.

– Я рада за тебя, – подруга целовала Светлану в макушку.

Даша берегла Светлану и никогда не говорила, что Стас однажды сказал об Игоре:

– Вроде все с мужиком в порядке, но малахольный он какой-то. У них в семье мужик – Светка.

Даша отчасти была согласна. Но она видела, как счастлива подруга, и поэтому не решалась делиться своими соображениями. И потом, мало ли кому что кажется.

В середине недели Игорь и Светлана ездили в бассейн. Инициатором этого мероприятия была Светлана. Во-первых, это было полезно для здоровья, во-вторых, она была в прекрасной форме, и это должен был видеть Игорь. В будни в середине дня на дорожках плавали, как правило, нестарые, но бесформенные тетки.

По будням с утра Светлана уезжала на работу, оставляя в доме спящего Игоря. Тот вставал поздно, неспешно бродил по дому, зевая и раздражаясь от громких звуков. Кубик, который привык гулять с ним, вился вьюном у ног, начинал призывно лаять.

– Что ты лаешь, – морщился Игорь, – ты же с мамочкой уже ходил?!

Кубик действительно уже гулял со Светой, а что ей оставалось делать? Игорь теперь имел обыкновение после ужина допоздна торчать на застекленной веранде – там он себе устроил мастерскую. Бывало, ложился он и вовсе под утро. Иногда Игорь приходил к Светлане, которая уже засыпала, тормошил ее, целовал, ласкал, а после близости опять спускался к себе в мастерскую.

С другой стороны, Светлане нравилось гулять по утрам с собакой. Она выходила за ворота, вдыхала сосновый воздух и, поеживаясь, спускалась к реке. Она шла, и ей было уютно от мысли, что в доме спит человек, с которым ей хорошо, о котором она может заботиться и, самое главное, которого любит. И хотя она уже понимала, что Игорь далеко не ангел, особенно это касалось порядка в доме, ей было достаточно много лет, чтобы на подобные мелочи не обращать внимания. Она и сама не была образцом для подражания. Немытая посуда с вечера – тому пример. Завтракала, как правило, Светлана одна, уезжала и уже из типографии звонила, проснулся ли Игорь. Как правило, она его будила.

– Ты в контору свою поедешь?

– Там Ленка, она справится.

Действительно, сестра Игоря справлялась отлично. Дела в фирме шли в гору, клиентов становилось больше. Игорь иногда ездил смотреть объекты, а потом рисовал эскизы новых интерьеров. Но большую часть времени он проводил за мольбертом. Живопись его увлекла не на шутку. Он ходил по окрестностям с этюдником, по вечерам допоздна пропадал в своей мастерской. Светлана, которая теперь работала в бывшем кабинете Нащокина, старалась не мешать. Все-таки творческий процесс.

Однажды к ним приехал Соколов. Увидев Игоря, он немного погрустнел, а Светлана наслаждалась неявным соперничеством двух мужчин. Что гость влюблен в Светлану, Игорь понял почти сразу, и в его поведении тут же проступили черты собственника.

– Дорогая, ты опять всю ночь будешь кашлять, а я тебе сонной буду носки шерстяные надевать. Накинь куртку, пожалуйста.

Или:

– Она у меня совершенно не умеет пить. Просто беда.

Светлана подыгрывала Игорю – ласково улыбалась и прижималась к его плечу.

Пашка Соколов на все это смотрел, все это слушал, улыбался, кивал, словом, вел себя, как человек светский, но, когда Светлана пошла его провожать, он вдруг тихо и отчетливо произнес:

– Свет, зайчик, если что, звони сразу же.

Никольская так и не поняла, что он имел в виду, поскольку в этот момент к ним подошел Игорь и громко стал разъяснять, как быстрее доехать до Москвы.

– Господи, да не кричи, он и сам все отлично знает, – вдруг раздраженно оборвала его Светлана. Ей стало жалко Пашку.

Впрочем, этой ночью о Соколове она не вспоминала – любовные игры, на которые ее спровоцировал Игорь, заставили забыть не только старого друга, но и стыд.

По-прежнему Светлана и Игорь никуда не ходили – рестораны, кафе, театры и те редкие мероприятия, на которые ее еще звали, они оставляли без внимания. Поначалу Светлана немного нервничала по этому поводу, а потом бросила. Она поняла, что Игорь человек не очень общительный, не любит скопления людей, да и сама она не любила пустые разговоры, невнятные договоренности, пустые и громкие обещания, которыми страдали все, без исключения, тусовщики, да и вообще ей было жаль времени. Но к чему она совершенно не могла привыкнуть в их жизни, так это к отсутствию отпуска. «Семейная жизнь без отпуска – это все равно, что вкусный обед без десерта» – фразу, которую любил повторять Нащокин, она запомнила, как и все их совместные поездки. И сейчас, больше всего опасаясь, что их с Игорем отношения превратятся в рутину, Светлана настаивала на путешествии.

– Послушай, давай съездим на море. Тепло, морская вода, незнакомые места.

– Вот чего я терпеть не могу, так это незнакомых мест, – хмурился Игорь.

Игорь характер имел ровный, но вредность, которая на него иногда нападала, доставляла Светлане немало огорчений. Впрочем, в случае с отпуском она не унималась, заставляла его ходить с ней по магазинам в поисках купальников, юбок, шляп. Он отнекивался, придумывал отговорки, но потом сдавался. Однажды в одном из магазинов она ему нашла забавные шорты и вместе с продавщицей заставила их примерить. Игорь, уже немного поддавшись энтузиазму, отнекивался вяло и в конце концов скрылся в примерочной. Магазин был из дорогих, кофе покупателям приносили сразу же. Светлана только сделала первый глоток, и в этот момент из примерочной выглянул Игорь. От неожиданности Светлана поперхнулась, продавщица окаменела с отрешенно-восхищенным видом, а субтильный покупатель из тех, что круглый год носят розовые шарфы на шее и кучу колец на мизинце, сделал неуловимое движение бедрами и произнес с благоговением:

– Господи, да это же великолепно!

Что имелось в виду – произведение швейного искусства размером с кухонное полотенечко или торс, осталось неясным. Игорь потоптался на коврике, схватил изрядную дозу восхищения и уже на обратном пути, как бы невзначай, произнес:

– Да, тебе не мешает, конечно, отдохнуть, последние месяцы были какие-то напряженные.

Светлана отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Отель, в котором они поселились, был клубным немецким отелем. Известная туристическая компания построила его для себя и только небольшую часть мест отдавала на сторону. Светлана, воспользовавшись знакомствами, выкупила на время отпуска большие апартаменты, состоящие из двух спален и гостиной. Игорь, ворчал, собирая свою сумку, но Светлана уже даже не прислушивалась к нему. Было ясно, что она победила.

Сборы были быстрыми. Как ни старалась Светлана, но убедить Игоря продумать какой-нибудь экскурсионный маршрут оказалось задачей невыполнимой.

– На море едут, чтобы в море купаться, а не по экскурсиям кататься!

Прилетели они в Варну поздно вечером и только ночью оказались в Албене, маленьком городишке на самом побережье. Высокие нарядные корпуса новых гостиниц здесь соседствовали с изрядно потускневшими строениями социалистической эпохи. Но общее впечатление было приятное. Правда, в тот поздний час, когда они подъехали к отелю, видно ничего не было, слышался шум моря, вдалеке звучал какой-то задорный национальный мотив. Поднявшись к себе в номер, Светлана ахнула – это была целая квартира. Игорь молча оглядел гостиную и спальни:

– Интересно, зачем они делают две спальни?

– Мало ли, как люди привыкли жить. Пойдем найдем что-нибудь поесть. В холодильнике только спиртное.

Светлана захотела было предложить спуститься в ресторан, но потом передумала – они немного устали, и потом, ей очень хотелось побыть наедине с Игорем. В этом огромном номере с огромными кроватями Светлана почувствовала острое любовное желание.

– Да, лучше поужинать в номере. Здесь как-то уютнее, и если вдруг захочется залезть в постель, она вот, рядом! – Светлана, улыбаясь, посмотрела на Игоря. Тот на улыбку не ответил, что-то сосредоточенно ища в дорожной сумке.

Через полчаса они вышли в южную ночь, в какой-то лавке поменяли деньги и купили огромную копченую утку, бутылку сухого вина, хлеб и помидоры.

У себя в номере они обнаружили посуду и столовые приборы.

– Как все продуманно! Просто класс!

Светлана суетилась, накрывая стол. Ей во что бы то ни стало захотелось в этом чужом месте создать уют. Они с Игорем уже жили достаточно долго, и первое сильное чувство немного утихло, но здесь этот шум моря, запахи южных растений, предвкушение южного солнца вдруг растревожили ее душу. Она посмотрела на Игоря и почувствовала себя безумно счастливой. Сейчас они сядут за стол, будут ужинать, пить вино, потом лягут в постель…

– Давай сегодня не засиживаться, голова болит с дороги, – Игорь уныло поковырял утиное мясо.

Светлана была разочарована. Впрочем, сейчас она была готова во всем соглашаться – мелочные размолвки могли испортить их впечатления об отдыхе. Игорь сразу уснул, а она еще долго сидела в плетеном кресле на огромной лоджии, пила вино и смотрела на Черное море. Море не только по названию было Черным, оно казалось черным от белой луны, которая большим рыбьим глазом глянула из-за туч.

Разбудил их шум – со стороны моря раздавались крики чаек, голоса людей и, самое главное, звук хлопающей о берег волны. «Аплодисменты, вот, что это напоминает». Светлана уже полчаса лежала с открытыми глазами и изучала незнакомый потолок. За стеной шумела вода – это в душе хозяйничал Игорь.

«Хорошо – никаких забот!» – Светлана посмотрела на яркое летнее платье, которое еще с вечера выложила из чемодана.

– Ну, вставай, показывай, что тут такого хорошего! – Игорь уже вышел из душа и стоял у дверей лоджии в джинсах, с мокрыми приглаженными волосами. Светлана улыбаясь смотрела на него, высунув из-под мятой простыни ступню с ярким лаком на пальцах. Она приняла, как ей казалось, «призывную» позу, немного оголив грудь, но Игорь отвел взгляд и нарочито по-деловому прошел в холл, где стояли еще не разобранные дорожные сумки.

– Не знаешь, где моя коричневая футболка?

– Не знаю, – Света дернулась, спрятала ногу и прикрыла грудь. «Началось. И что он сердится? Хотя, впрочем, это обычное привыкание к новому месту. Такое бывает! Отец, мама рассказывала, был в молодости точно такой же». Настроение было подпорчено – обидчивое состояние Игоря обычно продолжалось несколько часов, и в это время самое лучшее попросту не обращать на него внимание. Иногда это было трудно делать – своей угрюмой молчаливостью или же беспрестанным ворчанием он провоцировал ее нетерпеливое раздражение. «Господи, да что ты, в самом деле, взъелся на весь мир! Чем ты недоволен, зануда?!» – хотелось крикнуть ей, но чаще всего Светлана сдерживалась. Сейчас же ей было жаль такого дорогого отпускного времени – не хотелось его тратить на ссоры.

– Дай мне минут двадцать, – она нарочно не заметила раздражения Игоря.

И действительно, через двадцать минут Светлана была готова и стояла у дверей. Она ожидала, что Игорь скажет что-нибудь по поводу ее платья, прически ли хотя бы одобрит быстроту, с которой она собралась. Но тот в глаза не смотрел, за руку не брал и молчал, как будто собираясь с недобрыми мыслями. Казалось, ее доброжелательное спокойствие он воспринял как пренебрежительное игнорирование, а потому еще больше надулся и помрачнел. Светлана про себя устало вздохнула – надо же, она столько себе намечтала по поводу этой поездки.

Совместный отпуск – а для иной пары возможен только такой, – это ловушка для двоих. Попав в нее, с удивлением обнаруживаешь, что твой сосед имеет массу чуждых тебе привычек и пристрастий, расстаться с которыми он не в силах. Все самые неприятные открытия делаются именно в отпуске, когда свободного времени предостаточно и вы нос к носу торчите в одном номере, у бассейна, в ресторане, на одной морской отмели, под одним пляжным зонтом. Разумные люди, такие, как, например, Нащокин, на это время заключают пакт. «Дорогая, клянусь, за время отпуска я не напишу ни одной строчки!» – обещал Михаил Семенович жене, зная, как раздражает ее свойственная ему в такие моменты рассеянность и сосредоточенность. Светлана была благодарна за то, что этот недолгий период центром внимания была именно она, и отвечала ему тем же. «О, Игорь, похоже, на такое не способен!» – этот вывод Светлана сделала, как и полагается, в отпуске.

Завтракали они в огромном ресторане, повсюду слышался немецкий язык, русскими были они и еще две пожилые пары с маленькими внуками. Шведский стол соблазнял многочисленными яствами, а две огромные, встроенные в стену бочки свидетельствовали о том, что вино здесь льется рекой. Обугленные немецкие бюргеры образовали стройную, полную только им известного порядка очередь. Светлана поесть любила и теперь с удовольствием изучала красивые закуски.

– Дорогая, ты не лопнешь? – Игорь, иронично посмеиваясь, кивнул на маленькую вавилонскую башню на ее тарелке.

– Не лопну. А ты что, не голоден? – Она увидела, что Игорь ограничился двумя поджаренными тостами, яйцом и апельсиновым соком.

– Голоден, но зачем же обжираться. – Игорь отвел глаза и сосредоточился на яичной скорлупе.

Ответ был откровенно груб, и Светлана в растерянности отставила свою тарелку. Аппетит был безнадежно испорчен.

– Пойду кофе возьму, – она с шумом отодвинула стул.

Кофе ей не хотелось, просто требовалось время для того, чтобы решить, как вести себя сейчас с Игорем. «Всякое женское снисхождение должно быть умеренным!» – Юля Нестерова, человек опытный, знала, о чем говорила. Светлана была с ней согласна, но в Москве Игоревы капризы не так бросались в глаза. Здесь же на небольшом пространстве гостиничного номера, в незнакомой стране, куда они вообще-то приехали отдохнуть и развлечься, а не выяснять отношения, стерпеть такое его поведение оказалось сложнее. «Может, плюнуть, не портить себе нервы? Как-нибудь успокоиться, хотя все-таки обидно. Я старалась, выбирая отель…»

– Мадам! Осторожно! – дальнейшая фраза прозвучала сначала по-немецки, потом по-английски. Светлана опомнилась и увидела, что пролила кофе прямо на белую скатерть. Симпатичный пожилой немец озабоченно оглядывал ее руки.

– Да, я вижу, спасибо, – по-английски ответила она и почувствовала, как слезы подступают к горлу.

К столу Светлана не вернулась. Она поднялась в номер, прошла во вторую спальню и горько расплакалась. Плача, она делала все то, что делают миллионы женщин, – жалела себя. Хотя, если говорить по правде, к несчастным или несчастливым женщинам отнести ее было сложно. Но то, что случилось сегодня утром, казалось ей совсем несправедливым. Курортный, праздничный шум за окном теперь стал неуместным и надоедливым, сейчас ее бы больше устраивала тишина, лес, дождь, то, что чаще всего можно было видеть из окна их спальни. Светлана еще немного полежала на широкой мягкой кровати, потом вздохнула, вытерла слезы и стала собирать осколки своего отпускного настроения.

Усыпанный зонтиками и телами пляж представлял собой всем известную ярмарку тщеславия. Отдыхающих дам можно было разделить на две категории – с фигурой и без оной. Объединяло всех одно – все они загорали топлесс. Обнаженные бюсты в свою очередь можно было тоже поделить на две части – натуральные и искусственные, последних было больше, и это большинство горделиво вздымало к небу соски, почти начисто отрицая законы гравитации. Мужская часть, словно евнухи, бродили между этими соблазнами и чаще всего свои взоры останавливали на большом ярком шатре, в котором подавали ледяное пиво.

Светлана бросила простыню под свободный зонтик, разделась и растянулась на песке. Полежав с минуту, она рассеянно зачерпнула рукой песок, пропустила его сквозь пальцы, и шелковистые струи вдруг вернули ей отпускное счастье. Всего лишь мгновение, после которого все, что было утром – обида, слезы, – оказалось ничтожным. Полежав еще немного и почувствовав, что солнце проникло под зонт, Света поднялась и пошла в воду. «Я понимаю, почему мы так любим море. Потому что это наше детство, это наши родители, их счастливые отпуска», – Светлана миновала мелководье и малышню, которая там устроилась со своими игрушками, вступила в темную ложбинку дна, оттолкнулась и поплыла.

Игорь нашел ее мокрой с головы до ног, пытающейся не сгореть под полуденным южным солнцем.

– Семицветик, – ласково произнес он, – прости меня. Вчера устал, и к тому же ужасно разболелся зуб. Думаю, в Москве надо будет его все-таки удалить.

Светлана, забыв обо всем, забеспокоилась:

– Опять. Да, все-таки лучше его убрать.

Зуб мудрости, который у Игоря лез с большим опозданием и совершенно не по той траектории, давно причинял ему беспокойство. Но стоматолог, к которому они оба ходили, рекомендовал пока ничего не делать, а пить болеутоляющее.

– Погодите, выдрать никогда не поздно. Но сейчас нельзя, он еще слишком глубоко. Десну придется резать. А зачем вам такая экзекуция.

Экзекуция была ни к чему.

Периодически Игорь ходил с платком у щеки, полоскал рот содой и пил анальгин в огромных количествах. Светлана все время бегала вокруг него, а в свободное время варила манную кашу.

– Да нет, уже прошло, я анальгин после завтрака выпил, а потом пошел искать тебя. Хорошо, пляжный распорядитель тебя видел, он мне и указал, где ты. Может, к бассейну пойдем? Там старые шелковицы и огромный орех, тень, прохладно и вода.

Игорь, не дождавшись ответа, вдруг крепко ее обнял и поцеловал.

– Господи, мокрая какая!

– Так мы на море, – засмеялась она.

У бассейна Игорь поставил в тень два шезлонга, постелил на них простыни и помог устроиться Светлане.

– А не пойти ли мне поплавать? – задумчиво проговорил он.

– Пойти, только надо медиков на всякий случай вызвать, – откликнулась Светлана.

– Зачем?!

– Тетки, того и гляди, вывих шеи себе заработают, – ответила она.

Игорь рассмеялся и со всего маху плюхнулся в воду. Вокруг раздались кокетливо-испуганные возгласы.

Светлана усмехнулась – вот оно, мужское счастье – все готовы упасть в обморок.

Восстановленное согласие казалось прочным. Игорь вел себя безукоризненно, а Светлана мысленно хвалила себя за то, что не устроила скандал. А как хотелось! Он был такой самодовольно-надутый и злой!

Распорядок их дня был прост и почти неизменен. До двенадцати они валялись на пляже, потом перебирались в тень к бассейну, немного плавали, наблюдали, как организованные немцы играют в загадочную игру под названием «Каменные яйца». Игра была примитивная, но немецкая часть отдыхающих принимала самое активное участие в ней и даже делала ставки. Светлана смотрела на то, как солидные господа кидают маленькие тяжелые каменные ядра на высокую ступеньку, а потом, затаив дыхание, ждут, чье же ядро первым спустится вниз. В финале все начинали кричать, хлопать друг друга по голым торсам и что-то яростно рассказывать своим фрау, а в конце победителю вручали дурацкий приз. Светлана и Игорь потешались над этим – столько детского восторга и радости было на лицах игравших в эту незамысловатую игру.

– Видишь ли, все дело в обстановке. Эти люди приехали сюда отдыхать, и все, что им здесь предлагают, они расценивают как часть курортного отдыха.

Светлана с Игорем сидели у бассейна и наблюдали за отдыхающими. Вот уже несколько дней их внимание занимали вновь прибывшие – семья англичан: бледная, как моль, худая женщина в неизменно серо-голубых платьях и купальниках, всем своим видом напоминающая иллюстрации к знакомому с детства роману «Крошка Доррит». Ее муж и сын были похожи, словно две матрешки: один – большой, другой – маленький. Держались англичане особняком. Казалось, они вечно мерзли, а их бледные тела не загорели даже к концу отпуска. По вечерам семейка сидела в баре, молчала и пила содовую.

– Интересно, национальные особенности в отпуске проявляются сильнее? – задавалась вопросом Светлана, когда они с Игорем усаживались за барную стойку и бармен отеля, давно узнавший об их пристрастиях, наливал им ледяную водку.

– Мне кажется, что в отпуске все ведут себя не так, как обычно. Велик соблазн «поиграть роль», попросту говоря, выдать себя за «другого».

Светлана с интересом разглядывала окружающих и пыталась понять, как со стороны выглядят они с Игорем. Совсем случайно она услышала фразу той самой англичанки, «крошки Доррит», как они ее называли между собой:

– These Russians are very beautifule!

«Эти русские очень красивы!» – как хорошо звучит!» – подумала Светлана, но рассказывать о подслушанном Игорю не стала. Внимание, которым он тут пользовался, ее и забавляло, и беспокоило. Он был, безусловно, самым красивым мужчиной в этом отеле. Нет, среди отдыхающих встречались интересные, импозантные, но по-настоящему красивым был только он. Женщины порой, не обращая внимание на Светлану, так ему улыбались, что казалось, помани он их пальцем, они пойдут за ним, как дети за крысоловом. На пляже они теперь старались устроиться подальше от всех. Как только появлялся Игорь, женские голоса становились гортанными, смех громким, жесты размашистыми, и редкая из дам с благоприобретенным бюстом не норовила «случайно» бросить волейбольный мяч в их сторону. Всеобщая отпускная раскрепощенность позволяла игнорировать постоянную спутницу. Вечерами Светлана боролась с внезапными приступами ревности. Между тем загоревший Игорь стал еще красивее. «Если это только вообще возможно», – саркастически замечала она про себя. Она понимала, что спрятать его от всего мира не удастся, а поэтому пыталась выяснить, насколько он непоколебим в своей верности ей.

– Представь себе, если бы ты отдыхал здесь один, какую бы из дам ты выбрал? – Этот вопрос она задавала что ни на есть самым невинным тоном. Игорь на эту удочку попадался, словно глупый налим на жирного червяка.

– Не знаю, сложно сказать. Хотя вот та жгучая брюнетка с серыми глазами симпатичная.

У Светланы «падало» сердце: «Он, оказывается, не только по сторонам глазеет, но и прикидывает, кто лучше, кто хуже». Она про себя злилась, но виду старалась не подавать:

– А что же в ней такого?

– А черт его знает, что-то есть… То ли сочетание черных волос и серых глаз, то ли фигура… не знаю.

– Брось, – прорывалась ревность, – волосы крашеные, глаза – наверняка линзы. И, надеюсь, ты понимаешь, что настоящих бюстов здесь почти нет. У этой твоей брюнетки, в том числе.

– Думаешь? – некстати оживлялся Игорь. – А мне казалось, что у нее-то как раз свой. Видно, что кожа упругая…

Только в этот момент Игорь соображал, что говорит лишнее, а потому неловко сворачивал тему, стараясь комплиментами отвлечь свою спутницу от нежелательных умозаключений. Светлана бесилась, с трудом брала себя в руки, а весь следующий день ревниво следила за Игорем и ничего не подозревающей брюнеткой. К вечеру, устав от беспричинных подозрений, она сначала ласкалась к Игорю, а затем опять заводила опасные разговоры.

Замечая, что Светлане действует на нервы внимание и рискованное поведение пляжных дам, Игорь стал уходить загорать под утес. Это достаточно уединенное место располагалось по соседству с пляжем отеля, но попасть туда можно было, только преодолев около сотни ступенек вниз. Здесь ему не надо было следить за своим выражением лица – «Что ты так ей улыбаешься, вы знакомы?». Не надо было делать вид, что не заметил полетевший в свою сторону мяч – «Они специально, разве ты не понимаешь?». Не надо отводить глаза от аппетитных загоревших женских тел – «Игорь, перестань пялиться!». Светлане было неловко, что ее «разгадали», что попытка скрыть ревность не удалась, и в то же время она была благодарна Игорю за понимание. На малюсенькой песчаной косе он раскладывал полотенце, загорал, плавал с аквалангом и маской. В один из дней, выходя из воды и сняв маску, он обнаружил, что рядом, почти впритык, на кокетливо-розовом полотенце загорает прелестная дама с упругим обнаженным бюстом.

– Вода теплая? – задала нелепый вопрос на чистом русском языке незнакомка.

– Странно ей быть холодной при температуре воздуха плюс тридцать, – Игорь смягчил свой ответ улыбкой.

– Да, я как-то не подумала, – девушка потянулась, сцепив руки над головой. Ее загорелая грудь «уставилась» в небо, а Игорь почувствовал напряжение.

– Вы не побоялись преодолеть эту лестницу? Целых сто ступенек?

– Я даже не заметила, что их так много. – Незнакомка лукаво улыбнулась.

– А почему не на пляже? Там веселей. И берег песчаный. Здесь – сплошная галька.

– Я и не собиралась здесь плавать.

Игорь присмотрелся и понял, что эту молодую женщину встречал неоднократно на так называемом бульваре. Каждый вечер нарядно одетые отдыхающие фланировали по аллее из старых каштанов. Нельзя сказать, что эта женщина была вызывающе красивой, но в ней мужчины без ошибки распознавали искательницу приключений. Такие девушки, как правило, преследуют одну цель – удовольствие. Деньги, сильные чувства – это им неважно. Хороший секс – вот зачем они приезжали сюда. Игорь понял, что отказаться от такого приключения не может. Он оглянулся по сторонам – бухточка была со всех сторон прикрыта невысокими скалами, а отвесная стена, к которой крепилась лестница, нависала над ней, как козырек. Игорь отложил в сторону акваланг и маску, приблизился к розовому полотенцу.

– У меня есть совсем немного времени, – сказал он и лег рядом с женщиной.

– У меня тоже, – она протянула руку к большой цветной сумке и достала маленький пакетик, – это нам не помешает?

– Наверное, – Игорь надорвал упаковку презерватива.

В душе Светланы с тех пор, как Игорь стала уходить на косу, наступило спокойствие. Она не допускала мысли, что вдали от ее глаз может произойти предательство. «Он не мальчик, он понимает, что флирт – это куда ни шло, а вот связь, пусть случайная, пусть «просто физиология» – это совсем другое дело», – размышляла она. Светлана ценила то обстоятельство, что Игорь возвращался в одно и то же время, сразу нырял в душ, а после они, разгоряченные солнцем, нежились в прохладе номера и занимались любовью. Эти часы, когда пляжи вымирали, когда у бассейна не оставалось свободных мест, когда отдыхающие набирались сил перед вечерними приключениями, они проводили в поцелуях и объятиях. Светлана краешком сознания корила себя за мелочную ревность и умирала от любви.

В тот день, когда Игорь без малейшего сопротивления упал на розовое полотенце, Светлана купила новую рубашечку. Рубашечка была очень узенькая, очень коротенькая и походила бы на мужскую майку, кабы не мелкий узор из тонкого кружева. Она приняла душ, обсохла в свежем воздухе номера, покрываясь мурашками, потом накинула на себя рубашку-маечку. Ее грудь с выступившими сосками была почти обнажена, бедра обтянуты мягкой тканью. Светлана улыбнулась сама себе и, предвкушая встречу с Игорем, легла в постель.

Игорь появился тогда, когда она уже окоченела от холодного воздуха, струящегося из кондиционера. Светлана сменила новую сексуальную маечку на просторный халатик, с высоты десятого этажа она пыталась отыскать его высокую фигуру у бассейна, около теннисных кортов, в парке. Его нигде не было видно. Только через час, когда она уже металась по комнатам, потеряв всякое терпение, вошел он.

– Ты представляешь, встретил своего одноклассника. Мы с ним просидели за одной партой практически десять лет. Они с женой здесь же, в соседнем отеле. Я хотел их к нам пригласить, но, во-первых, не знал, как ты к этому отнесешься, во-вторых, они собираются на какую-то экскурсию в Варну.

– Позвонить ты не мог?! – Светлана с облегчением выдохнула.

– А я телефон забыл свой. К тому же он, наверное, разрядился.

Выключенный заранее телефон Игорь успел сунуть в карман висящей на вешалке ветровки.

– Теперь понятно, а я звоню, там ни ответа ни привета. Скоро обед, ты будешь переодеваться? – успокоилась Света.

– А как же, я только в душ, я сегодня столько нырял, что весь просолился насквозь.

Игорь говорил правду. Он просолился, только от пота – любовная схватка с девушкой по имени Лера была стремительной и похожей на сеанс боев без правил. «Классная девчонка, оторваться невозможно», – намыливаясь, Игорь понял, что с удовольствием продолжил бы знакомство.

За обедом Светлана внимательно присматривалась к Игорю, но ничего подозрительного не обнаружила. Терзаясь от ревности и стыдясь несдержанности, она засыпала любимого вопросами:

– А ты где приятеля встретил?

– Да прямо у лестницы, у спуска в бухточку.

– Он с женой был?

– Нет, почему, он был один, а вообще приехал сюда с женой. А что?

– Просто интересно.

– Странная ты какая-то, – Игорь внимательно посмотрел на Светлану.

– Ты считаешь, что вопросы задавать странно?

– Да нет, – он отпил вино. – На танцы сегодня пойдем?

– С чего это вдруг?

– Потому что мы уже отдохнули, можно немного и светской жизни хлебнуть.

– Ну, если ты хочешь.

– А ты не хочешь?

– Хочу, конечно, – Светлане захотелось прекратить разговор. Ей не давало покоя длительное отсутствие Игоря. В его поведении, в его жестах все было привычно и знакомо, вот только его рассеянность…

– Жара, – наконец произнес он, не в силах сдержать зевок, – да и я, наверное, сегодня переплавал. Пойдем, отдохнем у себя?

В этот раз дневной сон застал их на разных половинах огромной кровати…

Вечером Светлана и Игорь собирались на танцы, которые устраивались в одном из клубов городка.

– Пожалуйста, надень что-нибудь пооткровеннее, – попросил он ее.

– Господи, зачем тебе это?

– Отпуск, хочу безнравственности, – заявил он и налил им «на дорожу» красного сухого вина.

Танцевали они до утра. Светлана в откровенном, с огромными вырезами на спине и на груди тонком платье нежно-сиреневого цвета была необыкновенно хороша. Загар подчеркнул ее глаза и чуть выгоревшие волосы.

– Пойдем домой? Я устала. – Светлана уже почти не стояла на ногах.

– Может, еще немного? – Игорь возбужденно осматривался по сторонам. – Мы самые выносливые с тобой.

Светлана оглядела зал. Если не считать абсолютно пьяных, сидящих на высоких барных табуретах исключительно благодаря стойке, которая их подпирала, в зале было четыре пары и одна шумная группа людей. Пары, предоставленные сами себе, танцевали, а шумная группа открывала очередную бутылку с шампанским.

– Не надо, она сейчас выстрелит, – громко проговорил один из мужчин.

– И хорошо! – воскликнула молодая женщина в откровенном платье. Ее большая грудь прекрасной формы, ничем не сдерживаемая, притягивала взгляды. Сквозь тонкую ткань просвечивали крупные соски.

Светлана отвела взгляд – вид у женщины был настолько вызывающий, что ей стало неловко.

– Это просто какой-то стриптиз, – начала она, но, бросив взгляд на Игоря, увидела, что тот не сводит с нее глаз. А женщина, уловив это, еле заметно улыбнулась.

Есть в людях какие-то такие маяки, локаторы и датчики, тончайший механизм которых не силах воспроизвести ни один, даже самый гениальный ученый. Эти человеческие приборы фиксируют опасность даже тогда, когда сама опасность еще не наступила. Светлана уже не искала тайных соперниц, не следила за взглядом Игоря, не задавала вопросов, она поняла, что удержать такого красивого мужчину будет сложно и она должна быть благодарна за то время, которое ей предоставит судьба. Они танцевали до рассвета, до первых мягких лучей солнца.

…После полудня Светлана и Игорь проснулись под раскаты грома. Дождь, внезапно пришедший с моря, был оглушительно шумным, ломающим ветви жестких деревьев и заполняющий собой дороги. Светлана и Игорь, выбитые из привычного русла вчерашними танцами, долгим сном и внезапным ненастьем, поздно завтракали.

– Может, уедем раньше? – Светлана неохотно ела йогурт.

– Зачем? – возмущенно посмотрел на нее Игорь.

– Погода испортилась…

– Это же юг, завтра уже будет солнце, и ты сама пожалеешь обо всем.

– Может, и пожалею, – Светлана отодвинула вазочку с йогуртом и принялась выбирать из фруктового салата клубнику. Было ясно, что аппетита у нее нет, а в голове бродят всякие мысли, к отпуску отношения не имеющие.

– Послушай, что с тобой происходит? – Игорь пристально посмотрел на нее.

– Не знаю, у меня плохое настроение.

– Просто так плохого настроения не бывает. Нужна причина.

– У меня нет причины. Я в этом смысле особенная.

– Как хочешь, – Игорь в сердцах бросил ложку на стол. Сидящий по соседству немец вздрогнул и, маскируя любопытство, скосил глаз. – Я вообще тебя не понимаю. Какая муха тебя укусила? – Игорь взял себя в руки.

– Ладно, извини, в конце концов, осталась всего неделя отпуска. Еще раз прости, у тебя бывает хандра, и у меня тоже иногда случается. – Светлана изобразила бодрую улыбку и залпом выпила сок. – Пошли в номер.

С ответом Игорь замешкался, и это не ускользнуло от Светланы.

– У тебя другие планы? – в ее голосе слышались и вызов, и обида, и подозрение.

– Какие у меня могут быть планы, о которых бы ты не знала?

– Это я так просто спросила, не обращай внимания.

– Я не обращаю внимания, но ты действительно странная эти дни.

Светлана задумалась.

– А ты пойдешь сегодня в бухту, если дождь закончится?

– Хотелось бы, но, если ты против, могу отложить и до завтра.

– Я не против, – запротестовала Светлана, – а может, и мне с тобой пойти?

– Давай, конечно, там интересно. Правда, песка на берегу мало и дно из гальки, но зато вода прозрачная, плывешь, как будто и не в воде.

Светлана смешалась. «Нет, это совсем дурацкая затея, и лестница там высокая, по жаре вверх-вниз, ну его к черту. И потом, что там, в этой бухте, может произойти, там сроду ни одного человека не было. Останусь на пляже. Пусть он там вволю наплавается, а то я совсем его изведу».

– Ладно, пойду на пляж, тем более я еще в салон записалась, на массаж. В общем, плавай на здоровье и берегись акул.

Неделя пролетела незаметно. И погода, и настроение Светланы и Игоря исправились сами собой – она перестала дуться по пустякам, ослабила бдительность и вела себя спокойно, доброжелательно. Способствовали этому и нежность Игоря, и скорый отъезд. Сейчас Светлана уже жалела о тех днях, которые провела в ревнивых мучениях, подозрениях и выяснениях отношений. Ей хотелось, чтобы воспоминания об этой поездке у них были самые приятные. Иногда, правда, она внимательно присматривалась к спутнику и улавливала в нем какое-то незнакомое настроение. Немного игривое, немного насмешливое, но всегда поверхностное и формальное. Придраться было не к чему. Игорь оставался таким же внимательным, ласковым, заботливым, не позволял себе резкостей. Но Светлану что-то беспокоило. Этому «что-то» имени и определения она подобрать не могла.

Игорь был начеку. Он понимал, что рискует абсолютно всем, но порвать с этой фантастически сексуальной, на его взгляд, женщиной не мог. Лера была готова заниматься любовью в любом месте и в любое время. Ее, казалось, не заботили приличия, опасность и прочие глупости. Прикасаясь к ее упругому, загорелому, податливому телу, Игорь словно бы заражался ее безумием. Они могли встречаться в лесу, неподалеку от теннисных кортов, где их могли увидеть, но чаще всего они встречались в бухте. Игорь склонялся над Лерой и молил бога, чтобы ее крики никто случайно не услышал.

В предпоследний день, после того как Светлана упаковала почти все чемоданы, Игорь отпросился поплавать.

– Да, иди. Завтра не успеешь, выезжаем в семь утра.

Сама она решила сходить на маникюр. В прохладном салоне ее уговорили сделать массаж, фруктовую маску и полежать в комнате для релаксации. Вот там-то, лежа с ароматной пленкой на лице, она услышала, как кто-то в соседней кабинке произнес:

– Это вот та самая малахольная, чей муж встречается с грудастой Лерой. А она, вместо того чтобы за мужем следить, по салонам бегает.

Голос принадлежал русской тетке, которая поселилась в отеле неделю назад и тщетно пыталась завязать со Светланой и Игорем знакомство.

– Ну и что?! Мало ли кто что сказал? Нет, я понимаю, если один факт соединить с другим, а потом прислушаться к своим ощущениям и припомнить его дурное настроение… Но для разумного человека – это все только домыслы, на которые не стоит обращать внимание. Если только ты не собираешься загубить семейную жизнь на корню, – Даша опять заходила по комнате.

Светлана сидела в уютной гостиной. Доводы Даши ей казались неубедительными. Ей больше верилось в свои ощущения. А они подсказывали, что у Игоря роман, который начался в Болгарии и, судя по всему, продолжается в Москве.

Светлане понадобилось очень много выдержки, чтобы не устраивать скандалы. Больше всего ее раздражало безукоризненное поведение Игоря. Он был ласков, мягок, предупредителен. Светлана вспоминала, что Игорь не отходил от нее ни на секунду, если не считать нескольких часов с утра, которые он проводил в бухте. Задним числом Светлана поняла, что это и было место свиданий. Потом, припомнив детали их отпуска и применив дедуктивный метод, она вычислила и даму сердца. «Хороша, только очень вульгарна!» – вынесла свой вердикт Светлана. Впрочем, гнев и обида уступили место объективности. Светлана признала, что это не вульгарность, а некая раскрепощенность. Она также вспомнила, что, когда Лера (даже имя какое-то излишне кокетливое) случайно попадалась им на пути, Игорь старательно отворачивался. Сейчас в Москве Светлане хотелось устроить громкий и безобразный скандал. Но она понимала, что надо сдержаться. Она точно знала: стоит поднять этот вопрос, и Игорь не сдержится. В конце концов все закончится тем, что им придется расстаться. А к этому она не была готова. К тому же его поведение сбивало с толку.

Ночи напролет Светлана с открытыми глазами лежала в постели и думала, как теперь жить и что делать с тем, что она узнала.

– Ничего не делать, – это уже Даша отвечала на ее вопрос. – Представить себе, что ты ничего не знаешь. А если тяжело, то взвесь на весах все положительное и все отрицательное, что есть в ваших отношениях. Я историю с любовницей Стаса пережила молча, правда, хотелось отравить и его, и ее. Но я очень рада, что он не видел меня в слезах, истерике и с бесноватым выражением лица.

Светлана была уверена, что отношения Игоря и Леры продолжаются. Эта история заставила ее немного иначе взглянуть на человека, с которым она жила. Больше всего ее раздражало, что Игорь совсем перестал интересоваться делами своей компании. Где-то раз в месяц он обращался с вопросами к сестре Лене, как теперь понимала Светлана, это был лишь предлог, чтобы попросить перебросить ему деньги на карточку. Детали бизнеса его давно уже не интересовали. Светлана поначалу только радовалась этому – чем больше внимания уделял ей Игорь, тем спокойнее ей было. Но сейчас это начинало злить. С самого первого дня их совместной жизни большую часть своих доходов Светлана снимала с карточки и по привычке оставляла дома в большой бронзовой вазе, стоящей в их спальне. Тогда она сделала это специально, не зная точный доход Игоря. «Если мы начинаем вместе жить, – рассуждала она, – то и доходы должные быть общие. Страховой резерв у меня есть. Спасибо Нащокину, который так всем распорядился». Тогда, в начале их совместной жизни, у нее в голове и не возникало мысли, что мужчина должен поступить примерно так же. Справедливости ради надо сказать, что в большую вазу и Игорь бросал деньги – после удачных проектов это были весьма неплохие суммы. Но с течением времени он как-то стал забывать это делать. А потом и вовсе перестал. Впрочем, суммы тоже изменились – от проектов он все чаще отказывался: «Там такой противный клиент, я потеряю уйму времени, а мне еще надо закончить пейзаж». Впрочем, его живопись доходов не приносила. Светлана не решалась ничего сказать, поскольку деньги действительно были. Только заработанные ею. Она возобновила свою работу с клиентами, сама ездила не переговоры, ругалась с печатником Прокопенко и сама проверяла бумагу, пришедшую для тиражей. В последний год она уже не полдня бывала на работе, а весь рабочий день, задерживаясь подчас до позднего вечера. Дома ее встречал томный Игорь, переполненный творческими планами и раздражением из-за ее позднего прихода.

– Ты меня совсем забыла? Я тут один. И даже не обедал.

Светлане хотелось сказать, что можно обед заказать на дом, если уж совсем обленился и не способен доехать до ресторана. Но она, как правило, молчала и, чтобы не портить и себе, и ему настроение, шутливо жалела несчастного и бежала на кухню готовить ужин. Игорь в это время крутился тут же, потягивал сухое вино и рассуждал о муках творчества. Выяснять отношения не хотелось – тогда пришлось бы все назвать своими именами, а это привело бы к неминуемой серьезной ссоре. «Ничего, я выберу момент и все деликатно разъясню», – Светлана смотрела на красивое лицо Игоря, и раздражение отступало. В сложившейся ситуации она чувствовала прежде всего свою вину. Она сама приучила его быть безответственным. Наверное, влюбленность мешала ей сообразить, что мужчина должен помнить о своих обязательствах перед женщиной, с которой живет. Игорь, похоже, не задумывался ни о настоящем (оно и так было вполне комфортным), ни о будущем.

– Давай возьмем большие креветки, но не как обычно, а килограмма три с половиной, чтобы часть обжарить с чесноком, – Игорь уже потянулся к морским деликатесам.

Светлана, которая отлично помнила, что в заветной вазе осталось совсем немного денег на жизнь, поморщилась.

– Может, обойдемся килограммом?

– Перестань, это на один зубок. А хочется – от души.

Конечно, они могли себе это позволить. На карточке Светы была внушительная сумма, а счет, открытый для нее Нащокиным, прирастал процентами.

Но Никольской стало интересно, как отреагирует на ее замечание Игорь. Задаст ли он наконец вопрос: «Может, у нас проблемы с деньгами и мне надо что-то сделать?»

Вопрос не прозвучал. Креветки были куплены, а вечером, наслаждаясь действительно вкусным блюдом и хорошим вином, Игорь самодовольно произнес:

– Вот, если бы не я, мы бы так хорошо не поужинали.

Светлане тогда первый раз в жизни захотелось уколоть его вилкой в красивую, ухоженную ладонь.

Теперь, тщетно пытаясь вспомнить, когда же в последний раз Игорь бросал деньги в общую копилку, она призналась себе, что он вообще в доме ничего не делал и ни за что не отвечал. Только в самом крайнем случае Игорь помогал Светлане, но при этом хмурился и ворчал. Она все это списывала на «вторичный половой признак» – нелюбовь к домашнему труду. Когда же встал вопрос о мытье больших окон на первом этаже, Игорь посоветовал:

– Да вызови кого-нибудь, есть же масса агентств, которые занимаются уборкой домов. Кстати, заодно и уберут. Я собираюсь в следующую неделю поездить по салонам со своими работами. Мне будет некогда.

Светлана и без него знала, что возможности сервиса сейчас безграничны, но она, во-первых, терпеть не могла чужих людей в доме, а во-вторых, большие окна они мыли всегда сами.

– Ты знаешь, их услуги весьма подорожали, – это она произнесла специально, намекая на возможные проблемы с деньгами.

– Брось, ну не миллион же это стоит, – весело и безаппеляционно бросил Игорь, – в конце концов, пусть эта тетенька придет, которая у Даши убирает. Она-то совсем копейки берет.

– Но это же тоже деньги, – не сдавалась Светлана, – может сами помоем?

Игорь сделал вид, что не расслышал, и весь остаток дня у него было дурное настроение.

– Я сама помою, если тебе трудно, – сказала вечером Света.

– Зря, – пожал плечами он, – стремянка высокая, это опасно.

История с девушкой Лерой стала катализатором процессов, которые Светлана предпочитала бы не запускать. Она бы предпочла на многое закрыть глаза, но теперь, увы, сделать это не получалось. Она не могла признаться даже Даше, хотя ближе подруги у нее не было, в своих волнениях о будущем. Она хотела бы выйти замуж, но ей не очень нравится, что ее мужчина только и знает, что рисует пейзажи и натюрморты. Деньги, по сути, зарабатывала Лена. Игорь за последний год не сделал ни одного проекта.

– О чем ты задумалась? – Даша внимательно посмотрела на подругу.

– Я хочу с ним поговорить, и дело даже не в измене…

Разговор так и не состоялся. Как только Игорь чувствовал, что надвигается угроза длительного обсуждения неприятных вопросов, он тут же пускал вход свое обаяние и проявлял чудеса невиданной заботы:

– Что ты бродишь по дому? Суббота все-таки, пойди полежи, а я с тобой рядышком…

Или:

– Ой, как ты стала сутулиться, дай-ка я тебе массаж сделаю!

Массаж обычно сопровождался поцелуями и большим количеством ласковых слов.

Вообще, интимная часть их жизни была такой же насыщенной, как и в начале их отношений. Светлана чувствовала себя желанной, казалось, влечение Игоря к ней не ослабевает. Он по-прежнему обращал внимание на ее нижнее белье, прическу, настроение. Правда, теперь ему было необходимо знать, получила ли она удовольствие от близости с ним, все ли он делает правильно и достаточно ли ласк.

– Может, тебе бы хотелось, чтобы я был грубее?

Такие вопросы Светлану ставили в тупик.

– Все замечательно, поверь мне, не надо ничего менять, – обычно искренне говорила она.

Она и мечтать не могла о лучшем любовнике. Но вот близость заканчивалась, и в голову Светланы лезли невеселые мысли о том, что Игоря ничего не интересует, кроме удовольствий. История с девушкой Лерой была лишним тому подтверждением.

Светлана раздражалась, боролась с желанием вывести притворщика на чистую воду, но потом сдавалась и позволяла себя баловать и ласкать. В ее душе наступило то раздвоение, которое губительно для цельной натуры. Она понимала, что ее обманывают, и дело тут не только в другой женщине. Обманывать можно по-разному, и еще неизвестно, какой обман хуже. Глядя на поведение Игоря, Светлана вдруг поняла, что он, особенно не задумываясь и почти не споря, следовал ее курсом. И это касалось всего.

– Если он не задается вопросом: «А что же будет завтра», то это означает одно – ты его разбаловала, – как-то сказала наблюдательная Даша.

– Нет, я просто хотела, чтобы он себя комфортно чувствовал.

Даша внимательно на нее посмотрела:

– А вообще-то это он должен был хотеть, чтобы ты себя комфортно чувствовала.

Сколько людей – столько проблем и бед. Сколько проблем и бед – столько и способов уйти от них, смягчить их удар и пережить свалившееся на голову без всякого предупреждения горе. Светлана помнила, что однажды мать, которая никогда особо не любила готовить, вдруг стала баловать семью сложносочиненными блюдами, пропадала на кухне с утра до вечера, выпекая торты и пирожные. Только спустя годы Света узнала, что в этот период ее отец, всегда очень «правильный», вдруг стал выпивать и пропадать с друзьями на ипподроме. «Мне казалось, что я его верну уютом и вкусными блюдами. Что он предпочтет вкусно пахнущий дом, а не собутыльников и ловкачей на скачках. Хотя это и полная чепуха. Но думаю, на самом деле мне надо было себя чем-то занять. А нелюбимое занятие всегда требует чуть больше усилий», – все это мать рассказала ей совсем недавно.

Светлана окунулась в проблемы своего издательства и в архив Нащокина. Почти каждый вечер она просиживала над рукописями, блокнотами, фотографиями, всем тем «наследием», которое оставил после себя муж. Сваленные в одну большую плетеную корзину документы хранились на третьем этаже в чулане. Теперь Игорь вечерами пропадал в мастерской, а Светлана перебирала бумажки на третьем этаже. Занятие ее отвлекало и будило воспоминания о прошлом. Все найденное она раскладывала по папкам и конвертам. Бумаг было много, и однажды, не найдя у себя в кабинете конвертов, она заглянула в мастерскую Игоря. Того не было дома. Светлана ревностно подмечала, что его пребывание на этюдах стало еще более длительным, а картины превращались в небрежные эскизы. Набросок Звенигорода мало чем отличался от наброска Переславля-Залесского. Создавалось впечатление, что писалась одна и та же картинка. Светлана догадывалась, что порой поездки на этюды были лишь предлогом, но отношения не выясняла, старалась себя урезонить тем, что «все проходит», роман с девушкой Лерой закончится. А как он закончится, они с Игорем уладят и все остальные проблемы. Наверное, так бы оно и было. Но в секретере среди сваленных в кучу бумаг Светлана нашла квитанции, счета и чеки. Присмотревшись внимательно, она поняла, что Игорь тратит большие суммы в магазинах дорогой одежды, парфюмерии и даже электроники. Последний чек свидетельствовал о покупке дорогущего музыкального центра. Светлана тут же позвонила сестре Игоря.

– Лен, извини, что беспокою. Ты не знаешь, где можно недорого купить музыкальный центр? Игоря дома нет, а у меня приятельница сидит, ей надо кому-то подарок недорогой подобрать.

– Свет, у меня столько работы, что не до музыки, – закончила она. – Какой музыкальный центр?

Стало ясно, что все или большинство подарков предназначалось кому-то другому. Внимательно изучив все бумажки, Никольская пришла к выводу, что, скорее всего, Игорь пользовался «хозяйственными» деньгами, которые она оставляла в бронзовой вазе.

Вернувшись поздно, в этот день Игорь был особенно весел и внимателен. Крепко поцеловав ее еще на пороге, он хотел было подхватить ее на руки, но она запротестовала:

– Подожди, подожди…

– Могу и подождать, тем более голоден, как волк.

Игорь шутил, принялся помогать – ставил тарелки, что-то оживленно рассказывал. Он вел себя так, будто бы они вчера объяснились в любви и не прошло с момента их знакомства целых четыре года. Светлана внимательно пригляделась и поняла, что никакого усилия над собой он не делает. Ему действительно хорошо, он действительно рад ее видеть, и его поцелуи абсолютно естественны. «Что это? Такое замечательное актерство? Или с Лерой все закончилось? Кстати, это еще вопрос – был ли у него кто-нибудь еще?» – Светлана с грохотом поставила на стол хлебницу.

– Что это ты? – Игорь с изумлением посмотрел на нее.

– Случайно. Или почти случайно, – Светлана старалась не смотреть на безмятежно-радостное лицо сожителя. Она боялась, что не выдержит и швырнет ему прямо в лицо и пюре, и мясо, и салат. «Интересно, как он отреагирует, если я скажу, что знаю о Лере и деньгах? Или о том, что мужчина должен работать, а не только этюды писать? Обидится? Скорее всего. Надует губы и уйдет в мастерскую. И что дальше? Мы не будем разговаривать, начнем жить в разных комнатах, на разных этажах. Потом я попрошу его уехать. Он будет тянуть время, слоняться по дому, демонстративно собирая мелочи. Его озабоченное, оскорбленное лицо будет упрекать меня в бесчеловечности. Наверное, он думал, что жить вот так, как эльф, можно бесконечно». Светлана сама не заметила, как порубила помидоры в мелкую сочную крошку.

– Ты делаешь томатный соус? – нежно прозвучал над ее ухом голос Игоря.

– Послушай, дай мне приготовить ужин. Не отвлекай, я устала на работе.

– Пожалуйста, – Игорь пожал плечами и уселся за стол. – Ты такая сегодня странная. Как будто что-то случилось.

«Вот, самый подходящий момент. Надо ему все сказать», – Светлана решительно повернулась, глянула ему в глаза, помедлила и произнесла:

– Открой еще вина, пожалуйста. Лучше красное.

– У нас «день алкоголика»? – засмеялся Игорь.

– Давай считать, что так.

Светлана поняла, что обличительный разговор с ним будет признанием ее собственного поражения, торжеством снисходительной мужской жалости и обычного человеческого вранья. Он не станет наказанием для виновного, он не поможет ей обрести былую уверенность, спокойствие и никогда уж точно не вернет ее любовь. И самое главное, этот разговор не помог бы решить основной вопрос: что делать дальше? Тогда зачем? Зачем эти пустые гневные упреки, неизбежные слезы и жалкие агрессивные оправдания? Нет, она останется победительницей, а потому…

– Садись, все уже на столе, – Светлана поставила на стол большое блюдо с мясом.

– Ну, ты бы хоть улыбнулась, а то я думаю: может, что-то случилось? – Игорь поцеловал ее в щеку, сел за стол и налил в бокалы вино. – За что будем пить?

– За нас! – Светлана посмотрела на Игоря и улыбнулась.

В эту ночь Игорь удивлялся той страсти, которую обрушила на него Светлана.

Жизнь в доме вдруг наладилась. Светлана по утрам уезжала на работу, проводила там целый день. В ее издательстве произошли некоторые перемены. В один из дней она вызвала к себе Тину и, закрыв дверь, сказала:

– Тина, я очень довольна тем, как вы справляетесь со своими обязанностями. Более того, я вижу, как много вы делаете. Так относятся к собственному бизнесу. А потому я хочу предложить вам долю в издательстве. Небольшую, но все же. По итогам года вы будете получать хорошие деньги. Я предлагаю это по нескольким причинам. Во-первых, доверяю. Во-вторых, вы это заслужили. Ну, и последнее, в случае необходимости вы всегда сможете меня заменить.

– Спасибо большое, я вам очень благодарна и постараюсь вас не подвести, – было заметно, что Тина растрогана.

Вызванный юрист скоро оформил все документы. Верную Варвару Николаевну Светлана сделала директором вместо себя, сама же заняла должность советника. Немного посудачив о переменах, издательство заработало как и прежде.

Приехав домой, Светлана оживленно обсудила с Игорем его творческие проблемы, которых становилось все больше и больше.

– Мне не удается передать небо. Именно на закате, – Игорь озабоченно ерошил волосы.

«Еще бы, самое удобное время для свиданий – перед закатом и закат. Ничего удивительного, что небо не получается», – думала Светлана, а вслух произносила:

– А ты не спеши. Не торопись, посиди подольше. Попробуй сделать несколько вариантов.

– Да, да, – радостно подхватывал Игорь и добавлял: – Какая ты у меня умная!

Они теперь лишь изредка ходили гулять, предпочитая заниматься собственными делами в разных комнатах. Но за ужином обязательно что-то обсуждали, спорили, делились мнениями. Отлучался из дома Игорь не очень часто, но неизменно выбритый, в свежей рубашке и дорогих туфлях. Светлане очень хотелось съязвить по поводу туфель, но она почему-то этого не делала. Наверное, ей было бы неприятно увидеть оправдывающееся лицо Игоря. Иногда Светлана смотрела в окно на то, как Игорь заботливо укладывает в машину мольберт, зонт и прочие необходимые на этюдах принадлежности, и понимала, что едет он совсем в другую сторону и что о картинах он не думает вовсе. Но эти догадки уже так сильно не расстраивали. Теперь на все, что происходило в ее жизни, Светлана старалась смотреть глазами постороннего.

Шло время, внешне гармоничная оболочка их союза стала прочной и не позволяла вырваться наружу тем конфликтам, которые зрели внутри. «А так ведь многие живут годами», – порой думала Светлана.

Она ждала момента, когда расстаться можно будет спокойно, без драматических коллизий. Но то ли Игорь что-то понял, то ли время притупило ее ревность, но шли дни, а они все еще были вместе. В свой следующий отпуск они собирались так же, как и обычно – спорили о количестве чемоданов, дате вылета и продолжительности поездки. Не спорили они только о том, где будут отдыхать. Оба безоговорочно опять выбрали Албену.

Фрау Шланге имела мечту. Именно «имела», как некоторые имеют автомобиль или загородный дом. Мечта эта была ровно такая, какая должна быть у восьмидесятишестилетней дамы, над балконом которой проходит глиссада берлинского аэропорта «Тегель» и которая имеет соседок, «глупых, как вороны, и способных только говорить скабрезности молодому почтальону Петеру». Фрау Шланге мечтала побывать на пляже Махо Бич. Она уже не помнила, как называется остров в Карибском море, на котором это удивительное место находится, но точно знала, что лучшей точки для наблюдения за совершающими посадку авиалайнерами в мире нет. Фрау Шланге сама об этом читала в «Авиационном обозревателе». Ее приятельницы по пансиону для престарелых, те самые «глупые вороны», не понимали, почему, когда они все собираются пойти выпить кофе в их любимую кофейню на Курт-Шумахер-Платц, мадам Шланге, сердито шевеля губами, удобно устраивается у себя на балконе и, замаскированная цветущей пеларгонией, в сильный бинокль следит за идущими на посадку самолетами. На их призывы покончить с этим странным занятием она обычно отвечала горячей отповедью, смысл которой сводился к тому, что она сбежит из этого заведения, поскольку «прилично-умных людей здесь не осталось, в особенности после того, как почтенный герр Хамстер подавился кнедликом». Именно герр Хамстер, незадолго до своей нелепой гастрономической кончины презентовал ей этот старый оптический прибор на кожаном ремешке. Мощность военного бинокля была такова, что разглядеть каждую заклепку под мощными крыльями современных летных аппаратов не составляло труда. Никогда и никому фрау Шланге не рассказывала, что ее так привлекает в этом нарастающем гуле, в этом запахе авиационного керосина, который шлейфом накрывал весь их район, в этих загадочно светящихся в вечернем небе иллюминаторах, за которыми любопытствующие пытались разглядеть ее город. Она представляла себе, как эти люди несколькими часами ранее собирались в дорогу, смотрели карты, проверяли билеты, укладывали чемоданы и произносили: «Ну вот, вроде можно и ехать!» Их объединяли радостная нервозность и суета. Они покидали привычные места и пускались в путешествия, ничуть не боясь нового, неизведанного. Фрау Шланге тоже хотела путешествовать, но у нее никак это не получалось. Обстоятельства, которые помешали ей стать туристкой, были банальны – неважное здоровье и отсутствие денег. Нет, конечно, поплыть по Рейну на корабле – это не вопрос, это она бы осилила. Но фрау Шланге не хотела ни на Рейн, ни на Балтийское побережье, ни в Баварские Альпы, она хотела в края далекие, теплые, лучше жаркие. Об этом знал только герр Хамстер, который ее поддержал и даже обещал некоторую помощь в осуществлении мечты, но неудачно проглоченный кнедлик все планы свел на нет. Фрау Шланге погоревала о друге, о похороненной с ним своей мечте и теперь проводила все время на балконе в ожидании самолетов. И так бы продолжалось очень долго, не попадись ей на глаза реклама одного малюсенького турагентства, продававшего путевки по смехотворной цене. Агентство закрывалось, а потому делало всем значительные скидки.

В Болгарию, в город Албену, в составе большой группы престарелых туристов, фрау Шланге уехала так внезапно, что «глупые вороны» даже не успели спросить, где она взяла на это деньги. Впрочем, даже если бы и успели, то ничего бы толком не узнали – признаваться, что свой единственный золотой браслет она снесла в афганскую скупку, фрау Шланге никогда бы не стала.

Отель ей понравился, как и понравился город, розы, ресторан с великолепными блюдами, приветливый персонал и мелкий бассейн (плавать она не умела). «Ну, Карибы я бы не потянула! А чем Болгария хуже?» – В полдень, в самую жару, она устраивалась под большим зонтом на своей лоджии, на последнем, двенадцатом этаже и при помощи того самого бинокля обозревала окрестности. Окрестности были красивые, но скудные – вся беда в том, что с балкона фрау Шланге наблюдался только пустынный морской горизонт, кусочек скалистого берега и узкая песчаная коса под ним. В самом низу, под балконом было еще кафе и пляж, но и то и другое рассмотреть нельзя было даже в бинокль. К большому огорчению фрау Шланге, самолеты в этих местах не летали, а потому все ее внимание занимал доступный пейзаж. Ее туристическое любопытство было удовлетворено почти сразу – за два дня она обошла весь городок, затем, отбившись от стайки таких же пожилых фрау, сходила в ресторан отведать национальных блюд, посетила почту, где выбрала самые эффектные и дорогие открытки с видами болгарских курортов и отправила их в пансион «глупым воронам». Почти все время фрау Шланге проводила на балконе. Большей частью она вспоминала свою жизнь, вполне комфортную, но уж очень одинокую. Вот герр Хамстер ее немного скрасил, но, понимаете ли, случился кнедлик… Иногда она подносила к глазам бинокль, недолго разглядывала горизонт, но скорее по привычке.

В тот самый день фрау Шланге заняла свой пост несколько раньше, чем обычно. Причиной тому послужила очень вкусная, но вносящая некоторую нестабильность в организм свежая клубника со сливками. Утром в ресторане, не сдержавшись, фрау Шланге три раза ходила за добавкой и вот теперь к двенадцати часам далеко отойти от гостиничного номера опасалась. Она уютно устроилась в кресле под зонтиком, перед ней стоял графин с кипяченой водой, на коленях лежал бинокль. Жизнь была замечательна, даже несмотря на волнение в животе. Фрау Шланге поднесла бинокль к глазам и, подобно полководцу, внимательно оглядела окрестности. Море были привычно пустое, только где-то рядом, почти под зданием отеля, ощущалась какая-то жизнь. Скалистый берег тоже оживленным нельзя было назвать – один прохожий, какая-то повозка с осликом да бегущая дама. «В такую жару бегать нельзя!» – осуждающее подумала фрау Шланге и продолжила наблюдение. Дама, к ее удивлению, на некоторое время присела, потом как-то резко вскочила и ринулась по ступенькам вниз. «Она, определенно, ненормальная. Бегает, скачет, и наряд у нее какой-то легкомысленный…» – фрау Шланге прислушалась к своему животу, отложила бинокль и на некоторое время скрылась в номере. Когда она вернулась на балкон и опять поднесла к глазам бинокль, то обнаружила, что дама уже на узкой песчаной косе под обрывом и не одна, а с мужчиной. Как ни силилась фрау Шланге получше его разглядеть, у нее ничего не получалось – лицо она видела какое-то мгновение, потом на воду упало солнце, забликовало море, все как-то запереливалось, замерцало. Стало очевидно, что этот мужчина пытается поцеловать спустившуюся к нему женщину. Фрау Шланге отняла от глаз бинокль: сценка на узкой косе стала фривольной – женщина осталась в очень откровенном купальнике, который был скорее намеком на одежду, чем одеждой, а мужчина предпринял еще одну попытку обнять и поцеловать ее. Выждав для приличия минуту-другую, фрау Шланге с жадностью припала к биноклю. С одной стороны, ей было неловко, с другой… С другой, она, прожившая жизнь без семьи, без любви, без близкого друга, мучилась тем самым чувством, которое испытывают дети, завидя новенький велосипед у сверстника. Это чувство состояло из любопытства, зависти, умиления и даже бескорыстной радости. «Они – красивые. Высокие, хорошо сложены. И наверное, они – любовники. А свидание это – тайное. Иначе зачем так далеко от всех забираться. Она его любит, сильно любит. Она так бежала…» – думала фрау Шланге. Она впервые так близко подошла к чужой жизни, к чужим отношениям. Это было не кино, где все было не по-настоящему, не сценка в городском парке, когда непозволительно было бы даже и голову в их сторону повернуть. Это было что-то, что вдруг стало тайной на троих – этой женщины, мужчины и ее, одинокой пожилой фрау Шланге. «Они могут не волноваться – я никому ничего никогда не скажу. Счастье болтовни не любит. Ах, если бы был жив герр Хамстер!» Мужчина и женщина тем временем вошли в воду, но плыть не спешили, они стояли друг против друг и, видимо, о чем-то разговаривали. Впрочем, лиц нельзя было разглядеть. Фрау Шланге торопливо подкрутила колесико, пытаясь навести резкость, а когда опять поднесла бинокль к глазам, увидела, что мужчина протянул руку и схватил (или это так казалось издалека) женщину за плечо. Он старался опрокинуть свою спутницу в воду, потом он то ли ударил ее по голове, то ли пытался опустить ее голову к воде. Поднялся фонтан брызг, из-за которых ничего не стало видно, а когда вода улеглась, фрау Шланге узрела только мужчину. Как ни крутила старушка бинокль, как ни меняла она положение, как ни привставала на цыпочки, даму в откровенном купальнике найти она не могла. Мужчина тоже на какое-то мгновение исчез из виду – видимо, нырнул в воду, – потом появился вновь, только чуть дальше, а уж затем широкими уверенными движениями поплыл куда-то в сторону. «Он прятал под скалы ее тело!» – подумала фрау Шланге, ее сердце отчаянно забилось, она еще раз внимательно посмотрела на узкую песчаную косу, но там никого уже не было.

Помощник следователя Мирко терпеть не мог летний сезон. Нет, с точки зрения экономики это время было весьма благодатно – туристы, доходы города и все такое прочее. Но с точки зрения его службы… Нет, иногда казалось, что само небо посылает эти испытания. Мирко вытер бумажной салфеткой лоб и уставился на сухопарую бабку, которая уже битый час что-то рассказывала на немецком языке. В глубине души Мирко надеялся, что тетка выговорится и уйдет, но не тут-то было. Старушка два раза отлучилась в дамскую комнату и возвращалась оттуда полная энергии. «Надо звать переводчика, иначе мы с ней ночевать тут будем», – Мирко сотый раз набрал нужный номер телефона.

К тому моменту, когда наконец пришла высокая строгая девица с красочным бейджиком на лацкане форменного пиджака, Мирко готов был сам выучить немецкий, только бы эта фрау замолчала. Переводчица с одного взгляда оценила мизансцену, задала пару вопросов бабке, потом довольно долго слушала ее, а в заключение произнесла:

– Я поздравляю – у вас, похоже, убийство.

И коротко рассказала все то, что почтенная фрау Шланге видела в бинокль со своего балкона. Помощник следователя Мирко вспомнил о своем отсутствующем начальнике, мысленно распрощался с наступающими выходными днями и пошел отдавать распоряжения о следственных мероприятиях.

Загадочное происшествие, свидетельницей которого стала туристка из Германии, оторвало господина Боева от свадебного торжества – домашнего вина, кебабчатов, огромной баницы и других традиционных болгарских яств. Во дворе большого дома были расставлены столы. По центру стояли низкие вазы с фруктами, конфетами, орехами. Гуляли уже второй день, когда в ворота постучали.

– Господин следователь, ЧП в немецком отеле. Похоже, одна туристка пропала… Мы уже работаем двое суток, вот теперь ваша помощь понадобилась – в воротах стоял возбужденный помощник следователя.

– Мирко, ты сам подумай, как может пропасть человек среди бела дня! Его могли или убить, или утопить, или похитить! А как он мог пропасть?! – Этим громким возгласом господин Боев давал понять окружающим, а главное, перезрелой фельдшерице Софии, что по пустякам его не беспокоят: пропавшими овцами, ворованными персиками и разбитыми окнами он не занимается. Следователь Боев занимается только загадочными криминальными случаями. Его помощник Мирко своего начальника не боялся, но не всегда правильно понимал. Вот и сейчас.

– Как, как?! Пропала, как тот племенной петух, которого вы искали на прошлой неделе, – слова Мирко ясно прозвучали в наступившей тишине. Боев закашлялся, а его помощник как ни в чем не бывало пояснил: – Господин следователь даже простудился, когда этого петуха вытаскивал из колодца. Он «пьяной» черешни наклевался и свалился в колодец. Не господин Боев наклевался, а петух, – Мирко испугался страшных глаз, которые сделал господин следователь, и совсем запутался в рассказе.

– Ладно, поехали, посмотрим, что там произошло, – Боев попрощался с женихом и невестой, шепнул прекрасной Софии, что обязательно наведается к ней вечером, надел на самый затылок маленькую шляпу и вышел со двора.

В машине он выдал помощнику по первое число:

– Что у тебя за манера всякую глупость рассказывать! Дался тебе этот петух!

Мирко, расстроенный и потерявший нить начальнической мысли, замолчал. Он молчал почти до самой Албены. И только когда показались башни окраинных гостиниц, рассказал начальству о первых результатах своего расследования:

– Значит, мы проверили все списки гостей, по всем отелям. Ну, сами понимаете, порядок, мягко говоря, не везде соблюдается, но мы все же потребовали обеспечить доступ к документации и базе данных о гостях. Ну, я вам скажу, и бардак там у них! Куда только проверяющие органы смотрят. А по нашему делу сказать что-либо сложно, но круг поисков на сегодняшний день сузился до отеля «Солнечный». Мы приедем, я вам все покажу. Многое свидетельствует о том, что искать надо именно в нем.

Мирко собирался было перейти к подробностям, но следователь Боев прервал его:

– Труп ищут?

– Ищут, две бригады работают. В море и в этом самом заливчике, где все и произошло. Но ничего пока не нашли, хотя немецкая туристка пришла в этот же день.

– Понятно, пусть ищут, а мы с тобой тут, на суше, поработаем. Глядишь, может, толку больше будет. И еще, эту фрау приведи ко мне для беседы. – Следователь Боев вытащил из кармана блокнот и сделал какую-то запись. Мирко, вытянув шею, попытался подглядеть, но ничего не разобрал.

В отеле «Солнечный» следователь устроил переполох, совершенно наплевав на то, что почти ночь и отель населен не гражданами его родины. Боеву было абсолютно все равно. Он чувствовал, что в его карьере наступает звездный час. Пропавшая туристка, а может быть, даже и убийство – это вам не пьяный петух. «А черешня та, из наливки, вкусная была! Петуха понять можно!» – почему-то подумалось Боеву, и он явственно почувствовал вкус ягод во рту.

Следователь Боев – рост средний (метр семьдесят пять), глаза карие, нос крупный, с родинкой на правой стороне, вечный коричневый костюм и такая же вечная маленькая шляпа на макушке – был родом из маленького села около Варны. Он, собственно, не собирался становиться следователем, но случайно успешный рейд местных дружинников (он был начальником группы) резко изменил его планы. Вообще-то Боев собирался поступать в пищевой институт и потом уехать на работу в Пловдив, контролировать качество знаменитого болгарского компота «Ассорти» на консервном комбинате. Но вдруг молодому человеку вздумалось заняться общественным правопорядком. Так и пошло – дружинник, слушатель школы тогда еще милиции, юридический институт. После распределения он попал в родные края и стал ждать наконец случая заявить о себе. Местные жители его любили, хотя и подсмеивались над его причудами. Последними он был обязан помощнику Мирко.

– Господин следователь, у вас должно быть что-то такое, что вас отличало бы от других. – Помощник вкладывал в свои слова изрядную долю иронии, но следователь ее не услышал.

– Ты это о чем?

– Ну как? Эркюль Пуаро имел странные усы, Шерлок Холмс играл на скрипке…

– Я тебя понял, можешь не продолжать. Не знаю, нужно ли это. Но подумаю…

Результатом раздумий стал хвостик вяленой рыбки, торчащий изо рта с правой стороны. Боев рыбу любил во всех видах, и в соленом тоже. Новая привычка была «пахучая», но следователь решил, что это, во-первых, оригинально, а во-вторых, несколько сбивает с толку опрашиваемых и допрашиваемых. Мирко косился, но молчал. На вопросы интересующихся он отвечал, что рыба – это фосфор, а фосфор необходим для умственной деятельности. Объяснение было дурацкое, но что еще скажешь, когда твой начальник пахнет, как грузчик рыболовецкого сейнера.

Эта ночь в отеле благодаря стараниям следователя превратилась в фантасмагорию с участием ряженых в ночных рубашках, пижамах, шлафроках и весьма сексуальных пеньюарах. Свои ночные одежды отдыхающие пытались маскировать, но все равно помощник Мирко сидел весь в испарине – количество загорелых соблазнительных тел в неглиже превышало все разумные пределы. Записанные его неровным почерком свидетельские показания могли служить ярчайшей иллюстрацией всех околофрейдистских теорий. На вопросы, задаваемые с поистине иезуитским искусством, следователь получал ответы, похожие как однояйцевые близнецы. Все, как один, утверждали, что ничего и никого подозрительного в отеле не видели, что друзья и соседи никуда не отлучались и никто не жаловался на исчезновение человека. Ну а что касается мелких ссор и конфликтов – понятное дело, все это имеет место, поскольку вино и пиво здесь льются рекой. Слушая это все, следователь Боев проглотил уже пять рыбьих хвостов, один раз подавился, выпил две бутылки минеральной «Рыльской» и в конце концов отправил весь отель спать.

– Все проблемы из-за неточности переводов, – объяснил он громко свой неуспех.

Когда отдыхающие разошлись, Боев решил посчитать опрошенных туристов и сверил это число со списком отдыхающих у портье. Выяснилось, что людей в отеле больше. Более того, из списка нельзя было понять, кто в каком номере живет. Подобные нарушения были не редкостью – не секрет, что персонал зарабатывал на освобождающихся номерах, но сейчас это все существенно затрудняло работу следователя. Зловеще глядя на представителя администрации отеля и заодно на Мирко, Боев еще раз потребовал прекратить устроенную им самим «ночную вакханалию» и пригласил к себе еще раз фрау Шланге.

– Может, до утра подождем? Она – дама пожилая, – зевая, заметил Мирко.

– Вот именно, что пожилая, – отрезал Боев, – у пожилых бессонница, неуемное любопытство и жажда приключений. Она будет только счастлива. И переводчика сюда давай опять…

Действительно, фрау Шланге была чрезвычайно бодра. Она спустилась вниз в длинном байковом халате, из-под которого виднелись оборочки ночной рубашки. В руках у нее была сумочка, на груди висел огромный бинокль.

– Зачем это вам? – Боев указал на оптический прибор.

– Не хотелось в номере оставлять, вещь дорогая, могут украсть, – произнеся последнее слово, фрау Шланге вдруг смутилась – получалось, что она обидела сидящего перед ней представителя правоохранительных органов, – вы, понимаете, бывает иногда, даже если…

– Бывает. Иногда… – великодушно согласился Боев. – Можете ли вы еще раз повторить вашу историю?

– Это не моя история, это то, что я видела собственными глазами.

– Ну да, ну да. Что вы видели?

Фрау Шланге на минуту задумалась, а потом точь-в-точь, вплоть до мельчайших подробностей повторила свой рассказ. Боев смотрел на сонного переводчика и понимал, что больше выжать из этой бабки нельзя. «Начнет сочинять, я с таким уже сталкивался», – подумал следователь. Он знал, как порой свидетели что-то домысливают и начинают выдавать когда-то прочитанное за реально происшедшее. Фрау Шланге терпеливо смотрела на Боева.

– Хорошо, спасибо вам, идите спать. – Боев привстал, прощаясь с дамой.

– Я могу еще с вами поговорить, – произнесла фрау Шланге. Она, как и предсказывал Боев, действительно страдала бессонницей, неуемным любопытством и жаждой деятельности. Сейчас пенсионерка была на седьмом небе от счастья и уже представляла, как будет рассказывать этим «глупым воронам» о своем приключении в далекой стране Болгарии. «Впрочем, вороны, они и есть вороны, не поймут ведь ничего. А вот был бы жив герр Хамстер, он бы оценил», – фрау Шланге нежно погладила бинокль.

– Да нет, еще раз спасибо, вы и так нам помогли…

– А вы одежду уже нашли? Ведь по меткам прачечной можно сразу найти человека…

Боев, Мирко и переводчик переглянулись. Первые два подумали, что это только в Германии можно по меткам найти человека, а в Болгарии это сделать сложно. И потом, не факт, что эти вещи вообще сдавались в стирку. Их могли стирать дома…

– А какая одежда была?

Фрау Шланге, подбоченившись, пустилась в подробный рассказ. Тема одежды была ей близка – как-никак когда-то она была портнихой.

– Видите ли, я сразу обратила внимание, что ее одежда коротковата, как будто это был халатик. Такой, какой положено в ванную надевать, он был с пояском, но, по-моему, без пуговиц, тогда это вполне мог быть сарафан…

Рассказ о халатике-сарафане, неприлично маленьком купальнике шел уже минут двадцать. Следователь Боев, поначалу внимательно слушавший о «линии талии», отвлекся, понимая, что эта часть свидетельских показаний вряд ли им пригодится.

…Он исчез тоже, а халатик остался лежать на берегу…

Фрау Шланге наконец перевела дух и попросила:

– Можно, я пойду спать…

Присутствующие с радостью разрешили.

– Ну, что ж, до завтра, – следователь Боев тяжело вздохнул, ситуация яснее не стала, но сегодня уже сделать ничего нельзя. Завтра он соберет совещание, на котором они обсудят все необходимые мероприятия по розыску пропавшей или погибшей и того, кто в этом виновен. «Думаю, что дня три-четыре на все эти дела уйдет», – следователь набирал номер фельдшерицы Софии. Женщина она была суровая, а потому о неявке надо было предупредить.

Игорь специально взял билет на ночной самолет. Ему хотелось прилететь в Варну ранним утром и не мешкая отправиться в Албену. Он и багаж-то с собой не брал, чтоб быстрее добраться до места, а не ждать чемоданы. Хоть и сказала Светлана, что ей все равно, он все-таки решил сделать ей сюрприз. Ничто так не успокаивает женщин, особенно ревнивых, как внезапное свидание. А ее слова и деланое равнодушие – это, скорее всего, свежая обида на недавнюю ссору, которая произошла прямо в аэропорту перед ее отлетом и была на удивление громкой. Игорь неприятно поразился, обнаружив, что Светлана умеет скандалить. Голос у нее был громкий, слова оскорбительные. Люди, стоявшие в очередь на посадку, все слышали. Одна из них даже оглянулась. Ее взгляд, разумеется, задержался на Игоре. Когда же пришло время прощаться, Светлана вдруг расплакалась. От этого Игорю и вовсе стало не по себе. Он обнял ее, стал что-то говорить, но почувствовал, как она вся напряглась. Игорь отстранился – его утешения ей не нужны. А плачет она по причине ему непонятной – то ли это обида, то ли злость.

– Если прилетишь и меня не будет, ключи возьми у портье. – Светлана уже вытерла слезы. Она попыталась улыбнуться, махнула ему рукой и скрылась за стеклянными раздвижными дверями. Это было несколько дней назад.

Сейчас Игорь наблюдал за своими спутниками, которые выстроились у стойки регистрации, и думал, что наладить отношения со Светланой все сложнее и сложнее. В чем здесь было дело, он сказать не мог. Только разговор по душам у них теперь получался редко. Жаловаться и делиться проблемами с ней было неприятно, поскольку ее участие – это участие успешной, не знающей провалов женщины. Это участие, в котором обязательно чувствовалась нотка назидательности. Игорь вспомнил, что в самом начале это для него была чуть ли не самая главная проблема. Его дела шли не так хорошо, как ему хотелось, но откровенно сказать об этом Светлане было невозможно – такой энергетикой успеха веяло от нее. Да и влюбился он в Светлану. Впрочем, она тоже влюбилась. Игорь усмехнулся – она была щедра, заваливала его подарками. Он, помнится, с ней даже на эту тему разговаривал, но ни к чему хорошему, кроме обиды, это не привело. Она тогда нахмурилась и долго что-то говорила о том, то это, мол, элементарная забота. Все аргументы Светланы были надуманными. Так она пыталась выразить свое чувство и совершенно не догадывалась, что, покупая предметы, равные по стоимости его месячному доходу, ставит его, Игоря, в дурацкое положение – он отплатить подобным не мог. Давыдов вдруг подумал, что подарками люди иногда не только подчеркивают свое расположение, но и расставляют некий капкан, попадая в который есть вероятность услышать:

– Я для тебя столько сделал (а)!

Или:

– Ты пользовался (лась) мной!

Или:

– А ты мне никогда ничего так и не подарил (ла).

Иногда подарки – это такой «отсроченный» контраргумент в самых неловких спорах.

Уже в самолете, спасаясь от болтовни соседки, обаятельной блондинки, Игорь прикрыл глаза и задумался. Любовные связи, которые у него были в последние годы, совершенно не поменяли его отношения к Светлане. Хотя некоторые из подруг были моложе и красивее, но ни одна из них не смогла так достойно любить его. «Достойно» – слово мало подходящее, но именно так бы он охарактеризовал поведение Светланы. Игорь догадывался, что она знает о некоторых его «приключениях», и долгое время ждал, когда же начнутся расспросы и выяснения. Но они так и не начались.

Сначала Игорю было со Светланой хорошо, она ему очень нравилась, а потом он влюбился. Игорь все ждал, когда это состояние влюбленности пройдет, но оно не прошло, а превратилось в стойкую привязанность. Сестра Лена, приглядевшись к Светлане, вынесла свой вердикт: «Нормальная тетка, знает, чего хочет, и знает, что делает». В самом начале, когда у Игоря дела шли хорошо, он подумывал о том, чтобы сделать Светлане предложение. Но неудачи в бизнесе и живописи заставили его отказаться от этой мысли. Он был не уверен, что Светлана правильно его поймет. Впрочем, и он, и она к своему союзу относились как к браку…

«Надо полагать, что скоро мы прилетим», – Игорь глаза не открывал, поскольку почувствовал, что соседка справа оживленно принялась выглядывать в иллюминатор и что-то говорить подруге. Делала она это громко, специально, чтобы привлечь его внимание. Он привык к такому агрессивному поведению женщин. Его внешность, а он знал, что красив, вызывала у них всегда либо восторг, либо неприятие.

– Да он просто красавчик! Знаешь, такой слащавый?! – услышал он случайно реплику подруги своей девушки. Это было давно, но это определение он запомнил, хотя и понимал, что оно не совсем справедливо – он всегда, еще со времен училища, занимался спортом, а потому фигура у него мужественная, накачанная. Все романы, которые у него случались уже после знакомства со Светланой, были исключительно плодом его мягкотелости. Проявить твердость в таком деликатном вопросе, тем более если девушка симпатична – он никогда не мог. В результате было множество связей, которые опять же из-за его нерешительности ничем не заканчивались. Из-под крыла Светланы он вылетать не собирался, а честно в этом признаться новой знакомой тоже не мог.

«Это мой второй и основной грех. Больше я перед Светой ни в чем не виноват», – подумал Игорь, открывая глаза, но, увидев, что соседка собирается что-то ему сказать, на всякий случай опять сомкнул веки. Лететь им еще минут двадцать, а за это время не только можно познакомиться, но и объясниться в любви. У него и такое было когда-то.

Варна была прелестным маленьким городом в летний период. Зимой здесь становилось пасмурно, лил дождь, а пустынные улицы наводили тоску. В кофейнях, правда, всесезонно пахло крепким кофе и баницей – круглыми слоеными пирогами с брынзой. Игорь вспомнил, как Светлана с аппетитом могла съесть чуть ли не три огромных ломтя. Он ее, конечно, не останавливал, но иногда ее аппетит вызывал у него раздражение. Светлана обижалась, чувствуя это, но украдкой все равно что-нибудь лишнее съедала. Он же, видя наслаждение на ее лице, начинал себя корить за несдержанность. В конце концов, подумаешь, третий кусок пирога.

Игорь вышел из такси в самом центре. Он прошел до набережной, наполненной полуодетыми и почти черными от солнца отдыхающими и торговцами. Игорь почувствовал себя инородным телом. Свернув с набережной на единственную широкую улицу, он увидел небольшое кафе. Удобно устроившись под большим зонтом, он заказал себе кофе. Ожидая, пока темноволосая девушка готовила заказ, Игорь достал телефон. Голос Светланы прозвучал немного глухо, но все равно чувствовалась ее радость.

– Привет, я прилетел и назначаю тебе свидание. В отель заходить не буду, кстати, у нас все тот же номер? Отлично! Встречаемся на моем любимом месте, хорошо?

Светлана что-то радостно прокричала в ответ.

Игорю очень хотелось, чтобы этот отпуск прошел спокойно, чтобы все проблемы, не дававшие им «почувствовать жизнь», сейчас отступили. Светлана имеет на это право. Он не мог не заметить, как портится ее настроение, когда он уезжает на так называемые этюды. К ее чести, Светлана никогда не задала лишнего вопроса, никогда не устроила истерику. Она ни разу не воспользовалась теми испытанными средствами, которые с готовностью вытаскивают на свет обманутые женщины. Игорь все это видел, но отказаться от Леры было очень сложно. Темперамент этой знойной женщины обескураживал. Да и выйти с ней куда-нибудь было очень приятно – мужчины и женщины провожали ее восхищенными взглядами. Эта их связь была подобна большой банке варенья, из которой выбраться стоило большого труда. Сейчас, сидя за столом в этом милом кафе, вдыхая аромат кофе и специй, Игорь вдруг почувствовал себя свободным. Свободным от принятия решений. Он не будет ничего писать Лере – пусть их отношения останутся такими, какие есть. В конце концов, Светлана, судя по всему, знает о них, но ничего не предпринимает, значит, боль неприятных открытий прошла, и ее это устраивает. Может быть, так она дает ему ту самую маленькую, регламентированную свободу, которую умные женщины изначально закладывают в семейный бизнес-план.

Уже девушка поставила перед ним кофе, уже заполнились столики обедающей публикой, а Игорь все сидел и, наблюдая за жизнью улицы, обдумывал свое будущее. Очень хотелось спокойной довольной жизни и совсем не хотелось разрывов, объяснений, ссор. Игорь знал за собой некое малодушие, которое с давних пор превратилось в черту характера и порой ставило окружающих в ложное положение. Светлана эту черту распознала быстро и научилась в их совместной жизни поступать так, что Игорю не приходилось этот недостаток вытаскивать на свет божий. Во всяком случае, она деликатно строила отношения, чтобы ни он, ни она не испытывали друг за друга ни стыда, ни чувства неловкости. Наконец Игорь поднес к губам чашку с уже почти остывшим кофе. В это время его телефон «ойкнул». «Я уже в Албене. Поговорим в отеле», – это было сообщение от Леры. Игорь давно перестал удивляться поступкам своей любовницы – она всегда делала то, что считала нужным, не обращая внимания на окружающих. Приезд в Болгарию был почти вызовом. Ему льстила такая страсть красивой женщины, он понимал, что ее приезд ставит отдых со Светланой в прямую зависимость от свиданий с Лерой. Жизнь, которая имела шанс «вывернуть» на прямую дорогу, опять будет плутать по узким тропкам, где двоим не разойтись. Глядя на смайлик, который Лера добавила к своему сообщению, Игорь улыбнулся в ответ, заказал еще кофе и стал представлять Леру в роли своей жены. И вдруг понял, что настроение у него испортилось, как оно портилось всегда при необходимости сделать выбор. И неважно было, выбирал ли Игорь между «лазурью берлинской» и «ультрамарином» для неба на своей картине или между привычными упорядоченными отношениями с женщиной, которая тебя любит, но которую ты уже хорошо знаешь, и страстью к той, кто для тебя еще загадка.

Дорога из Варны в Албену шла вдоль моря. Шоссе проходило по небольшому плато, которое нависало «балкончиком» над каменистым берегом. По другую сторону дороги стояли редкие домики. Рядом с домами были сады и огороды, в которых возились женщины и играли дети. Пейзаж был почти идиллическим, что обязательно бы отметил Игорь, если бы не его настроение – как ни крути, а рано или поздно выбор нужно будет сделать…

И все-таки этот почти бесконечный первый день отпуска был безнадежно испорчен. Самолет, Варна, дорога в Албену и свидание, которое не успев начаться, закончилось скандалом. Стоило приезжать, чтобы так поссориться! Стоило лететь столько километров, чтобы узнать, что жена повстречала любовницу! Как будто это не могло произойти в Москве! И потом, как она, Светлана, с ним разговаривала?! Она орала на него и оскорбляла?! И это ее лицо, злобное и старое! Да, она – старуха, ну или почти старуха. Особенно, когда злится! Игорь сидел за маленькой бочкой, которая в этой забегаловке служила столом. Перед ним стоял графин с прозрачной жидкостью и большая стеклянная фляга с густо-бордовым вином. Графин был почти пуст, во фляге еще оставалось много вина, но Игорь упрямо подзывал к себе официанта. Наконец к нему подошел молодой загорелый парень, поставил на стол тарелку с кукурузным хлебом, жареным сыром и салатом.

– Прошу вас.

– Я не заказывал еду, принеси еще этой самой, как вы ее называете…

– Ракии? Вам сливовой? А сыр вы заказывали двадцать минут назад.

– Да? Все равно, – Игорь махнул рукой. Он прекрасно себя чувствовал, если бы не жажда и слабость в ногах. Немного плясали стены, но, видимо, дело было в них, а не в нем.

Внимательно посмотрев на тарелку с едой, Игорь взял руками кусочек сыра, надкусил его, пожевал, потом достал деньги, бросил их на стол-бочку и вышел на улицу. Вспоминать сегодняшнюю ссору со Светланой больше не хотелось, тем более поздний вечер был тих и свеж, в руках – кусок вкусного сыра, а отель – совсем недалеко.

Как только Игорь на нетвердых ногах вошел в холл отеля, весь розовый мрамор, которым был отделан первый этаж, вдруг превратился в противную липкую массу, Игорь помотал головой, пытаясь понять, в чем дело, и тут его стошнило. Испуганная портье, практикантка какого-то гостиничного колледжа, дежурившая в эту ночь, с трудом выяснив, в каком номере он живет, с помощью носильщика и швейцара дотащила его до этажа и, открыв дверь его комнаты своим ключом, уложила в постель. Удостоверившись, что новый постоялец будет под присмотром – в номере уже стояли сумки, была развешана и расставлена женская одежда и обувь, – служащие поторопились спуститься вниз. Игорь перевернулся на бок и заснул глубоким, пьяным сном.

Когда он проснулся, то обнаружил, что на часах уже почти четыре часа дня, в номере царит идеальный порядок и, кроме него, больше никого нет. «Да, вот это называется, я поспал! Впрочем, ничего удивительного – вместе с перелетом я был на ногах почти сутки. Ну, и конечно, вчера тоже». Игорь встал и, боясь «потревожить» голову, обошел номер. Женские мелочи были аккуратно расставлены у большого зеркала при входе. Игорь сразу узнал «почерк» Светланы – все стояло по ранжиру. На полу выстроились в ряд вьетнамки, красные сабо на невысокой деревянной подошве и белые босоножки с большими бабочками вместо застежек. В гостиной на столе в вазе были виноград и груши. Бутылка вина, стоящая рядом, видимо, была куплена к его приезду. Игорь через силу улыбнулся – Светлана всегда все умела делать «правильно». Сейчас его это не очень порадовало – было в этих узнаваемых деталях, с одной стороны, что-то до боли домашнее и трогательное, с другой – пугающее: скандальных сцен ему больше очень не хотелось. Этот гостиничный номер Светлана мелочами превратила в дом, где ждала его, не понимая, что для мужчины иногда важна новизна. «Новизна… Вот я с этой жаждой новизны и «допрыгался»! – подумал Игорь, вздохнул и решил полежать еще немного. Проваливаясь в сон, он вдруг обратил внимание на нарядное платье, лежащее на аккуратно застеленной постели. «Ах, да, у нас же традиция – в первый день идти в ресторан на берегу! Господи, ведь теперь надо будет извиняться, она наверняка в парикмахерской или еще где», – спохватился он во сне. В следующий раз Игорь проснулся, когда в окно проникал красно-желтый свет – это в море уже село солнце, но лучи его еще освещали пляжи, лес и прибрежные скалы. Наступил вечер, Игорь был по-прежнему один – в номере стояла тишина. Кое-как встав, он отправился в душ – надо было любой ценой прийти в себя, принять ванну побриться и наконец понять, куда делась Светлана. Вчерашний «загул», впрочем, и сам вчерашний день он почти не помнил – ракия, местная водка, которой он выпил почти целую бутылку в забегаловке, отшибла память и привела желудок во взрывоопасное состояние. Игорь посмотрел на себя в зеркало, ужаснулся и встал под струю прохладной воды. Стоя под душем, он пытался придумать слова, которые произнесет, когда Светлана наконец появится в номере. Слова придумывались с трудом, глаза то и дело закрывались, и появлялось сильное желание выпить холодного пива. «Этого делать нельзя, это – все, это уже пьянство». Игорь, не обращая внимания на это внутреннее предостережение, не вытираясь и оставляя после себя на сером ковровом покрытии темные капли и следы ног, подошел к мини-бару, вытащил из него бутылку ледяного пива, открыл и принялся жадно пить прямо из горла. Еще через полчаса он, обнаженный, лежал на светлой кремовой простыне и почти засыпал. Шум прибоя нянькой бормотал своей речитатив, в его по-прежнему пьяной голове бродили пьяные мысли и пьяные сны. «Где она, интересно, ходит? Прическу, что ли, пошла делать, сумасшедшая?» – подумал он, и веки его сомкнулись.

Грубый хохот, всплеск воды и запах типичного гостиничного омлета – все это заставило его перевернуться на бок и накрыть голову подушкой. Он полежал так минут десять, надеясь снова уснуть. Но тут до его уха донесся звук льющейся воды. Это уже был не звук моря. «Ага, уже в душе, теперь она не отвертится!» – Игорь через силу встал и прошел в душ. Там, к его удивлению, никого не было. А звук воды доносился из другого окна – там в розарии поливали из шланга кусты. Озадаченно глянув на себя в зеркало, Игорь вернулся в спальню. Платье Светланы так же лежало на другом краю постели, вещи, ею оставленные, были на тех же местах. Но ночью ее в номере не было, это очевидно. «Ничего не понимаю, что за шутки. Либо она поговорила с Лерой и наказывает меня, либо…» – какое еще можно найти объяснение отсутствию Светланы, он не знал. Игорь рывком распахнул шкаф – на плечиках висели сарафаны, блузки, внизу аккуратно стояли туфли на шпильках. На тумбочке рядом с постелью лежала книжка, тюбик с кремом и маленькое зеркальце.

«Что за черт! У нее никогда не было склонности к подобным шуткам!» – Игорь решил спуститься вниз в ресторан и дойти до пляжа и бассейна.

В столовой был немецкий гомон, запах сухого вина и уже знакомый аромат омлета. Кто-то из числа старых знакомых радостно окликнул его. Он наугад приветственно кивнул и сделал широкий, ничего не значащий жест – Игорь привык, что каждый год в это время они встречают одних и тех же людей. Сначала это его раздражало, а потом он привык и даже с нетерпением ожидал новостей от отпускных знакомых. Сейчас, растерянный, он радости встречи не испытывал, захотелось скрыться подальше от любопытных глаз, а потому он мельком оглядел ресторан и вышел на улицу.

Самые ранние и самые нежные отпускники уже были под зонтиками. Они в двенадцать часов пойдут в номера, чтобы выспаться и выйти к ужину отдохнувшими, в нарядных, почти вечерних платьях. Игорь прошел между распластанных тел, уловил пляжное радостное возбуждение. Ото всюду слышались немецкие гортанные восклицания и торопливые ответы соглашающихся собеседников «Ja, ja!». Шум, солнце, жаркий воздух и песок, в котором утопали ноги, – все это стало раздражать Игоря. Он подумал, что неплохо бы искупаться, но, вспомнив о Светлане, повернул назад, в сторону отеля. Светлана по-прежнему отсутствовала, что повергало его в недоумение. Правда, одна, можно сказать, спасительная мысль промелькнула у него, когда он проходил мимо стойки администратора: «А не переехала ли она в другой отель, чтобы меня проучить?! Деньги у нее есть… Господи, да что ж она так по-идиотски поступает?!» – Игорь достал телефон и набрал номер Светланы. Гудков он не услышал. Автоматический женский голос деловито объяснил, что абонент сейчас недоступен. Лере он решил пока не звонить.

Обход местных магазинчиков, кафе и салонов красоты тоже ничего не дал. Еще немного побродив по городку, Игорь вернулся в отель. Он решил, что будет ждать до вечера, а потом… Что он будет делать в том случае, если Светлана не появится, он даже не представлял. Сосредоточиться он не мог, реальность вошла в противоречие с ситуацией, которая к реальности не могла иметь никакого отношения. Само отсутствие Светланы напоминало ему вязкое болото без дна – совершенно непонятно, куда можно было деться, почему не предупредила и стоит ли кому-нибудь сообщить о ее отсутствии. Правда, тогда любому третьему лицу пришлось бы рассказать о любовнице, некрасивой ссоре и о некоторых других малоприятных для него, Игоря, деталях. В глубине души он верил в то, что именно обида и ссора заставляют Светлану испытывать его терпение. А потому мысль о полиции он отбросил. Становиться посмешищем отеля, а то и города, когда Светлана заявится с какой-нибудь экскурсии, ему совершенно не хотелось. Игорь вспомнил, что она давно мечтала о прогулке на яхте, но им до сих пор никак не удавалось зарезервировать судно – все время было расписано за месяц вперед. «Да, она, наверное, сумела договориться с кем-то и поехала на яхте вдоль берега. Там, как мне помнится, дня три», – эта мысль успокоила Игоря минут на тридцать, но через полчаса он снова гадал и мысленно перебирал возможные причины ее отсутствия. Потихоньку беспокойство за нее становилось настолько сильным, что сама мысль о любовнице, которая, по идее, должна была уже давно сама объявиться, Игоря почти не волновала.

День в беготне и волнениях прошел быстро. Наступил поздний вечер, который, по предварительным планам Игоря, должен был хоть что-то прояснить. Но ничего нового не произошло. Кроме того, что отель встревоженно гудел, по коридорам бегали люди в домашней одежде и возбужденно переговаривались. Случилось какое-то происшествие то ли на пляже, то ли в самом городе, Игорь этого так и не понял. Теперь полиция опрашивает всех без исключения отдыхающих. Спустившись вместе со всеми в холл гостиницы, Игорь увидел каких-то суровых людей и администрацию, которая, излишне суетясь, организовывала отдыхающих. В кабинет, где работали следователи, заходили по двое – один присаживался к молодому симпатичному помощнику следователя, второй – беседовал с полицейским. За всем этим наблюдал небольшого роста мужчина с крупным носом и настороженным взглядом. Дошла очередь до Игоря, но он даже не успел раскрыть рот.

– Этот господин не может быть нам интересен, он заехал в отель после того, что случилось согласно показаниям фрау Шланге. Вы что, не видите отметку портье 23.40?! А все произошло днем. Так что не теряйте времени, там, в холле, еще добрая сотня подозреваемых, – грубо пошутил коренастый мужчина, судя по всему, старший. Игорь, занятый своими мыслями, рассеянно ответил на дежурные вопросы и был быстро отпущен.

Игорь вышел из кабинета и отправился в номер, по дороге купив в баре бутылку водки. Его номер был так же пуст. Так же, уже нелепо, словно Игорь собирался его надеть, лежало платье на постели, так же была раскрыта книга на тумбочке, так же на террасе болтался на ветру высохший купальник. Игорь открыл бутылку, налил себе стопку водки, залпом выпил ее и сел в большое кресло. Так прошло несколько часов. Ожидание, как неподвижность, было томительным, но включать свет и вообще двигаться, ему не хотелось. В душе его прочно угнездилась обида – он ни разу себе не позволил подобное. Да, он не подарок, конечно, но так испытывать нервы близкого человека он не решался. Да, конечно, история с Лерой не могла не остаться незамеченной, и уезжал он по вечерам часто. Светлана явно все понимала.

В комнату влетел большой жук. В темноте его жужжание было грозным и свидетельствовало о серьезности намерений. Но, столкнувшись со створкой жалюзи, насекомое неожиданно жалобно возмутилось и затихло. «Точно, как я сейчас!» – подумал Игорь. Он вытащил телефон и набрал номер Леры. Она, обрадованная, его опередила:

– Алло, здравствуй, дорогой! Ты, наверное, удивлен, что я здесь?! Но давай выяснять отношения будем после. Сначала прогуляемся по пляжу.

Голос Леры был немного взвинчен.

– Нет, гулять не могу, устал. – Игорь суеверно не стал сеять панику…

А еще он ждал, что с минуты на минуту появится Светлана и скажет что-то вроде: «Вот, теперь знаешь, как одному оставаться!»

Игорь сидел в кромешной тьме большого номера и ждал.

Наверное, он задремал. Из открытой на террасу двери голоса уже не доносились. Ночь как-то притихла – так здесь бывает либо перед очень жарким днем, либо перед грозой. Затекли ноги, и что-то больно врезалось в спину. Игорь встал, потянулся. В номере по-прежнему, кроме него, никого не было.

…Следующие два дня также прошли в утомительном ожидании, беготне по городу и бессодержательном анализе последних дней. Игорь пытался из обрывков фраз, последнего разговора, недавних московских событий составить картинку, которая бы натолкнула его на разгадку происшедшего. Его измучили воспоминания о ее взгляде, ее жестах, словах. Он, стараясь не вспоминать последнюю ссору, пытался понять настоящее, обращаясь к их давнему прошлому, но ответов не находил. Оставалось ждать и гнать от себя мысли о непоправимости случившегося.

Следователь Боев распекал нерадивых помощников, старух-фантазерш, которые приехали отдыхать, а вместо этого зыркают глазами куда ни попадя, туристов-бездельников, дальше своего стакана с пивом ничего не видящих. Мирко, а он один присутствовал при этой сцене, благоразумно молчал. Он отлично знал своего шефа, человека горячего, немного лукавого и амбициозного. Мирко понимал, что, как только дело сдвинется с мертвой точки и появятся первые результаты, весь успех господин следователь припишет себе. Точно так же, как все трудности и ошибки он сейчас сваливал на окружающих. Мирко все это знал, поскольку ни одно дело, в раскрытии которого он, Мирко, принимал самое активное участие, Боев не дал ему довести до конца. «Ладно, я сам, что-то ты долго тут копаешься! И так все ясно!» – с этими словами Боев отодвигал помощника и наслаждался самым приятным моментом в их работе – моментом истины. Мирко не обижался, поскольку хорошо относился к Боеву и был благодарен ему за то, что тот в свое время согласился взять его, студента-заочника юридического факультета, в свой отдел.

Сейчас перед глазами Мирко лежали списки гостей отеля с точными датами прибытия – отъезда, с точными датами посещения завтраков, обедов, ужинов, с датами и часами косметических процедур, теннисных уроков, занятий йогой. Беспорядочная и на первый взгляд хаотичная, бесконтрольная отпускная жизнь, оказывается, фиксировалась во времени. Мирко еще раз внимательно посмотрел на списки и стал чертить какую-то таблицу. Следователь Боев замолчал, скептически посмотрел на помощника и вышел покурить.

Еще через полчаса Боев недоверчиво слушал своего помощника Мирко, потом разговаривал с дежурным администратором, потом вызвал горничных, работающих в последнюю неделю, а после настойчиво постучал в номер 567.

– Простите, что беспокоим, мы не смогли бы с вами побеседовать? Не волнуйтесь, это обычная процедура, мы вторично разговариваем с каждым гостем отеля, – произнеся эти учтивые слова, следователь Боев бесцеремонно вошел в номер. – Вы ведь Игорь Давыдов, верно? Я – следователь Боев.

Игорь приветственно кивнул и посторонился, чтобы стоящие на пороге господа могли войти в номер. То, что каждый второй в Болгарии отлично говорит по-русски, его давно уже не удивляло.

Следователь Боев, задрав голову, внимательно изучал красивое лицо постояльца из номера 567. Надо признаться, его рост и внешность следователя очень раздражали. «Такие вот всегда поступают, как им заблагорассудится, а потом ждут снисхождения, будто бы им кто-то что-то должен!» – Следователь почему-то сразу невзлюбил этого молодого человека.

Игорь, измученный ожиданием и тревогой, заснул только минут двадцать назад. Стук в дверь, который во сне ему показался грохотом падающих камней, разбудил его так неприятно и так внезапно, что ему казалось, что он бредит или что эти люди во главе с противно пахнущим коротышкой – персонажи его ночных кошмаров.

– Да, проходите.

Разрешения следователь не стал дожидаться, он нарочито медленным шагом принялся обходить комнаты. Вопросы он задавал так, что Игорь не сразу понял, как на них отвечать. Например:

– Вы тут вдвоем живете?

Только Игорь собирался подробно ответить, следователь зачем-то брал в руки туфли Светланы, показывал их Игорю и задавал следующий вопрос:

– Вы когда, говорите, приехали?

Игорь несколько мгновений смотрел на женские туфли, поднесенные к его лицу, и старался уловить связь между вопросом и данным предметом. Но ему не суждено было ответить и на этот вопрос, потому что тут же следовал другой. У Игоря раскалывалась голова, и он понимал, что сейчас взорвется. И вместе с тем, несмотря на все раздражение, на всю усталость, на дикую головную боль, Игорь почувствовал облегчение. Вместе с этими людьми к нему должно было прийти избавление от того груза, который он нес эти последние дни. Не надо ему больше гадать, к кому обратиться с его проблемой. Вот эти люди, которые выслушают его по долгу службы и помогут. Единственное, что смущало, так это то, что в поведении этих внезапных гостей чувствовалась явная враждебность. «С одной стороны, надо все рассказать, с другой – может, лучше помалкивать? Они ведь кого-то ищут, ко мне это отношения не имеет, а Светлана – день, другой, и вернется…» – Игорь на всякий случай улыбнулся, но, не получив улыбки, в ответ, сделал немного небрежный приглашающий жест:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Двое – их Игорь тоже видел в тот вечер, когда опрашивали отдыхающих, – аккуратно присели на кончик дивана. Коренастый, закончив бегать по номеру, сел в глубокое кресло и многозначительно произнес:

– Ну, мы вас слушаем.

Игорь развел руками:

– Но это вы же ко мне пришли, и это вы сказали, что беседуете со всеми повторно. Поэтому это я вас слушаю.

Коренастый недовольно дернулся.

– Мирко, не заказать ли нам кофе, – обратился он к самому молодому.

– Да, шеф!

Еще через десять минут все присутствующие молча пили кофе.

– Ну, придется действительно начинать мне, – коренастый отставил чашку и, сурово глядя в лицо Игорю, спросил:

– Что-нибудь необычное в последние несколько суток с вами или с вашими знакомыми не происходило?

Игорь задумался. «Дурацкий вопрос, на который не знаешь, как отвечать. Что необычного в том, что твоя жена, повстречав твою любовницу, обиделась, наорала на тебя и теперь назло, в отместку отправилась куда-нибудь развлекаться? Наверно, ничего необычного в этом нет. Нет, не буду я им ничего рассказывать, непонятно, что у них на уме, и еще неизвестно, какими методами они здесь выполняют план по раскрываемости преступлений».

– Нет. Все в пределах нормы, так сказать. – Игорь ясно улыбнулся.

– Понятно. Тогда вы позволите побеседовать с госпожой Никольской?

– Конечно, позволю, только вам стоит зайти дня так через три, она сейчас отсутствует. Магазины, экскурсии и прочие удовольствия.

– А давно она уехала?

– Да нет, вчера или позавчера, я, понимаете, на отдыхе расслабился, попробовал вашей ракии. – Игорь нарочито подобострастно и одновременно по-мужски заговорщицки наклонился к сидящим напротив. – Ну, я вам скажу, такой напиток могут пить только настоящие мужики. Меня «выбило из седла» на сутки. Да и сейчас еще голова плохо соображает…

Его реплика особого впечатления не произвела. Коренастый в задумчивости оглядывал комнату.

– А какие-нибудь вещи она взяла с собой?

– Да нет, по-моему, никаких особенно… Ну, там духи, помада, впрочем, я не знаю, мы не имеем привычки совать нос в вещи друг друга. Да и потом, как-то странно мужчине лезть в дамскую сумку…

– А можно шкаф ваш посмотреть…

– Да ради бога, – Игорь провел всех в спальню.

Там коренастый, открыв дверцы, внимательно перебирал вешалки с платьями, второй, который постарше, – смотрел обувь, а третий, с виду самый симпатичный и доброжелательный, аккуратно переставлял баночки на прикроватной тумбочке. Игорь уселся в кресло и нервно покачивал ногой, всем видом показывая, что недоволен происходящим. Дежурный офицер переставлял с места на место босоножки и туфли, следователь осматривали шкаф, Мирко тем временем полез в косметичку, которая лежала на столе. И все без исключения мужчины периодически посматривали на яркий дорогой сарафан, который хозяйка аккуратно разложила на постели. Всем казалось, что вот-вот им придется предупредительно подскочить со своих мест, чтобы поприветствовать хозяйку, вышедшую из ванной комнаты с махровым тюрбаном на голове. Но никто не вышел.

– Вы точно помните дату отъезда госпожи Никольской? И куда именно она уехала, она вам ведь не могла не сказать?

– Я же повторяю, я выпил много, может, она и говорила, но я не помню. Вы знаете, она у меня дама очень серьезная, на глупости неспособная. Не думаю, что нам всем стоит волноваться по поводу ее отсутствия.

– Как вам сказать, все дело в том, что горничная, которая убирает ваш этаж, сообщила, что, судя по некоторым признакам, дама отсутствует уже дня четыре.

– Думаете, горничная знает больше моего? – Игорь изобразил ухмылку.

– Думаю, что вы чего-то недоговариваете, – коренастый со значением посмотрел на Игоря.

– А какой мне смысл? И потом, могу ли я поинтересоваться, собственно, в рамках какого расследования вы находитесь у меня в номере? Если я правильно понял, что-то случилось в городе, а какое это имеет отношения к нам с женой?

– Так вы женаты?

– У нас гражданский брак, но вы не ответили на мой вопрос.

– Не ответил, потому что не могу. Тайна, – коренастый скорчил мину и только что не показал язык.

– Ну, тайна, так тайна. – Игорь развел руками. – Боюсь, я не смогу быть вам полезен, а что касается Светланы, придется подождать ее возвращения.

– Посмотрим, может, и подождем, – проронил коренастый и пошел к двери, вслед за ним последовали остальные, – мы подождем, но если вы решите что-то нам рассказать – милости просим. Мы теперь будем жить здесь, в этом отеле. Так что в любое время дня и ночи.

– Обязательно, – Игорь досадливо тряхнул головой и с облегчением уже собрался закрыть за гостями дверь, как коренастый вдруг встрепенулся:

– А можно мы пару предметов из вашего номера возьмем?

– Каких предметов? – растерялся Игорь, он проводил взглядом Боева, который быстрым шагом вернулся в спальню и взял там из шкафа несколько Светланиных платьев.

– Зачем они вам? – опешил Игорь. – Жена будет недовольна.

– Если она еще жива, жена, – жестко произнес следователь и захлопнул за собой дверь.

Игорь, оставшись один, почувствовал дурноту. Следователь грубо и прямо озвучил то, о чем он боялся даже думать.

Следующая ночь Игорю показалась бы бесконечной, если бы не бутылка водки, которую он купил накануне. Выпив больше половины, он в конце концов заснул одетый на диване в гостиной. Утренний прохладный воздух сделал его сон зыбким, наполненным тяжестью происшедших событий. Попытка лечь удобней ни к чему не привела, и он открыл глаза. «Никуда, ни в какую полицию идти нельзя. Они на меня всех собак повесят. Включая все нераскрытые дела в этой дыре. Надо гнуть свою линию. Уехала жена развлечься, куда, не сказала. Скорее всего, она так и сделала. В Москву Светлана улететь не могла, значит, остаются прогулки по морю. Варна, какая-нибудь другая гостиница. Нет, ну хоть бы позвонила! А как они, эти полицейские, на меня смотрели! Как будто я убийца, Синяя Борода, понимаешь. А что я? Я даже пальцем ее не тронул! Нет, пальцем я ее тронул, даже толкнул… Ну, не толкнул, а схватил, крепко схватил. За плечо, потом она как-то присела, рука скользнула к шее, к голове… Но. Но она орала, говорила гадости, женщины не должны так разговаривать, она была ужасной в этот момент! – Все это промелькнуло в его голове, и вдруг одна-единственная мысль перечеркнула все. – А если она не выплыла? Не смогла выплыть, после того как я ее толкнул, ведь ее голова ушла под воду, я еще подумал, что она оступилась, там на дне камни! Она могла удариться, потерять сознание. Но я нырял, никого не видел! Я еще подумал: недаром в бассейн любила ходить. Да, а течение?! Оно в этом месте сильное, ее могло отнести в море. Значит, я ее мог убить? Нечаянно. Нет, нет, нет. Такого быть не может, я бы понял…» – И тут вопреки всему в его памяти возникло то самое ощущение, которое овладело им тогда, когда он, удерживающий ее за голову, увидел, что обезображенное злой гримасой лицо Светланы ушло под воду. Это было ощущение холодной злобы и решимости. Он не сразу отпустил руку – его рука задержалась на доли секунды, но этого было достаточно, чтобы сейчас замереть от ужаса и страха: «Я – убийца!» Он помнил, как стоял и смотрел на нее, вернее, на то место, где только что была она, а теперь расходились пенистые круги. Сейчас это ощущение было мгновенным, очень страшным и в точности повторяло то, что с ним происходило на узкой пустынной косе под скалой.

«Пить больше нельзя. Надо сохранять спокойствие, быть начеку и любой ценой найти Светлану!» – Игорь стоял под душем уже полчаса. Он решил во что бы то ни стало с сегодняшнего дня вести обычный образ жизни. Как будто бы ничего не произошло. Утром – завтрак в ресторане, разговоры со знакомыми, потом пляж, обед, вечер – ужин, немного посидеть в баре. Все должны видеть и понимать, что у него все в порядке, что отсутствие Светланы – это вовсе не происшествие. Что они так договорились – она захотела развлечься и поехала на экскурсию, по магазинам, в другой город… Еще он решил позвонить в Москву Даше. Подруги порой знают гораздо больше мужей. И еще – Лера. Надо было решить, как вести себя с ней. Игорь боялся, что у любовницы, дамы напористой, резкой, лопнет терпение и она заявится сюда в отель выяснять отношения. Вот это будет номер!

Привычные утренние действия повлияли на Игоря самым благотворным образом. Казалось, что все происходящее не что иное, как нелепая история минувших дней. Что случилось это давно, обросло страшными деталями, а он, Игорь, вспомнил это все некстати. А на самом деле жизнь обычна, радостна, как те возгласы, которые уже доносились с пляжа. Вздохнув, Игорь собрался уже было покинуть номер, как раздался вежливый стук, Игорь открыл и увидел одного из вчерашних посетителей, помощника следователя Мирко.

– Я к вам. Можно? – Мирко наклонил голову как бы в знак сочувствия и извинения. – Нам надо поговорить. Вы не могли бы мне рассказать о том, что вы делали и где были с той самой минуты, как прилетели в аэропорт Варны?

– Не очень понимаю, зачем вам это надо, но если вы настаиваете… Меня уже об этом спрашивали.

В течение следующих полутора часов Игорь подробнейшим образом описывал каждую минуту своего пребывания на гостеприимной болгарской земле. Мирко согласно кивал, словно он был свидетелем этого всего и таким образом подтверждал сказанное. Исписав несколько листов бумаги и получив подпись Игоря в конце записей, помощник следователя откланялся.

– Завтра вас навестит господин Боев.

– Да что вы, я могу сам к нему приехать, не стоит беспокоиться! – Игорь привстал.

– Нет, нет. Мы вас настоятельно просим не покидать отель. Так надо для расследования, – Мирко улыбнулся улыбкой тюремщика и вышел.

Игорь в растерянности выглянул на балкон. От решительного спокойствия, которое его охватило несколько часов назад, ничего не осталось. Зато осталась загадка, остались дурацкие вопросы следователей (как будто его распорядок дня поможет найти Светлану), осталось нелепое и возмутительное требование не покидать отель. И самое главное, осталось жуткое чувство страха. В своем рассказе господину Мирко Игорь ни слова не сказал о свидании со Светланой в бухте под скалой. Он умолчал о Лере, о ссорах. Он старался держаться непринужденно, даже весело, как будто Светлана вот-вот появится и весь этот нелепый разговор станет не нужен. Помощник следователя слушал его внимательно, старательно записывая каждое слово. Он не прерывал Игоря, не переспрашивал, только иногда внимательно смотрел, как бы стараясь по лицу оценить правдивость слов. Игорь попытался понять, насколько ему поверили.

– Ну вот, я постарался как можно подробнее все вам рассказать…

Мирко ничего не ответил, только согласно кивнул.

«Что это такое, за кого они меня принимают, с какой стати мне нельзя выйти в город! Следователь – какой-то рыболов, а этот – словно монах-иезуит». – Первые два часа Игорь метался по номеру, потом гнев его растворился в недоумении и беспомощности. Когда опять раздался стук, он со злостью рванул дверь, готовый сорваться на этих нелепых, карикатурных детективах. Но за дверью стоял официант с тележкой, сервированной закусками, посреди тарелок возвышался большой блестящий кофейник.

– Здравствуйте, распорядились подать завтрак.

Официант, вкативший столик, выразительно посмотрел на него. Игорь сразу понял, что в отеле уже все всё знают. Знают от портье, от горничных… И это происшествие, связанное только с ним и Светланой, будоражит умы и обслуживающего персонала, и привыкших к размеренным развлечениям немцев. «Представляю, сколько разговоров будет в каком-нибудь захолустном Обертагвальде. Они даже пивной вечер устроят по этому поводу. И в два голоса будут рассказывать о том, как русский убил свою жену…» – Игорь злился теперь на весь белый свет. На Светлану в особенности. Он не верил, что с ней что-то случилось – она была такая разумная, собранная, такая выдержанная. Да и плавать она умела. А уж ругаться с Лерой она точно не станет – гордости у нее хоть отбавляй. Он допускал, что она может переживать, но чтобы из-за таких вещей… Дальше он думать не мог – вся его жизнь иначе превращалась в кошмар, которому и названия не было.

– Вас что-то интересует? – резко поинтересовался Игорь, увидев неприкрытое любопытство в глазах вошедшего. Официант моментально растаял за дверью.

Нельзя сказать, что у Игоря не было аппетита. В конце концов, он не ел больше суток. Он накинулся на кашу, сыр, джем и колбасу. Наверное, все было очень вкусное – этот отель славился кухней, но Игорь не чувствовал вкуса. Он ел, поскольку в области желудка чувствовал небольшую резь от голода. В голове же у него одна за другой выстраивались схемы, которые на первый взгляд были вполне правдоподобны, но уже через пять минут после внимательного анализа они рассыпались, как песок под волной. Он не мог найти ни одного внятного, убедительного, логичного объяснения, почему до сих пор в этом номере не появилась Светлана. Любое безрассудство имеет свои временные рамки, любой каприз и любая жестокость теряют свою новизну достаточно быстро. И только неосторожность и несчастья имеют безграничный временной кредит. Он уже чувствовал страх перед тем, что ему еще предстоит узнать, поскольку в глубине души понимал, что Светлана, скорее всего, не войдет в эту комнату.

Телефон зазвонил резко, как будто труба военного сбора. Посмотрев на дисплей, Игорь увидел номер Леры. Отвечать не хотелось – любовница была не самый подходящий сейчас собеседник для него, но он тем не менее нажал кнопку.

– Мы с тобой увидимся, наконец? – Лера, если и хотела спрятать гнев, у нее это плохо получалось.

– Увидимся, только куда-то исчезла Светлана.

На том конце провода растерянно замолчали.

– Может, встретимся, поговорим, две головы… ну, и так далее?

Игорь вдруг вспомнил, как Лера сделала ему предложение. Самое настоящее, руки и сердца. Нельзя сказать, что до этого Игорь ничего подобного не слышал. Его внешность вызывала у женщин лихорадку, они как будто старались опередить друг друга. Создавалось впечатление, что им некогда дожидаться, пока Игорь определится со своими чувствами. К тому же каждая из них сразу же раскусывала его характер – нерешительный и мягкий. Предложение Леры было неожиданным, поскольку она любила повторять, что в отношениях с мужчиной для нее главное – секс. «В браке он как-то девальвируется», – пояснила она свою точку зрения. Игорь тогда еще подумал, что к Светлане его влекло, как и прежде. Разве что отношения с Лерой сделали семейную рутину несколько постылой. «Светлана сразу обо всем догадалась. Только молчала. И сейчас я чувствую себя обязанным ей. Во всем».

– Да, обязательно, только чуть попозже. Ладно, спасибо тебе.

Следователь Боев старался быть справедливым. Но мужчине зрелого возраста, ростом метр семьдесят пять сантиметров, с неаккуратным грубым носом, украшенным большой родинкой, с глазками-копеечками трудно соблюдать объективность по отношению к молодому красавцу. Подумать только, стоимость джинсов этого Аполлона равнялась месячной зарплате сотрудника болгарской полиции. Боева угнетала расползающаяся по душе зависть к той простоте, с которой этот человек двигается, говорит и даже дышит. Со стороны казалось, что Игорь Давыдов – любимчик Судьбы, даже не задумывающийся, как выглядит в глазах окружающих. Это он, Боев, старательно втягивает круглый животик, носит туфли на неприлично высоких для мужчины каблуках (чересчур толстая набойка – выдумка сапожника Пихнева), старается к дамам поворачиваться только левой стороной, дабы скрыть родинку. Подобные ухищрения этому красавцу были неведомы. Во время разговора Игорь Давыдов сидел в кресле, слегка расставив длинные ноги и выставив вперед идеальные ступни. Боев мог поклясться, что у молодого человека был сделан педикюр. Боев старался вниз не смотреть, чтобы не расстраиваться еще больше. У следователя на большом пальце правой ноги был темный ноготь, которого он ужасно стеснялся. Все эти некрасивые, завистливые соображения, роившиеся в голове Боева, уже сделали Давыдова подозреваемым. Одним словом, мелочность и желание сделать карьеру взяли свое. Впрочем, был у него один «индикатор», позволявший определить, что он, следователь, скорее всего, не ошибается. Этот индикатор – честный, неподкупный и очень въедливый помощник. Мирко, по обыкновению, уходил в тень, предоставляя своему начальнику солировать в деле, сам же старался как можно внимательнее изучить детали. Вот и сейчас Мирко, выписав на листочек имена всех русских туристов из отеля, обходил бассейн со стаканом сока в руках и собирал информацию. Отдыхающие из России были самыми общительными. Во-первых, здесь они не чувствовали языковых преград, а во-вторых, ими руководило неизбывное политическое любопытство. Только школьники младших классов не интересовались у хозяев болгарского курорта:

– Скажите, только честно, что при социализме было хуже? Нет, вот чем вам было плохо в социалистическом лагере?

Ответов они даже не слушали, а тут же пускались в рассуждения и воспоминания о своем прошлом. После этого вступления с русскими можно было говорить обо всем на свете. Мирко после четвертого стакана сока (наливали бесплатно, за счет заведения) уже знал, что Игорь Давыдов из номера 567 ссорился с пропавшей еще в аэропорту. Он ее провожал, они о чем-то поспорили, она заплакала.

– «Так больше нельзя. Что ты делаешь?!» – вот что она сказала, когда прощалась. А он, такой мрачный стоял, хоть бы утешил ее.

– Неправда, он ее утешал, она сама отстранилась.

– Да, но он потом зло так сказал: «Сама доводишь до крайностей!»

– Да, она ушла, мы-то чуть позже прошли, поэтому слышали, как он позвонил кому-то.

– Нет, это ему позвонили…

– Неважно, только сказал он, что «все, надо решать проблему, другого случая не представится».

Две загорелые тетки, прилетевшие, судя по записям в книге администратора, в один день с пропавшей, перебивая другу друга, в подробностях рассказали Мирко о прощании Игоря Давыдова с его спутницей в аэропорту.

Мирко подумал, что такие свидетельские показания весьма зыбки, но тем не менее сбрасывать со счетов их нельзя. «Надо посмотреть его телефон. А также вещи…» – Мирко нехотя встал с шезлонга, вежливо поблагодарил дам за помощь и отправился одеваться – надо было доложить обо всем следователю Боеву, а потом немного поспать. Сегодняшний день у Мирко начался ни свет ни заря – он ранним утром повторил путь, который проделал Игорь Давыдов сразу после прибытия в Болгарию. И признаться, с удивлением понял, что молодой человек нахально врет. Он не был ни в одном месте, о которых так подробно рассказывал накануне. Подтвердилась только информация о кафе в центре Варны. Официантка узнала Игоря на фотографии. В остальном же была сплошная ложь. Мирко задумался: что же могло побудить такого неглупого человека так поступить? Только одно из двух – наивность или пренебрежительное отношение к способностям болгарской полиции. По наблюдению Мирко, очень многие правонарушители из числа иностранных туристов даже и не скрывали своего пренебрежения. Им казалось, что в этой курортной неразберихе, словно в садке с рыбой – всех много и все одинаковые. Ан, нет. Все, что необходимо было знать об Игоре Давыдове, Мирко уже узнал, потратив на это целые сутки. К этому он добавил рассказ фрау Шланге и «наступил на хвост удаче». Впрочем, при слове «удача» Мирко поморщился – ему было неприятно, что его удача – это западня для другого человека. Да, западня заслуженная, западня как возмездие, но все равно – западня. Мирко хотелось бы переустраивать мир более элегантными, так сказать, методами. Разговор с Боевым был на удивление короток. Обычно следователь «гонял» своего помощника, задавая провокационные вопросы, заставляя приводить весомые аргументы и пытаясь опрокинуть версию, на которой настаивал Мирко. Боев понимал, что задержание подозреваемого – это шаг серьезный, порой необратимый, и надо не только тщательно отработать свидетельские показания, факты, улики, но и поставить себя на место задерживаемого – очень часто именно этот последний прием помогал следователю найти правильное решение. «Нам не нужны жертвы правосудия, нам нужны осознавшие свою вину». – Если бы у следователя был фамильный герб, то эти слова по праву украсили бы его. А потому Боев не спешил с выводами и решительными действиями. Вот только сегодня, к несказанному удивлению польщенного Мирко (тот отнес сговорчивость начальника на счет собственных достижений в деле сыска), следователь, едва дослушав, дал команду:

– Оформляй задержание. Посольство, консульство – все по полной форме и по всем правилам. Дело международное. Мы его задержим и будем проводить расследование. Иначе, он человек с деньгами, того и гляди сбежит. А там разбирайся.

Мирко кивнул и отправился выполнять указание. В глубине души он чувствовал неудобство. «Вроде мужик нормальный. Впечатление хорошее производит. Правда, немного трусоват, это заметно, но не всем же храбрыми быть. И потом, кто знает, какие отношения были у них с этой женщиной?! Порой в семьях такое происходит… И врет так наивно, преступник, имеющий замысел, так не проколется. Одна беда – факты. Как ни крути, Светлана Никольская бесследно исчезла. Многочисленные очевидцы показали, что она спешила на пустынный пляж под скалой. Опять же свидетельство немецкой туристки, вранье господина Давыдова, ссоры между ним и Никольской. Осталось дождаться экспертизы ДНК. Следователь прав – в этой истории результаты ДНК-анализа могут сыграть решающую роль», – раздумывая, Мирко набирал телефон полицейского участка.

«От тюрьмы и от сумы не зарекайся», – вся народная мудрость не стоит ломаного гроша, когда тебя ведут в тюрьму. Разум отказывается верить в реальность и неотвратимость происходящего, все эти двери и ворота еще не успели захлопнуться, но уже ты во власти страха, одиночества и абсолютной беспомощности. Игорь почти не удивился, открыв дверь и увидев помощника следователя и двух полицейских. Он понимал, что разговор еще не окончен и у следствия непременно появятся вопросы. Он уже смирился со своим почти арестантским образом жизни – ему самому видеть людей не хотелось, разговаривать было не с кем и не о чем. И еще следствие. «Без этого людского «дребезга» даже лучше. Я хоть могу сосредоточиться и логически объяснить происходящее», – думал Игорь и, переходя из комнаты в комнату, снова и снова прокручивал в голове минувшие события. Вечерами он долго сидел на балконе и смотрел на исчезающую в черничной тьме прибрежную воду. Смотреть телевизор, читать газеты и журналы он не мог – было сложно сосредоточиться на мелькающих картинках или черных строчках. Жизнь присутствовала где-то рядом, но его, Игоря Давыдова, не затрагивала. Ему сейчас важней всего были собственные воспоминания. Мелькали отрывочные фразы, взгляды, намеки. Казалось, еще чуть-чуть, и найдется ключевое слово, то самое, все объясняющее, всплывет в памяти важная деталь, и останется только перевести облегченно дух и ждать Светлану. Ничего подобного, к ужасу Игоря, не происходило. Наоборот, страшное воспоминание настигало его все чаще и чаще, заставляло с нетерпением ждать разговора со следователем. В присутствии Боева Игорь чувствовал себя увереннее. Казалось, они решали общую задачу, вот только к решению шли с разных сторон. Боев, пылая справедливым гневом, через обвинение, а Игорь – в сомнениях и муках совести, через защиту. Вот и сейчас, открыв дверь, он воскликнул:

– Я вот еще что вспомнил…

Мирко вежливо его перебил:

– Это очень хорошо, что вы вспомнили, но сейчас вам лучше собрать необходимые вещи. У нас на руках постановление о вашем задержании.

Игорь почувствовал, как внутри все опустилось. Он взял протянутые ему бумаги на русском и болгарском языках. К собственному удивлению, он смог все внимательно, не торопясь, прочесть, задать интересующие вопросы, уточнить, где он будет находиться, можно ли сообщить друзьям о происшедшем и как связаться с консулом. Мирко, ожидавший совсем другой реакции, смотрел на него с удивлением – из суетливого, вызывающего неловкость «субчика» Игорь Давыдов превратился в спокойного и полного достоинства человека.

– Возьмите необходимое, предметы туалета, смену белья, книги. Если что-то забудете или что-то понадобится – я вам постараюсь принести, – Мирко деликатно отвернулся от раскрытого платяного шкафа. Полицейские, сопровождающие его, наоборот, внимательно наблюдали за действиями Игоря. Достав маленькую дорожную сумку, Давыдов положил в нее зубную щетку, полотенце, жидкое мыло, две смены белья, какие-то мелочи, книгу. Постояв в раздумьях, он вдруг вспомнил, как где-то читал, что в тюрьме всегда нужны теплые вещи, чай и сигареты. Немного поразмыслив, он достал тонкий шерстяной свитер, махровые носки.

– Мы могли бы по дороге купить сигареты и чай?

– По дороге – вряд ли, но я вам обязательно принесу.

– Спасибо.

Игорь закрыл сумку и вышел в коридор. Дверь опустевшего номера опечатали, и группа, стараясь не привлекать внимание, вышла из отеля. Когда Игорь садился в машину, Мирко, улучив минуту, чтобы его никто не слышал, произнес:

– Успокаивать не буду, но все-таки старайтесь не падать духом.

Помощник следователя, который первым обратил внимание Боева на некоторые нестыковки в показаниях Игоря Давыдова и напрямую уличил подозреваемого во лжи, никак не мог решить – стоит ли жалеть этого человека. Что, если они ошибаются и Давыдов невиновен? Тогда он пострадавший, ведь именно у него пропал близкий человек. Мирко еще что-то хотел сказать, но тут вспомнил, что подобная раздвоенность проявлялась в его поведении всегда, когда приходилось человека сопровождать в тюрьму. Игорь же не хотел слушать слова утешения и сочувствия – это сделало бы уязвимой ту «броню», которая вдруг, откуда ни возьмись, появилась.

Аккуратная серая комната с маленьким столом, узкой жесткой кроватью, туалетным закутом и окном-бойницей – здесь все соответствовало его представлениям о тюрьме. Войдя в камеру, Игорь потянул носом – пахло дезинфекцией, сыростью и постной пищей. «Да, это тебе не омлет в отеле», – подумал было Игорь, но тут же отогнал от себя это слабое напоминание о «том мире». Разложив свои вещи и внимательно осмотрев помещение, Игорь уселся на жесткую скамью, привинченную к полу, и принялся ждать. «Надо себя настроить так, как обычно настраиваешься в зубоврачебном кресле – не расслабляться, – тогда тебя не застанут врасплох еще большие неприятности. О чем я думаю? Большие неприятности! Что еще может быть хуже тюрьмы? – Игорь усмехнулся и тут же сам себе ответил: – Сама тюрьма. Это только начало, а потому надо подумать, как себя вести». Он еще раз оглядел камеру, даже не верилось, что все-таки наступит ночь и придется лечь на эту кровать, укрыться этим одеялом… Одиночество его никогда не страшило, но вынужденная изоляция – совсем другое дело. Игорь некстати вспомнил статью из одного научного журнала – оказывается, одиночество, особенно вынужденное, провоцирует в мозге те же процессы, что и физическая боль.

Визит посольского сотрудника был краток, неприятен и вызвал только раздражение. Загорелый, хорошо одетый человек очень походил на самого Игоря сутками ранее – он излучал довольство жизнью, здоровье и уверенность в том, что просто так в тюрьму не попадают.

– Я в курсе вашего вопроса – меня уже проинформировали. Если у вас есть претензии к представителям болгарских правоохранительных органов – вы должны сказать мне. Если что-то необходимо передать в Россию, с кем-то связаться – тоже дайте знать. Относительно адвоката я переговорю со следователем – как у них там полагается… Разумеется, со стороны посольства Российской Федерации… – человек говорил скороговоркой, явно тяготясь свой миссией и желая как можно быстрее покончить с выпавшим на его долю поручением. Тон был вежливый, но абсолютно безучастный. Порой можно было уловить подозрение, мол, что-то ты все-таки сделал, раз здесь оказался. Игорь видел, как сотрудник посольства старается не смотреть ему в глаза, чтобы, не дай бог, не протянулась между ними ниточка человеческого участия, понимания или хотя бы простого интереса. Игоря это не удивило – зачем тратить свои душевные силы, свое внимание, время, когда за стенами тюрьмы цветут болгарские розы, пахнет нагретым камнем на набережной, а по городу ходят красивые загорелые девушки… Игорь все это быстро просчитал, вежливо поблагодарил соотечественника и сказал, что пока ему ничего не надо, в России его никто особенно не ждет (сестру волновать не хотелось). Посольский человек облегченно вздохнул и покинул тюрьму.

В следующие два дня Игоря навестил помощник следователя Мирко – он ознакомил подозреваемого с документами, задал несколько уточняющих вопросов, что-то записал на больших листах. А в завершение визита отдал Игорю две большие пачки чая, несколько пачек сигарет и книгу. Обложка гласила, что это «Финансист» Драйзера.

– Ничего другого на русском языке не нашел, эту и то в отеле взял, кто-то из туристов оставил. – Мирко развел руками.

– Что вы, спасибо, – Игорь искренне поблагодарил. Он вдруг представил сейчас одинокий вечер в серой комнате, и предвкушение хорошей, умной книги наполнило его радостью. Вот так и начинаешь ценить жизнь за мелочи. Он еще раз поблагодарил Мирко и вдруг понял, что этот человек специально его навестил и принес все эти вещи. Игорь почувствовал, что на мгновение его выдержка куда-то испарилась:

– Помогите мне. Я прошу не потому, что боюсь наказания, хотя и поэтому тоже. Со Светланой ничего не могло произойти, она отлично плавала, – Игорь вдруг замолк, понимая, что эти слова его почти выдают. Помолчав, он добавил: – Я действительно не виноват, просто не знаю, как это доказать. Сделайте что-нибудь, следователь, мне кажется, настроен против меня.

Именно в Мирко Игорь вдруг увидел своего «адвоката».

– Вам для этого надо рассказать правду, – был короткий ответ.

Следующие два дня к Игорю никто не приходил. Часы тянулись медленно, прилипая друг к другу, словно расплавленная жевательная резинка к подошве ботинок. Скудное однообразие обстановки, отсутствие привычных занятий и связей превращало сутки в бесформенную, невыразительную бесструктурную массу. «Жизнь превращается в клейстер, нечто трясущееся, без цвета, запаха и формы», – с этой мыслью Игорь укладывался на жесткую узкую койку, долго ворочался, пытаясь найти удобное положение, и наконец засыпал в непривычной для себя позе, на спине, положа руку на грудь. Мысли, которые ему приходили в голову перед сном, были однообразны – исчезновение Светланы, опасения, как бы его ситуация не ухудшилась, и безнадежность. Но Игорь не гнал от себя эти мысли, поскольку они хоть немного отвлекали его от самого страшного – воспоминания о всепоглощающем гневе, который охватил его при виде злобного лица Светланы. Пенистые круги на воде, темное дно, сарафан, брошенный на берег. Все это тогда казалось неважным. Важны были его обида, страх и вдруг проснувшаяся ненависть к Светлане. Он в сотый раз успокаивал себя, повторял в свою защиту слова, выстраивал подчиненные логике фразы и наконец засыпал нервным сном. Просыпался он рано – из окна-бойницы растекался белесый свет. Игорь лежал с открытыми глазами и представлял, как небо над морем из выцветшего темно-синего превращается в яркое, горячее, как по дорогам разливается чужая полынная жара. В книжках, которые когда-то он читал, заключенные бредили запахами и видениями свободной жизни и порой так сходили с ума. Игорь ни на минуту не забывался, и от этого несвобода ему казалась какой-то невероятной мистификацией. Иногда он задавался вопросом: «А что будет, если болгарская полиция и следователи так и не найдут Свету, так и не смогут снять с меня обвинение». Его тут же бросало в пот, сердце начинало колотиться, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Хотелось вскочить, стучать в железную дверь, звать следователя и подробно, опять и опять рассказывать ему о том, как он ее любил, о том как они, в общем-то, хорошо жили. Что он, Игорь, никогда не просил ее поделиться состоянием. Это Светлане в пору расцвета их любви вдруг взбрело в голову написать завещание в его пользу. Да, в случае необратимых событий половина компании, которая досталась ей от мужа, переходила к нему, Игорю Давыдову. С чего Света вдруг озаботилась такими вопросами, он не понял. Сама же она спокойно и внятно пояснила: «Я люблю тебя, считаю своим мужем и планирую с тобой прожить счастливую жизнь. Детей, наверное, у меня так и не будет. Если вдруг, мало ли как бывает в жизни, ты останешься один, без меня, ты должен будешь продолжить дело и о родителях моих позаботиться, а для этого нужны средства. Так что в моем поступке и чувство, и расчет». Да, часть своего уютного дома Светлана тоже подарила ему. Она тайком от всех поехала к нотариусу, оформила дарственную и преподнесла ему на день рождения изящно перевязанный свиток с готовым официальным документом. Больше всего она не хотела, чтобы об этом узнала подруга. «Дашка меня не поймет, – сказала Светлана. – У нее совершенно иные взгляды на имущественные отношения между мужчиной и женщиной!» Игорь очень хотел рассказать следователю, что сначала отказался и даже вернул свиток Светлане. Он потребовал сию же минуту съездить в нотариальную контору и аннулировать документ. Он говорил, что это некрасиво, что она его унижает в глазах окружающих, что он доволен тем, что есть, и, что самое главное, он любит ее просто так, без всякой там «одной второй доли жилого помещения по адресу». Светлана расплакалась, что-то говорила о любви, о том, что в доме должен быть хозяин… После долгих бурных объяснений они договорились, что об этом ее шаге никто и никогда не узнает. Бумаги будут храниться у нее, а они будут делать вид, что ничего как бы и не было. Игорю очень хотелось рассказать следователю, что настроение у него каждый раз портилось, стоило вспомнить об этом поступке Светы. Было что-то не очень приличное в его положении возможного «наследователя». Впрочем, как-то раз, спустя пару-тройку месяцев, выйдя с Кубиком во двор и присев на крылечке, Игорь вдруг почувствовал прилив какой-то детской радости собственника: «Это мой двор, и я здесь больше не гость!» – подумалось ему. В офис типографии он тоже теперь входил совсем по-другому – в повадках появилась расслабленность рантье. Весь его вид говорил: «Деньги делаются здесь, как это происходит, меня не волнует, но отчет посмотреть не мешало бы». Довольно скоро на эти темы они перестали говорить, неловкость прошла, а мысль, что он теперь совсем не бедный человек, ему была приятна. При знакомстве с Лерой Игорь не смог удержаться и упомянул и о типографии, и о доме, умолчав, естественно, что это подарки его гражданской жены. Лежа на жесткой койке, Игорь вспоминал только свой гнев, который не постеснялся выказать, узнав о шагах Светланы: «За кого ты меня принимаешь?!» Эта сакраментальная фраза не раз звучала из его уст. Сейчас его охватывал страх быть неправильно истолкованным. Все эти опасения гнали от Игоря утренний сон, делая длиннее и без того безразмерные дни.

На третий день пришла Лера. Игорь никого не хотел видеть, тем более любовницу. Сначала он отказался от свидания, но охранник, скучающий и с нетерпением ожидающий отпуска, заявил, что эта девушка получила добро у самого начальника управления. И это, несмотря на все протесты следователя Боева. В другой ситуации Игорь бы ухмыльнулся – Лера с ее фигурой и напором могла бы, наверное, получить доступ в секретный бункер Министерства обороны США. Сейчас же он только досадливо буркнул.

Лера встретила его спокойно и ласково. Она не охала, не вздыхала, не причитала. Она ничего не сказала про то, что Игорь выглядит бледным, похудевшим и немного растерянным.

– Я в общих чертах уже все знаю. Помощник следователя мне все рассказал. Мне показалось, что он нормальный парень. Старается быть объективным и вместе с тем как-то по-человечески переживает. Я понимаю, тебе тяжело, но постарайся вспомнить все до мельчайших подробностей и рассказать все ему, а не следователю.

Игорь с удивлением посмотрел на Леру. От капризной и чрезмерно сексапильной Леры не осталось и следа. Перед ним сидела спокойная, участливая женщина, которой нельзя было отказать в логике. Судя по всему, она уже разговаривала со следователем, сумела проанализировать и сделать верные выводы относительно позиций Боева и Мирко. Лера не сидела сложа руки, а пыталась ему помочь. Игорь с благодарностью посмотрел на любовницу, но она на взгляд не ответила, инстинктивно почувствовав, что тюрьма не допускает «раскисания».

– Ну, что ж. Ничего страшного. Ты лучше вспоминай детали – они помогут найти причину. Не думаю, что это несчастный случай. – Лера произнесла это, глядя прямо в глаза Игорю, но он придал этим словам совсем противоположный смысл.

– Зачем ты пришла, если считаешь, что я уби… – он не смог выговорить это слово, – если считаешь, что я виноват в ее исчезновении!

Лера почти не обратила внимание на его раздраженный тон.

– Я думаю, она куда-нибудь уехала… И вовсе не думаю, что ты ее убил.

От этой ее прямоты, от ее спокойствия, от того, что она не охала, не язвила, Игорю стало легче. Он вдруг обрел опору. Ее присутствие укрепило его «броню» и добавило спокойной решимости. «Надо было сесть в тюрьму, чтобы душа перестала метаться из-за бессмысленных угрызений совести», – думал он, глядя, как Лера под диктовку охранника записывает перечень вещей, которые можно приносить задержанным.

– Попроси их внимательно изучить ее одежду, может, что-то найдут… Впрочем, их учить – только портить. Главное, надо все рассказать честно, – напоследок заметила Лера. При этих ее словах Игорь дернулся, пытаясь что-то сказать, но потом передумал.

Следователь Боев тянул время. Ему надо было довести этого красивого и, судя по всему, не очень щепетильного парня до кондиции. До того состояния, когда неизвестность, страх запертых железных дверей, возможного суда и общей камеры доведут человека до изнеможения. Тогда он, следователь Боев, спокойно вступит в игру. Нельзя сказать, что у него был большой опыт ведения подобных расследований. Чаще всего он все-таки спасал петухов. Впрочем, теорию следователь знал на «отлично». А одно из негласных правил гласило, что надо поставить подозреваемого в дискомфортные психологические условия. Боев не собирался «прессовать» Игоря, как порой делали некоторые его коллеги, он только заставил его томиться ожиданием и неизвестностью. «Я – гуманист и сторонник легитимных методов», – с гордостью заявлял следователь о себе. Впрочем, как ему казалось, для такого изнеженного и малодушного «субчика» и этого будет вполне достаточно. Задержанный по-прежнему Боева раздражал. Конечно, следователь притворялся, что дело в справедливом негодовании, ведь человек, который в течение нескольких суток не соизволил сообщить об исчезновении близкого, либо преступник, либо черствый мерзавец. По мнению Боева, и в том и в другом случае голубчик заслуживал наказания. К тому же его помощник кое-что выведал у российских коллег и пришел к заключению, что у Игоря Давыдова вполне мог быть мотив для убийства Светланы. Гражданская жена стояла на пути свободной и обеспеченной жизни с красивой и требовательной любовницей. В детективных романах об этом часто пишут, Боев сам читал. Отношения Светланы и Игоря, если верить свидетелям, были далеки от спокойных. Вполне возможно, роман Игоря и Леры провоцировал эмоциональные вспышки, а потому преступление в состоянии аффекта тоже нельзя сбрасывать со счетов. Боев уже познакомился с этой потрясающей русской. Глаз от ее фигуры нельзя было отвести, к тому же сообразительна. Скорее всего, Игоря она не любит, так, использует в постели, плюс – его деньги. Впрочем, сама она ни слова про близкие отношения с подозреваемым не говорила. Только с полуулыбкой отметила: «Ничего особенного между нами не было. Так… Вы меня понимаете». Боев с трудом представлял, что в ее интерпретации означает «ничего особенного», и живо представлял, какое количество мужчин жаждет встреч с ней. На одно мгновение Боев вспомнил свою Софию, невысокую, плотную, с темными волосами, немного желтоватой кожей и тяжелым характером. София была ревнива, хотя, если честно, он повода не давал. Впрочем, заслуги Боева в этом не было – женщины на него особого внимания не обращали. Раздраженный лик возлюбленной промелькнул и исчез, а перед глазами осталась волшебно-сексуальная фигура россиянки. Мысленно отмахиваясь от игривых мечтаний, Боев собрал в папку все протоколы, надел на макушку маленькую шляпу и отправился допрашивать Игоря Давыдова. Следователь не спешил – он чувствовал себя уверенно, у него в руках были неплохие карты.

Игоря пригласили на допрос неожиданно. Он думал, что его вызовут в понедельник, но, сломав все ожидания, Боев приехал в субботу.

– Здравствуйте, – Игорь поздоровался.

Боев уже сидел за столом, когда к нему привели Игоря. Подозреваемый осунулся, но вместе с тем в его лице появилось какое-то упрямство. «Ишь ты! Какой герой». – Боев также обратил внимание, что даже в этих условиях Игорь выглядит подтянутым и холеным. Поздоровался задержанный спокойно, в меру доброжелательно. Никакого подобострастия, суеты, излишних движений, никаких попыток «навести мосты».

– У вас есть какие-нибудь претензии к условиям содержания? Из консульства были? Ну, что ж, отлично, тогда начнем, – Боев потер руки и задал первый вопрос: – В каких отношениях вы были с пропавшей Светланой Никольской?

– Мы состояли в гражданском браке.

– Правильно ли я понимаю, что вы были любовниками?

– Нет, у нас был гражданский брак. Мы вместе жили, у нас общее хозяйство… В России в этом случае отношения принято считать браком, только незарегистрированным. Конечно, я сейчас не говорю о личных наших отношениях. Мне бы не хотелось именно это обсуждать. Поверьте, нас многое объединяло.

– Допустим. Можете ли ответить, на какие средства существовала ваша семья?

– Могу. Основной доход приносило полиграфическое производство – оно принадлежало Светлане. Некоторое время назад она по собственному желанию оформила на меня определенную долю. Это было сделано ею без моего вмешательства или просьбы. Существенно меньшая часть в наш бюджет поступала от моего дела. Я им владею вместе с сестрой. Еще немного средств поступало от продажи моих картин, – спокойно перечислял Игорь.

– Насколько я знаю, вы отказались от своей доли в семейном бизнесе? – Боев внимательно посмотрел на задержанного.

– Нет, не так. Я ушел с поста директора, сейчас иногда выполняю разовые заказы, но прибыль делится в соответствии с договоренностью. У меня совсем небольшая доля.

– Я так понимаю, что вы жили за счет госпожи Никольской?

– Вы можете понимать так, но я бы сформулировал иначе. Семейный бюджет в большей степени формировался за счет доходов госпожи Никольской.

– Красиво звучит, но смысл тот же самый, – едко заметил Боев.

– Не могу согласиться.

«Ого! Да он готов дерзить! Ему не нравится, когда его называют альфонсом!» – Боев несколько минут помолчал.

– Как вы можете описать ваши отношения в последний год? – поинтересовался следователь.

– Сложные.

– Чем это объясняется?

– Нашей общей усталостью… – казалось, Игорь подбирал слова.

– Скорее вашими знакомствами с другими женщинами. – Боев откинулся на спинку стула и с усмешкой посмотрел на подследственного.

– И этим тоже, но именно общая усталость в отношениях привела к знакомствам. И потом… ни одно из них не было серьезным.

– Даже с госпожой Самохваловой? – ухмыльнулся Боев.

– С Лерой? – Игорь смешался. Лера сейчас делала все, чтобы облегчить его положение. Сказать, что отношения с ней были пустяком, он не мог. – Вы знаете, если быть точным – у нас были близкие отношения, но сейчас, можно сказать, осталась дружба.

– Интересно. И все-таки вы уверены в том, что госпожа Никольская знала о ваших отношениях с госпожой Самохваловой.

Игорь задумался. Он нередко задавался этим вопросом и мучился от догадок. Игорь не мог сказать ничего конкретного, но чувствовал, что тайное стало явным давно, просто Светлана молчала. Боев терпеливо ждал ответа, а в голове Игоря раз за разом прокручивались события последнего года и как эпиграф к ним: «Месть замедленного действия».

– Так что же? – не выдержал Боев.

– Я не знаю, – честно ответил Игорь, – мне сложно сказать, могу только утверждать точно, что ссор на этой почве у нас не было.

– Но это же не обязательно, – усмехнулся Боев, – причина может быть одна, а поводы могут быть совершенно иные.

Да, это было так. Ссоры между ними случались по пустякам.

– Если у нас и были проблемы, то вполне решаемые. И потом, даже сюда мы поехали вместе.

– Кстати, о поездке. О чем вы ссорились в аэропорту, припомните, пожалуйста. Ведь ссора была нешуточная?

Игорь задумался. Ссора действительно была серьезная. Светлана все утро была не в духе. Придиралась к словам, оставленным не на месте мольберту, холстам, которые сохли в холле – на веранде, которая служила ему студией, было влажно. Потом за завтраком выяснилось, что в типографии произошла авария – сломалась печатная машина. Видя все это, Игорь успокоил ее и сказал, что сразу после ее отлета поедет на производство и постарается решить проблему. Если будут какие-то вопросы, он ей позвонит. А она пусть ни о чем не волнуется, спокойно летит отдыхать. Лучше бы он ничего не говорил и не предлагал. Светлана вспылила:

– Ты не можешь вовремя картины в художественный салон отвезти, ждешь, чтобы я или десять раз напомнила, или сама этим занялась. Что же ты сможешь на производстве сделать?!

Все это она почти прокричала. Игорь попытался ее успокоить, но она только расплакалась. Всю дорогу в аэропорт она молчала, на его вопросы отвечала резко. Уже у стойки регистрации в очереди она стала давать ему указания, к кому надо обратиться по поводу ремонта печатной машины, но вдруг махнула рукой и опять расплакалась. «Ну, почему все так получается, почему…» – только и расслышал он сквозь ее рыдания. Ему было неудобно, поскольку вокруг было много людей.

– Ссора была немного… бурная, но причины я так и не понял.

– Что означали ваши слова «надо решать проблему, другого случая не представится»? Кому вы могли звонить и что имели в виду?

Игорь этих слов не помнил. Он вообще не помнил, чтобы кому-то звонил в аэропорту. Как только Светлана прошла паспортный контроль и скрылась из виду, он сел в машину и поехал в типографию.

– Я никому не звонил, это точно. Правда, может, я и забыл. Столько всего произошло.

– Постарайтесь вспомнить. Следующий вопрос. Во сколько вы прилетели в Варну?

– Точно не помню, утром.

– Рейс из Москвы прибывает в восемь утра. Значит, где-то в одиннадцать-двенадцать вы могли быть уже в отеле. Но вас там не было?

– Я не спешил. Немного походил по городу, выпил кофе. Кафе неподалеку от театра. Там еще фонтан был.

– Знаем, мы разговаривали с официантами. Знаем также, что вы долго с кем-то разговаривали по телефону и отправляли сообщения. Мы уже запросили у вашего оператора детализацию ваших звонков. Все номера, куда вы звонили, нам будут известны, но чтобы не терять времени, можете сами рассказать.

Следователь Боев лукавил – во-первых, никакой детализации они не запрашивали, эту процедуру необходимо было согласовать с некоторыми инстанциями, а там добро давать не спешили. Не потому, что были против – просто там работали весьма неторопливые люди. В общем, Боев слегка блефовал, он рассчитывал на то, что Игорь, движимый страхом, сам все расскажет. Но Давыдов тоже не собирался так быстро сдаваться.

– Господин следователь, согласитесь, что сам факт отправки эсэмэс не делает меня преступником, как и то, что я выпил кофе.

– Да, мы знаем и про кофе, и про такси. Мы знаем теперь, что, приехав в Албену, вы не сразу пошли в отель. Вопрос: где вы были? Что делали, встречались ли вы со Светланой Никольской? И если встречались, то где? Хочу предупредить, не надо врать, я могу вам представить свидетелей, которые вас вечером видели в Албене. Они очень хорошо запомнили вас!

Игорь не мог не улыбнуться. Следователю Боеву даже не приходило в голову, что его подследственному никогда не удавалась оставаться незаметным. Игорь Давыдов всегда был в центре внимания, хотелось ему этого или нет. Ничего удивительного, что его запомнили официантки в кафе, водитель такси, гости ресторана и все те, кто встретился в тот день. Вслух же Игорь сказал:

– То, что меня запомнили, еще ничего не значит. Это не делает меня виноватым в исчезновении Светланы. И потом, как можно было что-то совершить средь бела дня, на глазах многочисленных отдыхающих? Здесь же народу, как на первомайской демонстрации в Москве.

– О, море – коварная штука! Вам кажется, что вокруг много людей, но случись что – и помочь вам не успеют. И наоборот, вам кажется – вы один, но вы заблуждаетесь. Вы меня понимаете? Печально, что вы врете. Врете в мелочах, врете в принципиальных вопросах. Это может очень негативно сказаться на решении вашей ситуации.

– Я не вру. Мы действительно часто ссорились по пустякам в последнее время. С другой стороны, в наших отношениях появились признаки семейной терпимости. И Светлана, и я, мы уже очень хорошо были осведомлены о наших недостатках и особенностях характера, но они нас не раздражали, мы смирились с ними, мы привыкли к ним. Должен вам сказать, у Светланы тоже сложный характер, она бывает слишком требовательна и слишком безапелляционна. Она всех мерит по себе, но не все же такие цельные натуры. – Игорь посмотрел на Боева, который что-то записывал, и добавил: – Я никогда бы не причинил ей вреда. Во-первых, она мне дорога, а во-вторых, для решительных действий нужны решительные люди, а я к их числу не отношусь. Что, кстати, мне часто ставилось в вину.

Боев встал из-за стола и прошелся по комнате:

– Вы же знаете, что мы нашли на берегу вещи Светланы. Одежду, заколку. Мы отправили все на экспертизу – будет произведен анализ ДНК. У вас, насколько я знаю, тоже уже взяли мазок на ДНК. Пока не будут получены результаты, вам придется быть здесь. Если на ее вещах окажутся ваши следы, то получится, что вы со Светланой Никольской виделись не в номере, откуда она якобы отправилась за покупками или на экскурсию, а там, под скалами.

– Вы уверены, что это корректно? Мы со Светланой прожили очень много времени. Наверняка на каких-то предметах могут быть мои «следы».

– Давайте дождемся результатов, а потом и поговорим. А пока у вас есть время подумать.

Боев дал знать охраннику, чтобы Игоря увели, а сам собрал документы и вместо того, чтобы выйти из этого мрачного помещения, еще некоторое время сидел и в задумчивости рассматривал грязно-зеленую стену напротив. Во всем, что он сейчас здесь слышал, была ложь. Неясная, малоуловимая, тщательно спрятанная, но не вызывающая сомнения ложь.

К очной ставке, которую необходимо было провести, следователь Боев готовился долго. Ну, во-первых, подозреваемый еще не дошел до нужной кондиции – это чувствовалось и по его тону, и по манере себя вести. А во-вторых, фрау Шланге, главное действующее лицо в этой сцене, пугала его своей разговорчивостью. Следователь встречался с ней раза три, и каждый раз беседа заканчивалась его мигренью. «Старуха словно из железа сделана – все нипочем!» – Боев устало следил за переводчиком, который уже минут сорок объяснял фрау Шланге правила очной ставки. Та кивала и после каждого третьего предложения задавала новый вопрос. Следователь Боев, понимая, что вот-вот убьет старуху, выскочил из своего кабинета.

– У этого молодого человека очень слабые нервы, – имея в виду Боева, доверительно наклоняясь к переводчику, сказала фрау Шланге, – а что до порядка, не волнуйтесь, я все поняла. Я должна внимательно смотреть и слушать. А также отвечать, как можно яснее, на вопросы, которые будут задавать мне.

На следующий день помощник следователя привез фрау Шланге на очную ставку с Игорем Давыдовым. Старуха всю дорогу пыталась разговаривать с Мирко, но тот из курса немецкого языка помнил только «яволь». Таким образом, беседы, к радости помощника и к огорчению фрау Шланге, не получилось. В специальной комнате, которую местный полицейский участок выделил для этого мероприятия, поставили стол с бутылками минеральной воды и стаканами, а также мягкие удобные кресла.

«Господи, сделай так, чтобы все прошло быстро!» – такая необычная просьба вертелась в голове Боева. Он уже для себя все решил – этот русский виноват. Ни анализ ДНК, который будет готов только через неделю, ни результаты очной ставки не могли повлиять на эту его убежденность.

Следователь Боев не любил театр. Как-то ему довелось сходить с маленьким племянником в местный драмтеатр. Главная положительная героиня детского спектакля, понятное дело – зайчиха, попыталась спрятаться от преследования главного отрицательного персонажа – волка – за елочкой. Весь лес на сцене был изображен в крайне минималистических художественных традициях, а потому, когда упитанная прима с плюшевыми ушами присела за шест с тремя колючками, племянник следователя Боева громко произнес: «Вот дура-то, задница же видна!» Родители других детей зашикали, Боев одобрительно рассмеялся. Вернувшись со спектакля, он наказал родителям больше никогда не водить ребенка в театр. В его представлении, все, что происходило на подмостках, не могло идти ни в какое сравнение с тем, что можно было увидеть, просто пройдя по улице или… сидя в следственном управлении.

О театре старший следователь почему-то вспомнил, когда увидел приехавшую для очной ставки фрау Шланге. Она была в платиновом завитом парике, слава богу, без бинокля на шее. Впрочем, его отсутствие с лихвой компенсировало огромное накладное накрахмаленное жабо. При порывистых движениях, которые были так свойственны старушке, оно переворачивалось задом наперед, и со спины казалось, что это не жабо неправильно сидит, а голова престарелой фрау повернулась на сто восемьдесят градусов. В комнате для очной ставки она обратилась к присутствующим с громким заявлением. Через переводчика фрау Шланге сказала, что «она – дама старая, с плохим зрением», и в подтверждение этих слов достала из ридикюля очки, но, «понимая всю ответственность, которая лежит на ней, и будучи человеком наблюдательным, она с полной уверенностью может подтвердить, что все, что было ею сообщено полиции, – чистая правда». Переводчик, а вслед за ним и Боев, продравшись сквозь дебри деепричастных оборотов и сложных немецких глаголов, кивнули, мол, «понимаем и благодарны за содействие». Старуху усадили в кресло, и Боев дал команду привести подозреваемого. Едва Игорь Давыдов вошел в кабинет, фрау Шланге дернулась, ее сухонькое личико залилось румянцем, а руки стали теребить жабо. «Ага, голубчик, – подумал Боев, который считал себя отличным психологом, – вот ты и попался! Бабка просто-таки стойку сделала! А мы спешить не будем, мы подождем, что она скажет!»

Но фрау Шланге внимательно смотрела на молодого человека и молчала. Так прошло несколько минут.

– Скажите, а он может встать и сделать несколько шагов? – старуха наконец наклонилась к переводчику. Тот передал просьбу следователю, Боев кивнул. Игорь прошелся по комнате.

– Ну, я так понимаю, что вы готовы нам что-то сказать? – Боев не выдержал непонятной тишины.

– Как я могу что-то сказать, если тот человек был почти голым, – фрау Шланге смущенно посмотрела на присутствующих.

– Раздевайтесь! – скомандовал Боев Игорю.

– Как?!

– Так! До пояса, не до трусов же! Последнее бабке не переводить! – гаркнул Боев переводчику.

Теперь подозреваемый залился румянцем и стал медленно расстегивать рубашку. В окне билась муха, в комнате пахло крепким мужским одеколоном, фрау Шланге обмахивалась веером, который выудила из сумки, молодой красивый мужчина раздевался.

– Вы, знаете, это не он, – произнесла наконец фрау Шланге. Она по-прежнему обмахивалась веером, на щеках играл румянец, парик, равно как и жабо, сбился набок. – Нет, совсем не похож… Тот был… – тут она замялась и блаженно посмотрела на полуобнаженного подозреваемого, – тот был не такой красивый…

По дороге в отель фрау Шланге, прикрыв глаза, думала о молодом человеке. Он был красив, как статуи олимпийских богов при входе на старый стадион в ее родном Вальдзее. Он был красив, как герр Хамстер в молодости. Ее сын мог бы тоже быть таким красивым, если бы они с герром Хамстером встретились гораздо раньше. Этот молодой человек, скорее всего, был там, она почти узнала его. Но… у нее старые глаза. Они могут ее подвести. А потому она ничего не скажет этому несдержанному следователю. Зря он кричал, что «она тут устроила стриптиз».

Разногласия между следователем и его помощником случались нередко. Как только Мирко начинал ощущать беспокойство, он еще раз внимательно изучал версию начальника и начинал все сначала. Прекрасно осведомленный об упрямстве Боева, его раздражительности и апломбе, помощник проверял и перепроверял информацию, показания подозреваемых и свидетелей, результаты экспертиз тайком, не афишируя своей деятельности. И как правило, интуиция его не подводила. Сложнее было обратить внимание своего начальника на обнаруженные несостыковки, противоречия, а то и откровенные ошибки. Приходилось изображать, что именно Боев открыл обстоятельства, в корне менявшие представление о деле. Дело Игоря Давыдова, его задержание, цепочка событий и встреч, которые произошли в день его прилета, вся это стройная криминальная загадочность вызывала у Мирко нервный зуд. И все же, если бы его спросили, что именно ему не нравится, он бы не ответил. Сославшись на встречу, которая должна состояться поздно вечером, помощник следователя задержался в кабинете. Разложив протоколы, он долго вчитывался в разноречивые показания, сопоставлял факты, надолго задумывался, откинувшись на неустойчивую спинку крутящегося кресла, и неожиданно для самого себя еще раз разослал по отделениям полиции фотографию пропавшей в районе побережья Светланы Никольской. Только теперь он настоятельно рекомендовал обращать внимание на женщин, которые выезжали из Албены в последние десять дней.

Если кто-то вам скажет, что, уехав из своей страны, он никогда не испытывает тоски, то смело можете назвать его лжецом. Мы живем рядом со своими школами и скучаем по одноклассникам, а тут… Тут другая страна, другие люди, другое солнце. Пашка Соколов, он же Павел Андреевич Соколов, владелец яхты, которая легкомысленно покачивалась на волнах у пирса, вышел на террасу. Старые камни под его босыми ногами были прохладными, а между тем дневной зной выкосил город. Пашка со своей террасы наблюдал пустынные улочки, закрытые ставни на окнах и дверях магазинчиков и угол морского берега. Именно там его яхта пританцовывала в такт небольшому ветерку.

Старый тихий итальянский город раньше был популярен только у любителей солнечных ванн. Теперь же сюда повадились экскурсионные автобусы, которые, пытаясь протиснуться по узким улочкам, возили любознательных зевак и громкоголосых гидов, рассказывающих, что именно здесь снималась знаменитая серия о Джеймсе Бонде. Наиболее предприимчивые даже составляли пешеходные экскурсии по следам главного и совершенно неотразимого героя фильма. И неважно, что кино снимали во Франции, а не Италии. Город становился самим собой, только когда наступали поздняя осень и зима. Становилось тихо и уютно. Казалось, что мир совершенен. Или почти совершенен. Но Пашке именно зимой всегда ужасно хотелось в Москву, к морозу, слякоти и снегу.

Старый камень под ногами приятно холодил пятки. Их дом был небольшим и стоял в самом центре старого города. Там, где окно соседского дома порой могло находиться на расстоянии вытянутой руки. Казалось, что эта часть города просто выдолблена в большой горе – улочки были узкими и извилистыми, стены домов – словно вытесанные из цельного куска камня. Пашка слышал, как у них во дворе журчала вода – маленький фонтанчик упрямо опрыскивал цветник, где-то мяукала кошка, и пахло подсыхающими водорослями. «Надо будить зверя. Иначе, потом до ночи не угомонится», – решил Соколов. Зверь сладко посапывал, спал здесь же, на террасе, в тени полосатого тента. У зверя были румяные немного загорелые щечки и смешной темно-каштановый завиток на лбу. Пашка подошел к кроватке и уже было хотел потормошить соню, как тот открыл глаза и улыбнулся, показав мелкие молочные зубы.

– Ишь ты, сразу заулыбался. Какой у нас характер хороший! – Пашка сам растаял в улыбке и аккуратно вытащил малыша из кроватки. Итак, его звали Петькой. Ему было полных три года. Он имел красивую высокую маму и шумного загорелого отца. Мама была строгая, отец – мягок и податлив. В своем нежном возрасте Петька это очень хорошо усвоил.

– Петь, пойдем прогуляемся. Проверим, как там наша яхта, и, пока мама спит, за ягодами съездим. Она обрадуется, как ты думаешь?

Обрадуется ли мама, Пашка не узнал, но то, что сын рад поездке, в этом он был уверен. Они любили совершать такие маленькие путешествия. Иногда они отправлялись в путь на машине, иногда пешком. Причем папа терпеть не мог колясок, он полдороги тащил Петьку на себе, потом малыш шел сам, а устав, возвращался на папину шею. Во время таких прогулок можно было все – схватить осьминожку из ведра рыбака, полизать кругляш мороженого, светло-зеленого, фисташкового, поваляться в песке, так, что потом еще долго из кармашков этот самый песок сыпался, оставляя маленькие вулканчики на плиточном полу в доме. Папа совсем не боялся собак – он разрешал Петьке их гладить, папа любил кошек и разрешал их кормить мелкой рыбешкой, которую можно было купить на лотке у входа на пляж. Папа вообще был смелым – он не боялся мамы. Это Петька тоже уже понял.

Они вышли в городской зной в одинаковых плетеных шляпах и одинаковых шортах. Это тоже придумал папа.

– Тебе нечего делать? Зачем вам одинаковую одежду с ним носить? – обычно насмешливо спрашивала мама.

– Хочу. Он мой сын, я его отец. У нас стиль такой.

– Тогда ладно, может, и мне такие же шорты и шляпу найти?

– Не найдешь, – сказал папа и на всякий случай отошел подальше от мамы, – ты у нас сейчас Венера Милосская, а на такие бедра шорты не шьют.

Петька оценил такую предусмотрительность, потому что в сторону папиной головы тут же полетело маленькое махровое полотенце. Петьку это ужасно рассмешило.

– Вот видишь, мой сын со мной согласен, – сказал папа и отошел от мамы еще на два шага.

Мама махнула рукой:

– Делайте что хотите, хоть в саронгах ходите.

Педагогические споры были не редкостью в их семье. Петьку в эти моменты из комнаты не гнали, не уводили, дурацкими отвлекающими репликами не занимали. Петька так же сидел между родителями, пока они рассуждали о нем, их единственном ребенке.

– И все-таки детей в семье должно быть двое. Хотя бы двое, – говорил папа со значением.

– Не обязательно, – отвечала мама тем же голосом, каким она заказывала зеленый горошек для супа в овощной лавке, – голосом спокойным, почти равнодушным.

– Нет, это, конечно, но учти, единственный ребенок в большей степени подвержен стрессам, вследствие которых он в дальнейшем развитии либо предпочтет наши взгляды, либо станет бунтовать против них. Одним словом, такие дети вырастают капризными максималистами и не умеет придерживаться золотой середины.

Петька заметил, что мама оставила свое вышивание и внимательно посмотрела на папу:

– Ты спер у меня журнал «Психология детей допубертатного периода»?

– Как ты выражаешься, здесь ребенок, – папа состроил оправдательную гримасу, у Петьки такая бывала, когда он таскал без спроса леденцы из огромной желтой конфетницы.

– Ничего страшного. Если бы ты внимательно читал мой журнал, ты бы обязательно узнал, что ребенка с малолетства надо приучать к некипяченой воде и к тому, что мир вне стен его дома может быть грубым и невежливым. Это я о слове «спереть». И потом, – тут мама ласково погладила сына по голове, – пусть он побудет «царем горы».

Петька не все понимал в их разговорах, но все равно очень удивлялся в такие минуты маме – она за обычное слово «отстань» запросто могла влепить шлепок.

В жару мама на улицу не выходила. Она сидела в прохладных комнатах, готовила обед, иногда что-то рисовала, иногда что-то писала. Но чаще всего смотрела на экран своего ноутбука и вслух, обращаясь к папе, если он был рядом, ругалась:

– Нет, ты знаешь, надо все делать самой. Ничего нельзя поручить другим.

– Перестань, ты это говоришь для того, чтобы все здесь бросить и сорваться в Москву.

Петька не знал, что такое Москва и что в ней делают, но мамино настроение немного портилось, когда звучало это слово. Иногда папа начинал ему рассказывать о холодных снежинках, о том, что из них можно слепить что угодно и даже маму. Петька недоверчиво крутил головой, но вопросов не задавал.

– Обязательно, как только подрастешь, повезу тебя в Москву, на родину.

Папа так говорил, хотя Петька родился здесь, в маленькой больнице, названной в честь святого со смешным именем Бонифаций.

Всю дорогу до пирса Петька ехал на папиной шее. Он покачивался и что-то буркал губами. Папа терпеливо молчал, пока Петькина слюна не попала ему на ухо.

– Так, пассажир, вы меня всего уже заплевали, пойдите своими лапками.

Петька знал, что, пока он будет ковылять по каменной мостовой, папа будет с кем-то долго разговаривать по телефону.

– Как дела? – папин голос был отрывистый. Петька знал, что папа дома ни с кем так не разговаривает. Этим голосом он говорил только во время этих звонков.

– Проблем нет? Это хорошо, если что, звони сразу же. Впрочем, я думаю, что все будет хорошо. Ты сама не жалеешь, что так вышло?

Петька, разумеется, ответов не слышал.

Потом папа прощался, и теперь все его внимание было приковано к нему, Петьке.

На пирсе папа разговорился с толстым дядькой, у которого была страшная рука. На руке не было одного пальца. Во всяком случае, Петька его никак не мог найти. Папа уважительным голосом спрашивал про погоду и ветер, мешая русские и итальянские слова. Петьку это тоже очень веселило, и он бы расхохотался, если бы не дядька со страшной рукой.

– Так ты думаешь, что доплывем? – папа еще раз внимательно посмотрел на их яхту.

– Доплывете, ничего страшного. Но если с малышом, то лучше на большой. Я вас познакомлю, он не очень дорого берет. И команда у него хорошая. Как только решите, дайте знать.

Петька видел, как папа задумался, глядя на море.

– Хорошо, думаю, что так и надо сделать. Если можно, договаривайтесь на выходные, ну, чтобы яхту посмотреть и с людьми познакомиться, – папа закончил разговор с дядькой.

Человек со страшной рукой в знак согласия отдал честь, приложив два пальца к козырьку бейсболки. Петьке этот жест очень понравился, и он постарался повторить его. Но неловкие маленькие пальчики только смахнули с головы шляпу.

– Так, давай-ка ко мне на плечи садись, от греха подальше, – папа догнал шляпу и подхватил сына под руки. Когда Петька удобно устроился на плечах, он увидел, что папины волосы, густые и жесткие, на висках стали совсем белыми.

– Белые, – сказал Петька и потянул папу за завиток.

– Да, Петька, белые, ну, или почти белые. Это ничего страшного. Ведь они еще не все такие.

Петька уже его не слышал – они приближались к большому саду, где можно было купить черешню – желтую, красную и почти белую. Такую мама любила больше всего.

Павел Андреевич Соколов был всегда очень способным. Его отличительные качества – упорство и нетривиальный взгляд на проблему – поспособствовали тому, что он большие деньги заработал буквально на пустом месте. Место это было не только пустое, но и еще с дурной славой – огромный участок земли в ближайшем пригороде никто не хотел осваивать. Одни говорили, что разоришься на строительстве подъездных путей, другие, что бывшая свалка дурно пахнет, третьи находили еще кучу отговорок. Пашка, недолго думая, насыпал на этом пустом месте горы песка и открыл зону отдыха для любителей экстремальных видов спорта. Понятно, что первые полгода он жил впроголодь, занимая деньги, чтобы платить зарплату охране, зато зимой повалил народ с лыжами и санками. Добираться сюда оказалось удобно и легко, в ближайшей округе ничего подобного не было, а потому в первый зимний сезон Пашка уже имел прибыль. Отдав долги, он привлек внимание владельцев сетевых ресторанов к своей площадке. Те высокомерно покрутили у виска и отказались. «Ладно, – подумал Пашка. – Сам открою палатку и кафешку. Придется занять денег, но зато и прибыль будет моя». Подумано – сделано. Еще через год Пашкины пороги обивали те самые владельцы-сетевики. И зимой и летом на обустроенных площадках занималось огромное количество людей. Потом, после этого проекта, как-то все само по себе получалось. Вернее, так казалось со стороны. Пашка-то сам знал, что сомнения его мучили и это только внешне он казался беззаботным и удачливым. Когда уже можно было не беспокоиться о деньгах, он стал задавать себе вопрос: чем же все-таки он хотел бы заниматься? Какое дело способно его увлечь настолько, что он его не бросил бы до самой почтенной старости. Ответ нашелся быстро – яхтенная школа. Два филиала были открыты в России на Пироговском водохранилище и в Италии. С этого момента жизнь Пашки делилась на две страны. Эпизодическая игра с ценными бумагами на бирже была для него приятным, щекочущим нервы неплохим приработком.

Рождение Петьки заставило Соколова немного пересмотреть свои деловые приоритеты и подчинить всю свою жизнь сыну.

Если первый и главный девиз его жизни «Подумал – сделай» помог ему стать на ноги и заработать деньги, то второй девиз «Авантюра не требует бизнес-плана» помогал совершать абсолютно невероятные поступки, которые в результате приносили моральное удовлетворение.

– Тебе надо было идти в театральный, – заметила его жена, когда Пашка умудрился познакомиться с принцем Монакским. Знакомство произошло на приеме, устроенном принцем по случаю открытия какого-то спортивного мероприятия. Надо ли уточнять, что Павел Андреевич Соколов не имел никакого отношения ни к мероприятию, ни к данному виду спорта, ни к высокой особе. Но обаятельный русский в великолепно сидящем смокинге, умевший удачно поддержать разговор, не остался незамеченным. Дамы из окружения его запомнили по регате, в которой принимала участие яхта Соколова, и все это привело к знакомству. Впрочем, это знакомство было скорее приятным, чем полезным. И то сказать, кто такой принц Монако и кто такой Пашка? В других же случаях артистизм и выдумка приносили успех, который можно было монетизировать. К чести Пашки надо отметить, что его хитроумные комбинации не таили в себе какого-либо обмана. Или почти не таили. В повседневной жизни Пашка обожал придуриваться, веселя и домашних, и окружающую публику.

Счастье в его жизни появилось немного поздно, после нескольких сделанных по молодости и бойкости ошибок. Это счастье составляли жена и Петька, которые беззастенчиво пользовались его сумасшедшей любовью.

– Пап, а ты весь белый будешь? – Петька, сидящий на шее, пытался вырвать клок волос.

– Я буду гладким и блестящим, если ты не оставишь мои волосы в покое.

Наконец они добрались до сада. Прямо под деревьями были сложены ящики с ягодами. Шустрые итальянские девчонки бойко торговали. Очереди не было, но несколько пожилых синьор прямо у весов что-то бурно обсуждали. Пашка любил этот маленький городок именно за такие сценки.

– Какой парень! – продавщица радостно улыбнулась, словно целый день горела желанием увидеть Петьку и наконец ее мечта, сбылась. Петька серьезно смотрел на нее и решал, можно ли выпросить белой черешни, самой, по его мнению, вкусной. Но выпрашивать не пришлось – продавщица зачерпнула горсть красивых, с темными листиками ягод и протянула малышу. Петька раздумывал секунду, потом схватил черешню и, усевшись прямо на траву, стал есть. Мама, конечно, его раз двадцать одернула бы, заставила бы сказать «спасибо» и еще долго охала, что ягоды немытые. Папа весело улыбнулся и вступил в оживленную беседу с остальными покупателями. Петька блаженствовал.

Обратная дорога была быстрой. Во-первых, они накупили много ягод для мамы и спешили ее порадовать, а во-вторых, у Петьки прихватило живот. Черешня оказалось вкусной, но коварной.

Дома, напоив Петьку отварами, мама ругалась с папой:

– Ты как нарочно! Он же удержу не знает! За ним надо следить, а теперь вот на неделю диеты и прочие удовольствия.

– А за неделю поправится? – спросил папа грустно и виновато, но Петьку, лежащего тут же на диване, не мог обмануть этот виноватый вид.

– Будем надеяться, – мама поджала губы.

– Уж постарайся, Петька, – папа повернулся к сыну.

Тот бодро кивнул и издал звук, простительный только малым детям.

– Петя! – строго сказала мама. – Так нельзя!

– Петя, – сказал папа, – ты «уронил» всю торжественность момента!

– Какого момента? – не поняла мама.

Папа откашлялся:

– Через неделю мы отплываем в круиз. Яхта «Калипсо» уже зафрахтована, команда бреется, капитан складывает рундук.

– Какой рундук! Ты чего сочиняешь? – мама нахмурилась.

– Господи, ты хотела доплыть до Черного моря? Хотела? Вот, в следующие выходные и поплывем. С заходами во все порты, которые будут на пути. Яхта большая, настоящий пароход!

– Ты не шутишь? – мама еще не улыбалась, но уже и не сердилась.

– Какие шутки?! Бескозырки и зюйдвестки шагом марш покупать!

Мама ахнула и кинулась целовать папу.

Следующую неделю семья провела на полу, ползая по огромным картам. Петя помогал как мог – территория южных стран Евросоюза оказалась вымазана шоколадом и липкими леденцами. Мама с папой не ругались на него, они спорили.

– Ну, что ты не видела в этой дыре? Портовый город, пыль, туристы и кабаки. Следующую остановку надо сделать на этом побережье. Там аура такая…

– Мне аура не нужна, я хочу посмотреть, – дулась, как маленькая, мама.

– Ладно, остановимся, – пугался папа и рисовал флажок рядом с нужным городом.

Родители спорили долго и ожесточенно, потом мама начинала тревожиться:

– А вдруг шторм? А яхта надежная? А вдруг смерч?

– Слушай, все наши соседи каждый год куда-нибудь плавают. С кем-нибудь что-нибудь случилось? Нет!

– Ну, мало ли? И Петька ведь с нами будет!

– Будет и днем и ночью в спасательном жилете ходить! И вообще, перестань бояться – я говорил с капитаном, мы пойдем вдоль берега, в хорошую погоду быстро, в плохую будем отсиживаться в портах. Он уже все карты составил. И человек он опытный, много раз ходил по этим маршрутам.

Петька видел, как мама задумывалась, потом вздыхала и начинала спрашивать про одежду:

– А с собой много чего надо взять?

– Шлепки, купальник и панаму. Все остальное купим по дороге, – отшучивался папа, – только, сама знаешь, перегруза не должно быть, ко дну пойдем.

Мама опять охала и шла в гардеробную разбирать вещи. В доме теперь царил беспорядок, были вытащены сумки и одежда. По утрам мама не варила кашу – она с горничной Эстеллой разбирала вещи. Завтрак охотно на себя взял папа – он быстро выжимал сок из красного апельсина, выдавал Петьке тарелку творога с медом и наливал чай.

– Без творога, брат, никак! Нам сейчас с тобой кальций нужен!

Петька понятия не имел, кто такой кальций, но завтракать с папой было здорово, и он съедал все без остатка. Вещи, которые Петька собирался взять в плавание, уже давно лежали в большом рюкзаке. Там был старый клоун, дудка и книжка о рыбах с яркими картинками. Папа Петьку похвалил:

– Учись у собственного сына – всего три вещи, но какие символичные.

Мама отмахивалась и в очередной раз перекладывала свои платья.

Наконец ранним утром они вышли из дома, попрощались с соседями и не спеша отправились в гавань. Шли они налегке – папа еще с вечера все необходимое отвез на яхту. Петька запомнил, как большая, намного больше, чем их собственная, яхта покачнулась, капитан отдал ему честь, прозвучали склянки и их путешествие началось.

– Начинающим путешественникам всегда везет. Смотрите, какая погода, а прогнозы еще лучше.

Петька, сидя у мамы на коленях, наблюдал, как папа и капитан пьют кофе. Больше всего Петьке понравилось, что столик, на котором стояли ужасно красивые чашки, кофейник и поднос с булочками, был привинчен к полу. Впрочем, как и вся мебель. Петьке еще нравились мягкие диваны, красивые карты в рамках и большой телевизор на стене. Если бы не шум воды за бортом, могло показаться, что ты дома. Только дома не было таких интересных вещей. Петька уже попробовал залезть на шкаф и поиграть большим штурвалом, но мама, раскричавшись, сняла его оттуда.

– Господи, да я же с ума сойду, за ним же глаз да глаз нужен!

На палубе на Петьку примерили надувной оранжевый жилет, который мгновенно превратил мальчика в тыкву. Такую мама осенью выставляла на порог дома, чтобы было красиво. Пока Петька вертелся и гордился собой в жилете, мама изучила все кнопочки и крючки на нем:

– Так, это лампочка, это надуть, это сдуть! Ах, а это что?

– Это свисток, если, не дай бог, что-то случится, он в кармане будет лежать, – солидно ответил папа.

Папа на яхте стал страшно воображать, он ходил только босиком, перестал бриться, а на шее у него был повязан маленький яркий платочек.

– Папа, ты платочек у Шенди взял? – спросил Петя, а мама рассмеялась так, что чуть не упала за борт. Шенди была собачкой их соседки, седовласой синьоры Антонелли. Синьора Антонелли обычно повязывала на шею Шенди маленькие кокетливые косыночки.

– Нет, сын, – ответил папа, не обращая внимания на смеющуюся маму, – это мой платочек, чтобы шея не сгорела на солнце. Петя слышал, как мама почти «хрюкнула».

Спасательный жилет по просьбе мамы всегда лежал на самом видном месте, словно ожидались бури и шторм. Но море было тихое. Яхта шла вдоль берега, и Петька полюбил сидеть с мамой на палубе и разглядывать проплывающие мимо дома, сады, горы. Их встречали приветственными гудками другие яхты, а папа в такие моменты важно становился на нос, махал рукой и что-то кричал по-английски. Петька рвался к нему, но мама цепко держала его за лямки штанов.

Дни пробегали один за другим. Петька вдруг понял, что в городе день длится дольше, здесь же столько всего вокруг происходит, что не успеваешь за часовой стрелкой. Утром можно с капитаном половить рыбу, потом завтрак и обязательное посещение камбуза.

– Это так на море кухня называется, – пояснил папа. Слово Петю рассмешило ужасно.

Днем, когда солнце начинало сильно припекать, на палубе оставались только папа и члены команды. А мама с Петькой сидели в кают-компании, читали книжки, рисовали или просто смотрели на убегающую воду. На яхте Петька научился думать – оказалось, это совсем несложно, стоило только молча уставиться на волны, как в голове появлялись всякие мысли. Вечер наступал быстро. Петьке нравилось, что мама надевает к ужину красивое платье, на столе горят свечи, а папа по очереди целует в щеку его и маму.

Ночью мама укладывала его спать в своей каюте.

– Мне так спокойней, – объяснила она папе.

Петька засыпал, как только щека касалась подушки. Иногда сквозь сон он слышал голоса родителей:

– Ты ведь любишь меня? – спрашивал папа.

– Я так давно тебя знаю, что мне кажется, не могу не любить тебя, – мамин голос был тих, но Петька все равно слышал ее.

– Это не ответ, лукавая матрона.

– Я не матрона, только чуть потолстела, – мама начинала сердиться, и голос ее становился громче.

– Мне все равно. Я буду любить тебя, даже если ты станешь полосатой, как зебра.

– Я знаю, – отвечала совсем тихо мама, и Петька слышал, что она целует папу.

– Ты даже не догадываешься, – говорил папа. Петька почему-то в этот момент куда-то проваливался, а наутро почти ничего не помнил, кроме хороших, веселых снов.

Свой четвертый день рождения Петя отметил в стране, которая на карте больше всего оказалась измазанной шоколадом, – в Греции. На яхте в этот день подняли разноцветные флажки, команда в парадной форме выстроилась на палубе, а капитан зачитал приветствие. Петька был горд, мама же тихо ворчала:

– Можно было бы и поскромней, тоже мне принц, так вот и начинаются подростковые завихрения.

Она ворчала до тех пор, пока папа на нее не цыкнул:

– Не будь занудой, он этот день рождения на всю жизнь запомнит.

Якорь бросили недалеко от берега, а из гавани за ними прислали большую моторную лодку. Папа договорился, что ровно в два часа все, включая команду, соберутся в ресторане на берегу. Капитан согласился, добавив, что на яхте останутся только дежурные.

В городе было жарко, еще жарче, чем у них, в Италии. Белые оштукатуренные дома скрывались в жестких зарослях маленьких деревьев. Пока они дошли до ресторанчика, Петька весь взмок. Зато там, в прохладе темного помещения, их уже ждал накрытый стол. Петька, как виновник торжества, уселся на самый большой стул и с удовольствием пил домашний лимонад. Родители, члены команды и даже хозяева расторанчика произносили тосты, что-то громко кричали, пели песни и танцевали. Петька запомнил, как папа ладно выписывал ногами какие-то загогулины, а все вокруг хлопали. Подарки Петька сразу же развернул и теперь по очереди брал в руки то один, то другой. Больше всего ему понравился фонарик, который подарил капитан.

Поздним вечером, даже уже ночью, моторная лодка привезла всех назад, на яхту. Папа нес Петьку на руках, хотя тот еще не спал. В маминой каюте он быстро забрался под простыню, закрыл глаза и сразу же заснул. Ему снился берег с жесткими маленькими деревьями, кувшин лимонада и слышался голос мамы:

– Давай туда зайдем, хоть на один день. Нет, если тебе неприятно, то не надо. Но мне почему-то хочется…

– Давай зайдем, только я очень боюсь, что ты пожалеешь об этом.

– Нет. Точно не пожалею, – мама сказала это как-то очень серьезно. Куда они собирались зайти, Петька так и не понял. Впрочем, ему это было не очень важно.

На первый взгляд в этом отеле ничего не менялось. Ресторан гудел по-немецки, розы в саду одуряюще пахли, у бассейна обгорелые туристы катали каменные яйца. Правда, теперь здесь был не только ресторан, но и большое варьете со столиками, на которых по вечерам горели затейливые маленькие светильники в виде женской фигуры. Программа варьете разнообразием не отличалась, но тем не менее свободных мест не было. Еще в отеле появился бассейн для маленьких, небольшая спортивная площадка и широкая деревянная терраса с выходом к морю. Гости, а это по-прежнему в основном были граждане Германии, с удовольствием принимали участие в различных конкурсах и играх. Глядя на них, складывалось впечатление, что детство у них было строгое и неулыбчивое – столько неподдельной радости и изумления выражали их лица при виде аниматоров с мячами, скакалками и надувными шарами. Всеобщая атмосфера ребячества захватывала, и только уж законченный мизантроп поморщился бы, глядя на это бездумное веселье. Но мизантропов здесь в этот сезон не было. В это лето собрались веселые и доброжелательные люди. Когда они увидели новеньких – пару средних лет с бойким мальчишкой, – то единодушно приняли их в свое сообщество. Правда, глава семейства на смеси итальянского, английского и русского объяснял, что они тут всего на один-два дня, а потом должны вернуться на свою яхту, но слушать его никто не хотел, и уже вечером вновь прибывшие участвовали в конкурсах и танцах. Маленький мальчишка бегал между ногами, создавая суету и неудобства. Но окружающих это не раздражало. В самый разгар вечера Петька услышал, как папа сказал маме:

– Пойду окунусь в море, ты не против? Я быстро.

Мама, раскрасневшаяся, только кивнула и, шутливо погрозив Петьке пальцем, пошла танцевать с каким-то незнакомым мужчиной.

Павел Андреевич Соколов вышел из отеля и направился в сторону маленького кафе. Там, на терраске, в темноте южного вечера, сидела женщина.

– Привет, – сказал Пашка и слегка дотронулся губами до ее щеки.

– Привет, – ответила женщина, – ты что-то долго, думала, уже не придешь.

– Да нет, просто тут же втянули в мероприятие.

– Понятно.

Они помолчали.

– Неприятностей не будет? – Пашка внимательно посмотрел на женщину.

– Нет, он приехал еще до вашего появления и лег спать. Ездил на машине, поездка была сложная, завтра раньше двенадцати не встанет. Можешь не волноваться.

– Где уж тут не волноваться! Она просто умоляла сюда зайти и переночевать в отеле.

– Если вы завтра уедете, то, думаю, они не встретятся.

– Я постараюсь поднять всех пораньше.

Пашка внимательно посмотрел на собеседницу. Она была такая же красивая, ее фигура мало изменилась. Разве что исчез тот немного дешевый шик, который так бросался в глаза и на который так падки мужчины, а появились степенность и усталость.

– Как вы живете?

– Нормально. Я ушла с прежней работы, нужно ведь зарабатывать на жизнь.

– А он? Все так же в поисках и полетах?

– Да. Конечно, какие-то деньги зарабатывает, но не очень большие. Характер, что ли, такой.

Пашка задумался. У него о мужчинах, неспособных прокормить семью, было особое мнение. Но сейчас высказывать его было неуместно.

– Я могу помочь, если надо. Ты только скажи.

– Нет, мы же не голодаем и не бедствуем. Мы многое можем позволить себе. Сюда вот на целый месяц приехали. Мне просто-напросто пришлось устроиться на нелюбимую работу. Вот и все трудности.

Пашка заглянул женщине в глаза.

– Лера, ты меня простишь когда-нибудь за ту совсем не смешную шутку?

– Ты прощения должен просить у Светланы. А я тебе даже благодарна. Я люблю Игоря, я ему нужна. В итоге – нам вдвоем хорошо.

– Я себя иногда подлецом считаю, что тогда подослал тебя к нему. Но я ведь знал, что он Светлане изменяет, знал и хотел, чтобы она сама в этом убедилась. Чтобы не тратила свою жизнь на него.

– Я, получается, трачу, – Лера закурила сигарету.

– Ты моложе Игоря. Светлана была старше. Кто знает, как бы повернулось все потом.

– Я все хотела тебя спросить, что тогда произошло? Она к тебе поехала?

– Она позвонила мне, ничего толком не сказала, а попросила помочь – найти место, где можно было бы пожить какое-то время. Я отвез ее на дачу своих родителей, там никто тогда не жил, дом был теплый, уютный. Почти через день навещал. Мы могли часами с ней разговаривать. Обо всем: о детстве, школе, жизни. Она мне не рассказывала, что произошло, но я-то все отлично знал. И одно время хотел сам все открыть – про тебя, про то, что ты по моей просьбе специально познакомилась с Игорем.

– Так и не рассказал? До сих пор?

– И не расскажу. Я трус в этом смысле, я боюсь, что она бросит меня, уйдет вместе с Петькой. А Петька награда для нас обоих. Ведь она думала, что детей у нее не будет. – Пашка помолчал, глядя в сторону моря, там в темноте угадывались огоньки их яхты. – Я даже не ждал, что она согласится выйти за меня. А она согласилась. Может быть, от усталости, может быть, от безысходности. Мне сейчас все равно – главное, что это случилось.

Лера снисходительно посмотрела на него:

– Ты ее знаешь лучше, чем я. Неужели она похожа на ту, которая что-то сделает от безысходности?

– Пожалуй, ты права. Во всяком случае, меня этот вариант ответа устраивает больше.

– Удивительная женщина. Чтобы взять и просто молча уйти, не сказав ни слова, не оставив записки. Не у каждой на такое хватит воли и характера.

– Мне до сих пор странно, что он ее не искал после всех событий. Я думал, что он всю землю перероет.

– Он не из этой породы. Он – мягок, нерешителен. Его природа наградила красотой, силой и даже способностями. Но абсолютно лишила чувства ответственности. Я не хочу сказать, что он жесток, нет. Он скорее равнодушен. Хотя надо быть справедливой, в первое время он очень переживал. А потом как будто что-то понял.

– Он тебе что-то сказал?

– Нет. Спустя какое-то время я попыталась завести разговор на эту тему. Но он только вспылил, я больше никогда его ни о чем не спрашивала. Она тебе тоже не говорила ничего?

– Не будем об этом. Вспоминать тяжело, я все равно будто грехи перед ней замаливаю.

– Перестань, у вас же есть сын. Ты любил ее всю свою жизнь. Какие теперь могут быть грехи? Все это уже в прошлом, которое и вспоминать не надо.

– Хорошая ты.

– Это потому, что я люблю. Раньше, если ты помнишь, я была совсем другой. – Лера докурила сигарету поднялась: – Пойду в номер. Завтра постараюсь его утром задержать.

– Спасибо, – Пашка встал и крепко поцеловал Леру, – если что – звони и пиши. Рассчитывай на любую помощь.

– Пока, – Лера прошла по песчаной дорожке и скрылась в темноте.

Папа разбудил всех так рано, что мама, не проснувшись, перепутала зубную пасту с кремом для рук. Петька долго смеялся, хотя сам, честно говоря, тоже очень хотел спать. Но папа бегал по номеру и кричал, что капитан срочно просит их вернуться и что лодка уже за ними пришла. Надо до непогоды выйти из гавани.

Мама, как только услышала про непогоду, сразу проснулась, собрала свою, как она говорила, «тревожную» сумку и даже отказалась идти на завтрак.

– Вот и правильно, нечего здесь время терять, позавтракаем на яхте, тем более там кок у нас отличный, – одобрил папа и даже поцеловал маму в щеку. К пирсу они шли по еще холодному и влажному песку. Там их уже ждала лодка.

– Света, ты сейчас все Петькины вещи в воду уронишь, давай их мне, а то ты спишь на ходу.

Мама послушно отдала «тревожную» сумку папе, взяла на руки Петьку и уселась на корме. Лодка тихо заурчала, тронулась с места и, сделав небольшой круг, направилась к яхте, которая покачивалась вдалеке.

В этот ранний час отель еще спал, в открытые окна залетал свежий морской ветер, аккуратно трогая жалюзи и шторы. Но на террасе стоял высокий светловолосый мужчина. Он наблюдал за группой людей, которые садились в лодку. Он пытался разглядеть их, хотя это было очень непросто – хмурое небо нависло над морем, и по берегу бродила дымка. В фигуре женщины было что-то знакомое. Хотя, может быть, ему это показалось. Та, которую он сейчас вспомнил, была намного стройнее и моложе.

На яхте был уже накрыт завтрак, но и Петька, и мама так отчаянно клевали носом, что папа махнул рукой и уложил их спать прямо в кают-компании, накрыв легкими и теплыми пледами. Петька ловко устроился у мамы под боком, мама обняла его, и они моментально уснули, не обращая внимания на приличную качку. Пашка Соколов посмотрел на свою спящую семью и подумал, что счастье, добытое тяжелым, хоть и не всегда праведным путем, самое дорогое. Он вышел на палубу. Дул свежий ветер, над морем поднималось солнце, а небо было совсем не похоже на штормовое. Пашка прошелся к носу. «Слава богу, заснули, а то вместо обещанной бури она увидела бы ясное небо и солнце», – Соколов достал кисет, набил трубку и, как настоящий морской волк, замер на носу яхты.

Она не спала. Она только притворилась спящей, потому что этого ждал ее муж. Спать не хотелось. Она успела увидеть силуэт мужчины на террасе одного из номеров отеля. Не так далеко они были друг от друга, и рассвет уже позволял различать детали. Она не могла не узнать его, а даже если бы не узнала, то почувствовала, догадалась бы. На террасе стоял Игорь Давыдов. Светлана, держа на коленях Петьку, пыталась исподтишка разглядеть его, но моторная лодка, подгоняемая людьми, стремительно увеличивала расстояние между ее настоящим и ее прошлым. Это свое прошлое она не вспоминала – бессмысленность старых обид, сожалений и раскаяния ее всегда тяготила. Она предпочитала помнить людей. Нащокин, ее первый муж, прекрасный, добрый человек. Ее подруги – по-женски добрые и злые одновременно. Ее коллеги. Если говорить о людях – ей повезло. Если говорить о прошлом – тоже. Только вот Игорь…

…Тогда в Албене она ждала его. По ее расчетам выходило, что до приезда еще оставалось несколько часов. Она планировала отдохнуть, поваляться с книгой, потом привести себя в порядок. Загар уже сделал ее лицо румяным, плечи, чуть покрасневшие, выглядели аппетитно. «Я – словно булка из печи», – Светлана, довольная своим отражением, пригладила растрепавшиеся волосы, потом пошла в спальню и вытащила из шкафа любимый сарафан. Ей хотелось, чтобы Игорь увидел ее обновленной, красивой, веселой, в хорошем настроении, забывшей их предыдущие разногласия. Светлана жалела о той ссоре в аэропорту. Не следовало ей так грубо и резко с ним разговаривать, но терпения не хватало – оно истощилось в бесконечных семейно-дипломатических компромиссах. Звонок раздался раньше, чем она ожидала:

– Привет, я уже здесь!

Светлана ойкнула, закричала: «Алло! Ты где?!» Затем выполнила массу бестолковых действий – вскочила, схватилась за расческу, побежала в ванную.

– Почему так рано? Ты же говорил, что к вечеру только будешь?!

– Начальство и мужья должны появляться внезапно!

От этого тона, притворно сурового, от слова «муж», от того, что он не стал задерживаться в Варне, а примчался к ней, Светлана расплылась в счастливой улыбке.

– Я в номере, – Светлана приложила усилия, чтобы ликование не проникло в ее голос.

– А ты не жди, а беги на свидание. Не забудь купальник, а можешь и забыть, спускайся вниз, с обрыва, туда, где я обычно плавал. Ступеньки осилишь?

– Осилю. Жди. – Она бросила телефон на кровать и, потеряв всякую выдержку, стала собираться. Забылись все приготовления, новая губная помада, которая тщательно выбиралась к его приезду, духи и крошечные шелковые трусики. Светлана по привычке надела свободный сарафан, босоножки на плоской подошве, подхватила плетеную сумку и выскочила из номера. И ей было совершенно все равно, как она выглядит, что на ней надето, хотелось как можно быстрее увидеть его. Жаркая Албена почти вымерла – жизнь сосредоточилась у бассейнов и в многочисленных кафе. Светлана пыталась умерить шаг, но это не получалось, до самого обрыва, с которого спускалась узкая лестница в сто ступенек, она почти бежала. Потом она, конечно, отдышится и предстанет перед Игорем спокойной и уравновешенной. «Я его все-таки люблю! Да, он не подарок, но ведь и я…» – Светлана оборвала себя, стремясь просто насладиться минутой – ее ждет любящий мужчина. Она, оказывается, скучала по нему, он ей нужен! Не это ли счастье?

Наконец добежав до спуска, Светлана присела на низкий каменный парапет, который условным бордюрчиком разделял пропасть и узкую дорожку над нею, и перевела дух. Внизу была ее трудная, но все-таки реальная любовь. Здесь, наверху, она пообещала сама себе беречь ее во что бы то ни стало. Светлана вдохнула воздух, который шел от нагретого леса, и собиралась уже встать, как увидела женщину. Та шла неторопливой походкой, Светлана видела ее со спины, но в ее фигуре было что-то очень знакомое. Никольская привстала, чтобы лучше ее разглядеть – женщина, на минуту задержавшись у питьевого фонтанчика, плеснула себе на руки воды и, вполоборота обернувшись на чей-то возглас, скрылась в дверях ресторана.

Спустилась по узким деревянным ступенькам Светлана не спеша, как и планировала. И радостный возглас ее прозвучал иначе, чем по телефону, и на объятия Игоря она уже не ответила, а только, склонив голову, посмотрела из-за его плеча на море. Она позволила снять с себя сарафан и, оставшись в маленьком, состоящем из двух полосочек ткани, купальнике, осторожно ступала вслед за Игорем по колючему каменистому берегу. В воду они вошли вместе, дыхание их не сбилось – вода была теплая.

– Что с тобой? Ты как будто не рада свиданию? – Игорь подплыл к ней вплотную, его руки обняли, а губы, соленые от морской воды, скользнули по ее губам.

– Здесь твоя любовница? – Светлана понимала, что свой вопрос она задала поздно, что об этом надо было спросить раньше.

– О чем ты?

– Ты знаешь, о чем. Вернее, о ком. Я ее видела. Вряд ли это был мираж, вызванный зноем.

– Перестань, зачем ты все портишь, зачем ты говоришь о том, чего не знаешь?

Светлана, не обращая внимания на волны, которые гладили ей спину, резко развернулась и заговорила. Голос ее сначала был тихим, настолько, что Игорю пришлось почти вплотную подойти к ней, чтобы слова не поглощало пространство вокруг. Игорь слушал ее и не мог поверить своим ушам. Слова Светланы были жестокими, грубыми, она ловко перевернулась в воде и отводя от лица намокшие пряди волос, почти прокричала:

– Да ты же подлец! Ты пользовался и мной и пользуешься ею?!

Игорь задохнулся от бешенства, сделал резкое движение к ней, протянул руку, пытаясь ухватить ее за мокрое, скользкое плечо. Светлана дернулась, и глаза их встретились.

Светлана помнила эти потемневшие от решимости глаза. «Он сейчас меня убьет», – подумала Светлана, и в этих словах не было ничего от житейской мелодрамы, в них был страх. Всего лишь мгновение смотрели они друг на друга, потом она почувствовала, что его рука толкает ее под воду. Светлана попыталась вырваться – ужас переполнил ее. Кто этот человек, с которым она жила? На что он способен и чего добивался?! Что он сделает сейчас с ней, здесь, в этом пустынном месте, которое не разглядеть ни с берега, ни со скалы, ни с моря? Она сейчас в его власти. Его намерения ей были непонятны – он пытается утопить ее или приблизить к себе, обнять? Сделав рывок, Светлана выскользнула из его тесных объятий и, вдохнув побольше воздуха, нырнула к темным острым валунам, которые можно было разглядеть внизу, на дне. Вынырнула она уже за углом этого маленького мысика и стремительно поплыла к берегу.

Ей повезло – многочисленные отдыхающие по-прежнему прятались в тени баров, кафе или устроили себе сиесту в номерах. Светлана поднялась к себе. Переоделась, походила по комнатам. Сейчас он придет сюда – что могут они сказать друг другу? Светлана прошла в холл, взяла небольшую новую сумку, которую купила уже здесь, сложила туда пару платьев, смену белья, взяла деньги, документы и выскочила из номера. На кровати остался лежать новый красивый сарафан.

Из Албены она уехала на большом туристическом автобусе, отправлявшемся в аэропорт Варны. Не потревоженная никем, она устроилась в самом конце тонированного салона и всю дорогу возвращалась к событиям этого дня. Что это было? Ее бред на почве ревности? Или глаза Игоря отражали его намерения? Как разгадать эту загадку, что думать о человеке, с которым прожила столько времени? «Нет, я просто сумасшедшая, такого не может быть! Игорь – спокойный, доброжелательный, мягкий, уступчивый, как он может кого-то убить?! Да нет, это просто бред. Моя ревность, моя подозрительность, моя вечная привычка держать все в себе! Надо было с ним поговорить в отеле», – Светлана старалась унять дрожь. Она пыталась вспомнить его движения, жесты, то, как он толкнул ее, как пытался обнять за голову или заставить наклониться к воде. Ей не давало покоя его лицо, его глаза. Светлана вдруг еще раз пережила это мгновение – вот этот взгляд, непонятный, но времени для разгадок у нее уже не было. Летний пейзаж за окном превращал все в нереальность, это могло только присниться. Светлана покинула автобус, когда тот сделал остановку у заправочной станции, недалеко от аэропорта. Готовящиеся к перелету, слегка веселые пассажиры ее отсутствия не заметили. Она же тем временем договорилась с приятной молодой польской парой, которая ехала в Софию на крестины дальней родственницы, что они подвезут ее. Деньги они у нее брать отказались, но тогда Светлана настояла, что бензин будет за ее счет.

Дорога в Софию оказалась долгой – как-никак четыреста километров, два раза они останавливались, чтобы перекусить, и уже почти ночью въехали в город. За все время пути Светлана не задумалась, что она делает и какую цель преследует, уезжая в Софию. Она даже не вспоминала Игоря. Попутчики попались разговорчивые. Вся дорога прошла за обсуждением прелестей курортной Болгарии, цен на бензин и политических скандалов. Наступивший вечер, огни большого столичного города придали бегству Светланы разумный вид. «Сейчас устроюсь в гостинице, приму ванну, поем и буду думать, как жить дальше. Пусть обо мне никто и ничего не знает – больше времени у меня будет на раздумья и размышления», – подумала Светлана, но войдя в маленький чистенький номер и приняв прохладный душ, легла на большую мягкую постель и провалилась в крепкий и вместе с тем беспокойный сон. И во сне, как ни удивительно, ее мучил тот самый взгляд, взгляд человека, подошедшего к точки невозврата. И во сне она пережила еще раз это странное чувство, когда смотришь в глаза человеку и понимаешь, что он становится убийцей. Он еще не поднял руку, он еще не прикоснулся к ней, он еще не сделал попытки ее убить, но его взгляд говорил, что он сейчас это сделает. Светлана во сне ворочалась, сбивала в плотный жаркий комок тонкую простыню, просыпалась на мгновение, проваливалась в глубокий сон опять. И во сне, как и наяву, она терзалась сомнениями, она не верила этому взгляду, она боялась его. Открыв глаза и поглядев на еще темное небо за окном, Светлана вдруг поняла, почему сбежала. Невозможно больше делать вид, что ничего не произошло. Его взгляд расставлял по своим местам и придавал всему совершенно обратное значение. «А если мне это все показалось? Я же была в истерике! – спросила она в сотый раза сама себя. И тут же сама ответила: «Ну и что же, в таких сомнениях жить нельзя».

Громкое утро столичного города Светлана встретила без сна. Оглядев свой номер, она осталась довольна – вполне сносное жилье. Сидя в постели, она пересчитала наличные деньги, по мобильнику проверила счет в банке – получалось, что на вполне комфортную жизнь ей хватит недели на три. А там… Там она посмотрит. Пока же побудет одна и решит, что с этим всем делать. Светлана вдруг почувствовала желание наказать его. Так все просто это устроить – она пропала, ее нет, в гостинице ее наверняка хватятся. Придут к нему. Только так она может отмстить ему за этот взгляд.

Светлана оделась, позавтракала, попросила у девушки за стойкой карту города и пошла в магазин купить какую-нибудь одежду.

Светлана растворилась в этом большом маленьком городе. По сравнению с Москвой здесь все игрушечное, по сравнению с Варной и Албеной город был огромен, в нем можно было затеряться, остаться наедине с собой. Светлане это и нужно было. Она, оборвавшая все ниточки, связывавшие ее с привычным миром, чувствовала себя другой, не Светланой Никольской, а неизвестной женщиной средних лет, в меру симпатичной, в меру модной, в меру успешной, и сейчас, здесь разницы между внешним и внутренним почти не существовало. Она придумала себе распорядок дня – завтрак, прогулки по городу, чтение книги в парке, обед, опять прогулка. Светлана словно зависла между прошлым и будущим, между правдой и неправдой, между сомнениями и уверенностью. Сейчас она могла не принимать решения, не надо было четко отвечать на вопросы, от ответов на которые зависела ее жизнь.

«Этот город, должно быть, похож на Киев», – думала Светлана, которая в Киеве так и не побывала. На эту мысль ее натолкнул вид огромных каштанов, жухлая листва на мостовых, величественные здания пятидесятых, широкие бульвары, разбегающиеся от центральной площади. Светлана начала свои прогулки с центрального бульвара Витоши. Увидев дорогие магазины, она собралась зайти, но потом передумала. Не потому, что было мало денег – при необходимости можно позвонить Даше, которая пополнила бы карту… Света какое-то время разглядывала витрины, мысленно примеривала платья, но все это делалось скорее машинально, интереса, настоящего женского интереса к обновкам у нее не было. Все вокруг она воспринимала болезненно. Увидев улыбающиеся лица продавщиц, их холеные лица, руки, тщательно выверенные пропорции их одежды, она поставила крест на покупках. Глядя на всех молодых женщин, она испытывала несвойственные ей зависть и раздражение. Стало ясно, что самое лучшее, что можно сделать для себя, – это остаться в одиночестве, пользуясь привилегиями приезжей. Она брала карту, прокладывала маршруты, разглядывала дома, впрочем, без особого энтузиазма. Она, как платье, примеряла город на себя, пробовала в нем жить, как если бы переехала сюда навсегда. Ее длинные прогулки не подчинялись какой-то цели. И в этих прогулках было много непривычного: Светлана уже много лет не существовала одна, без привязки к телефонным звонкам, обязательному времени, датам, людям. Сейчас все было так, как когда-то очень давно, до встречи с Нащокиным. И именно здесь память наконец вернула ей воспоминания о бывшем муже – не то чтобы она совсем про него забыла, нет, просто очень давно Светлана не вспоминала детали их совместной жизни. Сейчас эти воспоминания сопровождались ночными слезами умиления, жалости к себе и к бедному Нащокину, слезами по тем временам, когда все было предельно ясно и просто.

События, которые ее подтолкнули к бегству, не стирались и не превращались во что-то малозначительное. За три с половиной недели у нее появились свои ритуалы и обычаи. Каждый вечер около семи часов она приходила на бульвар рядом с площадью, усаживалась за столик в уличном кафе, заказывала бокал белого вина и сидела долго, почти до позднего вечера. Ей нравилось наблюдать за толпой, это отвлекало ее от мыслей. В девять часов неподалеку, в саду, начинал играть духовой оркестр, Светлана оживлялась – это была одна из главных причин, из-за которой она здесь проводила вечера. Не очень большой знаток музыки, она была благодарным и некапризным слушателем. Окружающие на нее смотрели с интересом – каждый вечер одна, за одним и тем же столиком, официанты, с их почти звериным чутьем, после шести часов не позволяли никому сесть на ее место, и Светлана благодарила приличными чаевыми. Женщины провожали ее своим оценивающим взглядом, мужчины же, глядя на нее, оценивали свои шансы. Она держалась спокойно, кивала головой завсегдатаям, но всем своим видом подчеркивала свое нежелание общаться. Это воспринималось с уважением всеми, кроме одного господина, который изводил ее своими взглядами.

Этого человека она приметила не так давно. Он появился в один из вечеров, и по отсутствию реакции завсегдатаев она поняла, что он здесь бывает не очень часто. Внешности он был непримечательной – нельзя сказать, что он был красив или даже интересен. Светлана, видя его на протяжении последней недели почти каждый вечер, не смогла бы сказать, какого цвета у него глаза, какого он роста. «Это тот тип внешности, своеобразие которого заключается в полном его отсутствии!» – насмешливо думала Светлана, наблюдая, как господин прячется за развернутую газету, делая вид, что читает, а на самом деле разглядывает ее. Светлана это очень быстро поняла, но виду не подала. Она, боясь каких-либо нежелательных знакомств, садилась так, чтобы к присутствующим в кафе сидеть почти спиной. Боковым зрением она видела, как господин иногда достает блокнот, ручку и, посидев в задумчивости, начинает что-то писать. В эти моменты он был сосредоточен, не обращал внимания на разговоры, шум улицы. По его лицу Светлана видела, что он далеко от этого красивого нарядного бульвара. «О господи! А он, наверное, поэт! Вдохновение разливается по его лицу, – иронизировала она про себя в такие моменты. – Ну, теперь понятно, почему у него такое выражение». Однажды она случайно поймала его взгляд. Спохватившись, Светлана отвернулась, но все равно не успела – ее коснулась приветливая, доброжелательная улыбка незнакомца. Посмотреть еще раз было неудобно, а потому, нарочито поежившись, словно она озябла, Светлана дала знак официанту, рассчиталась и ушла. «Господи, не хватало мне еще интрижек!» – думала она и, противореча своему настроению, вдруг начинала вспоминать, как этот господин пришел в кафе в ослепительно-белом костюме. Костюм был не очень новый, фасон напомнил Светлане разудалые девяностые, но на нем он сидел так ладно, что Светлана невольно обратила на него внимание. «А он приятный. Правда, бывает немного смешным, особенно когда что-то пишет», – Светлана наблюдала, как незнакомец делает заказ официанту. Все, что в обычной жизни требует времени, в иных случаях происходит быстро. Светлана, привыкшая к мужской фигуре за правым крайним столиком, не обнаружив ее однажды, поняла, что внимание незнакомца ей льстило, что все ее движения, позы, улыбки уже были «подогнаны» под него, и сейчас, когда его столик оказался пуст, выяснилось, что выступления духового оркестра она вряд ли дождется. В кафе было приятно, но смысл вечера, как это ни удивительно, был потерян. На следующий день она, испугавшись такой неожиданной зависимости, в кафе не пошла, а осталась в гостинице и провела вечер с книжкой и болгарским телевидением. Следующие два дня шел проливной дождь, который очистил улицы Софии от людей. Дождь стоял стеной, Светлана, сделавшая попытку выйти на улицу, была остановлена девушкой-администратором:

– Не советую, это – на целый день. Потерпите до завтра, завтра будет солнце. Вот увидите.

Светлана вернулась в номер. Разобранная постель, раскрытые книжки, валяющиеся на полу, брошенная на кресло юбка. От этой картинки повеяло женским одиночеством. «К этому надо добавить красное вино, сигарету и двухчасовой треп с подружкой по телефону – картина жизни неудачницы средних лет», – Светлана забралась на кровать и, вытянувшись в струнку, принялась думать о своей жизни. Прислушавшись к себе, она поняла, что в Москву ей еще не хочется, но если циклон, нависший над южной окраиной Софийской котловины, не угомонится, то, пожалуй, придется идти за билетами на самолет. Однако следующее утро, как предсказывала администратор, было прекрасным – солнце, появившееся из-за редких облаков, старалось высушить мостовые, ветерок был нежный, можно сказать, застенчивый, зелень, напоенная влагой, благоухала. Светлана, проснувшаяся в этот день поздно, с нетерпением ждала вечера. Бокал вина, завораживающая суета улицы, духовой оркестр и заинтересованный взгляд незнакомого мужчины – как этого ей не хватало все эти дни.

В Турции легкая промышленность, конечно, развита, но зонтики они делать не умеют. К счастью. Поскольку именно неоткрывающийся зонтик познакомил Светлану и господина за крайним правым столиком. Еще Светлана мысленно вынесла благодарность Министерству образования Болгарии – языкового барьера здесь не существовало. Незнакомец, который бросился помогать в борьбе с нераскрывающимся зонтом, говорил по-русски так же хорошо, как и на своем родном языке.

– Зонт я сломал вам, – незнакомец сокрушенно посмотрел на растопыривший спицы-лапки маленький зонтик.

– Ничего страшного. Это зонт такой. И ветер. Откуда он налетел?

Так традиционно, с разговора о погоде, началось знакомство Светланы и господина Атанаса.

– У вас красивое имя, – Светлана посмотрела на мужчину. – Что оно обозначает?

– Бессмертный, с болгарского. Вы не возражаете, если останусь за вашим столиком? Только вы говорите честно, я заметил, что вы любите одиночество не меньше моего.

Светлана улыбнулась:

– Не могу сказать, что люблю, но иногда людей видеть не хочется. Вернее, общаться с ними, – она улыбнулась, но тут же поправилась: – Речь не идет о сегодняшнем дне.

Мужчина кивком ее поблагодарил и жестом подозвал официанта.

– Давайте закажем ужин, самый настоящий болгарский ужин. Не возражаете?

Светлана не возражала. Ей отчего-то было хорошо в присутствии этого человека.

Ужин принесли быстро – неизменный кукурузный хлеб, суп таратор – кисломолочный, с огурцами и зеленью, молодую фасоль с брынзой и, наконец, жаренное на решетке мясо.

– Скажите, какое вино вы предпочитаете? – Атанас склонился к Светлане.

– Любое, лишь бы вкусное, – махнула она рукой. Светлана чувствовала себя превосходно, особенно после того, как поняла, что ее новый знакомый сам немного смущается и изо всех сил старается отгадать, какого «полета» она птица. По его жестам, интонации, словам она распознала в нем не очень смелого, холостого неудачника. Почему она сделала такой вывод, она не могла сказать, но то, что Атанас не женат, несмотря на вполне солидный возраст – на вид ему было лет сорок восемь, ей было очевидно. Она поняла, что подобный способ знакомства – это скорее исключение из правил, и на этом фоне ее удивила его манера разговаривать – напор, стремление к логическим увязкам и деталям. Внимательно приглядевшись к Атанасу, она опять подивилась невыразительности черт. Вот только что она смотрела на него, отвернувшись же, не могла описать его внешность. «Так странно, он приятный, даже эта невзрачность не мешает. Наверное, не очень удачливый, но все же полный достоинства и доброжелательности». – Светлана смотрела, как ее новый знакомый расправляется с мясом. Ел он быстро и аккуратно, обнаруживая хороший аппетит.

– Я очень люблю поесть, – признался Атанас, поймав ее взгляд, – особенно мясо.

– Я тоже, – кивнула Светлана, – у нас на работе мы часто устраиваем выезды на природу, на шашлыки.

– О! Русский шашлык! – встрепенулся Атанас.

– Шашлык – это Кавказ, это не русское национальное блюдо, – засмеялась Светлана.

– Пусть, – великодушно махнул рукой собеседник. У него это получилось неожиданно по-барски, Светлана даже расхохоталась.

– А вы где работаете, что часто за город выбираетесь? – Атанас уже вытирал рот салфеткой и примеривался к десертам.

– В… магазине. Я продаю одежду. – Светлана соврала неожиданно для себя. На мгновение она замерла, а потом почувствовала легкость и вдохновение. К ее тайному пребыванию здесь добавилась легенда. Она заметила, как непритворно изумился собеседник. «Дура я! Не могла придумать что-то другое, хоть бы библиотекаршей назвалась! А то – продавщицей!» – Светлана мысленно ругала себя, а сама витиевато распространялась о сложностях торгового бизнеса.

– Понимаете, у нас в России одежде уделяют так много внимания, особенно женщины, что порой кажется, все, кого ты встретил на улице, собрались на званый вечер – столько всего вычурного, блестящего…

– Но, судя по вашему внешнему виду, так не скажешь. Вы одеты со вкусом и вообще… – Атанас смутился, скомкал конец фразы. Светлана от такой откровенно восхищенной реакции растрогалась.

– Вы не хотите погулять после ужина? – она, улыбаясь, смотрела на мужчину.

– Конечно же, с удовольствием!

Светлана от десерта отказалась, Атанас свой не стал доедать, и уже через двадцать минут они шли по бульвару Витоши. Улицы давали пищу для разговора. Они шли без всякой цели, как обычно идут люди, занятые только друг другом. Беседа была легкой, наполненной веселыми пустяками. «Он отличный рассказчик, рассказал многое, но при этом ничего существенного – все больше смешные истории, истории о памятниках города и политических событиях последних лет. Ничего о себе. Впрочем, даже и так видно, что он не городской житель. Хотя, впрочем, это тоже может быть напускное. Многие любят притворяться простаками», – решила Светлана. Уже когда стало смеркаться, она спохватилась:

– Может, будем возвращаться? Скоро стемнеет.

– Давайте, я вас провожу.

До отеля они дошли быстро.

– Завтра увидимся? – Атанас старательно делал вид, что все его внимание поглощено неисправной зажигалкой. – Завтра оркестр играет музыку пятидесятых. Афишу видел.

– Конечно, – просто ответила Светлана.

– Отлично! Я буду ждать вас.

В своем номере Светлана быстро приняла душ и заснула сном младенца. «Появился мужчина – появилась цель жизни!» – то ли еще наяву, то ли уже во сне подумала она.

Несколько дней подряд они встречались в кафе, разговаривали о всяких пустяках, обсуждали увлечения, пристрастия. Иногда они вдруг заговаривали о политике, начинали спорить, горячились. И каждый из них обнаруживал, что тот путь, которые некоторые проходят за год, они прошли за неделю. Внешне такие разные, с непохожими темпераментами, они удивительно комфортно чувствовали себя друг с другом. В разговорах о литературе и музыке солировала Светлана, Атанас же оживлялся, когда разговор касался политики. Каждый вечер он провожал ее до отеля, несколько минут они прощались, а потом, пообещав друг другу встретиться завтра, расставались. Светлане нравилось, что в поведении ее знакомого не было ничего пошловатенького или скользкого. Засыпая, она иногда пыталась разобраться в происходящем и была рада, что ей сейчас есть о чем думать, кроме как об Игоре и о том, что случилось. Конечно, оба этих события – знакомство с Атанасом и инцидент в Албене – сравнению не подлежали, но душа, видимо, цеплялась за любой пустяк, чтобы отвлечься.

Бесцельные дни начинаются обычно головной болью, утренней усталостью и раздражением. Бесцельные дни имеют обыкновение настигать нас внезапно – ты просыпаешься и выясняешь, что дела, которые наметил, по сути, можно не делать – в них отпала необходимость, встречи, которые были назначены, отменились, люди, которым ты звонишь, не отвечают. Жизнь на этот день взяла отгул. Ты в растерянности смотришь на сто раз изученную противоположную стену, пытаясь разглядеть несуществующие знаки судьбы, и полной мере ощущаешь свое одиночество. Светлана этих дней не боялась – одинокой она давным-давно не была. Но как-то проснувшись позже обычного – накануне они с Атанасом ездили в пригород смотреть монастырь, – она с ужасом поняла, что отныне ее жизнь будет совершенно иной. Из ее жизни исчезнет Игорь. Как только эта мысль пришла ей в голову, она похолодела. Расставание с мучениями не менее болезненно, чем расставание с чем-то дорогим и близким – ее страдания в последний год стали ее тенью, даже не тенью, а частью ее организма. «Как быть? Что я должна делать?!» – Светлану, еще не до конца проснувшуюся, накрыла тяжесть неразрешенных сомнений. Минувшие вечера были такими ясными и простыми – мужчина, ухаживание, ужин, прогулки – все это позволяло сегодня мечтать о будущем, вспоминать детали, сожалеть о мелких промахах и ждать вечернего свидания. Но вместо этого Светлана мучилась от невозможности расстаться с прошлым и от невозможности вернуться к нему.

В постели она провела почти весь день и только под вечер привела себя в порядок, натянула старые узкие джинсы, тонкий длинный синий свитер и отправилась в кафе.

Атанас уже сидел за ее столиком.

– Вы не возражаете? Я настолько осмелел, что сегодня, не дожидаясь вас, сразу же сел сюда.

– Нет, что вы, – Светлана махнула рукой, – конечно, правильно сделали.

Она смотрела на его оживленное лицо, на то, как заботливо он подвинул стул, потом налил вина, как заставил официанта переставить зонтик – он, дескать, мешает обзору, и ей захотелось сказать что-то приятное ему. «Он – славный человек, простой и очень правильный. Иногда даже до максимализма, но ведь это не самая плохая черта? Жаль, он не рассказывает о себе, был ли женат, есть ли дети. Спросить самой не очень удобно!» – Светлана наблюдала, как Атанас кладет себе на тарелку фаршированные баклажаны.

– Вы позволите, я еще и этот маленький себе положу? – с ребяческим простодушием поинтересовался он.

– Разумеется, я не большая любительница этого овоща.

– Да что вы?! А почему не сказали?! Можно было бы выбрать что-нибудь другое, я сам не сообразил у вас поинтересоваться. «Он действительно любит поесть, и в этом есть что-то совсем детское!» – отметила про себя Светлана и неожиданно для себя произнесла:

– Можно я вам одну историю расскажу? С подругой случилась, она просила совета, а я не знаю, что и сказать.

– Конечно, я слушаю, – Атанас даже отложил вилку.

– Нет-нет, вы ешьте, я тоже что-нибудь съем, – Светлана спохватилась и отрезала от жареной курицы маленький кусочек. Она вдруг подумала, что надо что-то съесть, чтобы он не чувствовал себя неудобно, чтобы ее рассказ не выглядел какой-то трагедией, чтобы эта история прозвучала как немного забавная, немного страшная и обязательно чужая история.

– Ну, вот, – бодро начала она, приготовившись откусить кусок курицы…

…Это удивительно, но даже Даше, своей самой близкой подруге, Светлана не смогла бы так откровенно рассказать свою историю. А этому малознакомому мужичку она выложила все как на духу. Начав с «сотворения мира», с первых дней знакомства с Игорем, Светлана подробно рассказывала Атанасу об их встречах, любви, жизни, заменяя «я» на «она», а «мы» на «они». Когда она дошла до самого главного, ее спутник уже отложил вилку и сидел не шелохнувшись. Он так внимательно слушал ее, что Светлана не выдержала:

– Что-то не так?

– Все нормально, только уж очень история интересная…

Когда Светлана закончила рассказ, ее спутник был серьезен:

– Что я могу сказать, ваша подруга сделала все правильно. От таких людей лучше держаться подальше, непонятно, что у них на уме. А вы не вспомните все-таки, ваша подруга точно помнит, как этот ее приятель пытался ее утопить? Или ей это показалось?

– Понимаете, в том-то и дело, что она не знает, хотел ли он утопить ее. Она помнит взгляд, такой страшный, страшный, невидяще-ненавидящий. Она рассказывает, что так испугалась, что уплыла от него…

– То есть она не помнит, было ли прикосновение, не помнит, брал ли он ее за шею, за плечо. Это очень важный момент. Впрочем, нет, для нее это уже неважно, она должна с ним расстаться.

Светлана удивилась, с какой интонацией были произнесены эти слова. Это был почти приказ. На сердце стало тоскливо. В глубине души она ждала, что ей скажут: «Бросьте выдумывать, вам все показалось, бросайте дела и спешите встретиться с этим человеком, объяснитесь. Время, прожитое с ним вместе, – это тоже очень важно». Но она этого не услышала, напротив, человек, сидящий напротив, был серьезен как никогда. Вот именно никогда. Ни разу за все это время Светлана не видела своего знакомого таким серьезным.

– Я так думаю, что вашей подруге надо как следует отдохнуть. Недолго – неделю-другую. Куда-нибудь уехать, в совсем незнакомое место. Собраться с духом и свыкнуться с мыслью, что этим отношениям наступил конец. И потом заставить себя полюбить жизнь снова.

Как ни была Светлана расстроена вердиктом Атанаса, последние его слова и в особенности интонация вызвали у нее улыбку – столько было в них театрального мелодраматизма. То, что она сейчас услышала, ее огорчило и лишило последней надежды – поскольку сама она принять решение не могла, то всецело решила положиться на советы другого человека.

– Светлана, у меня есть идея, – Атанас положил свою руку на ее запястье, – мне надо на день-другой отлучиться в другой город. Родственные дела, но я быстро управляюсь. Дождитесь меня, хорошо? Мы с вами еще должны обязательно съездить в одно чудесное место. Вы знаете, у нас в районе горы Шипки есть село, где растет виноград размером с большую сливу или с маленькое яблоко. Я не вру. Но дело даже не в размере, а в том, что растет он такой только в одном селе. Только с одной стороны горы. Поедем посмотрим, заодно и отведаете. И еще в пару мест надо съездить. Ну как?

Светлана, которая сидела в полной растерянности, машинально кивнула.

– Ну вот и отлично! А теперь ешьте, хоть что-нибудь. Давайте я вам брынзы отрежу, она молодая, не соленая.

Светлана посмотрела на суетящегося забавного человека и расплакалась.

– Ну, успокойтесь, успокойтесь! Пройдет это все, забудется, вы сами все будете вспоминать с улыбкой! Я же все понял, это вы о себе рассказали. Этот ваш человек – просто дурак. Мне бы его годы – я бы вас на руках носил и никогда от себя не отпускал! – Атанас бережно гладил плачущую Светлану по волосам и еле сдерживался, чтобы ее не обнять.

Все было так, как он обещал. Один день Светлана провела в одиночестве, она долго спала, потом читала книжку, потом пошла по магазинам. Выбирая и примеряя новые платья, она думала об Атанасе. Если бы он только захотел, чтобы она была с ним, она бы ни минуты не думала. Нет, Светлана не была в него влюблена. Но для нее все это было неважно: он был настоящий – с помятыми брюками, неуемным аппетитом, любовью к желтой прессе, с неловким, но искренним сочувствием и неуверенным взглядом мужчины-одиночки. Всего этого он почти не стеснялся, не старался казаться лучше, не пытался пустить пыль в глаза. Светлана готова была согласиться на все его недостатки. Ожидая его возвращения, она не задавалась вопросом, что за чувство она к нему питает – благодарность, дружескую привязанность или влюбленность, ей было важно, что он относится к ней бережно и с участием.

Приехал он вовремя, как и обещал, к вечеру следующего дня. Светлана заметила, что он немного расстроен, попыталась расспросить его, но он только отмахнулся:

– Так, дела семейные. Мы на эту неделю забываем обо всех неприятностях и «пускаемся в пляс»!

– В пляс?!

– Ну, это значит, все делаем без меры, столько, сколько захотим.

– А, это у нас называется «пуститься во все тяжкие»!

– Вот-вот! В тяжкие.

И эта последняя неделя оказалась самой лучшей из всего этого такого неудачного отпуска…

…Атанас Боев проводил взглядом уходящий куда-то в серую мглу самолет. Светлана Никольская, эта красивая русская улетала в Москву. Она, конечно, могла еще немного пожить здесь, в Софии, но там, в России, у нее было свое дело, которое требовало ее обязательного присутствия. Следователь Боев вздохнул – может, оно и к лучшему. Во-первых, ему все тяжелее и тяжелее было держать себя в руках. В Светлану он влюбился, и скрывать это было уже практически невозможно, а во-вторых, еще немного, и его целевые денежные накопления иссякли бы. Боев вспомнил о недостроенной летней кухне, не до конца перекрытой крыше и опять вздохнул. «Черт с ними, с деньгами, заработаю, лето у нас длинное – крышу успею доделать!» Ту шикарную жизнь, которую он закатил Светлане с одной лишь целью – отвлечь ее горьких и тревожных мыслей, он сам бы себе никогда не позволил. Но сейчас ему совсем не было жалко денег: он добился своего – она успокоилась. Этот Игорь Давыдов, этот красавец, конечно, никакой не убийца, скорее всего, Светлане все померещилось. «Мирко – молодец! Как ему пришла в голову мысль, что искать-то пропавшую надо среди живых, а не среди мертвых. Он, конечно, обиделся, что я так его отодвинул от дела, но ничего, во-первых, премию все равно получит, а во-вторых, он меня знает не первый год… Простит. А эту Светлану нашли быстро – немного терпения, немного упрямства, связи в Главном управлении. И вот пожалуйста, Светлана Никольская, таинственно исчезнувшая из отеля, нашлась. Нашлась в Софии. Боев вспомнил, как он впервые ее увидел – интересная женщина с потерянным взглядом. Он собирался сразу к ней подойти, показать удостоверение, заговорить. Но Светлана сидела с таким выражением лица, что ему стало совестно. Он видел, чувствовал, что она собирает себя по кусочкам. В ресторан, где бывала она, Боев приходил каждый вечер, читал газету, для вида рисовал каракули, наблюдал. И понял, что так просто, грубо потревожить эту женщину не может. А потом так кстати у нее сломался зонтик. «Нет, хорошо, что она улетела. Между нами все равно ничего не могло бы быть. Да и не было. Прибились мы друг к другу по душевной и производственной необходимости! – обманывал себя влюбленный следователь. – А этого субчика, Игоря, я хорошо застращал, думаю, он теперь на пушечный выстрел не подойдет к ней». Следователь вспомнил, как освобождал из-под стражи подозреваемого. Тот был готов только что не расцеловать следователя, но Боев остудил пыл:

– Вы немедленно возвращаетесь в Москву, мы вас освобождаем, но видеть на своей территории не хотим. В этом деле еще много вопросов, если что – мы дадим вам знать. А пока оставайтесь на связи, всю необходимую информацию мы сообщим в ваше консульство. В Москве у вас какие планы? Никаких? Тогда рекомендуем – вы же понимаете, мы можем вам только рекомендовать, вы не наш гражданин, но дело, по которому вы проходите, – не закрыто. Вы покидаете дом Никольской и подписываете у нотариуса все необходимые документы об отказе от ее имущества.

Следователь Боев, говоря все это, нарушал, как минимум, три статьи законодательства и Европы, и Болгарии, и России. Но ему было на это наплевать. Он отлично понимал, что этот «субчик» жаловаться не будет, что он любой ценой постарается вырваться отсюда. Мирко, который уже был в курсе дела, устроил все быстро – нашел нотариуса, который взялся сделать апостиль, и прямо в комнате следователей все необходимые бумаги, на обоих языках, были подписаны.

– Улетайте в Москву и делайте все, как вам рекомендовано.

Игорь Давыдов, даже если о чем-то и жалел, то виду не показал.

– Скажите, а со Светланой все в порядке?

Боев посмотрел на него и произнес:

– Вас теперь не касаются никакие вопросы, связанные с госпожой Никольской.

Игорь улетел в Россию. И пока следователь Боев развлекал Светлану в самых лучших заведениях Софии и ее окрестностей, Игорь Давыдов вывозил свои вещи из ее дома.

Из номера отеля он сентиментально взял только маленький флакончик духов – их Светлана любила больше всего и покупала с большим запасом. Только вот в последнее время – это Игорь вспомнил внезапно – она сказала, что пора перейти на новый аромат.

В самолете Лера, которая теперь неотступно следовала за ним, спала, Игорь смотрел в иллюминатор и думал о том, что люди, с которыми ты живешь, не меньшие тайны, чем та высь, которая голубым полем простиралась над крыльями лайнера.

Все непоправимые события страшны своей обыденностью. Игорь ехал домой. Вернее, в дом Светланы. В тот дом, куда он пришел когда-то, где остался и считался почти хозяином. Сейчас, после всего, что случилось в Болгарии – ссора, исчезновение Светланы, задержание, допросы и заключительный разговор со следователем Боевым, – все это перевернуло привычную, почти удобную жизнь. И эта жизнь перевернулась настолько, что Игорь осознал – Светлану он не захочет видеть никогда и ни при каких обстоятельствах. Объяснение было простым – жизнь с ней, при всех радостях, которые они испытали, была немного унизительной для него. Тогда, в безмятежные дни на это можно было не обращать внимания, скорее получалось не обращать внимание, но как только вслух были произнесены определенные слова – реальность взяла свое. Нести ответственность – не его удел. «Надо было жить в моей квартире. Это было бы правильнее. А кто я здесь? Никто», – подумал Игорь. Как всякий нормальный человек, он стремился вырваться из тюрьмы, вернуться в Россию и даже не подозревал, что само возвращение будет тоже испытанием.

«Господи, предстоит встреча с Дашей! Кому-то я же должен оставить ключи от дома», – Игорь вздохнул, понимая, что и эта встреча будет не из приятных. Даша, хоть и знала его давно и сама познакомила со Светланой, не скрывала легкого презрения.

– Для такого хобби ты еще не созрел, – пошутила как-то она, намекая на то, что он днем и ночью пропадает на этюдах, а не трудится в своей фирме.

«Ей легко рассуждать, она все имеет», – думал тогда по-бабьи Игорь.

Такси остановилось у ворот дома. Игорь вышел, своим ключом открыл дверь и понял, что самое тяжелое у него впереди. Он потоптался у ворот, немного подумал и пошел к Даше.

– Ну, что-нибудь слышно? – Даша внимательно посмотрела на Игоря.

– Судя по тому, что меня отпустили, все выяснилось. Видимо, с ней все в порядке, впрочем, меня не удостоили подробностями. Да, уже перед самым моим отъездом выяснили личность утонувшей девушки, нашлись ее знакомые. Как ты понимаешь, к исчезновению Светланы это отношения не имеет.

Весь этот долгий вечер они проговорили. Вернее, говорил Игорь, а Даша, руководимая вежливостью и отчасти сочувствием, слушала, не перебивая его, понимая, что тому надо выговориться…

«Наверно, ему надо было так напиться. Иначе бы он не выдержал всей этой тяжести», – ранним утром Даша смотрела на оплывшее, красное лицо Игоря, который одетый спал в ее аккуратной гостиной. Правильные черты его лица были искажены гримасой. На стол Даша уже поставила кофе и минеральную воду.

– Игорь, вставай, иди в душ. Я кофе уже сварила.

Игорь открыл глаза и первое время пытался сообразить, где находится.

– Ты у меня в гостях, – Даша протянула ему чистое полотенце и большой халат, – иди в душ, приведи себя в порядок, и будем завтракать.

Игорь, почти ничего не соображая, вышел из гостиной.

Через десять минут закутанный в огромный халат Давыдов сидел с чашкой кофе в руках и горько рыдал. Даша, обескураженная происшедшим, пыталась подобрать слова, но у нее это плохо получалось. Вконец растерявшись, она промолвила:

– Перестань, в конце концов, ты сам виноват.

Игорь поднял на Дашу глаза, и та подумала, что такая внешность для мужчины скорее беда. После перелета, страшной пьянки и слез он все равно был красивым.

– Я пойду собираться. Я не могу остаться в этом доме.

– А ты и не можешь остаться – это дом Светланы, – не удержалась Даша. Она злилась и презирала этот образцовый экземпляр человеческой породы.

– Я это помнил всегда, – сварливо отозвался Игорь и пошел переодеваться.

На сборы у него ушло несколько дней. Надо было найти документы, бумаги, связанные с бизнесом, всякие мелочи, разбросанные по дому. Ночевал он у сестры, которая все уже знала. Оттуда он позвонил Даше:

– На днях заеду попрощаться. Будь, пожалуйста, дома.

– Хорошо, – коротко ответила та.

Прощание было каким-то надуманным. «Зря я ей позвонил. Можно подумать, что мы были такими уж друзьями. И можно подумать, что я уезжаю на Северный полюс. Дурак я, не могу без мелодраматизма!» – Игорь делал вид, что что-то ищет на участке.

Даша спокойно и серьезно смотрела на него. Игорю было не по себе от ее тяжелого взгляда, и он решил еще раз, напоследок обойти дом. Их жилище напоминало пожилого человека, которого все собираются покинуть. Этот человек еще надеялся, еще строил планы, но все понимали, что расставание неизбежно. Те, кто его покидал, скрывали боль сердца, сознавая, что объяснить что-либо практически невозможно. И что эта разлука – не злой умысел, а невозможность поступить иначе. В старину про такое говорили – фатум. Игорь, намеренно не задерживаясь взглядом на вещах, которые стали частью их жизни, решил взять только самое необходимое. Это самое необходимое уместилось в небольшую спортивную сумку.

– Передавай ей привет, – Игорь подчеркнуто не назвал Светлану по имени. – Котов пусть не обижает, – он посмотрел на Дашу.

Коты, старые и потрепанные, пережили бедного Кубика. Пес с возрастом ослеп и попал под колеса машины.

– Не обижу, не волнуйся, – Даша не умела проявлять чувства, и этому свойству своего характера она была сейчас чрезвычайно благодарна.

Игорь сел в машину, последний раз посмотрел на дом и уехал, чтобы никогда сюда не возвращаться.

Когда-то было море, песчаный пляж, запах роз. Когда-то было лето. Когда-то был мужчина, который писал плохие картины и любил ее, а она любила его. Когда-то они ссорились, мирились, вместе завтракали и сидели на своей лужайке, наблюдая за птицами, собакой и котами. Собака и коты тоже были когда-то. Теперь их нет. От того, что было когда-то, осталось немногое. Картина с безобразным закатом на стене гостиной, еле уловимый запах олифы на веранде, потрепанные кошачьими когтями спинки кресел. От прошлого порой остается очень мало. И совершенно непонятно, стоит ли беречь это оставшееся – картину давно пора снять со стены, веранду наконец проветрить, открыв все маленькие оконца, а мебель заменить на новую. Но ей не хочется. И не потому что она этим прошлым дорожила, а потому что просто лень. Та же самая лень позволяет ей ходить в старых мокасинах, широких бесформенных брюках и закалывать на макушке страшный в своей обреченности жидкий хвостик. Волос-то у нее много, только хвост все равно выходит страшненьким. Когда-то вокруг было много людей, они любили ее, хотели нравиться ей, а теперь… «Теперь вокруг одни курбатовы…» – почему Светлана вспомнила этих местных куркулей, непонятно. Наверное, потому, что самый первый приступ случился в их присутствии. История пустячная, но неприятная. Тина, ее верная помощница Тина, попросила помочь – ей необходимо было найти небольшое скромное жилье для племянника, приехавшего в Москву поступать. «Светлана Леонидовна, недорогое что-нибудь на пару-тройку месяцев. Племянник не очень богат, деньги считает. Все равно где. Молодой, поездит на электричке, если что», – сказала Тина. Светлана нашла – за речкой, в селе Степановском как раз сдавали небольшую квартирку. Хозяева, местные жители Юрий и Надя Курбатовы, встретили их радушно и сразу сообщили, что «они – люди интеллигентные и спокойные».

– Мой муж работал на оборонную промышленность, более не буду уточнять, – толстая, коротковатая Надя доверительно сообщила это Светлане. Сам муж, внешне похожий за забубенного прапорщика – голос громкий, интонации отрывистые, говорит много и не по делу, рисуясь необыкновенно, – увидев Светлану, тут же приосанился и стал рассуждать о необходимости беречь чужое жилье. Тина с племянником стояли поодаль, согласно кивая головой в такт репликам Курбатова. Светлана, которая все сразу поняла – муж – «птица-говорун», бабник, жена – хитрая лиса, ради денег закроет глаза на похождения мужа, оба деньги любят безмерно, – прервала хозяина:

– Простите, давайте ближе к делу. Вы сдаете квартиру?

Квартиру сдали, подписав договор и взяв три цены сразу.

– Нам так спокойнее будет, – сказал Юра Курбатов, хозяйственно разглаживая купюры.

Тина благодарила Светлану, но той было неудобно, поскольку чутье ей подсказывало, что Курбатовы из породы кулаков. И чутье ее не обмануло. Племянник благополучно срезался на экзамене, разгневанный армянский отец позвонил Тине и потребовал, чтобы «этот апуш» возвращался домой, он его научит работать!

– Светлана Леонидовна, он совсем не «апуш», не дурак, то есть ему просто не повезло.

Когда Курбатовых известили, что жилец съедет раньше положенного срока, они заявили, что внесенные деньги отдавать не собираются. Светлана тогда порадовалась, что, наученная горьким опытом бизнес-леди, настояла на договоре, по которому хозяин обязан отдать депозит, вычтя платежи за электричество. На договор Курбатовы захотели плюнуть, о чем во всеуслышание заявили и Светлане, и Тине. Глядя в хитренькое лицо Нади, слушая, как она после каждого слова мужа вставляет «ох-ох!», Светлана удивлялась, как этим людям удается убедить себя, что они порядочные, честные и к тому же «интеллигентные». «Деньги я Тине сама компенсирую, она заслужила, чтобы фирма ей помогла!» – Светлана это решение приняла сразу же, когда увидела, как Юрий Курбатов стал суетливо бегать вокруг нее, пытаясь произвести впечатление бывалого бизнесмена:

– У меня у самого фирма, я знаю порядки, у меня юрист хороший…

Светлана, которая уже знала, что Юрий работает охранником в какой-то местной конторе, усмехнулась:

– Знаете порядки? И знаете законы, говорите, а договор-то читали?

Она пожалела, что сказала об этом, потому что боевая Надя вдруг подпрыгнула и закричала истошно:

– Что вы нам тут нервы мотаете? Все равно денег не получите! Мы их уже тратанули!

Видимо, это было сигналом. Из дома на ее крик выскочила такая же коротенькая тридцатилетняя дочь, которая принялась вторить матери.

Светлана почувствовала дурноту. Идиотское слово «тратанули» застряло у нее в ушах, и она вдруг поняла, что ее сейчас вырвет на ухоженную клумбу барыг Курбатовых, но хуже всего, что ее затрясло, руки стали ледяными, безотчетный страх мгновенно заполнил ее всю. Тина, только мельком бросив взгляд, все поняла и стала усаживать Светлану в машину. Курбатовы торжествовали, что-то крича и размахивая руками. Племянник Тины, высокий красивый юноша, вдруг остановился и, обернувшись, громким, гортанным голосом произнес какую-то короткую фразу. Юрий Курбатов от неожиданности замолчал, замолчали его домашние, и в этой тишине прозвучало по-русски с армянским акцентом:

– Да вы просто ишаки!

За соседним забором кто-то радостно и грубо заржал. Соседи Курбатовых не любили.

В машине приступ прошел, но не сразу. Сначала отпустило горло – спазмы исчезли, дышать стало легче, и только страх, безотчетный, сковывавший ее всю, не проходил.

– Тина, отвезите меня домой, я что-то плохо себя чувствую.

Тина кивнула, а потом поинтересовалась:

– Может, к врачу? У вас, наверное, давление, – и тихо добавила: – И все из-за нас…

– Нет, не из-за вас. И к врачу не надо, лучше домой. – Светлана подумала о своем убежище – прохладных комнатах с родными, знакомыми вещами, с любимым диваном в бывшем нащокинском кабинете. Светлана вдруг поняла, что с ней сейчас случится истерика. Она минуту сдерживалась, а потом разрыдалась в голос. Сквозь слезы она увидела завертевшиеся вокруг сосны Александровки, которую они в этот момент проезжали, потом кусочек синего неба, и вдруг все стало серым и шершавым. Что это было, Светлана не поняла.

Когда она открыла глаза, Тина и ее племянник стояли около нее. Она сидела на заднем сиденье машины, дверь была открыта, пахло спиртом, рядом стояла машина «Скорой помощи».

– Срыв, нервный срыв. По-хорошему – отпуск на три месяца, витамины, психотерапевт, иглоукалывание и все прочее, что сделает из нее нормального человека, – врач в синей форменной одежде стоял рядом с Тиной.

Во рту у Светланы было противно сухо, голова казалась тяжелой, но не чувствовалось того напряжения, которое доставляло ей почти физическую боль. Внутри все как будто распрямилось, и скрученный в запутанный узел жгут страха исчез.

С этих пор она боялась. Боялась всего. Открытого пространства, трамвайного грохота – ей казалось, что она теряет сознание, громкой музыки и тишины одновременно. Она стала бояться быстро ходить – дыхание куда-то вдруг исчезало, ей казалось, что она человек без легких. Пугалась этого еще больше и начинала судорожно, широко открывая рот, дышать. Эти приступы ее изводили – вечером каждого дня она обязательно подводила итоги: «Сегодня я два раза задыхалась, один раз у меня кружилась голова, два раза тошнило. Зато не болели глаза». Она теперь измеряла себе давление по пять раз на дню. Она пару раз сходила к врачу, которая, весело улыбаясь, поводила по ее похудевшей груди холодным фонендоскопом, торопясь, измерила пульс, заставила пять раз присесть и со всей силы стукнула по коленке резиновым молоточком.

– Голуба моя, рожайте, а больше мне вам и посоветовать нечего. Ну, может, витаминчики какие…

Светлана разрыдалась в голос – она почти умирала, она не могла доехать до своего издательства, почти не выходила на улицу, она иногда была так слаба, что любая, самая незначительная физическая нагрузка отзывалась в ее организме одышкой и головокружением, а эта дура советует рожать. Истерику остановили корвалолом и легкими пощечинами. С тех пор к врачам Светлана не ходила. Она сидела дома, тупо смотрела на противоположную стенку, где висела картина с безобразным закатом, изредка отвечала на телефонные звонки – что происходило в типографии ей было неинтересно – там, жалея Светлану, сбиваясь с ног, всем руководила доблестная Тина. Иногда Никольской овладевало отчаяние одинокого человека, но плакать в одиночестве она боялась, как некоторые бояться опрокинуть стопку водки, обнаруживая в этом желании признак алкоголизма. «Я ведь не сумасшедшая! Что я буду рыдать тут одна! – думала она и «заталкивала» поглубже свое отчаяние. – Хорошо им советовать – рожайте. Если не родила при мужьях, то как родить в одиночку. Хорошо, хоть родители меня не видят такой». Светлана рассматривала драные спортивные брюки, переодеть которые обещала себе уже неделю. Родители действительно ее не видели. Они изредка звонили, мимоходом справлялись, как дела, и опять пропадали в домашних хлопотах. Они и мысли не допускали, что у Светланы может быть что-то не так. Телефонные звонки раздавались часто. Отвечала Светлана только Тине и родителям. Со всеми остальными, включая Пашку Соколова (а он звонил чаще всех, почти через день), она разговаривать не хотела. «Тебя Паша ищет, – сообщала мать, – ты бы ответила ему. Что-то там случилось у него, что ли». – «Хорошо», – говорила Светлана, звонить не звонила, а с раздражением думала, что вот «у Пашки-то ничего случиться не могло. Он везунчик».

Самым страшным временем была ночь. Светлана ее боялась больше всего. Ночь наступала, обнажая скрытые опасения, усиливая тревогу и превращая кажущееся в существующее. С наступлением темноты Светлана включала во всем доме свет, пытаясь высветить углы своего жилища – ей казалось, что все самое страшное прячется именно там. В те вечера, когда она отважно забиралась в постель в положенные одиннадцать-двенадцать часов и все-таки засыпала, ночь вдруг будила ее своей тишиной. Открыв глаза, Светлана прислушивалась к биению сердца, потом старалась что-то шумно сделать – зевнуть, повернуться, чтобы хоть как-то разбавить эту густую, домашнюю немоту, облепившую ее со всех сторон. Но одиночество и невроз были сильнее, она вскакивала, в панике сбегала вниз, на первый этаж, сворачивалась в клубок в углу дивана и так дожидалась утра. На следующий день она всеми силами тянула время, пытаясь себя занять чем-нибудь, но ее внимание было рассеянным, а внутреннее беспокойство гнало из комнату в комнату.

Наступил ноябрь, который обжигал первым морозом и выметал из леса последние листья. Это Нащокин любил ноябрь, а ее, Светлану, сравнивал с «рыжим священником», монастырском учителем музыки – Вивальди.

– Он терпеть не мог осень, а месяц ноябрь в особенности. Вивальди боялся холода, в ноябре у него было жуткое настроение, – рассказывал Нащокин, – а какую музыку посвятил этому месяцу, а?!

Светлана помнила этот шквал невероятных звуковых сочетаний – она ноябрь не любила, тосковала по солнцу, шуму листвы, по свободе, которую дарит тепло, но пронзительные мелодии Вивальди ее трогали.

Сейчас из окна Светлана видела другой ноябрь – весь серо-белый, даже клочки желтоватых листьев не могли раскрасить эту картинку. Она смотрела на пустынную Знаменскую улицу. Справа виднелся Дашин дом: он стоял запертый – Даша вот уже несколько месяцев была в Англии у детей. Она звонила, но по телефону Светлане было трудно объяснить подруге, что же с ней происходит…

В тот день, когда Светлана, уставшая от бесконечной борьбы с собой и миром, выбирала самую удобную смерть, зазвонил телефон. Она с удивлением прислушалась – аккумулятор должен был давным-давно разрядиться. Отыскав где-то под грязными полотенцами мобильник, она еще несколько мгновений раздумывала, но потом все-таки сказала:

– Алло?

– Света, собирайся. Паша Соколов в больнице, положение серьезное. – Мама что-то еще говорила в телефон, но Света, поморщившись, нажала кнопку. Подняться опять в спальню у нее не было сил. Сдвинув ворох сваленных в кучу вещей, она присела на диван. Слабость, запах несвежего тела, спутанные волосы и урчание в животе – невозможно было представить, сколько же сил и времени надо потратить, чтобы привести себя в нормальный вид. И надо ли это делать? У Пашки жена есть или была, все равно… Приятная тетка такая, что она, к мужу съездить не может? Светлана поежилась от отвращения к себе и пошла в душ.

Через два часа Светлана стояла перед зеркалом. Настроение было плохое, но какое-то нетерпение внутри заставило ее двигаться по дому, искать нужную одежду, мыть посуду. Выполнив самые необходимые утренние дела, она тем самым немного себя успокоила – распад жизни еще не окончателен. Налив себе свежий чай, Светлана набрала телефон родителей. Трубку взял отец. Она обрадовалась – значит, разговор будет коротким.

– Пап, где лежит Соколов, не знаешь? В какой больнице?

– Где и положено коренному москвичу, в Боткинской. Но это ты должна лучше всех знать. Я думал, ты дежуришь у него днями и ночами.

В голосе отца слышался злой укор. «Он прав, Пашка столько для меня сделал, а я…» – Светлана уже стояла перед дверью. Она еще немного походила по холлу, нашла ключи, взяла зачем-то пустой пакет, легкую куртку… и поняла, что выйти на улицу боится. Она представила, что ей предстоит преодолевать шумные, суетливые городские пространства, снова почувствовала дурноту. Светлана в изнеможении присела на кресло. Она отложила сумку и стала раздеваться, захотелось опять в постель, под одеяло, чтобы никого не было видно и слышно. «Пашка, думаю, поймет, потом, жена у него там, он – не один!» – Она поднималась уже в спальню, с облегчением почувствовав, что страх проходит, уже больше не тошнит и настроение не такое тревожное. Она прилегла, закрыла глаза и, полежав так минут десять, поняла, что если сейчас себя не пересилит, не встанет, не выйдет на улицу и не навестит Пашку, то изведется и погрязнет в самоедстве. Она не простит себе малодушия и уж точно тогда не выберется из этого замкнутого круга – невроз, страхи, одиночество и бездействие. Светлана снова поднялась и, стараясь не думать о том, что ее ожидает в шумном городе, вышла.

Она так вцепилась в руль, что тонкие голубые прожилки на ее руках превратились в выпуклые синие жилы. Светлана старательно вглядывалась в дорожные знаки на своем пути, хотя знала их наизусть. Она боялась поменять ряд и держалась подальше от лихачей. Она превозмогала страхи и чем дальше уезжала от дома, тем все спокойнее и спокойнее становилось у нее на душе. Когда же она свернула во 2-й Боткинский проезд, то ликовала: «Вот и все! Ничего страшного не случилось. Я – нормальный, здоровый человек, а вовсе не психопатка, которую необходимо изолировать от общества!» Припарковав машину, она минут десять сидела, приходила в себя и вспоминала историю, которую прочла в «Иностранке» сто лет назад. Нигерийский мальчик получил ожоги, несовместимые с жизнью, но белые врачи совершили невозможное, и мальчик остался жить. Вот только лицо и руки, обезображенные огнем, пришлось лечить путем долгих косметических операций. Здесь лечебная косметология оказалась почти бессильной – вместо милого личика появилась страшная маска с глазами-щелками, без губ и почти без носа, ручки стали похожими на ветви высохших деревьев, редкие кучерявые волосики торчали на макушке – восстановить все волосы оказалось почти невозможным. «Мы сделали что могли, – главный врач этого госпиталя был горд тем, что они спасли безнадежного ребенка, – ну, пластика, конечно, на среднем уровне, но с такими ожогами рассчитывать на большее было бы глупо. Впрочем, главное, что остался жить!»

Напоследок, обследовав мальчика, врачи констатировали, что он здоров на все сто процентов. Его выписали и отправили учиться и жить в школу-интернат. Каково же было удивление врачей, когда этот самый мальчуган стал попадать к ним в госпиталь практически каждые полтора месяца. На его голове, там, где были пересажены тоненькие кучерявые волосы, появлялись кровавые раны. Такое было впечатление, что кто-то царапал мальчика когтями. Мальчика лечили, кололи витаминами, выписывали, но опять и опять он попадал сюда. Провели три консилиума, пригласив специалистов из Европы и Америки. Повторили все диагностические процедуры. Сделали все возможные анализы. Мальчик был здоров, язвы появлялись.

Через год молодая стажерка из маленького городка Олдспрингс, штат Оклахома, постучалась к главврачу госпиталя: «Мне кажется, я знаю, в чем дело. Мы так гордились своими результатами по спасению этого ребенка, что совсем забыли, как на него отреагирует общество, в которое он впоследствии попадет. Это для нас его безобразное личико – прекрасно, мы знаем, что пришлось пройти и ему, и нам, чтобы иметь хоть такое лицо. Там, во внешнем мире, он уродец, монстр. И раны он наносит себе сам, чтобы опять попасть туда, где ему рады и где ему не удивляются».

Болезнь как средство и способ, болезнь как выражение любви и болезнь как спасение. В любой болезни есть своя правда. Ее только надо понять. Светлана вздохнула и, закрыв машину, пошла спасать Пашку, который только что спас ее. Изворотливая человеческая сущность – дух и разум – каким-то неведомым способом сумело приспособить мир к своим нуждам.

Вступив в ворота больницы, Светлана вспомнила смерть Нащокина, знакомых, которые кинулись тогда ее спасать. И прежде всего Пашку. Его крепкие объятия поддержали ее тогда и в буквальном смысле, и в переносном. Сейчас она спешила к нему, к своему старому и очень верному другу. «Все, что мы приписываем любви и что не имеет отношения к страсти, свойственно дружбе. Ответственность и верность, эти важнейшие качества – они в дружбе». Светлана, поеживаясь от холода, прибавила шаг.

В приемном покое пятого корпуса было тихо, пахло свежевыстиранным бельем, и весь этот порядок охраняла «бабка-бабариха». Не успела Светлана открыть рот, как услышала: «Никого не пускаем!»

– Мне срочно, мне позвонили, я на пять минут. – То, что произнесла Светлана, «бабариха» слышала по сто раз на дню, а потому почти не отреагировала. Светлана вытащила из сумки портмоне и со значением повертела его в руках. В глазах «бабарихи» не отразилось ничего, кроме скуки. Светлана спрятала кошелек.

– Я прошу вас, пропустите, у меня там человек близкий лежит, ему необходимо кое-что передать… Соколов его фамилия.

Как только Светлана произнесла эту фразу, «бабариха» подскочила, вынесла откуда-то из подсобки белый халат, заставила надеть бахилы и, когда уже ничего не понимающая Светлана, преодолев такой кордон, шла к лифту, громко проворчала: «Наконец-то, а то совсем совесть потеряла…» На этаже Светлану встретила дежурная медсестра, которой, видимо, уже позвонила снизу «бабариха».

– Он в реанимации. Состояние стабильное. Худшее позади. В реанимацию мы никого не пускаем, но для вас сделаем исключение – больной был в очень тяжелом состоянии, а близких, родных, видимо, у него здесь нет. За все время никто его не навестил.

– Что с ним? Я ничего не знала, я… только приехала, – Светлана соврала.

– Тяжелый случай анафилактического шока. Реакция на некоторые препараты. Вам надо поговорить с врачом, он будет через два часа. Как раз на дежурство заступит. А пока еще раз переоденьтесь, и я вас проведу к нему.

Палата, где лежал Пашка и куда вошла Светлана, казалась небольшой из-за широкой кровати и большого количества аппаратуры, которая окружала кровать плотным кольцом. Пашка лежал на спине и из-за протянутых к нему проводочков был похож на киношного инопланетянина. Его лицо было землистого цвета, его вечный спортивный загар куда-то делся, а тонкое одеяло не могло скрыть худобу.

– Почему он такой худой?

– Не мог есть, он же в коме был долгое время.

– А сейчас чем вы его кормите, что можно давать ему?

– Практически все, что легко усваивается. У него же была реакция на лекарственный препарат.

– Он никогда ничем не болел, какой препарат он мог принять?

– А ему какое-то болеутоляющее вкололи. Он вывихнул ногу, подозревали перелом. Сделали укол, а через час привезли на «Скорой» к нам.

– Я ничего не понимаю, как это могло произойти?!

– Вы, я так понимаю, не жена, – медсестра с любопытством глянула на Светлану.

– Нет, я старый друг, мы еще в школе учились вместе. А жена у него есть…

– Нет у него никакой жены. По документам он разведен. Сюда приходит какая-то молодая женщина, коллега, но мы ее еще ни разу не пустили к нему – нельзя было. Сегодня первый день, когда врач разрешил посещения.

– Скажите, можно я сейчас сбегаю, что-нибудь куплю, а потом приду и покормлю его.

– Конечно, мы вам сделаем постоянный пропуск, как родственнице больного, нуждающегося в специальном уходе.

Обратно домой Светлана ехала так, что какой-то мужик, которого она подрезала, пытаясь вырваться на свободную соседнюю полосу, открыл окно и проорал:

– Коза драная, куда прешь?!

Она не обратила внимания на это – ей надо было как можно быстрее доехать до рынка, купить творог, сделать паровые сырники и вернуться к Пашке. А еще надо купить термос, новую пижаму, тонкую, чтобы не было жарко, бритвенный станок, чтобы его побрить, еще…

Светлана мчалась в сторону дома и, позабыв все свои недавние страхи, сочиняла диетическое и питательное меню на ближайшую неделю. Ведь «главный фактор, способствующий выздоровлению, – это сбалансированное, высококалорийное и легкоусвояемое питание». Так ей сказал врач, молодой кокетливый мужчина с немного скучающим взглядом.

Сырники получились некрасивыми, но вкусными. Светлана почему-то на цыпочках вошла в палату. Сестра сказала, что больной должен уже проснуться. Светлана достала свои судочки, сметану из пакета, обложенного льдом. «Чтобы не скисла», – пояснила она медсестре, а та пожала плечами – на улице ноябрь, холодина… Все было готово, осталось дождаться Пашкиного пробуждения. Светлана сидела на стуле около его постели, ждала и думала о странностях человеческой болезни.

– Только не вздумай пичкать меня своими сырниками. Они у тебя всегда мокрую глину напоминали. Не умеешь ты сырники готовить, – голос раздался так неожиданно, что Светлана вздрогнула. Пашка приоткрыл один глаз, отчего стал похож на ушастого попугая.

– Зараза ты, Соколов, я на другой конец Московской области гоняла, чтобы сырники из деревенского творога приготовить, а ты…

Светлана делано обиделась и кинулась обнимать Пашку.

– Да осторожней ты, систему жизнеобеспечения повредишь, – смеялся Соколов, оберегая от Светланы свои проводки и трубочки.

Теперь каждый день она вставала рано утром, покупала свежие продукты, готовила два-три блюда и ехала к Пашке. По дороге она иногда заглядывала в типографию, потихоньку вникала в дела, обсуждала с Тиной вопросы, не терпящие отлагательства, и спешила в Боткинскую больницу. Там на поправку шел ее друг Пашка. Она проводила с ним почти весь день. Они подолгу разговаривали, вспоминая школу, давних друзей и собственное прошлое. Впрочем, недавнее прошлое вспоминал больше Пашка – он развелся со своей милой женой и не уставал повторять, что развод у них был просто замечательный, намного веселее и непринужденнее свадьбы.

– Ты сама подумай, женятся люди не настолько знакомые, чтобы чувствовать себя раскованно и свободно.

– Ну, это еще вопрос, некоторые поживут несколько лет, а потом только в загс бегут.

– Ну, не будешь же ты отрицать, что стаж совместного общения у разводящихся больше, чем у бракосочетающихся? – вопрошал Соколов.

– Не буду, – смеясь отвечала она.

– Так вот, имеет смысл отмечать разводы – все уже знают «тараканов» друг друга и не совершат неловкостей, которых на свадьбе до фига, – не унимался Пашка.

Светлана не могла понять веселья по поводу распада собственной семьи – это фальшивая бравада переживающего человека или это действительно разумный и легкий взгляд на вещи.

О ее недавнем прошлом он не спрашивал. Даже когда она обмолвилась, что сломалась машина, а она не успевает ее забросить в сервис и что она никак не может понять, почему на втором этаже в ванной недостаточный напор воды, Пашка только приподнял бровь, но промолчал. Светлана чувствовала благодарность за его дружескую щепетильность – рассказывать о событиях, связанных с Игорем, она не хотела и не могла. История этой любви чуть не довела ее до сумасшествия, до невроза. Чем был для нее Игорь, что он за человек и что на самом деле произошло тогда в Албене – обо всем этом она себе запретила думать. Ей удобней было считать, что прошлое не такое уж значительное, чтобы тратить время на воспоминания. Впрочем, даже если бы она и хотела, то возможности обратиться в прошлое у нее не было – Пашка шел на поправку. Светлана с удовольствием проводила с ним дни напролет.

Когда ему разрешили гулять, они, нарушая режим, стали ходить на ипподром. Лечащий врач, узнав об этом, вызвал к себе Светлану:

– Я закрываю глаза на ваши прогулки только потому, что больной не набирает вес. Меня это волнует. Прошло уже достаточно времени, чтобы организм восстановился. Но у него по-прежнему очень низкий гемоглобин. Старайтесь его подкормить чем-нибудь питательным.

– Вы не представляете, что я ему готовлю, он чуть-чуть попробует, и все. Может, ему физическая нагрузка нужна?

– Слаб еще, нельзя, прогулки неспешные. И я вас умоляю, не простудите его на этих ваших бегах.

Ноябрь прошел, декабрь был холодный, но без снега. Заезды начинались еще засветло, заканчивались в лучах бело-голубых прожекторов. Они с Пашкой пили из термоса горячий чай с молоком, жевали покупные чебуреки, пытались понять, кто фаворит и что бы было, если бы они поставили деньги на «вот эту симпатичную лошадку».

– Это не «симпатичная лошадка», – Пашка терпеливо пояснял Светлане, – это гроза Самарского ипподрома. Победитель прошлого сезона. Но это не основание делать ставки именно на нее. Насколько я понимаю, при ставках надо учитывать многое. Основное – это форма лошадей.

– Это ее параметры и физическая подготовка?

– Вовсе нет, это, во-первых, ее результаты за прошлый период соревнований. Но и это еще не все – лошадь могла быть первой во всех соревнованиях всего сезона, но, если ты не будешь знать, в каких условиях она бежала, ты можешь поставить на нее и проиграть.

– Это как?

– Например, мы знаем, что лошадь побеждала на сухом треке и вес жокея был маленький, а сегодня идет дождь или снег, жокей весит на два килограмма больше. Можно предположить, что лошадка, выбранная тобой, проиграет этот заезд.

– Откуда ты это знаешь?

– Дядя Семен рассказал.

Дядя Семен, завсегдатай бегов, с которым почтительно здоровались солидные, хорошо одетые люди, проводил около них много времени. Пашка, не боясь показаться дилетантом, любил задавать множество вопросов и тем самым умел расположить к себе людей.

– Твой муж – толковый, деньги себе сделает здесь, – дядя Семен одобрительно кивнул головой, а Светлана, собравшаяся вдруг возразить, осеклась. «Некрасиво выйдет, будто я стесняюсь быть его женой!» – подумала она и только шутливо подтолкнула локтем Пашку. Потом она обвела взглядом ипподром. На дальней дорожке, словно игрушечные, бежали лошадки, монотонный шум толпы усиливался с каждым новым кругом, но сквозь него все равно был слышен город. Вот загудел тепловоз, уводящий состав от Белорусского вокзала, вот прозвучала сирена «Скорой помощи», мчавшейся в Боткинскую, но вот прозвучал гонг, и ипподром задвигался, зашумел уже иначе. «Как странно, этот кусочек города вобрал в себя все, что есть в жизни любого человека: азарт, страсть, удача и неудача, дорога – расставания и встречи, больница – боль, радость выздоровления и боль утраты. Вся жизнь в одном квартале огромного города». Она хотела об этом сказать Пашке, но передумала, побоялась, что он только ухмыльнется в ответ на ее сентиментальность.

Возвращение в больницу Пашка оттягивал, как Светлана оттягивала возвращение в свой пустой дом.

– Пойдем кружок сделаем, – предлагал Пашка, и они шли мимо Дворца юных пионеров, рассматривали освещенные фасадные украшения, которые превращали спортивное сооружение в замковую стену, сворачивали в Боткинский проезд, шли по бульварчику. Светлана искоса посматривала на Пашку и думала, что ума у этой его жены кот наплакал. «И чего это она?! Чего ей не хватало?! Он такой надежный, такой… такой…» Какой он, определить она не могла. В его присутствии мир казался прочным и стабильным. Он умел договориться с окружающей средой и обстоятельствами, не нанося ущерб собственной репутации, достоинству и принципам. Он чем-то напоминал ей Нащокина в первые годы их знакомства, с той лишь разницей, что Пашка был моложе, а потому в нем сильно чувствовалось любопытство к жизни. Находясь рядом с ним, Светлана вдруг ощущала легкость – все, что ей казалось невероятно сложным и запутанным, становилось до смешного обычным. Ей, прошедшей и не до конца еще выпутавшейся из пут страха и подозрений, это слово – «обычное» – было самым желанным. «Это обычный конфликт интересов», – бросал Пашка по поводу своих деловых проблем, которые могли грозить банкротством. Произнося это веселым тоном, он спокойно брался за решение проблемы, ни на минуту не теряя веселого присутствия духа. «Это обычная аллергия», – точно так же реагировал он на собственную сыпь, которая врачей волновала больше, чем его самого. «Это обычный невроз, который переживают после супружеской измены и развода не одна сотня женщин!» – отважилась наконец подумать Светлана о том, что происходило с ней в последнее время. У больничных ворот они иногда прощались, но чаще всего она провожала Пашку до палаты, где медперсонал ей разрешал немного посидеть. Светлане не хотелось уходить – ей нравился запах больничного ужина, нравилось пить чай с Пашкой, смотреть телевизор и обсуждать новости, ей нравились его соседи по отделению – которые, увидев Светлану, деликатно откланивались:

– Павел Степанович, ничего срочного, позже подойду.

Заходила медсестра с лицом хозяйки палаты и владелицы тела, которое именуют «Павел Соколов».

– Капельницу ставим, – она по-свойски, не стесняясь Светланы, задавала вопросы, устанавливала свои медицинские штуки и, сделав строгое лицо, напоминала: – Долго не задерживайтесь, вам и так главврач идет навстречу.

– Да, я сейчас уйду, – Светлана делала движение, но Пашка останавливал ее.

Уезжала она, когда уже понимала, что Соколов хочет спать, но перед тем, как уйти, они составляли планы на следующий день.

– Ты завтра не спеши, с утра процедуры будут, потом обход врачебный, потом я буду ругаться со своими оглоедами, – Пашка уже не чаял выписаться и навести порядок в своих делах, – но вечером обязательно, только не в ночь, как вчера, а пораньше.

Светлане было приятно, что ее присутствие ему необходимо.

– Я после обеда приеду, у меня еще в типографии дела.

Дома она опять готовила вкусности, выбирала ему книжку для чтения и засыпала с мыслью о завтрашнем дне. Пашка Соколов теперь занял все ее время. Она хорошо помнила, что именно он оказывался с ней рядом в непростые времена, и пыталась в полной мере отдать дружеский долг. Она видела, что развод, о котором он так весело рассказывал, все же оставил след.

– Видишь ли, вопрос, иметь ли семью, у меня никогда не стоял. Мне всегда надо было что-то строить, в том смысле, что создавать.

Светлана кивала, подтверждая, что создать семью – это не мыльный пузырь выдуть.

– Я думаю, что эта способность в генах заложена. Либо – не заложена. Вот почему-то одни совершенно спокойно мирятся с некоторыми неудобствами совместной жизни…

– Они не мирятся, – перебил ее Пашка, – ведь сама понимаешь, долго мириться не получится. Пар вырвется из-под крышки. Нет, тут другое. Они просто получают удовольствие от разнообразия жизни. Вот я, например, всегда обожал на лодках сплавляться, сама знаешь, еще со школы. Но жене больше нравилось ездить в отпуск в южные страны и вести «тюлений» образ жизни. Ты знаешь, я не спорил ни минуты. Я просто и в жарких странах себе дело по душе нашел. Видишь ли, не люблю пафос, но должен признаться, что главное в супружестве – это почувствовать другого. Без этого – никак. А почувствовать – это значит и согласиться, и принять, и оправдать. Без оправдания недостатков твоей половины тоже ничего не выйдет.

– Ты молодец, – искренне похвалила его Светлана, подумав о том, что у них с Нащокиным случилось именно так. «Наверно, поэтому мы так хорошо и жили», – подумала она и стала прощаться. На улице уже был поздний вечер с хрустящими лужами и поседевшим от мороза асфальтом. Она покидала больницу с сожалением, ей казалось, что этот освещенный корпус, живущий по отличным от всего города законам, является оплотом спокойствия, и при этом она как-то забывала, что здесь лежат больные, страдающие люди. Любой психотерапевт, если бы она к нему обратилась, сказал бы ей, что это чувство не более чем проявление того самого невроза, который отступил перед необходимостью помочь Пашке. Что она на самом деле приютилась около больничной постели Соколова, заполняя все свое время хлопотами о нем. Любой другой человек посоветовал бы ей задуматься, что она будет делать дальше. Свой дом она сейчас рассматривала не иначе как что-то временное, а центр ее жизни был там, где лежит Пашка. Светлана не спешила сесть в машину, она доходила до Ленинградского проспекта, переходила на противоположную сторону и шла в сторону метро «Динамо». Самое удивительное, что во время этих прогулок она вспоминала школу. Как Пашка открывал рывком дверь в класс и с порога, точным движением метал свой портфель прямо на парту. Пашка имел обыкновение сидеть в самом начале ряда, напротив учителя. Эта близость никак не мешала его активности. Реплики, шутки, вечно повернутая голова в сторону класса и спина, которую приходилось лицезреть преподавателю, – все это сходило ему с рук, поскольку учился он все-таки хорошо и был безумно обаятелен. Светлана вдруг вспомнила восьмой класс, первые экзамены. В тот год Москва была засыпана нарциссами. Обычные, мелкие, с желтовато-красными серединками, одуряюще пахнущие, они продавались на каждом перекрестке, у каждого метро. Бабки, которые ими торговали, связывали их в тугие пучки, заворачивали в старую газетку, стебли цветов сочились влагой, и от букета пахло всем сразу – влагой, типографской краской и собственно ароматом. Светлана покупала эти букетики каждый раз, когда возвращалась с экзаменационных консультаций.

– На фиг тебе столько? – спросил как-то Пашка, который «случайно» встречался на ее пути.

– Нравится, миленькие. Пахнут хорошо.

Отвечая ему, Светлана уже ожидала, что на следующий день влюбленный Пашка подарит чуть ли не ведро. Но Соколов купил ей большой торт-мороженое и букет ландышей.

– Это что? – Светлана удивленно разглядывала коробку.

– Это лекарство от одиночества. Я где-то читал, что цветы себе покупают только одинокие женщины. Только, пожалуйста, не обожрись!

В этом поступке и в этом ответе был весь Пашка – эмоционально он был выше своих сверстников на целую голову. «Он влюблен был в меня. Долго-долго. И даже когда сделал предложение своей жене, он все еще меня любил», – Светлана не хотела возвращаться к машине, поэтому пошла дальше, вдоль Петровского парка. Раньше она старалась не вспоминать этот их разговор у центрального входа в ее библиотеку. Было что-то неловкое в его заискивающем тоне, а сама фраза прозвучала как мелкий шантаж и упрек одновременно. Мол, смотри, прогадала ты… Он почти не глядел на нее, словно стеснялся и собственной женитьбы, и того, что приехал сюда, когда уже обсуждать что-либо поздно. Светлана машинально посмотрела на его руку – тонкое обручальное кольцо как-то удивительно шло его сильным, по-спортивному корявым пальцам.

– Я женился, наверное, ты знаешь? – сказал Пашка.

– Слышала от Нинки. Поздравляю, – Светлана в нетерпении посмотрела на дверь. Во-первых, ей очень не хотелось, чтобы ее кто-нибудь здесь с ним видел («вопросами замучают!»), а во-вторых, сказать ей было нечего. Никаких особенных эмоций она не испытывала, только вежливое в этих случаях оживление. Ей было странно видеть Пашку таким напряженным и неловким, словно он приехал советоваться с ней, не совершил ли он ошибку, женившись.

Потом она вспоминала десятый, выпускной класс. Все пребывали в волнении – надо было обязательно хорошо сдать экзамены и поступить в институт. Вечеринок, прогулок, поездок на теплоходе, которые были так часты в восьмом и девятом, почти не было. Да и чувствовали все себя уже разобщенно, держа в уме вступительные экзамены и ту жизнь, которая ждет их после выпускного вечера. Светлана, подстрекаемая Нинкой, зубрила историю библиотечного дела, чтобы на вступительных поразить экзаменационную комиссию.

– Это что за «труха»? – Пашка заглянул в облезлый серый учебник. «Трухой» он называл все, что, по его мнению, не заслуживало внимания.

– Это не труха, а библиотековедение.

– Зачем?

– На вступительных нужно будет знать.

– Так ты все-таки с этой дурной Нинкой идешь в институт?

– Она не дурная, она – практичная. И институт тоже неплохой…

– Ты вполне могла бы поступить на журфак. Особенно на тележурналистику, у тебя внешность подходящая.

Говоря это, Пашка делал равнодушное лицо, как будто рассуждал о возделывании турнепса. Но Светлану обмануть нельзя было – ясно, что Пашка хочет поговорить о том, как их отношения сложатся после школы. Но она справедливо полагала, что загадывать тут нечего, и жизнь, когда исчезнет эта связующая под названием «школа», распорядится всем сама. Так и случилось – встречались они не очень часто, и инициатором всегда был Пашка. Светлане никогда не приходило в голову набрать его номер телефона. То последнее лето в год окончания школы она запомнила по запаху жасмина – куст с мелкими цветами рос неподалеку от того места, где Пашка назначил ей свидание. Как и когда стало ясно, что он в нее влюблен, она уже не помнила. То ли это был класс седьмой, когда маленький, на голову ниже ее, Соколов достал маленькую записную книжечку и со значением произнес: «А я знаю твой номер телефона!» Светлана рассеянно посмотрела на него и ничего не ответила, ее больше занимало классное дежурство, за которое она, как староста, отвечала. Потом, как водится, было швыряние в нее ластиков и пластилиновых шариков, смешки, когда она что-то не так отвечала на уроке, якобы случайные столкновения на переменах. Последняя «шкода», которую позволил себе недоросль Пашка, случилась в самом конце седьмого класса: он спрятал ее портфель в мужском туалете. Светлана, обегав всю школу, догадалась об этом только тогда, когда урок уже шел пятнадцать минут. Она спокойно зашла в пустой туалет, забрала портфель и пошла домой. В этом учебном году они больше не виделись. В восьмой класс их мальчики пришли красивыми, высокими, с тщательно культивируемыми первыми усиками. Первого сентября на линейке стояли совсем взрослые юноши, с восторгом и любопытством ожидающие открытия, которые им сулил беспокойный возраст. С первого же дня Пашка вызвался ее провожать домой. Светлана, стесняясь, шла рядом, совершенно не замечая, что поведение Пашки вызывает у одноклассников не смех, а зависть. Все они переступили тот рубеж, после которого влюбленность становилась самым главным душевным состоянием. Светлана, эмоционально неповоротливая, тяготилась его вниманием, но сказать прямо в лицо не могла. Пашка сам обо всем догадался и теперь старался встретить ее где-нибудь вне школьного двора. Так продолжалось почти два года. Его внимание к ней стало привычным, и только одна история вдруг помогла ей осознать, что Пашка вырос, и от детской влюбленности почти ничего не осталось, на смену ей пришла страсть взрослеющего мужчины.

Класс устраивал какую-то вечеринку с пирожными и чаем. Сейчас это смешно представить, но в тот раз так это и было. Понятно, угощение было не главным, а главным были танцы, которых с нетерпением ждали все – и девочки, и мальчики. Светлана помнила, как при первых звуках музыки Пашка не спеша подошел к ней и улыбаясь потянул за руку в центр. Она сделал шаг вперед, почувствовала, как крепкие руки обняли ее, а к ее телу прижалось сильное мужское тело. Совершенно инстинктивно она отстранилась, но поскольку Пашка крепко держал ее в объятиях, то получилось, что она двигается, некрасиво оттопырив таз.

Сейчас, много лет спустя, гуляя по Ленинградке, она расхохоталась: «Господи, какая же дура была! Представляю, как это все выглядело…»

Тот самый жасминовый куст, около которого состоялось их главное свидание в той жизни, был огромен. Он закрывал их от прохожих, чему Пашка был несказанно рад, а Светлана страшно нервничала. Ей казалось, что любой прохожий будет подозревать их в чем-то неприличном.

– Ну, пойдем, – тянула она Пашку за руку, но он лишь скороговоркой произнес:

– Светка, не хочешь после всех вступительных съездить в Ригу, на недельку?

– Можно, – не подумав, ответила она, чтобы хоть как-то прервать это уединение.

– Со мной, больше никого не будет?

– Почему? – она по-прежнему не могла сосредоточиться на разговоре.

– Потому, что мы будем вдвоем. Жить будем у знакомых, у них отличная квартира там, почти в центре, – последнюю фразу Пашка произнес лихо, словно это были ключевые слова.

– Пашка, не знаю.

– Ну ты же только что сказала, что «можно».

– Паш, не хочу загадывать, а вдруг экзамены не сдам, какая поездка? На работу надо будет устраиваться.

Светлана обрадовалась, что нашла серьезную отговорку и при этом не обидела друга. Ей было жалко его, но влюблена она не была и ехать никуда не хотела…

Сама того не замечая, Светлана дошла до Подъездного дворца, который всю ее жизнь назывался Академией имени Жуковского. Еще раз удивившись красоте этого здания, она повернула назад. «Интересно, правильно ли я сделала, что тогда отказалась встречаться с Пашкой? Влюблена я не была, но он был симпатичен мне. Это ведь только в молодости максимализм требует любви, в зрелости довольствуешься привязанностью, симпатией, привычкой. И это не мало». Дойдя до машины, Светлана еще раз оглянулась на яркую, шумную даже в этот поздний час улицу и, отогнав от себя страхи, села в машину и поехала домой.

Кто-то написал, что «любовь – не жилец на равнинной жизни», что в любви нет ничего статичного, ничего устраивающего и что всякое устроение любовь, наоборот, разрушает. Нащокин, который и прочитал Светлане эти слова, восхищался:

– Ты пойми, как же все верно схвачено. Любовь – она как рисунок кардиограммы: вверх-вниз, вверх-вниз. И никаких ровных линий. Ровная линия для любви, как и для сердца, – смерть.

Светлана слушала и соглашалась, как соглашалась почти во всем со своим «взрослым» мужем. Только вот верно ли, что любовь разрушает? Ей всегда казалось, что наоборот. Впрочем, своему жизненному опыту она не доверяла – он был мал. Сейчас она вспомнила эти слова и неожиданно согласилась с ними. Любовь, конечно же, разрушает. Любовь к Игорю чуть не разрушила ее, недаром сказано: «Поскреби своего любовника – и ты найдешь своего врага». Любовь Пашки к ней разрушила ее изнурительное, бессмысленное и болезненное одиночество. Только опыт позволил ей теперь понять, что любое разрушение имеет свой знак – плюс или минус. Тот же самый опыт заставлял внимательней присматриваться к тому, кого она, казалось, давно знала и кто ей был верным другом все эти годы. Она, подстегиваемая воспоминаниями, кружила по близлежащим к Боткинской больнице улицам, словно Пашка, его влюбленность в нее, их отношения стали или станут в будущем той осью, которая пройдет через ее будущее. Она сама об этом еще не думала, обращаясь больше к прошлому, которое изо всех сил старалось дать подсказку.

Однажды, приехав уже к вечеру, Светлана совершенно неожиданно застала у Пашки красивую молодую женщину. Соколова к этому времени уже перевели в одноместную комфортабельную палату с телевизором, кондиционером, отдельным санузлом. Когда Светлана вошла в палату, молодая особа сидела на единственном стуле, закинув ногу на ногу. Ноги были длинными и красивыми, незнакомка симпатичной, с немного нахальным выражением лица. «Коллега. Это, видимо, о ней говорила врач. Ну да, как же… Вот почему у вахтерши было такое ехидное лицо», – все это промелькнуло в голове Светланы, и она, стараясь не смотреть на снующего между стенным шкафом и окном Пашку, строго произнесла:

– Привет, Паш, я только на минуту – отдать витамины. – Она протянула пакет Пашке и направилась к выходу из палаты. – У тебя все нормально? – спросила она, весело улыбаясь и давая понять незнакомке, что этот вопрос не что иное, как дружеское участие.

– Да вроде, – в голосе Пашки она услышала растерянность.

– Тогда пока, созвонимся. Не дожидаясь ответа, она прикрыла за собой дверь и спокойно, чтобы нельзя было заподозрить ее в обиде, спустилась на первый этаж, стараясь незаметно проскочить мимо «бабы-бабарихи». Впрочем, последнее ей не удалось, и она все равно удостоилась негромкого язвительного «что-то вы сегодня быстро и даже не посидели». Выскочив на улицу и преодолев оживленный пятачок перед памятником основателю больницы, она уселась в машину, включила зажигание и рванула с места.

«Да вроде, – мысленно передразнила она Пашку. – Мог предупредить, что баб собрался принимать!» Не обращая внимания на звонящий мобильник, она мчалась и, не пытаясь разобраться в собственных чувствах, обвиняла Пашку во всех смертных грехах. В душе у нее бушевал пожар негодования. Что ее больше всего разозлило – молодость и красота «коллеги»? «Мне совершенно неинтересно, что у него там с этой девицей», – мысленно произносила она, и самой становилось ясно, что как раз именно это ей и интересно. «Мне он никогда не нравился!» – продолжала она и боялась себе признаться в обратном. «Нет у меня ни сил, ни времени на эти «игры»!» – резюмировала она и с ужасом представляла, что будет, если вдруг исчезнет повод видеться с Пашкой. Удачно проскочив «на зеленой волне» в противоположный конец Москвы, куда ей было совершенно не нужно, и обнаружив вокруг себя совершенно незнакомый пейзаж, Светлана вдруг опомнилась. В конце концов, она всегда знала, что рано или поздно Пашка выпишется из больницы, что они опять заживут так, как жили до этого. Бывшие одноклассники в одном городе, которых связывают общие воспоминания. Ничего больше. Светлана с ходу притормозила у какого-то кафе: «Надо успокоиться, чаю выпить, а то не доеду». В кафе она заказала кофе и сто граммов коньяка. Где-то через час, когда юный, но уже испорченный профессией официант принес ей второй кофе и третий коньяк, когда за окном зябкий город окончательно укрылся тьмой, Светлана вздохнула и призналась, что сегодня в первый раз жизни ревновала Пашку Соколова. «Интересно, с чего я так рассвирепела? Но он тоже хорош! Предупредить мог, что эта мадам его навестит!» – думала она. Девица была не только красивой, но и, что самое противное, очень молодой. Эта молодость проступила в снисходительной полуулыбке, с которой та оглядела Светлану. «А я, как назло, черт знает как одета была, и волосы опять в хвост забраны, и на ногах тоже черт знает что. Между прочим, это «черт знает, что» когда-то стоило состояние. Ладно, эта мадам понятно, что в Пашке нашла! Сама «не местная», – Светлана, недобро усмехаясь, припомнила, что девушка «экономит» на гласных, как это иногда делают жители южной России. Но остальные, что они в нем находят? Тетки у него все сплошь симпатичные, а жена так и вовсе была красавица! Сам Пашка, надо сказать, идеальной мужской красотой не отличался – коренастый, с кучерявыми волосами, смуглым лицом, зелеными глазами и чуть длинноватым носом. В школе все удивлялись тому, как он в профиль похож на «наше все». Пашку так и прозвали Пушкиным за это сходство. Соколов красавцем никогда не был, но сейчас, с возрастом, в нем проявились и солидность, и то, что называют харизмой. «Все дело, наверное, в его глазах. Они такие… такие…» – Она не смогла подобрать слова, но сердце ее вдруг сжалось, показалось на минуту, что она упускает что-то такое важное в своей жизни, что все потери и неудачи прошлых лет покажутся ерундой. Нет, Нащокин – это не ерунда. Нащокин – это было начало ее жизни, то самое начало, которое будет следовать неотступно, хотя ты этого даже и не замечаешь. Это начало уже в тебе навсегда, как бы ты ни менялась. Игорь? Ей не хотелось о нем думать. И, как это всегда бывает, в женской голове отпечатались пустяковые, но неловкие воспоминания – как она бегает по магазинам в поисках подарков для Игоря. Нет, дело было не в деньгах и времени, которые она потратила тогда. Сейчас ей казалось, что-то в этой ее влюбленности было неправильное. А как тогда это «правильное» определить? Она сейчас не знает, она только чувствует, что Пашка Соколов, привычный и «вечный», может опять исчезнуть из ее жизни. Он исчезал не раз, но тогда почему-то ее это не волновало и не огорчало. Она с легкостью подшучивала над его похождениями, увлечениями и романами. Она никогда не задумывалась над тем, что когда-то он может исчезнуть из ее жизни раз и навсегда – слишком равнодушна она к нему была, слишком легко отмахивалась от его чувств. «А есть ли сейчас это чувство?» – Светлана на мгновение замерла. Она привыкла считать, что он влюблен в нее. Так было много лет подряд. Откуда берется эта женская самоуверенность, почему она даже не допускает мысли, что Пашкина любовь к ней давно стала историей их юности и не более. Эта мысль ей показалась страшной, такой страшной, что захотелось тут же позвонить Пашке и прокричать, чтобы он не спешил, что она его тоже, наверное, любит. «Наверное, любит!» – большей глупости сказать нельзя. Светлана посмотрела в темное окно и вспомнила, что когда-то сама для себя вывела формулу любви: «Любовь – это чувство страха. Страха за того, кого любишь!» С Нащокиным это чувство было, но оно перекрывалось его доминированием, в этом браке она была слишком неопытной. В отношениях с Игорем страха не было и быть не могло. Их отношения походили на огромный бисквитный торт – много кремовых розочек, много пропитки, и все очень быстро портится. «С его победной красотой страх не подразумевался. Казалось, с ним ничего и никогда не произойдет!» – Светлана отставила рюмку с коньяком.

Пашка. Она вдруг вспомнила, как увидела его в реанимации – худой, с посеревшим лицом, в проводах и трубочках. У нее тогда сжалось сердце от тоски и страха, казалось, его боль, его страдания передались ей.

По-хорошему с коньяком надо было «завязывать» – мысли ее путались, нос шмыгал. Больше всего ей хотелось, чтобы Пашка оказался рядом. «Он не имеет права, он мой ангел-хранитель!» – что он не имеет права, сформулировать Светлане сейчас уже было сложно. «Ладно, завтра надо в типографию. Роль сиделки я сыграла, и неплохо. Пора заняться своими делами!» – Светлана махнула рукой официанту, расплачиваясь, она увидела его ехидную ухмылку, которая на лице была мгновение, но не заметить ее все-таки было нельзя, так что, не оставив чаевых, Никольская покинула ресторан. Домой она добралась на такси, предварительно остановившись у магазина.

– Так, Лариса, мне водки. Самой дорогой. Краковской колбаски, половинку бородинского и вот того кутенка, у которого хвост с рыжими подпалинами.

Продавщица Лариска привычно отреагировала на все, кроме кутенка.

– Вы о чем, Светлана Леонидовна? – с осторожным почтением в голосе спросила она.

– Как, о чем? А что, щенков уже всех разобрали?

– Ах, вот оно что! Господи, я сразу-то и не поняла. Водка, колбаса, собака. Нет, конечно. Их в помете было шесть штук, четверо вон, в коробке. Можете посмотреть.

– Смотреть не буду, давай того, который с рыжим хвостом.

Лариска, сложив покупки в пакет, вытерла руки и пошла в подсобку, оттуда она вышла с маленьким щенком. Подняв его повыше, она тоном прожженной акушерки произнесла:

– Вот, копия отца, Васи. Ну и от Матильды тоже немного… Матильда породистая, вы же сами знаете. Правда, говорят, что без Бублика здесь не обошлось, но я сомневаюсь.

Светлана не стала разбираться в собачьей генеалогии, заплатила за продукты и отдельно дала сто рублей:

– Это за щенка, так положено, чтоб жил долго…

– Да-да, – закивала головой Лариска. Она обожала всякие традиции и обычаи.

Прижимая к груди маленького блохастого щенка и держа в руках пакет с водкой, Светлана подошла к своему дому.

– Ну, вот мы и пришли. Знакомься, а потом пойдем мыться и приводить себя в порядок. Будем здесь с тобой жить вдвоем, и никто нам больше не нужен.

В этот момент от забора отделилась тень, и в вечно мигающем свете единственного фонаря на этой Знаменской улице проявился силуэт мужчины. Светлана испуганно шарахнулась в сторону и заорала:

– Помогите!

Щенок слабо тявкнул, а мужчина произнес:

– Никольская, ты все-таки малахольная, не ори и выходи наконец за меня замуж.

Загораживая пушкинским профилем фонарь, у забора стоял Пашка Соколов.

Content

Наталия Миронина
Трудное счастье Калипсо