Наталия Миронина

Дочь мадам Бовари

«…И смерть от любви принесет любовь». Ах эти старые, загадочные предсказания. Сбываются ли они хоть иногда?! И если сбываются, то вспомнят ли о них те, к кому эти слова были когда-то обращены?

Часть I

В литературе, как и в любви, мы бываем удивлены тем, что выбрали другие.

А. Моруа

«У меня вырастет прекрасный ребенок, потому что я никогда не буду иметь к нему претензий», – Лариса наблюдала за маленькой дочкой. Та закопала в нежный юрмальский песок все, что нашла в их пляжной сумке: две кепки, пластмассовый стакан, старую, потрепанную книжку Ф. Саган и большую клетчатую косметичку. Каждый предмет был погребен под песчаным холмиком, на вершине каждого – водружена сосновая шишка. На макушке девочки торчал хвостик, к щечкам прилипли песчинки. Мордочка была серьезной, словно малышка решала какую-то сложную задачку.

– Котенок, давай-ка откапывай наши сокровища! Обедать пора, пойдем домой. – Лариса приподнялась и оглядела пляж. День был будничный, на пляже пустынно и ветрено. По берегу носились облачка тумана, а море гудело где-то у горизонта, там, где виднелись белые шапки плоских волн. Людей в такие дни на взморье было мало, поэтому Лариса и любила брать выходной в середине недели. Дочка с няней Марите все лето жили на даче в Лиелупе. Лариса приезжала к ним, как только позволяла это сделать хлопотная, с ненормированным рабочим днем журналистская деятельность. Девочка этим приездам радовалась первые полчаса, пока распаковывались подарки. Потом выяснялось, что баловства с мягким и податливым тестом, кусочек которого ей выделяла няня Марите, когда пекла пироги с ревенем, не будет, не будет и долгих прогулок в дюнах. Мама сначала расспросит Марите про аппетит дочки, потом поведет их на море, а там будет учить с малышкой буквы и цифры. Дочка терпеть не могла старый букварь со страшным, как кочерга, Буратино на обложке.

– …Мам, а ты сказки про черта знаешь? – дочка месила прохладный песок.

– Чертей нет, – мама нетерпеливо посмотрела на нее.

– Есть, они жили в старом сарае, за домом хозяйки.

– Какой еще хозяйки?

– Раньше здесь была хозяйка, и все домики ее были, а потом уже мы тут стали жить.

«О господи, зачем Марите морочит ребенку голову этой политэкономией!» Лариса вздохнула. Действительно, дачи, теперь принадлежавшие профсоюзу, до войны были собственностью большой латышско-немецкой семьи. От семьи осталась только старая, но крепкая тетка, которая занимала солидный трехэтажный дом и в промышленных масштабах выращивала красную смородину. Дачи раньше сдавались внаем, а сейчас их заселяли молодые сотрудники молодежной газеты и их ближайшие родственники. Родители трудились на ниве агитации и пропаганды, а бабушки и дедушки сидели с детьми. Только у Ларисы была няня, и то потому, что ее родители жили в другом городе, а старая Марите, одинокая соседка по рижской квартире, стала почти родственницей. Семья Ларисы – она, дочка и Марите, занимала теплую застекленную террасу и комнату. Кухня, по общей договоренности с соседями, разместилась на «холодной» террасе. Там, кроме плиты, стояли кухонные шкафы и огромный стол, за которым по вечерам в выходные дни собирались обитатели дома. Здесь было место для маленьких праздников – большие отмечались прямо на берегу моря или в дюнах.

Наконец дочка откопала вещи, Лариса отряхнула песок, и, взявшись за руки, они пошли к даче. Белый песок сменился узкими дощатыми помостами, ведущими наверх, на дюны. Там, под соснами невероятного сине-зеленого цвета, начиналась другая тропинка, аккуратно заасфальтированная, по которой всегда неспешно гуляли отдыхающие, носились велосипедисты и степенно передвигались внимательные молодые мамы. Лариса ступила на эту дорожку и вдруг вспомнила, как в детстве папа учил ее кататься на велосипеде на крыше старого бомбоубежища, где был разбит детский сквер…

Когда Лариса с дочкой дошли до дачи, было уже три часа дня.

Малышка забралась на высокий стул, взяла в руку ложку. Ее лицо выражало нетерпение. «Это же надо, у меня ест из-под палки, а у Марите – суп с перловкой за счастье почитается». Обед был простым и вкусным, впрочем, после моря казалось, что съесть можно все. Марите на закуску подала немного копченой салаки, суп был перловый с говядиной, а на второе – большие картофельные котлеты со сметаной.

«Да, на таком меню ни в одну юбку не влезешь, а еще десерт!» Лариса посмотрела на большую пиалу с густым вишневым киселем. Этот кисель, насыщенный, кисло-сладкий, Марите подавала со взбитыми сливками. Дочка ради такого «третьего блюда» могла съесть что угодно. После обеда Лариса сделала вялую попытку собрать со стола посуду, но в конце концов махнула рукой и устроилась спать рядом с дочкой. Громоздкая, громкая и не очень ловкая Марите вдруг сделалась невидимой и неслышной, как та фея, что скользит с цветка на цветок. Уткнувшись в плечо дочери, Лариса закрыла глаза. В голове крутились обрывки разговоров, отрывки воспоминаний, потом все это заслонило лицо, такое дорогое, любимое, но сердце почему-то сжалось. Лариса крепко обняла дочь и заснула тем дневным сном, который у взрослых считается самым большим наслаждением и роскошью, а для детей является необходимым…

В старый немецкий дом на улице Яня семья Ларисы въехала случайно. Молодые специалисты Гуляевы, приехавшие по путевке комсомола в Латвию для налаживания оборудования на завод ВЭФ, должны были поселиться в новеньком пятиэтажном доме на другой стороне Даугавы. Там, в почти пригородном микрорайоне, строилось современное жилье. В Риге, особенно в ее старых районах, топили печи, у каждой квартиры был свой подвал, куда каждый месяц завозили торфяной брикет, а профессия трубочиста была почетной и хорошо оплачиваемой. В первый месяц, пока устранят недоделки и сдадут дом, семью за счет завода поселили в гостинице «Метрополь». Молодые родители почти не замечали всех тех удивительных вещей, которые их окружали. Огромные павильоны старого рынка с неоновыми надписями galo – мясо и рiena – молоко, краснокирпичный силуэт старого собора, светящиеся рекламы на латинице – все, что создавало впечатление чего-то иноземного – все это они проглядели из-за недосыпа и усталости. Лариса была ребенком беспокойным. Мать Ларисы уже в нетерпении считала дни до долгожданного переезда, как вдруг отца вызвали в местком и попросили занять квартиру в старом фонде.

– Господи, да мне уже все равно, – махнула рукой мама Ларисы, – куда угодно, только бы свое!

Они въехали. И ни разу за всю свою жизнь об этом не пожалели. Квартира находилась в самом сердце старой Риги, на улочке шестнадцатого века, состоящей всего из четырех домов. Одна стена соседствовала с домом причта, рядом была церковь Святого Яна, старая крепостная стена Янова двора, а уж совсем знаменитой улица стала, когда ее оккупировали киношники – здесь снимались сцены нашумевшего фильма «Щит и меч». Все жители тогда повисли на своих подоконниках и с замиранием наблюдали за молодыми красивыми актерами. В квартире было три огромных комнаты, пять изразцовых печей, кухня с настоящим каменным полом, холодная комната для хранения продуктов и черная лестница. Мать Ларисы, женщина практичная, хозяйство наладила быстро. Договорилась с истопниками, а такие были в каждом доме, о том, чтобы они приходили каждое утро и топили печи, молодая соседка по лестничной клетке, приехавшая с дальнего латгальского хутора, та самая Марите, согласилась сидеть с ребенком. Квартиру они отремонтировали, сохранив при этом всю индивидуальность старого дома, накупили тяжелой мебели, чугунных светильников, продаваемых в художественном салоне «Максла» и зажили счастливо. Родители влюбились в этот город, каменный, островерхий, приправленный зеленью старых дубов. Лариса говорить по-латышски начала раньше, чем по-русски. Отец с матерью вечерами, после работы брали ее на прогулки, сидели в кафе и благодарили судьбу за то, что она привела их сюда.

С отцом Лариса любила ходить в самую большую кондитерскую на улице Ленина, где они покупали марципановых зверей. Лариса их долго рассматривала, а потом начинала откусывать по маленькому кусочку. К моменту, когда они оказывались у подъезда своего дома, конфета была съедена. Большой универмаг рядом с их домом она не любила. Там было шумно, много людей и пахло всем сразу. На первом этаже были продуктовые отделы и знаменитая рижская кулинария. Здесь продавалось все – от знаменитого пипаркукас – имбирного печенья, до жареной корюшки и миног. Но над всеми запахами царствовал один, который было невозможно заглушить и прелесть которого Лариса оценила много позднее. Здесь пахло свежим кофе. Лариса смотрела, как мама осторожно отпивает черно-коричневый огненный напиток из маленькой чашки и аккуратно откусывает пирожное. Папа пил кофе без пирожных, но с конфетами – маленькими шоколадными бутылочками, из которых выливалась пахучая жидкость – коньяк. Ларисе брали молочный коктейль и огромную шапку безе. Это семейное мероприятие было самым запоминающимся. Родители весело перемигивались, непонятно шутили, но Лариса тоже закатывалась в хохоте.

– Я тоже хочу такую бутылочку, – смеясь, просила она.

– Это папины конфеты, – говорила мама, улыбаясь.

Так это и осталось с детства – конфеты с ликерами и прочими спиртными начинками она называла «папиными конфетами».

И школа, и университет прошли как-то быстро и весело.

– Видишь ли, – говорил отец, – все латыши знают русский, но не все русские – латышский. Это неправильно, учи язык страны, в которой живешь.

На работу, в редакцию молодежной газеты, Ларису взяли сразу после университета – она была местной, отлично знала особенности взаимоотношений населения и была на редкость обаятельной. Ее внешность – статная шатенка с высокими скулами и зелеными глазами, как-то сразу располагала к себе. Манера держаться выдавала в ней человека немного замкнутого. Родители, считавшие, что отличное воспитание страхует от всяких неожиданностей, научили ее сдержанности.

Задолго до того, как почти отличницу, выпускницу Рижского университета Ларису Гуляеву радостно встретили в газетной редакции, случились события, о которых впоследствии мама Ларисы говорила примерно следующее:

– Великий Фридрих был прав, считая основой педагогики принцип «раздачи боли». Секли бы дочь – не наделала бы она глупостей.

Впрочем, это была лишь «фигура речи». Сечь свою дочь они никогда бы не посмели, а переживали из-за скоротечного, как балтийское лето, брака дочери. Родители к тому времени перебрались жить на юг, в Сочи. Этого потребовало здоровье матери. Лариса, которая тогда собиралась поступать в университет, была девушкой серьезной и послушной, и родители, почти не колеблясь, оставили ее хозяйничать в рижской квартире. Правда, мать, поохав, провела с ней долгую беседу о том, как должна вести себя взрослая девушка, чего следует бояться и чего ни в коем случае не допускать, и успокоилась только тогда, когда отец сказал:

– Ну, какая разница? Ну, поехала бы она поступать в институт в другой город, жила бы в общежитии? Что, это было бы лучше?! Так хоть в собственной квартире будет жить.

Студенческая жизнь в Риге по традиции имела ярко выраженный корпоративный характер. Во-первых, во всех учебных заведениях были какие-то клубы, спортивные команды, музыкальные или театральные студии. К костюму студента традиционно полагалось что-то, с гербом учебного заведения – в Рижском университете это были галстуки для ребят и шейные платки для девушек. Принадлежностью к той или иной студенческой корпорации гордились и обязательно ее подчеркивали. Приезжавшие в гости студенты из других республик не переставали удивляться этому – во многих других учебных заведениях начальство так боялось студенческой вольницы, что запрещали даже местные КВН. Лариса на курсе была в меру активной – ей больше нравилось учиться, чем проводить время в веселых, но бесперспективных развлечениях. Подруг у нее было немного – она, если этого не требовало дело, сходилась с людьми медленно, осторожно. Но уж если дружила, то почти жертвенно. Было в ней такое, не совсем удобное человеческое качество – отдавать так много, что тот, кому это предназначалось, не знал, что с таким богатством делать. А если учесть, что подобной щедростью наделены не все, и ответить тем же не всегда удавалось, то отношения порой гибли, словно залитый водой цветок. По сути, у Ларисы была одна-единственная подруга, школьная, с которой встречаться часто они не могли, поскольку занятия на первом курсе были весьма интенсивными. Когда же у Ларисы появилось чуть больше свободного времени, она сразу же вышла замуж. Это случилось на втором курсе, дочка родилась через пять месяцев – в ЗАГСе невеста была уже в платье для беременных.

Роман с Айвором Лепиньшем, аспирантом Рижского государственного университета, не был бурным. Они познакомились на баскетбольном матче, где выиграла команда университета. Когда по окончании игры все вскочили со своих мест и принялись обниматься и целоваться, сосед Ларисы лишь улыбнулся и произнес по-латышски:

– Браво!

Лариса покосилась на него. Он это заметил и пригласил в кафе «Вец Рига». За кофе с обязательным бальзамом они неспешно обсудили прошлые игры студенческой команды, предстоящие гастроли известного итальянского певца, спектакль в Театре Русской драмы и свое недавнее прошлое. Выходило, что в прошлом у Ларисы только балетный кружок, школа, несколько заметок в местной вечерней газете и детский роман с одноклассником Сережей Ворониным. Все это обычно немногословная Лариса выпалила одним духом, подстегиваемая доброжелательной улыбкой молодого человека. Потомок суровых балтийских рыбаков, который сидел перед ней, был статен, белокур, краснолиц и почти нем. Весь оставшийся вечер они гуляли по Риге, обходя знакомые им с детства закоулки. Лариса заметила, что ее спутник все больше молчит, но его присутствие делало вечер уютным и значительным. На следующий день после лекций она пригласила его к себе. По его лицу Лариса видела, что он удивлен тем, что она живет одна и отлично готовит. Опять весь вечер гость почти молчал, а Лариса, почувствовав, что нравится ему, стала вести себя свободно, громко смеялась, откинув назад голову и обнажая в улыбке белоснежные зубы. Последующие три недели были похожи друг на друга как две капли воды. Лекции, прогулка пешком через парк мимо Театра оперы и балета, а потом домой к Ларисе, на ужин при обязательных свечах. Местоимение «мы» оказалось намного теплее, чем «я» и «он». «Мы будем весь вечер дома!» – бросала она знакомым. А от словосочетания «мой любовник» сладко замирало сердце и сама себе она казалась похожей на героинь французских фильмов: долгие поцелуи и нежные схватки в постели.

Это были первые отношения в жизни Ларисы, а потому, когда вдруг стало ясно, что в сочетании клубники и селедки ничего противоестественного нет, девушка страшно испугалась. Сказать родителям было невозможно, признаться немногословному любовнику тоже. После визита к врачу она, огорошенная и озадаченная, пошла бродить по городу и так добралась до магазина «Детский мир». Там, изумленная той радостью, с которой молодые женщины выбирали детскую одежку, приняла решение рожать. После всего, что случилось между ней и Айвором, после визита в женскую консультацию, ей предстояло не только написать всю правду родителям, но и сделать так, чтобы мама с папой не примчались сюда помогать. С письмом она тянула долго и решилась только тогда, когда в паспорте появился штамп о бракосочетании.

Айвор не торопился перебираться к ней – сам он, коренной рижанин, жил с родителями на улице Смилшу, в красивом, построенном в стиле модерн доме.

– Давай будем у нас жить? – уговаривал он Ларису, поскольку привык к материнским хлопотам.

Самое тяжелое для молодой жены было привыкнуть к чужому семейному укладу. Свекровь в доме была главной. Ее слушались и сын, и муж, и весь распорядок их дня был расписан ею же – каждому из членов семьи полагалось сделать за день определенные дела. На фоне такой всеобщей домашней занятости безделье Ларисы, которая мучилась от токсикоза и головокружения, было испытанием. Она старалась по мере сил помогать, но свекровь почти мужским басом отправляла ее назад в комнату, на диван. Собственная некрасивость, вес, который увеличивался в какой-то геометрической прогрессии, и вечное обильное слюноотделение – все это вызывало в Ларисе отвращение к себе, и, как следствие, раздражение в адрес мужа. Айвор отмалчивался. Понять, что он испытывал из-за внезапной перемены в жизни, было нельзя. Для Ларисы, любящей ясность, это становилось мукой. Она начинала искать причины не в характере мужа, а в себе, в своей меняющейся в худшую сторону внешности.

– Я стала некрасивая? Ты меня разлюбил? – спрашивала она, и ее губы вытягивались в смешную трубочку. Лариса ждала, что муж кинется ее утешать, опровергать ее слова, шутить и вообще всячески успокаивать. Айвор медленно и раздельно тянул по-латышски:

– Да нет, все нормально. Что ты?!

Ларисе этого было недостаточно. Она хотела страсти, слез, бурных выяснений как подтверждения чувств.

– Латыши громко и радостно только через костер на Лиго прыгают, – как-то сказала ей свекровь, внимательно приглядывающая за молодыми, – он так же похож на своего отца, как тот похож на своего деда.

Лариса на минуту задумалась. Ее свекор, человек с положением, сделавший неплохую карьеру, мужчина приятной внешности, вел себя так, что о его существовании в доме просто забывали. «А измениться он не может?! Сложно сказать лишнее хорошее слово?!» – думала она уже о муже. Впрочем, это все были проблемы, так сказать, «местного значения». Проблемы общечеловеческого значения начались после рождения дочери. Ребенок был худым и длинным. Акушерка, принимавшая роды, долго шутила про баскетбол и удачную спортивную карьеру. Лариса улыбалась сквозь сон. Очнулась она ночью, в палате. Соседки сладко посапывали и похрапывали, а она смотрела в темное окно, и ее душу переполнял восторг – у нее родилась дочь! За стеклом на ветру прыгали ветки, розоватая реклама соседнего кинотеатра превращала синий цвет ночи в фиолетовый. Все было точно так же, как и вчера, с той только разницей, что у нее появилась дочь. Масштаб события был ясен именно сейчас и здесь, в этой сонной, пахнущей манной кашей больничной палате. Лариса ощутила голод, нашла на тумбочке коробочку с клубничным мармеладом и задумчиво, с чувством выполненного долга сжевала все конфеты. Потом она удобно устроилась на боку и закрыла глаза.

Утром принесли детей для кормления. Лариса измучилась, пока не нашла наконец положение, при котором малышка перестала морщиться и кривить губы, а торопливо ухватила сосок. Больничная нянька всплеснула руками:

– Да что ж у тебя ребенок-то почти вверх ногами-то лежит?!

– А ему так удобнее, – ответила Лариса.

– Знать, это тебе он сам сказал, – съязвила нянька.

– Именно так, – отрезала сухо Лариса и поняла, что отныне есть вопросы и проблемы, которые могут касаться только ее и ее малышки.

Лариса, вопреки всем уговорам, наотрез отказалась бросать учебу. Перевелась на вечернее отделение. Более того, в нескольких изданиях раз в неделю начала вести колонку молодой мамы. Тогда эта форма журналистики была внове, и ее откровенные «Репортажи из детской» имели успех. В доме к этому отнеслись настороженно. Свекровь отмалчивалась, а муж стал ревновать к ее внезапной журналистской известности.

– Ребенок важнее. И потом, зачем всем знать, во сколько ты ее кормишь и как она при этом себя ведет?

Дочь росла, и Лариса видела, как в ней проявлялись фамильные черты. Прибалтийская порода оставила свой явный след – девочка была светловолосой, высокой, с белой кожей. От мамы взяла только глаза – зеленоватые, от светло-зеленого, словно яблоневый лист, до темного, изумрудного. Характером маленькая девица пошла в деда по материнской линии. Дочь была спокойна, но упряма, своего добивалась не слезами или дрыганьем ног, а поджатыми губами и молчаливой обидой. Погремушками и всякой детской мелочью дочь мало интересовалась. Зато завороженно следила за маятником огромных напольных часов, которые стояли в гостиной и били басом раз в час. От боя часов малышка приходила в восторг – она сначала прислушивалась, потом улыбалась, – при этом глаза ее от удивления становились круглыми, а при последних звуках она начинала смеяться.

– В часовщики определим, – качала головой свекровь.

Через два года Лариса почувствовала безумную усталость. Она поняла, что вся ее жизнь состоит из трех частей – ребенок, работа (учеба) и оправдания. Последняя часть как-то стала перевешивать первые две – каждый свой шаг она должна была объяснять и растолковывать. Поначалу Лариса сдерживала себя, ей казалось, что домашние, особенно муж, имеют право знать о мотивах ее поступков – ведь они одна семья и обмен мыслями, настроениями очень важен. Однако Айвор выслушивал ее объяснения, как выслушивает сухой отчет начальник главка. Их семья распалась, как рассыпается песчаная горка, потихоньку осыпаясь, она становится все меньше, меньше, и наконец уже вот она совсем исчезла, превратившись в ровный тонкий, почти незаметный слой почвы. Их развела не измена, не грубость, не безденежье, не родственники – их развела недостаточная любовь друг к другу, а может, ее абсолютное отсутствие. О своем уходе, вернее переезде, Лариса сначала сообщила свекрови. Ей не хотелось некрасиво расставаться с этой мудрой женщиной.

– Подумай, у вас ребенок, – сказала ей обычные в таких ситуациях слова свекровь, но больше уговаривать не стала.

Переезд в квартиру родителей был радостным, как будто Лариса долго пробыла в чужих краях и теперь возвращалась домой. Мать, обеспокоенная происшедшими событиями и никак не сумевшая повлиять на решение дочери, настояла на том, чтобы Марите, их соседка по рижской квартире, помогала ей в воспитании малышки.

– Я позвоню Марите. Договорюсь, пусть тебе помогает с девочкой. Она мне помогала, я за тебя никогда не тревожилась. А деньги мы с отцом будем платить, переводами.

Прелестью Черного моря она не прониклась – ей не нравились шумные южные нравы, слепящее солнце и яркие краски. Сама морская вода, хоть и теплая, была какой-то ненастоящей, словно подогретой. Она сравнивала песчаный юрмальский берег, прохладный, комфортный, удобный для долгих пеших прогулок, море бодрое, которое позволяло быть активной, быстрой, и понимала, что ни за что на свете не уедет из Риги.

Когда наступило время прощаться, мама расплакалась и принялась уговаривать оставить девочку, но Лариса рассердилась. Предложение родителей она отвергла сразу же – ее семья отныне была она и маленькая дочка.

В тревожных раздумьях Лариса провела двое суток в поезде, а когда вышла на Рижском вокзале и вдохнула только этому городу присущий воздух – смесь угольного дыма, сосен, свежей зелени и чего-то еще пряного, кофейного, она поняла, что ее душа сроднилась с этим городом, немного мрачным, но уютным и стильным.

Здание редакции находилось в центре Риги, в той ее части, которая застраивалась в начале двадцатого века. Югендстиль, с его богатым растительным орнаментом, округлыми формами и ликами испуганных женщин, господствовал на этих улицах.

На зеленоватой кровле здания возвышалась огромная статуя женщины с луком и стрелами. На Диану-охотницу она похожа не была – слишком много морщин было на ее каменном лице, а потому упражнявшиеся в остроумии молодые сотрудники газеты между собой называли ее «Наша Илга». Илга Страуте, самая «старая» по возрасту и по стажу, работала редакционным секретарем, а также по совместительству швейцаром, надсмотрщиком и эскулапом. Только она знала рецепт напитка, состоящего из восьми ингредиентов, который приводил в себя самого запойного журналиста. Прибегали к ее услугам не слишком часто, но и не редко. Во всяком случае, когда мощный, плечистый силуэт в вечно бордовой водолазке возвышался над столом, на душе у главного редактора и ответственного секретаря было спокойно. Собственно, именно Илга Страуте встретила на пороге редакции новенькую сотрудницу Ларису Гуляеву в девять часов утра.

– Вам кто нужен? – Илга виртуозно переместила сигарету из правого угла рта в левый.

– Мне нужен ответственный секретарь, – Лариса попыталась войти в дверь.

– Приходите через два-три часа, – Илга стояла прочно, как Каменный гость.

– А что, рабочий день начинается в двенадцать часов? – Лариса сохраняла спокойствие, понимая, что мимо этой дамы проскочить невозможно.

– Нет, он начинается через час, но начальство сразу будет на планерке, ему будет не до вас.

– До меня! – Лариса теряла терпение. – Я новый сотрудник, буду работать в отделе информации.

– Почему я спрашиваю – обычно дамочки работают в отделе писем. – С этими словами женщина наконец отступила вглубь, и Лариса получила возможность войти.

Узкий длинный коридор был похож на беговую дорожку, не имеющую конца – после десятой двери коридор делал крутой поворот, приглашая посетителя, казалось, в другое измерение. Лариса помотала головой, пытаясь немного сосредоточиться – весь интерьер, несмотря на простоту, почти лаконичность, производил сюрреалистическое впечатление.

– Вам нужна вторая дверь налево, могу открыть, хотя в отделе никого пока нет. А ответственный секретарь сидит в самом конце…

– Я знаю, – Лариса нетерпеливо перебила тетку.

Перспектива торчать в этом полупустом, прокуренном здании не радовала. Она так спешила, так боялась опоздать, а оказалось, что сюда никто особенно не торопится.

Ее опыт общения с редакциями ограничивался скорыми визитами – Лариса сдавала в отдел рукопись и уходила. Она писала легко и интересно, поэтому печатали ее охотно. Теперь же Ларисе предстояло влиться в коллектив, состоящий из людей разных по возрасту, опыту и при этом весьма амбициозных и самолюбивых.

Принадлежность к этой профессии заставляла многих чувствовать свою исключительность. Как правило, все сотрудники редакции делились на два типа. Первые – это те, кто работу над несколькими строчками в завтрашнем номере считали архиважной, а добычу редкой информации сравнивали с деятельностью сотрудника внешней разведки. Этих можно было узнать по горящим глазам, таинственному, многозначительному виду, а также по готовности спорить абсолютно обо всем. Вторая часть была нетороплива в движениях, одета с тщательно продуманной небрежностью и с вечной снисходительной полуулыбкой на лице. Они ни о чем не спорили, никуда не спешили, а заметку в десять строк писали так, как продавец пишет «ушла на базу». В отличие от первых, вторые никакого особого творческого начала в этой работе не находили. Но всех их объединяло одно – стремление стать известными. Газета, которая живет один день, своих героев может посчитать по пальцам. Сутки прочь – и ничего не осталось от вчерашней известности, славы, успеха. Для пишущего человека выход один – написать роман, который останется в веках.

Лариса решила, что ждать здесь начала рабочего дня она не будет. Кивнув секретарю, она сказала:

– Я пойду кофе попью пока.

– Идите, – согласилась та, – идите во «Флору», там лучше всего его варят.

Кафе «Флора» находилось за углом. К удивлению Ларисы, в этот утренний час здесь было полно людей. Пара-тройка командированных – их выдавали толстые портфели, огромные зонты и пальто, перекинутые через спинки стульев, и рижане, одетые совсем легко – лето наконец наступило.

Лариса взяла кофе и булочку с корицей. С детства она помнила, что отец любил «розовую» булочку – обычную, с сахарной пудрой, а они с мамой выбирали «коричную». Устроившись за маленький столик у окна, она тайком скинула туфли на высоченных каблуках. Для первого рабочего дня она выбрала свой самый любимый наряд – синее платье с погончиками.

Лариса уже было собралась надкусить булочку, как откуда-то сзади послышалось:

– Заяц, принести еще творога?

Заяц, видимо, был глухонемым, поскольку ответа не последовало. Через какое-то время тот же приятный мужской голос произнес:

– Ну, перестань, ну что ты из-за ерунды сердишься?! Можешь спросить у кого угодно, мы задержались в Тукумсе, машину забыли прислать, мы прождали кучу времени, а потом все пошли на станцию. Ждали электричку, как вдруг подъезжает «Волга» – это местное начальство наконец о нас вспомнило.

– И, видимо, местное начальство решило искупить свою вину, напоив вас водкой.

Это у «зайца» прорезался голос. Голос был женский, приятный, в говоре было что-то южное. Но это был только намек, этакая милая, еле заметная, особенность.

– Да нет, мы просто на станции по сто граммов коньяка выпили. Холодно же было, думали, ждать придется долго. Я тебе сразу об этом сказал, – мужской голос был слегка возмущенный, но при этом тихий.

– Мне вообще не нравится, когда ты пьешь! И какая разница, есть ли повод?! Чтобы согреться, достаточно выпить горячий кофе!

– И кофе пили! Слушай, ну не стоит эта рюмка коньяка таких ссор!

– Не стоит моих нервов, и, если бы ты хоть немного думал о них, ты бы запросто отказался от своих привычек! – Незнакомка все больше распалялась.

– Каких привычек? – вдруг грохнул на все кафе мужской голос. – Что ты обо мне как об алкоголике говоришь?!

От неожиданности Лариса обернулась. Худенькая женщина с высокой, немного растрепанной прической – длинные светлые волосы были заколоты небрежно высоко, на затылке. Такие прически, по наблюдению Ларисы, позволяют себе либо очень красивые женщины, либо очень самоуверенные. Женщина была симпатичной и самоуверенной. Лариса обратила внимание на ее платье – оно было простое черное, с небольшим белым воротничком и белыми манжетами. Из-под длинной челки смотрели карие глаза. Лариса, встретившись взглядом с женщиной, покраснела.

– Оставайся, если хочешь, здесь, а я пошла. – послышался шум отодвигаемого стула и дробный стук каблучков. Мужчины в кафе, все как один, проводили взглядом тонкую фигурку. Оставшись в одиночестве, спутник решительной блондинки растерянно ел сметану из высокого стакана. Хороший костюм, мужественный профиль, густые темные волосы, зачесанные назад, – все это раньше отметила Лариса. Когда же вдруг мужчина, отставив свою сметану, оглянулся, она увидела, какие у него красивые синие глаза. Стараясь не смущать незнакомца, Лариса сделала вид, что кого-то ищет.

Потом исчезли молодые люди в смешных майках, напоследок они бросили на Ларису любопытствующий взгляд, разошлись по своим делам командированные, ушел и синеглазый мужчина. Уже на башне Святой Гертруды пробило одиннадцать часов, и только тогда Лариса покинула кафе.

Илга Страуте встретила ее подобием улыбки:

– Вас спрашивал ответственный секретарь и очень удивился, что вас нет на рабочем месте.

– Ну, вы же, наверное, сказали ему, что я пришла сегодня сразу после вас. – Лариса с удовольствием отметила, как та растерялась.

– Проходите, он у себя, – Илга мотнула головой в сторону крайней двери.

Лариса поправила платье, заправила за ухо прядь волос и решительно открыла дверь…

– Добрый день, я – Гуляева, новый сотрудник отдела информации.

– Хорошо, что вы новый сотрудник, плохо, что опоздали, и опять-таки хорошо, что я не зануда и стараюсь на подобные вещи не обращать внимания, – голос говорящего доносился за-за огромного шкафа-сейфа, а когда человек появился, Лариса, к своему большому удивлению, увидела красавца из кафе. Мужчина узнал Ларису и покраснел. – Так, – как бы в раздумьях проговорил он, – меня зовут Георгий Николаевич. Ваш непосредственный начальник – заведующий отделом информации будет только послезавтра, он сегодня в командировке. Поэтому сегодня я за начальника. В ближайший номер нужно интервью с Самойловым, известным скрипачом. Он уже приехал и поселился в гостинице «Латвия». Лучше, чтобы это была беседа – неторопливая, душевная, послезавтра суббота, выходной день, а мы стараемся в этот день давать больше позитива, рассказывать о чем-то красивом и приятном. С деятелями культуры и искусства у нас «работает» обычно Лиля Сумарокова, – тут ответственный секретарь вдруг закашлялся, – но она сейчас готовит два разворота о съезде латышских писателей. А потому это ваше боевое крещение. Желаю успеха!

Лариса кивнула и, попрощавшись, вышла из кабинета. «Вот он, позорный провал! Как можно успеть договориться о встрече с мировой знаменитостью, подготовиться к большой беседе, встретиться, написать и успеть отдать в печать, когда у тебя в запасе полдня?!» Лариса чувствовала, как подступают слезы паники и обиды.

В отделе информации она застала худую девицу, парня, стучавшего что-то на пишущей машинке, и толстяка с плеером.

– Добрый день, давайте знакомиться, я теперь буду работать в вашем отделе.

– Знаем, знаем, – отозвался парень у машинки, – вы – Лариса, нам уже Илга сказала.

– Вот и отлично, – Лариса огляделась, – а какой стол свободен?

– Любой, – в один голос сказали все.

– У нас тут – кто где сядет, того и дом…

– Отлично, – Лариса бросила сумку на стол, полистала подшивку, – сейчас устроюсь и побегу. А то мне завтра в номер беседу с Самойловым сдавать.

– Да ладно? – удивилась девица, которую, оказалось, звали Леной. – Ничего себе. К нему же не подступиться, он вообще так себе в человеческом смысле, а тут такие сроки.

– Девушки, вы в газете работаете, а не в музее! Тут главное – скорость!

– Люблю оригинальные мысли.

– К Сумароковой попробуй подъехать, – неожиданно сказал толстяк в плеере, – она всех знает, и ее все знают. Она у нас спецкор отдела литературы и искусства. И вообще, мэтр.

– Только характер как у ведьмы, – фыркнула Лена.

– Да ладно, ничего особенного. Ну, немного злая. Зато пишет лучше всех, – парень с плеером поднялся и вышел из комнаты.

«Так, пусть меня завтра же уволят, но к этой Сумароковой я точно за помощью не обращусь. – Лариса посмотрела на старый стол. – И вообще, они как хотят, но у меня должно быть мое рабочее место».

Она решительно убрала со стола какие-то вырезки, смахнула табачные крошки и разложила свои блокноты, ручки, карандаши. Сотрудники отдела информации переглянулись.

Отдел информации – это плоть и кровь любой газеты, потому как основа любого издания – это новости, самые свежие и интересные. В этой газете признанным асом по части информационных сенсаций была, как ни странно, субтильная Лена Пестик. Ее невзрачная внешность у суровых охранников, толстых швейцаров и непреклонных медицинских работников вызывала сочувствие. Они всерьез эту пигалицу с мышиным хвостиком и в каких-то немыслимых домашних тапочках не воспринимали. Но потом оказывалось, что она, пустив убедительную слезу, упав в глубокий обморок, уговорив, наврав, дав взятку, могла раздобыть любую информацию. Последняя ее публикация о чиновнике из Министерства образования получила огромный резонанс. Лена Пестик элементарно спряталась за длинной плотной шторой в одном из помещений ведомства и подслушала (предварительно включив диктофон) разговор о перепрофилировании нескольких рижских школ. С учетом того, что в городе катастрофически не хватало учебных мест, этот материал стал настоящей «бомбой».

– Ты как туда пробралась, скажи честно? – спросил Лену наедине ответственный секретарь.

– Очень просто, – ответила она и изобразила что-то руками. Она, как и многие дамы редакции, была тайно влюблена в красивого Георгия Николаевича, а потому признаваться, что просто обманула добрую старую тетку из министерского бюро пропусков, не хотелось. Георгий Николаевич саркастически хмыкнул – за публикацию ему влетело от главного, человека осторожного, но «наверху», в Министерстве печати, одобрили. «Свежий воздух перемен», понимаете ли.

Соперничали с Леной еще двое сотрудников отдела. Гунар Бем – полноватый, неторопливый, вечно ходивший с плеером и специализирующийся на криминальной хронике. Он никогда никуда не спешил, но всегда везде успевал. Первой его публикацией был репортаж из городского крематория. С подробными, почти натуралистическими фотографиями. Снимки он делал тоже сам. Репортаж «взорвал» город. Откровенные беседы с работниками этого скорбного заведения, история подмены урн с прахом и прочие детали – все это вызвало шквал писем от читателей, кучу проверок в соответствующем отделе Управления городского хозяйства и даже угрозы в адрес автора. Гунар стал известен, но голову этот успех ему не вскружил. Он словно пес-ищейка «принюхивался» в поисках сенсаций. Как вскоре выяснилось, сенсации очень часто лежали на поверхности.

Третий сотрудник Никита Воробьев свою карьеру начал с того, что опубликовал снимки известной целительницы в самом пикантном виде. Никита снял ее объективом, который позволяет делать качественные снимки с больших расстояний. Фотографии опубликовали и ждали большого скандала – целительница отличалась крутым нравом. Скандала не случилось – читатели расхватали номер в один момент, целительница позвонила в редакцию и попросила Никиту приехать к ней. Воробьев, ожидавший ругани, был крайне удивлен, что дама протянула ему конверт.

– Приезжай ко мне, материала хватит, – с намеком сказала она – после публикации «дачного репортажа» число клиентов целительницы увеличилось в несколько раз.

– Падальщик. – Лена Пестик не скрывала своего презрения.

– Да брось, от тебя ничем не отличаюсь, – отвечал Никита.

– Я борюсь против взяточников, зарвавшихся дармоедов-чиновников и административных хамов. А ты? Ты клюкву-малину описываешь.

– Да будет тебе известно – желтая пресса есть во всем мире. И ее читают! Более того, я тебе скажу, что ее любят читать! А потому спрос на мои репортажи будет всегда.

Лариса еще несколько минут посидела, слушая своих коллег, потом решительно запихнула большой блокнот опять в сумку, встала… и в этот момент в комнату заглянула молодая женщина. Та самая, из кафе «Флора».

– Привет, привет! Дайте на машинке попечатать, а то, пока наши освободятся, сто лет пройдет.

«Это же надо! Только этого не хватало. Все в одном месте работаем», – подумала Лариса, как вдруг женщина на секунду остановилась, обернулась к ней и спросила:

– Вы новенькая? Я вас где-то видела?!

«Там, где у вас была семейная сцена!» – подумала Лариса, а вслух произнесла:

– Рига – город маленький, а потом, я уже здесь публиковалась.

Но женщина уже не слушала ее, она пробежала глазами текст, вытащила его из машинки и, весело воскликнув:

– Никита – ты чудо! – выскочила из комнаты. Никита покраснел и стал что-то искать в пустом ящике стола.

– Вот вам и Лиля Сумарокова, наша звезда и жена ответственного. – Гунар посмотрел на Ларису.

– Звезда она сама по себе, а не потому что жена ответственного, – пробормотал Никита.

Лариса уже не слушала их. Она, подхватив сумку, шла в гостиницу «Латвия».

Как всякий небольшой город, Рига была компактной, собранной в «одну горстку». Все самые важные городские места находились недалеко и как бы дополняли друг друга. Например, всем было очень удобно, что Дом писателей, серый особняк в старонемецком стиле, соседствует с самым крупным рестораном «Драудзиба», а гостиница «Латвия», с ее набором – рыбный ресторан, пивной бар и мюзик-холл, – находится аккурат в конце бульвара, являя таким образом логический конец, который писатель никак не минует, став членом профсоюза. Многие писательские юбилеи так и проходили – разогрев в буфете Дома писателей, затем – ресторан «Драудзиба», а заканчивался тяжелый день в рыбном ресторане, пивбаре или мюзик-холле гостиницы «Латвия».

Ей надо было пройти всего два квартала и пересечь небольшой сквер. Во время своего короткого пути Лариса попыталась привести в порядок свои впечатления. Ребята в отделе ей понравились. Конечно, это была первая встреча, толком они и не поговорили, но видно было, что для них важна работа и их мало занимают редакционные дрязги.

Лариса пересекла улицу Бривибас и вступила в тень огромных старых каштанов. Этим маленьким сквером, очень старым, расчерченным дорожками на аккуратные квадраты, начиналось кольцо парков, которые опоясывали Ригу. Лариса замедлила шаг. Она вдруг поняла, что эта самая Лиля Сумарокова произвела на нее сильное впечатление. Даже считаных минут хватило, чтобы понять, что Лиля – личность незаурядная, в ней есть и железный характер, и ум, воля. «Странно, она ничего особенного не сказала, не сделала, но произвела такое впечатление. В ней какой-то журналистский шик». Лариса почувствовала зависть. Ей хотелось стать такой же – независимой, яркой, влиятельной. «Такие, как она, идут в политику», – вдруг подумала Лариса и на мгновение представила, как Лиля Сумарокова становится президентом страны. «Мне такой материал сдавать, а тут эта Лиля Сумарокова из головы не идет», – подумала Лариса и вошла в прохладный холл гостиницы «Латвия». Швейцар двинулся ей навстречу.

– Я из газеты. – Лариса показала ему редакционный пропуск.

Швейцар указал на стойку администратора.

Лариса на минуту замешкалась, но потом решительно двинулась к плотной тетке, которая спряталась за своей конторкой, как за крепостной стеной.

– Добрый день, я из газеты. Можно мне позвонить Самойлову.

– Нельзя. Просили ни с кем не соединять. Вечером концерт.

Лариса сейчас, кроме ожесточения и свирепого желания заполучить интервью, ничего не испытывала. Ей нужно было время, чтобы «сориентироваться на местности» и, взвесив все, решить, что следует предпринять. Поэтому, повздыхав, она направилась к остальным бедолагам.

Чтобы не терять времени, достала блокнот и стала набрасывать план возможного разговора.

Первое правило журналистики гласило: «Не задавайте вопрос, на который можно ответить односложно – «да» или «нет». В противном случае беседа прекратится, не успев начаться. Из развернутых же ответов можно выудить массу деталей, которые в должном оформлении могут сделать материал. Следуя этому правилу, Лариса отмела все дежурные вопросы о том, понравился ли маэстро город, море и концертный зал. «Кто вам шьет концертные костюмы?» – написала она в блокноте. Этот вопрос, во-первых, скорее всего, не вызовет раздражения, поскольку направлен не на личность, во-вторых, его запросто можно расценить как комплимент, особенно если произнести с соответствующей интонацией. Следующий вопрос был о том, что музыкант предпочитает на ужин перед концертом. Тема еды весьма благодатна. Почти все без исключения артисты сидят на всяческих диетах и любят поговорить о страшных мучениях, через которые они проходят на пути к идеальной форме. Третий вопрос касался собственно творчества. Лариса решила отойти от традиционных типа «каковы ваши планы» и «какое произведение вы любите больше всего». «Какой концерт вы считаете самым неудачным? Если вообще таковой был?» – записала она в блокноте. Этакая игра – самокритика, напрашивающаяся на комплименты.

Второе правило журналистики звучало так: «Будь всегда внимателен и во всеоружии. Час «Х» может наступить внезапно». Лариса это правила тоже хорошо знала. Даже сейчас, полностью погрузившись в свои записи, она боковым зрением отметила некоторое движение в первых рядах ожидавших журналистов. Те, которые были с телекамерами, бросились куда-то к лифту, фотографы решили поймать Самойлова на улице. Люди с диктофонами и блокнотами попытались протиснуться между телевизионщиками, но не тут-то было. Стена крепких мужских спин сомкнулась, образовав непробиваемый панцирь. Лариса сидела дальше всех от лифта, но благодаря сообразительности – все огибали диваны, путаясь в мебельных лабиринтах, – она выбрала длинный, но прямой путь вдоль окна. На ее пути ничего и никого не было, а потому именно она встретилась лицом к лицу с высоким симпатичным мужчиной, который, смеясь, что-то рассказывал выходящему вместе с ним из лифта Самойлову. Лариса нацепила на лицо полуулыбку и четкой скороговоркой произнесла:

– Добрый день, Дмитрий Евгеньевич! У вас потрясающие костюмы, у кого вы их шьете?

От неожиданности Самойлов и его спутник замедлили шаг и посмотрели друг на друга. Лариса, почувствовав, как кто-то толкает ее в спину, переступила с ноги на ногу, на что-то наткнулась каблуком и, зашатавшись, рухнула к ногам знаменитости.

– О господи, – произнес Самойлов.

– Идите, директор вас проводит, – произнес его собеседник и наклонился к Ларисе. Акт милосердия проходил уже в почти пустом вестибюле – все ринулись на улицу вслед за мэтром.

– Что с вами? – мужчина протянул Ларисе руку. Та поднялась, но наступить на правую ногу не решалась. Нет, нога не болела – был сломан каблук. Лариса быстро оценила степень бедствия и разрыдалась.

– Чудачка вы, право! – незнакомец с досадой утешал Ларису. – Подумаешь, каблук! Руки, ноги – целы, а это самое главное! До мастерской я вас довезу, там все сделают за две минуты.

Лариса рыдала, и ничто не могло остановить этот поток слез. Этот ее первый рабочий день, который так рано начался и так много обещал, оказался, пожалуй, самым несчастливым днем за последние пять лет. Это первое редакционное задание должно было доказать всем, что Лариса Гуляева ничуть не хуже какой-то там Лили Сумароковой. К тому же моложе, а потому к тридцати годам должна была затмить эту звезду. Лариса заплакала с утроенной силой. Было жаль себя, свою непутевую профессиональную жизнь, и сейчас казалось, что кроме неудач в ее жизни ничего не было.

– Да вам надо валерьянки выпить! – Мужчина смотрел на часы и терял терпение. Он должен был быть с Самойловым в концертном зале, там будут другие гости, журналисты. Черт его дернул помочь этой клуше! Льет слезы, ни слова не понять! – Чем я могу вам помочь? Только скажите внятно, из-за ваших слез я ничего не понимаю.

– Я материал должна была сделать, беседу с Самойловым. Меня только сегодня на работу взяли.

– О господи! И из-за этого столько воды вы пролили?! Я думал, что вам туфелек жалко.

Лариса опять разрыдалась в голос.

– Меня не возьмут в штат редакции. Это было мое первое задание.

– А вы где работаете?

– В «Молодой смене».

– У Жоры, что ли?!

– Какого Жоры?

– Боже мой, да у Георгия Николаевича!

– Ну да, – Лариса шмыгнула носом и принялась размазывать тушь на глазах.

Мужчина помолчал, а потом задал вопрос:

– Дома еще туфли есть? Впрочем, на переодевание уйдет много времени. Концерт через полтора часа. Поедемте!

– Куда? – Лариса немного растерялась.

– Купим туфли, а потом в концертный зал. Я постараюсь вам помочь. – Мужчина решительно встал и протянул Ларисе руку. – Давайте поддержу, а то вы, словно аист, на одной лапе.

Лариса растерянно ему подчинилась.

Дальнейшее было похоже на сказку о Золушке и Фее. Только в роли Феи выступал интересный сероглазый мужчина лет тридцати. Как настоящая женщина, Лариса обратила внимание на его дорогую обувь, на модный пиджак и часы. Часы на его руке отливали тяжелым золотым блеском. Внезапно Лариса сообразила, что человек этот ей совсем незнаком и что согласиться на его, вполне может быть, и мифическую помощь было не совсем правильно. «Он знаком с ответственным секретарем. Впрочем, это он так говорит. И зачем я согласилась? Все равно шансы исправить ситуацию равны нулю», – думала Лариса и угрюмо смотрела в окно.

– Выходите, – машина остановилась у известного на всю Ригу комиссионного магазина. Туда обычно сдавали вещи жены моряков, возвратившихся из заграничных рейсов. Все было новым, модным, но купить это было непросто. Требовались связи.

– Куда мы идем? – Лариса испытала неудобство, когда задавала вопрос. Она только сейчас сообразила, что имени этого человека не знает. Лицо было знакомо, но, где и когда она его видела, она, за всеми своими горестями, вспомнить не могла.

– Туфли покупать. – Мужчина помог ей выйти из машины и, поддерживая за локоть, повел в магазин.

– У меня нет денег, тем более на покупки в таком месте, – Лариса возмутилась искренне. – Вы могли бы поинтересоваться этим обстоятельством!

Действительно, утром в кафе «Флора» она потратила практически последние деньги на кофе и булочку. Практически последние – это потому, что была отложена небольшая сумма на продукты.

– Я рассчитывал помочь вам и не собирался ставить вас в неловкое положение. Деньги за туфли вы мне отдадите, когда у вас появится возможность. И вообще, давайте наконец познакомимся. – Мужчина остановился на мгновение. – Вадим Костин.

«Вот оно что! Вот почему у меня было впечатление, что я его где-то видела». Лариса от неожиданности даже забыла произнести в ответ свое имя. Это тот Костин, который снял фильм об уехавшем Ростроповиче. Фильм наделал много шума, на латышском телевидении хотели его даже запретить, но совершенно неожиданно позвонили из Москвы, и вскоре на одном из центральных каналов с большим успехом состоялась премьера. Известный молодой рижский журналист вдруг прославился на всю страну. Теперь Костин готовил к выходу второй фильм – о поп-культуре.

– Лариса Гуляева, – наконец вымолвила она.

– Ну и отлично, а чтобы вы не думали черт знает что, я вам объясню: Самойлова я очень хорошо знаю. Мои родители с ним и его женой были очень дружны. А потому думаю, что смогу уговорить его побеседовать хотя бы минут десять. Ваша задача быстро придумать нужные вопросы. Здесь мы купим туфли, вы переоденетесь, и мы поедем в концертный зал. Если успеем, попробуем поговорить с маэстро до концерта, нет – подождем и встретимся после.

– Вы это серьезно? И про туфли, и про Самойлова? Я не могу позволить вам купить мне туфли, я вас не знаю, – Лариса запнулась, – то есть я вас знаю, фильм ваш видела…

– Послушайте, мы теряем время! Не волнуйтесь, я хорошо знаком с Георгием Николаевичем и всей его семьей, я пишу для этой же газеты, я действительно могу и хочу вам помочь. Вопрос денег не такой сложный – получите гонорар за эту беседу – сразу же отдадите. Я настаиваю, поскольку поездка к вам домой и дальнейшее переодевание займет много времени, и мы можем не успеть переговорить с Самойловым.

Лариса внимательно посмотрела на собеседника. Она так устала за сегодняшний день, что даже была рада этому неожиданному Деду Морозу в дорогом костюме и с потрясающими часами. В конце концов, неважно, как она решит проблему, а важно, что она ее решит.

– Хорошо, я согласна и очень благодарна вам. Деньги отдам сразу же, как получу.

– Отдадите, отдадите, – потянул ее Костин в магазин.

То, что ее спутник человек известный в определенных кругах, Лариса поняла сразу же. Продавщицы сделали «стойку», а директор магазина, заслышав его голос, сама кинулась помогать.

– У нас случилась беда, только вы и можете помочь. Что-то для дамы, под ее красивое платье.

Лариса смутилась под пристальными взглядами продавщиц. «Наверное, приняли за любовницу!» – подумала она и густо покраснела. Туфли директор принесла очень красивые, на небольшом модном каблуке. Такой модели ни в одном магазине было не найти. Лариса их примерила, и ей показалось, что хрустальный башмачок Золушки – просто калоша рядом с этой элегантной обувью.

– Cколько они все-таки стоят? Вы как-то подозрительно шушукались с директором.

Костин и Лариса уже ехали в сторону нового концертного зала, где через сорок минут должен был начаться концерт Самойлова.

– Не волнуйтесь, туфли стоят столько, сколько написано в чеке. Чек – в коробке. А шептались мы с директором о билетах на итальянца. Ей очень хочется попасть, а я могу достать билеты на неплохие места.

– Вы все можете? – Лариса подпустила в голос сарказма, но собеседник его не заметил.

– Многое, я же работаю в такой сфере. Кстати, через какое-то время и вы тоже сможете многое, журналистов и любят, и не любят. Важно, как тебя воспринимают. Знаете, как у дрессировщиков: если лев чувствует силу человека – он подчиняется. Здесь все то же самое: уверенность, апломб, напор – и важно, чтобы все вокруг это почувствовали.

– Мне далеко до этого…

– Это вам кажется. Посмотрите, например, на Лилю Сумарокову. Она не намного старше вас, а какая сила, какой характер.

«Опять Сумарокова! Как будто нет других людей в нашей журналистике!» – подумала Лариса, вслух же она сказала:

– Ну, зачем же быть всем, как Сумарокова, это даже неинтересно!

– Да, такой, как она, быть невозможно. Лиля – одна.

Что-то было в его голосе такое, что заставило Ларису внимательно посмотреть на него. «Ах да, показная корпоративная солидарность, а сам небось завидует ее известности. Сумарокову знают все, а Костина? Фильм его знают, а вот автора пока не очень».

– Я серьезно вам говорю, подражать Сумароковой пытается вся женская часть всех газетных коллективов Риги. И никому не удалось стать такой же.

Лариса промолчала. Ей не хотелось спорить. Она собиралась с мыслями – от того, как пройдет беседа с Самойловым, зависело слишком многое в ее жизни. И Лиля Сумарокова ее волновала сейчас меньше всего…

– Гуляева, вы сделали отличный материал! Просто не верится, что это все вы успели за сутки. Очень хорошо! Во-первых, получите премию, во-вторых, ваш материал отметим как лучший в этом месяце, а в-третьих, останьтесь после планерки, поговорим о будущем. Вашем будущем.

Собравшиеся в большом кабинете немного погудели, Лиля Сумарокова громко поздравила ее, ответственный секретарь что-то еще говорил о свежем номере, о фотографиях, а Лариса пыталась успокоиться – ее особенность покрываться ярким румянцем в минуты сильного волнения выдавала ее с головой. Еще она очень хотела спать. Действительно, последние сутки оказались почти безразмерными. Редакционное задание, сломанный каблук, покупка туфель, закулисье концертного зала с массой незнакомых, но известных людей, которые почему-то были очень рады встрече с ней. До Ларисы только потом дошло, что все дело в ее спутнике – красивом, высоком, одетом с изрядной долей щегольства. С ним старались поздороваться, сказать пару слов. Все куда-то приглашали пойти после концерта, делились впечатлениями и интересовались мнением. Потом был разговор с музыкантом, уставшим, отирающим пот со лба. Было видно, что человек уже стар, что неприкрытое раздражение – это не характер, а усталость и возраст. Ларисе в какой-то момент стало его жаль, и она произнесла:

– Извините, что пытаю вас в такой час, но моя профессия немного жестокая.

Самойлов посмотрел на нее внимательно и вдруг стал рассказывать о том, как в юности он ловил рыбу и собирался стать ветеринаром, лечить кошек и собак.

– Только кто же меня спрашивал?! Родителям сказали, что у меня талант! Я, по чести сказать, терпеть не могу музыку, и этих ваших Бахов с Бетховенами тоже не люблю. Песенки любил, легкие, эстрадные, чтобы можно было машину мыть и слушать…

– Это можно написать? – Лариса растерялась от такой откровенности.

– Можете, у меня теперь не убудет, не прибудет. Вадим, – Самойлов вдруг обратился к Костину, который сидел тут же в артистической гостиной и листал какой-то журнал, – отвези меня домой, только через черный ход, чтобы никто не видел. А директор мой пусть сам все остальные вопросы решает.

– Да, конечно, вот только девушку по дороге домой забросим, Дмитрий Евгеньевич, хорошо?

Лариса помнила, как они шли по узким коридорам, спускались по серой неопрятной лестнице и очутились на улице, где пахло резедой, летней пылью и каштанами. Мужчины в машине о чем-то разговаривали, а Лариса уже соображала, что и как она будет писать. Времени у нее оставалось чуть-чуть.

Распорядок редакционной жизни прост и нарушаться не может. Позже всех приходят те, кто дежурит по номеру. Все материалы, запланированные в номер, должны быть в четыре часа уже в дежурной бригаде, которая делает макет, верстку, отбирает фотографии. Спуски полос, то есть страницы, делаются по очереди и сдаются в корректуру, где вычитываются, и в отдел цензуры. После всех проверок номер подписывается и уходит в типографию, чтобы рано утром оказаться в газетном киоске. Ларисе надо было успеть сдать номер к четырем часам дня. В ее распоряжении была ночь и утро. В обед она должна была завизировать интервью у Самойлова и только после этого отдать в секретариат. Она успела.

Когда наконец закончилась планерка, Георгий Николаевич вышел из-за своего большого стола и сел напротив Ларисы.

– Не буду скрывать, вы меня не просто удивили, вы потрясли мое воображение. Я, откровенно говоря, думал, не справитесь, на работу все равно бы вас принял, но только в качестве обычного литсотрудника. Знаете ли, обычно некогда и некому сделать репортаж об открытии очередной автобусной остановки. Но вы в немыслимые сроки сделали потрясающий материал. Вы смогли разговорить человека, который даже не согласился участвовать в съемках биографического фильма. Самойлов известен мерзким характером и грубостью…

– Со мной Дмитрий Евгеньевич был вежлив и разговорчив, а когда визировал материал, даже подарил огромную шоколадку, – Лариса рассмеялась, поскольку вспомнила, как Вадим Костин, который привез ее к Самойлову на следующий день, эту шоколадку и съел. «Не успел позавтракать из-за вашего материала», – оправдывался он потом в машине, предлагая Ларисе оставшийся маленький квадратик.

– Одним словом, вы – молодец, а потому я решил, на свой страх и риск, сделать вас сразу специальным корреспондентом. Вы не будете относиться к отделу информации, будете подчиняться только мне, а темы для материалов можете искать сами. У нас, наверное, вы уже знаете, всего два спецкора – это Лиля Сумарокова и Вадим Костин. Правда, последний пишет не очень часто – в основном о кино и телевидении. Думаю, он вообще скоро займется литературным творчеством, так сказать, серьезно.

Лариса не могла поверить собственным ушам. Она, вчерашняя выпускница, и уже спецкор, как Лиля Сумарокова. От радости и волнения у нее вспотели ладони. Она почувствовала, как румянец заливает ее щеки.

– Вы знаете, я сразу хочу сказать, что мне помогал Костин. Если бы не он, я бы не справилась. Он помог мне познакомиться с Самойловым.

– Вот как? – Георгий Николаевич внимательно посмотрел на Ларису. – Да, я что-то слышал, что они дружны. Вернее, родители дружили или дружат, не помню уже. Но ведь дело не только в этом. Статью писали вы, не Костин же?

Ответственный секретарь хитро улыбнулся.

– Нет, конечно, – Лариса стала совсем пунцовая, – писала я сама и вопросы составила, и разговаривала только я с Самойловым.

– Вот, а это самое главное! Так грамотно поставить вопросы, суметь разговорить человека, тем более такого! Это дорого стоит! Так что вы свое место займете по праву. Главное – не сбавляйте темп. И потом, Сумарокова у нас совсем в звезду превратилась, ей полезно почувствовать конкуренцию!

Георгий Николаевич встал, давая понять, что обсуждать здесь что-либо не имеет смысла.

В отделе Ларису встретили овациями:

– Поздравляем, материал действительно прекрасный, – Лена Пестик одобрительно кивнула.

Гунар и Никита обменялись мнениями о наступающем матриархате.

Сейчас, после всех похвал, ей казалось, что ничего сложного и трудного вроде бы и не было.

Но, возвращаясь мысленно к событиям минувшего дня, она все чаще и чаще вспоминала своего неожиданного помощника. И в этих ее воспоминаниях к чувству благодарности примешивалось чувство восхищения.

Вадим Костин не переставал удивляться своим родителям. Между отцом и матерью всегда были чрезвычайно нежные отношения. В этой нежности трудно было найти страсть, эти отношения были построены на полутонах и избавляли постаревших людей от раздражения, склок и вечного брюзжания. Вадим, гордившийся тем, что в их доме даже «голос никто не повысит», сам же был склонен к роковым сюжетам. Он влюблялся навсегда, расставался навеки, работал так, чтобы всем показать, одевался как никто другой. За всем этим угадывалась натура, безусловно, сильная, но немного взбалмошная и стремящаяся порой достичь отличного результата любой ценой. Вместе с этими качествами, присущими эмоциональной и амбициозной личности, в Вадиме всегда было скрытое стремление к творчеству. К тому, что называют «кабинетной работой». Два этих противоположных начала, сталкиваясь в одной личности, производили поистине ошеломляющий эффект. У Вадима получалось все! Писать, снимать фильмы, выступать перед самыми требовательными аудиториями, прожигать жизнь в ресторанах, ухаживать за женщинами, бросать их и даже драться на дуэли. Был и такой занимательный, но, слава богу, не смертельный случай. Вадим, вчерашний студент, увлекся молодой женой пожилого профессора. Костину нравилась эта классическая адюльтерная ситуация – что-то из английской или американской литературы. Профессор был стар, но отважен и крепок, а потому вызвал соперника на дуэль. Литературное сообщество гудело об этом целых два месяца. Соперники боролись на кулаках, выбрав для поединка душный спортивный университетский зал. Победителя определить не удалось, поскольку в дело вмешалась дама. Обуреваемая угрызениями совести, она разняла соперников. Надо сказать, этому были рады оба. Профессор устал, Вадиму стало стыдно, что связался со стариком.

Профессию Вадим не выбирал. Где-то класса с восьмого было ясно, что этот высокий красивый юноша будет писать. И дело даже не в школьных сочинениях, за которые ему всегда ставили «отлично», а в складе его ума, наблюдательности, умении формулировать мысли так, как это обычно делают литературно одаренные люди. Преподаватели математики, химии и физики его особенно не трогали, справедливо и благородно понимая, что будущее этого мальчика никак не связано с точными науками.

Баловни судьбы – это те люди, которым солнце светит даже ночью. Если они берутся сажать картошку, та вырастает огромная без всяких удобрений, а колорадский жук облетает ее стороной. Если они учат школьников, то в классах у них благолепная тишина, а ученики становятся нобелевскими лауреатами. Если они собираются писать статьи, то все наперебой им пророчат писательскую славу и редко когда ошибаются в этих прогнозах. Вадима Костина в полной мере можно было отнести к таким баловням. Что самое интересное, он сам, совершенно искренне считал, что ему должно везти. Его уверенность в себе передавалась другим и в конечном счете превращалась в его репутацию.

– Костин? Этот далеко пойдет, – говорили на кафедре в университете.

– Костина надо обязательно отметить, а лучше дать премию. Талант надо уметь разглядеть, – вторили в комитетах по различным премиям.

– Какой жених! За ним как за каменной стеной. И ведь талант, – вздыхали женщины, всегда в большом количестве окружавшие Костина.

Даже мальчиком Вадим Костин в своих мечтах был очень взрослым. Перспектива стать обладателем огромного самосвала, который был выставлен в «Детском мире», его прельщала не более пяти минут – ровно столько он стоял у витрины магазина. Вот если бы оказаться на палубе огромного теплохода, неожиданно попавшего в шторм! Он, Вадим Костин, не струсит, не будет держаться за папину руку, а поможет женщинам и детям усесться в шлюпки и останется с капитаном и командой до самой последней минуты. Как только на невзрачном балтийском небе показывались тучи, маленький Вадим тянул отца за руку:

– Пойдем на пристань, поехали на корабле.

Еще он хотел издавать газету. Откуда у мальчика в пионерском галстуке такие «мердоковские» замашки, никто понять не мог. Но так или иначе в его доме, рядом с почтовыми ящиками, периодически появлялась самодельная стенгазета, в которой тринадцатилетний Вадим был и редактором, и художником, и машинисткой. Соседи посмеивались, читая, но не могли не отдать должное – газета была забавная. Чем дальше, тем явственнее проступало то обстоятельство, что сегодняшняя жизнь для Вадима тесновата. Он в своих планах и мечтах летел вперед, нимало не заботясь, что для будущего у него силенок маловато. Здесь, по всей видимости, на помощь ему приходила та самая уверенность, которая на окружающих действовала почти магически.

На третьем курсе Вадим бросил университет – соседство продлевающих себе отрочество сокурсников его раздражало. Дома резко запахло валерианкой – отец и мать не могли себе представить сына без высшего образования, а он, заранее найдя себе квартирку в районе Кенгаракса, собрал вещи и твердо пообещал родителям:

– Вы будете довольны мной. Но… – Тут он процитировал ошеломленным отцу и матери слова Пуанкаре: – «Небольшие различия в начальных условиях рождают огромные различия в конечном явлении». Вы понимаете меня? Я не хочу быть как все и не хочу идти дорогой, которой идут все!

– А как же диплом?! – в слезах спросила мама.

– Куплю потом, – ответил Вадим, опять-таки опережая свое время лет этак на десять – в отвязные девяностые и последующие, очень коммерческие нулевые, купить высшее образование не составляло никакого труда.

На работу в небольшой детский журнал Вадим устроился сразу, тогда же он завел огромную тетрадь, куда записывал все более или менее важные события, характеристики людей, окружавших его, свои размышления и наблюдения. Опытный психолог сразу же определил бы, что от этого занятия попахивает вуайеризмом. «Я напишу книгу про людей. Про их слабости и недостатки, про ошибки и заблуждения. Это будет книга о том, как не надо жить!» Вадим с удовольствием фиксировал промахи окружающих. Опять же, психолог вывел бы некую закономерность между особенностями характера Вадима и этим его занятием. Из этого своеобразного дневника выходило, что окружение выгодно оттеняло достоинства Костина, которые он теперь культивировал с необычайным упорством. Его самообразование стремилось к энциклопедичности, его воспитание превращалось в рафинированную галантность, его умение одеться преобразовалось в почти английский дендизм. Он бравировал своим литературным германофильством, художественной франкоманией и страстью к итальянской опере. Окружающих иногда веселил этот неумеренный, как им казалось, перфекционизм весьма молодого человека. Но Вадим Костин отмалчивался. Он-то считал себя максималистом, то есть человеком, который в отличие от перфекциониста, стремился выжать максимум из реальных возможностей. То есть Костин был реалистом, в то время как перфекционисты, все как один стремясь к невозможному, являются идеалистами.

Улыбки скептиков потихоньку стирались – через год своей работы в детском издании Костин перешел в один искусствоведческий журнал заведующим отделом, через два года он стал спецкором центральной латышской газеты, через пять лет снял нашумевший фильм о великом музыканте. Этот фильм сделал его известным. Все, что делал Костин, отличалось качеством высшего порядка.

Личная жизнь Вадима была бурной. Правда, к чести его надо сказать, инициатором неспокойных отношений были многочисленные поклонницы. В умного, образованного, отлично одетого молодого человека влюблялись дамы всех возрастов. Он поклонение принимал как должное и всеми силами старался сохранить дистанцию. Для скорых плотских утех у него была нетребовательная студенческая подружка, не имеющая на него никаких видов, поскольку делала карьеру свободной художницы-авангардистки. Душа же Вадима Костина уже несколько лет была занята одной-единственной женщиной. Трагедия ситуации заключалась в том, что эта женщина была несвободна, а ее жизненные установки практически ничем не отличались от Вадимовых – она тоже делала карьеру, в самом высоком смысле этого слова. Звали эту женщину Лиля Сумарокова.

«Времени на все эти гендерные забавы у нас и так хватит. А вот для серьезных дел нам, женщинам, отмерено совсем немного, да и это немногое у мужиков отвоевать надо. Тратить же время на бессмысленные циклические игры – влюбились, переспали, разлюбили, разбежались – не хочется», – думала Лиля Сумарокова и быстро вышла замуж за Георгия Николаевича. И это было похоже на выполнение очередного пункта в ее жизненном плане. И еще на то, как она ходила в ЖЭК оформлять заявку для вызова водопроводчика – с максимумом терпения и полным отсутствием иллюзий. Лиле повезло – муж был не только красив, но успешен. Поставив «галочку», Сумарокова с удвоенной силой кинулась в профессиональный водоворот. И очень быстро стала звездой. В полном смысле этого слова. Не было журналистского задания, которое она не могла бы выполнить, не было известного человека, который ей отказал бы в интервью, не было темы, которую Лиля Сумарокова не могла бы превратить в вопрос республиканского значения. Что играло решающую роль в столь блестящей ранней карьере – Лиле совсем недавно исполнилось тридцать лет – было не очень понятно. Те, кто Лилю не любил, а таких было предостаточно, утверждали, что все дело в ее внешности и самоуверенном нахальстве. Копна волос, челка волной, карие глаза и решительный профиль бесспорно были в активе. Как и тонкая талия, безупречный вкус, а также умение чувствовать себя правой в любой ситуации. Однако бойких, симпатичных, красивых и просто роскошных женщин в журналистском мире было предостаточно. Но ни одна из них не могла сравниться с влиянием, которое имела Сумарокова. Люди, которые близко знали Лилю и любили ее, склонялись к мысли, что все дело в ее уме, способности отстоять свое мнение и обаянии. Но большая часть считала, что Сумарокова играет мужчинами, как цирковой жонглер мячиками, и совершенно неважно, как это у нее получается. «Все дело в покровителях!» – утверждали в машбюро, в отделе писем и даже в кабинетах Министерства культуры. Лиля плевала на все разговоры, она, не задумываясь, кидалась в самую гущу событий и выплывала оттуда победительницей. Ее муж, Георгий Николаевич, бесспорно был очень красив, знал об этом, но, как правило, не использовал это обстоятельство в личных целях. Он смущался из-за пристального женского внимания, так как любил свою жену. Любовь эта была столь сильной, что однажды, будучи еще холостым, на какой-то редакционной пьянке, он, перебрав водки, стал преследовать Лилю, начинающую тогда журналистку. Сумароковой пришлось спасаться от него, закрывшись в отделе писем. Георгий Николаевич ломился в дверь и орал не своим голосом: «Вы должны мне открыть. Я – ответственный секретарь!» Успокоили его не скоро, поднеся стопку рижского бальзама. Это оказалось самой последней каплей, свалившей его с ног. На следующее утро он в парадном костюме вырос в дверях кабинета Лили и, приняв позу екатерининского вельможи, произнес: «Прошу меня простить!» Сумарокова, скрывая улыбку, кивнула и с удивлением услышала продолжение: «Хотя могли бы гордиться». Георгий Николаевич был так влюблен, что даже ничего не посмел сказать, когда Лиля объявила, что после брака фамилию мужа брать не собирается.

– Я – Сумарокова. И известной хочу стать под этой фамилией.

Георгий Николаевич не смог возразить.

Мужа своего Лиля держала в ежовых рукавицах, невзирая на то, что с самого первого дня их совместной трудовой деятельности он являлся ее начальником. Муж был вспыльчив и ревнив, как мавр, но, по сути, характер имел отходчивый, мягкий. И, что самое главное, он обладал тем качеством, которое так редко встречается в мужчинах и которое так часто ценится женщинами, – он был великодушен. Он умел прощать серьезные ошибки и почти не замечал мелких промахов. В семейной жизни это было залогом стабильности. Успехи жены, с одной стороны, его радовали, а с другой, заставляли нервничать. Особенно когда начальство, сплошь, понятное дело, мужчины, засыпало супругу комплиментами. Отдельной статьей, условно называвшейся «возмутители семейного спокойствия», проходили деятели культуры и искусства. Все герои, о которых писала Лиля в своих материалах, становились ее поклонниками. Это были седовласые преподаватели консерватории, начинающие пианисты, именитые актеры, прославленные певцы. Они, единожды согласившись встретиться с этой изящной, решительной женщиной, навечно становились ее поклонниками. Нельзя сказать, что Сумарокова некоторым из них не симпатизировала. Были и те, кто считал, что покорил ее. Но, увы, они, как правило, заблуждались. Если бы Лиля жила сейчас, то о ней можно было смело сказать, что она – сапиосексуал, ибо этот термин был придуман только в 2012 году и обозначал возбуждение от ума другого человека. Но Лиля пока жила в восьмидесятых, а потому обычно произносила:

– Нет, положительно, в дурака я влюбиться не смогла бы!

Влюблялась ли Сумарокова на самом деле – оставалось самой большой интригой. Понять поведение этой женщины не мог никто. Приветливость и общительность не мешали ей всегда держать некую дистанцию, которая сохранялась даже тогда, когда человеку казалось, что они с Лилей друзья. При этом дружила Лиля с мужчинами. С женщинами она соперничала, но так, как соперничают боги с простыми смертными – немного высокомерно, немного шутя, так, что всякому становилось понятно, в чью пользу будет счет этой борьбы.

О том, что Лиля Сумарокова кем-то увлечена, догадалась ее подруга Попова. Они встретились в открытом кафе во дворе Замка, чтобы поболтать о предстоящем свидании Поповой. Лиля сидела за столиком, откинувшись в плетеном кресле, положив ногу на ногу и покачивая носком в темно-синей туфельке. На ней было платье, напоминающее матросский костюм, волосы, как и положено, зачесаны наверх, взгляд темных глаз был серьезен. Она уже битый час слушала подругу. Та, запинаясь, рассказывала о своей любви и решимости отбить любовника у жены.

– Только вот не знаю, стоит ли пытаться? – Попова закончила рассказ и посмотрела на подругу.

– Как говорил небезызвестный Макс Отто фон Штирлиц: «Нас всех губит отсутствие дерзости в перспективном видении проблемы».

Попова от неожиданности уронила с ложечки кусок масляного крема – ее влюбленность сопровождалась страшным аппетитом.

– А кто это такой?

– Максим Исаев, – не моргнув глазом, ответила Лиля.

– Какой Исаев? – не поняла Попова.

– Который «Семнадцать мгновений весны».

– Ну, ты даешь!

– И потом, что ты в конечном счете хочешь получить? Ты хочешь любовника, или ты хочешь выйти замуж?

Это было абсолютно в духе Лили Сумароковой – обозначить проблему просто и ясно, задать вопрос без всяких там эфемизмов. После этого, как правило, следовал совет – и обычно неприятный в своей циничности.

Попова задумалась. Перед ее глазами был брак самой Лили. Брак, похожий на клуб по интересам. Лилю и Георгия объединяла профессия, интеллектуальные пристрастия, любовь к прогулкам по морю и еще куча подобных занятий. Их бросающиеся в глаза различия – Лиля была энергичным трудоголиком и экстравертом, а Георгий несколько ленив и по натуре был интровертом, казалось, были противовесами, и при всем при том ни у кого, кто знал их, не возникало даже сомнения в том, что эта семья все-таки основана на любви. Жест, взгляд, улыбка, обращенная к другому, – все это показывало искренность их отношений. Люда Попова понимала, что надо быть Лилей Сумароковой, чтобы отнестись к собственному браку как проекту.

– Видишь ли, – словно прочитала ее мысли Лиля, – семья – это что-то такое, что лежит в области иррационального. И прежде всего это касается собственных внутренних ощущений. Мы не верим, что можем стать президентом страны, и не верим, что нас сделают главным редактором большого толстого журнала (хотя вероятность этого велика и во многом зависит от нас), но почему-то верим, что будем жить долго и счастливо с одним и тем же человеком лет этак пятьдесят!

– Что ж в этой вере плохого?!

– В том, что она к реальной жизни не имеет никакого отношения. Впрочем, как всякая другая слепая вера. По моим наблюдениям, – Лиля достала сигареты и закурила, – в браке счастлив тот, кто относится к нему как к любимой работе – добросовестно, с душой. И тот, кто вынослив. Только эту выносливость нужно в себе воспитать. А потом, если ты заметила, у мужчин куча всяких других занятий, помимо нас и службы, а мы, тетки, все какие-то одинаковые и, как правило, занимаемся одним и тем же. Положение надо уравновесить.

– А как же счастье, мечта о нем?

– Да кто ж тебе запрещает быть счастливой и мечтать. Только горизонт планирования в этом смысле должен быть коротким. Тогда качественнее и счастье будет, и мечты реальнее.

Фразу о различиях в занятиях мужчин и женщин Лиля не сама придумала, эти слова давным-давно она вычитала у одного американского классика и очень хорошо запомнила. Там главный герой в ответ на упреки своей жены в отсутствии должного внимания, сказал, что интересы женщин ограничены, в то время как у мужчин не хватает времени сделать все, что, по его мнению, он хочет и должен.

– Многие считают, – донесся до Люды голос Сумароковой, – что вступить в брак – это почти что сменить веру или сменить пол – полностью перенять взгляды, привычки, пристрастия, точку зрения. А мне кажется, что брак только тогда будет приятен и долог, когда каждый останется при своих интересах и не будет портить своей навязчивостью другому жизнь.

– Так не бывает. Это идеализм!

– Согласна с тем, что это редкость, но поверь, я нутром чувствую, что это единственная возможность сохранить брак. Если же ты не согласна или не способна на такую модель, тебя ждут тяжелые времена. Так что тебе решать, что с этим самым мужчиной делать. По мне, так переспи, а там посмотришь! Все, дорогая, я побежала, у меня еще две встречи, и в редакцию надо успеть, номер сегодня подписываю. А если честно, поступай так, как подскажет тебе внутренний голос. Он, собака, врет часто, потому мы, наверное, и ошибки делаем. Но с другой стороны, если ошибку можно исправить, тогда это ошибкой считать нельзя.

Подруга вдруг поняла, что все это время они обсуждали не ее проблему, а вопрос, терзающий саму Лилю. В ее горячности, в какой-то нервозности, несвойственной Сумароковой по определению, скрывалось что-то личное. Люда Попова отлично знала подругу – расспросы невозможны, о себе никогда и ничего она не рассказывала.

«Удивляюсь, как мы при этом ее свойстве столько времени дружим! И эта ее теория, эта «сумароковщина» – семья для женщины – та же самая карьера, ничуть не отличающаяся от карьеры обычной, деловой. И при этом ходят сплетни, во время ссор Лиля колотит посуду, а мирится с Георгием, надев прозрачный дождевик на голое тело и высокие шпильки. Впрочем, эти слухи распускают тетки из машбюро…» – подруга смотрела, как тонкая фигурка пересекла Замковую площадь, обогнула польский костел и свернула в боковую улочку.

Лиле надо было идти в другую сторону. Но, отлично осознающая все опасности маленького города, она намеренно пошла в сторону польского костела. Скрывшись за высокой стеной колокольни, она немного покружила на пятачке около широких серых ступеней с аллегорическими фигурами «Греха» и «Благословения», выждала минут десять и быстрым шагом пошла в обратном направлении. Только теперь ее путь лежал не через Замковую площадь, а по параллельной улице. Дойдя до высокого здания, она через деревянные ворота прошла во внутренний гулкий двор и нырнула в черный ход. По ступенькам она поднималась уже неспешно, но в этой неторопливости не было нерешительности, в ней было предчувствие счастья, которое, как известно, острее, чем само счастье.

– Ты все-таки пришла! А я почему-то сомневался. – Мужчина открывший дверь, впустил ее в узкий коридор, освещенный большим светильником – на стеклянном матовом плафоне сидел бронзовый лев размером с котенка. Мужчина прижал Лилю к себе, пытаясь поцеловать в губы.

– Не здесь, подожди, он подглядывает. – Лиля отстранилась и показала пальцем на бронзового льва; задев мужчину плечом, она прошла в большую квадратную гостиную. Обстановка комнаты была очень простой и очень стильной. Большая тахта на гнутых ножках, накрытая яркой шотландкой, и кресло рядом с такой же клетчатой подушкой, невысокий пузатый комод с часами, кучей безделушек и яркими книжками, углом стоял темный книжный шкаф со стеклянными дверцами, напротив – чванливый письменный стол с пузатыми выдвижными ящиками и золочеными замками на них. На стенах были развешаны акварели с изображениями старинных парусников. Под ногами, на светлом деревянном полу, лежали маленькие персидские коврики. Тонкий, загогулистый узор на них был разный, но цветовая гамма – бежевое, синее, красное, бирюзовое – была одинаковой. Не задернутые плотные шторы и белая кисея за ними создавали уют и пространство в этой заставленной мебелью комнате. Лиля прошла к креслу, по пути бросив сумку прямо на пол.

– Ну? – спросила она, забравшись в кресло с ногами. – Кофе пить будем?

Мужчина, волнение и смущение которого можно было угадать по несколько бестолковым движениям, вскинулся:

– Господи, да конечно, я уже все приготовил! – с этими словами он скрылся в глубине квартиры, которая, судя по всему, была не маленькой. Через какое-то время оттуда донесся звон чашек, ложек и его голос: – Я вчера специально купил. Ты же знаешь, это очень редкий сорт кофе. Хочу, чтобы ты его попробовала, а потом я тебе расскажу, как его выращивают.

– Хорошо, – донеслось до него.

Лиля, оставшись одна, встала с кресла, прошлась по комнате, с интересом ее разглядывая. Она внимательно изучила парусники на акварелях, погладила рукой темное, немного потрескавшееся дерево барометра на письменном столе. Мелкие фарфоровые безделицы ее не заинтересовали, а вот ряд старых книг, которые с обеих сторон поддерживали подставки в виде медных пучеглазых индейцев, она внимательно изучила.

– Ты достал старого Вересаева? – прокричала она, обращаясь к шуму в недрах квартиры.

– Да, представляешь, несколько дней назад, в букинистическом магазинчике рядом с портом. – Хозяин дома появился в дверях с подносом, на котором стояли чашки, дымящийся кофейник и тарелка с печеньем. – Мне, считай, повезло – какой-то человек принес совсем недавно, они-то еще и оформить не успели.

– Ставь поднос прямо на тахту. Стола-то у тебя нет, – сказала Лиля, глядя на застывшего в нерешительности посреди комнаты хозяина.

Чувство неловкости, которое внезапно появляется между двумя людьми, заставило Лилю и ее собеседника преувеличенно сосредоточенно дуть на кофе, следить за тем, чтобы глотки были абсолютно бесшумными, а хрустящее печенье не рассыпалось в руках на тысячи мелких крошек. Квартирная тишина вдруг обступила их, сковав движения и уберегая их взгляды от соприкосновения.

– Это была, наверное, идиотская затея – пригласить тебя сюда. Мы ведь могли и в кафе пойти, и в ресторане пообедать, – наконец произнес Вадим Костин, глядя, как Лиля пытается выловить из чашки упавшее туда печенье.

– Не могли, сам знаешь. Об этом бы сразу узнал весь город. Ну так? Ты мне обещал про кофе рассказать.

– Какой кофе? – Вадим в недоумении поднял глаза.

– Который мы пьем, – Лиля наконец справилась с размокшим кусочком.

– Ах, ну да! Все очень просто. Кофе выращивают, собирают урожай, а потом скармливают маленьким зверькам, вроде белочек. Циветты, так их зовут, – тут Вадим вдруг смутился, – ну, понимаешь… ну, как тебе сказать…

– Да как есть, скажи. – Лиля наконец прямо посмотрела на Костина.

– Ну, они… – до Вадима только дошло, что, если бы эту историю он рассказывал в другой ситуации, она была бы грубовато-забавной. Но сейчас грубость бы резала слух, а детское слово «какать» было более чем неуместно. Костин, к своему удивлению, не мог найти удобную и приемлемую форму для данного рассказа. Лиля меж тем на помощь не приходила, хотя в сообразительности отказать ей было нельзя. Она по-птичьи смотрела из-под своей волнистой челки на него, и не один человек не заподозрил в этом почти наивном взгляде какой-то умысел. А он был. Лиля, наконец согласившись прийти на свидание с Костиным, испытывала не меньше смущения, чем он сам. Придя сюда, в его квартиру, она тем самым приоткрывала дверь в какую-то другую жизнь, которая до сих пор казалась чем-то мелкотравчатым: «Размениваться на романчик?! Это не для меня!» Но сейчас она поняла, что согласие прийти означало «да» в ответ на безудержное ухаживание Вадима Костина, как бы она себя ни обманывала. Лиля смотрела на него, почти физически чувствовала его смущение и не торопилась на помощь. Ей нужно было еще время, чтобы свыкнуться с мыслью, что они все-таки станут любовниками. Она смотрела на красивое, породистое лицо, на густые волосы, аккуратно подстриженные, на эту голубую, словно навеки отутюженную рубашку, на темные плотные джинсы. «Он почти безупречен. Он красив во всем, даже в этой нелепой позе, на этом диване, с этой дурацкой чашкой в руках. Я пришла сюда, я всегда знала, что я приду сюда. Я это понимала с самого первого дня, когда увидела его. Думать ни о чем другом я не буду – это бессмысленно, я уже все сделала, а мучиться угрызениями совести надо в другом месте – дома».

– Я, кажется, поняла, что ты имеешь в виду. Зверьки едят зерна кофе, они проходят через их пищеварительную систему, а готовый продукт собирают из их экскрементов. Обжаривают, упаковывают, и вот сейчас мы его пьем. Если не ошибаюсь, это самый дорогой кофе в мире? Да? Но, надо сказать, аппетит мне эта технология не испортила. – Лиля протянула чашку Вадиму. – Налей еще чуть-чуть.

Вадим некоторое время смотрел на протянутую руку. Потом взял из ее рук чашку, поставил на поднос, поднос поставил на пол, подсел к Лиле близко-близко и обнял ее за плечи.

– Очень странное ощущение. Я хочу тебя. Мне хочется наброситься на тебя прямо сейчас. Но мне страшно это делать – после этого надо сразу будет тебя вести в ЗАГС – разводиться, и тут же, чтобы ты не убежала никуда и никто тебя не увел у меня, жениться на тебе.

Лиля дернулась, что не укрылось от Костина. Он улыбнулся:

– У тебя реакция на ЗАГС, как у закоренелого холостяка. – Вадим хотел еще выразить удивление, как Георгию вообще удалось жениться на ней, но вовремя спохватился. Вспоминать сейчас о муже было неуместно.

– Это верно. Мне не нравится это заведение. Не люблю, когда чувства в соответствующую графу заносят. А потом, не волнуйся, может, мы не подойдем друг другу. Кстати, где у тебя душ?

– Какой душ? – Костин снял руку с плеча Лили.

– Обычный, с теплой и холодной водой.

– Ах да! Дверь в холле.

– Понятно, я – в душ. А ты убери этот поднос и достань потеплей одеяло. Прохладно тут у тебя.

– Так ты куда? – Костину вдруг отказал разум.

– В душ. А потом под одеяло на эту тахту. Надо же проверить, подходим мы или нет. – Лиля подхватила с пола свою огромную сумку и скрылась в недрах его жилища.

Костин на секунду замер, а потом кинулся исполнять приказание дамы…

Рассеянный молочный свет со стороны окна потускнел. Там, откуда доносился грохот трамвая, эхо человеческих голосов отскакивало от старых стен и разносилось по каменным колодцам дворов, заканчивался обычный день. Здесь, где двое обнаженных людей лежали поверх совершенно не пригодившегося им теплого одеяла, день и вообще время только начинались. Эти двое не были еще счастливы, они не осознали происшедшего, они не задумались о будущем. Они были только в начале своей истории, которая пройдет не только через их жизнь, но и через жизни тех, кто так или иначе с ними связан. Они только пробовали на вкус это маленькое новое счастье, тайное и оттого такое заманчивое и сладкое. Горечь же сегодняшних приобретений и горечь завтрашних утрат, которые сопутствуют такому счастью, – еще впереди. Сейчас, лежа на его плече, она зачем-то внимательно разглядывала небольшое родимое пятно и думала, что в этой жизни есть огромная несправедливость – счастье с одним человеком исключает счастье с другим. Лиля вдруг подумала о Георгии – неужели эта сегодняшняя встреча, этот день, это сильное, загорелое тело, эти руки и эти глаза превратят ее привязанность к мужу, тепло и великодушие, заботу о нем – в пустой звук, в фикцию? Ведь это все такое разное – то, что произошло сейчас здесь, и то, что происходит каждый день у них дома. Это нельзя сравнивать, это нельзя сопоставлять, и, уж совершенно точно, нельзя допустить, чтобы что-то одно исчезло. «Я не смогу без них обоих. Вот такая мелодрама», – подумала она. Вадим, прижимая ее к себе, размышлял о том, что надо бы постараться запомнить это ощущение, эту появившуюся душевную силу, которая, как свидетельство победы, вдруг наполнила его: «Это надо запомнить как следует… и записать об этом в дневнике».

Поужинать они решили здесь же, дома у Костина. Сидя на кухне за круглым столом, Лиля грызла красный сладкий перец и наслаждалась чувством легкости и беззаботности. «Кто мне ответит, почему такого чувства не бывает дома?! Почему дома, рядом с мужем, я не чувствую себя так свободно, почему у меня не получается наслаждаться каждой минутой, почему я словно та девочка из сказки – одну ягоду рву, на другую смотрю, третью – примечаю. Только вместо ягод у меня проблемы, дела, обязанности. Я сто лет не сидела так, ничего не делая и не о чем не думая. Впрочем, это не только у меня, это, наверное, во всех семьях и у всех любовников».

Костин быстро и умело накрывал на стол. Хлеб, масло, огурцы и помидоры – все на больших керамических тарелках – уже стояло на столе, а хозяин дома разделывал копченого угря.

Позже, глядя на то, с каким аппетитом Лиля ужинает, Вадим понимал, что все-таки это еще не победа. Сегодняшняя близость – это всего лишь уступка обстоятельствам. Лилю он еще не завоевал, а потому даже в душе, про себя, не мог назвать ее своей. Было в Лиле Сумароковой что-то такое, что делало ее неуловимой и недосягаемой. Даже после сумасшедшей близости.

Стрелки часов показывали половину одиннадцатого, когда Лиля и Костин вышли на улицу.

– Я провожу тебя, уже темно.

– Можешь проводить, хотя я в этом не нуждаюсь, – храбро ответила Лиля. Она и в самом деле не нуждалась в провожатых – о ее отчаянной находчивости ходили легенды. Однажды Лиля умудрилась найти защиту у группы подвыпивших исландских моряков, которые бурно проводили вечер во время стоянки их корабля в Риге. Около двенадцати ночи Лиля после дежурства в редакции возвращалась домой. Шла одна, отказавшись от редакционной машины, Георгий был в отъезде. В тот самый момент, когда она пересекала темный парк у Театра оперы и балета, к ней пристал какой-то незнакомец. Мужчина был агрессивен, пытался схватить ее за руку, но Лиля увидела, что по улице, покачиваясь, вразвалку бредет группа пьяных моряков. На смеси английского и французского она попыталась объяснить, в чем дело. Так и осталось загадкой, поняли ли торопливую сбивчивую речь тоненькой девушки моряки, только к своему дому Лиля прибыла с эскортом бравых молодцов.

Костин и Лиля расстались за два квартала до ее дома.

– Возвращайся домой. Дальше я сама.

– Ты завтра будешь в редакции?

– Не знаю. Я позвоню тебе, – Лиля повернулась на каблуках и пошла в сторону своего дома. Через десять минут она стояла перед большими резными дверями своего подъезда. Подняв голову, она увидела свет во всех окнах своей квартиры. Это означало, что Георгий уже дома – он терпеть не мог полумрак, приглушенный свет и обожал яркое освещение. Лиля сделала уже было шаг, чтобы войти в подъезд, но потом раздумала, повернулась и присела на маленькую скамеечку около дома. Отсюда было хорошо видно, как Георгий подошел к окну, постоял, пытаясь разглядеть темную улицу. Потом окно приобрело красноватый оттенок – это опустились тяжелые бордовые шторы. Лиля сидела на скамеечке, курила и думала о том, что с этого момента она во что бы то ни стало должна сделать своего мужа счастливым человеком. «Будет несправедливым, если счастье достанется только мне. Тяжело это будет, но за свое счастье надо платить. И это самое маленькое, что я могу сделать для Георгия!» Некоторый цинизм подобного соображения Лилю Сумарокову не смутил.

Лариса Гуляева в который раз повторила напутствия и предостережения, торопливо поцеловала дочь, обняла Марите, помогла им подняться в вагон и стала ждать отправления поезда. Наконец, медленно, осторожно потряхивая металлическими суставами, поезд потянулся вдоль перрона. Лариса помахала рукой, немного прошла за вагоном, а когда стук колес превратился в монотонный, уносящийся куда-то в сторону гул, она прошла сквозь вокзал, вышла на площадь, перешла по подземному переходу на другую сторону улицы и оказалась на бульваре. Собственно, это не был бульвар в привычном понимании этого слова. Это был парк, вытянутый в одну неширокую линию и плавно переходящий в следующий, а потом в еще один, и в еще один.

Сейчас, оставшись одна, Лариса захотела пройти под липами и каштанами, где было меньше суеты, пахло свежей зеленью, а на скамейках отдыхали пожилые люди. Ей хотелось побыть в одиночестве. Наконец-то она решилась отправить дочь к родителям. Мать с отцом забросали ее письмами с просьбой привезти внучку. Лариса медлила, и на это было несколько причин. Ей не хотелось доставлять хлопоты родителям, хотелось доказать всем, что она сама и так справляется, хотелось заработать побольше денег, чтобы заодно отправить отцу и матери хорошие подарки. Но самое главное, ей страшно было расставаться с дочерью. За то время, которое Лариса прожила одна, без мужа, она поняла: дочь – это ее семья. Родители, конечно, тоже. Но дочь… Дочь – это то, что безраздельно принадлежит ей, что составляет ее будущее и является смыслом ее жизни. Лариса ловила себя на мысли, что каждый раз, добиваясь очередного успеха, она как бы ставила галочки в свой актив. «Я хочу, чтобы моя дочь мной гордилась!» – так отвечала она Марите, когда та упрекала ее в том, что работа заслонила всю остальную жизнь. Лариса, мысленно перебрав свои достижения, осталась довольна собой. В спешке будней у Ларисы не было особо много времени задумываться над своей жизнью. Только иногда, под вечер, когда она, усталая, присаживалась на краешек дочкиной кроватки и в тишине детской комнаты перебирала события минувшего дня, совершенно неожиданно в ее душе оживало чувство вины.

Это чувство она обычно глубоко прятала. Но чем значительнее были ее успехи, тем чаще и настойчивее это чувство напоминало о себе. Сначала она пыталась его отогнать, объясняя все своей усталостью и раздражением, но время шло, девочка подрастала, и Лариса с обреченностью начинала понимать, что это чувство ее не покинет никогда. «Зачем я развелась с Айвором? Так ли это было необходимо? Не честнее ли и лучше для дочери было бы сохранить семью? Моя карьера? А что бы с ней случилось? Ничего. Все было бы точно так же, но у дочери был бы отец. И потом, вдруг со мной что-то случится? Что станет с ней? Родители и Марите – им много лет, и они тоже нуждаются в заботе…» – тревога заполняла душу Ларисы. Получалось, что обратной стороной решительности и самостоятельности оказывались страх и беспокойство за будущее близких, а также чувство вины перед ними.

За короткое время она стала популярной журналисткой. В редакции не осталось человека, который бы не оценил ее трудолюбие и упорство. «Газета вами гордится», – не уставал повторять на каждой планерке ответственный секретарь Георгий Николаевич.

Конечно же, до Лили Сумароковой ей было далеко. Лиля была богиней. Но наблюдательная Лариса подмечала некоторую поспешность, с которой Сумарокова бросалась писать о весьма сомнительных персонах и фактах. В этой поспешности она находила суетность, неуемное стремление к славе и желание объять необъятное только затем, чтобы не досталось кому-то другому. В понимании же Ларисы, журналистское имя надо было делать неторопливо, вдумчиво и, главное, очень разборчиво.

Одиночество занятого человека – это совершенно особенное одиночество. Это одиночество, которое настигает в самые неподходящие моменты – когда дневная массовка наконец расступается, когда от усталости невозможно сомкнуть глаз, когда гудят ноги и болит голова, когда одолевает беспокойство оттого, что не успеваешь сделать все задуманное, когда ночь становится самым тяжелым испытанием. Одиночество занятого человека – это когда вокруг много приятных людей и когда некому рассказать свой сон и нет никого рядом, кто объяснил бы, отчего тебе иногда не спится. И когда некому тебя обнять, прижать к себе и некому дождаться, пока сон не отгонит от тебя прочь все сомнения и огорчения. Лариса не посмела себе признаться, что вот уже некоторое время она ни о ком не думает так часто, как о Вадиме Костине.

Отъезд домашних разом лишил ее, такую деловую, занятую своей карьерой женщину, смысла жизни. Оказалось, что ее единственным жизненным ориентиром были зеленые глаза дочери. Даже сейчас, почти бессознательно, из множества дорожек, которые бежали по этому парку, Лариса выбрала ту, по которой ее маленькая дочь вприпрыжку мчалась в песочницу.

Закончился один парк, на пути Ларисы встало красивое здание Театра русской драмы с белыми вензелями по фронтону. За ним начинался следующий зеленый бульвар-парк, сбегавший своими дорожками вниз к огромному круглому озеру. Это место в Риге было знаменито тем, что в большом ресторане, располагавшемся на круглом острове в центре спокойной водной глади, происходили самые заметные события политической, культурной и, так сказать, светской жизни.

По вечерам у парка, на стоянке, припозднившихся гостей ожидали персональные авто и даже телохранители. Сюда же стекались самые красивые и модные девушки Риги с надеждой попасть на закрытое мероприятие и познакомиться с выгодным женихом. Отдельная категория девушек женихов не искала, но с удовольствием проводила время с гостями. Гости, как утверждала молва, платили за это долларами и немецкими марками. Лариса была здесь пару раз, когда писала об известном европейском политике, читавшем лекции в Латвийском университете. Лариса по узеньким мосткам дошла до островка. «Не самое удачное решение вопроса – хорошенько отужинав, рискуешь свалиться в воду!» – думала она, наблюдая, как внизу, среди водорослей, мелькали стайки мелкой рыбешки. На летней площадке около ресторана стояли столики под большими цветными шатрами. За столиками людей было немного – в основном иностранные туристы и командированные. «Так, а не выпить ли мне здесь кофе? Позавтракать я не успела, передохну немного», – подумала она.

– Лариса! Гуляева!

Она повернулась и увидела за крайним столиком Вадима Костина.

«Слава богу, что мне идет румянец!» – дурацкая мысль мелькнула в голове и исчезла, поглощенная смущением.

– Лариса, присаживайтесь ко мне! Я только что приехал, вот решил позавтракать.

Лариса обратила внимание, что Вадим как-то нервно оглянулся, как будто кого-то искал.

– Спасибо, я тоже планировала позавтракать, да только не помешаю ли вам? – она кивнула на стол и чей-то второй прибор, который стоял на столе. «На чашке – помада», – почему-то ревниво отметила она.

– Нет, вы мне не помешаете. Лариса, а вы как предпочитаете завтракать – плотно или легкий «перекус»?

Лариса замешкалась – она вообще собиралась выпить кофе и, может, съесть какую-нибудь булочку. Во-первых, этот ресторан был не из дешевых, а во-вторых, она давно отвыкла есть по утрам. Но сейчас она почувствовала голод, ей понравился ресторан, на небе не было ни облачка – все это вместе плюс чрезвычайно обаятельный собеседник – и выбор был сделан в пользу бутерброда «Крок-мадам», сметаны с сахаром и кофе с молоком.

– Правильно вы решили, – одобрительно кивнул Костин, – «Крок-мадам» – это вкусно и элегантно одновременно. Крок, как известно, по-французски – «хрустеть». Бутерброд ведь должны поджарить, в конце концов. А я же, пожалуй, съем яичницу с ветчиной и сыром. Кофе буду черный, а к нему – имбирное печенье. Они здесь пекут самые вкусные. – Лариса понимающе кивнула головой – это печенье было и ее любимым лакомством.

Официант, ловивший каждое слово, подхватил взглядом финальный кивок Костина и исчез.

– Вот, теперь у нас достаточно времени, чтобы выкурить самую сладкую сигарету за день, утреннюю сигарету. – Костин потянулся за пачкой сигарет и зажигалкой.

– Вы наверняка не знаете, откуда произошло слово «никотин»?

– Не знаю.

– Я где-то читал, что вещество, выделенное из табака, алкалоид, назвали никотином в честь французского посла в Португалии Жана-Нико де Вильмена. Собственно, ученые-химики использовали только часть его имени, Нико. Правда, посол, обожавший курение и утверждавший, что табак помогает от зубной боли, заворота кишок и несчастной любви, жил в 1560 году, а вот никотин в чистом виде выделили только в 1828. Этот Жан-Нико, видать, всю плешь проел своим курением, если его имя в веках сохранилось.

Лариса рассмеялась. Костин замечательно рассказывал, лицо во время рассказа оставалось непроницаемым, на жесты он был скуп. В силу этого эффект от рассказа был сильнее. Еще Лариса обратила внимание, что он путается, называя ее то на «вы», то на «ты».

– Давайте перейдем на «ты», – предложила она.

– Отлично, – согласился он и добавил: – Но наша договоренность вовсе не означает, что я вам буду говорить «ты». У меня переход на «ты» происходит всегда очень сложно.

Лариса уже перестала смущаться и переживать из-за своего внешнего вида. Сегодня в утренней спешке она не успела уложить волосы, а заплела их в нетугую косу. На ней были индийские джинсы, случайно купленные в универмаге, на ногах спортивные туфли. Вид у нее был скорее дачно-походный. В Риге же, даже на взморье, в Юрмалу, поваляться на пляже обычно ездили в элегантных одеждах. «Ладно, что уж теперь тут. Как оделась – так оделась!»

Официант наконец принес им заказ. Поставив огромные сервировочные тарелки, он разложил столовые приборы, а буквально через минуту появилась официантка с тарелками чуть поменьше. На одной из них дымилась яичница с сыром и ветчиной, а на другой лежал огромный двухслойный квадрат поджаренного хлеба, между слоями которого розовела ветчина, а с боков свешивался краешек расплавленного сыра. Сверху это великолепие венчала яичница-глазунья. Лариса сглотнула слюну:

– Очень красиво, даже есть жаль.

– Ешьте, то есть я хотел сказать, ешь, «Крок-мадам» хорош горячим. Между прочим, если у вас в бутерброде еще окажется немного соуса бешамель, то уж совсем классический вариант, самый правильный, парижский. Но, впрочем, и без соуса, думаю, неплохо.

Сам Костин уже с аппетитом ел. Лариса аккуратно разрезала дымящийся зажаренный бутерброд. Костин был прав, во-первых, вкусно, а во-вторых, классика, с соусом бешамель. Несколько минут прошли в уютном, дружеском молчании. Оба с аппетитом поглощали блюда. Лариса искоса посматривала на Вадима.

Они закончили завтракать и теперь сидели перед чашками с кофе. Костин опять закурил, Лариса, отказавшись от сигареты, блаженно жмурилась. Сюда, на этот ресторанный островок, наконец доползло солнышко. День стоял спокойный, такие в Риге случаются не очень уж и часто.

– Ты мне скажи, что же тебя занесло сюда, в эту часть города? Если, конечно, не секрет.

– Какой секрет?! Я просто гуляла.

– В рабочий день, ранним утром, спецкор почти центральной республиканской газеты просто гуляет, – Костин притворно нахмурился.

– Ага, просто гуляю, – Лариса сочла неуместным рассказывать про отъезд дочери. Костина это не касается.

– Впрочем, это одна из прелестей творческих профессий – несоблюдение режима дня. Я вот тоже… – Тут Костин запнулся, но Лариса этого не заметила. Она сидела и думала о том, что сейчас они встанут из-за стола, дойдут до выхода из парка, а потом разойдутся в разные стороны. На этом сказка под названием «Вадим Костин» для нее закончится. И вообще, эта встреча, этот разговор, этот завтрак – не более чем мираж. Ей стало грустно. Одиночество, которое она ощутила после отъезда родных, усилилось. По улицам она будет бродить одна, в магазин она пойдет одна, и дома ее никто не ждет. «Где-то я просчиталась. Мне плохо от одиночества», – Лариса почувствовала, что настроение испортилось…

– Ты что, меня не слышишь?! Ау?! И лицо какое-то плаксивое сделала. Так пойдем, или у тебя дела какие-то есть редакционные? – Костин внимательно смотрел на нее.

– Куда пойдем? – очнулась Лариса.

– Да куда хочешь, погуляем, потом где-нибудь перекусим, а?

До нее дошло, что он ей говорит. «Конечно же, согласна! Что тут спрашивать!» – подумала она, а вслух произнесла:

– Даже не знаю, столько всяких дел. Впрочем, давай. Надо себе и выходные устраивать.

Они решили, что сегодня будут ходить пешком. Никаких такси, автобусов, трамваев.

– Ты даже не представляешь, какой маленький город Рига. Из конца в конец, мы, конечно, имеем в виду Старый город, без новых микрорайонов, можно обойти за день, а то и за полдня. Смотря где и на сколько останавливаться. – Вадим шел рядом с Ларисой и рассуждал. – Между прочим, архитектором этого квартала был сам Эйзенштейн, отец режиссера Эйзенштейна.

– Ты словно экскурсию проводишь. Я знаю о Риге не меньше твоего. Я тут, можно сказать, с младенчества. Рига – мой родной город.

– Да, а я думал, что ты приехала сюда недавно.

– Почему ты так думал?

– Не знаю, мне так показалось.

Лариса пожала плечами. Как расценивать слова Вадима? Это комплимент? Что он имел в виду? «У меня на радостях мозг отказывает. Какого черта я задумываюсь над каждым его словом? Человек гуляет, просто разговаривает. Я же, как та старая дева, которая в каждом контролере, который предлагает купить билет, видит жениха». Лариса посмотрела на Костина:

– С тобой невозможно ходить по улицам – женщины просто глаз не отводят.

К ее удивлению, Вадим радостно расплылся в улыбке. «Вот тебе и барин, сердцеед, светский человек. А падок на такую ерунду. Ей-богу, ребенок!» – ей стало весело.

Галантность Костина – легенда журналистского мира – не позволяла ему оставить Ларису в покое. Дорогу они переходили под руку. Каждая, самая незначительная возвышенность под ногами заставляла его бережно поддерживать Ларису под локоть. Она смущалась от такого внимания – складывалось впечатление, что она самозванка и внимание Вадима ей достается по ошибке. Костин же был оживлен, постоянно смеялся, шутил.

– Ты какой-то сегодня удивительный, я тебя таким еще не видела.

– А мы с тобой не так часто встречаемся, – Вадим посмотрел на нее, как ей показалось, со значением. От его слов в ее недоверчивой душе что-то дрогнуло. А тут он еще прибавил:

– Я сам себя таким не видел и не помню. Это все, наверное, оттого, что я счастлив.

Вот оно. Неужели эти слова относятся к ней? Ведь он никуда не спешит – если бы она ему надоела или была бы неинтересна, он бы точно что-нибудь придумал, чтобы исчезнуть. А он, наоборот, придумывает новые маршруты, вспоминает, когда в зоопарке выходной, читает афиши:

– Смотри, концерт какой хороший. Московский оркестр приезжает, Верди исполнять будут. Хочешь пойти?

– Даже не знаю, – опять невпопад ответила Лариса, – концерт хороший, но я не одета и вообще.

– Лариса, концерт будет только через две недели. Тебе две недели хватит, чтобы одеться?

Она расхохоталась. Сейчас ей хватило бы и пары минут. Она не может ошибаться, он старается быть приятным, он ухаживает за ней. Ухаживает ненавязчиво, так, чтобы не поставить и себя, и ее в дурацкое положение. Это ведь она о нем почти все знает, вырезает его статьи из журналов и газет, следит за его поездками. Это она в него влюблена с того самого дня, как упала к его ногам и ногам виртуоза Самойлова. А Костин, наверное, думает, что у нее есть кто-то, поэтому так деликатен. А у нее никого нет. Кроме дочери, родителей и Марите. И его, Костина. Лариса отчетливо поняла, что вся ее жизнь в последнее время так или иначе связана с Вадимом.

– Через две недели? Хорошо, через две недели. Я люблю Верди.

Особо не задумываясь о маршруте, они шли по широким «буржуазным» улицам с доходными домами. Сворачивали во дворы, проходя их насквозь, удивлялись неожиданным архитектурным находкам, проходя мимо магазинов, разглядывали витрины.

– Смотри-ка, какая редкость!

Лариса оглянулась, Костин застрял у витрины большого антикварного магазина.

– Что ты увидел?

– Часы, наручные, очень старые.

Лариса подошла и увидела небольшие, мужские часы на старом красивом ремешке.

– Это редкость, им около ста лет. Но дело даже не в возрасте, дело в оформлении. Смотри, как сделан циферблат?! Видишь, на циферблате волнистый узор?

Лариса присмотрелась. Действительно, на больших наручных часах, что были выставлены в витрине, по всему циферблату проходили волнистые линии. Они почему-то ей напомнили вафельные тортики, верх которых был украшен точно так же.

– Этот узор называется «гильоше». Часы с таким циферблатом были у моего деда. Правда, непонятно, куда они делись.

Лариса и Вадим еще немного потоптались у витрины, а потом двинулись дальше.

Они прошли весь центр, заглянули на Бастионную горку, на которой, по преданию, делал привал Петр Первый, вышли к Пороховой башне, прошли по улице Вальню и вывернули за вокзалом к Центральному рынку. «Так странно, мой сегодняшний, такой длинный и такой необычный день начинался на вокзале, похоже, закончится он тоже где-то здесь неподалеку», – Лариса чувствовала усталость.

– Ты еле идешь? Ничего, сейчас мы будем обедать, а там дальше посмотрим. – Костин неожиданно ступил на проезжую часть и поднял руку. Такси появилось словно из-под земли. «Мистика! В Риге такси поймать сейчас просто немыслимо, а ему это за секунду удалось. Ждали его, что ли, здесь!»

В машине Лариса сбросила туфли и блаженно пошевелила ногами. На переднем сиденье Костин что-то по-латышски объяснял водителю. По рижским меркам ехали они долго. Лариса видела, что они по Понтонному мосту пересекли Даугаву, въехали в зеленый сосновый массив. Машина пролетела по небольшому, короткому шоссе и повернула направо, перед глазами Ларисы открылась удивительная картина. Не широкая, коричневатая от послеполуденного солнца, река петляла в зеленой низине и уходила куда-то вверх, по направлению к морю.

– Это Лиелупе? – Лариса прильнула к окну.

– Да, эта речка – Лиелупе. Видишь, она здесь еще узкая. Широкой она будет дальше, ближе к Юрмале, к морю.

Тут Вадим что-то опять подсказал водителю, машина прибавила скорости, проехала небольшой перелесок и остановилась почти прямо на берегу реки. Лариса с минуту подумала, а потом, махнув рукой, как была, босиком вышла из машины. Ноги провалились в нежный прохладный речной песок. Пока Костин расплачивался с водителем, Лариса огляделась. Она увидела небольшой причал с яхтами. Яхты были небольшие, они легонько покачивались на воде, и, если смотреть только на верхушки их двигающихся мачт, можно было подумать, что они, яхты, бегут куда-то наперегонки. На берегу было несколько строений из потемневшего дерева. Выглядели они как сараи и прочие хозяйственные постройки, в которые давно не заглядывал хозяин. Тем временем такси уехало.

– Ну, что? Нравится здесь?

Ларисе нравилось, только было не очень понятно, зачем они сюда приехали.

– Хорошо здесь, только пустынно.

– А разве это плохо?! В городе довольно людей, а здесь, за городом, они не нужны, – Костин улыбнулся, а у Ларисы заныло сердце. Улыбка была такая родная, такая обаятельная, принадлежавшая только ей, и никому больше. Ей нравилось, что вокруг них было пусто.

– Да нет, хорошо, тихо здесь.

– Пойдем обедать, – Костин взял ее под руку.

– А куда, здесь есть кафе?

– Есть.

Они подошли к одному из деревянных строений. На крыше, придавленной безветрием, полулежал флаг. На крыльце стояли старые пни, а в них цвели фиолетовые цветы. Широкая занозистая дверь была чуть-чуть приоткрыта, и в нее виден полумрак заставленного снастями помещения. Костин легко взбежал на крыльцо, решительно дернул дверь и держал ее, пока Лариса не вошла в прохладу, пахнущую соленой водой, песком, водорослями. За темными сенями, где стояли снасти, весла, сети и прочие лодочно-рыбацкие принадлежности, оказалась большая светлая комната, вся в сосновом дереве, с мягким светом. Здесь стояли низкие диваны, деревянные столы с холщовыми скатертями, удобные тяжелые стулья. На звук их шагов вышел огромный краснолицый человек.

– Зараза, ты, Костин, как принято говорить у вас, у русских. Ты сколько времени у меня не был?

Мужчины обнялись.

Через полчаса Лариса и Костин сидели за столом, перед ними стояли тарелки с жареной рыбой и салатом. Аппетит они нагуляли отменный, поэтому первые минут десять не перемолвились даже словечком. Все их внимание было поглощено мелкой, зажаренной в сухарях рыбешкой. Салат дожидался своего часа.

– Ох, как же вкусно, – наконец промолвила Лариса, переведя дух и оглядывая пустой ресторанчик. – Слушай, а что, мы здесь одни?

– Пока – да, но скоро приедут те, чьи лодки здесь стоят. Некуда будет упасть яблоку. Это же яхт-клуб. Причем очень старый, до революции еще был на этом самом месте. Течение реки здесь спокойное, удобная гавань. У меня много здесь друзей. А рыба хороша, оторваться невозможно. – Рыбешку он ел руками, аппетитно похрустывая маленькими, поджаристыми хвостиками. – А еще говорят, что салака – простая рыба. Да вкусней такой простой рыбы – поискать.

– А вот на салат меня не хватит, – Лариса посмотрела на огромную плошку с мелко нашинкованными огурцами, помидорами, укропом и бордовой стружкой репчатого лука.

– Ты посиди немного, отдохни. А потом и с салатом справишься. – Костин большой ложкой зачерпнул салат и с аккуратной жадностью отправил ее в рот. – М-м-м-м… Какая прелесть. Это просто сказочно.

От взгляда на него у Ларисы потекли слюнки. Она взяла вилку и подвинула к себе салатницу…

Чай, свежий, черный, они пили с кексом.

– Все, я даже не могу встать, – Лариса откинулась на спинку стула. Костин, прищурившись, как кот, смотрел на нее сытыми глазами и пускал кольца дыма в потолок.

«Как странно, он даже рыбу руками ест, как аристократ. Нет, как интеллигент, настоящих аристократов я почти не видела, – поправила себя Лариса, – носит смокинг, говорит по-английски и ест руками рыбу». Ее разморило, и она вполуха слушала Вадима.

– Нет, самый вкусный десерт – это аштарак. Восточная кухня по этой части вообще не отличается разнообразием. Все больше используют орехи, мед, фрукты. Так вот, вкус аштарака – сухофруктов, начиненных орехами – зависит от правильно выбранного сочетания. Например, в чернослив никогда не положат фисташки или кешью – слишком деликатный вкус у этих орехов. С черносливом используют грецкий орех, фундук. А вот с курагой или урюком – пожалуйста, кешью или фисташки.

– Откуда ты все это знаешь?

– Понятия не имею. Встречалось на моем пути…

– Пойдем походим, а то я сейчас усну.

– Пойдем, у нас есть еще немного времени.

– Ты спешишь? – Лариса очень не хотела, чтобы этот день заканчивался. Но усталость и здравый смысл подсказывали, что бороться с этим смысла не имеет.

– Нет, я никуда не спешу. Правда, надо один звонок сделать, но чем позже я его сделаю, тем лучше. Человек должен выспаться.

Лариса и Вадим вышли на берег. Река, успокоенная тихим погожим днем, была почти неподвижна.

– Какой сегодня длинный день, – Лариса прошла совсем немного и присела на перевернутую лодку.

– Устала? – Вадим остановился неподалеку.

– Ужасно. У меня день начался рано-рано.

– Какое совпадение, у меня сегодня тоже. Хотел статью написать, просили в «Обзор», но что-то стало лень. Выходные тоже должны быть.

– Согласна. Но сейчас мне кажется, что мы много и долго работали.

– Потерпи, сейчас Витас освободится, и поедем домой.

Лариса хотела удивиться, но сил на это ей не хватило. Она произнесла только:

– Вот скажи, как у тебя, простого смертного, так все просто получается? И в ресторанах лучших ты завсегдатай, и город знаешь, и в архитектуре разбираешься, и в яхт-клуб записан, хотя лодки у тебя нет? И такси появляются ровно тогда, когда тебе это надо? Может, какой-то секрет есть?

– Нет никакого секрета! Просто я общительный человек, у меня много знакомых и друзей.

– А такси? – Лариса дурачилась. Она устала и не хотела даже двигаться, а сидеть на перевернутой лодке было хорошо – ноги отдыхали в песке, прохладный, неподвижный воздух смешивался с речной тиной, из леса долетал запах нагретой сосновой хвои.

– Такси тоже. Но домой мы вернемся по воде.

– Это как?

– Сядем в лодку и доплывем прямо до причала у Замка. А там до твоей улицы рукой подать!

– Мы поплывем?! – казалось, сегодня удивить Ларису было невозможно, но Костину это удалось.

Через двадцать минут легкий моторный катер мчался в сторону реки Даугавы. Лариса и Вадим сидели на корме, на плечи Ларисы была накинута джинсовая куртка Вадима. «Как же я устала! Я даже не могу пальцем пошевелить», – подумала Лариса, и ее голова сонно опустилась на плечо Костина.

– Путешественница, просыпайся, мы приехали, – Ларису кто-то тряс за плечо. Она открыла глаза – такси стояло около ее дома.

– Ты сама-то доберешься до квартиры? – Вадим заглядывал ей в лицо.

– Да, конечно, – она улыбнулась, сонная, и неожиданно для себя поцеловала Вадима в губы, – спасибо тебе, это было просто великолепно.

Вадим на мгновение замер, затем мягко обнял ее и ответил ласковым поцелуем. Лариса вышла из машины и вошла в подъезд. Такси отъехало только тогда, когда в ее окнах зажегся свет…

Мягкий медведь занял всю ее подушку. Игрушечная толстенькая спина с округлой попой пристроилась к ее щеке и не давала нормально дышать. «Дочка, забери мишку, он мне мешает!» – Лариса проговорила это еще во сне и тут же вспомнила, что она в квартире одна. «Ах да, они же вчера уехали! И сегодня уже часа через три будут звонить, как добрались! А медведя она специально мне подсунула в кровать, я ведь не разрешила брать много игрушек». Лариса бережно взяла медведя, положила его под бок и стала вспоминать вчерашний удивительный день.

Как порой случается, события слегка перемешались, а их значимость была несколько переоценена. «Что это было?» – десятый раз подряд за последние сутки подумала Лариса. И точно так же, как и вчера, попыталась честно ответить на свой вопрос: «Так, просто провели время. А что, ему не с кем его проводить? Добрая половина женского населения Риги сбежится, помани он только пальцем. Нет, конечно, мы знакомы, можно сказать, вместе работаем, он мне помог в истории с Самойловым. Но ведь это же не основания для такого совершенно однозначного флирта. А я его, дура, в губы поцеловала!»

Ее утреннее настроение было похоже на дачные грядки – сорняки, то есть сомнения, появлялись откуда ни возьмись. Лариса заерзала под одеялом – вчерашний поцелуй был от души. Она была благодарна ему за такой чудесный день, за внимание и заботу о ней, наконец, за деликатность. Лариса оценила его сдержанность – ни одного личного вопроса или намека. Хотя она могла бы ему рассказать о своей семье, дочке, о том, как развелась с мужем. Вадим Костин, с его полным отсутствием даже намека на пошлость в обращении с людьми, был благодарным слушателем. Но она не решилась, поскольку сама не знала, как теперь оценить свои прошлые поступки. Но вчера и без ее откровений было достаточно личностных моментов. Ларисе на минуту показалось, что минувший день вполне может считаться началом отношений, пусть не однозначно любовных, но тесных дружеских. Впрочем… На дружеское поведение это тоже мало смахивало. Она вспомнила, как Костин держал ее за руку, как смотрел на нее за столом, как заботливо укрывал курткой на катере. «Мне что, десять лет! Я не могу отличить обычную вежливость от ухаживаний?!» Перед тем как встать с постели, Лариса Гуляева пришла к определенному выводу – она Костину нравится, вчера он ухаживал за ней, и от нее зависит то, как дальше будут развиваться их отношения. Придя к такому выводу, она расслабилась, раздумала вылезать из постели и решила пойти на работу к трем часам. «Ничего, я корреспондент, специальный, мне и поспать полагается!» – думала она. Но заснуть ей не удалось. За чередой воспоминаний о случившейся прогулке последовали мелкие противные соображения. «О чем мы с ним разговаривали?» – мусолила Лариса. И сама себе внезапно отвечала: «А ни о чем! Если вспомнить, то ничего серьезного, умного, весомого… Все разговоры о пустяках, Причем говорил в основном Костин». Лариса привставала в постели, как будто эта поза могла помочь ей расшифровать происшедшее.

В душе Ларисы летали качели – от восторженного замирания до неприятно-реалистического раздражения. Она вспоминала, что за весь день настроение Костина почти не менялось, только временами на него находило как-то ребячье озорство, как будто он о чем-то вспоминал, и это делало его безумно счастливым.

В редакции Гуляева появилась в четыре часа дня. Она застала ту самую суету, которая предваряет окончательную сдачу материалов, разработку макета и подписание свежего номера газеты. В отделе информации она увидела только Лену Пестик, которая что-то ворчала, правя свой текст.

– Что, секвестируем? – пошутила Лариса.

– Не то слово, половину газеты оставили под какую-то «информационную бомбу» от Гунара. Самого «бомбиста» нет и не будет больше месяца. Материалы будет присылать с курьером. Там, понимаешь ли, «репортаж с внедрением».

– Понятно, – разочарованно протянула Лариса, – а с чем связано-то «внедрение»?

– В курсе только ответственный. Знаю, что вопрос решился давно, Гунар поэтому уже три недели в отпуске. Чтобы правдоподобней все было…

Лариса вспомнила, что Гунар что-то такое говорил про какую-то контору, за которой давно уже наблюдает. Но она тогда слушала не очень внимательно – свои дела, дочка и, опять же, Костин.

– У нас отдел что-то совсем пустой, – бросила в воздух Лариса.

– Ребята на заданиях, а Сумарокова в командировке. Вчера в четыре часа утра уехала, уж не знаю почему, но только Илга предложила ей взять редакционную машину, а та отказалась. Георгий-то, сама знаешь, в Москве, – Лена оторвалась от своего материала, – уж не знаю, кто отвозил Сумарокову в три часа ночи на вокзал!

«Вокзал, опять вокзал – видимо, у всех вчера был день расставаний!» Лариса постаралась избавиться от подозрительности. Ей на минуту показалось, что именно Костин отвез на вокзал Сумарокову. Иначе почему он так рано оказался в ресторане, почему он повторял, что почти не спал ночью, почему он говорил, что очень счастлив?! Все это промелькнуло у нее в голове, но потом она себя одернула: «Вряд ли, почему он тогда не отправился домой спать?! А предложил мне прогулку на целый день!» Успокоив себя таким образом, Лариса еще немного покрутилась в редакции, отвлекая дежурных от их хлопот, и покинула редакцию в совершеннейшем душевном беспорядке.

«Славная она, и лицо такое хорошее, правильное, и фигурка. Все есть, но… ничего нет, – думал Вадим о вчерашнем дне. – Да, на фоне Лили все меркнут и кажутся «беззубыми», что ли. Как она на меня смотрела? Словно Дюймовочка на крота, безропотно. В ней чувствуется какая-то безграничная преданность. Если бы я захотел, мог бы воспользоваться правом «красивого человека», – думал Вадим о вчерашнем дне. Была у него такая теория, которую он озвучивал в тесном кругу близких приятелей. От этой теории попахивало дешевым ницшеанством, но самому Вадиму она очень нравилась.

– Видите ли, красивые люди – это особая каста. Им позволено все или почти все. Они не рискуют оказаться смешными или жалкими, они без страха и сомнений предъявляют свои права, будучи совершенно уверенными в их законности. Представьте себе некрасивого мужчину, который вздумал ухаживать за красивой женщиной. Он будет жалок! Красивый мужчина в этой ситуации станет героем, поскольку обречен на успех, даже в случае неуспеха. Красивым людям удается все – и власть, и творчество, и жизнь! И, что самое любопытное, красота определяет их мировоззрение. Она формирует их психологию, психологию победителя.

– Тем не менее в Спарте тебя бы сбросили со скалы еще в младенчестве, – как-то заметил его приятель.

– Это почему же? – встрепенулся неприятно удивленный Костин.

– А у тебя верхний правый клык криво сидит!

Этот небольшой изъян в практически идеальной внешности Костина не портил. Более того, придавал ему некоторую мужественность и обаяние.

Костин лелеял свою теорию и обожал проверять ее на практике. Вот и сейчас он был уверен, что, попробуй он соблазнить Ларису Гуляеву, несомненно, в этом преуспел бы. Размышления на подобные темы совершенно не противоречили, как ему казалось, прочному чувству к Лиле Сумароковой. Ночь, проведенную с Лилей, он не забыл, как не оставил свои планы увести ее от Георгия. Что же касается этической стороны подобных взаимоотношений – то он был согласен с классиком: «Закат старой морали – это когда она еще способна мучить нас, но уже не способна поддерживать!»

Вадим сидел у окошка на заседании публицистов, слушал, как обсуждаются насущные проблемы, и скучал. На эти заседания он ходил исключительно для сбора материала – здесь встречалось столько типажей, описывай не хочу. Вот, например, Замиекс. Бывший педагог, как он себя называл, а на самом деле учитель труда из Резекне. В жизни никогда ничего не писал, до тех пор пока в их школу не приехало местное начальство из гороно. Начальству, помимо всего прочего, показали табуретки, сделанные учениками под руководством Замиекса. Начальству поделки понравились, и оно решило на одной из них посидеть. Под толстой дамой табуретка сломалась – то ли на этот вес изделие не было рассчитано, то ли дерево было трухлявое, то ли крепеж недостаточно прочный. Тетку из гороно поднимали всем миром, а Замиекса стали потихоньку выживать из школы, намекая на его любовь к «темному рижскому». Вот в этот-то час в нем проснулся публицист. Замиекс стал не только жаловаться на несправедливость, он принялся писать в газеты и журналы. Что удивительно, его гневные письма сначала печатали в рубриках «Читатель прислал письмо» или «Откровенный разговор», а потом и вовсе как самостоятельное произведение. Замиекс сначала писал о проблемах школы, потом перешел на проблемы воспитания подрастающего поколения. Сейчас Замиекс считался одним из ведущих публицистов республики, который освещал темы исключительно гражданского или политического толка. Ни одна телепередача, ни один «круглый стол» не обходились без этого бывшего учителя труда. Костин слушал, как Замиекс важно вещал о задачах публицистики на «текущий, сложный, противоречивый и полный перемен период» и делал пометки в своем блокноте. Замиекс, от которого не укрылось это движение, гордо расправил плечи – ведь не каждый день такая звезда, как Вадим Костин, конспектирует его, Замиекса, выступление. Но Костин и не думал записывать за председателем секции его благоглупости. Он, по обыкновению, делал заметки к своей книге.

«Клубок сплетен», или, может быть, она будет называться… Вадим не знал, как он назовет свою первую книгу. Да и, собственно, это было не так важно – Вадим был из тех, кто прежде всего думал не о форме и оформлении, а о сути. А суть была такова – жизнь многообразна не явлениями, а характерами. Вадим, помня из курса советской литературы, что основа – это люди, в своей первой книге хотел нарисовать характеры, и, уже как следствие, судьбы, этими характерами обусловленные. Костин не расставался с блокнотом, неустанно фиксируя происходящее вокруг. Официанты, таксисты, просто случайные собеседники, не говоря уже о людях, с которыми он сталкивался по роду своих занятий, – все они теперь становились изучаемым материалом. Впоследствии, через много лет, Костин так и не смог найти ответ на вопрос, зачем он тогда написал и издал такую книгу. Сейчас же хотелось немного скандальной славы и оголтелого читательского внимания.

Работа секции публицистов заканчивалась в баре Дома писателей. Все уже достаточно устали, чтобы всухомятку обсуждать насущные проблемы и слушать менторство председателя. Костин решил не оставаться и стал спускаться вниз. На лестнице его окликнули:

– Вадим!

Лариса Гуляева в открытом ярком сарафане и в босоножках на шпильке стояла в фойе у афиш.

– Привет, как ты? Выспалась? – Вадим удивился тому, как Лариса изменилась – она казалась тоньше, загорелые плечи матово блестели под желтоватыми лампами фойе, лицо с румянцем было совсем детским. – Вчерашний день тебе пошел на пользу!

– Ну да, свежий воздух полезен всем. А ты куда?

Вадим вместо ответа неопределенно развел руками.

– Может, кофейку попьем, а то у меня с утра столько всяких хлопот было. – Лариса врала и старалась не прислушиваться к биению своего сердца.

Костин посмотрел на часы. До встречи с Лилей Сумароковой еще было два с половиной часа. По рижским меркам и с рижскими расстояниями – целая вечность. Он перевел взгляд на Ларису и согласился:

– С удовольствием, и даже не буду спрашивать, как ты здесь оказалась и что ты здесь делаешь!

Лариса смущенно и счастливо рассмеялась.

– Ты пробовала коктейль «Гарибальди»? Нет?! Господи, какой пробел в твоем образовании! Я сейчас тебе расскажу, как его делают. Берут кампари, можно красный вермут, апельсиновый сок и дольки красного апельсина. Все смешивают, можно со льдом, можно – без.

– У меня два вопроса. Первый – почему «Гарибальди», а второй – а если не найдут красные апельсины?

– Относительно названия – ничего сказать не могу. Коктейль красный, может, это потому, что сторонники Гарибальди носили красные шарфы? А апельсины можно взять любые… Обрати внимание, как у него сложен платок в нагрудном кармане? – Вадим еле заметно кивнул в сторону известного оперного певца. – Отец рассказывал, что его приглашали в Европу, он отказался. В пятидесятые слыл самым известным франтом.

– А что удивительного в этом платке?

– Да, собственно, ничего, просто метка времени. Дело в том, что так платки складывали в сороковых-пятидесятых годах. Не уголком, а узкой полоской. Моду ввели американские ведущие актеры, называется она – TV Fold.

Лариса посмотрела на высокого седого мужчину, сидевшего в одиночестве на мягком диване. На столике перед ним стояла чашка кофе и рюмка с рижским бальзамом. Одет он был в толстый твидовый пиджак, лацканы которого свидетельствовали о времени его пошива. Во-первых, они были широкими, такие уже не шили лет тридцать, а во-вторых, они были немного замаслены. Но из нагрудного кармана этого видавшего вида пиджака торчала белоснежная полосочка.

Лариса вернулась домой и, лежа на тахте в своем любимом сарафане, вспоминала подробности встречи. То, что она выглядела прекрасно, – в этом у нее не было сомнений, она по глазам Костина это видела. Он не сводил взгляда с ее загорелых плеч и груди. То, что на этот раз она была разговорчива, остроумна и кокетлива, – тоже не требовало подтверждения. То, что Костин был галантен и мил, – и с этим спорить не приходилось. Оставалось несколько моментов, которые ей сейчас хотелось прояснить. Почему он так часто смотрел на часы, что стоит за его ласковым поцелуем на прощание и куда он помчался сломя голову, как только пробило восемь часов вечера? Лариса сначала сосредоточилась на поцелуе. Костин целовал ее ласково – осторожно прикасаясь к ее губам, не настаивая, но при этом как-то неотвратимо. За такими поцелуями следует долгое молчание и ожидание поощрения, эти поцелуи как прелюдия к отношениям, откровенным и страстным. Но почему он так часто смотрел на часы и так быстро уехал?

«Как хорошо, что мы с тобой сегодня увиделись! Не пропадай! – Он встревоженно посмотрел по сторонам и против обыкновения не стал ловить машину, а добавил: – Ты сама доберешься, у меня пятнадцать минут до встречи?!» И быстрым шагом пошел в противоположную сторону.

Она добралась сама. Ей было приятно идти через оживленный яркий город. Она шла и несла на себе печать «отношений», печать «свидания». Это добавляло ей обаяния, уверенности и смелости. Мужчины провожали ее взглядами, женщины завидовали, раздражась от ее самоуверенности.

Лариса решила, что ничего сегодня делать не будет. Она займется мелкими, приятными дамскими делами – разберет юбки и платья, достанет и рассортирует туфли, сумки, платки. «Завтра хочу надеть синий костюм. Он меня еще в нем не видел», – подумала она, и ей стало ясно, что завтра она опять будет искать встречи с Костиным. О дочери она подумала поздно вечером, когда засыпала: «Интересно, как он будет к ней относиться? С Айвором Вадим всегда найдет общий язык – он слишком хорошо воспитан, чтобы ревновать или объявлять бойкот. Дура я! Только поцеловались, а я уже о таких подробностях думаю». Испугавшись своей самонадеянности, она стала думать о том, что истории между мужчиной и женщиной имеют всего три-четыре сценария, ничего нового уже никто не придумает, но характеры участников событий окрашивают истории в совершенно разные тона.

Женщина мечется между чувством и чувством долга. Эти «ножницы» порой режут по-живому, не оставляя надежды на компромиссы, потому что компромиссов здесь быть не может. Женщина, будучи по натуре существом, склонным искать во всем согласия, даже эту безнадежную ситуацию старается привести к одному знаменателю. Но, убедившись, что это невозможно, она делает выбор. И этот выбор чреват такими муками, что думаешь, а не лучше ли предоставить свою судьбу случаю и обстоятельствам. Как это ни странно, но этот, с первого взгляда безответственный и слабовольный, выбор свойствен натурам как раз сильным. Им хватает терпения и выдержки, силы воли и осторожности не принимать решения в состоянии любовной горячки. Большая часть почитает за героизм насиловать ситуацию волевыми и крайне болезненными для окружающих решениями.

– Я ухожу от мужа! Я – влюбилась! – провозглашает одна, совершенно не заботясь о том, что ее скорое, принятое под влиянием минуты решение доставит массу огорчений и хлопот ничего не подозревающей второй половине. Если бы влюбленная жена хоть на минуту «притормозила», то очень скоро выяснилось бы, что муж гораздо приятней, чем этот полузнакомый мужик с неизвестными тебе заморочками, претензиями и шлейфами воспоминаний о том, как кто-то ему варил вкусную манную кашу. И спрашивается, «на кой черт вам эти галеры»?!

В то время как Лариса размышляла о трудностях выбора, Лиля Сумарокова тихо радовалась тому, что она свой выбор сделала, и об этом обстоятельстве твердо и непреклонно сообщила некоторым заинтересованным лицам. Сейчас она наслаждалась утренним кофе за большим круглым столом в своей гостиной. Напротив нее сидел муж Георгий, который в одной руке держал раскрытую свежую газету, в другой – вилку с пышным омлетом. Притворяясь, что читает газету, он пытался разгадать причину внезапного увлечения его жены французской кухней и кухней вообще. До недавних пор Лиля вообще никогда не проявляла никакого интереса к домашней стряпне. Более того, она всегда проводила в жизнь принцип «Не теряй время за едой!».

– Господи, мне две статьи надо сдать, колонку в журнал и одно интервью, а ты хочешь, чтобы я холодец варила! Ты с ума сошел!

Георгий Николаевич вздыхал и отправлялся в кафе «Флора» есть мелкокрошеные мясные волокна в трясущейся субстанции. Но так было два месяца назад. Теперь же в доме все обстояло иначе.

– Как ты смотришь на рыбу а-ля Провансаль?

– Лилечка, а это как?

– Маойнез, травы, лук-шалот, сыр, – отвечала жена.

– А рыба там есть? – недоверчиво спрашивал муж.

– Конечно, во всяком случае, в рецепте она указана.

Рыба по-провансальски, мясо в горшочке, голубцы в соусе «цацик» – чего только не перепробовал за это время Георгий Николаевич. Он ел, удивляясь тому, что Лиля стала проводить столько времени на кухне, тому, что почти каждое утро она вставала теперь на полчаса раньше (а всегда было наоборот, он просыпался первый, и в его обязанности входило приготовление завтрака), варила кашу, жарила яйца и взбивала омлет. Она была ласкова, предупредительна и страшно сексуальна. Георгию Николаевичу казалось, что они переживают второй медовый месяц. Причем этот второй месяц был не в пример приятней того, первого, когда капризная молодая жена устраивала истерики по каждому ничтожному поводу, надеясь таким образом победить в войне разногласий на уровне ценностей: «Твоя рыбалка – это полная чушь! Я предпочитаю что-нибудь более интеллектуальное, например чтение книг». Сейчас же Лиля его удивила, привезя ему из командировки подарок – поплавки и какую-то импортную леску.

– Вот, случайно увидела, может, пригодится тебе.

Тот вечер, после первого свидания с Костиным, когда она дала себе обещание сделать мужа счастливым, она помнила очень хорошо. Прошло два месяца, за которые деятельная Лиля почти полностью перекроила семейную жизнь. В доме стало пахнуть пирогами. Каждую субботу у них бывали гости – исключительно друзья Георгия. «Мормышка», «блесна», «подсекать» – эти слова звучали в их доме все чаще и чаще.

– Ты спокойно можешь отправиться на рыбалку, ничего за выходные здесь не произойдет, – говорила Лиля мужу.

Георгий подозрительно смотрел на нее, но она тут же добавляла:

– Я, пожалуй, поеду с тобой. Свежим воздухом не мешает подышать и мне.

И она ехала и орала не своим голосом, когда муж вытаскивал тщедушную сельдь, и пила, не морщась, чай со смородиновыми листьями (тогда как из напитков всегда признавала только кофе), и спала в машине, скрючившись на заднем сиденье, поджав под себя промокшие ноги.

В спальне Лиля восхищала мужа абсолютно развратным поведением. На смену действительно существовавшему прозрачному дождевику, пришли ярко-красные сапоги на шпильке и ярко-красный пеньюар.

Георгий Николаевич пребывал от всего этого в удивленно-радостной настороженности.

Лиля наслаждалась и его удивлением, и тайными страстными встречами с Вадимом, которого она держала в напряжении своей независимостью, и тем, что она смогла каким-то невероятным образом примирить чувство с чувством долга. Своему любовнику Костину она так и сказала:

– Видишь ли, один литературный герой, обращаясь к жене, сказал: «У меня в жизни есть только ты, маменька и Вольтер!» Так вот, у меня есть работа, муж и ты. Именно в такой последовательности.

Костин крепко и зло задумался.

Надо сказать, что именно в этот период Лиля Сумарокова написала свои лучшие материалы и получила предложение от издательства выпустить книгу очерков.

Было еще одно обстоятельство, которое несколько облегчало положение Лили – у нее не было детей, и потому чувство долга распространялось только на одного человека, мужа Георгия, человека взрослого, самостоятельного и зависящего от ситуации ровно настолько, насколько он считал нужным зависеть.

Лариса Гуляева не имела мужа, но имела дочь, и поэтому ее положение было серьезнее. Чувство, которому она отдалась безоглядно, входило в резкое противоречие с чувством долга. Став тенью Костина, растворившись в его жизни, она в конце концов ограничила общение с дочкой обязательным эмоциональным материнским минимумом, а потом стала испытывать самое страшное чувство, которое может испытать женщина, – чувство вины перед ребенком. В чем конкретно она виновата, ей было сложно сформулировать, более того, она уговаривала себя, что если вдруг свяжет свою жизнь с Костиным, то дочь от этого только выиграет. Она себя убеждала, что ею движет забота о будущем дочери. «Во-первых, у нее будет полная семья. Костин умен, образован, отлично воспитан – не это ли лучший пример для подрастающего ребенка. Он обладает авторитетом, известен. Наконец, он из хорошей семьи, не пьет», – Лариса уговаривала себя и скатывалась в душевное рабство. Она так была влюблена в Костина, что отказывалась признавать очевидные вещи. У нее перед глазами стояло их первое настоящее свидание, которое состоялось у нее в квартире.

– Что случилось? Из-за чего такой конфликт с ответственным? – Лариса размешала соломинкой коктейль. Они сидели на террасе «Молочного кафе». Пойти сюда предложила Лариса. Перед этим она точно высчитала, что Костин будет в редакции, заранее приехала и ждала, пока он закончит разговаривать с ответственным. Костин просидел в кабинете у Георгия Николаевича достаточно долго и вышел красный и злой. Лариса, знавшая, что между Костиным и ответственным отношения с некоторых пор осложнились (что с удовольствием и интересом отметила Лиля Сумарокова), решила, что Вадиму сейчас требуется поддержка.

– Кофе попьем?

Костин взглянул на нее отсутствующим взглядом, как будто до сих пор находился под впечатлением от разговора.

– Не знаю, у меня еще тут дела… Иди одна, боюсь, я сейчас плохой собеседник.

– Одна я не пойду. Я хочу с тобой, – Лариса взглянула ему в глаза, – я, вообще, только тебя и жду здесь.

Вадим наконец внимательно посмотрел на нее:

– Лар, у меня препоганейшее настроение, и я боюсь его испортить другим.

– А ты не бойся, пошли, я тебя вылечу…

Костин нерешительно потоптался на месте, потом махнул рукой:

– Пошли!

В кафе они заказали кофе, бутерброды и коктейли. На вопрос Ларисы Вадим не хотел отвечать, пришлось бы рассказывать о многом, в том числе и об отношениях с Лилей. Нет, муж, он же ответственный секретарь, ничего не знал о романе, но тем не менее былая дружба, на которую самонадеянно рассчитывал Вадим, как-то постепенно превратилась в тихое, упрямое противостояние. Георгий Николаевич все чаще и чаще был недоволен работой мэтра Вадима Костина. Более того, самые лучшие места в газете все чаще и чаще отдавались двум журналисткам – Сумароковой и Гуляевой. Спорить с Георгием по этим вопросам было сложно и унизительно. Костина охватывали противоречивые чувства. С одной стороны – он удачливый любовник и мог высокомерно смотреть на обманутого мужа. Но с другой стороны, этот обманутый муж выглядел таким счастливым, что невольно закрадывалось сомнение – кто кого обманывает и водит за нос. К тому же претензии к материалам Костина были обоснованные – в последнее время, занятый своей книгой, Вадим писал кое-как, без былой силы. А вот Лариса Гуляева от материала к материалу становилась все профессиональнее. Об этом ответственный секретарь не преминул сообщить и сегодня. Сейчас, глядя на Ларису, Вадим уклончиво-иронично пробормотал:

– Да, кто ж поймет его, это начальство. Ему же не угодишь!

Переведя себя, таким образом, в пострадавшие, Костин добавил:

– Водки хочется, но нельзя – еще работать…

И тут Лариса произнесла:

– Я завтра буду дома, приходи-ка обедать, а лучше ужинать – днем я писать буду.

– Обещать не могу, но постараюсь, – в голосе Вадима Лариса уловила нерешительность.

– Приходи, спокойно посидим, поговорим. Это лучше, чем все в себе держать.

Костин хотел было что-то возразить, но не стал. В действительности поделиться проблемами ему было не с кем. Друзей, с которыми он мог бы откровенно разговаривать, у него не было. Лиля Сумарокова не признавала в мужчинах слабостей, терпеть не могла жалобы и предпочитала разговаривать о творческих проблемах, искусстве и общечеловеческих ценностях. Проблемы конкретных людей ее, как правило, не интересовали. Но даже такой циничный оптимист, как Вадим Костин, нуждался в утешении. Миловидная женщина, сидевшая напротив, была в него влюблена (надо быть полным дураком, чтобы этого не понять). Она симпатична, умна, но самое главное – не требовательна. С ней можно вести себя просто, без обычного напряжения, которое охватывало его в присутствии Лили. Вадим посмотрел на Ларису, на ее спокойное, ласковое лицо, на плечи, покрытые легким загаром, он почему-то представил ее в домашнем халате, в тапочках, и ему отчаянно захотелось как можно быстрей уйти из этого кафе, скрыться от людей, от взглядов. «Хорошо бы сейчас валяться на диване, тупо смотреть в телевизор, но не в полном гнусном одиночестве, а чтобы в другой комнате копошилась какая-нибудь живая душа. Лариса подойдет. Она достаточно воспитана, чтобы чувствовать полутона, достаточно умна, чтобы не заниматься самообманом, и, наконец, у нее есть ребенок, а это гарантирует отсутствие истерик при расставании». Вадим не бравировал цинизмом, но наедине с собой любил ясность и точность.

– Ты знаешь, я с удовольствием к тебе завтра приду в гости. Ты только скажи, что надо купить к ужину.

Лариса зарделась, засуетилась:

– Ничего не надо, у меня все есть!

– О господи, тогда я все куплю сам на собственное усмотрение.

– Да нет же, не стоит…

Надо ли говорить, что весь следующий день Лариса занималась исключительно домашними делами. С самого утра она убирала, мыла и украшала и без того чистую и ухоженную квартиру. Потом она готовила ужин – жаренную в сухарях камбалу и цветную капусту под сливочным соусом. На десерт она купила мороженое, которое перемешала с клубникой. Кофе в доме у нее был всегда. Когда было уже все готово и ей оставалось немного передохнуть и переодеться, она вдруг вспомнила, что хотела испечь сырное печенье. «Вдруг он пива захочет! А у меня к пиву ничего нет!» – думала она и торопливо замешивала тесто. Она успела испечь печенье, но не успела высушить голову – пришлось длинные волосы сворачивать в тугой валик и закалывать шпильками. Иначе волосы, почувствовав свободу, станут дыбом – Лариса всегда тратила около часа на сушку и укладку своих волнистых волос.

Звонок прозвенел тогда, когда Лариса пыталась справиться с еще влажными волосами.

– Привет! А что это у тебя? – Лариса указала на огромный сверток в руках гостя.

– Сначала возьми цветы, а то розы будут пахнуть тиной, – Вадим протянул ей небольшой элегантный букет – только в Риге умеют из трех роз сделать замысловатую композицию. Лариса, покраснев, приняла букет и пошла ставить его в вазу. Вадим тем временем по-хозяйски прошел на кухню и положил сверток в раковину.

– Ты здесь ничего не трогай, я это готовить буду сам. Не волнуйся, твоя образцовая кухня будет в полном порядке!

– А что там? Что ты принес?

– Я рано утром съездил в совхоз и купил миног. Ты любишь миноги?

Лариса терпеть не могла этих то ли змей, то ли рыб. Но на лице изобразила восторг:

– Конечно, только мы сначала поужинаем, а потом ты уже займешься миногами…

Вадим, успевший рассмотреть и узенькие светлые джинсы, идеально сидящие на хозяйке, и белую футболочку, подчеркивающую ее грудь, подумал, что, скорее всего, и ужином, и миногами они займутся гораздо позже. Он подошел к Ларисе, обнял ее за плечи и поцеловал в губы.

– Слушай, а тут, кроме кухни и гостиной, какие-нибудь еще комнаты есть? – переводя дух, спросил Вадим.

– Есть, – кивнула она головой, указывая на закрытую дверь спальни, – кладовка.

Он рассмеялся и легко подхватил ее на руки…

В гулком дворе хлопала дверца угольного подвала. Звук был негромкий, но настойчивый и тревожный. Лариса прислушалась, этот звук был слышен и позавчера, и вчера, и сегодня утром. И она не обращала на него никакого внимания. Но сейчас он ее раздражал. Она боролась с желанием встать, одеться, спуститься вниз и закрыть дверь на деревянную щеколду. Но Вадим, обнявший ее, так трогательно спал, что она боялась пошевелиться. «Усталый, одинокий человек! – думала она, поглаживая его по волосам. – Как интересно бывает, с виду такой независимый, такой успешный, а вот ведь…»

У Ларисы от умиления и любви душа превратилась в маленький комочек. Такое чувство она еще испытывала, когда маленькая дочка садилась ей на колени и обнимала за шею. «Господи, вот если бы только было можно – я, она и он!» Вадим пошевелился, разомкнул руки, и она, пользуясь моментом, выскользнула из постели – надо было принять душ, разогреть ужин, накрыть на стол. Когда она выходила из комнаты, Вадим, не открывая глаза, перевернулся на другой бок, и она услышала его сонное дыхание. Через несколько минут, стоя в душе и разглядывая себя в зеркало, она подумала, что близость с Вадимом не была ах какой потрясающей. Да, он умелый, ласковый, отлично знает, как обращаться с женщинами, но того сумасшествия, которого она так ждала, представляя их первую близость, его, этого сумасшествия, не было. «Мне все равно было хорошо, и я его очень люблю», – она вдруг опять почувствовала желание. Ей захотелось пойти и тотчас же его разбудить, растормошить, целовать его губы, шею, грудь. Она минуту пребывала в нерешительности, потом встала под теплый душ и, почувствовав, как вода ласкает ее, облекая тело в прозрачный кокон, удовлетворенно вздохнула.

Проснулся Вадим, когда было уже совсем темно. Он немного полежал, со сна не соображая, где находится. Потом потянулся и встал. В гостиной он нашел Ларису, лежавшую на диване с книжкой и одетую в уютную домашнюю пижаму. Увидев его, она рассмеялась:

– Медведь в зимней спячке. Ты представляешь, который теперь час?

– Понятия не имею и совершенно не хочу знать.

Вадим, натянувший на себя только джинсы, выглядел очень мужественно и соблазнительно. Лариса задержала взгляд на его бедрах, что от него не укрылось.

– Снимай свою пижаму, а то я ее сейчас на тебе порву, у меня сил много, я выспался.

Лариса засмеялась и в мгновение ока оказалась раздетой…

В этот раз все было великолепно. Позже Лариса, сидящая напротив Вадима и наблюдающая, как он поглощает рыбу, позавидовала сама себе. Вот оно, сумасшествие, вот она, страсть, с криками и стонами, вот она, нежность, когда кажется, что этот второй человек – продолжение тебя, ты сам. Лариса отложила вилку, минуту смотрела на жующего Костина и вдруг произнесла:

– Я тебя так люблю, что, если ты меня обманешь, я не знаю, что с собой сделаю.

Костин только улыбнулся – он столько раз слышал подобные речи, что даже имел на этот случай дежурный ответ:

– Поверь, я не дам тебе ни малейшего повода сомневаться в моей благонадежности!

Жизнь Ларисы Гуляевой приобрела гармонию. У нее была хорошенькая, маленькая дочь, которая гостила у счастливых бабушки и дедушки, была любимая работа и карьера, стремительно набирающая обороты, наконец она была влюблена, была, как ей казалось, любима. Она гордилась тем, что выбор Вадима Костина пал на нее, и старалась всеми силами соответствовать. Больше всего ей нравилось, что в ее жизни появилось… расписание. Это расписание полностью зависело от Костина, но она на это не обращала внимания. Важно было совсем другое – уютные вечера в ее квартире, когда усталый мужчина валился на диван с газетой, его насмешливые реплики доносились до нее, стоявшей на кухне и торопливо резавшей салат.

– Ты представляешь, мне сегодня предложили… – из-за газеты слышался самодовольный голос.

– Да ты что?! – реагировала она, не забывая поправлять волосы, одергивать футболку и одновременно изысканно сервировать стол. Лариса старалась, чтобы ее советы были дельными, остроумными и оригинальными. «Вот Лиля Сумарокова сказала бы, что…» – иногда вспыхивало у нее в мозгу. От неизбежности сравнения она страдала, но утешала себя тем, что Костин сейчас лежит на ее диване.

За стол они садились под звуки какой-нибудь старой французской песни – Лариса заранее ставила кассету в магнитофон и одним нажатием кнопки довершала создание рая. Костин, сибарит и гурман, искренне хвалил ее стряпню, блаженно щурился на свечи, которые исправно зажигала Лариса, предвкушал спокойный уютный вечер. И все это время не переставал сравнивать Ларису с Лилей. «Чего-то в этой милой женщине не хватает», – думал он, понимая, что это в Лиле всего слишком много – темперамента, острого ума, энергии и обаяния. В Ларисе все это было приглушено, она растворялась в любовнике. Костин был великодушен: «Лариса – как стена, а ее окружение – плющ. Не будет стены, и плющ упадет. Но все равно…»

Эти их вечера были долгими, до последнего фильма по телевизору, до последнего кусочка тортика со свежезаваренным чаем, до дремоты, которая сковывает речь. Лариса хотела нетерпеливых объятий, страсти, разгромленной постели, но близость их была немного сонная, почти семейная, когда партнер знает, что любовью заняться можно и завтра, и послезавтра, и… через неделю. «Он устает, столько всего умудряется сделать за день… И еще эта книга». Лариса заботливо укрывала заснувшего Костина, набрасывала халат и шла покурить в гостиную. Там она старалась насладиться каждой минутой – еще немного, наступит утро, и он уйдет, а она будет опять ревновать, придумывать невесть что, злиться. Но это все будет внутри, внешне она будет мила, приветлива и молчалива – они с Костиным строго договорились, что роман будет тайным. «Правильно. Он молодец, не хочет, чтобы обо мне слухи ходили! В конце концов, у меня дочь!» – думала, выпуская кольца дыма, Лариса, а в глубине души мечтала о том, чтобы каждый в редакции показывал на нее пальцем и шептал: «Любовница Костина. У Сумароковой увела, можно сказать!»

Лариса Костина ревновала. Эта ревность была почти сумасшедшей, и если бы не воспитание, то Лариса бы давно выцарапала ему глаза. Сама себе она говорила, что ревность – это своеобразная игра, непременный атрибут любовных отношений, что без ревности как без соли – пресно и невкусно. Но в глубине души понимала, что ее ревность – это совсем другое. Ее ревность – это страх однолюба. Лариса никого и никогда так не любила, как этого высокомерного, вальяжного мужчину. И из-за этой любви все, что происходило между ними, она готова была воспринимать как нечто постоянное, нечто «на всю жизнь». Лариса была умна, но ее женская душа прилепилась к этим чувствам, ее характер мобилизовал все силы на то, чтобы когда-нибудь выйти замуж за этого человека. Любовь и ревность, мечты и надежды ослепили ее, сделав послушной игрушкой в руках обстоятельств. Все, что до этого было в ее жизни, вдруг стало расплывчатым, облакообразным – реальным, осязаемым, выпуклым, с резкими очертаниями был только Вадим Костин и все, что с ним было связано.

Когда вернулась дочка, толстенькая, раскормленная заботливой бабушкой, Лариса вдруг на миг прозрела – мир на какое-то время приобрел четкие границы. Две ее жизни – дочь и любовь повстречались, и она вдруг растерялась. Стало ясно, что «поделить» себя сложно, почти невозможно. Лариса кинулась было в материнские заботы, но мысли, планы были подчинены все равно Костину. В конце концов Марите, наблюдательная и умная, забрала девочку к себе:

– Пусть у меня побудет. Это все равно что у вас. На одной лестничной площадке живем, одним домом. И вам будет легче – работа тоже не сахар… – Марите все это произнесла угрюмо и удовлетворенно одновременно.

Лариса, быстро себя успокоив, что дочь здесь, рядом, и в любую минуту они могут увидеться, что было правдой, бросилась опять устраивать свою личную жизнь. «Она сейчас маленькая, для нее я делаю все, что в моих силах. Но Костин может уйти, я могу упустить его, а вдруг он – это моя судьба?» Эти мысли ее не покидали, как не покидал суеверный страх – на встрече с ним она всегда надевала большой серебряный браслет с агатом – на счастье.

Упорство, с каким Лариса приручала Костина, удивляло даже ее саму.

– Привет, я на минуту, – скороговоркой произносила она в телефонную трубку, – жду тебя после восьми или как освободишься.

Она бросала трубку, чтобы не услышать отказа – к достоинствам Костина относилась и обязательность. Если встреча была назначена, он являлся обязательно. Лариса старалась быть там, где чаще всего бывает он, при этом вела себя независимо, старалась не попадаться на глаза, а в глубине души мучилась из-за его общительности. Ей казалось, что эта улыбка, эти слова, эти жесты, эта ладная фигура в идеально сидящих костюмах, и вообще весь он, должны принадлежать только ей. Ей хотелось, как собственнице, подойти, взять его под руку, хоть как-то заявить свои права на него. Но она исподтишка наблюдала за ним и старалась как можно быстрее сбежать домой, и за толстыми стенами тешила себя иллюзиями прочных, крепких отношений. Однажды ночью она проснулась оттого, что Костин, который остался у нее на ночь, во сне тихонько что-то забормотал. Лариса прислушалась, ничего не разобрала, потом укрыла его получше и, приобняв его, заплакала. Плакала она от счастья и от страха – ей казалось, что только самая большая несправедливость может его отнять у него.

Костин же, отдавая должное Ларисе, любил Лилю. И эта его любовь была похожа на любовь Ларисы к нему. Костина терзала ревность, страх, подозрения. С Ларисой он встречался только из-за тоски, которая его мучила в отсутствие Лили, и извечной мужской жадности: «Почему нет? В конце концов, я – мужчина». Это оригинальное и совершенно пустое соображение убеждало сильнее всего. В своих мыслях по нескольку раз перебирая разговоры с Лилей, он терзался ее намеками и откровенностью: «Не могу встретиться, Георгию обещала поехать на речку». Ее насмешливостью: «Что ты так переживаешь? Любовь проходит, а дело остается!» Лиля смеялась, поглядывая на него птичьим глазом из-под волнистой, взбитой челки. Костин хотел ее встряхнуть, так, чтобы она перестала смеяться, чтобы она поняла, как он любит ее. Но она ускользала, как ускользает ящерка под камень. Костин, влюбленный до беспамятства, обозленный и рассерженный, ехал в гости к Ларисе. «Не обращай внимания – не в духе, статью надо сдать, и книжка не двигается», – бросал он Ларисе, и та ходила по дому на цыпочках.

Его же встречи с Лилей были точно такими, о каких мечтала Лариса, – с безумно торопливой жадной близостью, с жарким молчанием, с отдыхом на помятой постели. Лиля, лениво вывернувшись, наблюдала за его суетой, за стремлением задержать ее хоть на одно лишнее мгновение и нарочно уезжала раньше, поддразнив его на прощание:

– Не могу, сам знаешь, завтра у меня интервью!

Костин бесился и облегченно вздыхал, что отговоркой не служило свидание с мужем.

Роман Вадима Костина «Клубок сплетен» вышел ранней весной, когда на рижских улицах появились проплешины сухой брусчатки, когда на всех углах стали продаваться маленькие букетики фиалок и каких-то неизвестных белых пахучих цветов, когда женщины, наконец, распахнули плащи и пальто. Тираж был большим – издательство предчувствовало успех. Авторские экземпляры Вадим привез домой и, открыв бутылку дорогого коньяка, уселся в кресло и стал листать страницы. Некоторые абзацы он внимательно прочитывал, что-то пробегал глазами, что-то перелистывал – ему нравился его труд. «Для такой книги, кроме таланта, – нескромно думал Вадим, потягивая коньяк, – надо еще и смелость иметь!» И он понимал, что с этой минуты врагов у него будет больше, чем друзей.

Лиля Сумарокова увидела книгу в книжном магазине и очень удивилась, что крайне редко с ней случалось. «Странно, мог бы рукопись дать почитать!» – думала она и прямо у стенда принялась читать ее с середины. Лиля всегда читала быстро, минут через десять она, не обращая внимания на раздраженный взгляд продавщицы, закрыла книгу, нечаянно заломив пару страниц.

– Вы книгу покупать будете? – продавщица нахмурила брови.

– Вы с ума сошли, я покупаю только качественные вещи, – с этими словами Лиля покинула магазин.

Георгий Николаевич стащил книгу Костина со стола Илги, своей верной помощницы. Илга замахала руками и чуть не поперхнулась зажженной сигаретой, пытаясь ее отнять у шефа. Но Георгий Николаевич попросил сварить ему кофе и удалился в свой кабинет. Вышел он оттуда поздно вечером, домой не поехал, а навестил своего доброго приятеля, занимавшего хороший пост в важном учреждении. Разговаривали они долго и на прощание приятель произнес:

– Давно пора, нечего сиднем сидеть в кресле, да и Лиля впечатлений наберется. А писать? Писать она и там сможет, а сюда материалы пересылать…

Дома Георгия Николаевича встретил отменный ужин, который он похвалил, а в конце как бы невзначай сказал:

– Все-таки мне не удалось отвертеться от назначения, придется ехать в Польшу собкором. Так что собирайся.

На жену он не смотрел. Его лицо, выражавшее растерянность, боль и решимость, было обращено к репродукции картины Константина Маковского «Деревенская девушка». К его удивлению, бури не последовало. Лиля встала со своего места, подошла к мужу и поцеловала в чуть-чуть поредевшие на затылке волосы:

– Не волнуйся, за три дня соберусь. И я всегда хотела посмотреть Варшаву.

Она поняла, что муж прочитал книгу, но извиняться и вообще выяснять отношения не умела.

Лариса Гуляева купила не одну книгу, а сразу пять. В книжном магазине она не удержалась и, счастливо улыбаясь, сообщила продавцу:

– Вы знаете, эту книгу написал очень близкий мне человек. Это и для меня событие. Он такой талантливый, – продавец дежурно поднял брови, что-то вежливо сказал и принялся бечевкой перевязывать тяжелую стопку.

Потом, осторожно неся труд Вадима, она отправилась за шампанским и тортом. На все это Лариса потратила деньги, отложенные на колготки и туфли для дочери. Еле дотащив покупки домой, она сначала («А вдруг Вадим заедет?!») накрыла стол – белая парадная скатерть, в центре стопка книг, ведерко для шампанского, бокалы, торт. Тщательно накрасившись и причесавшись, Лариса уселась в кресло и открыла книгу.

Гунар Бем, сотрудник отдела информации, только что вернулся домой из командировки. Бросив на пол кофры с фотоаппаратурой, он плюхнулся в кресло – обратная дорога была тяжелая, ехали ночью, под дождем. «Так, в душ, потом прилягу на часок поспать, а потом – в редакцию. Сдам материал, узнаю последние новости». Гунар прикрыл глаза, и сон, не церемонясь, завладел им. Ему снилась редакционная летучка, на которой Георгий Николаевич в полной тишине зачем-то стучал карандашом по стеклянному графину. Пустой графин звенел особенно пронзительно-противно. «Господи, оглохнуть можно». Гунар открыл глаза и понял, что графин и ответственный секретарь – это сон, а оглушительно звонящий телефон – это реальность. Гунар нехотя поднялся из кресла и снял трубку:

– Привет, это Валдис из третьего отделения, у нас труп, скандальный! Самоубийство, отравление. Подъезжай, никому больше не звони. Адрес…

– Еду, спасибо, – Гунар записал все на листочке бумаги, накинул куртку, схватил кофр с фотоаппаратом и бросился из квартиры. Предутренний город еще светился неоновыми рекламами, но асфальт и булыжники мостовых из черных уже превратились в серые. Окна отражали посветлевшее небо, а гулкое эхо пустынных улочек заставляло умерить шаг. Припарковав машину на углу Янова двора, Гунар вошел в подъезд старого четырехэтажного дома. На лестничной площадке третьего этажа было всего две квартиры. У дверей одной стояла крупная женщина без возраста. Одной рукой она придерживала необъятный халат, другой утирала слезы и что-то бормотала, рядом с ней стояла фельдшер «Скорой помощи». Тут же что-то записывали в блокноты сотрудники милиции. Другая дверь была настежь раскрыта, и санитары готовились вынести носилки с маленькой фигурой под белой простынкой.

– Ага, это ты?! – Валдис выглянул из-за плеча одного из санитаров. – Давай фотографируй, а потом я тебе подробности сообщу.

Один из санитаров откинул простыню, и Гунар в самоубийце узнал сотрудницу их газеты Ларису Гуляеву.

Часть II

Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек!

Х.Р. Хименес, испанский поэт

Когда на уроках истории класс начал проходить Первую мировую войну, Берта поняла, что ее жизнь, превратилась в настоящую пытку: надо же было немцам назвать пушку Большой Бертой.

Из Берточки-конверточки (кто это только придумал!) она молниеносно превратилась в Большую Берту. Класс ликовал – наконец-то эта долговязая воображала получила по заслугам. Прозвище было не в бровь, а в глаз!

К своему имени она относилась со стоическим спокойствием. Что делать, если в их большой семье была тетушка, известная общественная деятельница, писательница и ученый. Последнее обстоятельство, впрочем, не мешало ей верить в мистику, пророчества и утверждать, что женщинам их рода выпадает любовь исключительно роковая. И что поделаешь, если именем тетушки названа одна из центральных улиц одного небольшого города, научно-исследовательский институт и один немаловажный закон в такой сложной науке, как физиология. Что делать, если бабушка, слово которой в этой семье было законом, провозглашала:

– Это самый знаменитый член нашей семьи. Это первый представитель интеллигенции в нашей семье. Светлая голова и редкой душевности человек.

Родственники поджимали губы, поскольку, с одной стороны, мемориальную доску с решительным профилем тети Берты они, конечно, видели, а с другой стороны, они знали историю ее трех замужеств. Так, свою дочку тетя Берта оставила на попечении второго мужа, когда уходила к третьему. Легенды о ее романах были столь же известны, как и выведенный ею закон физиологии. В альбоме, сохранившемся от тети Берты, можно было найти исключительно мужские фотокарточки. Мужчины все как один были усаты и щеголеваты.

Маленькая тезка тети Берты считала, что имя это неблагозвучно и подходит, скорее, какой-нибудь старой высохшей тетке, а не изящной белокурой девочке. При этом она не обращала внимания на клички, прозвища и ухмылки. Только один раз, в пятом классе, когда она случайно познакомилась с симпатичным мальчиком по имени Андрей, неожиданно для себя соврала:

– Меня зовут, – тут Берта запнулась, а потом уверенно продолжила: – Марина.

И все же на всю свою жизнь она осталась Бертой.

В школе к ней относились по-разному. Ситуация осложнялась тем, что по семейным обстоятельствам она пропустила полтора года учебы и в классе была самой старшей. Девочки в свою компанию ее не принимали, потому что не любили. И было за что – ноги длинные, носик идеальный, коса толстая. К тому же всезнайка – Берта училась почти на «отлично». Мальчики сначала не обращали внимания, потом, с наступлением пубертатного периода от них не стало житья – только самый ленивый ее не дразнил, не дергал за косу, не подставлял подножку и не ржал, когда вслух произносили ее имя. Берта научилась быть терпеливой. В десятом классе эти же мальчики объяснялись ей в любви, пытались проводить до дома, звонили и дышали в трубку. От ее взгляда из-под челки сердца поумневших школьных шалопаев замирали – глаза изумрудного цвета были такими красивыми. Двадцать пятого мая, когда в школе звучал «последний звонок», девочки их класса в белых фартуках и с бантами-капустой на головах суетились, организовывая по случаю окончания занятий вечеринку, в школу вошел молодой человек характерного облика. Он был по-спортивному крепок, плечи обтягивала дорогая черная кожаная куртка, а его широкая шея, украшенная золотой цепью, была втиснута в узкий ворот темной рубашки. Молодой человек поигрывал ключами от машины, на брелке можно было разглядеть логотип культового автомобильного бренда.

– А как мне найти Берту? – молодой человек обратился к пробегающей мимо десятикласснице.

– Какую Берту? – удивилась та.

– А что, в вашей школе много девушек с таким именем? – в свою очередь удивился молодой человек.

– Ах, эту… – десятиклассница внимательно посмотрела на него. – Наверно, в библиотеке зубрит.

Через пять минут из школы выходила Берта под руку с молодым красавцем.

– Куда поедем, в ресторан к Гиви перекусить или сразу в клуб?

– Давай пообедаем, а потом я домой – заниматься надо, – Берта отлично видела, что за ними наблюдает не одна пара глаз. Она вытянулась на носочках и поцеловала молодого человека в щеку:

– Хорошо, что ты догадался меня отсюда вытащить – здесь такая тоска с этими детскими мероприятиями, – добавила, чтобы все слышали.

Выпускные экзамены Берта сдавала уже с ореолом «подружки бандита» Сани. Ей было на это абсолютно наплевать. Она считала дни, когда уедет учиться, а там у нее будет совсем другая жизнь, и ни одноклассники, ни друг Саня, полубандит в кожаной куртке, ни домашние уже не смогут помешать ей сделать то, что она давно планировала.

Сколько себя Берта помнила, ее всегда окружали тайны. И шла ли речь о семейном альбоме с фотографиями, о старых письмах в вечно закрытом на ключ ящике письменного стола или папке со старыми газетными вырезками – Берта понимала, что допытываться и приставать с вопросами к родным, которые прерывали разговоры при ее появлении, бесполезно. На все она получала многозначительное молчание или ответ: «Это совершенно тебя не касается». Именно из этого ответа Берта сделала вывод, что тайны и загадки касаются именно ее. А еще мамы, которая «ушла». Берта очень хотела узнать, почему они всей семьей переехали в этот маленький морской город, почему дедушки и бабушки, жившие раньше, как они рассказывали, в разных концах страны, вдруг приняли решение поселиться здесь? Почему отец упрямо отказывается перейти на работу в одно солидное учреждение большим начальником, ведь для этого всего-навсего надо вернуться в Ригу, в которой они жили с мамой. «Ты характером в маму пошла, она такая же была несговорчивая и такая же упрямая и дотошная. А еще у тебя такой же взгляд…» – Обычно отец не договаривал. А Берта потом подходила к зеркалу и рассматривала себя. В зеркале отражались глаза, смотревшие из-под густой волнистой челки. Став постарше, Берта уже не донимала вопросами родных. «Ничего, вырасту и обязательно все узнаю. Но только тогда, когда эта правда уже никому не принесет огорчения». Так Берта росла, терпеливо ожидая свободы взрослого возраста. Пока же она спорила с отцом о своем будущем:

– Я не хочу быть врачом. У меня нет призвания к этой профессии. Как нет призвания к педагогике, строительному или швейному делу. – Заметив, что отец огорчался, она добавляла: – Пап, подожди, я еще немного подумаю, может, что-то такое и выберу.

Но это она говорила, чтобы не беспокоить отца, который в последние годы сильно болел. «Сердце. А что вы хотите?! При таких нагрузках, при такой ответственности?» – вопрошал громким шепотом знакомый кардиолог Петров, который по-дружески обследовал отца каждые полгода.

На свой выпускной вечер Берта не пошла. Ей было некогда – она собирала чемодан. Правда, вместо столичного университета она летела в далекий и туманный Лондон. Отец, наблюдавший за сборами, грустно молчал.

– Пап! – не выдержала Берта его осуждающего молчания. – Что ты меня казнишь, мы же с тобой вдвоем выбирали этот колледж, мы же с тобой вдвоем решили, что, уж если предоставляется такая возможность поучить язык и литературу в Англии, почему от этого надо отказываться? И сочинение экзаменационное я писала с твоей помощью, а твой приятель его прямо в Лондон и отвез. Зачем мы все это делали?

– Да, конечно, – соглашался отец, но Берту это согласие не обманывало. Она понимала, что, расставаясь с ней, отец обрекает себя на одиночество. В последние годы их связывали не только отцовская и дочерняя любовь, но и крепкие дружеские отношения.

– Ну, хочешь, не поеду?! Плюну и не поеду?! Пропадут билеты – только и всего. А колледж сэкономит на моей стипендии.

Отец рассмеялся – его дочь была на удивление практичной.

– Так, ты давай глупости не говори, собирайся, а на меня внимания не обращай. Я это так для вида, чтобы ты не очень хвост там распушила.

– Ага, только ты не усердствуй больше в своем осуждении, – Берта бросила на диван платье, – представляешь, пап, я закончу колледж, получу диплом и устроюсь там, в Лондоне, на работу?! Я тогда сразу вас всех туда перевезу, будете со мной жить в Англии.

– Нет, дорогая. Нам и здесь хорошо. А что касается тебя, то помни, что старая Европа с ее старыми, отмытыми до блеска деньгами, с ее традициями представляет собой образец предрешенности. Чудеса там случаются, но редко. Там, как и везде, есть свой социальный лифт, но он такой тихоходный, такой тесный и такой неповоротливый, что подняться в нем на верхние этажи чужаку очень проблематично. Так что, дорогая, ты можешь сделать попытку проехаться на этом лифте, но мой тебе совет – возвращайся домой, здесь будущего гораздо больше.

Берта слушала отца – она в душе была с ним согласна. Она не хотела оставаться на чужбине, а эта ее поездка была не более чем эксперимент.

Напоследок, перед самым отъездом отец с Бертой пошли погулять. Город, в котором они жили, округлыми улицами спускался к морю. Но когда казалось, что вот-вот выйдешь на берег и увидишь воду, перед тобой вдруг вырастали махины судов, которые, как правило, толпились у причалов самого большого западного порта. Берта не любила ходить в этот шумный, наполненный железным лязгом, угол города. «Это какое-то гулливерское место!» – говорила она отцу и тащила его в другую сторону, туда, где город заканчивался небольшими деревянными строениями, где начинали встречаться вычурные «ганзейские» дачки, построенные в начале двадцатого века, туда, где под ногами шуршал белый песок. Море здесь, проявляя снисходительность, подходило прямо к ногам и притворялось послушным. Берта с отцом обычно садились на толстую упавшую сосну, доставали бутерброды – колбаска на черном хлебе и сыр – на белом, неторопливо жевали и молча смотрели на море. В этот раз они не нарушили традицию – съели бутерброды, хотя голодны не были. Им казалось важным в эту прощальную прогулку сделать все как обычно. Помолчав, отец неожиданно сказал:

– Знаешь, никаких особых тайн нет. Просто еще очень тяжело говорить о некоторых вещах. Давай договоримся, что ты приедешь и мы подробно обо всем поговорим, ладно?

Берта вдруг почувствовала, что, если она сейчас будет настаивать, отец все расскажет. Ей показалось, что он даже ждет ее вопросов, что он хочет поговорить о том, что случилось много лет назад, и не знает, как начать разговор. Но она промолчала. Она побоялась, что воспоминания принесут отцу боль, она уедет и будет некому отвлечь его от этого непрошеного прошлого.

– Пап, я приеду, и мы с тобой обязательно обо всем поговорим. А пока расскажи мне, что в первую очередь надо посмотреть в Лондоне. Я ведь буду там всего ничего, пока документы оформлю. А потом придется ехать в Бат. Ведь сам колледж находится именно там.

Отец вдруг оживился и стал вспоминать свою давнюю командировку в Англию:

– Ты, главное, попробуй их десерт – «трайфл» называется. Это бисквит, залитый заварным кремом. Подается с клубникой.

Берта облегченно вздохнула – все хорошо, ее папа обожал поесть и поговорить о кулинарии…

Берта стала в очередь к паспортному контролю. Ступив на английскую землю, Берта искала Англию.

Но большие интернациональные пространства современных аэропортов сводят на нет все национальные особенности. Прямо перед ней в очереди буйствовали американские школьники. Все как один в нелепых, приспущенных на бедрах штанах и в огромных, словно снятых с мужской баскетбольной команды, футболках. Дородная тетка, видимо из сопровождающих, даже не пыталась с ними справиться. Только когда чей-то рык перекрывал гомон огромного Хитроу, она отвлекалась от своей маленькой книжки и делала замечание. Берту, уставшую за долгий перелет, раздражало все – и школьники, и медлительность персонала, и духота. Она вдруг вспомнила маленький, чистенький аэропорт, из которого вылетала ровно три часа назад. Вся процедура прощания с родной стороной заняла от силы полчаса. И это вместе со сдачей багажа. Правда, в этом месте ее ждала неприятность – половину книг пришлось оставить. Хорошо, что отец не уехал, а ждал, пока Берта закончит все формальности. Сейчас, когда она стояла в этой громкой очереди, ей вдруг стало жалко отца. Берте показалось, ему было страшно и грустно расставаться с ней, но виду он не подавал. Отец вообще не любил много разговаривать, даже во время их прогулок вдвоем он предпочитал молчать. Правда, Берта неудобства от этого не испытывала, ей было с ним хорошо. А что касается неразговорчивости, то, повзрослев, она вдруг поняла, что отец и по характеру замкнут, а семейные дела усугубили эту его особенность.

Наконец американские школьники вывалились на улицу. Берта получила из рук английского пограничника свой паспорт.

– Wellcome! We are glad to see you! – произнес он, улыбаясь и пытаясь еще раз прочесть ее имя.

Берта улыбнулась и вежливо ответила на отличном английском. Она любила учить языки и к концу школы хорошо разговаривала на английском, читала на немецком и приступила было к французскому. Но неожиданная идея поучиться в Англии планы немного изменила. Французский Берта отложила на потом, а сама с удвоенной энергией взялась за английский. Сейчас в незнакомой стране она не испытывала дискомфорта. Берта вышла в большие стеклянные двери, поставила на землю свою сумку и стала искать листочек с адресом отеля. В Лондоне она должна была отметиться в канцелярии учебного заведения, в которое ее приняли. «Я все сделаю и поеду в Бат. Но целые сутки Лондон в моем распоряжении!» Сердце екнуло от восторга, что она такая умная и независимая.

Канцелярия Международной юношеской литературной школы располагалась в доме, как две капли воды похожем на дом из рассказа Конан Дойля «Медные буки» – большой квадратный белый дом со следами дождей на фасаде. Очутившись у свежевыкрашенной темно-зеленой двери, Берта покрутила головой в поисках дверной ручки. Вот высокие ступеньки из красного кирпича, с проросшими зелеными травинками, вот ограда из колючих кустов боярышника, вот низкие окна и смешной почтовый ящик… Не было только дверной ручки, за которую полагалось ухватиться. Берта в замешательстве остановилась. «Интересно как у них все! В дом не попасть. Чудеса! Это даже не правостороннее движение!» – она уже собралась уйти, как тут вдруг заметила рядом с дверью маленькую кнопку и микрофон за изящной витой решеточкой. Берта позвонила.

Послышался характерный шум, затем глухой женский голос поинтересовался, кто она и зачем пожаловала, потом раздался щелчок, и дверь открылась. «Как предусмотрительно – открыть можно либо изнутри, либо при помощи пульта, который, понятно, есть не у всех». Берта попала в темный холл с дубовыми панелями, а навстречу ей вышла приятная молодая женщина.

Все формальности заняли полчаса. Берту зарегистрировали, выдали студенческую карточку, сообщили все необходимые координаты в городе Бате и поинтересовались, где бы она предпочла жить – в студенческом общежитии или в семье.

– Вы можете подумать, по приезде в Бат посмотрите, как выглядит общежитие, сможете ознакомиться с предложениями семей – там даже есть фотографии. Занятия начинаются через неделю, но вы должны быть на месте не позднее послезавтра – до начала лекций произойдет распределение по специальностям и группам. Кстати, вы уже знаете, где остановитесь в Лондоне?

Берта кивнула, еще дома она заказала комнату в маленькой гостинице, а оплату внести договорилась по приезде.

– Я договорилась о комнате в Пэкхаме. Вроде чистый семейный пансион.

Сотрудница канцелярии покачала головой:

– Думаю, что молодой девушке, путешествующей в одиночку, этот район не очень подходит. Да, цены там низкие, но обстановка сложная. Это район эмигрантский, там традиционно селятся выходцы из Южной Африки. Сейчас это особенно неспокойное место – драки, пьяные, торговцы марихуаной и прочее.

Берта обеспокоенно посмотрела на даму.

– Я могу сегодня же уехать в Бат, но мне очень хотелось посмотреть Лондон. Может, вы мне подскажете что-нибудь подходящее.

Чиновница задумалась, а потом написала на листочке адрес и подала его Берте:

– Вот, неплохое место, не такое дешевое, но вам ведь только на одну ночь. Зато – это центр, спокойный, респектабельный.

Дверь в холл была открыта, на ступеньках стояли цветочные горшки с мелкими пахучими цветами. Крохотный палисадник представлял собой обычный деревенский огород. Хвосты редиски, лука и узорная ботва моркови на этой лондонской улице выглядели как изысканное флористическое украшение. Над крыльцом был навес, на углах которого висели забавные бронзовые фигурки. Как только Берта взошла на крылечко, навстречу ей вышла полная женщина в синей юбке, синей в белый горох кофточке и в туфлях на низком каблуке.

– Здравствуйте, да-да, меня предупредили, что вы придете. Мне звонили из… – тут дама произнесла полное наименование колледжа. «Это же надо, позаботились обо мне!» – радостно подумала Берта. К концу своего путешествия она уже еле-еле стояла на ногах.

– Вот ваш ключ, комната на втором этаже с вишнями на дверях. Нам показалось, что забавная картинка лучше скучных цифр, – пояснила она улыбаясь, а потом добавила. – Вы меня понимаете, я не слишком быстро говорю?

Берта все поняла и даже успела удивиться маленьким размерам дома. Гостиница, хоть дама из колледжа и сказала, что она в центре, была на одной из тихих улочек неподалеку от Риджентс-парка, чувствовалось, что рядом шумные улицы, но здесь стояли небольшие двух-трехэтажные дома, аккуратные палисадники были украшены либо цветами, либо зеленью овощей. Окна были с красивыми наличниками, занавесками, маркизами.

«Нет, я пожалуй, сначала посплю», – Берта только сейчас сообразила, что на ногах она уже почти сутки.

– Чай я вам подам наверх, в вашу комнату, – произнесла хозяйка и скрылась в небольшой кухне. Берта заглянула в гостиную. К ее удивлению, комната была большой, судя по всему, она занимала почти первый этаж. Обстановка была точно такая, какой ее изображают в английских журналах по домоводству.

Берта удовлетворенно хмыкнула и поднялась по узкой лестнице на второй этаж. Белая крашеная дверь, на которой вместо номера красовались две вишенки, была приоткрыта, Берта прошла в комнату. В маленьком камине были сложены дрова, на каминной полке стояли часы с маятником в виде полумесяца. Она обратила внимание на две двери, которые располагались по правой стороне. За ними оказались ванная комната и маленькая гардеробная. Вытащив из сумки туалетные принадлежности и пижаму, Берта отправилась в душ. Знакомство с английским водоснабжением и отопительной системой привело к тому, что через двадцать минут Берта, вся в мурашках, пыталась на свою теплую пижаму натянуть еще свитер, а на ноги – теплые носки. «Невозможно мыться, когда холодную и горячую воду надо смешивать, а душ можно принять только лежа в ванне!» Берта пошмыгала носом и собралась было уже забраться под одеяло, как в дверь постучали.

– Please, come in! – отзывалась она на стук.

Это была хозяйка. Она несла огромный поднос с чайником, чашкой и множеством тарелочек с закусками. Берта, которая еще минуту назад думала, что засыпает, почувствовала лютый голод. Хозяйка поставила поднос на стол и, пожелав приятного аппетита, ушла. Берта с вожделением оглядела тарелочки. На одной из них лежали квадратики белого хлеба, намазанные сливочным маслом и украшенные ломтиками огурца, на другой были сэндвичи с малосольным лососем, а на низкой двухъярусной вазочке лежало три пирожных. «Надо полагать, что это у меня пятичасовой чай», – подумала Берта и принялась за еду. Сэндвичи она проглотила за секунду. Чай в маленьком чайничке был почти черным и пах вишневой смолой. Съев пару тщедушных бутербродов, Берта почувствовала, что ее глаза закрываются. Она выставила поднос за дверь, задернула на окне занавески и легла в мягкую постель. «Надо будет узнать, как называется этот чай. Папе он понравится», – подумала она сквозь сон.

Утро было не лондонским. Во всяком случае, погода за окном опровергала все общепринятые мнения. Солнце освещало противоположную сторону улицы, где чередой тянулись дома, однотипные, из темного кирпича, и все как один с белыми каменными наличниками и белыми портиками-входами. Берта полежала немного с открытыми глазами, посмотрела на потолок, потом перевела взгляд на часы с маятников в виде полумесяца и сказала «Ой!». Она проспала как минимум двенадцать часов. Берта решила, что в Бат она поедет на автобусе. Поезд останавливается на станциях, пробегая мимо городов и сел, а автобус следовал длинным маршрутом, не минуя даже самые маленькие населенные пункты.

Через час Берта уже шла по оживленным улицам. Справа от нее находился знаменитый Риджентс-парк, один из самых старинных парков Англии. Берта не спешила увидеть знаменитые розы, которые разводили в розарии Риджентс-парка, но вот увидеть резиденцию посла США она очень хотела. Дом, который тот получил в долгосрочную аренду, раньше принадлежал знаменитой «малышке на миллион» Барбаре Хаттон, наследнице торговой империи Вулворт. Берта смотрела фильм о ней, рассказывающий удивительную и в то же самое время, увы, вполне закономерную историю огромного богатства, несчастливой женской судьбы и катастрофического разорения.

Вот этот дом. Весь пейзаж вместе с этим домом являл собой типично английскую идиллию – изумрудная лужайка, большой дом, купы старых деревьев. Берта вдруг подумала, как несправедливы бывают люди к собственной жизни. Барбара Хаттон, бывшая владелица этого дома, наследница самого большого в мире состояния, наследница торговой империи Вулворт, умерла в одиночестве и бедности. Этот дом перед смертью она подарила английскому правительству. Зачем? Наверное, затем, что не видела смысла в жизни после гибели в авиакатастрофе своего единственного сына Ланса, известного автогонщика. Берта не переставала удивляться ее судьбе, не потому, что других, более значительных или интересных, или трагичных, судеб не было, а потому, что судьба «бедной маленькой богачки» была очень женской – зависимость от денег и от мужчин. Семь мужей разорили миллионершу. Только, пожалуй, князь Игорь Трубецкой, потомок тех самых Трубецких, эмигрант, мотогонщик, первый пилот «Феррари», да еще актер Кэри Грант воспринимали брак с богатейшей и очень красивой женщиной как естественное продолжение любви. Остальные только обогащались за ее счет. Барбара Хаттон умерла в отеле, в ее кошельке лежало чуть больше трех тысяч долларов – все, что осталось от ее состояния. Берта еще раз посмотрела дом и вдруг заметила табличку, на которой было написано, что соседний участок и дом сдают в аренду. Берта вспомнила, что в одном из путеводителей читала о том, что в Риджентс-парке, принадлежавшем королевской семье, нельзя купить ни землю, ни недвижимость – можно только арендовать на сто двадцать лет.

Берта еще раз взглянула на великолепный викторианский особняк, на раскинувшийся на холме лес и пошла обратно.

Выйдя из Риджентс-парка, она решила пойти по Портленд-плейс – широкой оживленной улице, которая после пересечения с Оксфорд-стрит, центром лондонской модной торговли, переходила в Риджентс-стрит. Берта мысленно поблагодарила заботливую чиновницу из Канцелярии колледжа. С ее помощью Берта начала свое знакомство с Лондоном с самых респектабельных улиц. Пройдя по Портленд-плейс и полюбовавшись видными административными зданиями, принадлежавшими Королевскому институту архитектуры, посольствам Китая и Польши, Берта дошла до пересечения с Оксфорд-стрит. На совсем малюсенькой улочке Лэнгхэм-плейс стоял старинный гранд-отель «Лангхэм». Над входом был натянут тент с названием отеля, стоял солидный швейцар, поодаль парковались лимузины. В большом окне Берта увидела столики с белыми скатертями, сервированные дорогой серебряной посудой. За столиками сидели люди и пили чай. Берта уже гуляла больше двух часов, она голодной не была, но устала и хотела пить. Зайти в этот дорогой отель она не решилась, а стала искать кафе или закусочную попроще. Но, вступив на Риджентс-стрит, она поняла, что здесь демократичных заведений немного. Берта шла неторопливо, словно впитывая настроение этого города. Она еще не свыклась с мыслью, что разлука с домом будет долгой, что связь с отцом и родными только через письма и нечастые звонки лишит ее чувства защищенности, чувства тыла, что это отдаление заставит ее иначе взглянуть на свое будущее.

Витрины модных магазинов были притягательны, но Берта отлично сознавала, что свои покупки она сможет сделать только в небольших дешевых универмагах, типа того же «Вулворта», да и то после первой стипендии. «И я все-таки молодец! Я не плачу за свою учебу, мне еще и стипендию платят», – она гордилась тем, что на «отлично» написала свою работу на английском языке, посвященную Герберту Уэллсу. «Ваша работа заслуживает самого пристального внимания. Соображения, высказанные Вами относительно произведений известного английского писателя, свидетельствуют о глубоком изучении его творчества», – эти строки из письма, которое они получили в ответ на отправленную работу, она помнила наизусть. Она до последнего не верила, что придет ответ, да еще и с высокой оценкой. К тому же она будет в числе всего семи иностранцев, получивших право на именную стипендию колледжа. «Я в тебе не сомневался!» – с гордостью произнес отец, когда она показала ему письмо.

Кто совсем не обрадовался известию из Англии, так это Саня-спортсмен. Он был влюблен в Берту, всячески ее опекал, ограждал от нежелательных, по его мнению, знакомств и с нетерпением дожидался ее совершеннолетия. Саша хоть и являлся предводителем повзрослевшей шпаны, но воспитан был в правильных традициях.

– Я подожду тебя, – со значением говорил он Берте, заглядываясь на ее тонкий профиль, а проводив домой, шел к тридцатилетней Валентине, методисту из Дома культуры. Валентина когда-то занималась балетом, а потому потрясала воображение местных мужчин своей осанкой и гибкостью.

– Что ты мне голову морочишь? Шел бы к своей отличнице, – в сердцах иногда ругалась Валентина, но в глубине души завидовала Берте и с каким-то трогательным любопытством следила за их с Саней платоническим романом.

– Языком не болтай лишнего обо мне и Берте, особенно о ней, – предупредил ее Саня.

Валентина была умной и вредничала только так, для виду. Она никогда никому ничего не рассказывала. Даже то, что отец Сани в свое время был ее любовником.

Все эти драмы и комедии местного значения стали так далеки от Берты, что ей вдруг показалось, что там, в далеком маленьком городе на берегу холодного моря, жила совсем другая девушка.

От громкой и активной Риджентс-стрит Берта устала. Ее еще хватило на то, чтобы поглазеть на дивные витрины всемирно известного магазина игрушек, украшенные сказочными героями, километрами детских железных дорог и великолепными куклами. В толпе детей и взрослых Берта простояла добрых пятнадцать минут – все с какими-то абсолютно счастливыми лицами наблюдали за тем, как игрушечный Винни-Пух старается вылезть из норы Кролика.

Берте предстояла не близкая дорога в Бат, а потому необходимо было привести себя в порядок, поесть и отдохнуть. Посетителей, сидевших за столиками под большими зонтами, было много – свободные места если и были, то не на улице, куда заведения выставили столики, а в темных помещениях. Дойдя до вывески «Быстро и Вкусно» «Quickly & Tasty», Берта замедлила шаг и решительно вошла в ресторанчик. Официант, пробегавший мимо, поинтересовался, где она предпочитает сесть – на улице или в зале.

– Лучше на улице, – Берта на секунду ослепла – на улице светило солнце, а потому легкий полумрак помещения казался кромешной тьмой.

– Пожалуйста, – официант проводил ее к маленькому столику.

Меню состояло всего из нескольких строчек, но зато каких! Ресторан предлагал традиционные английские блюда. От перспективы съесть йоркширский пудинг – почти вареное тесто с мясом и жиром, или пирог с почками, или знаменитый хаггис – бараний желудок, начиненный требухой, аппетит куда-то делся.

– Возьмите Fish&Chips. Свежая и вкусная еда. А главное, местный специалитет.

Берта от неожиданности вздрогнула – совет прозвучал на русском языке и исходил от высокого худого парня за соседним столиком. Берта на него обратила внимание, еще когда вошла – парень курил, его пальцы были измазаны краской.

– Спасибо за совет, думаю, я так и сделаю. А вы из России? – Берта растерялась, ей было не очень понятно, почему ее так быстро расшифровали.

– Не гадайте, все очень просто – только «наши люди» ходят с таким выражением лица, – тут парень состроил такую мину, что Берта расхохоталась.

– А что она означает? – спросила она сквозь смех.

– Ну откуда же я знаю, это у вас всех надо спросить, вы все ходите с одним лицом. Говорящим приблизительно следующее: «Я, такая независимая, здесь оказалась по важным делам, никого не боюсь, никого не стесняюсь, но лучше сяду в уголок!»

Берта подумала, что именно так она себя и чувствовала, а еще она вдруг неожиданно поняла, что ей очень приятно слышать родную речь. Нет, она понимала практически все, что говорили окружающие ее на улице люди. Но постоянное напряжение давало себя знать.

– Как вас зовут? – Берта благодарно улыбнулась.

– Здешние друзья все зовут меня Джордж. Мое настоящее имя им не под силу выговорить – меня зовут Егор.

– Вы откуда?

– Из Москвы, здесь уже пять лет, нет, шесть. Числюсь студентом художественной школы.

– А что, на самом деле вы не студент?

– Ну, как вам сказать…

– Можете не отвечать, – Берта смутилась. По себе зная, как бывают неприятны настойчивость и любопытство, она взяла за правило не проявлять интереса к чужой жизни и чужим обстоятельствам.

– Да ничего такого, просто… – Парень замолчал и махнул рукой. – Вы уже заказали?

Берта спохватилась и сделала заказ подоспевшему официанту.

– А вы откуда? – Парень деликатно потягивал сок, несмотря на то, что перед ним было блюдо с рыбой и жареной картошкой. Он, видимо, не желал дразнить аппетит Берты.

– Я из Прибалтики, – уклончиво ответила Берта.

– А, ну, вам тут легче будет. Из этой местности здесь людей как-то больше любят. И вид на жительство дают быстрее.

Берта хотела сказать, что она приехала только учиться, дома ее ждут родственники и она не собирается просить вид на жительство. Но потом раздумала. «Интересно, все-таки я никогда себе не представляла, как вот можно все бросить и уехать. Не как я, на какое-то время, а на всю жизнь. Этот точно сюда в эмиграцию собрался». Берта разглядывала нового знакомого и улавливала в нем черты и свойства, присущие людям особенного толка. Эти люди быстро сходятся с другими, при этом не входя в близкие или очень уж доверительные отношения, они социально активны – в курсе всех событий, они легки в общении и при этом никогда толком о себе ничего не рассказывают. Этим людям свойственна быстрая и безболезненная перемена привычек и быстрая адаптация в новом месте. Эти эмигранты по духу, в сущности, хорошие приятные люди, но в них нет точки покоя, которую можно было бы взять за основу.

«Он похож на фонтан!» – подумала вдруг Берта. Сравнение с фонтаном показалось ей очень удачным. Действительно, ее новый знакомый излучал энергию, готовность обо всем поговорить, все рассказать, во все посвятить. С того момента, как они познакомились, он ни минуты не сидел спокойно – разговор, жестикуляция, быстрые движения – нога на ногу, потом опять старая поза, поворот головы, быстрый, сорочий, следовала минута задумчивости, потом неосознанное движение, как будто бы человек собирается куда-то бежать сломя голову.

– А вы получили вид на жительство?

– Кто? Я? – Парень рассмеялся. – Я давно гражданин Великобритании.

Берте очень хотелось узнать, как же это ему удалось, но собеседник вдруг воскликнул:

– Вот и ваша рыба!

Официант поставил перед Бертой огромную тарелку с кусочками рыбы, обжаренной в масле, и горой картошки фри, а также маленькую плошечку с соусом.

– Вкусно! – Берта аккуратно обмакнула рыбу в соус.

– А еще вкусней с солодовым уксусом, но эта еда уже скорее ирландская.

Берта уплетала картошку с рыбой и удивлялась той простоте, с которой ее новый знакомый относился к обстоятельствам своей жизни.

– Я приехал сюда один. Денег было мало, шансов поступить немного. Повезло только с поступлением. В художественную школу зачислили почти сразу, да еще и денег дали…

– Вот-вот, у меня такая же история. Написала работу, отправила, и вот, приняли в колледж. – Берта, к своему удивлению, была рада похвастаться.

– Хорошо пишете?

– Не знаю, когда на английском, вроде всем нравится, а на русском так серьезно еще не пробовала. Скажите, Егор, здесь вообще тяжело жить?

– Это смотря в каком смысле. Если вы любительница совать нос в чужие дела, не убираете за своим псом и не любите жирную пищу – вам будет очень трудно. А так – так здесь очень легко. Удивительное место это – Англия, какой-то край непуганых дураков.

– Это как?

Егор-Джордж закончил есть, потянулся, сделал знак официанту и произнес:

– Вы сегодня свободны?

– Да, только поздно ночью уезжаю с автовокзала в Бат.

– Поздно – это как?

– В половине двенадцатого.

– Времени – вагон, если вы насытились – вставайте, я вас научу жить в Лондоне.

– А куда мы идем? – Берта хотела неторопливо пройтись по Тоттенхем-Корт-Роуд, но Егор широким быстрым шагом двигался в сторону метро – яркий значок которого виднелся в конце улицы.

Когда они вышли из метро на другом конце Лондона, Берта поняла, что она уже здесь была. Вчера, в Канцелярии колледжа. Только сейчас они с Егором пошли в сторону зеленого массива, который располагался справа от метро.

– Я здесь была. Вчера, документы получала.

– Этот район называется Хайгейт.

– А я знаю, и историю этого места знаю, – Берта покрутила головой и насторожилась – они подходили к огромному особняку, фасад которого выходил на небольшую лужайку. Лужайка была без цветов, но ухоженная. Огромные двери были раскрыты. Около самого здания не было ни души.

– Вот мы, собственно, пришли. Проходи, – пригласил Егор, и они вошли в чугунную калитку.

Дорожка без бордюра бежала вдоль круглой клумбы, в центре которой стояла большая каменная ваза.

– Это фонтан? – Берта указала на нее пальцем.

– Нет, это элемент садового декора, а в дни больших торжеств чья-нибудь кровать, – пошутил Егор.

– А что это за дом?

– Я здесь живу. – Егор по-хозяйски прошел в открытую дверь, отодвинул в сторону скейтборд, убрал с дороги два больших рюкзака и бросил свою сумку на каменную скамью, которая украшала темный холл. Берта была потрясена – такие особняки она видела только в кино и на картинках. Получалось, этот парень с грязными пальцами, в безумного фасона штанах, этот художник живет в огромном доме, наверное, стоимостью миллион фунтов, а то и больше.

– Какой красивый дом! – Берта успела разглядеть фасад и теперь с удивлением разглядывала внутреннее убранство – все было так, как описывали в книжках и снимали в кино: высокие резные потолки, дубовые панели, скульптура на широкой темной лестнице. Берта увидела анфиладу комнат, ковры на полу, мебель, которая частична была в чехлах.

– Твой папа – английский лорд?

– Нет, мой папа о моем рождении долгое время даже не подозревал, – отрезал Егор, и Берта поняла, что на личные темы разговаривать он не любит. – Дом большой, за порядком смотрит только одна дама, да пара рабочих, поэтому я живу практически в двух-трех комнатах. Да еще в кухне. Она настоящая, с большой старой плитой. Пойдем выпьем чего-нибудь.

Они прошли холл, миновали две гостиные и спустились по лестнице в цокольный этаж. Там, в конце длинного, окрашенного в приятный бежевый цвет коридора, находилось просторное помещение с огромным столом посередине, со старым очагом и окнами под потолком. На столе, стоявшем сбоку, горой были выложены продукты – яркие коробки с выпечкой, крупы, банки с майонезом, сок, минеральная вода. Довершали этот натюрморт гора апельсинов и яблок и маленькая коробка с зеленым виноградом.

– Вот, это кухня. Конечно, холодильник современный, как и плита, на которой готовят, и прочие прибамбасы. – Егор покосился на Берту: – Мое любимое словечко с детства.

– Понятно, а по магазинам сам ходишь? – Берта кивнула на заваленный продуктами стол. Ей стало ужасно интересно, как живет этот странный молодой человек, обладатель такого дорогого особняка.

– Сам, уже привык, надоело объяснять, что любишь, а что не любишь. Что ты будешь пить? Воду, кока-колу, или сделаем настоящий английский чай.

– Пожалуй, чай. – Берта была рада задержаться в таком месте подольше, но на всякий случай поинтересовалась: – А ты никуда не торопишься?

– А куда мне торопиться, я уже дома. Дел никаких нет, вот только вечером поработаю, надо несколько эскизов сделать. Заказ один наклевывается.

Егор вскипятил воду, ополоснул заварочный маленький чайничек, насыпал туда четыре ложки пахучего черного чая и залил его кипятком. Берта тем временем достала с полки чашки с блюдцами, в выдвижном ящичке нашла чайные ложки.

– Ты еще не пробовала сконы?

– А что это?

– Это такие булочки, они круглые, небольшие, их разрезают пополам, смазывают клубничным джемом и взбитыми сливками. Это тоже, между прочим, символ Англии.

– Нет, я не ела. Я вообще за последние двое суток мало ела и мало спала. И мне еще предстоит ехать в Бат. Вот в автобусе и буду спать.

– Так, ладно, вот твой чай, – Егор подал ей чашку с блюдцем. Чай был черно-красным, запах у него был немного смолистым.

– Вкусный и пахнет чем-то необычным.

– Это «Постис», чай с цветами граната. Высушенные, они дают такой запах. А вкус – это вкус обычного хорошего черного чая.

Егор разложил булочки на тарелке, поставил на стол джем и баллончик с уже готовыми взбитыми сливками:

– Вот, разрезаешь булочки, сконы, вдоль, – свои слова Егор сопровождал действиями, – мажешь джемом, а потом выдавливаешь сливки. Впрочем, сама понимаешь, сливки должны быть не из баллончика.

Сливки из баллончика выходили тонкой, гофрированной струйкой.

– Скажи, а тебе вот так не страшно одному жить. Дом огромный, – Берта подняла голову к потолку, – мне даже сейчас не по себе – вот мы сидим здесь, а вдруг там кто-нибудь наверху ходит. Дверь и ворота у тебя открыты…

– Ходит, – кивнул Егор, – у меня часто кто-нибудь живет. Из друзей, – добавил он, уловив настороженность в глазах Берты. – Со своей девушкой я разругался недели две назад. Сейчас пытаемся помириться, но это вряд ли получится. Это я уже сейчас понимаю.

Последнюю фразу Егор произнес, посмотрев на задумчивую Берту со значением.

Ее поездка в Англию была частью ее же плана. Это отцу она сказала, что будет изучать литературу и специально выбрала Уэллса (в этой теме можно было коснуться некоторых политических аспектов) для вступительной работы. На самом деле Берта собиралась прослушать курс общественно-политических дисциплин и записаться на факультатив по проблемам современной экономики. Она чувствовала некоторые угрызения совести, что утаила от отца свои намерения, но, с другой стороны, он и так весь испереживался.

Что же касается ее отношений с молодыми людьми, то Берта давно для себя решила, что в близкую связь она вступит только тогда, когда будет уверена, что «без этого не обойтись».

Глядя на своего нового знакомого, владельца почти английского замка, Берта подумала, что эта встреча имела вполне практическую перспективу. «Не с неба же свалился на него этот особняк, и сюда он приехал не просто так – для этого тоже нужно иметь связи. Надо будет присмотреться к нему», – подумала она и улыбнулась своей самой ласковой улыбкой.

– Мне пора идти, – с сожалением произнесла Берта. Ей и впрямь не хотелось уходить, но времени до отъезда в Бат оставалось совсем немного, а надо было еще отдохнуть.

– Я провожу тебя, – Егор встал, – ты оставь мне свой адрес, на этюды, может, в твои края поеду.

– Хорошо, сейчас тебе напишу. – Берта достала листочек и написала адрес. – Правда, я еще не выбрала, где буду жить, в деканате тебе все подскажут. У них, как они сказали, есть все сведения о студентах.

Берта с Егором опять прошли по бежевому коридору, через гостиные, холл, вышли в ворота и почти в полном молчании дошли до метро.

– Ну вот, теперь тебе надо доехать… – Егор подробно объяснил, куда Берте идти, где сделать пересадку и куда она попадет, если выйдет на одну остановку раньше.

– Тебе так будет даже удобней, там можно по прямой до твоей гостиницы дойти. А если хочешь, я вечером тебя провожу на автовокзал.

– Нет, спасибо, я сама, – Берта улыбнулась.

– Как хорошо, что мы встретились.

– Я тоже очень этому рада, – теперь она со значением произнесла ключевую фразу.

Через полгода занятий в колледже Берта усвоила три правила. Первое гласило: «Если хочешь чего-нибудь добиться – стань одиноким». Второе правило она сформулировала так: «Лучшая личная жизнь – это та, которая отнимает у тебя минимум сил и времени». Третье, учитывая принципы, которые проповедовали в ее семье, звучало весьма необычно: «Ложь – это такое же чудо, как и все остальные чудеса. И надо уметь им пользоваться».

Все три правила она проверила эмпирическим путем и должна была признаться, что их применение повышает продуктивность действий в разы.

Берта отказалась и от общежития, и от размещения в семье. Конечно, поначалу ей все же пришлось некоторое время провести в обществе приятной семейной пары. Люди, у которых она поселилась, были немолодыми, спокойными и доброжелательными. Берта очень быстро нашла с ними общий язык – мужу она рассказала, как надо пить водку (хит разговорного жанра русских туристов), его жене поведала несколько простых рецептов. Среди них был рецепт капустных и морковных котлет. Английская семья была в восторге. Эту реакцию на диетические блюда Берта не могла объяснить до тех пор, пока не попробовала местные пудинги и запеканки. Общая направленность национальной кулинарии к тушено-вареным блюдам была очевидна. Первое время Берта с интересом приглядывалась к своим хозяевам. Больше всего поразило ее, что в доме была одна-единственная книжка – «Руководство для игры в бильярд». «Одна семья не показатель. Думаю, что это не система, ты еще встретишь людей, которые предпочитают читать. Англичане все-таки исторически культурная нация» – писал в ответ на ее удивление отец.

Письмам из дома она ужасно радовалась. При всем доброжелательном и даже, можно сказать, сердечном отношении к ней чужие люди по вечерам нагоняли на нее тоску. Это в колледже ей было некогда – занятия продолжались почти до вечера, потом Берта неслась в библиотеку, два раза в неделю был факультатив. А в выходные она старалась сходить в бассейн. Правило писать каждые три дня домой она никогда не нарушала, понимая, что для родных ее письма не только развлечение, но и своего рода терапия. В группе она ни с кем близко не сходилась, но сохраняла ровные отношения, а вот в деканате на нее обратили внимание. Красивая девушка, отлично говорившая по-английски, оказалась еще и отличным организатором. Когда ей предложили за небольшую плату проводить встречи с потенциальными учащимися и их родителями, она была на седьмом небе от счастья. Во-первых, она будет зарабатывать, и тогда, может, ей хватит на аренду однокомнатной квартиры. Ей хотелось жить одной, без посторонних глаз, ни перед кем не отчитываться, ни под кого не подстраиваться. А во-вторых, у нее будут свободные деньги для поездки в Лондон. Берта не забыла встречу с Егором, этим таинственным обладателем шикарной недвижимости. Вспоминая их встречу, она надеялась на его приезд. Но Егор не приезжал, и она решила, что надо проявить инициативу самой.

Получив первую зарплату, она пересчитала деньги, прибавила их к стипендии и обрадовалась еще больше. Денег было достаточно и для переезда в маленькую квартиру, и для путешествия в Лондон, оставалось даже чуть-чуть на еду. Впрочем, питание ее не волновало – ей хватало какой-нибудь плюшки и чая или сока на целый день. Берта купалась в лучах благосклонности. Больше всех выделял ее преподаватель истории профессор Саймон Плант. На своих факультативах он обратил внимание на красивую девушку из России. Собственно, он-то давно знал, что процент красивых девушек в этой холодной стране высок. В этом он убедился, когда ездил в Россию по преподавательским делам.

По вечерам свободного времени у профессора было много, пока супруга овладевала премудростями приготовления национальных блюд, он немного мечтал, немного занимался и немного думал о красивой студентке. Самым радостным днем профессор считал тот самый день, когда он встретил ее в местном супермаркете и выяснил, что живет она не в общежитии или в семье, а сняла маленькую студию в районе Грин-парка. Несколько минут профессор наблюдал, как Берта складывала в плетеную корзинку фрукты и овощи, а потом вдруг решился заговорить.

– Добрый вечер. Может, вам помочь? – профессор протянул руку к наполненному пакету.

– Нет, спасибо, он не такой тяжелый, как кажется, – Берта приветливо улыбнулась.

Профессор помолчал, но поняв, что получается неловкость, задал еще вопрос:

– Я все хотел вас спросить, как ваша работа о Вудро Вильсоне? Двигается?

– Да, я скоро ее закончу, есть там кое-какие вопросы, но, думаю, разберусь, – Берта посмотрела на профессора и вдруг почувствовала его смущение. – Вы тоже за продуктами? – задала вопрос она, чтобы хоть как-то сгладить внезапно появившееся напряжение.

– Да, – кивнул головой профессор, а потом добавил: – Нет.

– Так да или нет?! – расхохоталась Берта.

Глядя на то, как смеется эта девушка, господин Плант подумал, что ничего не будет страшного, если он пригласит ее на чашечку чая.

– Скажите, может, зайдем куда-нибудь? Обсудим вашего Вудро Вильсона, заодно и чаю выпьем. С пирожными, – сам того не ожидая, добавил он.

– Спасибо, с удовольствием, только сначала хотелось бы сумки домой отнести. Как-то неудобно в таком виде принимать приглашение столь элегантного господина, – Берта улыбнулась, а польщенный профессор покраснел. Одеваться он любил и умел.

– Может быть, мы на неделе встретимся, например, в «Источнике»? – Берта назвала одно из самых известных и недоступных мест города.

Дело в том, что «Источник» был закрытым заведением, это было что-то вроде клуба для высшего преподавательского состава. Господин Плант с готовностью согласился и даже стал уточнять, когда Берте было бы удобно, но в душе его заскребли кошки – такое мероприятие весьма дорогостоящее, а семейным бюджетом заведует жена, следовательно, надо что-то срочно придумать. Впрочем, через мгновение преподаватель успокоился – у него была тройка учеников, которые хотели хорошо сдать экзамены, а без подготовки у них бы это не вышло. «Несколько платных консультаций, и проблема будет решена, беспокоиться нечего». Саймон Плант широко улыбнулся и помог Берте выйти из магазина.

Их свидание состоялось, но вовсе не так, как планировал преподаватель.

В этот день Берта проснулась поздно. Еще накануне она отпросилась с занятий, ей было необходимо съездить в технический колледж и договориться там с ученическим комитетом о совместных мероприятиях на следующий месяц. Берта любила такие дни, они выпадали из череды спокойных учебных будней. Не спеша попивая кофе и глядя из окна своей маленькой студии на никогда не спешащий город, она вдруг на минуту представила себе, что никуда отсюда уже не уедет. Что она будет жить всю свою жизнь в этом старом месте – таком старом, что и подумать даже невозможно – вон римские и кельтские купальни стоят. Она познакомится со всеми своими соседями. Надо же такое придумать! В Бате строили дома бок о бок, стена к стене, располагая эту жилищную вереницу полумесяцем. Теперь многие жилые кварталы так и назывались – Королевский Полумесяц, Лэндсдаунский полумесяц. В основном это были здания, построенные в георгианскую эпоху. Впрочем, много позже эта практика получила широкое распространение, но уже в бюджетном виде. Строились вереницы домиков с маленькими палисадниками, и селились туда люди не очень богатые. На первой фотографии, которую Берта послала отцу, она стояла на фоне бесконечной вереницы домиков, уходящих куда-то за зеленые холмы. «Дочка, это ужас! Как можно жить в таком обезличенном месте!» – писал неприятно удивленный отец. Берта не стала разубеждать его. Для того чтобы понять прелесть этих мест, надо было здесь пожить. Она понимала, что отец сюда вряд ли приедет. Самой Берте все это нравилось – она была индивидуалисткой, а потому ценила обособленность, даже такую. «Зато свой домик и кусочек земли. Лучше, чем в многоэтажке жить», – думала она.

Город Бат Берте понравился. И историческим шлейфом, и курортным комфортом, и культурными привычками. И то сказать, в этом малюсеньком городе было целых пять театров. На очень активную культурную жизнь денег у нее не хватало, но всякие благотворительные и просто общественные, а потому бесплатные, мероприятия она посещала исправно. Более того, благодаря ее активности о ней узнали в различных комитетах, и она стала завсегдатаем местных концертов. Иногда по вечерам она, уставшая, валялась на большом удобном диване и втихомолку собой гордилась. Она ведь не только хорошо знала язык, но сумела достаточно быстро «внедриться» в совсем незнакомое общество, общество достаточно консервативное и настороженно относящееся к иностранцам. Было ли дело в ее обаянии и красоте, или люди с первого взгляда определяли лидера и подчинялись ему, кто знает.

Свое обаяние ей обязательно придется включить и сегодня. Задача стояла не из легких – по настоятельной рекомендации директора ее школы надо было договориться о проведении заключительных мероприятий литературного фестиваля на «чужой территории».

– Поймите, так будет лучше для нас, поскольку львиная часть доходов уходит сейчас на ремонт левого крыла. А без торжественных мероприятий с фуршетами и подарками уважаемым гостям не обойтись.

– Я постараюсь! – ответила Берта и для солидности что-то записала в свой ежедневник. Берте очень нравилась общественная работа – «ювелирные стежки» переговоров, многозначительные декларации, яркие резонансные выступления. По реакции соучеников и преподавателей она понимала, что у нее получается неплохо.

В Технический колледж можно было попасть двумя путями – пройдя широкую и шумную Чарльз-стрит и свернуть потом на Джеймс-роуд, а уж потом, собственно, на Эвон-стрит, где и располагалось это учебное заведение. Берта же выбрала путь более длинный, но интересный.

Дорожка бежала вдоль воды, людей в этот час в парке было немного, и Берта, предоставленная своим мыслям, вдруг поняла, что за кажущейся легкостью адаптации к новой жизни, новому языку и новому укладу жизни скрывается усталость. Усталость не столько от новизны обстановки, а от необходимости соответствовать. Эти зелень, тишина, запахи, звук неторопливой воды вдруг ей напомнили прогулки с отцом.

Парк закончился неожиданно узкой прибрежной полосой, которая вывела Берту прямо на короткие торговые улочки. До колледжа оставалось два квартала, время у нее еще было, а настроение, немного тревожное с утра, исправилось. Прогулка по парку, одиночество, которое она всегда любила, воспоминания об отце, такие яркие, что ей показалось, будто она на некоторое мгновение вернулась домой, – все это повлияло на нее наилучшим образом. «Надо написать отцу, наверное, скучает», – к колледжу Берта подходила уже деловым шагом, чувствуя уверенность в благоприятном решении своего дела. Она размашистым жестом поправила волосы, распрямила плечи и, придав своему взгляду уверенность и строгость, собиралась уже перейти улицу, как у небольшого овощного развала увидела своего преподавателя Саймона Планта. Одетый в серо-коричневое – самая распространенная гамма цветов в одежде преподавательского персонала, да и вообще поколения людей после сорока, – он, оттопырив нижнюю губу, выбирал морковь. Два пучка шпината уже были у него в руках, морковь он перебирал двумя пальцами. Что-то спросив у продавщицы, крупной ирландки, он возмущенно взмахнул свободной рукой. До Берты донеслось негодование, выраженное в коротких английских словах. «Он что, не может нормальную морковь себе купить?» – Берта только сейчас обратила внимание, что в лотке с морковью, где копался профессор, мелом было написано слово «Sale». Впрочем, Берта вспомнила, что экономия у англичан – это образ жизни. Распродажи, скидки, бонусы – все, казалось, видели в этом свою национальную идею. Жизнь в условиях перманентных распродаж: «Свадьбу сыграем в октябре – цены в отелях пойдут вниз!», «Обеденный стол поменяем перед Рождеством – скидки приличные в мебельном!». Казалось, доведись англичанину помирать, так он сначала узнает, когда будет максимальный дисконт на похоронные услуги. Берта, наблюдая за мучениями господина Планта, решила, что не будет ставить его в неловкое положение и что романтизма в подобной встрече совсем немного.

Ее размышления были прерваны молодым человеком лет шестнадцати, который, почтительно глядя на нее, старательно выговаривал английские слова («Наверное, предупредили, что я из России», – подумала Берта. Сама она, выслушав парня, ответила на беглом английском, с вежливой шуткой и даже употребила слова, относящиеся к местному колоритному сленгу, но вполне допустимые в неофициальных беседах. Парнишка уловил акцент, но был потрясен ее английским. Берта это заметила, но виду не подала: «Вот еще! Можно подумать, я этот язык учу, чтобы их удивлять и радовать. Я его для себя учу».

Переговоры продолжались почти полтора часа. Результатом этих приятных, но заковыристых бесед было совместное решение о проведении мероприятий на территории колледжа, а учебное заведение Берты берет на себя транспортные расходы для почетных гостей, духовой оркестр и так, кое-что еще по мелочам вроде воздушных шариков на лужайке и смешных сувениров для детей, которые прибудут с родителями. Берта была довольна. Ее слушали, ее понимали, и она смогла их убедить.

По долгим ступеням колледжа Берта сбегала почти вприпрыжку. День еще не закончился, а она уже свободна. И не просто свободна, а все отлично сделала, со всем справилась. Берта решила, что вполне заслуживает небольшой поход по магазинам.

Она уже приготовилась перейти улицу, как ее кто-то окликнул. Преподаватель Саймон Плант, уже без пучков зелени в руках, стоял в тени большого платана.

– Я видел, как вы входили в колледж, и решил подождать вас. У меня сегодня выходной.

«И жена вас послала за морковкой для супа!» – съязвила про себя Берта и, сделав радостное лицо, поздоровалась:

– Здравствуйте, вот как мы далеко от нашей школы оказались, на другом конце города!

– Да не такой это и другой конец. В Бате такие расстояния, что всех можно считать соседями. – Преподаватель внимательно посмотрел на Берту: – Я был в России и знаю, что такое русский километр.

– Вы хотите сказать, что он длиннее английского.

– Безусловно, – Плант ответил с такой горячей убежденностью, что Берта рассмеялась, – вы куда направляетесь?

«Англичанин англичанину, а уж тем более англичанке, такой вопрос не задал бы никогда», – Берта медлила с ответом, подчеркивая неуместность вопроса.

– Извините, я, наверное, что-то не так делаю… Меня сбивает с толку мой предыдущий русский опыт. – Преподаватель даже покраснел.

«Ты хочешь сказать, что с большинством русских соблюдать правила, принятые здесь, не обязательно…»

– Я, наверное, бесцеремонен, прошу простить, – до собеседника дошло, что эта девушка несколько отличается от тех, кого он встречал тогда в Москве.

– Ну, вы бесцеремонны самую малость, совсем чуть-чуть, – слова «чуть-чуть» в английском языке не было, Берта заменила его другим, более «плоским», однозначным.

– Вы не хотите поменять планы, если это только возможно? Может, мы с вами немного погуляем? Заодно поговорим о вашей работе? – Саймон Плант посмотрел на нее тревожно и немного вызывающе.

– Пожалуй, можно, тем более что мои планы были совсем не серьезны. Я собиралась пройтись по магазинам.

– О-о-о! Это очень серьезно, наверное, я не очень вовремя со своим предложением?

– Вовремя, – Берта вдруг испугалась, что давно намеченное свидание опять не состоится. Она видела, что, с одной стороны, нравится Саймону, с другой – его пугает, что она русская. Басни о русских проститутках добрались и до такой глубинки, как Бат. К тому же город был небольшой. Саймон Плант был личностью известной, а английские злые языки ничем не отличаются от любых других. «Впрочем, – съязвила про себя Берта, – вам, господин учитель, бояться нечего. Ваш соотечественник Честерфильд утверждал, что «в злословии, как в краже, виновником считается потерпевший». Вслух она ничего не сказала, а только наивно улыбалась.

Они двинулись в сторону центра, выбирая маленькие, узкие улочки и избегая шумных автострад. Разговор не клеился, оба, после того как первый рубеж был пройден, мучились от мелькнувшей мысли о рискованности прогулки. «Вот кто-нибудь увидит, расскажет жене, неизвестно, что случится потом. В колледже все такие щепетильные… Или делают вид. Сплетничают же об отношениях Эммы Хопкинс, преподавательницы рисунка, и Джона Фолка, заведующего библиотекой», – в голове Берты крутились тревожные мысли, и она почти не следила за тем, что пытается ей рассказать Саймон Плант.

– Видите ли, о пристрастиях античных людей можно судить по их искусству. И по садовому – в том числе. Они отдавали предпочтение первозданным лесам, которые передавали им способность возвышенно мыслить.

– Я должна заметить, что англичане многое почерпнули из Античности. И в первую очередь стремление сохранить природу.

– Да, вы очень правильно подметили, – Саймон обрадовался, что он наконец втянул Берту в беседу.

Он понимал, что девушке может показаться странной его настойчивость, и от этого ему было не по себе. Он знал, что в школе какие-либо отношения с учениками не приветствовались, и вместе с тем не мог перебороть влечение, которое в нем возникало при виде ее тоненькой фигурки и изящного лица. «Такие лица были на картинах Средневековья», – думал он, и ему вспоминался профиль святой Елены с картины Агноло Гадди. Профиль был тонок, но вместе с тем в нем угадывалась сила чувства. В этой девушке его привлекали ее умение держаться, воспитание и достоинство. «Она не старается раствориться, принимая как должное то, что ей здесь предлагают. Она усваивает все выборочно, как будто бы определяя на вес ценность здешних понятий. И у нее очень красивая фигура», – последнее обстоятельство заставляло Саймона Планта краснеть. Особенно когда он видел, как под тонким платьем обозначается маленькая аккуратная грудь Берты.

Саймон Плант, мужчина сорока пяти лет, женатый преподаватель Международного юношеского литературного колледжа, был ловеласом. Но не тем громким, шумным типом, у которого для всякой молодой, и не очень, особы припасен вольный комплимент, двусмысленная шуточка или откровенно неприличный смешок. Саймон Плант был романтиком-ловеласом. Чувству, не всегда прочному или серьезному, он тем не менее отдавался всеми романтическими струнками своей души. Он любил и читал стихи, сравнивал своих возлюбленных с мадоннами Средневековья (его любимая эпоха), дарил цветы, но не охапки, а со вкусом подобранные маленькие букетики. «Его сбережения соответствуют его утонченному вкусу!» – съехидничала по этому поводу коллега Эмма Хопкинс, которая буквально купалась в ароматах духов и цветов, преподнесенных ей библиотекарем Фолком.

Романов у Саймона Планта было множество, что не повлияло на его супружескую жизнь – еще одна загадка, которую старались разгадать в школе. Сам Плант догадывался, что жена обо всем знает, но, будучи валлийкой, то есть уроженкой Уэллса, женщиной степенной, рассудительной и с сильным характером, она предпочла все предоставить времени. «Не спеши сделать то, что за тебя сделают дни и ночи» – эту старую валлийскую поговорку она выбрала своим девизом. Жизнь в доме текла размеренно, никакие временные трудности не могли, казалось, ее поколебать. Однако сейчас Саймон Плант должен был признаться, что его отношение к русской совсем не похоже на то, что он испытывал к своим прежним возлюбленным. Они все были намного старше, а Берта – совсем юная девушка, которую судьба, обстоятельства и собственные амбиции забросили в другую страну. Саймон Плант, не особо любящий путешествовать, как и большинство его соотечественников, с содроганием представлял, как она сама, в одиночку, летит в незнакомую страну, сама ищет себе квартиру, сдает экзамены. При мысли о всех возможных неприятностях и о том одиночестве, которое ее подстерегает, у него на душе становилось тревожно и ему хотелось окружить ее заботой. Его не могла не волновать разница в возрасте, но, с другой стороны, перед его глазами был пример друга, оставившего семью ради юной пловчихи из Румынии. «Вот уж воистину, мир становится без границ!» – ухмыльнулась по этому поводу все та же Эмма Хопкинс.

Сейчас, идя с Бертой рядом и пытаясь наладить легкий незатейливый разговор, Саймон Плант даже не допускал мысли о возможной близости – рядом с ним шел почти ребенок. «Она такая трогательная в своей самостоятельности!» – думал он, слушая, как Берта рассказывает ему о сегодняшних переговорах в Технической школе. «Ей нужен друг, советчик, опора в чужом городе. Хотя бы просто собеседник», – обманывал себя Саймон Плант, чувствуя, как замирает его сердце от взгляда зеленых глаз.

Этот их первый день они любили потом вспоминать. Причем, если Берта это делала с милой усмешкой, подчеркивая всю нелепость и неловкость ситуации, то в воспоминаниях Саймона этот день был днем всего самого лучшего, что бывает в начале любых отношений – восторженности и надежды.

Они стали встречаться, и предлогом служил интерес обоих к истории и архитектуре. Саймон Плант считал своим долгом рассказать как можно больше и подробнее о городе – о римских купальнях, о старом цирке, о странной и впечатляющей архитектуре времен короля Георга. Для их совместных экскурсий он выбирал немного отдаленные улицы, ближайшие пригороды и, наконец, Бристоль, находящийся в двадцати километрах от Бата. Саймон боялся, что их вдвоем увидят знакомые и пойдут слухи, которые навредят и ему, и ей. Берта все понимала, но делала вид, что ни о чем не догадывается, что эти дальние прогулки – всего лишь стремление как можно обстоятельнее познакомить ее с графством Соммерсет. Она задавала множество вопросов, сама рассказывала, что успела прочитать об этих местах. Их разговоры постепенно приобретали черты задушевных бесед, когда основной темой становятся сами собеседники. Каждый из них старался как можно больше рассказать о себе, о самых важных событиях своей жизни, о пристрастиях, увлечениях, привязанностях. Так разговаривают люди, которые планируют общаться долго, если не всю жизнь. Они очень быстро стали доверять друг другу, и, что больше всего повлияло на это обстоятельство – одиночество Берты или влюбленность Саймона, – было не очень важно. Важно было то, что оба уже нуждались друг в друге.

В прогулках и разговорах прошло полтора месяца. Встречались они почти каждый день, и это не считая занятий, на которых Берта теперь старалась отвечать как можно лучше, а Саймон старался скрыть предвзятость за напускной строгостью. Берта не обижалась, она не хотела, чтобы в школе ходили сплетни. Если вдруг по каким-то причинам их встреча отменялась, она тосковала, пытаясь себя чем-то занять. Она особо не задумывалась, какие чувства испытывает по отношению к преподавателю. Берта критическим взглядом отмечала некоторые недостатки в одежде – мешковатые брюки, рубашки серых тонов, замшевая куртка с потемневшим воротником. Но все это не мешало, ей важно было беседовать с ним, он был отличным рассказчиком, он был галантен, он был в нее влюблен – все это наполняло ее жизнь здесь. Ей нравилось, что на них смотрят – солидный мужчина с седыми висками и чуть более длинными, чем положено, волнистыми волосами. Лицо у него было удлиненное, с широко поставленными голубыми глазами – явный потомок англосаксов, по его собственному выражению. Объективно говоря, он был красив. По вечерам, оставшись одна, Берта вспоминала их разговоры и однажды вдруг подумала, что все это ужасно похоже на ее жизнь дома, когда долгие, полные разных интересных бесед прогулки с отцом были для нее важнее всего. Этой мысли она испугалась – она немного влюбилась в Саймона, и теперь подобные ассоциации ее сбивали с толку. «Просто у них обоих одинаковая манера говорить. И тот и другой говорят не столько для собеседника, сколько для себя, как будто в чем-то себя убеждая или споря с собой. А так – больше ничего общего. Саймон моложе отца, он и выглядит иначе», – она себя успокаивала и начинала представлять, как и когда состоится их встреча наедине. «Интересно, он меня в гостиницу поведет или его надо к себе пригласить?» – Берте, не имеющей опыта в этих вопросах – влюбленный в нее бандит Саня не считается, с ним у нее ничего не было, – очень не хотела ударить в грязь лицом или оказаться в неловкой ситуации. И вместе с этими полными подчас смятения мыслями она вдруг неожиданно трезво и жестко рассуждала: «Я бы могла это сделать с Егором. Он вроде парень неплохой, и я ему понравилась. Это сразу было заметно. Но, – тут неопытная Берта делала паузу и неожиданно заключала: – Но вряд ли он оценит то, что я ему преподнесу. А вот Саймон – да, он в этом толк знает, за его плечами опыт, он это оценит по достоинству». Некий цинизм в подобных размышлениях Берта предпочитала называть практичностью. Так, почти по-мужски, если это определение уместно в подобной ситуации, Берта решила свою дилемму. Соображение, что Саймон, помимо всего прочего, ей еще и нравится, даже не мелькнуло в ее голове.

Выросшая в окружении бабушек и отца, Берта не получила достаточной информации о том, что может произойти с молодой девушкой, если она будет неосторожна и неразборчива. Каждый из родственников обходил стороной щекотливые темы, втайне надеясь, что кто-то другой расскажет подрастающей девочке о взрослой жизни. В результате до всего Берта доходила сама, черпая сведения из журналов, фильма «Эммануэль» и намеков одноклассниц. Одноклассницы шушукаться на эти темы стали рано, но Берта, всегда державшаяся особняком, в этих разговорах активного участия не принимала, она только слушала, как та или иная девочка хвастается свиданиями. Берте некоторые вещи казались невероятно возмутительными, и дело было не в ее стеснительности или целомудрии, ей было совершенно непонятно, почему именно мужчина определял судьбу пары после того, как женщина решала, быть ли этой паре вообще. «Как бы так жить, чтобы решать все самой?» – наивно размышляла Берта, сожалея, что обо всем этом она не может поговорить с матерью. Судя по рассказам, мама никогда не ждала, что выберут ее, она все и всегда решала сама. Берта еще с детства составила подробный портрет мамы, она «слепила» свой идеал и старалась к нему приблизиться. Вот и сейчас, общаясь с Саймоном, она не раз задавалась вопросом «А как бы поступила мама?», но ей и в голову не приходило, что мужчина, с которым она встречается, женат и у него есть дети. Впрочем, один раз Берта встретила Саймона с женой, на очередном мероприятии, куда положено было прийти семейными парами. Она долго разглядывала уверенную в себе, коренастую женщину, которую тепло приветствовали коллеги мужа. В душе Берты шевельнулась тревога, смешанная с чувством превосходства. Она не устыдилась ни этого чувства, ни того, что ее планы относительно этого мужчины могут самым сокрушительным образом подействовать на жизнь этой, в общем-то, приятной женщины.

Иногда по вечерам, оставшись одна, Берта пыталась ответить на вопрос, любит ли она этого мужчину, нравится ли он ей, или он для нее только открывшаяся возможность приобрести необходимый жизненный опыт. Она по-прежнему иногда его сравнивала с отцом, но уже не пугалась этого, а просто удивлялась их сходству. Берте иногда очень хотелось написать отцу и рассказать обо всем, что с ней происходит…

Самое интересное, что юная Берта сохраняла полное спокойствие, обнаруживая в лучшем случае интерес ко всему происходящему. Казалось, что Берта живет по плану, одному лишь ей известному. И ее первые отношения с мужчиной были всего лишь одной из составляющих этого плана. Саймон Плант, человек опытный, встречавший на своем веку немало женщин, пребывал в недоумении и растерянности. Он уже знал, что Берта росла без матери, и этот факт добавил тепла и доброй снисходительности в его любовное отношение к ней: «Женская незрелость, странные рассуждения о любви, холодность и излишняя настороженность – это все отсутствие материнской любви. Бедный ребенок!»

Говорят, любая привычка формируется за шестьдесят шесть дней. На семьдесят восьмой день их знакомства Берта обнаружила, что Саймон Плант не звонил ей уже четыре дня и столько же они не виделись. Она с удивлением и беспокойством отметила, что в школе она его тоже ни разу за это время не видела. Правда, сейчас школа напряженно готовилась к ежегодному фестивалю, но для Берты это было слабое утешение. Она вдруг почувствовала, что красивую декорацию, которую создал вокруг нее Саймон, разобрали, и мир вдруг оказался тусклым и серым.

За все время их знакомства она сама ни разу ему не звонила – инициативу всегда проявлял Саймон. Берта совсем не хотела ждать – она уже для себя все решила, обозначив безграничность допустимого. «Когда-то это должно произойти, пусть это случится сейчас. Мне он нравится», – однажды так рассудив, она больше не углублялась в этот вопрос.

Внезапное исчезновение Саймона ее сначала озадачило, а потом разозлило. В ней заговорила гордость: «Я не хочу, чтобы со мной так обращались. Он, наверное, думает, что я буду сама звонить или прощу подобные выходки?! Нет, такого не будет». Берта прилежно ходила на занятия, посещала факультативы, участвовала в школьной жизни. Конечно, рано или поздно Саймон Плант и она должны были повстречаться. Они и повстречались – преподаватель старательно отводил взгляд, Берта, сердце которой выскакивало из груди от гнева, обиды и возмущения, делала вид, что ничего не произошло. На ее лице играла улыбка, она весело переговаривалась с однокашниками и, услышав звонок на перемену, подчеркнуто стремительно вылетала из аудитории. В глубине души она надеялась, что он окликнет ее или заговорит, но этого не случалось. Близились короткие каникулы, которые по традиции устраивались в школе в конце октября. Берта собиралась провести их в Лондоне – домой лететь на такой короткий срок смысла не имело. У нее теплилась надежда, что еще до конца занятий Саймон найдет возможность с ней объясниться – не может же взрослый, воспитанный человек так просто разорвать отношения.

«Может, для него отношений-то и не было, может, это все мне показалось, и ничего, кроме «отеческих» чувств, и не было?». Чем больше проходило времени с их такого внезапного расставания, тем больше мучительных вопросов возникало у Берты. Она пыталась анализировать свое поведение с Саймоном и, как всегда бывает у женщин, находила в нем одни изъяны. Она рассматривала себя в зеркало, пытаясь уяснить, насколько хороша. Раздевшись в ванной комнате, она придирчиво рассматривала свою фигуру, вздыхая по поводу своей, как ей казалось, катастрофической худобы. Она ворочалась в постели без сна, представляя, как Саймон Плант в это время обнимает свою немолодую жену, как он рассказывает ей что-то и та снисходительно улыбается. Берта вставала, бралась за книжку, но читать не получалось, тревога и обида кипели в ней, перемешивались и превращались в отчаяние. Ночью она готова была бежать к нему, выяснять и уговаривать. Наутро она вставала только с одной мыслью увидеть его. Но вот начались каникулы. На второй день она, отчаявшись, позвонила в Лондон Егору и договорилась, что приедет погостить на пару недель. «Подумаешь, опоздаю на занятия на несколько дней, ничего страшного не произойдет», – думала она по дороге на вокзал и представляла, как забеспокоится в этом случае Саймон Плант.

Берта вышла на одну остановку раньше, вспомнив, что хотела купить себе что-нибудь из одежды – а вдруг они в Лондоне куда-нибудь пойдут. В большом торговом центре она зашла в отдел женской одежды, выбрала себе несколько платьев и пошла в примерочную. Оживленная атмосфера магазина, парфюмерные запахи, яркий свет и ощущение, что все можно решить при помощи нового наряда и новых духов, вдруг заставили ее посмотреть на происходящее иначе: «Я веду себя глупо. Конечно, обидно, что он так поступил, ничего не объяснил, ничего не сказал. Хоть бы попрощался. Но с другой стороны, бесконечно об этом думать тоже нельзя. Самое важное и главное происходит с человеком здесь и сейчас. Прошлое – прошло. Будущее – только будет. А я – живу здесь и сейчас. Поэтому – сейчас – это главное!» Она надела платье цвета кофе из мягкой, чуть ворсистой шерсти. Она вышла из примерочной и обратилась к продавщице:

– Скажите, как вы думаете, это платье мне идет?

Миловидная девушка с преувеличенной серьезностью оглядела ее со всех сторон, а потом воскликнула:

– Великолепно! Вы просто созданы для него.

Берта критически посмотрела на себя в зеркале и вынуждена была согласиться. Она еще немного покрутилась перед большими зеркалами торгового зала, получила щедрую порцию завистливых и одобрительных улыбок и уже собралась вернуться в примерочную, как через огромную стеклянную витрину увидела пристальный взгляд Саймона Планта. Она вспыхнула – это был удар. Этот мужской взгляд, нерешительный, виноватый и любящий одновременно, выбил почву из-под ног Берты. Она вдруг ясно представила, что всего того, чем была наполнена ее жизнь последние два месяца, уже никогда не будет, новое платье показалось старушечьим, а поездка в Лондон неумелой авантюрой. Она зашла в примерочную, переоделась и, не задерживаясь, быстро вышла из торгового центра. Возвращаться домой не было сил. Берта поймала такси, доехала до вокзала, взяла билет до Лондона и уже почти бегом впрыгнула в уходящий поезд. В купе она была одна. Удобно устроившись у окна, Берта провожала взглядом монотонно бежавший вечерний пейзаж и думала о том, что в Лондоне ни к какому Егору она не поедет, а снимет номер в гостинице. Сама погуляет по музеям, по городу, а потом, как и положено, вовремя вернется в Бат. Она вдруг поняла, что ей не хочется нарушать правила, которыми пронизана теперешняя жизнь, – она закончит учиться в школе, и никакие личные невзгоды не помешают ей это сделать. Ее знакомый Егор останется другом, и никаких иных отношений она не допустит. «В такой правильной жизни есть смысл – не тратишь времени на угрызения совести и совсем не боишься будущего». Она, успокоившись, скинула туфли, положила ноги на противоположное кресло и приготовилась вздремнуть.

Постепенно Берта провалилась в дрему, сквозь которую слышала какой-то хлопок, потом чей-то голос, чувствовала прикосновение чьей-то руки… Она отмахнулась от сновидения, открыла глаза и увидела Саймона Планта.

– Откуда ты? – спросила она, почему-то совсем не удивившись.

– Откуда и ты, из Бата. Просыпайся, мы выходим.

Объявили остановку – почти пригород Бристоля, который они проехали ранее. Берта, не вполне проснувшаяся, машинально надела туфли, плащ ей помог надеть Саймон. Из вагона они выскочили в последний момент, когда двери зашипели сжатым воздухом.

Поезд уже вилял последним вагоном, а они стояли перед маленьким вокзалом, построенным еще во времена королевы Виктории и обильно украшенным ярко-брусничным вереском. В воздухе пахло вечерним октябрем – прелыми листьями, жухлой травой и печным дымом. Почти не разговаривая, они пересекли станционную площадь и вошли в маленький домик под вывеской «Three trees». «Три дерева», – прочла Берта и умилилась картинке, которую местный художник нарисовал рядом с названием. На ней были изображены три дерева с разными кронами – пирамидальный тополь, низкорослая яблоня и почему-то раскидистая пальма. Эта самая пальма и заставила Берту улыбнуться: «Тут во всей округе, наверное, ни одной пальмы не сыскать. А, судя по-всему, гостинице лет этак двести – двести пятьдесят». Между тем они уже входили в небольшой холл, потолки были укреплены темными дубовыми балками, на полу, выложенном коричневой керамической плиткой, лежал небольшой яркий ковер, а на нем – огромная лохматая собака. Эта собака преграждала путь к конторке, за которой высился немолодой грузный мужчина.

– Эль, ну-ка отойди! – крикнул мужчина. – Не видишь, людям мешаешь!

Собака только тяжело вздохнула и, положив огромную морду на лапы, исподлобья посмотрела на Берту и Саймона.

– Вам номер? – спросил их мужчина. – Могу только на одни сутки, завтра у нас состязание стрелков начинается, местный клуб все забронировал.

– Давайте, – кивнул Саймон, а Берта подумала, что присутствие собаки избавило их от неизбежной неловкости. Она заметила любопытствующий взгляд хозяина гостиницы – совсем молоденькая девушка и солидный мужчина. В конце концов ключи, брошенные хозяином, пролетели над головой невозмутимого пса.

Номер, в который они вошли, был похож на сотни номеров сотен деревенских гостиниц, владельцы которых получали и передавали свой бизнес из поколения в поколение. Мелкая розочка в убранстве – занавески на маленьких окнах, чехлы на старых креслах, скатерть, покрывало на кровати и балдахин над ней – царила во всем. Оставшись одни, Саймон и Берта не произнесли ни слова. Он старательно задернул шторы на окнах, откинул тонкое стеганое покрывало, она тем временем вытащила из своей сумки длинную белую футболку и прошла в душ…

Утро было ясное, все расцвеченное темно-красными кленами, которые вчера в темноте казались черными. Теперь ветки стучались в окно, размахивая яркими листьями, как растопыренными ладонями. Берта лежала с закрытыми глазами, она ждала, когда Саймон перестанет делать вид, что спит. Он проснулся – это можно было понять по его неровному дыханию. Берта сознавала, что он тянет время в надежде, что утренняя неловкость исчезнет сама по себе. Он ждет, что как-то сама собой отпадет необходимость произносить дежурные фразы, за которыми стоит только одно – тревожное ожидание.

Они оба сейчас стеснялись друг друга. Она – из-за того, что ночью, не выдержав боли, закричала и, как ей казалось, не смогла себя вести, как ведут себя опытные женщины, и боялась, что кто-то в соседних номерах или прислуга ее могли слышать. Он – из-за того, что был недостаточно осторожен и причинил ей эту боль. Еще он догадывался, что этот утренний яркий свет лишил его преимуществ возраста, обнажив лишь его недостатки – вялые складки на животе, белесые ногти на пальцах ног, пигментные пятна на руках. Без одежды, добротной и подобранной со вкусом, он превратился в рано постаревшего мужчину. «Она – совершенна. Я влюбился, сделал ее женщиной, но со мной она не останется. Она молода и красива». Он все это уже понял, и происшедшее между ними заставило его испугаться, умилиться и огорчиться одновременно. Он лежал рядом с Бертой, прислушивался к ее дыханию и мучился от мысли, что опоздал со своей любовью лет так на пятнадцать. И все, что он предпринял вчера, не больше чем приступ ярости и сожаления. Да, жизнь его обманула. Спокойствие, помноженное на привычку, не есть счастье. А счастье, оказывается, может иметь облик белокурой девушки со стальным характером и железной выдержкой. Счастье пахло чем-то трогательно милым, похожим на запах детской присыпки, во всяком случае, ему так казалось вчера, когда он обнимал и целовал ее тело. Счастье это сегодня же уедет – он себя не будет обманывать, а потому надо встать и пройти в ванную. И пусть она увидит, что вчера легла в постель с немолодым мужчиной, опыт которого сейчас бессилен против ее юности и красоты.

Саймон аккуратно встал и, стараясь не пришлепывать босыми пятками, скрылся в ванной.

«Он – старый», – Берта проводила его взглядом из-под опущенных ресниц. Как только закрылась дверь ванной, она открыла глаза и с облегчением вздохнула. Притворяться спящей не было уже сил – хотелось обернуться к лежащему рядом мужчине и спокойным ровным голосом произнести: «Все было замечательно, но мне пора». Берта сейчас не понимала, зачем она вчера согласилась с ним пойти в гостиницу, почему не поинтересовалась, куда он без всяких объяснений пропал на неделю, и она не понимала своего недавнего горя. Сейчас она пыталась сообразить, как выйти из положения, – отношения эти ей были не нужны, а переживания минувших дней оказались не чем иным, как возмущенным женским самолюбием.

Берта мучительно старалась затолкать в самый дальний угол памяти свои ночные неловкие движения и торопливый сюсюкающий шепот Саймона. «О господи, и зачем я только пошла за платьем перед отъездом! Надо уехать в Лондон». Берта вскочила и стала быстро одеваться. Ей хотелось как можно скорее убежать от этого душного номера, от белых простыней, испачканных капельками ее крови и старательно прикрытых ею же одеялом, от запаха терпкого мужского одеколона, который когда-то ей казался восхитительным, а теперь навязчивым и почему-то неприличным.

Из гостиницы она вышла незамеченной, тайком от Саймона, который, приняв душ, старательно шепотом по телефону врал жене, пытаясь объяснить, куда он так внезапно исчез.

Неделя в Лондоне пролетела быстро – Егор с друзьями устроили ей отличные экскурсии по старому городу, сводили в музеи, по вечерам затевали шумные вечеринки. Берта чувствовала себя прекрасно – история с Саймоном Плантом завершилась так, как она и хотела. Теперь она смотрела на мужчин, как коллекционер на предметы искусства, заплатить высокую стоимость имеет смысл лишь при гарантии получения в будущем приличных дивидендов.

– Ты изменилась, – Егор потягивал пиво и смотрел, как Берта, уютно устроившись в кресле, листает журнал.

– Неужели так заметно? – она улыбнулась.

– Что – заметно? – не понял Егор.

– Заметны изменения.

Егор пожал плечами. В эту их встречу Берта его удивляла своей раскованностью и громким смехом. Она очень переменилась – это была уже не вчерашняя десятиклассница. Сейчас перед ним сидела уверенная девица, которая оценивающе посматривала на мужчин и не замечала ревнивых взглядов женщин. Ее английский стал беглым, она подправила произношение, и Егор видел, что ее принимают за гостью из какой-нибудь англоговорящей страны. Ему льстило общество такой красивой девушки. К тому же его обнадеживало, что она сама его разыскала и предложила эту неделю провести вместе. При этом она настояла, что жить будет в гостинице.

– Я все-таки совсем не знаю Лондон, – произнесла она так, что Егор был готов забросить все дела и служить при ней экскурсоводом.

Ее возвращение в Бат и появление в школе почти повторили ситуацию трехнедельной давности. Только теперь настал черед переживать Саймону Планту. Они встретились в одной из аудиторий, и ее неприятно удивило возмущенно-брезгливое выражение его лица. Она не смогла себе отказать в удовольствии повести себя точно так же, как вел себя он, и ограничилась любезно-равнодушным приветствием. «Зря он так. Я не заслужила брезгливости, не воспользовалась ни его влюбленностью, ни тем, что он фактически меня соблазнил», – думала она, наблюдая за тем, как преподаватель старательно отводит взгляд. Относительно «соблазнил» – это она, конечно, преувеличила, но в целом его поведение уважения у нее не вызвало. Она решила, что поступила правильно, «использовав» Саймон Планта. Само событие, превращение ее в женщину Берта не воспринимала как что-то, о чем следовало много размышлять. Случилось и случилось.

Навестить родных она смогла только на пасхальные праздники. Накануне отъезда, набегавшись по лондонским магазинам и накупив подарков, Берта позвонила Егору.

– Как ты смотришь, если я у тебя остановлюсь? У меня самолет только послезавтра, не хочется в Бат возвращаться, – Берта эти слова произнесла так, словно спрашивала о том, где купить тростниковый сахар.

– О чем ты говоришь, конечно! Это – классно! – Егор пытался еще что-то сказать, но Берта, бросив короткое «Тогда – жди», положила трубку. Купив немного деликатесов и фруктов («Вино или пиво у Егора есть всегда!» – справедливо рассудила она), Берта позвонила в знакомую чугунную витую калитку. Этот звонок был не более чем знак вежливости – калитка, как и ворота, к большому удивлению Берты, никогда не запиралась. Даже дом стоял вечно открытым, в этом она могла не раз убедиться. И сейчас она спокойно прошла через лужайку сада и толкнула незапертую дверь. В большом холле, как всегда, царил беспорядок – одежда, мотоциклетный шлем и краги, клюшка для гольфа, куча обуви. «Что за странность, клюшка для гольфа – дорогая, шлем тоже. Обувь – копеечная». Берта придирчиво оглядела хлам, брошенный прямо на красивый, с рисунком, каменный пол. Она поняла, что дом пуст, спустилась на кухню и положила продукты в холодильник. Эта кухня в цокольном этаже дома ей всегда нравилась. В больших помещениях – три прямоугольные с невысокими потолками комнаты – стояли длинные деревянные столы с мраморными столешницами. «Песочное тесто надо месить на чем-то холодном! Тогда оно будет действительно рассыпчатым. Идеально подходит мраморная доска. Если дрожжевое тесто любит тепло рук, то песочное тепла боится, масло начинает таять, мука мокнет», – эти слова бабушки Берта помнила с детства. Бабушка пекла ванильные полумесяцы, кончики которых обмакивала в растопленный шоколад. Такое печенье любила и ее мама. Сейчас, на этой старой кухне, где древняя чугунная плита и узкая резная колонка соседствовали с современными сложными агрегатами, Берта вдруг поняла, как соскучилась по дому.

В этой ее английской жизни не хватало запаха кухни, стряпни, гостей, к приходу которых дом переворачиваешь вверх дном. В этой жизни не хватало уюта. «Ничего страшного, еще немного, и будет уют, сидения за полночь за столом, прогулки с папой, бабушкины цеппелины и эти самые ванильные полумесяцы». Берта еще раз оглядела кухню и решила, что ужин она вполне может приготовить сама. Все равно ждет Егора. Она отыскала фартук, исследовала содержимое шкафов, еще раз оглядела свои покупки и принялась готовить лапшу. Слово «макароны» здесь в Англии совсем не употребляли, здесь ели на итальянский манер «пасту». Берта же любила именно лапшу – широкие полоски тонкого крутого теста, которые заправляли маслом и к ним добавляли все, что было дома. А дома, вспомнила Берта, всегда были грибы. И отец, и, как рассказывали, мама были заядлыми грибниками. «Вот только работа ей не давала возможности всласть по лесу ходить». Бабушка всегда рассказывала, что лисички мама не ленилась собирать даже самые мелкие, с которыми было больше всего возни.

У Берты грибов не было, зато был сыр с голубой плесенью, ее любимая горгонцолла и один большой розовый, почти круглый баклажан. Этот самый баклажан Берта купила просто так – ей понравился необычный цвет, не сине-фиолетовый, а розовый с тонкими темными прожилками. «Он такой красивый, что его можно положить в вазу», – подумала она, увидев его. Поставив на огонь воду для лапши, Берта достала сковородку и мелко-мелко порезала баклажан, пока он жарился, она размяла вилкой сыр, добавила в него оливковое масло, выжала сок из одного вялого зубчика чеснока, обильно все поперчила. Почти готовый соус из горгонцоллы она выложила в поджаренный баклажан. «Отлично, запах-то какой!» Берта слила воду с готовой лапши и смешала ее с баклажаном и горгонцоллой.

Берта немного выждала, помыла после своей готовки посуду и, посмотрев на часы, достала тарелку. «Пусть гуляет, я его ждать не буду, я есть хочу!» Она уселась за стол и принялась за лапшу.

Пустой дом больше не наводил на нее страх. Она поняла, что часть комнат здесь закрыты. «Куда мне столько, сама подумай? Решили, что обойдусь тремя на первом этаже, спальней и библиотекой. Потом же, это убирать все надо. А я на самоокупаемости», – Егор шутил, но было видно, что он горд тем, что живет в таком доме, хоть и в относительной бесхозяйственности.

«А он молодец! И музыку пишет, и работать успевает. И, между прочим, деньги считает», – Берта ужинала и размышляла. Правда, она так и не поняла, где работает Егор, но то, что человек занятой, – было очевидно. И его увлечения были Берте симпатичны – живопись, книги, театр… Берта вдруг подумала, что, будь она хозяйкой такого дома, она бы денег заработала предостаточно. «Тут даже с места вставать не надо! Сдавать для приемов и торжественных случаев – свадьбы и все такое – это раз. Два – сделать дорогой, хороший пансион, типа клуба. Вечером общий ужин для постояльцев или пятичасовой чай. Раз в неделю какой-нибудь концерт на лужайке, гости смогут пригласить своих друзей, ну и недорогое угощение. Три – отремонтировать и государству в аренду на долгий срок. Это здесь тоже практикуется. Четыре – «киношникам» сдавать для съемок». Берта сама читала в местных газетах, что владельцы усадеб и домов не очень-то охотно пускают к себе киносъемочные группы, даже за приличные деньги. Типа, пусть рушится, но чужая нога сюда не ступит. «Одним словом, это бы богатство да в умелые руки!» Берта покрутила головой, обозревая большое кухонное пространство. Ей на минуту показалось, что она уже стала владелицей этого дома. «Я бы в Англии жить не осталась, чего я хочу, я здесь не добьюсь. Но вот дом… Да еще такой», – в голове практичной натуры зрел план.

То, что Берта переняла свою практическую и деловую жилку от бабушки и дедушки с отцовской стороны, заметили все в семье. В семь лет она спорила с дедом на порцию взбитых сливок с вареньем и никогда не забывала, что выиграла спор. Дед бы ее сливками кормил по пять раз на дню, но обе бабушки дружно возмущались: «Нечего девочке есть жирное и сладкое в таком количестве. Кариес будет!» Пари Берта заключала по любому поводу – будет ли дождь к вечеру, приедет ли отец из командировки раньше на один день, сможет ли она съесть манную кашу без остатка, и обгонит ли соседская собака Фил их кошку Лику. Дед посмеивался и радовался своим проигрышам. Берта же через некоторое время, выиграв несчетное количество опротивевших ей взбитых сливок, обратилась к деду:

– Сколько стоит одна порция сливок в нашем кафе?

– А что такое? – дед удивился вопросу.

– Дед, я не буду есть выигранные порции, но ты денежки за них сложи и купи мне велосипед.

Дед слегка обомлел от такой постановки вопроса, в уме прикинул, сколько же это надо съесть сливок и сколько же он еще споров должен проиграть. Получалось – очень много.

– А зачем тебе велосипед? Может, лучше куклу какую-нибудь большую, красивую.

– Дед, зачем мне кукла, что я с ней буду делать?

– А зачем тебе велосипед? Ты же не мальчишка.

– Я катать буду маленьких девчонок, у которых нет велосипеда, и брать с них за это деньги. Или заколки. Такие красивые, «банан» называются. Можно и мальчишек катать тоже. Только с них заколки не возьмешь. Ну, я придумаю что…

Дед изумился, расстроился и порадовался разом.

– Она – в меня, но более сообразительная. Человек, так сказать, новой эпохи, деловая такая, – говорил он вечером жене.

– Избалованная она, а ничего не сделаешь. Матери ох как не хватает! Кто с ней в пятнадцать лет разговаривать о ее девичьих делах будет?! – сокрушалась бабушка.

– А мы на что, ты, например! – начинал возмущаться дед.

– Старый ты дурак, дед! – отмахивалась бабушка и шла считать деньги, отложенные на хозяйство, но теперь явно пойдущие на покупку велосипеда.

С течением времени практичность обросла деликатностью, выдержкой и воспитанием. Но суть осталась, как и остались амбиции. Берта с детства равнялась на мать, которую она помнила очень плохо и знала лишь по рассказам близких. А воспоминания об ушедшем человеке, как правило, грешат гиперболами. Из рассказов выходило, что только несчастье помешало матери стать очень известной, что ее стремление к славе было мощным, подчас безудержным, что чувства и эмоции заслоняли порой здравый смысл. Все это она узнала, когда заканчивала школу. Отец, стремящийся уберечь ее от ошибок, предостерегал рассказами о матери. Берта слушала, не перебивала, но портрет матери выходил вовсе не такой, как хотел бы отец. В ее сознании недостатки матери становились достоинствами, ее упрямство, о котором мягко и деликатно упоминал отец, становилось стержнем характера, а ее практичность, о которой нехотя отзывалась бабушка, необходимым компонентом для достижения высоких целей.

Берта решила, что в память о матери она должна достичь многого. Эта решимость и вместе с тем жалость к женщине, в воспоминаниях о которой остался только запах духов, определяли очень многие ее дальнейшие поступки…

Егор не появился, даже когда совсем стемнело, и Берта, забравшаяся в библиотеке в глубокое кресло с книжкой, стала настороженно прислушиваться к шуму, доносящемуся с улицы. Дом был велик, комнаты – темны, сад и небольшой парк – пустынны. Берта поежилась – она к трусихам себя не относила, но мрачные углы огромной библиотеки заставили ее озираться. Она встала и, сдерживаясь, чтобы не побежать вниз, к входной двери, торопливыми шагами спустилась на первый этаж. Где-то на полпути ее напугал какой-то шорох, виновницей которого, вероятнее всего, она сама и была. Берта ринулась вниз по скользким ступеням, зацепилась за резные перила рукавом и вскрикнула, падая прямо на гору вещей, сваленных в холле у подножия лестницы.

– Как это вам удалось? Лестница широкая, перила удобные, – спросили ее по-английски. Обладатель голоса держал Берту в объятиях.

Принцы появляются внезапно, с тем чтобы очаровать, влюбить в себя и дать понять, что сама Судьба в лице многочисленной аристократической родни против вашего союза. Принцы, на то они и принцы, чтобы сказку сделать былью, перевернуть представления о реальности и не дать забыть, откуда ты родом. Берта во все глаза смотрела на молодого человека, который был почти на голову выше ее. Она еще чувствовала его руки, а сама уже отступила на два шага. Он был красив, как бывают красивы английские принцы. Рыжий, в веснушках, с тонким длинноватым носом. Его кожа светлая-светлая, немного покраснела – ведь он только что вошел с улицы. Он был так необычайно красив, что Берта не удержалась и горько вздохнула – такие зеленые глаза почему-то в темных, а не рыжих ресницах действительно могут быть только у принцев.

– Что-то не так? Вы так вздохнули, как будто жалеете, что не упали лицом в… – тут незнакомец огляделся, – в эти сокровища.

– Я не жалею, я просто так вздохнула. Я жду Егора, он давно обещал быть…

– Скоро будет, он мясо покупает для sunday roast.

– Для чего?

– Для воскресного жаркого, завтра же выходной!

Берта опять вздохнула. Завтра вечером она будет лететь в самолете домой, к отцу и бабушкам с дедушками. А вот этот рыжий, высокий будет здесь пить пиво, смеяться и вообще… «Интересно, на это самое воскресное жаркое девушек приглашают?» Берта вдруг поняла, что запуталась, что этот рыжий не вписывается в ее планы, которые она несколько часов назад так подробно обдумывала на кухне.

Берта вела себя так, как ведут себя дети, впервые попавшие в магазин игрушек. История с Саймоном Плантом открыла ей мир совершенно иных отношений, в котором одновременно необходима была осторожность и, с другой стороны, дозволялась полная свобода выбора. Теперь она не рассматривала отношения с мужчиной как что-то судьбоносное, требующее долгих мучительных размышлений. От этой свободы кружилась голова – она теперь взрослая и сама разберется, кто ей нужен.

Берта честно себе признавалась, что отношения с почти пожилым человеком, интересным собеседником, заботливым мужчиной никогда бы не сложились. Поначалу ей было лестно его внимание, потом он избавил ее от одиночества в чужой стране и в чем-то заменил отца. И в конце концов сделал то, что должен был сделать человек, которого бы она полюбила без памяти и которого надо было дождаться. Но Берта ждать не хотела, потому что ждать было не в ее правилах. Она была человеком выбора, а потому просто использовала Саймона Планта. Была ли она благодарна ему? Наверное, но мужчина, которого можно так просто «бросить», ее не привлекал.

Егор же был ее ровесником, с ним было легко, и ему она явно нравилась. Берта вдруг отчетливо себе представила, что путь, намеченный ею, вполне можно сократить. Замужество с Егором, возможности, которые оно открывало, безусловно потребуют предприимчивости и определенных усилий – в конце концов, у него есть родня и этот дом в наследство просто так никто не отдаст. Но на то и умение ладить с людьми. Она, Берта, сделает все возможное, чтобы подружиться с родителями будущего мужа и убедить их в том, что инвестиции в их молодую семью – самые надежные. А потом, когда все вопросы будут решены, она… Что она будет делать потом, она не знала, но полагала, что все как-то само решится.

Собираясь погостить у Егора, Берта вполне допускала, что при известных обстоятельствах согласится на близость с ним. Ею двигали симпатия, любопытство и амбиции. Появление рыжего молодого человека с глазами цвета крыжовника ее планы не сломало, но заставило с ними повременить. В незнакомце она успела заметить не только красоту, приятную манеру держаться, остроумие, но и чрезвычайно дорогие ботинки. И еще было в нем что-то такое бесшабашное, немного нахальное и очень детское.

Егор приехал совсем поздно, с пакетами снеди, которую они втроем раскладывали по холодильникам в кухне. Дэн помогал им, тайком, как ему казалось, посматривая на Берту. Эти взгляды заметила не только она, но и Егор, настроение которого немного испортилось – он предвкушал вечер наедине с Бертой. Дэн – его приятель, но вовсе не друг – слишком уж между ними была большая разница в положении, знакомствах и возможностях. Их связывал интерес к современному искусству и занятия на курсах по классическому рисунку. В гости к Егору Дэн наведывался редко, подолгу не засиживался. Их разговоры касались исключительно выставок и занятий рисунком. В этот же вечер Дэн уходить не спешил, он с аппетитом съел лапшу, подробно расспросив Берту о рецепте, долго смаковал вино, увлекательно рассказывая о виноградниках на юге Франции, где отдыхал летом.

Дэн старательно не замечал сначала многозначительных, потом нетерпеливых, а в конце уже и просто гневных взглядов Егора, от всей души желавшего, чтобы приятель убрался восвояси. Но Дэн, сверкая зелеными глазами и заливаясь радостным румянцем, даже не думал уезжать. Он старательно вовлекал в беседу помрачневшего Егора, подмигивал Берте и вообще вел себя так, словно был самым желанным гостем на свете. Берте было приятно и лестно мужское внимание, а потому она приложила максимум усилий, очаровывая и того и другого улыбками и восторженными взглядами. В этот вечер здесь разыгрывался спектакль на вечную тему мужского соперничества и женского коварства. Почувствовав, что обстановка немного накалилась, Берта скрыла нарочитый зевок ладошкой и произнесла:

– Завтра улетать, надо выспаться, Егор, можно устроиться в маленькой спальне на втором этаже?

Егор радостно вскочил, давая понять приятелю, что вечер окончен, но тот только улыбнулся:

– Пусть девушка отдыхает! А мы с тобой пока обсудим последние этюды. – Дэн повернулся к Берте: – Хороших снов!

– Спасибо, – она улыбнулась им обоим и вышла из комнаты. Прикрывая дверь, она слышала, как Дэннис спрашивает Егора:

– Ты не спешишь? Я хотел бы с тобой обсудить выставку в галерее «Пойнт». Ты, случайно, не хочешь поучаствовать?

Родной город встретил Берту весенним свежим ветром, истончившейся ледяной кромкой морского берега, пронзительным небом, в котором кричали птицы. Еще город встретил ее неаккуратными домами, нелепыми вывесками на двух языках, разбитыми тротуарами и полным отсутствием асфальта на проезжей части. Все это не шло ни в какое сравнение с тем, что в аэропорту ее встречал абсолютно седой отец. Пальто, которым он так гордился еще несколько лет назад, стало псивым, а когда-то франтоватые с длинными пыльно-черными носами ботинки делали его фигуру гротескной. «Господи, господин Беликов, человек в футляре! Меня не было совсем недолго, что же тут приключилось?!» – у Берты защемило сердце. В облике отца читались нездоровье, уныние и денежные затруднения. Он ее поцеловал, обнял, Берта почувствовала, что глаза у него «на мокром месте». Она, боясь, что он расплачется прямо здесь, на виду сотен людей, сердито и громко прикрикнула:

– Пап, ты что, перестань!

Отец суетливо замахал рукой и, подхватив ее сумку, быстрым шагом пошел вперед, как будто хотел от нее убежать. Дома их встретили старики. Обе бабушки – они давно уже стали ближе сестер, – ревниво перехватывая друг у друга внучку, восторженно восклицали:

– Господи, совсем выросла, большая стала.

Эти причитания дали ясно почувствовать Берте, что здесь, в ее родном доме, не хватало молодых энергичных людей, свежих ярких впечатлений, новых вещей с их радостным, специфическим запахом чистоты. Ее родные, жившие теперь все вместе, в одной огромной квартире, состарили друг друга, оказавшись один на один со своими горестями. Раньше, когда Берта жила здесь, вся энергия уходила на нее, ее воспитание, заботы о ней, мысли и планы о ее будущем. Уехав, она лишила их каждодневных мелких дел и забот ради того, кто придет тебе на смену, лишила планов и возможности поделиться своим опытом.

Они все состарились, и казалось, что отец приблизился к ним по возрасту, количеству морщин и той старческой настороженности, которая сразу выдает одиноких людей, сосредоточенных на своем горе. «Боже мой, их нельзя было оставлять одних! Я не должна была уезжать! Надо было учиться здесь и работать», – Берта чувствовала такую вину, что ей хотелось заплакать, сгрести их в объятия и не отпускать.

Она заперлась в ванной, включила воду и разрыдалась. Ее мир, по воспоминаниям такой незыблемый, ее платформа, такая устойчивая, в реальности оказались очень уязвимыми. Контраст между ее жизнью в Бате, между ее воспоминаниями о жизни в доме и самой этой жизнью был настолько велик, что у Берты закралось сомнение, а верно ли она воспринимала эту жизнь. Была ли она достаточно внимательна к тем, кто ее окружал с детства. Чувствуя свою исключительность («У нее умерла мама», – шептались за спиной), она в родных видела крепостную стену. На деле выходило, что без нее эта стена обветшала и ослабла. Сидя на краю ванны и разглядывая сквозь слезы темные, похожие на птичий глаз сколы эмали, она пронзительно ощутила бедность, неустроенность и тревогу, в которой жили сейчас близкие ей люди. Берта умылась и решительно вышла из ванной. Стол уже был накрыт – на своих привычных местах лежал серебряный нож для масла, стояли серебряные солонка и перечница. В невысокое из бледно-зеленого стекла карафе было налито вино. Берта вспомнила, что отец всегда шутил, что в сосуд такого цвета можно наливать только шартрез или бенедиктин: «Особенно бенедиктин, единственный зеленый ликер!» И тарелки стояли ее любимые, розовые с ангелами, из старого сервиза. Стараясь не заглядывать по углам, чистым, выметенным, вымытым, но старым и оттого неряшливым, Берта прошла к столу, дождалась, пока все уселись, и громко произнесла:

– А я ведь не просто так отдохнуть приехала. Во-первых, я ужасно соскучилась! Даже не представляете, как я там скучаю! А во-вторых, завтра у нас начинается ремонт! Только прошу не беспокоиться, не суетиться и, главное, не нервничать. Все сделают рабочие, с которыми я уже договорилась.

Берта видела смесь удивления, радости и страха на лицах родных. Радостно и умилительно было оттого, что в жизни стало что-то происходить и это что-то устраивала их маленькая Берта, а старческий страх заставлял их цепляться за привычное прошлое в любом виде, будь это воспоминания или обои. Берта же принялась за ремонт, как за первое попавшееся средство, при помощи которого она могла изменить жизнь близких. В душе она стремилась к переменам более существенным, не декоративным, тем, которые не только придадут комфорт жизни, но и изменят мироощущения родных, превратят их в победителей.

Обед прошел весело благодаря сухому вину. Берта рассказывала о своей жизни, достала пачку фотографий, предусмотрительно сделанных в Бате и Лондоне. Все разохались, разглядывая внучку на фоне памятников английской столицы. В самом конце обеда, когда обе бабушки чуть не поссорились из-за того, чей торт подавать первым, а отец и деды, раскрасневшиеся и сытые, изъявили желание выкурить по сигаретке, Берта принесла сумку. Она сейчас радовалась, что в Лондоне, обегав все магазины, накупила ворох одежды, домашней утвари и забавных сувениров.

– Итак, – произнесла она и увидела счастливые лица домашних. Они так предвкушали подарки, что даже не произнесли обычное: «Зачем ты так потратилась!» Из сумки были извлечены вельветовые брюки и пиджак с замшевыми декоративными заплатами (как у Саймона Планта). Берта сама себе пообещала, что отцу купит точно такой же. И она купила. Только не в дорогом магазине, а на распродаже в магазине попроще. Затем последовали футболки, рубашки и жилетки для одного и второго деда.

– Вот это прямо на этот сезон, к зиме привезу вещи теплые, хотя, сами понимаете, средняя зимняя температура в Лондоне плюс пять градусов.

Для бабушек она приготовила платья и платки. Домашние принялись мерить вещи, обсуждать друг друга и пытаться присвоить себе чужой подарок:

– Это не твой цвет! – качала головой бабушка, глядя на другую, завязывающую на шею косынку.

День закончился шумно и весело.

Понятно, что денег на ремонт у Берты не было. Она невероятным усилием скопила на дорогу туда и обратно, на подарки и расходы во время этого ее отпуска. Но ремонт был обещан, а потому следовало очень быстро найти выход из положения. Взвесив все риски, она позвонила Сане-бандиту.

– Давно приехала? – голос Сани был, на всякий случай, подозрительно-суровый.

– Вчера, поздно вечером. Пока отдохнула, выспалась. Вот сегодня тебя сразу набрала.

– А-а-а. Увидимся? – голос подобрел.

– Конечно, я поэтому и звоню.

– Тогда будь готова, я минут через десять буду.

– Жду.

Берта положила трубку и задумалась. Вариантов у нее было немного, и самый простой – обратиться за деньгами к Сане.

Она была уверена, что тот не откажет, а взамен ничего не потребует. Конечно, немного неудобно, но что делать. Саня же сам говорил, что на него всегда можно положиться.

За то время, пока отсутствовала Берта, в жизни Сани произошло два события. Первое – большая часть его ближайших друзей прошли по одному громкому уголовному делу и теперь сидели за решеткой. Саня избежал подобной участи благодаря собственной осторожности – все-таки он боялся лезть в самое пекло разборок и разбоя – и благодаря вмешательству отца, большого человека в администрации области. Поначалу отец помогать не хотел – они с Саниной матерью были давно в разводе, и он считал, что все это результат попустительства и снисходительности со стороны экс-супруги. Но Санина мать нажала, поплакала, постыдила, попугала, и Саня был спасен. Он сам, будучи не замешанным в особо опасных делах, с облегчением вздохнул и, когда все закончилось, набравшись смелости, упросил отца помочь открыть бизнес. Тот, в свою очередь, обнаружив, что сын не только рисковый, но и неглупый парень, хорошо обучаемый и смекалистый, поговорил кое с кем, и вскоре Саня зарегистрировал собственное предприятие. Отец первое время пытался вмешиваться и давать разного плана советы, но вскоре понял, что сын, судя по всему, свое откуролесил.

Саня был дисциплинированным, осторожным и вполне самостоятельным предпринимателем. Дела у него шли хорошо – во-первых, сказывался административный ресурс, а во-вторых, Саня стал получать удовольствие от работы. Он сменил черную униформу «братков» на серый дорогой костюм, хорошие рубашки и галстуки. На ночь он читал Дейла Карнеги, стараясь поутру применить его советы. С клиентами общался сам, невзирая на размер выставленного счета. Он подумывал о получении второго высшего образования (первое было куплено), о курсах менеджмента и уже три месяца занимался на курсах английского языка. Нет, Саня, конечно, не потерял связи с прошлым, помогал деньгами и оказывал разного рода услуги бывшим соратникам, но внешне уже ничем на них не походил. Его превращение было стремительным и, судя по всему, необратимым. «Вот как быстро учит страх тюрьмы! – говорила мать отцу и добавляла фразу, которую услышала от одной из подруг: «Бог дает человеку не то, что он хочет, а то, что ему надо. Поэтому не торопись спрашивать его «За что?!», а подумай: «Для чего?!» Отец морщился от пафоса, но соглашался и потихоньку начинал гордиться сыном. Вскоре о Сане в городе заговорили с уважением и без страха.

Обо всех этих изменениях Берта не знала. а потому ожидала увидеть все ту же стриженую голову, черную кожанку и нагловатый взгляд.

Утром, когда Саня позвонил и сказал, что выезжает к ней, она, понизив голос, сказала:

– Ты к нам не поднимайся. Мои так вчера разволновались, что сегодня с утра пьют валидол. Не надо их беспокоить. Я увижу тебя в окно и спущусь.

Когда она увидела его, то изумилась переменам в его облике. Берта все же намеренно вышла только через двадцать минут.

– Извини, ругалась по телефону со строителями. Старики решили тут без меня ремонт сделать, так их уже второй раз обманывают – то плитка с трещинами, то обои разного оттенка. Я уж сама решила разобраться… Но понимаю, что деньги им не отдадут, так хотя бы довезли нормальные материалы, – Берта зашмыгала носом.

Они с Саней ехали по улицам города. Центр городка изменился – улицы стали аккуратнее, фасады домов чище, появились новые вывески, автобусные остановки, яркая реклама. Все было бы нормально, но жители явно контрастировали с этим обновленным пейзажем. Люди выглядели неважно – старики были одеты бедно, по улицам слонялось много подростков, и, несмотря на рабочий день, тротуары были заполнены людьми явно работоспособного возраста.

– Сегодня выходной, что ли?! – не удержалась Берта.

– Нет, день рабочий, но верфь и часть порта закрыты. Людей уволили, – Саня уверенно вел дорогой автомобиль и присматривался к Берте, – без работы многие сейчас сидят. Я у себя несколько вакансий открыл, так ты не представляешь, что творится, даже деньги предлагают, ну не прямо, так, в конверте, а две первые зарплаты готовы отдать.

– Это же надо, а почему порт-то закрыли?

– Разворовали, если по-простому. Так что у тебя там с ремонтом?

– Ай, – Берта сделала вид, что уже забыла про свои проблемы, – ты лучше скажи, чем занимаешься?

– Бизнесом, – туманно и многозначительно произнес Саня.

– Понятно, все тем же… – Берта вздохнула.

– Нет, совсем не тем. У меня свое производство. Отец, конечно, помог.

Берта отметила, что «отец» Саня произнес с оттенком гордости.

– Да? Ты – молодец, – Берта хотела расспросить подробнее, но решила, что еще не время. Она вообще не любила задавать вопросы, понимая, что ответы могут не дать точной информации. Берта предпочитала наблюдать…

Саня же еще несколько раз задал вопрос про ремонт, но, уяснив, что Берта обсуждать это не желает, тему оставил. «Ладно, она всегда была гордячкой!» – подумал про себя он и задал вопрос, который давно уже мучил его:

– Ты там в своей Англии замуж еще не собираешься?

– Саня, ты как себе это представляешь?! У меня там сплошная учеба, уроки, зачеты и экзамены. У меня времени на сон иногда не хватает!

Саня, хоть и хотел бы услышать что-то вроде: «Что ты, я думаю только о тебе!», все равно вздохнул с облегчением. Он уже успел заметить, что Берта изменилась – в ней появилась «цепкость» – внимательный взгляд, настойчивое женское кокетство и грация, присущая молодым женщинам, уже знающим себе цену. Еще он заметил, что она как-то быстро перевела разговор на другую тему. «Что ж, сам виноват! Еще тогда было ясно, что за «пацана» замуж не пойдет. Ну, ладно, будем завоевывать!» Саня уже парковал машину рядом со своим новым офисом.

– Не возражаешь, зайдем на минуту. Кое-что уточнить надо. А потом поедем погулять и пообедать.

Берта не возражала. Она вдруг поняла, что мудрец, написавший, что легко спрятать ненависть, трудно скрыть любовь, но всего труднее скрыть равнодушие, был прав. Саня, при всех изменениях, которые с ним произошли, не вызывал у нее ничего, кроме спокойного удивления. И это удивление было доброжелательно-нейтральным.

Офис Сани, его оформление, количество сотрудников и то, как Саня с ними разговаривает, – все это Берту удивило. Перед ней был деловой человек, строящий свой бизнес не «по понятиям», а по разуму. И судя по всему, подчиненные это ценили.

В свое время Саня стал бандитом от скуки и по недомыслию. В нем не было жестокости, не было тупой вероломной агрессии и не было жадности. Он даже романтики особой не видел в том образе мыслей и действий, которые были приняты в его кругу. Сане была интересна «финансовая интрига» как таковая. В глазах соратников он выглядел чуть ли не трусом – в потасовках не участвовал, «банда на банду» не ходил и оружия при себе не носил. Попытки обратить его в «веру» успеха не принесли.

– Пацаны, на ваучерах и пирамидах люди больше зарабатывают, чем при помощи восьмого калибра. А потом, сравнительно безопасно…

И действительно, пока самая бойкая верхушка залечивала раны в Карловых Варах и Баден-Бадене, Саня финансово интриговал. Эти интриги были весьма эффектны и эффективны – братва оценила и оставила Саню в покое. Больше никто не предлагал ему поучаствовать в разборках. Саня наслаждался – сложные схемы займов, выпуск «ценных» бумаг, которые почти ничего не стоили, мнимое акционирование предприятий и прочие «чудеса». Мук совести Саня не испытывал, ведь он никого не убивал. Постепенно его положение – немного в стороне от разбойного мейнстрима – упрочилось.

В уголовном деле на их группировку ничего не говорилось о его совещательно-консультативных функциях и особенно подчеркивалось его неучастие в разбоях. Этот факт и помощь отца спасли его.

Личная жизнь Сани вмещалась в короткий и почти безрадостный отрезок между домом любовницы Валентины и сауной, где ребята развлекались и совещались по выходным. В сауну приезжали веселые дорогие девочки, недорогими друзья Сани торговали сами. В душе же он был верен своей детской любви по имени Берта. Впрочем, это была даже не любовь, а мечта – мечта о собственном доме, жене – красивой умнице, обязательно с сильным характером – на униженных и потерявших себя женщин он нагляделся вдоволь. В перспективе виделись и дети, но пока Саня четко представлял себе только жену.

В Берту Саня был влюблен еще с тех пор, как она маленькой девочкой приехала в их город. Девочку эту всегда обступали родные, которые словно щитами ограждали ее от возможных жизненных неприятностей и, судя по всему, заодно и от радостей. Девочка, несмотря на многочисленную родню, казалась одинокой. Саня был старше и как-то раз, встретив Берту с отцом, заговорил с ними.

– Не бойтесь отпускать ее в школу одну. Мы на одном этаже учимся, я присмотрю за ней.

Произнеся это, Саня так смутился и покраснел, что на его глазах выступили слезы. Он собрался было отойти, но его остановили:

– Спасибо, теперь я буду спокоен за свою дочь, – отец Берты протянул руку Сане.

И хотя девочку по-прежнему провожали, Саня был горд своим поступком и чувствовал себя ответственным за Берту.

В ней Сане нравилось все – глаза, аккуратное форменное платье, длинные ноги – очень долго Берта была выше на целую голову. Но в особенности ему нравилась ее коса – тугая, из белых, выгоревших на солнце волос. В старших классах, когда Берта стала красавицей, ухаживания Сани приобрели несколько деспотический характер, на правах сильного он «выдавил» всех возможных конкурентов. Сам же он неустанно следовал за ней.

Взрослея, Саня приглядывался к семье Берты, к ней самой и сделал для себя вывод, что с этими людьми можно жить только по их законам. Это Сане нравилось, как нравились и сами законы. В его доме частые материнские слезы, отец, пренебрегающий вежливостью и уважительными манерами по отношению к близким, громкие ссоры – все это создавало ощущение угрожающей зыбкости. Потом отец оставил мать, и в эту брешь в семейных стенах потянуло хулиганским, почти бандитским сквозняком. Саня зажил своей жизнью как черновой, постоянно держа в мыслях ту самую «жизнь набело», которая будет в будущем с повзрослевшей Бертой.

Сейчас, преобразившись, он был готов к браку с Бертой, но за время ее отсутствия забыл, какая она красивая. Ее лицо холодной красоты словно сковало его. Все, о чем он мечтал и что в его воображении казалось простым и естественным – она приедет, он сделает ей предложение, они поженятся, – вдруг стало почти невозможным из-за этого ее взгляда. Спокойного и отстраненного. Нет, она, улыбаясь, поцеловала Саню в щеку, расспрашивала об общих знакомых, но того самого, нежно-родственного, что всегда было между ними, – этого не появилось. Более того, он в ней почувствовал еще большую силу и характер. Все эти перемены были не явными, но ощутимыми. Саня внутренне сжался – его мечта о счастливой семье с Бертой была, пожалуй, его единственной и главной мечтой. «Ладно, посмотрим, в конце концов, ей еще надо доучиться. А пока…» А пока Саня быстро связался со всеми нужными людьми, и на следующий день в дом Берты привезли строительные материалы – красивую плитку, обои, двери. Берта почти не удивилась этому – она слишком хорошо знала Саню. Она удивилась себе, тому, как точно высчитала нужный прием. Она ведь у Сани ничего не просила, она просто рассказала историю.

Все свое время в родном городе Берта делила между семьей и Саней – подруг у нее практически не было. Весь день она проводила с домашними, помогала подготовиться к ремонту. Разбирая шкафы и ящики, кто-то натыкался на какую-нибудь старую фотографию или предмет, и тут же все усаживались, и начинались воспоминания. Берта слушала, понимая, что именно за этим она сюда и приехала – за чувством семьи, почти клана, за этой особенной атмосферой их дома – немного таинственной, немного тревожной, но очень ласковой. Находясь вдали, она старалась не упустить из виду те нравственные ориентиры, которые были обозначены дома. Но вместе с тем Берта осознала, что незыблемость подобных установок не что иное, как родительская иллюзия: «У меня будут дети, я буду их наставлять, но в мое отсутствие они поступят по-своему. Как поступила я». Наблюдая за домашними, Берта думала о том, что почти все поступки она совершала, держа в уме возможную реакцию отца. «Впрочем, личной жизни это не касается! Здесь папа мне не советчик», – добавляла она мысленно и еще раз удивлялась его сходству с Саймоном Плантом.

Вечера она проводила с Саней. Они ездили в самый модный и большой ресторан города, подолгу ужинали, причем Саня часто отвлекался – к нему подходили люди, здоровались, о чем-то быстро переговаривались. Саня был вежлив, обстоятелен и внимателен со всеми. Берта поняла, что это не поза и не желание пустить пыль в глаза. Эти новые манеры уже вошли у него в привычку. Разговоры они вели простые и дружеские. Берта намеренно обходила скользкие темы – воспоминания, чувства, она расспрашивала о городе, старых знакомых и бизнесе. С удивлением отмечала она перемены в Сане. И эти изменения коснулись не только манер, но и сущности его натуры, в нем появилось то, что ее бабушка с папиной стороны называла «солью человека». «Человек без соли – это так, варево-месиво. Это – блюдо не готовое», – не уставала повторять бабуля. Саня был уже блюдом готовым. Берта это видела и должна была сказать, что оно было ей по вкусу. Только вот в ее планы этот очень милый молодой человек не входил. В этот свой приезд Берта точно решила, что ни за что не останется жить в этом маленьком, уютном балтийском городе. Она уедет отсюда в большой город, добьется успеха и финансовой независимости. Этим всем будут гордиться ее родные. Попутчик на ее пути должен быть сильный, привычный к трудностям. А еще он должен помочь ей на старте. Саня же никуда отсюда уезжать не хочет, он доволен тем, что у него есть.

Улетала Берта в день, когда дома уже клеили обои, а в ванной, ругаясь и охая от восторга, обе бабушки спорили о цвете полотенец. Упаковку роскошных махровых простыней накануне привез Саня:

– Вот вам подарок. К окончанию ремонта.

Бабушки, сбитые с толку происходящим – приезд совсем взрослой внучки, подарки, стремительный ремонт, сделанный не без помощи явно влюбленного Сани, ежевечерние свидания Берты, – пытались как-то упорядочить сумбур в своих чувствах. Но у них ничего не получалось.

– Надо с Бертой поговорить. Уж больно она стала…

Какой она стала, они точно определить не могли.

Прощание было громкое, никто никого не слушал, все старались наверстать упущенное время – все теперь жалели, что толком не поговорили, не расспросили, не посоветовали. Только Саня деликатно отошел в сторону и молчал. Во-первых, он старался не мешать, во-вторых, он корил себя за то, что не объяснился Берте в любви. По-настоящему серьезно. Ведь одно дело детские ухаживания и шутки на эту тему, другое – серьезный разговор с глазу на глаз. Саня рассеянно смотрел на старые деревья во дворе и молил бога, чтобы в аэропорт они с Бертой отправились вдвоем. «Это единственный и последний момент, когда мы сможем поговорить!» – думал он.

Небо его услышало. Отец Берты, занятый с рабочими, крепко обнял дочь, поцеловал ее и, вздыхая, проговорил:

– Пиши чаще! Будь умницей!

Он хотел что-то добавить, но, расстроенный, замолк. Бабушки утирали слезы, деды что-то ворчали, а Берта с Саней уже спускались вниз по лестнице. Ехать до аэропорта было недалеко, времени было еще много, и Саня вел машину медленно.

– Тебе, кажется, не хочется, чтобы я улетала, – она с улыбкой посмотрела на Саню.

– Не хочется, но что я могу поделать?

– Я приеду на следующие праздники. Во всяком случае, постараюсь.

– Постарайся. Я буду ждать. – Тут Саня набрал в легкие воздух. – Берта, приезжай. Я…

– Знаю. Считай, ты уже сказал все, что хотел. А я тебе отвечу: спасибо тебе за верность. Верность тому детскому чувству. За то, что ты моя опора, за то, что наконец-то решился сказать мне все. Я тебе обещаю, что в следующий раз я тебе дам ответ. Сейчас прости, но не могу. Я не готова.

И опять Берта всего лишь одним словом, словом «наконец», повернула разговор так, что Санина душа умилилась, возрадовалась и в ней растворилась надежда. Одной фразой и, по сути, не взяв на себя никаких обязательств, она привязала его к себе еще крепче. «Она ждала, что я ей признаюсь в любви. А я дурак! Нет, понятно, что она не может сейчас дать ответ, впереди еще учеба и вообще!» Саня вел машину, и радость, охватившая его, заслонила все доводы рассудка. Доводы простые – не так уж сильно она его любит, если любит вообще, коли предлагает так долго ждать и не дает ответа сейчас.

Проводив Берту и дождавшись того, как она скроется за матовыми стенами паспортного контроля, Саня сел в машину и опять медленно поехал в сторону города. На полпути он остановил машину на обочине шоссе, сам поднялся по осыпающимся дюнам и вышел на берег моря. Разговор с Бертой, тишина, шелест воды – все это сделало его вдруг спокойным, уверенным и разумным. «Так и должно быть. Нельзя же жить как раньше, не думая о прошлом и не отвечая за будущее. Нельзя жить только настоящим. Это – несерьезно». Саня еще немного побродил по берегу и поехал, но не домой, а в офис – как никогда ему хотелось работать – ведь все, что он делает сейчас, делается ради будущего его семьи, ради Берты. И еще он вдруг понял, что полагаться в этом деле можно только на себя и свои силы.

В самолете Берте не спалось. Она наблюдала за розовыми облаками, стелившимися над Балтикой, и вспоминала первое свидание с Саней.

В тот день они встретились после школы – в кои-то веки девятиклассницу Берту отпустили рано с уроков, собственно, как и остальных учеников, – в школе намечалось какое-то мероприятие. Берта, предвкушая свободный день, шла не спеша. Времени, которого так ей обычно не хватало, вдруг оказалось слишком много. «Можно быстро пойти домой, сделать все уроки, позаниматься английским, сходить в химчиcтку – бабуля просила вчера, а потом…» Берта знала, что «потом» не будет. Она, жившая по строгому распорядку, вдруг ощутила тоску. Сплошные правила делали жизнь деятельной и напряженной, но все же немного бедной. У Берты не было главного богатства – свободного времени, того самого, которое тратится на пустые и приятные разговоры, на абсолютно бессмысленные и восхитительные прогулки, бесцельные визиты в магазины. Берта вдруг замедлила шаг и… свернула в переулок. Она не пойдет домой. У нее ровно три часа, которые она должна была провести в школе. А поскольку ее отпустили, она пойдет гулять. Пойдет туда, где белый песок, в котором притаились круглые сосновые шишки, так некстати врезающиеся в пятки, где одиночные серые валуны, словно выпуклый пунктир, выстроились вдоль берега, туда, где прозрачная волна даже в очень теплый день обжигает холодом. Там никого нет, но там много света, пространства и много свободы. Добралась до берега она быстро – не хотелось тратить время на город, хотелось идти по берегу скорым шагом и чтобы в лицо дул резкий ветер.

Как она и ожидала, берег был пуст. Сосны охраняли это место от шума города, его дорог и шоссе. Берта плотнее застегнула куртку, сунула руки в карманы и зашагала быстрым шагом в сторону старого маяка. Старый маяк, этот вечный ориентир гуляющих, стоял далеко на косе, за портом. Никто туда никогда не доходил, но все как один всегда произносили: «Так, быстрым шагом, прямо до самого маяка!» Влюбленные туда ходили, поскольку в этой почти бесконечной прогулке можно было выяснить все, о чем мешал договориться город с его суетными звуками и обилием знакомых лиц – казалось, тебя подслушивают все, кто может, и по выражению лица определяют степень размолвки или влюбленности. К маяку ходили «за здоровьем», бодрым, спортивным шагом. И еще в этих прогулках бок о бок с морем было что-то, что приобщало людей к природе.

Берта шла быстрым шагом и наслаждалась. От восторга, что ей одной сейчас принадлежит это мощное морское пространство, захотелось вдруг подпрыгнуть и что-то закричать. Берта оглянулась и, никого не увидев, прокричала:

– А-а-а! – Выплеснув энергию, она ускорила шаг, вдыхая пряный воздух.

– Ну, ты даешь! – неожиданно прозвучало из-за ее спины. Она испуганно оглянулась – откуда-то из-за дюн на велосипеде вынырнул Саня.

– А ты не подслушивай. И не подсматривай! – Берта не смутилась, она расстроилась. Ей совершенно не хотелось компании. Даже такой – симпатичной, вежливой, предупредительной и явно в нее влюбленной. Она хотела побыть одна. Но как сказать об этом?

– Сбежала с уроков?

– Нет, отпустили.

– А-а. А куда идешь? К маяку?

– Сань, тут можно только идти к маяку.

– Ошибаешься, можно в другую сторону, там лес, устье реки и дамба. Там можно посидеть, развести костер.

– Сань, у меня времени на костер нет. Мне бы просто воздухом подышать.

– Тогда дыши. – Саня лихо развернул велосипед и добавил: – Ладно, ты гуляй, а я по дюнам поеду, если что – кричи, спасу.

Он исчез, а Берта вдруг поняла, что Саня все это время следовал за ней, а выскочил из дюн на ее крик, испугавшись, что что-то с ней стряслось.

Сейчас в самолете она, вспомнив эту историю и тогдашнего Саню, подтянутого, крепкого, сероглазого, вздохнула. Мелькнула мысль: «Я нравлюсь красивым и интересным мужчинам, но они-то мне не нравятся. Вернее, я не влюбляюсь в них. Может, я вообще не способна любить?» С этой смешной и одновременно пугающей мыслью Берта заснула.

Согласно теории антрополога Данбара, обычно число социальных связей, которые человек может поддерживать, равно ста пятидесяти. Правда, наиболее активные особи – ввиду особенности их характеров, общественного статуса и уровня интеллектуального развития – умудряются довести это число до двухсот тридцати. Но эти гиперактивные создания, как правило, для своего же окружения создают множество хлопот. Наблюдая за Егором, Берта понимала, что теория Данбара, ограничивающая количество человеческих контактов, терпит крах. Складывалось впечатление, что Егор умудрялся общаться с половиной населения Лондона и ближайших окрестностей. Двери его дома не закрывались – там обязательно кто-то завтракал, обедал, ужинал, устраивался на ночлег, скрывался от разгневанной второй половины или просто в глубокой задумчивости сидел на старых мраморных ступенях и обозревал лужайку с нелепой каменной вазой посередине. Берту это забавляло, но до тех пор, пока все эти «социальные связи» не вставали на пути ее планов. Нельзя было допускать, чтобы в поле пристального внимания Егора попал кто-нибудь еще.

По возвращении в Англию Берта потратила неделю на обдумывание сложившейся ситуации. А подумать было о чем – учиться оставалось полтора, а с дипломом – два года.

Ее жизнь теперь строго делилась на рабочую неделю и уик-энд. Всю неделю она проводила в Бате, а на уик-энд уезжала в Лондон к Егору. Там, в его доме, она, не раздавая никаких авансов и с радостного согласия Егора, устроилась в маленькой комнатке на втором этаже.

– Здесь раньше была гардеробная. Видишь, окошко совсем маленькое и помещение узкое, – объяснил ей Егор.

Она видела – это самое стрельчатое окошко ей больше всего и понравилось. Маленькая кушетка служила ей спальным местом, старые комод и шкаф она забила своими вещами. Теперь в Лондон она могла приезжать налегке, не боясь капризов английского климата. Такой распорядок ей самой нравился – Бат она уже знала как свои пять пальцев, все вековые достопримечательности были изучены, лица небольшого городка примелькались, а возможности подработки были ограниченны. Теперь в колледже она, сохраняя прежнюю активность, старалась заниматься более масштабными проектами – от мероприятий ниже городского уровня Берта под любыми благовидными предлогами отказывалась. Но уж если ей поручали дело, то все могли быть уверенными, что эта русская студентка справится лучше всех. Берта обратила внимание, что все более или менее важные посты в городе заняты женщинами. Все руководящие дамы были как на подбор – коренастыми, плотными, с невыразительными короткими прическами и одевались во что-то фиолетово-шерстяное. Берта понимала, что шансов остаться поработать в Англии после учебы у нее немного, но все же прикладывала для этого массу усилий. Она специально одевалась в такие же дурацкие возрастные костюмы, ходила без каблуков, задавала начальницам массу вопросов, подчеркивая тем самым свое уважение. По роду занятий Берта чаще всего контактировала с чиновницами из городского учебного совета, инспекторшами и руководительницами городских культурных проектов. Очень скоро пошли слухи, что «эта русская очень толковая, скромная, а если сплетни и ходят, то их распускают те самые мужчины, которые, как известно, ни одной юбки пропустить не могут». Еще через какое-то время Берта осторожно пожаловалась, что в ее стране, где у нее остались бабушки, дедушки и отец, ситуация сложная. Чтобы помочь семье, она согласна почти на любую работу в Англии – говоря «почти», Берта лукавила. Она хотела работать в канцелярии по приему русскоязычных студентов. Платили там неплохо, работа была простая, и кому, как не ей, было сподручно работать с соотечественниками. Берта понимала, что эти два года пролетят незаметно. А значит, уже сейчас надо думать о будущем. Впрочем, запасных вариантов было два – продолжить обучение в одном из университетов или выйти здесь замуж и, поднакопив денег и сил, вернуться в Россию для осуществления своей мечты – славы и власти. Или хотя бы славы.

В Лондон из Бата приезжала совершенно другая девушка – она была недорого, но стильно одета, легкий макияж подчеркивал ее тонкие черты, белые волосы были закручены хитрым узлом. Берта умудрилась на одной распродаже купить себе пару элегантных плащей и сумку на длинном ремешке. Следуя совету французской законодательницы мод, она отдала предпочтение бежевым, черным и синим цветам. Ее дорогой гардероб был невелик – пара-тройка предметов, – но сочетались они прекрасно. Однажды она себе призналась, что как только разбогатеет, то купит себе простые, но крупные бриллиантовые серьги и будет их носить, не снимая.

В Лондоне во время уик-эндов она старалась провести время с пользой – привычка учиться, заложенная с детства, давала о себе знать. Музеи, выставочные залы, театры, концертные залы – Лондон, как и всякий другой столичный город, в смысле культурной жизни был поистине неиссякаем. Берта составила себе план и неукоснительно ему следовала.

Саймона Планта и недолгую историю их отношений она почти не вспоминала. И дело не в короткой памяти Берты. История эта включала в себя такое огромное количество неловкостей, что Берта досадливо морщилась, когда вдруг сталкивалась с Саймоном в коридорах школы. Все, что ей напоминало о нем, вызывало раздражение и брезгливость.

Берта, выросшая в маленьком городке и наездами теперь гостившая в шумном Лондоне, тяготилась выверенной жизнью Бата. «Здесь красиво, комфортно, но очень скучно. Я не хотела бы так жить, – думала она и мысленно представляла себя владелицей лондонского дома, стоящего посреди лужайки. – Эту уродливую каменную вазу я уберу и поставлю фонтан или разобью клумбу с розами». Берта как-то не очень думала о том, что между этим домом и ней стоят как минимум два обстоятельства – замужество и родня мужа.

Когда Дэннис Кэмбвелл объявил родне, что совершенно не желает заниматься семейным бизнесом – поставкой ко двору Ее Величества канцелярских товаров и писчей бумаги, – его мать, леди Кэмбвелл, пять дней пила водку со странным для британцев названием «Шишкин». Впрочем, родня не сильно удивилась. Ни отказу Дэнниса, ни запою леди. Последняя не раз была замечена в злоупотреблении, а Дэннис всегда был строптивцем. Но вместе с тем именно на него возлагались надежды. Сэр Ричард, отец Дэнниса, был работающим аристократом в пятом поколении. Явление не частое, но все же встречающееся. Дело, когда-то начатое далеким предком, он любил и всеми силами старался привить эту любовь детям. В их большом доме в пригороде Лондона на почетном месте в дорогой рамке висел клочок серой бумажки с цветными прожилками – именно с этого клочка и началась история их бизнеса. По преданию, один из английских королей любовные послания предпочитал писать именно на бумаге этого сорта. Правда это или нет, уже никто не знал, да, собственно, это мало кого интересовало. Главное, что Королевская лицензия открывала широкие возможности для дела.

Сэр Ричард жил надеждой, что подрастающие дети станут его помощниками. Однако очень быстро он понял, что старшая дочь, девица не очень красивая, совершенно не амбициозна. К тому же мысль о замужестве ей заслонила все остальные перспективы. «Оно понятно, все дочери почти одинаковы – на них ставку делать не стоило», – размышлял сэр Ричард, наблюдая за светскими увлечениями дочери. Младший сын был одержим военной карьерой и свое будущее с перьевыми ручками и бумагой элитных сортов никак не связывал. Младший сын был упрям, и очень скоро стало ясно, что служить ему где-нибудь на Фолклендских островах. Средний ребенок Дэннис был натурой творческой и увлекающейся. Любое давление со стороны родителей вызывало в нем сопротивление – он делал все наоборот. Но очень скоро сэр Ричард понял, что именно из среднего сына выйдет отличный делец. «Он самолюбив, быстро соображает и совершенно осознанно делает нужный выбор. Из него выйдет толк», – решил отец и отправил его на одну из фабрик для обучения. Результат не замедлил сказаться – Дэннис провел там год, тратя все время на создание каких-то немыслимых инсталляций из гофрированного упаковочного картона с золотистыми прожилками, а потом нежданно-негаданно объявил, что решил стать художником. Сэр Кэмбвелл развел в растерянности руками, а леди Кэмбвелл поступила так, как поступала в моменты душевных кризисов. Немного подумав, отец дал сыну три года на раздумья: «Через три года ты должен будешь приступить к делам – хочешь ты этого или нет, а в свободное время – рисуй, пиши, выпиливай лобзиком…»

Дэннис лобзиком не выпиливал, а ходил на курсы по классическому рисунку, живописи и дизайну. Он наслаждался жизнью и старался не думать о том, что год свободной жизни уже прошел, а из достижений можно было считать только участие в выставке молодых художников. О нем, как о подающем надежды, написали журналы и даже было несколько фотографий, но Дэннис был реалистом, он понимал, что этому вниманию он обязан своей аристократической семье. Дэннис сознавал, что с этим ничего уже не поделать – его успех всегда будет в тени успехов семьи, а значит, надо усилия утроить.

В силу специфики своего увлечения Дэннис общался с людьми разными и по происхождению, и по статусу, и по богатству. Но его это совершенно не волновало, ему важен был сам человек. С русскими студентами, коих на этих курсах было много, он бы с удовольствием сблизился – во-первых, любопытство, а во-вторых, русская живопись девятнадцатого века ему очень нравилась, но здесь возникало две проблемы. Часть русских студентов держалась особняком и обожала выпендриваться. А вторая из всех сил притворялась англичанами. Это было смешно, и серьезно относиться к ним Дэннис не мог. Из всех он смог сблизиться только с Егором – Джорджем. Впрочем, не успев подружиться, они тут же стали соперниками, потому что Дэннис, как и Егор, влюбился в прекрасную блондинку.

Дэннис, как художник, сразу обратил на нее внимание. Она была красива, но к этой красоте была добавлена энергия, решимость и загадка. «Ну, с загадкой все ясно – она же русская! – усмехался про себя Дэннис. – Но откуда эта воля?» Впрочем, в присутствии Берты Дэннис мог только смотреть по сторонам – от одного ее взгляда он, как настоящий рыжий, становился пунцовым. Через какое-то время появилась еще одна забота – нельзя было допустить, чтобы между Егором и Бертой возникли отношения. Известие, что отныне Берта будет в выходные проживать в доме Егора, сначала повергло Дэна в расстройство, но, присмотревшись к ней, он понял, что опасаться нечего – к интрижкам эта девушка не склонна. Главное, чтобы она не влюбилась в Егора. А потому Дэннис стал тенью Берты и Егора. Месяцы, которые складывались из уик-эндов, стремительно вылились в год. Стойкое равновесие, которое сохранялось благодаря Берте, друзей держало около друг друга.

В один из дней Дэннис заехал к родителям и объявил, что на традиционный воскресный обед приедет не один. Леди Кэмбвелл легкомысленно порадовалась – она почему-то решила, что Дэннис приедет с молодой леди Сомс, дочерью их близких друзей, которую все прочили в невесты их сыну. Между ним и леди Анной была дружба, та самая детская дружба, что редко перерастает в любовь – слишком много друг о друге люди уже успели узнать. Не осталось загадок, тайн, не осталось ничего, что могло стать открытием. Но родители и с той, и другой стороны, подстегиваемые соображениями выгоды и аристократическими амбициями, считали дело уже решенным. Тем более что ни сын Кэмбвеллов, ни дочь Сомсов особо не спорили. Однако сэра Ричарда провести было нельзя – он слишком хорошо знал своего сына.

– Кто с тобой будет? – осторожно спросил он, не обращая внимания на радостную воркотню жены.

– Одна девушка.

– Кто она?

– Увидите.

Дэннис ликовал, но к его радости примешивались опасения – дело в том, что девушка, которая должна была быть на обеде в поместье его родителей, об этом еще ничего не знала. И Дэннис пытался придумать, как построить разговор, чтобы, во-первых, не напугать Берту, а во-вторых, дать ей понять, что он не из простой семьи (они хоть и дальние, но родственники королевской семьи, а предки матери были в родстве с одной шотландской принцессой). Пожалуй, впервые в жизни Дэннис радовался своему происхождению. Портреты предков, украшавшие стены гостиной, сегодня показались ему особенно внушительными. «Хотя этих русских понять невозможно! Окажется, что ей все равно!» Дэннис уточнил на всякий случай у матери дату и час обеда и спешно покинул дом.

Пригласить Берту на обед и познакомить ее с родителями ему хотелось давно. Что там скрывать, их родовое поместье, огромный дом, парк – все это должно было потрясти ее воображение.

«Она амбициозна, для нее это не может не иметь значения!» – думал он и вдруг сообразил, что знает уже Берту целый год и весь этот год она сумела обоих соперников – и его, и Егора – удержать на равной дистанции. А ведь в ночь с субботы на воскресенье Берта оставалась в доме Егора! Теперь его, Дэнниса, очередь. Он введет ее в семью, даст понять, что для него все серьезно. Дэннис вздохнул – он так сильно был влюблен в Берту, что, предложи она переехать в Россию, он согласится.

– Ты хочешь познакомить меня со своей семьей? – спросила Берта. Ее лицо оставалось совершенно спокойным. Дэннис даже почувствовал раздражение: «Что это – равнодушие ко мне или игра такая?!» Но глаза Берты были ясны, и Дэннису стало стыдно: «Она настолько хорошо воспитана, что не позволяет выплеснуться эмоциям. Это не очень приятно, но очень правильно». Он вдруг вспомнил мать, которая срывалась в гнев и радость по малейшему поводу, смущая и близких, и посторонних, и только сейчас осознал авантюрность собственной затеи. Результаты этого обеда могли быть самыми непредсказуемыми.

Обед должен был состояться в воскресенье в четыре часа дня. Берта достаточно пожила в Англии, чтобы понять, что обед, во сколько бы он ни происходил, является главным приемом пищи. Обычно английский обед соответствовал русскому ужину, но на сей раз время было выбрано почти дневное.

– Я приеду на обед сразу из Бата, не хочу в эти выходные оставаться в Лондоне, – Берта всем своим тоном дала понять, что Егор не должен знать об этом мероприятии. Дэннис все понял, и в душе его поселилась надежда – общие тайны объединяют.

А Берта между тем приглашению чрезвычайно удивилась, но головы не потеряла. Она трезво рассудила, что семейство Кэмбвеллов серьезно ее не воспримет, а приглашение наверняка было «выбито» Дэннисом у родителей. В связи с предстоящим событием возникала проблема – в чем идти. Она слабо представляла, в чем полагается быть на семейном обеде в доме английских аристократов. Целую неделю Берта вертелась перед зеркалом в поисках приличного наряда. Когда до обеда оставалось полтора дня, она обратилась за советом к преподавательнице современной истории, неизменно элегантной миссис Лоук.

– Да все равно! – был ответ, и затем последовало короткое пояснение: – Времена так изменились, что хоть в джинсах, хоть в шортах. Главное, не путать рыбный нож с мясным.

Берту эти слова не успокоили – где-то в душе она подозревала подвох. В конце концов она поехала в самый маленький и самый дорогой магазин в Бате и выбрала там простое трикотажное платье бледно-фисташкового цвета, в тон к нему подобрав шелковый платок, так называемое каре, с растительным орнаментом. Когда она оделась, добавив к этому аккуратные невысокие бежевые лодочки и взяв в руки бежевый плащ, то поняла, что, какие бы правила ни действовали в этой семье, она будет выглядеть достойно. Оставшееся время она посвятила размышлениям. Сейчас, спустя год знакомства, Берта точно могла сказать, что ни один из молодых людей ей не нравился настолько, чтобы вступить в более близкие отношения. Берта вспоминала их совместные прогулки, походы в кино и театры и приходила к выводу, что лучших друзей у нее еще не было. Оба, и Егор, и Дэннис, были умны, образованны, воспитанны. Каждый из них о своих чувствах молчал, и вместе с тем каждый из них всеми силами старался показать Берте, что его намерения серьезны и уступать противнику он не намерен.

Усадьба Кэмбвеллов находилась недалеко от Лондона в пасторальном местечке, где по зеленым холмам были разбросаны вековые деревья, старинные постройки и, казалось, сам воздух был законсервирован. Лондон со своими оглушающими звуками и бензиновым, приправленным карри ароматом быстро остался позади. Берта ехала рядом с Дэннисом и молчала. Ее уже совершенно не волновало, как встретят ее Кэмбвеллы, как пройдет обед. Берта понимала, что пришлому человеку стать «своим» здесь практически невозможно. Даже если она выйдет замуж за Дэнниса, то все равно столкнется с проблемой ассимиляции. Она покосилась на Дэнниса. Профиль приятеля был красив, руки, лежавшие на руле, – ухоженны. «Он совсем из другого мира, – думала Берта, – и дело не только в одежде, а в ожиданиях. Он знает, что его ждет, и отклонения от этого запрограммированного будущего незначительны. Ну, например, станет художником, богатым, развлекающим себя и окружение. Он будет работать, но этот труд не из тех, что дает человеку шанс. И он не поймет меня, если я захочу вдруг резко поменять свою жизнь. Потому что мои перемены – это революция, его перемены – реставрация. Но главное не это, насколько я буду свободна в своих поступках в случае замужества?!»

Картинка, которую увидела Берта, ничем не отличалась от иллюстрации к классическому английскому роману или кадра английского сериала о жизни именитых землевладельцев. Широкий дом с высокими окнами по фасаду, красный старый кирпич стен и серый камень эркеров, лестниц, бордюров. Подъезд для машин вокруг большой центральной лужайки с клумбой, где аккуратно подстриженный можжевельник соседствовал с остролистом. На просторном крыльце стояло несколько человек. Когда Дэннис остановил машину, одна из фигур, стоящая немного поодаль, почтительно наклонив голову, подошла к машине и открыла дверцы.

– Привет, Джеймс! – бросил Дэннис. «Ну как же, дворецкий или швейцар, или кто еще там, и обязательно – Джеймс!» – ехидно подумала Берта. Она вдруг почувствовала легкость – от этих людей ей ничего не надо, она даже не хочет замуж за их сына, у нее есть второй вариант – Егор, а потому она не даст себя запугать или смутить! Берта вышла из машины и вместе с Дэннисом подошла к паре, стоящей на крыльце.

– Знакомьтесь, это Берта! Она учится в Бате, приехала из России.

Берта на минуту растерялась, а потом приветственно кивнула строгому высокому мужчине и протянула руку женщине.

– Дорогая, я даже не представляю, как вы живете в таких морозах! – услышала Берта восклицания.

– Мама, Берта за столом все расскажет и про морозы, и про снег, а пока мы чего-нибудь выпьем и я покажу Берте дом и парк.

Все прошли в гостиную. На столе в больших подносах с бортиками стояли фужеры, стаканы, рюмки, у стены на комоде выстроились бутылки. Шесть диванов, сами по себе не маленькие, в этой огромной комнате располагались так, что каждые два образовывали замкнутое пространство. В одном таком уголке сидел юноша, неважная копия Дэнниса, и пухленькая рыжеволосая девушка. Она была бы симпатичной, если бы не обилие косметики на лице.

– Берта, познакомься – это мои брат и сестра. А это Берта, она из России, учится здесь, а по-английски пишет без ошибок, в отличие от тебя, девушка! – Дэннис подскочил к толстушке и поцеловал ее в щеку.

– Не обращайте на его слова внимания, у меня всего лишь «хорошо» по диктантам, – Берта дипломатично лукавила.

Девушка улыбнулась, а молодой человек лишь сухо кивнул и сразу же отвернулся, делая вид, что читает какой-то старый журнал. «Ну, и пусть! Еще посмотрим, кто кого!» Берта отпила из бокала, который ей подал Дэннис, и тут же была увлечена приятелем в сад.

– Пока есть время, я покажу наши закоулки! – прокричал он отцу и матери.

Берта с интересом разглядывала каменные постройки, некоторые из них требовали ремонта, но складывалось впечатление, что хозяева бережно относятся именно к этой разрухе, им дорог старый вид здания, а новодел им кажется неприличным.

– У вас специально не реставрируют старинные здания?

– Иногда, только поддерживают, чтобы, так сказать, не наступило ухудшение. А старые постройки, которые используются в хозяйстве, обязательно ремонтируются.

– Парк у вас очень красивый, с одной стороны, ухоженный, с другой стороны, без излишней вычурности, столь свойственной французским паркам.

Берта улыбнулась Дэннису, и у того из головы выскочили все слова. Сейчас, в этом парке, который он знал с детства, она была близка как никогда. Дэннис сделал шаг в ее сторону, обнял и, с силой удерживая ее руки, поцеловал в губы.

– Я люблю тебя. И мне все равно, что подумают мои родители и насколько ты им понравишься, я бы хотел с тобой жить, иметь семью, детей.

Она поняла, что сейчас сбивчиво, торопливо и немного неуклюже ей сделали предложение руки и сердца. Но она никогда не позволила бы себе воспользоваться минутой, чтобы потом, по своей же торопливости, оказаться в неловком положении, поэтому вслух произнесла:

– Мне очень приятно слышать это. Мы обо всем еще поговорим, но сейчас я так волнуюсь – твои родители, твой брат, сестра… И еще, ты же тоже должен быть уверен в себе, ты меня понимаешь?

Дэннис все отлично понимал.

– Ждут только вас, даже Анна уже приехала.

Берта знала, что Анна – двоюродная сестра леди Кэмбвелл и что она всегда опаздывает. Втроем они не спеша пошли к дому, болтая о пустяках, и сестра Дэнниса не переставала удивляться тому, как легко Берта говорит по-английски.

Обед начался с небольшой перепалки между братьями.

Берта, слушая вежливую, но колкую пикировку братьев, сделала вид, что ее это совершенно не интересует, и безошибочно задала вопрос леди Кэмбвелл:

– У вас очень красивый парк, а вот цветов я в нем не видела, вы специально решили отказаться от них?

Леди Кэмбвелл обрадовалась – наконец-то появилась возможность красиво и во всеуслышание оправдать свое равнодушие к этому парку:

– Да, это совершенно сознательно! Ну, где вы видели розы в диком лесу? Не растут они там! Мне нравится лес, старые деревья, кущи…

Сэр Ричард Кэмбвелл кашлянул, жена осеклась, и разговор о парковом искусстве уже продолжился за столом.

– Вы хорошо в этом разбираетесь, – сэр Ричард обратился к Берте.

– Нет, не очень. Я уже сказала Дэннису, что мне по душе естественность. Поэтому французские сады мне и не нравятся.

– Да, но должен заметить, что именно мы, англичане, довели до совершенства идеи Андре Ленотра.

– Да, автор Версаля установил моду на целый век, да и впоследствии многие считали его идеи единственно правильными. И мне кажется, ответом на эти строгие рамки стали пейзажные английские сады. Впрочем, как показывает опыт Клода Молле, садовое искусство так же подвержено моде, как и длина юбок, модели автомобилей и политические взгляды. – Берта посмотрела на младшего брата Дэнниса, а сэр Ричард про себя одобрительно хмыкнул.

– Как долго вы пробудете в Англии?

– Мне надо закончить учебу и защитить диплом. Потом я вернусь в Россию.

– А вам здесь не нравится? – вопрос задали почти одновременно леди Кэмбвелл и ее дочь.

– Очень нравится. Англия – прекрасная страна, здесь очень приятные люди, но я вернусь на родину. Мне надо делать карьеру. Я, так уж получилось, глава семьи.

– Вы сказали, карьеру? А что это означает у вас, русских? – Этот вопрос сэра Ричарда прозвучал внезапно, все почувствовали, что за ним стоит не праздное, вежливое любопытство, а нечто большее. Как будто это было важно для него самого.

– Как и везде, у нас в это понятие каждый вкладывает свой смысл. Но для меня «сделать карьеру» – это прежде всего обеспечить стабильность моей семьи. Чем я буду заниматься? У меня есть определенные планы. Я ведь изучаю несколько специальностей, в том числе и общественно-политическое управление. Конечно, эта школа не дает полного объема знаний, поэтому я планирую продолжить учебу. Впрочем, если меня вдруг заинтересует какое-то другое дело, я с удовольствием займусь им. Я считаю, что возможности нельзя не замечать, ими надо уметь пользоваться.

Берта говорила искренне и видела, что все присутствующие за столом слушают внимательно, но чувства на их лицах отражаются разные. Дэннис, немного волновавшийся, как пройдет первая встреча, успокоился и, любуясь, слушал Берту. Леди Кэмбвелл часто кивала и не выпускала из руки бокал, на ее лице блуждала рассеянная улыбка, брат Дэнниса саркастически усмехался, а сэр Ричард был крайне внимателен. О русских сэр Ричард не знал ничего, кроме того, чем «кормили» читателей консервативные газеты. Эта русская, бесспорно красивая («Сына можно понять»), вела себя достойно, прекрасно говорила по-английски, и, что самое главное, в ней чувствовался стержень. Сэр Ричард украдкой бросил на дочь полный сожаления взгляд.

– А что вы думаете о том, что происходит сейчас у вас в стране? – он опять обратился к Берте.

– В ней происходит все то, что происходило в других странах в свое время. В Англии тоже были подобные периоды.

– Только мы вас опередили на два века! – в разговор вступил брат Дэнниса. В его голосе чувствовалось ехидство.

– В чем-то да. А в чем-то мы впереди, но если мы сейчас будем спорить, то, боюсь, это вкусное блюдо, – тут Берта улыбнулась леди Кэмбвелл, – остынет.

Все, кроме брата Дэнниса, рассмеялись и обратили свое внимание на стол.

После обеда, во время которого немного поспорили о классической литературе и балете – не обошлось без упоминания о Большом театре, а Берта рассказала о своем городе, все прошли на большую террасу. Мужчины закурили, а женщины, усевшись в глубокие кресла и укрывшись пледами, наблюдали за тем, как солнце садится за волнистые очертания дальнего леса. Иногда леди Кэмбвелл задавала какой-то вопрос, но ответа не слушала, начинала смеяться и, размахивая руками, что-то рассказывать. Сэр Ричард, поглядывая в ее сторону, порывался что-то сказать, но сдерживал себя и, только когда в смехе жены появились нервные нотки, довольно сухо произнес:

– Ты не забыла, надо еще подписать приглашения?

– Не забыла! – Леди Кэмбвелл вздохнула, тяжело поднялась, уронив плед на каменный пол, сделала несколько неверных шагов и вдруг совершенно трезвым голосом произнесла: – «У каждого святого есть прошлое. У каждого грешника – будущее». Это сказал…

– Оскар Уайльд, – Берта вмешалась только лишь для того, чтобы сгладить неловкость сцены. И действительно, все присутствующие как-то оживились и стали обсуждать последнюю театральную постановку «Портрет Дориана Грея». Пока Берта, не видевшая этот спектакль, задавала вопросы, леди Кэмбвелл исчезла.

Затем все вернулись в большую гостиную. Разговор уже приобрел дружеский характер, слышался смех – это Берта рассказывала забавные случаи из своей школьной жизни, Дэннис похвастался новыми работами и отзывами в художественных журналах, его сестра и родственница Анна поведали сплетни из светской жизни. Только леди Кэмбвелл отсутствовала, да брат Дэнниса отмалчивался, рассматривая старые журналы. Когда часы пробили десять и Берта вопросительно оглянулась на Дэнниса, сэр Ричард неожиданно произнес:

– А может, наша гостья останется сегодня у нас? А завтра мы все съездим на дальний пруд, посмотрим новую плотину и пообедаем?

В гостиной повисла тишина. Никто не ждал этих слов от сэра Ричарда. Берта решительно встряхнула головой:

– Я с удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством! Я никогда не гостила в таком поместье!

Дэннис улыбнулся и покраснел, остальные присутствующие, подавив возгласы удивления, принялись обсуждать планы на завтра.

Ночью Берта почему-то замерзла. Она даже встала и потрогала большие чугунные батареи, но те были почти огненные. «Это, наверно, из-за потолков. Комната слишком большая», – подумала она и, свернувшись клубочком, опять провалилась в сон.

Сейчас, лежа на огромной подушке и рассматривая розоватое небо, она думала о минувшем вечере и ночи. Молодой хозяин дома оказался джентльменом, зря она оставляла дверь незапертой. А вот обед прошел отлично – она почувствовала, что настороженность старшего Кэмбвелла не прошла совсем, но постепенно сменяется уважительным интересом. Берта обратила внимание, как среагировали окружающие на его приглашение. «Вот и отлично! А сын сделал в этот же день мне предложение. Вот ведь незадача! Так все было просто и ясно, а теперь надо решить, как себя вести. Вариантов два – обратить все это в шутку, второй – наоборот, дать понять, что согласна, но хорошо бы этот вопрос решить с родней».

В комнате было уютно, и на минуту она себе представила, что уже замужем за Дэннисом. «Ну, и что? Что дальше? Допустим, у меня есть счет в банке, куда поступают деньги, выделяемые мужем на мое содержание. Допустим, он благосклонно смотрит на то, что я помогаю родным. Или я работаю, помогаю своей семье деньгами. Но все равно я член семьи Кэмбвеллов, и это будет многое определять. Потом… А что потом? Потом возможно все, но, если я сама не стану на ноги, любая неудача отбросит меня на несколько лет назад!» Берта вздохнула. Любая здравомыслящая девушка попыталась бы выскочить замуж, любая, но не она. Ей этого было недостаточно, потому что она не видела гарантий для своего будущего. Берта внимательно оглядела комнату, и вдруг внутренние заботы отступили. «Похоже, я экзамен выдержала, а потому ни о чем таком думать не буду. Я просто буду наслаждаться этим домом, парком, прогулкой. Родные Дэнниса приятные люди…» Она подпрыгнула в постели, и в этот момент постучали.

Берта спряталась под одеяло и прокричала:

– Кто там?

– Просыпайся, мы уже все внизу, завтрак – не по часам, а кто как проснется. А вот на дальнее озеро пойдем в двенадцать часов, там и обед будет, в старом доме лодочника, – донесся из-за двери голос Дэнниса.

– Скоро выйду. Без меня не садись завтракать!

– Хорошо, жду.

Когда Берта в джинсах и блузке с повязанным на плечи джемпером вошла в столовую, там были только Дэннис и сэр Ричард:

– Доброе утро! Я замечательно спала, а встать не могла, потому что вспоминала вчерашний вечер. Мне очень все понравилось, у вас здесь так красиво, – это она произнесла, обращаясь к старшему Кэмбвеллу.

Тот, улыбаясь, кивнул. Было заметно, что эта восторженность русской девушки ему приятна. К тому же в ее поведении не было ни грамма заискивания или подобострастия. По всему было видно, восторг ее искренний, но цену она себе знает.

– Рад, что вам понравился вечер. Думаю, сегодняшняя прогулка будет не хуже. Тем более леди Кэмбвелл к обеду заказала наше любимое семейное блюдо.

– Отец, боюсь, Берта его не оценит. Она не любит тяжелое и жирное. – Дэннис подал Берте чашку кофе.

– Это так, но зато я люблю все необычное и незнакомое, поэтому у блюда есть шанс.

Шанс у блюда был, потому что к озеру они подошли только к трем часам. Из дома они вышли гурьбой, наперебой вспоминая семейные истории и легенды, потом разбились на пары и только изредка окликали друг друга. Впрочем, сэр Ричард с женой старались быть рядом с Дэннисом и Бертой. Законы гостеприимства побуждали их быть особенно внимательными к гостье. Берта уже узнала, что все постройки были выполнены известным английским архитектором и реставрировать их не будут.

– Важно, чтобы потомки видели, что было раньше. Поэтому мы изнутри укрепляем, как бы консервируем, но внешне – внешне это должно иметь вид естественный и отражать время.

– Хотя мне иногда хочется что-нибудь современное увидеть в этих лесах, – леди Кэмбвелл с утра была воинственно настроена. Заметив, что сэр Ричард нахмурился, Берта поспешила сказать:

– Здесь так все органично, что добавить что-то сюда или изменить было бы достаточно рискованно. Я даже думаю, что этот парк можно было бы внести в этот известный английский справочник, нам еще на занятиях по искусству старинных английских усадеб о нем говорили…

– А, это тот, который составил небезызвестный Артур Голдсмит?

– Да-да, совершенно верно, – Берта обрадовалась, что ее замечание отвлекло супругов от возможной распри.

– Ну, он авторитет спорный, хотя многие считают его знатоком. Вот видите, вы его даже изучаете.

– Ну, не изучаем, просто на него ссылаются…

За разговорами они наконец дошли до озера. Лес, он же парк, Берте понравился – все было продумано, и вместе с тем ничто не напоминало о заботливой руке садовника или лесника, но, когда деревья расступились и все вступили на желтую песчаную дорогу, которая маленьким отрезком пробегала мимо низкого можжевельника и упиралась в идеально правильной круглой формы озеро, у Берты захватило дух. И дело не только в том, что картинка была почти идиллической – зелень, песок, спокойная гладь воды, маленький домик под старой черепицей и почти игрушечная плотина. Берте все это напомнило ее родной город. Там точно так же песчаные дорожки выводили к воде. Здесь, недалеко от Лондона, ее ноги точно так же проваливались в нежный песок, точно так же пахло водой и точно так же эта вода отливала бледным свинцом. Озеро, к которому они вышли, было действительно большое, другой берег, свободный от деревьев, был так далек, что, казалось, конца ему не видно, и это довершало сходство с ее, Берты, любимыми местами. Она на мгновение остановилась, вдохнула полной грудью и произнесла:

– Господи, как же я соскучилась!

Произнесла она это по-русски, спохватившись, перевела на английский, но попутчики, изумленные и тронутые ее интонацией, казалось, все поняли.

– От дома вдалеке тяжело, это верно. Особенно когда дом любишь! – сэр Ричард покачал головой, ему было очень обидно, что один из его сыновей в пылу спора как-то сказал: «Да я бы куда угодно уехал, только подальше от этого дома!»

Он и уехал. На военную службу и приезжает теперь только по случаю. Глава семейства Кэмбвеллов вдруг подумал, что вот с этой русской девочкой он гораздо быстрее мог бы найти общий язык, чем со своими детьми. В ней была искренняя сила и выносливость. Англичане, спортсмены по натуре, это качество особенно ценили.

– Погостите у нас подольше, если позволяют обстоятельства, – произнес отец Дэнниса и второй раз за последние сутки чрезвычайно удивил домашних.

А Берта только покачала головой. Ей действительно здесь нравилось, но ее ждали занятия, да и двойственность положения ей никогда не нравилась.

Оставшийся день был похож на сказку. Озеро, плотина, которую они осмотрели и которая оказалась точной копией плотины восемнадцатого века. И знаменитый хаггис – старинное блюдо из требухи, и терпкое вино, и разговоры об охоте, рыбалке, в которых вся семья, без исключения, принимала самое живейшее участие. Поведение окружающих как-то неуловимо изменилось, словно они, с молчаливого поощрения главы семьи, приняли Берту в свой ближний круг.

Уезжала она на поезде. На станцию ее привез Дэннис, который был вынужден остаться, чтобы решить с отцом какие-то вопросы. Стоя у вагона первого класса («Вы наша гостья, позвольте нам позаботиться о вас!»), она слушала торопливую речь Дэнниса:

– Ты должна, вернее, ты, пожалуйста, подумай о том, что я тебе сказал. Ты понравилась отцу, я это видел. Более того, ты – это, наверное, единственный мой выбор, который он одобрил. Я своего старика отлично знаю.

– Хорошо, я подумаю. Спасибо тебе за все. Мне очень здесь было хорошо.

Берта вошла в вагон и помахала Дэннису рукой. Поезд ехал плавно, помогая Берте вспоминать минувший день. «Одно дело понравилась, другое дело дать согласие на брак с неизвестной русской! Дэннис, словно большой ребенок, ей-богу!» Еще она думала о том, что эти два дня ее окружали милые, гостеприимные люди, о которых она, по сути, мало что узнала. Нет, она – наблюдательна, а потому выводы кое-какие сделала, но вот Дэннис… Он никак себя не проявлял. Он словно слился с пейзажем – старинным парком и домом. Берта попыталась определить его характер и не смогла – казалось, все погребено под толстым слоем воспитания, выдержки и… боязни себя обнаружить. Какой он? Веселый? Может быть. Замкнутый? Вероятно. Злой? Это вряд ли. Ничего не разберешь! Одним словом – джентльмен. Берта вздохнула и закрыла глаза. До Бата еще было полтора часа.

Следующие две недели были заполнены учебой – близились зачеты, и к тому же Берта, выбрав сложную тему по политологии, просиживала целыми днями в городской библиотеке. И хотя все ее мысли сейчас были заняты учебой, время от времени она вспоминала свой визит в дом Кэмбвеллов. «Пусть он сначала заручится согласием родителей! А потом уже я буду решать, как поступить!» – думала она и отклоняла раз за разом его приглашения сходить в ресторан или на концерт.

Двухдневное отсутствие Берты и Дэнниса Егор почти не заметил – он был занят подготовкой к своей первой большой выставке. Она должна была пройти в рамках какого-то молодежного форума в Страсбурге. Пока он подбирал картины для экспозиции, пока оформлял свое участие, пока бегал в поисках подходящей транспортной конторы, о друзьях он даже не вспоминал. Потом последовала отправка картин, ругань с устроителями – вместо обещанного центрального стенда картины Егора намеревались развесить во втором зале, куда, как правило, на таких мероприятиях никто не заходит, – ему пришлось встречаться с людьми в оргкомитете. Возвращался домой он поздно, совершенно вымотанный, засыпал, едва голова касалась подушки, а утром опять решал организационные вопросы. Но вот, наконец, все было позади, и, когда Егору осталось только собрать сумку и сесть в самолет, он позвонил Берте:

– Как у тебя со временем?

– Нормально…

– Тогда собирай юбочки и книжечки, мы летим с тобой в Страсбург!

– Ты с ума сошел?! У меня сплошные защиты и зачеты! И вообще, как ты представляешь эту поездку?

– Как исключительно дружескую – мне нужен помощник, во-первых, могут что-то купить, но, сама понимаешь, меня это не очень волнует, а вот связи полезные завести – это да! Без помощника я пропаду там. Соглашайся!

Берта уже приняла решение, но и как в случае с Дэннисом, потребовала у Егора определенных гарантий.

– О чем разговор?! Я с тобой совершенно согласен, никому мы ничего говорить не будем, – голос Егора выдавал радость.

Суматоху дороги Берта перенесла легко, поскольку все ее внимание было занято Егором. Сравнивать двух молодых людей оказалось делом непростым. Это как сравнивать две совершенно одинаковые вазы, только одну из черного дерева, другую из малахита. Вроде бы один и тот же предмет, а сравнить невозможно – характеристики разные. В отличие от Дэнниса, спокойного и уравновешенного, Егор был говорлив, смешлив и чрезвычайно активен. В сферу своей кипучей деятельности – неважно, получал ли он багаж или выбирал место в самолете – он непременно втягивал максимальное количество людей. Он заигрывал с женщинами и обстоятельно беседовал с попутчиками мужского пола, он успевал пошутить с ребенком и сочувственно поддакнуть пожилому – это был человек-оркестр, от которого Берта к моменту их заселения в гостиницу ужасно устала. Верная себе, принимая таблетку анальгина от головной боли, она думала: «Зато у него дом в центре Лондона. А гиперактивность… Ну что ж, ее надо направить в нужное русло. И цены этому молодому человеку не будет», – добавила она про себя, прикладывая к вискам влажное полотенце.

Осень, которая так радовала ее глаз в поместье Дэнниса, перешла в зиму, но на улицах Страсбурга по-прежнему стояли зеленые деревья, кустарники слегка покраснели, растопырив коротко остриженные веточки, да появились ряды предрождественских базаров. Раннее утро в Страсбурге – это запах круассанов. И хотя земля, в которой находился сей славный город, переходила то к французам, то к немцам, верх взяли привычки французские – круассаны, горячий шоколад, луковый суп, фуа-гра и прочие гастрономические прелести, не имеющие к Германии никакого отношения.

Берта стояла у окна в своем номере и в восхищении рассматривала главный собор города – построенный в традициях поздней готики. Отель, маленький, с плюшевыми креслами в тесном холле, пропах сигаретным дымом и чем-то кислым. Берта долго проветривала свою комнату, но каких-либо значительных результатов не добилась. Быстро разложив и развесив свои вещи, она ждала Егора и рассматривала город. Их отель стоял на узкой набережной, между ним и собором протекала река. У небольшого причала выстроились большие экскурсионные теплоходы со стеклянными крышами. Машин почти не было видно, а вот прохожих было достаточно – город спешил начать рабочий день. Берта вздохнула и пошла поторопить приятеля.

Она застала его у портье. Егор пытался на английском языке узнать дорогу к выставочному комплексу. Взаимопонимания достигнуть было сложно – никто друг друга не слушал. Егор что-то ожесточенно чертил на бумаге, а француз, не глядя на этот листок, упорно повторял: «Так удобнее! Так удобнее!»

Берта уже открыла рот, чтобы помочь, как вдруг портье, переменившись в лице, стал что-то бормотать. При этом краем глаза посматривал на нее.

– По реке можно добраться до выставки, – вмешалась Берта.

– Да, да, – закивал головой француз, тая от ее холодных зеленых глаз.

– Отлично, спасибо… Егор, пойдем, сейчас сами доберемся!

Ничто так не расскажет о городе, как раннее утро. Утро со спешащими прохожими, уже сумрачными витринами – вечерняя иллюминация погашена, а магазины еще закрыты, с запахом кофе, зябкого воздуха и влажной мостовой. В эти часы город еще остается самим собой, для своих. В эти часы даже случайный путник становится своим, местным, и невольно подчиняется утреннему ритму. Речной трамвайчик, на котором они намеревались добраться до выставочного комплекса, еще не ходил, в такси можно было сесть только на специальных стоянках – в старом городе большинство улиц были пешеходными, и только жители этого района могли в определенные часы выехать со своих дворов. Автобусы и трамваи Берту и Егора не соблазнили. Они решили идти пешком и заодно рассмотреть город. Площадь старого собора и близлежащие узенькие закоулки с малюсенькими внутренними дворами, мостовая шириной в три плитки – Берте вроде бы все это напоминало Бат. Но, приглядевшись, она поняла, вернее, почувствовала разницу – здесь не было староанглийской степенности и основательности, здесь была французская легкость, приправленная немецким уютом. Пройдя еще немного, Берта с Егором очутились на другом конце старого города.

– А вот это и есть Франс-Пти! Между прочим, с этого острова и началась современная Франция как государство. Именно с этого островка!

Егор весело посмотрел на нее:

– А ты откуда знаешь?

– Я читала когда-то. Очень давно, в каком-то древнем географическом словаре. Но я даже представить себе не могла, что когда-нибудь буду здесь! Огромное спасибо, что взял меня! – Берта повернулась к Егору и увидела на его лице смущенную улыбку.

– Это хорошо, что ты согласилась, а то сейчас как навалятся там на меня!

– Не навалятся, не дадим навалиться!

Болтая о пустяках, они прошли мимо старых, еще средневековых домиков, мимо шлюза, мимо поздних, уже девятнадцатого века, больших парадных зданий, окруженных огромными пятнистыми платанами, и подошли к низкому, растопырившему, словно щупальца, свои корпуса выставочному комплексу.

Егор лукавил, когда говорил, что ему нужны помощники. Договариваться он умел, правда, делал это шумно, радостно, словно не склонял на свою сторону собеседника, а приглашал его на дружескую вечеринку. Противоположная сторона поначалу пыталась сопротивляться, но сдавалась под напором его буйного обаяния. Картины были уже освобождены от упаковки и стояли вдоль стен. Берта, покинув Егора, который с куратором мероприятия, темноволосой милой француженкой, сверяли какие-то списки, прошла вдоль стены.

Раньше она не уделяла особенного внимания творчеству Егора – ей был важен его статус, большой дом, связи. «А у него очень интересные картины. Необычные». Берта не была большим любителем современной живописи – полотна восемнадцатого и девятнадцатого веков в гостиной Дэнниса ей были ближе и понятнее, но не отдать должное экспрессии этих работ она не могла. «Это его натура, его характер, – решила она, – свободный, стремительный какой-то, бескомпромиссный. В нем чувствуется такая воля к движению, что невольно поддаешься ей! А Дэннис немного другой. В нем что-то есть такое, такое… дистиллированное». Берта издалека посмотрела на Егора. Высокий, спортивный. Разговаривая, он часто откидывал со лба прядь волос. В этом движении не было мужского кокетства, но было изящество силы и свободы. Стоял он немного расставив ноги, как бы пружиня. «Он очень хорош! Как я этого раньше не замечала. Он даже красив! И, бесспорно, талантлив!» Берта вдруг почувствовала укол ревности. Миловидная куратор явно строила Егору глазки, а она, Берта, так недальновидно распоряжается тем, что само идет ей в руки.

– Егор, дорогой, заканчивай, я просто умираю от голода! – эту фразу Берта против обыкновения произнесла по-русски, таким образом обозначив имущественные претензии. Француженка досадливо оглянулась, но, оценив противницу, сдалась. Егор удивленно оглянулся – в тоне Берты впервые за все это время послышалось что-то личное. Он внимательно посмотрел на нее, улыбнулся и так же по-русски ответил:

– Берта, две минуты, и пойдем тебя кормить!

Действительно, решение организационных вопросов заняло совсем немного времени, и к четырем часам Берта с Егором уже были свободны. Они медленно шли по улицам города. Было тепло. Солнце, падавшее на желто-красную листву, украсило отсветами сумрачные строения, вода мерцала в гранитном желобе набережных.

– Куда пойдем обедать? – Егор лукаво посмотрел на Берту.

– Туда, где сытная еда! – Берта рассмеялась. – Я не хочу фиглей-миглей, как говорят мои бабушки. Я хочу еды!

– Хорошо, – кивнул Егор, и они свернули с набережной, прошли площадь с каруселью, которая издавала щемящие шарманочные звуки, миновали пятачок, главным на котором было изваяние печатника Гуттенберга, перешли мост и, пройдя еще немного по петляющим улицам, оказались у огромного красноватого здания. На большой мраморной доске было начертано «Биржа».

– А пообедать?! – Берта бросила на Егора полный комичного отчаяния взгляд.

– И пообедать – тоже! – сказал он и увлек ее в боковую дверь. «Ресторан «У биржи», – успела прочитать Берта. Войдя в помещение, они оглянулись – почти все было занято, кроме одного столика в углу у окна. Туда их проводил метрдотель, который и подал им меню. Но меню Егор с благодарностью отклонил и тут же сделал заказ подоспевшему официанту. Егор говорил по-английски, француз, явно не желавший этот язык понимать, вынужден был послушно кивать – в этих посетителях он распознал иностранцев, вот только кто они, понять было сложно. Таких прожженных психологов, как сотрудники ресторанов, английский язык сбить с толку не мог. Они людей оценивали по каким-то другим, только им ведомым, критериям.

– Положись на меня! Я тут уже обедал, так что знаю, что к чему. – Егор бойко диктовал официанту строчки из меню.

Берта тем временем разглядывала ресторан. Он был типично французским – темного дерева перегородки, диваны, мягкие кресла и те самые занавески в пол-окна, получившие название «бистро». Публики было много, она была разношерстная – такую даже разглядывать не очень интересно, никаких умозаключений или закономерностей не выведешь. Да и Берте сейчас был интересен ее попутчик. Она наблюдала, как Егор делает заказ, рассматривала его руки, пальцы. Впервые за все время их знакомства она видела в нем не обладателя красивого лондонского дома, не художника с весьма сомнительным будущим, не приятеля, а молодого мужчину – красивого и уверенного в собственном успехе. Эта уверенность была во всем, что он делал.

– А почему Дэннис не участвует в выставке?

– Наверно, ему не очень надо.

– Как так? Он ведь тоже занимается живописью, или, вернее, своими инсталляциями? Он ради этого поссорился с отцом и не стал работать в семейном деле?

– Почему ты об этом спросила?

– Потому что хочу понять мотивы людей, меняющих свою жизнь. Только и всего, – слукавила Берта.

– Я о всех людях ничего сказать не могу. А что касается Дэнниса, моя дружба с ним позволяет ответить словами классика: «Если всерьез хотите разочаровать родителей и к гомосексуализму душа не лежит, идите в искусство».

Берта рассмеялась. В этом было много правды. Особенно если принять во внимание отношения Дэнниса с собственным отцом. Берта вдруг вспомнила, как накануне ее отъезда в Страсбург позвонил Дэннис и со степенным, чисто английским ликованием в голосе сообщил: «Мы ждем тебя на Рождество. Отец очень бы хотел тебя видеть. Он сам так сказал. Ты не представляешь, как бесится мой братец. А все остальные рады. Обо мне говорить не приходится!» Берта выслушала его, думая про себя, что он вполне мог бы сказать «Я очень рад этому!» или «Очень хочу тебя увидеть!». Нет, Дэннис не нарушил правил – нельзя так откровенно выражать радость. Известие, что сэр Ричард и вся семья Кэмбвеллов рады будут видеть ее на главном семейном торжестве, доставило ей удовольствие. Это приглашение доказывало еще раз правильность ее расчетов. Она знала, что приглашение обязательно примет, по-другому поступить она не имеет права, что бы там между ней и Дэннисом ни случилось за это время. А сейчас Берта решила сосредоточиться на ужине. Она, как никогда, хотела комплиментов и многозначительных взглядов. Она впервые в жизни ждала от этого ужина чего-то такого, о чем раньше даже не задумывалась. Егор, казалось, все понимал. Он накрыл рукой ее ладонь и произнес:

– Мы же никуда не спешим, правильно? У нас целый вечер и целая ночь впереди…

Ночь была, но прошла она так быстро, что когда Берта увидела проявившийся в предутренней мгле силуэт старого собора, то выскочила из постели и плотно задернула шторы. Ей не хотелось пускать сюда утро, которое обязательно разлучит ее с тем, кто так безмятежно сейчас спал рядом. Тот, кто этой ночью подарил ей наслаждение. Тот, кто заставил ее ночью произнести «люблю». Берта, проснувшись, боялась пошевелиться. Сказка, в которую так внезапно превратилась эта поездка, не должна была кончаться. «Конечно, это не любовь. Я еще и сама не знаю, что это такое, и для меня главное – мои планы, моя жизнь!» – думала она, глядя на спящего Егора, а сама в душе понимала, как резко ее жизнь переменилась за одну ночь. «Так не бывает. Время покажет. Я не буду спешить», – опять одергивала она себя. Но руки ее обнимали плечи мужчины, и все доводы, планы и намерения сразу же превращались в призраков.

Утро все-таки наступило, и было оно таким же жарким, как и ночь. Егор, увидевший Берту в одной тоненькой рубашке, напрочь забыл об открытии выставки, о том, что опаздывать нельзя, так как его ждут журналисты. Все эти важные дела отошли на второй план, все заслонила фигурка этой девушки с белыми, словно выбеленными солнцем и солью волосами, девушки, чьи зеленые глаза не давали ему покоя уже два года. И только слово, данное Дэннису, их договоренность, что выбор сделает она сама, не позволяли ему проявить свои чувства. Но сейчас, здесь, в Страсбурге, она сама подала ему знак. Он безошибочно это распознал и не смог сдержать себя.

Открытие они пропустили, как пропустили пресс-конференцию и фуршет. Вместо всех этих официальных мероприятий они уселись на речной теплоходик и поплыли по старому городу, украшенному красной геранью и еловыми ветками. Они держались за руки под большим пледом, которым укрылись от свежего речного воздуха, и молчали. Молчали, потому что не могли выразить свои чувства, опасения и страхи. Они жили только сегодняшним днем, сегодняшним вечером и сегодняшней ночью.

Обедали Берта и Егор в ресторанчике на соборной площади. Заказав традиционный суп «три мяса» – в глубокой тарелке лежал и кусок говядины с жилкой и жирком, отварная ветчина и куриная лапка, а все это украшали сельдерей и морковь, – они набросились на него, словно не ели вечность, а насытившись, еще долго сидели за столиком, попивая вино и разглядывая прохожих. Они никуда не спешили. Они наслаждались каждой минутой, ценя ее на вес золота – эти минуты потом войдут в память как самое счастливое время, принадлежавшее только им двоим. Берта сдалась – она уже ничего не просчитывала, ничего не взвешивала, ничего и никого не сравнивала – она жила только этим смешливым лицом, этими темными глазами, которые смотрели сейчас на нее с такой любовью. При взгляде на его руки она краснела, невольно вспоминая прошлую ночь.

Неделя пролетела незаметно. За это время они поняли, что оторваться друг от друга невозможно, что у них много общего – вкусы, пристрастия, привычки и есть часть жизни – персонажи, понятия, отношения, – которая неприемлема для них обоих. Как-то, когда они допоздна засиделись в какой-то кофейне, она сказала ему:

– Видишь ли, мне всегда казалось, что людей объединяет нелюбовь. Любим же мы все одинаковое – сладкое, красивое, удобное. А вот не любим мы разное…

Егор слушал ее внимательно, уже не посмеиваясь. В его лице было что-то, отчего сердце замирало и что узнать было страшно. Как-то она спросила:

– Почему я счастлива, но беспокойна? Что это может быть?

Егор обнял ее и ничего не ответил. В его объятиях эта непонятная тревога исчезала, и сама для себя она вдруг нашла ответ: «Это – любовь. Я просто никого еще так не любила. Это – она, такая тревожная».

Улетали они из Страсбурга влюбленные и вдруг осознавшие, что знают друг друга целую вечность.

Через две недели после возвращения из Страсбурга Берта встретилась с Дэннисом. В тот день в Лондон пришла зима. Самая настоящая лондонская зима, опустившая столбик термометра до плюс пяти градусов. Берта, закаленная родным климатом, только посмеивалась, глядя на встревоженную местную публику. Солнце слегка согрело день. Берта в уютном кашемировом пальто и берете цвета сливок приехала в Лондон ранним поездом – ей хотелось в одиночестве пройтись по улицам. Она неспешно шла и ловила взгляды проходивших мимо мужчин – она уже привыкла к этому. Ее внешность служила одновременно и приманкой, и защитой – не оглянуться на нее нельзя было, но подойти к такой красавице не всякий решался. Сейчас она, равнодушная к вниманию, с наслаждением вдыхала холодный воздух. В ее жизни все шло по плану. Правда, немного изменившемуся.

Дэннис сидел уже в ресторанчике – здесь подавали недорогие итальянские блюда из сыра. Перед Дэннисом стоял бокал с вином, при виде Берты он встал и, залившись румянцем, поцеловал ее в щеку. Она улыбнулась и ответила ему таким же дружеским поцелуем. Дэннис пытливо посмотрел на нее, но вопросов не задал, как бы высокомерно отметая все обстоятельства, которые могли бы возникнуть на пути их отношений.

– Я очень рад тебя видеть! Ты Лондон совсем забыла. До Рождества осталось совсем мало времени, а потому давай договоримся – поедем вместе, как в прошлый раз. Я за тобой заеду. Только возьми теплую одежду. Отец решил всех свозить в старый родовой замок. Там, по моим воспоминаниям, холодно, – Дэннис сдержанно улыбнулся и добавил: – Я очень скучаю, ты, наверное, поняла это.

Берта посмотрела на него с невыразимым сожалением и, немного запинаясь, произнесла:

– Дэннис, я вряд ли смогу поехать к вам на Рождество. Дело в том, что я выхожу замуж.

В его лице ничего не переменилось, только пунцовый румянец залил щеки и пробрался под рыжие волосы.

– Вот как?! За кого?

– За Егора.

Только в литературе паузы бывают бесконечными. В кино и в жизни они мимолетные. В кино по причине дороговизны съемочного дня, в жизни из-за несдержанности человеческих характеров. Берта вздохнула и, глядя мимо Дэнниса, произнесла:

– Ты меня, пожалуйста, выслушай. Ведь ты же близкий мне человек, правда? А значит, я могу быть с тобой откровенной. И даже если сейчас так получилось, что наши отношения не перешли во что-то более глубокое, это же не значит, что мы с тобой должны стать врагами.

Дэннис как-то странно скривил губы, и, испугавшись, что он сейчас закричит, Берта торопливо продолжила:

– Ты знаешь, что скоро я должна уехать домой. Диплом не за горами, мне, правда, предлагают практику, но там почти ничего не платят, а рассчитывать на помощь родных я не имею права. Более того, я должна позаботиться о них – в России сейчас очень непростые времена. Я буду честна перед тобой. Хорошее, как у нас принято говорить, выгодное замужество – это мой шанс. Шанс не только зажить спокойной, обеспеченной жизнью, но и взять старт. Я ведь не хочу быть домохозяйкой, пусть даже очень богатой или титулованной – я хочу работать, работать на себя. Быть самостоятельной и никогда ни от кого не зависеть. Я хочу открыть свой бизнес, я мечтаю о карьере. Я должна построить свою жизнь так, как мечтала все эти годы. Я выхожу за Егора потому, что вижу в нем, как бы это сказать, трамплин. У него огромный дом, он может принести хорошие деньги, все только зависит от того, как его использовать, а деньги дадут мне свободу. Ты понимаешь меня? Егор никогда не будет вмешиваться в мои дела, я буду свободна в своих шагах!

Берта перевела дух – для дальнейшего вранья нужны были силы. Ей не хотелось дать понять Дэннису, что свой выбор она сделала, потому что без памяти влюбилась в Егора. Дэннис мог ей пригодиться, а потому она отчаянно врала:

– Видишь, я с тобой честна. Я признаюсь, что мой выбор – это выбор сугубо практический. Это выбор человека, который вынужден думать не о любви, а о деньгах. Я знаю, это не очень хорошо и о таких вещах люди не говорят. Но я очень ценю твое отношение ко мне, ты мне очень… – тут Берта приложила усилия и деликатно шмыгнула носом, – дорог. Да и твоя семья, особенно отец так добр ко мне… Я не имею права пользоваться вашей добротой, не имею права тебя обманывать…

Берта помолчала, потом вытащила из сумочки платочек и промокнула глаза. «Господи, совсем как у Барбары Картленд, – подумала она, – не хватает только обморока!» Краем глаза она наблюдала за Дэннисом. Став совсем пунцовым, тот не сводил с нее глаз, а скривившиеся губы теперь вовсе превратились в какое-то подобие усмешки.

– Так ты выходишь замуж за Егора? – Дэннис как будто только сейчас включился в разговор.

– Да, – мягко, но упрямо ответила Берта. – Я выхожу замуж за Егора. Так надо. Это необходимость. Меня заставляют обстоятельства.

– Ты с ума сошла! Ты выходишь замуж за этого сквоттера?! – Дэннис зло рассмеялся.

– Я не поняла тебя…

– Да что тут непонятного! Ты выходишь замуж за бродягу. У него ничего нет, кроме его картин и какого-то жалкого пособия! Ну, еще его отец, живущий в Америке, присылает какие-то крохи.

– Ты злишься, это понятно. Но ты думаешь…

– Думаю! Думаю! Я всегда знал, что ты можешь влюбиться только в деньги и титул. Только в случае с Егором ты продешевила! Я это все говорю, потому что знаю, а ты… Ты совсем не знаешь нашей жизни, наших порядков и законов… Ты понятия не имеешь, что, если человек снял дом и живет в нем более пяти лет, выселить его оттуда крайне тяжело. Поскольку жилец попадает в разряд «постоянно живущих». Есть в английской юриспруденции такое понятие. У нас поэтому не любят сдавать недвижимость на длительный срок – год, не больше. Егор и еще пара таких же неудачников этот особняк сняли давно, а выселить их не могут. Такие вот у нас законы.

Берта смотрела на Дэнниса. В его лице она видела все пороки рода Кэмбвеллов. Минуту-другую она выждала, а потом молча встала, оделась и вышла на улицу. За ней выскочил Дэннис:

– Самое верное ты сказала сейчас – тебе важны деньги! Тебе ничего больше не надо! Тебе плевать на людей, которые к тебе хорошо относятся! – Дэннис схватил Берту за руку и не отпускал.

Прохожие, делая вид, что подобные сцены на улицах Лондона явление обычное, обходили их стороной. Дэннис замолчал, но руку Берты не отпустил, а потом как-то сник:

– Я не знаю, что тебе сейчас сказать. Я люблю тебя! Я очень хочу, чтобы ты стала моей женой, чтобы ты вошла в нашу семью. Я бы все сделал для этого. – Дэннис наконец отпустил руку Берты, она сделала шаг в сторону, а он, спохватившись, шел рядом: – Послушай, прости, я не хотел тебя обидеть! Это от злости! Не надо было тебе ничего рассказывать, Егор сам должен был тебе сказать. Это он непорядочно повел себя. Приезжай к нам, я ведь больше ни о чем не прошу, только приезжай! Мы с тобой спокойно все обсудим, ты подумаешь! Я тебе уже делал предложение, а сейчас его повторяю – выходи за меня замуж. Стань моей женой!

Она шла, подняв воротник пальто и ежеминутно поправляя берет. Лондонская зима и впрямь бывает суровой.

Берта вышла замуж через месяц после защиты диплома.

Часть III

Создание денег – это искусство. Работа – это тоже искусство. Хороший бизнес – это лучшее искусство.

Энди Уорхол

Свой кабинет она любила больше всего. Больше огромной гардеробной, заполненной изумительными платьями, сумками и шляпами. Обувь хранилась в специальном стенном шкафу. «Только у нас могут в одном помещении хранить вечернее платье и туфли с сапогами!» – воскликнула она в ответ на робкое предложение совместить и то и другое. Конечно, Берта любила свою красивую одежду. Но это все воспринималось ею как вспомогательный инструмент. Вся ее жизнь протекала в этом кабинете.

Два часа назад отсюда вышел обозленный господин. Свою злость он даже не пытался скрыть. Впрочем, ее это совсем не волновало. Берта оторвалась от бумаг, разложенных на столе, и обвела взглядом комнату. «Нечего удивляться, что посетители цепенеют, впервые попадая сюда. Один вид из окна чего стоит!» Она, оттолкнулась от стола, большое кожаное кресло мягко заскользило по темно-вишневому покрытию. Берта по-хулигански крутанулась, потом достала сигарету, прикурила и, с наслаждением затянувшись, стала рассматривать город, который распластался за окнами у нее под ногами. Посетитель, впервые попадавший в этот кабинет, терялся – он, как правило, совершенно не мог сосредоточиться, поскольку все его внимание занимало то, что происходило за этими огромными угловыми стеклянными стенами. Многие из работников корпорации, владелицей и главой которой была Берта, утверждали, что у них в этом кабинете начинает кружиться голова и закладывает уши. Берта об этих разговорах знала и удовлетворенно посмеивалась. Ей нравилось удивлять. Правда, никто из ее сотрудников не подозревал, что для головокружения могут быть вполне реальные причины – стекло для этих стен-окон было сделано на заказ и создавало небольшой эффект увеличения. Берта, обладательница стальных нервов и отменного здоровья, не жалующаяся на вестибулярный аппарат, от панорамы, разворачивающейся за окном, получала огромное наслаждение. Ей казалось, что мир у ее ног, а это была мечта всей ее жизни.

В кабинете она проводила большую часть своей жизни, совершенно не торопясь по вечерам домой. Огромный, опирающийся на колонны, с нелепыми и неуютными полукруглыми окнами, дом совсем ей не нравился. При входе на участок стоял флигель для охраны и персонала. Берта испытывала огромное мучение, каждый вечер встречаясь глазами с этими людьми. Ей было с ними неловко, как бывает неловко перед нищим, который хитер, ласков и злобен в своей голодной и несчастной судьбе. Берта знала, что люди, которые у нее работают, живут в достатке, о котором многие мечтают, что они не очень устают. Сама Берта работала гораздо беспощаднее, но сам факт услужения давил на нее. «Ничего удивительного, – рассуждала она, – у нас не Англия. Там служба одних для других совершенно не влияет на социальное самочувствие обеих сторон. А мы здесь либо хамим, либо извиняемся за свои успехи». Берта старалась свести общение с персоналом к минимуму. Еще она мучилась оттого, что отец отказался переехать к ней – бабушки и дедушки умерли. Ей казалось, что если отец будет жить здесь, с ней, то все ее, как она говорила, «барство» будет сразу же оправдано. Одним словом, в доме своем она была одинока, а потому никогда туда не спешила. Впрочем, и светская жизнь, о которой она когда-то мечтала, ее тоже не привлекала. Будучи умной женщиной, Берта быстро поняла расстановку сил – люди действительно серьезные вели очень закрытый образ жизни и не стремились «засветиться» на вечеринках, балах и прочих мероприятиях. У них, как правило, был свой очень узкий круг друзей. Но Берта, достигшая немалых высот в бизнесе, так и не обзавелась близкими друзьями. Отдавая дань уважения ее умению работать, ее коммерческой смекалке и, наконец, ее женской красоте, все как один отмечали ее необщительность, высокомерие и настороженность. Большинство приписывало ей романы с высокопоставленными чиновниками. Берта ничего никогда не отрицала. Во-первых, ей было на все эти разговоры совершенно наплевать – она знала, что свою империю построила сама. Ну, или почти сама. Она для собственного удобства «надела» на себя маску независимого и ироничного наблюдателя. Берта руководила своим бизнесом одна. К партнерству она относилась так же, как и к дружбе или к семье – или всегда и во всем вместе, или всегда порознь. Берта в бизнесе предпочла быть «холостой», хотя отлично осознавала, что чем больше партнерских отношений, тем выше шансы в тяжелый момент мобилизовать имеющиеся ресурсы. Но Берта знала и другое – любые отношения, любое партнерство – это прежде всего тлеющий очаг конфликтов. Этого она боялась больше всего. За себя она отвечала перед собой, за другого… За другого она отвечать не хотела.

Личной жизни у Берты не было. Вернее, охотников завести с ней интрижку было хоть отбавляй, но никто из них не решался взяться за «дело». Один ее вид – серьезный, неприступный, рубил на корню все помыслы. Серьезных отношений Берта сама сторонилась – для нее мучением было общаться с парой знакомых, которые совершенно явно были в нее влюблены. Она видела, что чувства сильные, но поделать ничего с собой не могла – во-первых, эти люди ей не нравились, а во-вторых, ей не хотелось быть причиной семейных драм. История с Саймоном не прошла бесследно.

На работе же Берта преображалась. Собранная и открытая, внимательная и готовая к диалогу – настоящий идейный лидер – вот какой она становилась, как только переступала порог своего офиса, расположенного на верхних этажах одного из самых высоких зданий города. Кстати, само здание тоже принадлежало ей. Как и вся корпорация.

Все, что делала Берта, все отличалось размахом – она не признавала половинчатости, нерешительности и мелкотравчатости. «Я по пустякам не беспокоюсь!» – ответила она сегодня весьма богатому господину на его предложение построить совместно жилой квартал в одном из районов Москвы. Господин за улыбкой спрятал злость. «Ишь ты, несколько десятков тысяч проданных квадратных метров для этой дамочки – пустяки!» – рассказывал он по телефону компаньонам о своей встрече с Бертой. Он, правда, умолчал о том, что в жизни эта дамочка чрезвычайно красива, прекрасно держится, а ее выдержке позавидует тибетский монах. Еще он умолчал о том, что эта умница, сама того не подозревая, навела его на отличную идею, почти готовый бизнес-проект, который только и осталось немного доработать. Господин уже даже предупредил своих финансистов, чтобы никуда не уезжали, а дождались его. Он даст им вводные, чтобы те прикинули, что да как. Он этой блондинке еще нос утрет.

Блондинка же после этой встречи вызвала своих финансистов и юристов, а также Петра Ивановича Колоду. Финансистам и юристам было дано задание быстро просчитать целесообразность предложения господина, а Петру Ивановичу, хитрому уроженцу Вятского края, требовалось произвести утечку информации. Берта все сообщила ему, понизив голос. Петр Иванович понимающе кивнул и исчез. А Берта закурила. Она смотрела на Москву и ехидно улыбалась. Дело в том, что предложение, исходящее от господина, было отличным. Но Берте не хотелось компаньонов, с которыми надо будет делиться, а потому она якобы проговорилась, подкинув весьма привлекательную внешне, но зубодробительную в исполнении идею. Пока господин будет пытаться претворить эту идею в жизнь, его замысел она быстренько воплотит. Собственно, ее люди сейчас уже этим и занимаются. Берта прищурилась, стараясь рассмотреть улицу: «Хорошая идея с этим жильем, но нет в ней шика. В нее надо добавить что-то оригинальное, чтобы все ахнули… и чтобы прибыль была больше», – Берта еще немного подумала, потом вернулась опять к столу и углубилась в бумаги.

Домой она уезжала поздно. Берта не любила ездить с шофером – не терпела присутствия чужих в своем личном пространстве. Машину, большую, высокую, тяжелую, она вела уверенно. Она знала, что за ее спиной все посмеиваются. Она выбрала культовую в девяностые марку. Но для Берты чужое мнение мало что значило – она всегда хотела иметь «Гелендваген». Машина бундесвера была ей под стать – отличалась выносливостью и повышенной проходимостью. Дорогу она выбирала самую длинную – она любила водить машину, и порой ей казалось, что своей жизнью она управляет так же ловко и уверенно, как и этим автомобилем.

Чаще всего по дороге домой она заезжала в круглосуточные магазины. Бывали дни, когда домой она приезжала под утро, наспех принимала душ и засыпала, не успев донести голову до подушки. Но спала недолго – ровно в десять часов утра она всегда была в своем кабинете.

Ночные прогулки были не редкостью. Особенно когда Берте предстояло решить какую-нибудь сложную задачу. Она выбирала путь поспокойней, куда-нибудь за город, чтобы не отвлекаться на шумные улицы, ехала совсем не спеша, прокручивая варианты решения проблемы. «Растяпа! – презрительно думала она, вспомнив, как торопливо и вместе с тем заносчиво сегодняшний гость выкладывал ей важнейшую информацию. – Захотел пыль в глаза пустить! Так, надо сделать несколько шагов… Первое – опередить сегодняшнего визитера и получить разрешение на строительство. Второе – переговорить с подрядчиками, а еще лучше прикинуть, не справимся ли мы сами – уж больно делиться не хочется. И третье – надо разработать архитектурный проект. Такой, чтобы у всех дыхание от восторга перехватило. Не забыть бы про «социальную составляющую» – так легче пробивать его будет». Берта улыбалась – больше всего она любила это настроение – азарт, предвкушение борьбы и победы. «Пожалуй, за разрешением я съезжу сама, только мне нужны хоть какие-нибудь цифры!» Через несколько километров она развернулась и поехала в сторону дома. Дальнейший путь она проделала немного успокоившись – план действий уже намечен.

Все присутственные места в Москве объединяет одно – посетители. Это, как правило, мужчины средних лет в дорогих костюмах с дорогими портфелями и папками. На их лицах читается цинизм и суетливое подобострастие. Их глаза почему-то бегают, руки нервно сжимают телефоны, звук которых предусмотрительно поставлен на минимум. С помощниками и секретарями эти мужчины говорят заискивающим тоном, в то время как между собой, сблизившись волею случая в курилке, сквернословят и жалуются на проволочку в решении своих вопросов. Всех, кто собирается в приемных больших московских начальников, объединяет одно – желание положительно решить свой вопрос.

Когда Берта появилась в приемной одного высокого начальника, все присутствующие от неожиданности замолчали. И дело было не только в ее красоте, а в том, как она вошла. Окинув взглядом терпеливо ожидающих своей очереди просителей, Берта улыбнулась помощнику:

– Володя, доложите обо мне. Ждать не очень хочется, – это было произнесено громко и отчетливо. Недоброжелатель сразу же мог отметить два обстоятельства. Первое – дама бесцеремонна и требовательна. Но Берта, произнеся все это, тут же улыбнулась и наклонила голову в знак извинения. «Простите меня, я много времени у начальства не займу», – говорила ее поза. Деловые мужчины встрепенулись и, как один, принялись ее усаживать. «Надо познакомиться. Во-первых, красива, как богиня, а во-вторых, чем черт не шутит, она чуть ли не ногой дверь открывает! Кто знает…» – мысли, похожие на эту, возникли в мужских мозгах.

Не прошло и десяти минут, как Берта, сопровождаемая завистливыми и восхищенными взглядами, вошла в кабинет человека, от которого зависел успех дела. На ее лице играла смущенно-радостная улыбка, словно человек, который сейчас встал из-за стола и поспешил ей навстречу, был ей безумно дорог.

– Наконец-то! Наконец-то мы встретились! Наверняка по делу, но все-таки приехали… – Александр Иннокентьевич Волков, председатель Комитета по вопросам жилищного строительства, в волнении сначала застегнул свой пиджак, а потом опять расстегнул. Берта взмахнула ресницами, и сердце Александра Иннокентьевича рухнуло – он давно был беззаветно влюблен в эту зеленоглазую красавицу. Своим чиновничьим чутьем он улавливал исходящую от нее силу и хитрость, он даже где-то побаивался ее, но поделать с собой ничего не мог. Любовь, сильная, страстная, мешала жить ему и его супруге, достойной Аде Петровне. Сумасбродства в рамках не допускающих «вылета» из этого удобного и престижного кресла он совершал спонтанно – то внесет имя Берты в список высокопоставленной делегации, отбывающей на южный берег Франции, то пришлет билеты в Миланскую оперу, а заодно авиабилеты и коробку настоящих французских трюфелей. Берта поначалу отказывалась, но потом, поняв, что Волков не требует женской благосклонности, стала пользоваться его дарами. Подарки, обеды, прогулки продолжались уже довольно долго. Иногда, правда, Александра Иннокентьевича подводила выдержка, и он, пригласив Берту на ужин в какой-нибудь закрытый ресторан и накормив ее там «соловьиными языками», начинал жаловаться на одиночество и непонимание:

– Вы можете представить одинокого бизона, запертого в клетке?! – подвыпивший Александр Иннокентьевич тяготел к рискованным аллегориям. Берта, почему-то представив визави в клетке московского зоопарка, давилась от смеха, но вида не показывала и только сочувственно кивала. Она с таким трудом сохраняла дистанцию, понимая, что этот потерявший от любви голову человек может быть ей очень полезен.

– Александр Иннокентьевич, ради бога, простите, что я отнимаю у вас время, но, во-первых, я хотела вас увидеть, а во-вторых, лично пригласить на юбилей нашей компании. Вы, как никто другой из всех наших друзей, поддерживали нас все эти годы. Так что милости просим!

– Спасибо, Берточка, я рад вас видеть, а когда юбилей?

– Через неделю…

– Какая жалость, через неделю я буду в Поднебесной. В Китай летит огромная делегация. Я в ее составе… – на лице Волкова отразилось неподдельное огорчение.

Берта же, отлично знавшая про визит в Китай, а также собиравшаяся отметить юбилей своей компании через полгода, изобразила на лице отчаяние:

– Как же так?! Что же теперь делать?! Я даже распорядилась насчет вашей любимой оленины…

– Так, так, только не расстраивайтесь. – Волков наконец решил, что пуговицы пиджака надо оставить в покое, и бросился к телефону: – Меня нет, пусть ждут, или перенесите всех на завтра, словом, как хотите… – бросил он помощнику. И, обратившись к Берте, произнес: – Мы сейчас с вами поедем пообедать, а там все и обсудим.

Он обнял ее за талию и увлек в смежную комнату, там была еще одна дверь, о которой никто из посетителей не знал. Они прошли какими-то коридорами и уже через десять минут ехали в сторону Останкина, где на краю парка в специально отреставрированном особняке находился один из самых дорогих ресторанов Москвы.

Опыт дал Берте бесценное умение: «Не говорить прежде, чем нужно. Говорить, когда нужно и внимательно наблюдая за собеседником». Это умение она считала самым главным своим навыком, благодаря ему она приобрела сторонников, не нажила врагов и заимела репутацию умного человека. Вот и сейчас она сохраняла приветливое и независимое выражение лица, глядя, как Волков суетится, отдавая многочисленные распоряжения метрдотелю.

Она благодарно улыбнулась, когда на стол поставили букет очень мелких, необычной расцветки роз, и кивнула, когда Волков взялся делать заказ.

В том, как он выбирал икру, мусс из оленины (совершенно несъедобное, на взгляд Берты, блюдо), лобстера и прочие деликатесы, угадывался гурман и сибарит:

– Только трюфель тоненько, тоненько, как вот французы умеют, – донеслось до Берты, и она подумала: «И когда только этот «вяземский пряник» – а ведь Волков, говорят, родом из-под Вязьмы, – успел обзавестись всеми этими знаниями, привычками и слабостями!» Она вспомнила, что до того, как занять свой пост, Александр Иннокентьевич был всего-навсего управляющим в каком-то СМУ, ездил на подержанной иномарке и отдыхал исключительно в Турции в четырехзвездочных отелях. Сейчас же это был холеный, дорого и строго одетый мужчина, не без приятности в лице, портили его лишь только чуть длинноватые редкие волосы, которые он, маскируя лысину, укладывал крайне фантазийным способом. «С этой прической он похож на растрепанного грифа». Берта каждый раз удивлялась, как портит Волкова обильно смазанный гелем беспорядок на голове.

– Так как вы думаете, Берта? – Александр Иннокентьевич удивленно смотрел на нее.

– Ах, простите, я задумалась, что же можно придумать с нашим юбилеем. Мне так хотелось, чтобы вы приехали.

– Ну, что ж поделать, я не могу отказаться от поездки в Китай, там такая делегация… Да и вопросы важные обсуждать будут.

– Ну, тогда я перенесу празднование! Решено, я сегодня же все отменю, а вы приедете, и мы согласуем с вами дату. Договорились, – тут Берта ласково посмотрела на Волкова и с удовлетворением отметила, что тот расплылся в улыбке.

– Берточка, ну, зачем ради меня?!

– Именно ради вас, ради кого-то другого я бы даже и не подумала это сделать. – Тон Берты был строг, словно она отчитывала Волкова за какой-то проступок. – Все, даже не буду ничего слушать, быстрее лучше из своего Китая возвращайтесь. А что у вас нового? Я как-то не решалась позвонить вам… отвлекать вас не хотелось…

Александр Иннокентьевич поддел вилкой кусок севрюги, поднял на Берту влюбленные глаза и пустился в долгое повествование, в котором он был и Ильей Муромцем, и Соловьем-разбойником, и Василисой Премудрой одновременно.

Как и искусством говорить, искусством слушать Берта овладела в совершенстве. Она виртуозно умела обдумывать собственные проблемы, глядя в глаза собеседнику и изображая живейший интерес. Она вовремя кивала, поддакивала, выражала различными междометиями согласие, восторг и возмущение. Никому и в голову не могло прийти, что она в данный момент размышляет о своем. Сейчас, почти не прислушиваясь к словам Александра Иннокентьевича, а только лишь реагируя на повышения и понижения голосового регистра, она взвешивала свои шансы. «Да, влюбленного мужчину уговорить несложно, вот только я не знаю деталей этого проекта. Конечно, так, не подготовившись, броситься решать эту задачу – чистой воды авантюра. Но времени у меня нет. Думаю, что с этим предложением вчерашний посетитель обратится не к одному, и не к двум, и не трем… И кое-кто согласится, а вот уже против коалиции бороться будет намного сложнее. Так что у меня только что и есть – сегодняшний обед!» Она улыбнулась, покачала головой и, воспользовавшись тем, что Волкова отвлекла утиная грудка под брусничным соусом, произнесла:

– Теперь я понимаю, что только вы сможете мне дать правильный совет!

– Относительно? – Александр Иннокентьевич невольно поморщился, он еще не закончил рассказа о своих славных подвигах в борьбе за реконструкцию московских хрущевок.

– Вы же знаете, я давно хотела поучаствовать в каком-нибудь благотворительном проекте. Это и мне самой хочется, и для имиджа компании важно. Вот только боюсь ошибиться, сейчас столько сомнительных личностей в этом деле.

– Это верно, – Волков важно кивнул.

– Ну да, вот ко мне приходили тут, предлагали принять участие в строительстве. Говорят, часть квартир поступит в распоряжение благотворительного фонда… Вы же знаете, строительство – наш конек. Мы отлично смогли бы сработать…

– А кто к вам приходил?

Берта сделала вид, что вспоминает, потом неуверенно и переврав произнесла фамилию давешнего визитера:

– Что-то вроде Михальченко.

– Да нет, вы ошибаетесь, наверное, Михайличенков. Он со своей компанией действительно занимается жильем. Только там благотворительностью и не пахнет. Там высококлассное дорогое жилье. Цены там такие, что гость из Эмиратов задумается, прежде чем чек подписать на предоплату…

Берта оценила шутку, представив шейха в бурнусе, вносящего аванс.

– Значит, меня пытались обмануть?

– Скорее всего, хотя за ними таких дел никогда не водилось. Они стараются действовать исключительно легитимными методами. Да и не до этого им сейчас. Они всеми силами пытаются выбить разрешение на строительство этого жилого комплекса в районе Тимирязевки. А там, сами понимаете, это практически невозможно.

– Почему? – Берта сделала круглые глаза.

– Ну как, лес, Академия, экология, сформировавшаяся инфраструктура, которая будет нарушена таким строительством. Да что там говорить… Я, наверное, никогда не подпишу им эти бумаги. Пускай ищут себе другую площадку. Мало, что ли, в Москве, пустырей?! – Волков с серьезным видом пригубил коньяк.

«Рассказывай, голубчик, – Берта усмехнулась про себя, – подпишешь, только не сразу, а после всяких там «танцев с бубнами». Берта очень хорошо знала господина Волкова.

– Да, наверное, зря они так упрямятся.

– Ну, иным не объяснишь.

– Александр Иннокентьевич, а я хотела вас попросить, у меня там почти рядом площадка одна продается. Может, вы посмотрите, там проблем не будет?

– Берточка, конечно, посмотрю. Вам я помогу, невзирая ни на что… Жаль только, что вы никак не цените мое участие…

Берта поняла, что Волков слегка перебрал коньяка. Но она спешить не стала – с удовольствием отпробовала изысканных закусок, выпила вина, перевела разговор на легкие игривые пустяки, и через некоторое время довольный и повеселевший Волков отвез ее в офис.

– Так, я вас жду завтра, в крайнем случае послезавтра, чтобы успеть до Китая дать ход вашим документам! Вы меня поняли?! Поспешите, – Волков по-отечески погрозил пальцем, сделал неудачную попытку поцеловать ее и, растрепав свой волосяной камуфляж, плюхнулся на заднее сиденье машины. Берта быстро вошла в здание, поднялась в свой кабинет, и уже через пятнадцать минут весь ответственный состав компании собрался за длинным столом.

Место, которое облюбовал господин Михайличенков для своего строительства, было великолепным. С одной стороны старый лес с широкими березовыми аллеями, с другой – дачи старых партийных работников, с третьей – сквер из канадских кленов. Четвертая сторона была «проблемной» – она граничила с территорией старой больницы, которую из года в год обещали перевести в новое здание. Жилищный комплекс Михайличенков собирался строить не очень большой – для него было достаточно освободить хотя бы немного больничной территории. Правда, первоначальные договоренности в Министерстве здравоохранения пока ни к чему не привели – больницу снова поставили в очередь на ремонт. Застройщику дали понять, что вопрос вряд ли решится положительно, а потому пусть довольствуется пограничными с медицинским учреждением территориями. А тут еще, как назло, Совет содействия жилищному строительству громко объявил об аукционе по продаже участка между больницей и парком. Михайличенков запаниковал – стало ясно, что цена на землю может взлететь до небес.

Берта, внимательно изучив все, что ее сотрудники собрали по этому проекту, не могла не оценить размах – территория немаленькая. Выдели в новом комплексе несколько квартир для сирот, посодействуй больнице, разбей парк на каком-нибудь пустыре, и, пожалуй, никаких особых вопросов ни у кого не возникнет. А вот стоимость квартир в этом районе явно будет выше, чем на том же Ленинском проспекте. Было в этом месте что-то такое… Берта еще раз посмотрела на отсканированную и увеличенную карту: «Проезд Соломенной Сторожки». Она улыбнулась. Это надо же, какая улица! Берта на минуту задумалась, что-то напомнило ей и это название, и само место. Что-то очень похожее, или ей так показалось… Она еще раз взглянула на карту, потом отогнала неясное воспоминание. Сейчас было не до этого, надо было получить разрешение на строительство в этом месте. Она окинула взглядом присутствующих и спросила:

– С каким проектом мы будем работать? Какое архитектурное бюро задействуем?

На ее вопрос ответила дама средних лет – бывший архитектор, она в компании занималась отбором проектов.

– Проекты есть, но, на мой взгляд, ничего интересного. Все как обычно – стекло, башенки и прочая «фурнитура», – Галина Павловна знала, о чем говорила, в этих вопросах она разбиралась отлично, – хорошо бы что-то такое, эксклюзивное… С «броском» в историю.

Берта одобрительно кивнула. Ей нравилась лаконичность и простота ответов. Она терпеть не могла многословия.

– Когда мы закончим, останьтесь, обсудим некоторые детали.

Еще минут двадцать Берта потратила на раздачу заданий – документация, заявления, расчеты – все должно быть готово через пару дней. Но сначала надо выбрать проект.

Галина Павловна рассматривала фотографии и карты района.

– Что-то абсолютно английское есть в этом районе. Даже удивительно, может, дело в этих старых дачах или ухоженных лужайках и лесе? Я даже понять не могу… – Галина Павловна подняла голову и посмотрела на Берту. Та замерла.

– Вы правы. Английское. А мы и будем строить английское…

Дорога домой в этот день была быстрой. Берта, насколько это возможно, сократила путь и уже через двадцать минут подъехала к воротам своего дома. Едва переодевшись, она устроилась в библиотеке, предварительно взяв с полок все альбомы по архитектуре. Пересмотрев множество, она наконец дошла до главного, до той книги, которую оставляла себе «на десерт». Берта знала, что именно оттуда она почерпнет идею для нового проекта, но ей надо было проверить себя, а потому она потратила столько времени на архитектуру Америки, Франции, Испании. «Вот оно. Я хочу, чтобы этот комплекс выглядел именно так!» Берта наклонила тяжелую книгу, чтобы получше рассмотреть фотографию. Потом она прошла в спальню, открыла верхний ящик комода и достала ворох фотографий. Берта уселась тут же на полу и еще очень долго, до самой ночи, перебирала их, внимательно рассматривая.

На следующий день в кабинете Берты сидели представители архитектурного бюро и тщательно фиксировали в своих блокнотах пожелания начальства. По стенам были развешаны увеличенные фотографии, чертежи и планы. Берта, постукивая каблуками, прохаживалась вдоль стола за спинами присутствующих и говорила:

– Я хочу, чтобы здания или здание, как хотите, выглядело так. – Она указала на снимки. – Мне совершенно неинтересно, будет ли это копия или придумаете что-то свое. Но внешне это должно быть таким. Внешний вид и расположение должны вписываться в пейзаж. Климат наш никто не отменял. Задача ясна? Времени у нас нет. В пятницу у меня должны быть первые эскизы и расчеты.

Присутствующие в кабинете долго рассматривали увеличенные секретарем фотографии.

– Это, если я не ошибаюсь, город Бат. А вон то здание на крайнем левом снимке – это знаменитый Королевский полумесяц? – один из архитекторов показал на снимок.

– Браво! Вы отгадали! Да, это именно Рояйл Крисчен. Я хочу построить что-то подобное. Как это сделать – ваша задача. Меня детали не интересуют – меня интересует результат. Быстрый и качественный.

Берта встала, дав понять, что разговор окончен, добавить ей нечего, а присутствующим следует немедля приниматься за работу.

«Так, это запустили. Теперь надо понять, что делать дальше». Берта взяла большой лист бумаги и стала чертить. Через несколько минут она критически взглянула на свой рисунок. Получалось, что сейчас три прямоугольника – три самостоятельные территории образовывали в плане русскую букву «П». Основания, опоры этой условной буквы находились на территории больницы и парка, а перекладина проходила по первой линии старых большевистских дач. Внутри буквы располагалась территория, где были заброшенные гаражи и небольшая пустующая площадка. «Интересно, на аукцион выставлен только этот участок. По городским меркам – не очень большой. Огромный дом не построишь – одна надежда «прирезать что-нибудь с боков», немного от больницы, немного от дач, немного от парка. Хотя, в идеале, надо было бы все эти участки соединить!» Берта еще раз посмотрела на свой рисунок.

«Так, сейчас необходимо узнать, что можно сделать для увеличения площади. Надо съездить в больницу, поговорить, потом в Сельскохозяйственную академию, на чьей территории эти самые березовые аллеи, а кленовый парк – он почти бесхозный.

Кое-что вырубим, кое-что из саженцев, подороже и поэкзотичнее, купим и с помпой, под звуки фанфар, на фоне нашего логотипа и в присутствии телевизионщиков посадим где-нибудь в этом районе. Затраты – копейки! Значит, так, в эту самую больницу я поеду прямо сейчас. Только вот кофе выпью». Берта вызвала секретаря.

Берту тошнило от всего, что она построила в этом городе. Она вообще редко задумывалась, что и для кого она строит. Она из процесса застройки выключалась ровно в тот момент, когда были подписаны и получены все разрешительные документы. Дальше все было делом техники, и результат ее волновал только с точки зрения прибыли. Берта никогда не бывала там, где возводились эти уродливые однотипные дома с безумными башенками и якобы воздушными конструкциями на крышах. Она знала, что, по сути, эта градостроительная халтура просто приносит ей большие деньги. Вчера, разглядывая альбомы и рассматривая фотографии из прошлого, она вдруг с чисто женской непоследовательностью загорелась идеей построить то, что когда-то произвело на нее такое впечатление.

«Все в моих руках! Я закажу похожий проект, его сделают. Я заплачу большие деньги за это. Я могу это построить – для этого у меня все есть! Так в чем же дело?!» То, как она этим загорелась, очень напоминало непонятное мужчинам типично женское стремление к старому, потрепанному пальто пришить новые дорогие пуговицы и дорогой воротник. Казалось, это украшательство изменит не только пальто, но и саму жизнь его обладательницы. Впрочем, у этого стремления – построить нечто, что до этого она не строила, – были и другие корни.

«Невелика радость подниматься все выше, если по-прежнему остаешься на лестнице», – эта фраза, прочитанная в какой-то книге, врезалась Берте в память, но в душу она долго ее пыталась не пускать. И все же однажды утром, открыв глаза и обнаружив себя глубоко несчастливой, она вдруг опять вспомнила эти слова. Действительно, она все время поднимается, выше и выше. Эта высота определяется возможностями на уровне потребления и независимостью в самом противном смысле этого слова. Берта уже давно не обращала особого внимания на курсы валют, на повышение цен на продукты и тарифы ЖКХ, ее не волновали автопошлины, стоимость одного квадратного метра московского, парижского или лондонского жилья. У нее было все, и с каждым годом это все росло в размерах и абсолютных числах. Казалось, та самая цель, которая была ею поставлена давным-давно, достигнута. Она богата и независима. Но почему же ощущение усталости от изнурительного бега и недовольство собой посещают ее все чаще? Ответ был сформулирован неожиданно, в тот момент, когда Берта увидела фотографии улицы с чудесным названием – проезд Соломенной Сторожки. Она вдруг подумала, что эта улочка почти вечная. Она была вчера – с этими старыми липами, была позавчера – с серыми кирпичными «немецкими» домами послевоенной постройки, была третьего дня и много лет назад – с маленькой остановкой на углу, где притормаживал паровичок, следовавший в Сельскохозяйственную академию и на котором ездили пожилые бородатые профессора и юные студенты. Эта улица вдруг стала для нее олицетворением времени. Она осознала, что ее стремление к богатству, достижение его не удовлетворили ее настоящие амбиции. Все, что она делала до сих пор, нужно было только ей, а потому закончилось бы с ее исчезновением. И этот примитивный результат вдруг ее оскорбил. «Я все-таки поднимусь по этой лестнице на самый верх. Туда, откуда пути больше нет. Там я и остановлюсь». Берта никогда не любила пафос, но сейчас эти слова соответствовали ее настроению.

В больницу, которая спрятала свои малоэтажные старые корпуса в густом орешнике, она приехала почти в обед. Проходя по коридорам, она вдыхала смесь запахов – камфары, хлорки и овощного супа. Берта каждый свой шаг планировала и просчитывала, как полководец планирует и просчитывает военную операцию. В больницу она приехала в мешкообразном сером платье, которое стоило целое состояние, но об этом знала только его хозяйка. Человеку со стороны оно казалось бедненьким и несуразным. Берта понимала, что, приезжая в такое место решать свои проблемы, она не должна выделяться и уж тем более подчеркивать свое превосходство, даже в одежде. Это умение слиться со средой, эта способность к мимикрии ей всегда служили отличную службу – она научилась не вызывать зависть и не восстанавливать людей против себя. А расположив их с первого взгляда, Берта пускала в ход свое оружие.

Сейчас, идя по коридорам больницы, она отмечала острую нехватку мест и дешевый, сделанный наспех, ремонт. Только та часть больницы, где располагалась администрация, имела более или менее приличный вид. В кабинете главврача ее уже ждали.

– Простите, что отрываю вас от дел, но мне бы хотелось именно с вами решить вопрос, который касается той территории, что выходит на проезд Соломенной Сторожки. – Берта пустилась с места в карьер. Она уже увидела, что дама, приятной полноты с черным бархатным бантом в обесцвеченных волосах, ничуть не насторожилась. Этот врач-администратор ежедневно, ежемесячно, ежеквартально металась, едва-едва сводя концы больничного бюджета.

– А что с этой территорией? – главврач уставилась на нее голубыми глазами.

– С территорией ничего. Более того, с ней все в порядке. Дело в том, что мы бы хотели попросить у вас ее в аренду.

– Куда?! – изумленно переспросила главврач.

– Арендовать у вас можно этот участок? – Берта терпеливо повторила и стала выкладывать на стол копию кадастрового плана и чертеж, на котором были отмечены мельчайшие детали данного участка. – В случае, если мы с вами договоримся, все придется согласовывать в вышестоящих инстанциях – в Минздраве и различных городских комитетах. Но ведь сначала было бы правильнее узнать ваше мнение?

«Дамочка не так проста, как выглядит. Прикрывшись этой своей серой хламидой», – главврач держала паузу. Ей надо было прикинуть, во что выльется это предложение. Участок, о котором шла речь, был не занят – так, небольшое пространство, засаженное деревьями и заставленное небольшим количеством скамеек. Там в хорошую погоду гуляли больные и там, почти у забора, больничный завхоз, вопреки всем правилам и невзирая на периодические выволочки, устроил свалку из старых кроватей. Зимой, когда оголившиеся деревья разоблачали ленивого строптивца, скелеты кроватей производили ужасно тоскливое впечатление.

– Как вы себе это представляете? – почему-то тихо спросила главврач. Она вдруг поняла, что эта тощая белобрысая фея послана ей провидением. Везти этот больничный воз с неизбежной текучкой кадров, недостатком денег на оборудование, препараты, питание ей было давно не под силу.

– Как угодно. Вариантов – тьма. – Берта лукавила, но сейчас было важно заручиться согласием главврача и не дать ей опомниться и передумать. – Мы можем просто арендовать, и вы будете получать каждый месяц арендную плату. Это очень приличная сумма. Можно оформить как спонсорство. Наша компания помогает вашей больнице, ну а вы в качестве благодарности… Ну, вы меня понимаете?

Главврач почти ничего не понимала, но все равно кивнула. Берта еще минут пятнадцать рассказывала об административных радостях, которые принесут ей, главврачу, грядущие перемены, и только потом, произнеся пару комплиментов про ум, коммерческое чутье и подвижничество будущего партнера, покинула больницу.

Берта ехала в Министерство здравоохранения, к своей знакомой. Она надеялась, что та устроит ей встречу с заместителем министра и вопрос с больничным участком, выходящим на проезд Соломенной Сторожки, будет решен.

В кабинет своей министерской знакомой Берта вошла преображенной – в машине на свое серое платье она надела большой натуральный жемчуг, в уши вдела серьги в виде маленьких жемчужных крестов. Еще Берта достала маленький флакон духов, их она заказывала в Арабских Эмиратах. Духи имели сложный восточно-пряный аромат, но послевкусие было неожиданно свежим, с лимонно-лавандовым оттенком.

– Все очень просто! – объяснил ей как-то давно парфюмер из Эмиратов. – Мы ваши духи готовим из трех составляющих. Первый аромат тяжелый, сладкий – самый сильный, но нестойкий, вы его чувствуете в первую очередь. А когда он выветривается, остаются стойкие – лимонный и цветочный шлейфы.

Эти духи Берта очень любила и давно заметила, что окружающие всегда реагируют на этот дорогой и необычный запах. Вот и сейчас:

– Господи, где вы такие духи покупаете?! Это что-то божественное! – Татьяна Николаевна, начальник одного из министерских отделов, поднялась ей навстречу.

– Таня, у меня дело к вам. – Берта по опыту знала, что здесь любят конкретику. – Вы знаете больницу на проезде Соломенной Сторожки? Ну, ту, которую никак не могут перевести в новое здание? – Берта дождалась утвердительного ответа и продолжила: – Наша компания хотела бы ее взять под свое крыло, шефство. Я давно уже думала над целевой благотворительностью, но вот сегодня случайно мимо них проезжала, посмотрела – плоховато у них. Думаю, мы сможем помочь.

Татьяна Николаевна внимательно слушала и решала ребус – что стоит за этой благотворительностью. А пока, чтобы потянуть время, сказала:

– По секрету, больница будет расформирована, здание строить смысла не имеет.

– Как это так?!

– Так. У них мало койко-мест, району не хватает. Да и здание старое, новое строить под такой медицинский ресурс смысла не имеет.

– А кто будет в этом здании?

– А никого, пока никого. Наверное, снесут, – ответила Татьяна Николаевна, а сама подумала: «Вот оно в чем дело! В этом здании!»

– Так, понятно. А что, если мы эту больницу возьмем «под себя» – отремонтируем, закупим оборудование, будем платить персоналу. Конечно, понадобится открыть коммерческое отделение, но жители района будут обслуживаться бесплатно.

– Даже не знаю. У замминистра как раз об этой больнице разговор был. К нему приезжал кто-то, просил ее закрыть. Мол, бесхозяйственность там, даже антисанитария и прочее.

«Я даже знаю – кто приезжал. Или от кого приезжали. Ну что ж, посмотрим», – Берта делала ласковое и вместе с тем озабоченное лицо, слушая Татьяну Николаевну.

– Я понимаю, что идти с таким предложением, не подготовившись, нельзя. Как вы смотрите на то, чтобы через пару дней я приехала для разговора с замминистра уже с подготовленным предложением, а если и успеем, может, и экономику посчитаем?

– Да, – Татьяна Николаевна обрадовалась. Во-первых, она пока договорится с замом – к нему тоже подход нужен. Во-вторых, поразмыслит, что здесь может быть интересного. А в-третьих – попробует узнать, откуда такой ажиотаж вокруг еще недавно никому не нужной больницы.

Из министерства Берта вышла окрыленная. Ей пока не сказали «да», но очевидно, что за эту вечно нуждающуюся в деньгах больницу никто особенно держаться не будет. «Представим, она переходит в мои руки. Вложения туда надо сделать достаточные, но… Но это все становится моим. И распоряжаться я буду этим так, как сочту нужным. Конечно, больницу я не закрою. Я из нее сделаю образцово-показательное медицинское учреждение. Чтобы никто не подкопался».

К большому удивлению многоопытной Берты, вопрос решился быстро – старую больницу с территорией продали ей, обязав построить новое здание больницы. Хотелось бы, чтобы эта сделка была «образцово-показательной, мы вас еще в пример всем будет ставить», – пошутили городские чиновники. Обрадованная Берта подсчитывала расходы и радовалась – она попросту не знала, что министерство не могло решить, что делать с больницей, – и закрыть не закроешь, население района будет недовольно, и на строительство новой больницы нет денег, и выделить бюджет на нормальный ремонт и содержание – тоже довольно сложно. Были в городе заведения и более нуждающиеся.

На следующий день Берта выслушала своего директора по спецпроектам. Сравнительно молодой, но уже очень опытный финансист-экономист не мог взять в толк, что их пусть и многопрофильная, но все же тяготеющая к строительству корпорация будет делать с этим, судя по всему, бездонным объектом.

– Ничего особенного делать не будем. Надо возвести новый корпус. Быстро. На этой территории, только ближе к дороге. – Берта еще раз бросила взгляд на карту района, где собиралась строить свой жилой комплекс. – Надо так расположить здание, чтобы территорию больницы можно было выделить, так сказать, в автономию. Подъезд и вход только с одной стороны, со стороны вот этой улицы. Вы понимаете меня?

Финансист-экономист понял. Их генеральный расчищает себе площадку под строительство. Грамотно, но затратно. Впрочем, перед затратами в этот раз корпорация не постоит. Этот ее проект – это ее мечта, судя по всему. Что там строительство какой-то больницы!

Темп, в котором жила теперь Берта и от которого она, надо сказать, получала огромное удовольствие, выдерживали немногие. Например, получивший задание решить проблему с кленовым парком ее заместитель свалился с давлением. Берта, узнав об этом, по телефону выразила сочувствие и даже посоветовала принять модные французские таблетки, но, положив трубку, вызвала секретаря и потребовала созвать всех начальников подразделений на совещание. Там она позволила себе повысить голос и недвусмысленно дать понять, что времени у них для реализации этого проекта нет. А потому отменяются болезни, семейные обстоятельства и прочие неуважительные, по ее мнению, причины.

– Мне надо получить разрешение, как можно быстрей. Для этого надо договориться со всеми, кто так или иначе будет иметь отношение к нашему делу. Затем нам следует быстро и без проволочек утвердить проект и выйти с этими документами на подписание «в город». К этому моменту мы должны быть подстрахованы со всех сторон.

Подчиненные молчали, они знали, что начальство сурово и наказание следует неминуемо.

Вопрос «с дачами старых большевиков» Берта опять же взяла на себя. Она понимала, что в процессе решения проблемы могут открыться обстоятельства, которые необходимо решить на месте. По сути, ее планам мешало два больших участка, следовательно, два старых деревянных дома. Берта сначала походила по этой деревенской московской улочке, внимательно оглядела все стоящие здесь дома и, придя к выводу, что без переговоров не обойтись, постучала в нужную калитку. Калитку долго не открывали, только лаяла собака, что-то гремело, скрипело и шуршало. Наконец дверь открылась, и показался молодой человек в спортивном костюме. В ушах у него были наушники от плеера, на лице застыла маска отрешенности. Берта со значением посмотрела на молодого человека и, когда он снял наушники и осмысленно на нее взглянул, произнесла:

– Я могу войти? Мне поговорить надо.

Парень посторонился, она вошла во двор, и у нее сжалось сердце. То, что она увидела, было из какой-то другой жизни, из той, где на дачных верандах по вечерам пили чай с пряниками и вареньем, где большие тяжелые полотенца с кистями сохли на веревочках, натянутых между деревьями. Где любили качаться в гамаках и читать потрепанные книжки. Берта вдохнула воздух – он был тоже другим, хотя за забором шумела обычная московская улица.

– Я вот по какому делу, – произнесла Берта, – здесь будет строительство, будут строить что-то большое, по-моему, торговый центр и жилой дом, я точно не знаю. Мы сейчас изучаем мнения окрестных жителей – вам такое соседство мешать не будет?

Парень посмотрел на нее внимательно и, улыбнувшись, ответил:

– Мне не будет. Я здесь сторож. А хозяева будут дня через четыре. Им, я думаю, это не понравится. Они люди немолодые, к тому же достаточно капризные – из бывших начальников. Вам, наверное, лучше зайти через неделю, они в санатории. Но формально дом переписан на зятя. Дочери они оставили квартиру и дом в Пушкино. А тут ведь не собственность, аренда долгосрочная, которая потом на родственников распространяется. Вот они на него и переписали.

– Вы хорошо осведомлены, – Берта внимательно посмотрела на парня. Только сейчас она поняла, почему она про себя его окрестила «немолодой молодой человека». Парень был с седыми волосами. Он заметил ее взгляд и улыбнулся:

– Да, такая вот пигментация…

– Очень вам идет, – слукавила Берта, парень был симпатичным, но волосы сбивали с толку – казалось, будто на человеке был парик. Помолчав, она спросила:

– Вы не боитесь все рассказывать посторонним?

– Я рассказываю про то, что все знают. А всякие проверяющие сюда наведываются каждые полгода – не построили ли чего здесь, не нарушены ли условия аренды.

– Ну, и как? Не нарушили?

– Нет, не нарушили. Им как раз нравится, что здесь как раньше.

– А вы откуда знаете?

– Знаю, я тут вместо шофера, сторожа, компаньона и собеседника, – парень улыбнулся.

– Это у вас такой жизненный выбор? – Берта задала вопрос и пожалела. Ей было абсолютно все равно, какой у этого человека выбор. Ей важно было построить дом ее мечты.

– Нет, я учусь в консерватории. А этим немного подрабатываю, да и за жилье платить не надо.

– Можно, я посмотрю участок? – Берте вдруг захотелось «пошуршать» листиками.

– Конечно, проходите. Можно даже чая выпить, у меня печка в доме затоплена.

– Нет, нет, я спешу, просто вдруг захотелось побродить здесь. – Берта почувствовала, как раздражается. С одной стороны, она спешит – ей надо как можно быстрее закончить всю подготовку к битве за этот участок. С другой… С другой – здесь была какая-то магия – магия, разрушающая грубую повседневность. – Буду чай. И в доме погреюсь, но сначала посмотрю участок. – Берта кивнула, а потом соврала: – Чтобы второй не смотреть, они же, как я поняла, по документам – однотипные.

Парень был понятливым:

– Смотрите, а я пойду чашки доставать… – Не дожидаясь ответа, он пошел по ковру из листьев.

Берта посмотрела по сторонам. Дом стоял в центре, его огибали дорожки, старые, выложенные красным, покрывшимся мхом кирпичом. Участок сам по себе был не маленький, но казался еще просторнее из-за деревьев – высоких старых берез, которые свои кроны унесли куда-то в поднебесье. Берта ступила с дорожки в мягкую, пружинистую листву, сделала несколько шагов и вдруг почувствовала, как слезы подступили к глазам. Осеннее забвение, которое окружало этот дом, заставило ее внезапно вспомнить то время, когда были живы бабушки и дедушки, а отец еще был полон сил, когда всем происходящим с ней хотелось делиться и хвастаться. Берте захотелось вернуть те времена – времена большой семьи. Она внезапно вытащила из памяти давнюю обиду – так и не поняла отца и бабушку, которые долго не хотели переезжать к ней. Им казалось, что новая жизнь Берты слишком парадна и холодна, что сама Берта стала очень резкой и нетерпимой.

Она шла между берез, вдыхала сырой грибной запах, ей было и грустно, и спокойно. «Когда-нибудь я куплю себе такой дом. И буду в нем жить. И эти деревянные лестницы будут самыми последними лестницами в моей жизни. Только много видевший и много чем владевший может в полной мере оценить это место, – Берта внезапно ухмыльнулась. – Я неисправима – даже теперь мне на ум пришло слово – оценить!»

Чай они пили в большой комнате с печкой, деревянными полами и окнами, зашторенными темно-красными занавесками. Парень не суетился – он по-хозяйски выдвигал ящички, ставил на стол посуду. В комнате было тепло. Берта, бросившая пальто на большой кожаный диван, почувствовала жар.

– Здесь тепло и уютно. Хозяева, наверное, любят этот дом.

– Да, скорее любили. Большую часть года они теперь проводят в квартире. Но здесь действительно хорошо. – Он налил Берте чай в красную пузатую чашку и подвинул вазочку с печеньем. Печенье было немного мягкое, как будто стояло во влажном помещении, и еще пахло деревом. Берта, не стесняясь, принюхалась:

– Знакомый запах. Только вот не пойму.

– Немецкий мебельный лак. Запах на все времена. Вазочка стоит в старом буфете.

Берта посмотрела туда, куда показывал парень, – там, в сумраке угла, стоял небольшой, с резными дверцами шкаф. Она кивнула:

– Да, почти такой же был у нас. – Она посмотрела на печенье, которое было у нее в руке. – Привет. Печенье «Привет». Господи, прямо какое-то дежавю…

Она сделала глоток, а сама тайком посмотрела на парня. Тот успел переодеться и уже был в синей футболке с длинными рукавами и старых вельветовых брюках. Берта видела, что он ее тоже рассматривает, и поняла, что понравилась ему. Она привыкла к вниманию мужчин. Она видела, что он избегает смотреть ей прямо в лицо. И к этому она тоже привыкла – ее безукоризненная красота чем-то смущала людей, как будто ее совершенство невольно наталкивало на мысль об их собственных изъянах. Когда он прошел мимо, до нее долетел его запах – запах мужского тела и туалетной воды, бывшей в моде лет двадцать назад.

– У вас очень знакомая туалетная вода. Но вспомнить не могу.

– Ее мне хозяин дома подарил. У него куча еще даже не распакованных флаконов. Я не стал отказываться, он-то думает, что я совсем бедный и ничего не могу себе купить. Не хотелось его разочаровывать и обижать, – парень улыбнулся. – Он очень трогательный в своей уверенности, что мир катится в бездну. Хотя голова у него светлая, спорить с ним очень интересно. Хотите, я посмотрю, как вода называется… Я сам не очень внимательный к таким вещам. Кстати, меня зовут Владом.

– Очень приятно. А меня – Марина. – Берта играла в любимую игру детства – чужое имя словно шапка-невидимка…

Вода в этом старом душе была практически ледяная. Но Берта этого даже не заметила. Она не успела прийти в себя от острого наслаждения. «Соблазнила юношу. Совсем с ума сошла. Зачем я только это сделала. Господи, он же ребенок! – Берта смывала с себя мыло с резким аптекарским запахом. – И что это на меня нашло?! Я так скоро буду кидаться на всех мужчин». Она, поежившись, вылезла из ванны и стала вытираться полотенцем. На полочке у зеркала она увидала большой зеленоватый флакон. «Bogart» прочла Берта, понюхала – это был запах мужчины, который еще лежал на большом кожаном диване в жарко натопленной комнате с красными занавесками. Запах мужчины, который подарил ей сейчас радость, но которого она забудет, едва выйдет за эту старую деревянную калитку. Но запах Берта вспомнила. Он был из такого далекого времени, из такого далекого прошлого, что она, на всякий случай, не стала его ворошить. Закончив вытираться, она аккуратно повесила полотенце на тонкой трубе, достала щетку для волос и стала причесываться. В помутневшем и старчески рябом зеркале отражалась красивая, худенькая молодая женщина. В ней почти все было прекрасно. Кроме зеленых глаз – глаза были недобрые, колючие и совсем не счастливые.

Уезжала Берта неловко, прикрываясь лживыми словами под взглядом умных глаз молодого человека. Облегченно вздохнула она только тогда, когда ее машина вырвалась на проспект. Стоя на светофоре, она достала из сумки флакон с любимыми арабскими духами и побрызгалась ими. Пытаясь отвлечься, Берта стала думать, как же следует поступить с этими старыми дачами и их хозяевами.

В ее жизни была только одна точка опоры – бизнес, в который она вкладывала всю душу. В обмен на душу бизнес приносил ей отличный доход. Берта была очень богата и могла конкурировать по этой части с представителями сильного пола. Впрочем, гораздо больше она ценила спокойствие, которое дарили заработанные деньги. Но настоящих друзей и подруг у нее не было, как не было семейного круга – отец был стар, а самое главное, Берта в отношениях с ним совершила ошибку, она исключила его из числа советников, соратников и помощников. И если поначалу ею руководило стремление уберечь отца от нежелательных волнений, то потом, когда ей уже и хотелось бы с ним поговорить, ничего не получалось. Берту раздражали его робкие замечания, неловкие советы и немного заискивающие наводящие вопросы. И вскоре их встречи с отцом ограничивались общим обедом, прогулкой и обсуждением незначительных новостей. Чаще всего они молчали. Обоим этого было недостаточно, и расставались они втайне обиженные друг на друга. Впрочем, в этом молчании и в этих обидах было нечто такое, что роднило их. Это было своего рода общение на уровне переживаний.

Но у Берты не было и любви. Любви, которая заставила бы ее забыть или забыться. Которая поменяла бы ее взгляды. И чем старше становилась Берта, тем чаще и чаще она задавала себе вопрос: «А способна ли я любить?! Ведь любовь требует такого терпения, выносливости и таланта».

Берта пожалела тот самый старый, высокий дом. Почему? Она не могла ответить на этот вопрос. Она купила лишь первую линию старых дач: жителей она расселила, предоставив им благоустроенные с отделкой персональные квартиры в новых домах.

Самым непростым делом, как оказалось, было договориться о кленовом парке. Парк входил в так называемый «зеленый пояс» города, а потому трогать его никто не хотел. Как ни обивала знакомые и незнакомые чиновничьи пороги Берта, а за три с лишним недели толку добиться не удалось.

– Как вы себе это представляете – взять и продать вам парк? Да сейчас такое начнется! – доверительно шепнул ей один суетливый тип из районной префектуры.

– И ничего сделать нельзя? – Берта намекающе улыбнулась.

– Я подумаю, может, что-нибудь и найду… Выход какой-нибудь, – жадина-чиновник покачал головой.

Выход нашли, но он оказался настолько затратным, что даже сердце Берты екнуло:

– Что? Нельзя как-нибудь иначе… У меня еще строительство на носу…

– Нельзя, – развел руками чиновник.

Деревья в парке объявили зараженными какой-то гусеницей, провели пару формальных выездных консультаций-совещаний и… вырубили. Освободившуюся площадку продали Берте по высокой цене и с «обременением». Ей надлежало взять на себя затраты по обустройству другого парка в этом же районе.

Аукцион по продаже участков под жилищное строительство переносили несколько раз. Берта, заславшая своих людей для сбора информации, нервничала. Михайличенков, тот самый, который с идеей этого строительства когда-то к ней пришел, тоже подал заявку на участие. Берта еще разузнала, что он нашел достойного компаньона и, объединив усилия, они во что бы то ни стало решили купить эту землю. Еще Берте стало известно, что, кроме них, заявки на участие подали несколько крупных фирм. Она, прищурившись, посмотрела список, оперативно составленный ее сотрудниками, и пришла к выводу, что опасаться надо только Михайличенкова. За неделю до аукциона Берта собрала на совещание «трех толстяков» – так за глаза называли финансового директора, коммерческого директора и начальника юридического департамента.

– Так, повестка дня короткая. Аукцион, о котором мы все так сейчас беспокоимся, на носу. Надо быть во всеоружии. Допустить, чтобы земля досталась не нам, нельзя. Тогда, собственно, и не стоило затевать все остальное. А потому прошу подготовиться. Надо аккумулировать деньги на счетах, подготовить все бумаги, проверить законность всех последних сделок. Мы должны быть чисты и надежны.

Берта проговорила в общей сложности минут двадцать, потом выслушала по очереди каждого из трех толстяков и наконец всех отпустила.

– Если мы такими темпами будем тратить деньги, какими мы их тратили последние четыре месяца, расплачиваться на аукционе будет нечем, – прошептал финансовый директор коммерческому директору, выходя из кабинета.

Тот кивнул – в компании давно ходили досужие перешептывания об удивительной щедрости их владелицы.

– Шлея под мантию попала. А мы что можем сделать? – добавил начальник юридического департамента. – Мы и задаток уже внесли. Хотя можно было подождать, время еще есть, не надо было «откупоривать» заначки.

«Три толстяка» вошли в лифт.

Ничего так не хотела Берта, как купить этот сравнительно небольшой и запущенный клочок земли. Ни одна мечта не доставляла ей такого удовольствия, и ни одно дело не выматывало ее больше, чем это еще не начатое строительство. Почти каждое утро, отдав необходимые распоряжения помощникам, она запиралась в своем кабинете с архитектором. Берта сама выбрала молодого, совсем недавно закончившего институт Марата Колобова. Этот парень ей нравился своей неуживчивостью – он никогда ни с чем не соглашался, обязательно находил в позиции противной стороны недостатки.

– Это просто недомыслие, считать, что фронтон надо отделать таким образом, – горячился он, а Берта наслаждалась, ибо это непочтение и критический подход были залогом успеха. Ей нужен был не просто дом, ей нужен был дом, который потом назовут ее именем.

– Я хотела бы так… – Берта склонялась над чертежами. Архитектор фыркал, но не мог не оценить подготовку, смекалку и вкус начальницы. Прописывая каждую деталь в будущем доме, Берта прежде всего опиралась на то, что видела, на собственные ощущения, которые испытала в первые дни своего пребывания в Бате. Ее дом-полумесяц должен был состоять из домов, построенных стена к стене. Как и в Бате. Правда, коттеджи Королевского полумесяца имели только одинаковый фасад, в то время как тыльная сторона украшалась владельцами на свой лад и вкус.

– Нет, это и в Англии странновато выглядит, а у нас и вовсе такого допускать нельзя. Они же застеклят окна какими-нибудь троллейбусными окнами. Мы сделаем все в одном стиле. И еще вопрос. Строить будем дорого, из хорошего кирпича. Как вы думаете, может, в этом случае фасад не надо штукатурить и красить? Но так страшно, что эта махина будет выглядеть обшарпанной…

– А вы не бойтесь, просто надо закупить отделочные материалы специальные, с учетом температурных скачков. Надо полюбопытствовать в Норвегии, допустим.

Берта ухватилась за эту мысль и снарядила целую экспедицию в Осло.

Весь процесс подготовки к строительству, выбор проекта, обсуждение деталей – все это ей так нравилось, что она уже было подумывала открыть свое архитектурное бюро и потом по своим проектам строить дома. Еще подробнее они обсуждали то, каким должен быть ландшафт вокруг дома.

– На уровне властей будем решать. Для этого надо еще раз проехать посмотреть округу. Какой смысл строить такую красоту, а из окна лицезреть помойку.

Молодой архитектор с уважением посмотрел на Берту. Он, пожалуй, впервые встречал заказчика, который вдруг подумал не только о собственной выгоде, но и об окружающей среде. Берта составила список растений, которыми бы хотела засадить внутренний двор и палисадники у входа в каждый дом.

– Вы с ума сошли. Зачем вам это? Они, владельцы, потом все поменяют, сделают по-своему. Я это знаю, проходил.

– Ничего, а мы попробуем.

Вечерами Берта просматривала документы, эскизы, проверяла сметы, ведь проект должен был стать ее самым главным делом.

Однажды она поделилась своими планами с отцом. Поделилась подробно, разложив фотографии, наброски, чертежи и эскизы. Она долго показывала английские дома, рассказывала о том впечатлении, которое на нее произвел Королевский полумесяц. Отец слушал ее внимательно, не перебивал и не отвлекался, по обыкновению, на посторонние предметы.

– Знаешь, я уже очень много денег потратила, а потрачу еще больше. Хочется верить, что и заработаю неплохо. Но, поверь, пап, в данном случае для меня это не главное. Поначалу – да, казалось, что этот проект золотой и только поэтому надо за него хвататься. Но сейчас мне так нравится, что я делаю, и я так хочу сделать что-то существенное. Мне уже все равно, во сколько этот проект мне станет. С голоду мы с тобой не помрем.

Отец подождал, пока она закончит, а потом молча встал, оделся и повел ее на улицу. Они шли по бульварам, и отец ее все расспрашивал и расспрашивал. Берта, удивленная таким его поведением, сначала насторожилась, а потом оттаяла и уже говорила весело, совсем как раньше, когда они могли болтать о чем угодно часами. Берта даже не заметила, что отец шел быстрым шагом, не шаркая ногами, что он как-то молодцевато держал ее под руку, гордо посматривая на прохожих.

Так эта ее идея вернула им доверительные отношения. Гордость за дочь совершила обновление в душе отца, и у него появился интерес к жизни.

А тем временем шла подготовка к аукциону. Опубликовано официальное сообщение в печати, собраны и отосланы все необходимые документы, переведен аукционный задаток. Осталось только дождаться того самого дня, когда решится судьба всех семи участников, подавших заявки. Берта понемногу интриговала, разъезжая с визитами по разным инстанциям, собирала информацию, но в глубине души она была спокойна. Она уже сделала все, что только можно было сделать в этой ситуации. Во-первых, она стала обладательницей земли, на которой находилась старая больница. Договор аренды был подписан на пятьдесят лет с правом дальнейшей пролонгации. Прочитав этот пункт, Берта улыбнулась. Она-то отлично знала, что в бизнесе позволительно загадывать максимум на пять лет вперед. Саму больницу еще не снесли, но в новом здании, возведенном ближе к проезду Соломенной Сторожки, уже велись отделочные работы. Что касается дач старых большевиков, то Берта купила практически все дома и земли на первой линии, не тронув только тот самый дом, в котором у нее случилось внезапное свидание. Этот дом стоял немного в стороне и уже не мог помешать ей. Кленовый парк она умудрилась тоже купить. Правда, эта история оказалась весьма дорогостоящей: местные власти заставили ее не только разбить на пустыре новый сквер, но и построить три детские площадки, небольшое здание для спортивной школы и отремонтировать дорогу к детской поликлинике. Эскалация требований продолжалась, если бы она не пожаловалась Волкову. Тот покачал головой, но вмешался, и ее оставили в покое. Теперь Берта мысленно потирала руки – ей осталось только выиграть аукцион, и огромная площадка под строительство у нее в руках.

В день аукциона она поехала навестить отца. Она решила, что самое лучшее, что можно сделать сейчас, так это побыть с близким человеком. Тем более в последнее время их отношения очень поменялись. Берта корила себя за то, что не растормошила отца раньше День прошел спокойно – они пообедали, прошлись по набережной, зашли в старый «Букинист» – Берта теперь прислушивалась к отцу и покупала старые книги по его совету. Вернувшись домой и усевшись пить чай, они почти не говорили об аукционе. Но Берта видела, что отец переживает не меньше ее.

Звонок раздался около семи вечера. Берта вздрогнула – как всегда бывает в таких случаях, мобильный вдруг куда-то делся. Она с трудом отыскала его на дне сумки:

– Алло, да! Ну, что?

– Мы не выиграли аукцион, – голос коммерческого директора на том конце был еле слышен.

Берта дала «отбой», посмотрела на отца и со всей силы швырнула телефон об стену. Тот пискнул и разлетелся вдребезги.

Советчиков было много.

– Надо инициировать разбирательство! Пусть признают результаты торгов недействительными, – горячился начальник юридического департамента.

– Думаю, что все было предрешено, результаты куплены. Дали на лапу. Надо наехать, – вспоминал 90-е коммерческий директор.

– Надо прикинуть, во что нам это стало, – бубнил финансовый директор.

И только Берта ничего не говорила. Сейчас она сохраняла спокойствие. Она понимала, что победа на аукционе была «сделанной», причем в самый последний момент. Берта была реалисткой. Она предпочитала идти вперед, а потому сразу же после аукциона навела справки о компании-победителе. К ее удивлению, никто из осведомленных людей этой фирмы не знал. Поговаривали, что она строила в Западной Сибири, что у нее есть представительство на Украине, но это все были догадки. Выждав для приличия две недели, Берта отправилась к Волкову.

Александр Иннокентьевич встретил ее самой душевной улыбкой. Даже толком не поздоровавшись, он протянул руку к телефону, чтобы известить секретаря о своем непродолжительном отсутствии.

– Нет, нет, простите ради бога, отобедаем в следующий раз – мне срочно к отцу надо, – замахала Берта руками. – Александр Иннокентьевич, миленький, сделайте одолжение, раскройте мне тайну, кто все-таки победил в этом злополучном аукционе?! Надо сказать, вы были так правы, отговаривая меня от участия. Надо было вас слушаться, – Берта почти запричитала. Она не хотела, чтобы Волков понял цель ее визита. Но тот расцвел от комплимента.

– Я вам говорил, вы не послушались. Ну, ничего, я вам дам знать, когда будут в городе хорошие площадки выставляться. Не переживайте. Я понимаю, что женщине тяжело все учесть и просчитать, – Волков чуть было не полез за носовым платком, чтобы утереть Берте слезы, которые она усиленно пыталась вызвать. Слез не получилось, но покраснеть, она покраснела. – Это вовсе не загадка, это фирма Михайличенкова. Ну, правда, на подставные лица оформлена. Об этом никто не знал. Банальный прием, но ведь сработал?!

– Да, сработал, – согласилась Берта, – вот теперь уродов понаставят.

Берта ловко свернула в нужное русло. Александр Иннокентьевич Волков позиционировал себя как чиновника-патриота, неустанно борющегося с посягательством на историческое, культурное и экологическое богатство города.

– Да, да, именно так и будет. Но я проект не подпишу, обещаю. – Волков по-отечески, ласково посмотрел на нее: – А я вам говорил, не ввязывайтесь в это дело!

– Вы были сто раз правы! Признаю. Но с такими, как эти, так просто не справиться. Если они аукцион выиграли, как вы их заставите строить то, что надо?! Ведь участки были выставлены на аукцион для продажи без предварительного согласования мест размещения объектов?

– Ну и что! Речь идет о городских интересах. Мы можем правила и поменять. Такое уже было! – фыркнул Волков.

– Но они и в суд подать могут…

– Не подадут, наверняка у самих найдется куча грехов. А вот перевести этот участок в разряд земель для комплексного городского строительства мы это сможем…

– А если у них средств на такое строительство не хватит?

– Раньше надо было думать! И потом, речь идет об интересах города!

– Честно вам скажу, услышать такие речи в кабинете чиновника – это очень удивительно. Хотя вы – государственник новой формации.

Лесть была грубая, но своей цели достигла. После нежного прощания Александр Иннокентьевич снял телефонную трубку и начал борьбу за любимый город.

Михайличенков «приполз» к Берте через восемь месяцев. Оказалось, что в этот момент свободных денег на комплексную застройку у него нет, а по-другому строить ему не позволили. Все его попытки разрешить этот вопрос по-хорошему, по-плохому наталкивались на стену из чиновничьей глухоты. Время шло. Он заплатил аренду, которую был обязан платить все три года, пока реализовывался проект, а на площадке местные жители по-прежнему выгуливали собак, чинили старые авто и распивали спиртные напитки. Чем больше проходило времени, тем больше нервничал Михайличенков. Через три года он должен выкупить землю, но денег у него на это пока не было. Надежды быстро «обернуться» таяли, как сахарная вата в руках ребенка.

Берта оказалась права, Михайличенков планировал поставить «башню» – недорогую серийную разновидность жилого дома, облицованную дешевой плиткой, и быстро распродать квартиры. Но господин Волков перевернул все его планы. Теперь город обязал владельца данной территории, кроме жилого комплекса, построить школу, детский сад и небольшой магазин. Впрочем, главная проблема заключалась в другом – в конце концов деньги можно было бы найти, но вот увеличить земельный участок для застройки – невозможно. Господин Михайличенков попробовал решить проблему увеличения площади за счет прилегающих территорий, и тут выяснилось, что все они принадлежат Берте.

Они, Берта и Михайличенков, не питали теплых чувств друг к другу, но были друг другу нужны. Именно поэтому торг был недолгим. За переуступку прав на землю Берта заплатила намного меньше, чем просил Михайличенков, и намного больше, чем следовало бы потратить в данной ситуации с точки зрения экономической выгоды. Но Берта шла к цели, не считаясь с затратами. Сразу после подписания документов по всем основным городским трассам разместили огромные билборды, на которых красовалось огромное, похожее на бисквитный торт здание. «Алмазный полумесяц» – это броское, немного пошловатое название Берта выбрала не случайно. Ей хотелось сыграть на контрасте – богатство и строгая классика форм. А еще размах. Весь комплекс имел поистине гигантские размеры.

Сметы пришлось переделывать, но при этом Берта запретила экономить на строительных материалах. Она по-прежнему настаивала на высочайшем качестве всего, что шло на строительство. Экономисты сидели днем и ночью, пытаясь понять, откуда можно будет взять резервы в случае возможного форс-мажора. В этом тоже была вся Берта. Еще ничего не случилось, но она уже все просчитывала. Она отлично понимала, что уже потратила огромные деньги, но это были копейки по сравнению с предстоящими вложениями. Никаких привлечений со стороны финансовых и прочих альянсов Берта не признавала. «Богатство приносит независимость, – твердила она и добавляла: – А независимость приносит богатство». Деньги на это строительство по ее распоряжению стали вынимать из других проектов.

Теперь каждое утро Берта отправлялась на стройку. Она забыла о долгих пробуждениях, неспешном завтраке или массажистке с утра. Она просыпалась по звонку будильника, принимала душ, наскоро одевалась, выпивала кофе и выезжала на стройплощадку.

Берта научилась отличать хороший бетон от плохого, разговаривать громким, решительным голосом и вообще вести себя так, будто всю жизнь была прорабом. Окружающие тихо шалели от ее вида – по стройплощадке она передвигалась в окружении своих охранников. Масштаб затеянного будоражил Берту. С раннего утра и до позднего вечера на площадке копали, сносили, возводили, огораживали. Казалось, хаос спустился на землю, чтобы учредить свой порядок.

Мелочей здесь не существовало – каждое дерево Берта приказала сберечь, упрятав в деревянный чехол из досок. Кленовому парку не повезло – его выкорчевали за два дня, но все деревья, и это тоже было распоряжение Берты, перевезли к вновь отстроенной больнице и высадили там плотным кольцом. Где-то к полудню, с горевшим от свежего ветра лицом, она ехала в офис, чтобы наскоро принять душ (позади стеклянного кабинета были маленькие апартаменты), пообедать, посовещаться с подчиненными и вновь вернуться на стройплощадку. Берта следила за всем, что происходило, и вела свой собственный счет времени.

Через три месяца Берта наведалась в администрацию района – ей надо было договориться о том, чтобы работы велись круглосуточно.

– Вы с ума сошли, и так сплошные жалобы на вас идут! Вокруг же жилые массивы! – ответили ей. – Вы хотите, чтобы вас замучили проверками? Будете работать, как положено!

Берта думала два дня, а на третий – в каждом, близлежащем к стройке дворе, со специальных, красочно оформленных машин продавали продовольственные заказы. Стоили они сущие копейки, а приобрести их мог любой житель района при предъявлении штампа о регистрации. В пакет с заказом обязательно вкладывалась листовка со словами извинений за причиненные неудобства в связи со строительством жилого дома, который вскоре станет достопримечательностью их района, а следовательно, цены на жилье в этом районе взлетят до небес. «Это сооружение определит лицо вашей «малой родины» и будет способствовать росту всеобщего благосостояния». Берта читала свою же листовку и вспоминала Остапа Бендера с его Нью-Васюками. А еще через три недели администрация, куда опять наведалась Берта, разрешила ночные работы.

– Если поступит хоть одна жалоба…

– Не поступит! – уверенно сказала Берта.

Продажей жилья Берта тоже решила заняться единолично. И, наверное, впервые за историю городского строительства, застройщик во всеуслышание заявил, что «какой угодно покупатель ему не нужен». «Мы не продаем квартиры первому встречному, пусть он даже будет миллионером», «Мы выбираем вам достойных соседей», «Мы не торопимся продавать свои квартиры!» – эти рекламные слоганы «Алмазного полумесяца» на фоне общего стона о тяжелых продажах недвижимости сразу привлекли к себе внимание. Берта так организовала работу бюро продаж, что человеку, пришедшему отдать свои кровные, казалось, что, была бы воля компании, она бы вообще ничего не продавала. Но ему, вот лично ему – продадут. Одновременно пополз слух, что господину НН (называлось очень известное имя) отказали в продаже апартаментов. Нет, не впрямую, а завуалированно, но отказали. «Представляете, НН – отказали! А мы будем жить!» Никто не знал, что на самом деле НН получил апартаменты в подарок за участие в такой сомнительной рекламной кампании.

Короче, продажи шли бойко, и все деньги, поступавшие от них, Берта вкладывала в строительство. Город тем временем обсуждал «Алмазный полумесяц». Жители района любили во время воскресных прогулок пройтись мимо идеально вылизанной строительной площадки, поглазеть на красочно оформленный плакат с изображением будущего жилого комплекса, дети, прилипнув к ярко окрашенной решетке, наблюдали за рабочими и огромными современными машинами.

Берта еще никогда не была так счастлива. Долго пыталась объяснить себе, откуда в ней это странное сочетание решительности и ликования, бьющего через край, и не могла. И только однажды, в сотый раз разглядывая план строящегося здания, Берта осознала, что она никогда не знала состояния творчества. Того состояния души, при котором можно преодолеть все и при этом получать наслаждение от совершаемого. Она сейчас творила. Этот дом был ее идеей. Он был реализацией всего того, что она накапливала в себе, в своем характере, в своей натуре, в своей душе, он был слепком ее жизни. Он был ее портретом – красивый и необычный. И у него было лицо!

Прошло несколько месяцев, и однажды, приехав, по обыкновению, рано утром на стройку, Берта увидела долгожданный силуэт. Из хаоса рождался порядок.

Итак, миновал самый тяжелый начальный период. Теперь она могла перевести дух. Берта огляделась по сторонам и решительно двинулась в сторону старых дач. Она, не раздумывая, постучалась в калитку дома, обитателей которых она пожалела и не выселила в малогабаритную квартиру в одном из районов города. Калитка открылась почти сразу, будто Берту ждали. Молодой немолодой человек посторонился, пропуская ее в сад. Все это они проделали молча, как будто такие встречи были обычным делом. Она пошла по кирпичной дорожке к дому, он – следом.

– Проходи, у меня тепло, печка топилась, – Роман на крыльце опередил ее, открывая тяжелую дверь.

– Это хорошо. Мы почему-то встречаемся, когда на улице холодно.

– Жаль, что не так часто это происходит, – в его ответе звучала и вежливость, и досада.

– Работа.

– Я уже понял. Ты, кажется, изучаешь общественное мнение? В прошлый раз тебя интересовало, что тут думают о предстоящей стройке.

Берта хмыкнула, но ничего не ответила.

– Чай?

– С удовольствием.

Пока Роман доставал чашки из буфета, Берта устроилась на широком диване. В этой комнате, как, впрочем, и в самом доме, ничего не изменилось. Тот же абажур, та же скатерть, те же стулья. На мгновение ей показалось, что время вернуло ее в тот день, когда она, уловив какой-то знакомый, будто из детства, запах, поддалась минутному настроению, поддалась женской тоске и первая поцеловала Романа. Она помнила его изумление, впрочем, секундное, почти неуловимое, которое сменилось осторожной лаской. Ей было хорошо с ним – он был сильным и изобретательным любовником, думающим о партнерше. Хотела бы она повторить тот день? Да, скорее всего.

– Вот, печенье «Привет». Здесь ничего не меняется, – Роман улыбнулся, – вот только хозяева почти не приезжают. В Москве все болеют. Иногда только с родственниками. Так что я за сторожа и за хозяина…

– Тогда, может, чай будем пить потом?

– Потом… – теперь уже Роман первым целовал ее, пытаясь аккуратно снять с нее блузку.

«Это просто восхитительно – лежать на мужском плече. Это просто восхитительно – чувствовать себя такой свободной и желанной. Я ничего никому не обещаю, но я нужна, мною любуются, меня хотят», – Берта, укрытая легким одеялом, перевернулась на бок, поджала под себя ноги и почувствовала, как проваливается в сон. Роман лежал рядом, бережно обнимая ее.

– Ты замужем? – вопрос Романа разбудил ее и заставил тяжело вздохнуть. Дело в том, что она сама не знала.

Ее свадьба была стремительной – она, жених, родственники в ЗАГСе, небольшой обед в ресторане, вечеринка с друзьями мужа. Именно с друзьями мужа, у нее подруг не было. Потом свадебное путешествие, которое по просьбе новоиспеченной жены проходило как можно дальше от берегов Альбиона. В этой поездке они два раза поссорились, два раза помирились и неожиданно для себя поняли, что поступили опрометчиво. Саня, а замуж Берта вышла именно за него, был обескуражен вероломством и обманом. Берта его не дождалась, у нее уже были мужчины. Еще он так и не понял, для чего строить все эти планы, чем плох их город и для чего еще нужно зарабатывать деньги. У них был небольшой дом, три дорогие машины, квартира в самом центре и бизнес, который приносил вполне приличный доход. Саня планировал вернуться из путешествия, посадить Берту хозяйничать дома – в конце концов, и детей надо заводить, а самому зарабатывать на хлеб с маслом. Но в первый же их разговор на эту тему произошла ссора.

– Я хочу работать, я не хочу оставаться в этом городе, и денег, которые ты зарабатываешь, мне недостаточно.

Берта взяла карандаш, бумагу и быстро начертила ему график, в соответствии с которым их доходы должны расти в геометрической прогрессии. Ну, насчет столь стремительных темпов она, может, и погорячилась, в чем сама же и призналась позже, но то, что Саня зарабатывает недостаточно, она подтвердила. Приручить Берту не представлялось возможным, а давление, которое оказывала она при желании на людей, было поистине адским. Она, вознамерившись добиться от Сани переезда в Москву, каждый вечер приводила ему примеры разорившихся, спившихся и потерявших всякую надежду знакомых. На удивленный и возмущенный возглас мужа: «Да у меня бизнес! Да я сейчас богаче всех в городе! У меня конкурентов здесь нет! Ты это понять можешь?!» – она невозмутимо отвечала:

– Именно это меня и тревожит. Потенциал этого города ты уже исчерпал и теперь живешь за счет прошлых наработок. Ты не развиваешься! Видишь ли, дорогой, конкуренция делает бизнес устойчивее и перспективнее.

Подобное вмешательство в его дела Саня переживал тяжело, к тому же их личные отношения не могли наладиться. Берта никак не могла смириться, что ей пришлось выйти за него замуж, а потому злилась и пыталась выместить на нем свое раздражение. Он же, глубоко уязвленный таинственными романами Берты в Англии, стал подозрителен и агрессивен.

В конце концов, подстегиваемый женой, Саня собрался с духом и перебрался в Москву. Бизнес в родном городе он сворачивать не стал, поставив управляющим доверенного человека, а в Москве обзавелся знакомыми и открыл фирму по продаже автозапчастей. Берта опять злилась, ей казалось, что в столице и так одни банки и магазины запчастей. Она понимала, что для новичка в этом бизнесе ожидаемый доход будет весьма невелик. И тогда она потребовала у Сани продать его бизнес.

– Ты сюда перевести его не можешь. У тебя все ориентировано на местный рынок. Продай и вложи деньги в какое-нибудь по-настоящему прибыльное дело. Сейчас самое время, еще немного – и будет поздно! – Берта эти разговоры вела и утром, и днем, и вечером, и при свете ночника. Саня огрызался и уже проклинал тот час, когда решил жениться.

Каждую размолвку он переживал, совершенно не понимая, «какого рожна ей еще надо». После каждой размолвки Берта терзалась угрызениями совести. Он пытался ее отвлечь нарядами, драгоценностями, путешествиями. Но Берта отчаянно скучала – ей нужен был рост. Саня, наблюдая за ней исподтишка, начинал понимать, что в школе он был невнимателен, когда она приехала из Англии на каникулы, он был полным дураком, а когда женился – слепцом. Через три года их жизни в Москве измучившийся Саня продал свой бизнес, большую часть денег отдал Берте, на остальные открыл яхт-школу в пригороде одного маленького балтийского городка. Он мог бы сделать это и в родном городе, но вернуться туда у него не хватило мужества. Разводиться он не стал.

– Знаешь, этот штамп теперь не имеет для меня никакого значения. Захочешь развестись, подашь заявление, разведут. А мне неохота с этим возиться.

Больше они не виделись. Берта ринулась завоевывать бизнес-олимп.

Сейчас, лежа в этом старом доме рядом с человеком, которого она едва знала, она вдруг вспомнила о Сане. Ей захотелось тотчас же его увидеть, поговорить, похвастаться, показать, что не только из-за женской вздорности она его мучила, не зря она ломала и свою, и его жизнь.

– Я замужем, – вдруг твердо сказала она, – просто муж занимается собственным бизнесом в другом городе.

Она почувствовала, как рука, на которой она лежала, напряглась. «Можно подумать, для тебя это имеет значение», – про себя подумала Берта и уже хотела на эту тему съязвить, как вдруг со двора послышался характерный звук хлопающей автомобильной дверцы. Роман привстал на диване и с усмешкой произнес:

– Водевиль. Часть вторая. Незваный гость.

Берта тоже приподнялась, прикрываясь простынею:

– Кто это может быть? Ведь уже очень поздно!

– Хозяева или, скорее, хозяин…

Хозяин, высокий интересный мужчина, оказался человеком деликатным. Он, отвернувшись от крыльца, с глубочайшим интересом рассматривал в темноте знакомый ему пустой двор, стволы берез и плохо выкрашенный с внутренней стороны забор. Он сразу понял, что у сторожа кто-то в гостях, но, будучи человеком понятливым, а также нелюбопытным, спокойно ждал, пока можно будет поздороваться. Берта обрадовалась, что уже сгустились сумерки. С пылающим лицом вышла на крыльцо, за ней появился Роман, который старался сохранить независимую усмешку.

– Добрый вечер, скорее даже ночь, – глядя куда-то в другую сторону, произнес хозяин, – там какие-то молодцы в костюмах рыщут, с виду телохранители. Кто это из наших старичков обзавелся охраной, интересно?

– Это не ваши старички. Это мои телохранители. – Берта неожиданно для себя отыгралась за неловкость, в которую поставили ее эти двое мужчин. Она спокойно прошла к калитке, отворила ее и вышла, почти бесшумно прикрыв за собой.

– Я, конечно, в этой темени не все разглядел, но, по-моему, она очень хороша! Поздравляю! – хлопнул Романа по плечу хозяин.

Тревожные слухи, бродившие по кабинетам этажа, где сидели «три толстяка» – финдиректор, коммерческий директор и начальник юридического департамента, взлетели на самый верх, туда, где обитала Берта. Принесла эти слухи, уже в виде новостей, не кто иной, как начальник планового отдела. Именно ее выбрали в качестве жертвы – никто не решался сообщить своему руководителю, что компания может оказаться на грани банкротства.

Берта, только что приехавшая с пресс-конференции, которую она проводила в музее архитектуры города – знаковый выбор площадки для такого мероприятия, – готовилась теперь к интервью на телевидении. Когда секретарь сообщила о приходе Людмилы Васильевны, Берта сначала отмахнулась, но потом все же согласилась ее принять.

– Только быстро, у меня еще полно дел. И на стройку надо заехать к вечеру. – Берта произнесла слово «стройка» без всякого уточнения, но посетительница прекрасно все поняла.

– А я как раз насчет стройки, – Людмила Васильевна упрямо выпятила подбородок, и Берта смирилась, отложив телевизионный текст.

– Что там? – Берта была раздражена – в последнее время все разговоры с подчиненными об «Алмазном полумесяце» отнимали у нее много сил. То бухгалтерия чего-то найти не может и не принимает к оплате счета поставщикам, то коммерческий отдел вполовину сократит рекламную кампанию, то юристы кивают на какие-то договора, которых Берта и в глаза не видела. Одним словом, заговор какой-то!

– У нас нечем платить по кредитам. – Людмила Васильевна покраснела и открыла большую папку.

– То есть как это нечем?! Вы хотите сказать, что у нас нет денег на счетах?!

– Деньги у нас есть, но они должны пойти на оплату поставщикам. Затем у нас огромные расходы по содержанию компании. Переводить деньги со счетов своих родственных компаний мы больше не можем – там свои проблемы и свои расходы. Если бы мы потребовали своевременной оплаты за арендованные у нас площади, то еще можно было бы решить вопросы с банками, но наши должники в ус не дуют.

– Людмила Васильевна, не надо меня загружать теми вопросами, которые начальники отделов в состоянии решить сами! Вы, кажется не понимаете, что сидите у меня в кабинете, а не в кабинете финансового директора?!

– Я понимаю. – Людмила Васильевна еще больше покраснела, но не отступила. Ей деваться было некуда – проблемы компании грозились трансформироваться в катастрофу. Правда, по мнению Людмилы Васильевны, и эти меры могли не возыметь действия – все силы холдинга были брошены на возведение этого огромного жилого массива. Затраты были огромны, продажи будущих апартаментов хоть и шли бойко, но все же с размахом и темпом строительства сравниться не могли. Стройка вытягивала из холдинга все соки. А тут еще и банки – кредиты, взятые в какой-то острый момент, оплачивались теперь с опозданием, шли штрафы и проценты.

– Хорошо, продайте что-нибудь! У нас, слава богу, тьма недвижимости и земли. За чем дело стало, неужели сами догадаться не можете! – Берта злилась, как злится ребенок, которого отвлекают от любимой игрушки. «Господи, дай мне еще немного времени, я дострою дом, за проживание в нем будут биться насмерть. Мы будем диктовать цены. Мы все вернем, все заплатим, все отдадим. Но только чуть позже, нам осталось совсем немного!» – взмолилась про себя Берта, увидев, что начальник планового отдела достает какие-то записи.

– Мы пробовали кое-что сделать в этом направлении. Но цены нам предлагают гораздо ниже рыночных. Словно все догадываются о нашем положении…

– Да о каком таком положении?! Что вы тут, как на похоронах, бубните?! Как будто мы на паперти стоим! Мы – одна из самых больших компаний города! О чем вы мне здесь толкуете! – Берта в гневе швырнула листы с вопросами для интервью.

– Мы не должны были ввязываться в такое строительство, имея за душой две неоконченные стройки, кредиты и…

– И если бы я вас тут всех слушала, то до сих пор бы жила в дыре неподалеку от Марьиной Рощи! И строила бы дачи – теремки для пенсионеров! Да, мы еще не вошли в список Форбса, но мы вполне в состоянии прокормить себя и закончить стройку. Просто вам не хочется искать деньги?! Так ведь?!

Людмила Васильевна покраснела до слез.

– Это в мои служебные обязанности не входит. Но в мои задачи входит планировать нашу деятельность. Если вы отдаете распоряжение продавать земли ниже рыночной стоимости, я тотчас займусь этим.

– За копейки тоже отдавать не надо, – спохватилась Берта. Она все тешила себя надеждой, что Людмила Васильевна просто пугает ее – эту «милую» привычку финансистов, юристов и медиков она подметила давно. – За копейки – не будем. Давайте я вам список объектов напишу, а вы еще раз все посмотрите.

Берте не хотелось заниматься этими делами.

– Поверьте мне, положение становится серьезным, – Людмила Васильевна робко посмотрела на начальницу, попрощалась и выплыла из кабинета.

Берта встала и подошла к окну – улицы разбегались под ногами, но эта картина, так будоражившая ее раньше, теперь не произвела на нее никакого впечатления. Впервые с момента начала строительства Берта задумалась о том, что же она сейчас делала. В пылу азарта она потеряла бдительность и осторожность. Ею двигали амбиции и тщеславие, а ее богатство усыпило ее. Еще она думала о том, что ее подчиненные, которым она так доверяла, подвели ее. Они не предупредили вовремя, не предостерегли, не предварили эти грядущие неприятности. «Завтра начну разбираться. Сегодня съезжу на стройку, а завтра… завтра займусь неприятными делами».

Берта отпустила охрану, водителя и, сев за руль, за пятнадцать минут по летним улицам домчалась до стройплощадки. Уже зажглись ночные прожектора, которые в светлом летнем небе лишились своих ослепляющих лучей, уже были заперты ворота, и только глухой шум и двигающиеся по территории тени напоминали о гигантской стройке. «Осталось чуть-чуть. Совсем немного. Хоть бы дотянуть!» – Берта поежилась и застегнула куртку.

Ночь уже распустила пахучую сырость. «Я не хочу ехать домой. И к отцу – он по глазам поймет, что я расстроена», – Берта на минуту задумалась, а потом решительно повернула в сторону старой дачи…

– Я ведь не Марина, – Берта стояла на маленькой трогательной в своей дачной незамысловатости кухне и жарила картошку. Она подвязала старый чистенький фартук в розовых клубничках, закатала рукава.

– Я знаю. Я тебя видел на рекламном щите.

– Да ты что! Вот ведь как. Это был единственный плакат с моей физиономией, и именно на него ты наткнулся. Извини. Но я всегда стеснялась своего имени. А потому иногда грешу мистификациями.

– Мне все равно, как тебя зовут. Мне важнее знать, почему ты сюда приходишь?

Берта задумалась.

– А мне некуда больше идти. Дома – пусто. Отца не хочу беспокоить, он все за версту чует. На работе сидеть стыдно, будто бы из дома выгнали. Ну, а друзей и подруг у меня нет. Так, деловые связи. Да и не тусовщица я, – Берта помешивала скворчащую картошку, – а к картошке что-нибудь еще есть?

– Банка сайры, двести граммов колбасы докторской и мороженая курица.

– Понятно. Колбаса будет тебе на завтрак. А курицу мы сейчас приготовим.

– Она же во льду.

– Ну и что, я знаю рецепт. Тем более что у тебя тут печка есть. Давай растапливай.

Вскоре запахло березовыми поленьями, немного влажный воздух наполнил дом, отчего стало еще уютнее. Берта и Роман сидели за столом и ужинали. Курица так и не получилась – внутри она была полусырая. Но все равно они хорошо поужинали – жареной картошкой, сайрой в масле, а на закуску пили чай с овсяным печеньем.

– Оно не такое, как раньше, но все равно вкусное, – Берта потянулась за следующим печеньем.

– Ты останешься, или за тобой твоя охрана приедет? – Роман ждал ответа, разглядывая чаинки на дне большой чашки.

– Останусь, главное, чтобы твой хозяин не приехал.

– Не приедет, у него дела дома. Звонил сегодня. Между прочим, был потрясен тобой и все расспрашивал, откуда да кто… Я сначала думал, что он тоже узнал тебя, а потом понял, что нет. Во-первых, он тебя только в профиль видел – ты так проскользнула… А во-вторых, он вообще все больше по искусству…

– Ну и слава богу, что не узнал!

Когда наступила глубокая ночь, они наконец улеглись. Но вместо того чтобы заняться любовью, лежали, смотрели в темноту и разговаривали. Оба были напряжены, оба хотели близости, но оттягивали ее, как оставляют лакомство на потом. Они так мало до этого разговаривали, так мало знали друг о друге, что эта прелюдия в виде откровений и воспоминаний была для них как награда.

Они перебивали друг друга, вспоминая детство, они не напрягались, когда упоминали о своих привязанностях, радостно поддакивали друг другу, когда оказывалось, что оба переживали одинаковые чувства. Они почти ничего не утаивали, и это было единственное, что могло встревожить их, если бы они были внимательны к словам друг друга. Такая откровенность часто свидетельствует о непрочности союза, о скороспелости отношений, о том, что каждый не боится самой неловкой и некрасивой правды, поскольку не планирует ничего дальше этой ночи или дня.

– А ты с мужем общаешься?

– Очень редко. Почти нет.

– Как? Совсем не звоните, не пишете друг другу?

– Не пишем. И не звоним. Он отцу моему звонит – они в хороших отношениях, и все новости из его жизни я при желании могу узнать у отца. Но у меня редко это желание возникает.

– Ты удивительная, если не сказать, странная. У тебя все есть и ничего нет. Ты могла быть очень счастливой женщиной, но, глядя на тебя, я понимаю, что счастье у тебя если и было, то в далеком детстве. Что это? Почему такая красивая молодая женщина, успешная, удачливая, и такая… – Роман замялся. Ему хотелось сказать: «Обездоленная», но он вовремя осекся. Берта лежала рядом притихшая.

– Хорошо, что ты не продолжил предложение. Я не знаю, почему так получилось, ведь меня всегда все любили. А я, кроме своих родных, не любила никого. Впрочем, я перед собой поставила другие задачи. Мне надо было сделать так, чтобы и я, и мои родственники ни в чем не нуждались. Помочь мне никто не мог, а потому я к цели шла упрямо, ни на что не отвлекаясь. Еще я понимала, что я – единственная опора для моей стареющей семьи.

Саня – мой муж, любил меня со школы. Сначала это было лестно, приятно, но я так и не влюбилась в него. А замуж вышла, потому что настало время и именно он оказался подходящей кандидатурой. Но я ошиблась. Он, в отличие от меня, не был честолюбив. Меня это раздражало – мне казалось, что время утекает сквозь пальцы. Он не выдержал моего давления. Я могу быть очень злой и неприятной. Я могу сильно обидеть, даже обмануть, лишь добьюсь своего. Саня не заслужил того, как я с ним поступила. Но он оказался очень благородным – только ему я обязана своими сегодняшними успехами.

Берта замолчала. Она хотела добавить, что именно сейчас ей нужен близкий человек, который понимал бы ее с полуслова, с полувзгляда.

– А почему именно дом? Почему ты захотела построить дом?

– А я все время строила дома, только никогда не задумывалась, какими страшными они были. Мне было все равно, главное – рентабельность. А тут, понимаешь, я вдруг подумала, что обо мне никто ничего не может сказать. Красивая, богатая. И ради этого я столько лет училась, карабкалась, меняла себя, свою жизнь. Мне стало так скучно и обидно. А еще я увидела эту улицу, прочла ее название – проезд Соломенной Сторожки. Понимаешь? Соломенной Сторожки. Этой улице почти столько лет, сколько Москве. И она была, есть и будет. А после меня ничего не останется кроме дюжины шуб, шкафа платьев и прочей ерунды. Видишь ли, я выросла практически среди пожилых людей – бабушек и дедушек. Разговоры о смерти были привычны моему уху, ее ожиданиями были наполнены дни. О ней рассуждали спокойно, достойно, но волновало одно – что останется после. Ведь даже на могильном кресте есть имя. Мне не так много лет, чтобы думать о смерти, но мне достаточно лет, чтобы задуматься о том, что оставлю после себя…

– Ты могла бы родить ребенка…

– Могла. И Саня хотел. Но мне было некогда.

– Но ведь не поздно… – Роман обнял Берту и осторожно поцеловал в шею.

– Не поздно, но сейчас – не хочу.

– Не хочешь? – Роман отстранился.

– Ребенка не хочу, а тебя хочу, – Берта засмеялась и, приподнявшись на локте, откинула легкую простыню…

Потом Роман уснул, а Берта, укутавшись в его куртку, вышла на крыльцо. Уже начиналось утро, небо стало серо-голубым, на стройке погасли прожектора, а она сидела на старой ступеньке и думала, что она во что бы то ни стало закончит затеянное. «У меня жизнь поделена на «сектора» – отец, работа, Саня, который далеко и близко одновременно. Только, думаю, он об этом не догадывается. И еще стройка – этот мой дом. Надо что-то придумать, и придумать быстрее. Иначе… Но, ничего… Я умная, обернусь». Берта поежилась, еще немного посидела и пошла в дом. Озябшая, она нырнула под одеяло, Роман на мгновение проснулся, обнял ее, и она, согретая его теплом и успокоенная принятым решением, крепко уснула.

На следующее утро Берта вызвала в кабинет начальника планового отдела Людмилу Васильевну.

– Сделайте так, чтобы клиенты, купившие апартаменты на нижнем уровне, прикупили к ним по заниженной цене квартиры второго уровня.

– Так там же много проданных?!

– Ну и что! Продавайте по второму разу. Мы, слава богу, так продумали конфиденциальность продаж и оформления сделки, что, пока все разберутся, что к чему, мы и здание построим, и деньги найдем, и кредиты отдадим. Нам ведь только надо время выиграть, верно? – Берта пристально посмотрела на Людмилу Васильевну. Та молчала. Берта предлагала чистое мошенничество, но оно сейчас могло быстро принести живые деньги, и немалые. А пока они найдут покупателей на землю или на пару домов, которые уже были в отделке.

– Я так понимаю, что мы будем продавать воздух?

– Вы правильно понимаете. Необходимо обзвонить всех владельцев нижних апартаментов и настоятельно предложить им расширить свое будущее жилье за счет апартаментов верхнего уровня. Никто ничего проверять сейчас не будет. Но цены за это «расширение» надо предложить вполовину меньше. Чтобы недолго сомневались. Когда дом будет достроен, мы это как-нибудь разрулим, отыграем назад. Допустим, под предлогом неувязок с разрешительными инстанциями. Что-нибудь придумаем. Сейчас же люди, предвкушая скорую сдачу дома, ажиотаж вокруг «Алмазного полумесяца» и невероятно низкие цены, должны активно откликнуться на подобное предложение.

Людмила Васильевна пожала плечами. Она по опыту знала, что в строительстве подобные проделки были частыми. И исход предприятия зависел от везения и скорости решения проблемы.

– Рискнем. Я подберу опытных людей, с хорошим стажем работы в нашей компании, обремененных кредитами. За молчание заплатим хорошие бонусы, а также заставим подписать бумагу о «неразглашении».

Через неделю в компании создали новый отдел, который имел особые полномочия по продаже апартаментов в жилом комплексе «Алмазный полумесяц».

Василий Степанович Михайличенков не мог не оценить размах этой «акулы», которая так вероломно завладела его участком земли.

– Она как танк. Прет напролом. И хитра, хитра… – все разговоры с партнерами и друзьями он начинал приблизительно одними и теми же фразами.

Партнеры кивали, а друзья ехидно ухмылялись. И то сказать, эта белокурая красавица «сделала» его, как ребенка. Просто обставила, обошла на повороте, утащила проект из-под носа. Еще и обобрала. Денег она ему заплатила с гулькин нос – все об этом знали. Как только Василий Степанович видел эти ухмылки, у него закипала кровь. Его, хитрого и прожженного дельца, обошла молодая девка. Да, у нее деньги, связи… Но еще надо узнать, как эти деньги ей достались и какого рода связи между ней и некоторыми влиятельными особами.

Василий Степанович очень долго не мог успокоиться, ведь ради победы в аукционе он отвалил такие деньги! И вот пожалуйста. Первое время, когда на его площадке были сплошные развалины, господин Михайличенков тешил себя надеждами, что надолго Берту не хватит. Потом, когда стали поговаривать, что на объекте работают строители из Югославии и Турции, материалы везут из Европы, а дизайном внутренних помещений занимается известное бюро, Василий Степанович понял, что Берта – это всерьез и надолго.

«Ничего не могу сказать – делает по уму, но расточительство просто феноменальное. Как будто золотую жилу нашла», – думал он, проезжая мимо стройплощадки и наблюдая за образцовым порядком и новехонькой строительной техникой. Когда же по всему городу появились рекламные щиты с изображением пресловутого дома и начался ажиотаж вокруг продажи апартаментов, господин Михайличенков не выдержал. Его дочерние фирмы на подставных лиц выкупили несколько квартир. Василий Степанович всем объяснял, что специально это сделал, чтобы еще раз убедиться, что «бабы в строительстве ни хрена не смыслят». На самом же деле дом произвел на него неизгладимое впечатление. Оставалось только корить себя за то, что ему не пришел в голову столь грандиозный проект. Теперь он ездил мимо строительной площадки все чаще, а порой его даже охватывала гордость: «Смотри-ка, какой монстр получается. Почти Рояйл Крисчент. Правильную она стратегию выбрала – нечего там всяким жить. Публика должна быть избранная». Вздохнув, он продолжал путь.

Однажды, когда Василий Степанович почему-то задержался в своем кабинете, раздался звонок.

– Это Гундарев, – голос в трубке звучал глухо.

– Да, Гундарев, только давай без шпионских страстей, чего хочешь? – Михайличенков поморщился. Гундарев был директором того самого ООО, которое занималось покупкой апартаментов в «Алмазном полумесяце».

– Василий Степанович, надо встретиться. Откладывать нельзя. Требуются ваши срочные указания.

– Господи, Комеди Франсез, да и только, – съязвил Михайличенков, который с недавних пор решил стать завзятым театралом. В самом деле, когда он будет жить в «Алмазном полумесяце», неизвестно, о чем с соседями придется разговаривать!

– Ладно, приезжай, жду. Только быстро…

Гундарев примчался быстро и рассказал такое, от чего у Михайличенкова забилось сердце и на какое-то мгновение помутился рассудок. Впрочем, он быстро взял себя в руки и отправился домой размышлять об услышанном.

На своей лужайке он сидел уже два часа. Пахло лесом и речкой. Но Василий Степанович ничего не чувствовал. Его мысли бродили кругами: «Конечно, информацию, которую сообщил Гундарев, надо еще проверить. Мало ли что. Она слишком умная баба, чтобы так рисковать всем. Тем более строить осталось всего ничего. Нормальный человек не ввяжется в авантюру, да еще такую рискованную, когда до цели рукой подать… Потом, у нее самой денег достаточно. Он это точно знает, говорят, что до какого-то там списка Форбс она не дотянула чуть-чуть… Короче, если бы ей понадобились деньги, она бы их нашла. Значит, здесь или что-то не так, или у нее действительно плохо с финансами. Что, впрочем, было бы неудивительно – такими темпами и с такими затратами строить такое здание! Тут и без штанов можно остаться. Нет, надо все проверить еще раз, а уж потом подумать, как воспользоваться информацией. В последующую неделю, задействовав все свои силы, Михайличенков стал «буравить» прочные «стены», которыми окружила себя Берта. Результатом всех этих действий стало его долгое торчание перед зеркалом в гардеробной. После того, как он отбросил пятую рубашку, его пышногубая жена с ненавистью посмотрела на него и процедила сквозь зубы:

– В ночное?

И хотя отношения супругов напоминали вулкан Этну – что-то все время булькает и гремит, – на этот раз Василий Степанович миролюбиво улыбнулся и почти ласково произнес:

– Я за деньгами, милочка, еду, за большими деньгами, – и, оставив изумленную жену, поспешил во двор, где его ждала машина и личный водитель.

Дорога была недлинная, но вечные пробки Рублево-Успенского направления предоставили Василию Степановичу уйму времени для размышлений. Его уже неделю обуревали противоречивые чувства. Как только он удостоверился, что Берта мошенничает, в его голове стали возникать картины одна соблазнительней другой. Например, как он в результате тонкого шантажа становится единственным владельцем строящегося «Алмазного полумесяца». И пока его водитель пытался объехать по встречной полосе вереницу автомобилей, Василий Степанович сладострастно вздыхал: «Вот оно, возмездие за вероломство этой белобрысой акулы!» На душе было беспокойно, как бывало перед началом какой-нибудь крупной авантюры. Василий Степанович на миг отвлекся от планов мщения и посмотрел по сторонам – вокруг были машины, скучающие и нервные водители, а какая-то породистая блондинка, сидя за рулем, красила ногти – движение окончательно встало. «Хороша – молодая, норовистая, эх! – машинально подумал Михайличенков, и вдруг как обухом по голове: – А эта Берта ведь тоже очень даже ничего!» Мысль была настолько неожиданной, что сначала Василий Степанович непроизвольно покрутил головой, а потом принялся осторожно мечтать.

Господин Михайличенков был человеком, в сущности, неплохим – это время заставило его стать изворотливым и научило правдоподобно врать. К чести Василия Степановича надо отметить, что первые его побуждения были вполне порядочными, но потом ситуация и соратники вносили свои коррективы. Что же касается женского пола, то, будучи сильно женатым – жена была агрессивно-подозрительной и следила за каждым его шагом, – он старался не досаждать себе напрасными иллюзиями. Супруга его, использовавшая все достижения косметологии, в последние годы напоминала старую цирковую лошадь – всегда в плюмаже, всегда на арене, даже если нет сил, здоровья и настроения, только бы не списали на живодерню. Конечно, была у Василия Степановича любовница, молодая девица из Нижнего Новгорода, приехавшая учиться в Москву гостиничному бизнесу. Пассия была хороша необыкновенно, но в последнее время ее материальные запросы и требования стали настолько высоки, что Василий Степанович предпочитал избегать встреч с ней. Сейчас, сидя в машине, Михайличенков вдруг понял, что если соберется с духом и правильно поведет игру, то, вполне вероятно, получит и деньги, и эту «акулу». На минуту от восторга перехватило дыхание – он представил себе, каков будет резонанс среди его окружения. Еще неизвестно, что ценнее! «Алмазный полумесяц» или его владелица!

Когда они наконец подъехали к воротам, Василий Степанович от нервного возбуждения был красен, как рак. Во-первых, мечты, во-вторых, он никогда не занимался таким грубым и бессовестным шантажом. На молодцеватого охранника, который вышел из привратницкой, Василий Степанович посмотрел с завистью. Его дом тоже охраняли ребята в форме, но вид у них все время был такой, словно они только что загасили сигарету. Перемолвившись парой слов с приехавшими, охранник скрылся, а через десять минут ворота открылись и машина въехала в идеально ухоженный двор.

Когда господин Михайличенков вошел в гостиную, там была уже Берта. Одетая почему-то в национальный баварский костюм, состоящий из широкой юбки, жилета и кружевной блузки, она удобно устроилась в углу дивана. Горел камин, комната была освещена большими настольными лампами. «Ишь ты! И одета как… А что? С другой стороны, и не в джинсах, и не в этих страшных плюшевых костюмах со стразами. Как-то весело и мило. Черт, о чем я думаю?!» – гость неловко поздоровался и сел в предложенное кресло.

– Чем обязана? – Берта спокойно смотрела ему в лицо.

– Ну, во-первых, мы соседи…

– Не тратьте времени, мне завтра рано вставать, на стройку надо ехать, – Берта улыбнулась.

– А я как раз по поводу стройки. – Василий Степанович вспотел, сел на краешек кресла и начал сбивчиво излагать свой вопрос.

По мере того как Михайличенков продвигался к сути дела, ему становилось все хуже и хуже. Он все чаще заикался, запинался и повторял слово «как бы». Берта же, напротив, оставалась бесстрастной. Она даже улыбнулась в ответ на какое-то его предложение. Когда Василий Степанович закончил говорить и отер пот со лба, Берта встала, подошла к большому темному буфету, открыла дверцу и налила в тяжелый стакан щедрую порцию коньяка.

– Возьмите, полегчает. Извините, что раньше не предложила, вам было бы проще говорить.

Себе она налила обычной газированной воды и бросила туда ломтик лимона.

– Так все-таки что вы хотите? Если можно, повторите коротко. – Берта отпила из стакана.

Василий Степанович залпом осушил стакан, задержал дыхание, потом с выступившими от крепкого спиртного слезами произнес:

– Давайте подумаем, что можно сделать?

Берта с удивлением на него посмотрела:

– А здесь ничего нельзя сделать. Мне надо достроить дом, любой ценой. Даже очень высокой. Понимаете, это идея у меня такая – построить красивый, качественный дом, такой, чтобы в нем первый ремонт надо было сделать только через десять лет. Чтобы он стал памятником архитектуры, чтобы к нему возили экскурсии и показывали как достопримечательность, чтобы на том доме была мемориальная доска с моим именем. Боюсь, вам этого не понять…

– Вы слишком молодая, чтобы думать о мемориальной доске, – неожиданно для себя выпалил Василий Степанович.

– В самый раз, поверьте мне, – ответила Берта, а господин Михайличенков вдруг почувствовал, что душа его стала мягкой, а разговор, который он затеял, – подлый и дурацкий, может, шут с ними, с этими апартаментами, – видно сразу, что эта Берта вовсе не мошенница, просто она размахнулась, а средств свободных нет, и хорошо бы ей сейчас предложить денег.

– А может… – Василий Степанович запнулся, ведь перед ним оказалась незаурядная женщина – она не только красива, но и глубоко порядочна и думает не только о собственной выгоде, но и о славе города… Михайличенков почувствовал, что белый диван под ним куда-то поплыл, а большие лампы стали похожи на маяки, подмигивающие друг другу. Лицо собеседницы вдруг растворилось в тумане…

– У меня есть деньги, большие… Если надо, возьмите, – только и успел он сказать.

Он не помнил, как он очутился дома. Только вдруг показалось, что милое и тонкое лицо Берты стало немного одутловатым с губами-подушками.

– Берточка, зачем вы так?! Вы такая красивая, когда не сердитесь, – проговорил он и почувствовал, как чья-то холодная рука ударила его по щеке. «Все они одинаковые», – подумал шантажист Василий Степанович и провалился в глубокий сон. Его жена тем временем, роясь в карманах его одежды, восклицала:

– Вот старый дурень! Ну, сколько раз я ему говорила, что сердечные лекарства и коньяк несовместимы!

Василий Степанович все же стал плохим вестником. Через четыре месяца после его визита на Берту и ее компанию были поданы иски от обманутых покупателей. Сумма исков была просто фантастической. И как всегда бывает в таких случаях, Берте отомстили все, кто мог. Все те, кто побаивался ее характера, кто завидовал ее успеху, кто злорадно обсуждал ее личную жизнь, кто пальцем показывал на ее сумасшедший проект. Берта держалась мужественно – на вопросы срочно приехавшего Сани она почти не отвечала, просила только увезти отца:

– Пусть он поживет сейчас с тобой. Увози его. Это самое лучшее, что ты можешь сделать. Они конфискуют все мое имущество, его квартиру не тронут. Она останется. Но пусть побудет с тобой. Мне легче будет, если во время суда его здесь не будет.

Саня что-то говорил, горячился, пытался бегать по знакомым. Но магический круг неприятностей и бед замкнулся. Впервые в жизни Берта порадовалась тому, что у нее практически нет друзей: «Я представляю, сколько бы разочарований меня ожидало!» С другой стороны, с людьми, чье присутствие ее раньше тяготило – домашней прислугой, – ей сейчас было комфортно. В доме все шло так, как было заведено, и хотя за спиной, конечно же, перешептывались, в лицо улыбались и старались при малейшей возможности оказать внимание и участие несколько большее, чем это было положено по службе. На работе в ее стеклянный кабинет все входили с нарочито бодрыми улыбками. Бегство с корабля еще не началось – ни один человек не подал заявления об уходе. Более того, как-то на одном из последних совещаний поднялся финдиректор и, запинаясь, произнес:

– Думаю, что выскажу общее мнение – никакое развитие известных событий не сможет повлиять на наше отношение к вам и к тому, что вы делали. Особенно в последнее время.

И хотя фраза прозвучала двусмысленно, Берта все отлично поняла и испытала чувство благодарности. Она с удивлением отметила, что люди, едва ее знавшие или не знавшие вовсе, безоговорочно признали ее виновной еще до суда, даже не допуская мысли о благородных мотивах ее поступка. В их глазах она была мошенницей, и только. Они в каком-то сладострастном порыве приписывали ей всевозможные грехи и преступления. Люди близкие, у которых было, как правило, гораздо больше оснований осуждать, обижаться и мстить, были великодушны. Для Берты, человека замкнутого и сухого, это стало приятной новостью.

Вечерами она долго сидела дома в темноте и думала о том, что ее ждет. Потом вдруг вскакивала, начинала складывать какие-то дорогие ей мелочи, что-то прятать, что-то снимать со стен. Впрочем, это возбуждение быстро проходило, она оставляла в покое вещи и остаток вечера проводила на диване, перелистывая старые альбомы с фотографиями. Внутренне она приготовилась к худшему и теперь пыталась научиться вести себя так, чтобы никто не догадывался о чувствах, которые ею сейчас овладели. Сожаления об ошибках она отмела сразу же. Ей ни в коем случае нельзя было почувствовать себя виноватой, в противном случае защищаться было бы сложно. Адвокат, с которым она консультировалась и который согласился вести дело, влюбился в нее с первого же взгляда. Это сначала раздражало Берту, потом она смирилась – в защитнике ее устраивали безупречные манеры, выдержка, опыт и чувство юмора:

– Мы с вами…

Пока следственная группа проверяла факты по предъявленным искам, Берта была спокойна. Временами ей казалось, что история разрешится сама по себе – она сможет доказать отсутствие злого умысла и убедить следователей в том, что деньги она возвратила бы сразу, как только закончилось бы строительство. Временами ей было обидно видеть недоверие и даже усмешку на лицах оперативников, когда она показывала им накладные на самые дорогие строительные материалы.

– Зачем вам надо было это? Ведь сотни домов строят и не тратят такие безумные деньги.

– Я строила настоящий дом. Такие строили раньше, такие дошли до наших дней из прошлого века.

Ее слова не убеждали – за каждой суммой, за каждой строкой виделся обман. Наконец миновали обыски, закончилась выемка документов, замороженную и опустевшую стройку посетила последняя комиссия, и дело передали в суд. Берта, затаив дыхание, ждала приговор судьи. К счастью, на время процесса ее оставили на свободе под подпиской о невыезде. Берта тогда еще не знала, что это заслуга Волкова. Александр Иннокентьевич жалел ее и старался как-то помочь, но делал это тайно, не обнаруживая своей заинтересованности в ее деле.

Слушания дела проходили в присутствии прессы и немногочисленных зрителей из числа близких Берты. Однажды в зале суда она увидела Василия Степановича. Михайличенков был бледен, что-то пытался сказать, комично шевеля губами. Она посмотрела на него – все ее беды начались с его визита, скорее всего, именно из-за него на нее завели дело. Видимо, он, не получив требуемого, решил таким образом отнять «Алмазный полумесяц». Берта оставалась спокойной – смысл гневаться со связанными руками?! Василий Степанович, мучительно переживавший случившееся, правдами и неправдами добился встречи с ней:

– Поверьте, я ни слова никому не сказал! Поверьте мне, я тогда был зол, но, увидев вас, услышав вас, я все понял… Простите, но не я виноват!

Берта посмотрела на Михайличенкова. В ее глазах было спокойствие обреченного человека. Василий Степанович больше ничего не сказал, а вышел и всю последующую неделю провел в приемных и кабинетах высокопоставленных друзей.

Часть IV

Если ты упал, постарайся что-нибудь поднять с пола, пока лежишь.

Шотландская поговорка

«Когда женщина проявляет характер, ее называют «сукой». Когда мужчина проявляет характер, про него говорят: «хороший парень» – Маргарет Тэтчер знала, о чем говорила. Лиля Сумарокова за долгие годы научилась быть такой «сукой», что все стали ее считать «хорошим парнем». От прошлой Лили остался пронзительный птичий взгляд из-под волнистой челки. Все остальное ей подарили прошедшие годы – приятную полноту, неторопливость, скорее, даже медлительность, страсть к широким одеждам и фронде, которой было пропитано все ее существо. Это сочетание – полусонные движения и революционный дух – производило весьма обманчивое впечатление на окружающих. У человека усыплялась бдительность, и он тут же попадал под очарование инакомыслия Сумароковой. Впрочем, ее революционное мировоззрение, касающееся вопросов политики, культуры, общественной жизни, было не более чем игрой ума.

В новые времена Лиля вошла легко – она не потратила ни грамма сил на пустопорожние стенания по поводу невозвратности эпох. Ровно месяц она прожила на скудную, в силу бешеной инфляции, зарплату, потом уволилась и, как обычно, не обращая внимания на своего мужа Георгия Николаевича, стала выпускать литературно-политический альманах. Все окружение из числа пишущих коллег крутило у виска – все шли торговать на рынок или от отчаяния пили спирт «Ройяль», а она… А она знала, что делала. Она договаривалась с типографиями, которые стояли без работы и были счастливы любому заказчику, самому привередливому и жадному, у разорившегося издательства Лиля скупила задарма полсклада финской бумаги. Она лично объездила всех, кто продавал хоть какие-то товары, и договорилась, что они будут платить за рекламу в ее журнале. Всех, кто наблюдал за ней в те времена, интересовал еще один вопрос – где она взяла стартовый капитал – хоть двадцать тысяч, но они были нужны. Из зарплаты собственной и послушного Георгия Николаевича их не выудишь. Лиля, если бы ей задали этот вопрос, ответила бы, что продала бриллиантовые серьги и две картины. Продавала не торопясь, с пониманием того, что продает, а потому не «велась» на театрально брезгливые гримасы спекулянтов. Она спокойно, дождалась самой высокой цены – ее предложила жена итальянского дипломата. Эти деньги она не потратила на еду или питье – она по мере необходимости их вкладывала в дело. Рассуждала Лиля при этом так: «Купил – денег нажил. Продал – денег отдал». Когда вышел первый номер, Лиля беспристрастно изучила свое детище и поняла, что оно ей не любо. Более того, ей стало ясно, что сделать то, что хочется, у нее не получится. Лиля терпеть не могла «тащить чемодан без ручки», а потому закрыла издание, подсчитала запасы бумаги, съездила в Финляндию и открыла книжное издательство.

Тиражи первых двух изданий – сборник поэтов Серебряного века и сборник английских детективных романов – были проданы за две недели. Сказывался прошлый дефицит книг. Лиля очень внимательно проанализировала ситуацию и пришла к выводу, что ниша, которую она заняла, весьма «уютна» – конкурентов нет, авторское право вроде есть, а вроде и нет, бумаги у нее полно, а в Финляндии печатают лучше и дешевле, чем здесь, на родине. Была только извечная проблема с книготорговцами – о какой бы форме взаимоотношений ни договорись с ними, всегда будешь в проигрыше. Лиле надоело выяснять отношения, и она открыла свой книжный магазин под экстравагантным названием «Диван». И вот тогда дело пошло. Где-то через два года Лиля перевела дух: конкурентов было немного – она как-то умудрялась идти на полголовы впереди всех. Когда у нее появились деньги, появилось и свободное время.

– Знаешь, чем отличаются прежние времена от нынешних? – спросила как-то Лиля своего мужа. – Тем, что раньше свободное время заработать было нельзя. Его тебе выделяли. А сейчас – запросто.

Георгий Николаевич видел, как жена приспособилась к новым временам, и понимал, что потенциал, который был ей отпущен природой, она еще не исчерпала. И вправду, в один прекрасный день Лиля села за стол и написала детективный роман. Роман был такой захватывающий, с таким острым и необычным сюжетом, что, прочтя рукопись, Георгий Николаевич подошел к жене, поцеловал ее в волнистую челку и сказал:

– Ты, мать, стерва, если не сказать сильнее, но какая же ты талантливая! Я это отдаю в печать.

Лиля улыбнулась – она хоть и не слушалась мужа, но не могла не признать в нем требовательного профессионала.

Книга имела успех, и потребовалось продолжение. И теперь уже Георгий Николаевич командовал в издательстве, а Лиля сидела за письменным столом и строчила детектив за детективом. В свободное же время она занялась общественной деятельностью. Дело в том, что Лиля учредила общественно-политическое движение.

Она строчила статьи в рупор движения «Новый Симплициссимус», устраивала вечера-чтения, вечера-прения и прочее. Ее детективные романы тем временем продавались оптом и в розницу со скоростью бегущего гепарда. Лиля уже хотела было отдохнуть и всецело предаться общественной деятельности, но Георгий Николаевич теребил ее:

– Ты не представляешь, какие у тебя продажи!

Лиля смеялась, говорила, что устала, но послушно садилась за письменной стол. «Еще одна книжка, и все, хватит! Сколько можно! Надо бы делом заняться – провести общественные чтения», – думала она и не подозревала, что в издательстве, где командует муж, полное расстройство финансов. Узнала она об этом случайно – из разговора с бухгалтером.

– Георгий, – строго спросила Лиля этим же вечером, – что там происходит в издательстве? Почему такая ситуация с платежами? И почему я об этом узнаю случайно?

Георгий Николаевич обомлел от страха – он рассчитывал как-то перекрутиться, хотя сам не знал как. Прирожденный газетчик оказался очень нетребовательным коммерсантом – он доверял старым друзьям, прощал долги, закрывал глаза на несвоевременные платежи и верил на слово. Результат в виде хаоса и почти банкротства на фоне огромных тиражей не заставил себя ждать.

– Ты понимаешь, я думал, что вот-вот… – Георгий Николаевич имел вид одновременно задиристый и жалкий. Лиля плюнула на недописанный роман, на позиционные разногласия внутри учрежденного ею движения и кинулась исправлять ситуацию.

Лиля принялась искать директора по маркетингу.

– Зачем он нам? Что за новомодные штучки?! Всю жизнь работали без директоров по маркетингу, – как-то спросил Георгий Николаевич. Лиля, листающая резюме кандидатов на эту должность, посмотрела на него тем самым взглядом, каким смотрела давным-давно, когда они работали в одной редакции в Риге…

В Москву Лиля Сумарокова приехала из небольшой европейской страны, куда ее мужа отправили в долгую командировку. Георгий Николаевич никогда не вспоминал, что случилось, никогда не задавал вопросов, никогда, даже намеком не позволил усомниться в своей жене. Что он переживал, что он думал – Лиля так никогда и не узнала. Она была очень благодарна ему за такое отношение и безоговорочно приняла одно-единственное условие – никогда и ни при каких обстоятельствах не встречаться с Вадимом Костиным. Лиля, человек слова, прекрасно понимала, что в Москве, пусть и большом городе, очень высока вероятность пересечься с Костиным – все-таки круг общения у них один. «Ничего, даже если увижу, не поздороваюсь!»

Но чем больше проходило времени, тем чаще Лиля обращалась в прошлое. Иногда ей казалось, что вернуть его не составляет труда. Так иногда смотришь на свою фотографию десятилетней давности и думаешь: «Вот сделаю сейчас такую же прическу, и этих десяти лет как не бывало!» В такие минуты Лиля искала телефоны старых друзей, планировала встречи, но здравый смысл приводил ее в чувство – вернуть молодость, прошедшую на узких улочках старого города, невозможно. Тогда Лиля начинала думать о Вадиме Костине – в воспоминаниях день за днем она проживала их роман, и ей казалось, что она совершила ужасную ошибку, не согласившись тогда стать его женой. «Может, не было бы той трагедии, которая случилась, не было бы этой книги!» Лиля на миг забывала о муже. Сейчас ей приятно было разбираться в своих чувствах. Сейчас выходило все очень красиво и не пошло. И упрекать ей себя не в чем, ну, кроме расточительности – такими мужчинами, как Вадим, не бросаются. Подумав об этом, она тут же про себя возмущенно фыркала: «Не хватало еще за него держаться!» Одним словом, прошлое Лилю не отпускало. Очень часто она представляла их встречу, на каком-нибудь официальном мероприятии, где встречаются известные, уважаемые люди, добившиеся успеха и славы. И опять в этих воображаемых картинах они были по-прежнему молодыми, стройными и влюбленными. В глубине души тот ее роман, единственный за всю ее семейную жизнь, оставил в ней след. Она Костина любила совсем иначе, чем мужа, – это была любовь-игра. «А мужа любить, – размышляла постаревшая Лиля, – это работа! Вот что делать с его головотяпством? Теперь же за должниками издательства не набегаешься!» Она вздохнула и стала по второму разу просматривать резюме кандидатов на место директора по маркетингу. Из всех этих листочков, где люди, желающие получить место, старались описать себя как можно лучше, выделялся один. Это было резюме молодой женщины, с весьма приличным послужным списком, в конце которого черным по белому было напечатано: «Осуждена условно». Лиля два раза прочла это резюме, и чувство противоречия («ей везде отказывают, а я с ней встречусь») заставило ее набрать указанный номер телефона.

Берта вошла в издательство без пяти минут два, ровно за пять минут до начала собеседования. Она не хотела ждать долго, но и опаздывать было непозволительно. Пройдя пост охраны, она задержалась у большого зеркала – не хотелось быть растрепанной. Берта добиралась на метро – машины у нее давно не было. Нельзя сказать, что она как-то переживала по этому поводу. Ее волновали другие проблемы. Но для начала необходимо было устроиться на нормальную работу. Поднявшись на второй этаж, она нашла нужный кабинет и постучалась. Никто долго не отвечал, но потом вдруг дверь распахнулась, и на пороге показалась полная дама в темных широких бархатных брюках и в такой же бархатной блузке. Всем своим видом она напоминала художницу, которая лишь на минуту выпустила из рук палитру. Берта невольно улыбнулась – взгляд встретившей ее дамы был совершенно птичий. Быстрый, умный и внимательный.

– Здравствуйте! Проходите. Мой секретарь куда-то делась, верно, кофе пьет внизу. Но ничего, мы и без нее справимся, – дама посторонилась, впустив в кабинет Берту. Берта поздоровалась, прошла в большую квадратную комнату и остановилась посередине.

– Кофе или чай? – дама вопросительно взглянула на Берту.

– Спасибо, ни то ни другое.

– Отчего? Я все равно налью вам кофе, а вы посидите и решите, пить вам его или нет.

Дама, несмотря на свою полноту, двигалась легко, почти стремительно. Включила кофеварку, поставила на стол сахарницу, печенье и чашки.

– Давайте приступайте, а то остынет. Кстати, меня зовут Лиля. Отчество у меня, разумеется, тоже есть, но я предпочитаю – Лиля.

– Спасибо. Вы не волнуйтесь, я не голодаю, – Берта улыбнулась.

Лиля покачала головой:

– Все равно, когда читаешь, что человек осужден, хочется его поддержать, пусть даже крепким кофе. Скажите, почему вы упомянули, что осуждены условно? Ведь в документах у вас это никак не отображено?

– Как-нибудь вы все равно узнали бы. Но вы первый руководитель, который пригласил меня на собеседование.

– Это совпадение, думаю, просто я успела раньше других, – великодушно сказала Лиля. Она пила кофе с печеньем так аппетитно, что Берта непроизвольно протянула руку к чашке, стоящей напротив.

– Вот это правильно, так удобней разговаривать, – одобрительно кивнула Лиля и добавила: – Ваше лицо мне очень знакомо. Мы, наверное, встречались раньше?

– Вряд ли, но мое лицо вы могли видеть на больших рекламных щитах, в газетах и по телевизору, – с этими словами Берта вытащила из сумки газету. Лиля, отставив чашку, развернула ее.

– Да, точно, это вы. Так вам дали условный срок?

– К удивлению многих. Все ведь так жаждали моей крови. Можно подумать, я украла у каждого человека по миллиону.

– Но вы обманули многих, продав их собственность.

– Это было сделано для того, чтобы продолжить строительство и сдать объект в намеченные сроки. Я бы все вернула, для этого была даже разработана специальная схема. Все были бы с квартирами. Просто время сыграло против нас.

– Ходили слухи, что вас, что называется, заложили… Кто-то рассказал о ваших махинациях. Вы уж извините, что так говорю.

– Да, я даже знаю, кто это… Но что делать?!

– Вам же хотели очень серьезный срок дать, но дали условный.

– Это еще одна загадка в моем деле. Но, с другой стороны, я погасила все задолженности. У меня конфисковали все. Осталась квартира отца. Ее не имели права отобрать. Поэтому суд и смягчил так сильно наказание, но многие в такой ситуации отсидели бы реальные сроки.

– Думаете, кто-то заступился за вас?

– Хочется думать, и еще хочется узнать, кто это был. Со мной сейчас разорвали отношения все, кто раньше дружил и старался подружиться.

– Ну, это меня не удивляет… Человечество непостоянно и в своей любви, и в своей ненависти. Вам жалко ваш недостроенный дом?

– Ужасно. У меня мечта – достроить… В моей теперешней ситуации это звучит смешно. Но кто знает, как повернется жизнь?!

– Да, действительно, чем черт не шутит. Одним словом, я принимаю вас на работу. Оклад будете получать максимально большой, принятый у нас в издательстве. Завтра выходите на работу.

– А как же собеседование? – Берта удивленно посмотрела на Лилю.

– Вы его прошли успешно. Если бы вы ответили, что не хотите достроить свой дом, я бы вас не взяла. До завтра. У нас тут такое творится – работы непочатый край.

Впервые в жизни Берта поняла, что маленькая вязаная салфеточка может в корне поменять жизнь. В тот момент, когда она встретила старушку, продававшую свое вязание у метро, у нее в кармане лежало совсем немного денег, дома, вернее в квартире, которую она только что сняла, лежал килограмм картошки, кусочек венгерского шпика и пакетик с изюмом в шоколаде. Вчера она отдала почти все деньги хозяйке, а потому картошку планировала сварить в мундире и съесть ее с кусочками шпика. На десерт полагался изюм в шоколаде и чай. Берта совершенно не переживала по поводу еды, дешевой одежды и отсутствия дорогих жизненных мелочей. Она спокойно обходилась без вещей, уже ставших привычными. Берта даже не приняла помощь от Сани, который раз за разом присылал ей деньги, звонил, звал приехать к нему, жить в одном доме.

– Послушай, это тебя ни к чему не обязывает. Мы можем даже не встречаться. Переведешь дух, отдохнешь, осмотришься. И отцу будет легче.

Берта была благодарна Сане за заботу. Еще во время следствия он увез отца к себе, поселил в маленьком гостевом доме, чтобы тот не чувствовал себя обязанным и скованным. Саня не оставлял его надолго в одиночестве, постепенно привлекая к своим делам. В самые тревожные дни, когда решалась судьба Берты, они были вдвоем. Берта запретила приезжать им в Москву.

– Ты пойми, для меня будет ужасно видеть здесь отца. Если ты хочешь как-то мне помочь – будь с ним там. Это действительно мне надо.

Саня смотрел на Берту такими глазами, что у нее сжалось сердце – Саня ее любил до сих пор, и для него случившееся было такой же трагедией, как и для ее отца. Берта помнила тот день, когда провожала их – отец был растерян, невнимателен, он толком не понимал, что и как надо сейчас делать. В его сознании была только одна мысль – его дочь кто-то оклеветал. Именно оклеветал, поскольку не могла Берта, воспитанная им, совершить то, в чем ее обвиняют.

– Папа, я это сделала, ты должен это понять, – Берта говорила нарочно суровым тоном. Она понимала, что отцу тяжелее будет воспринимать незаслуженное обвинение, чем справедливый приговор.

– Как сделала?! Зачем?! – вскинулся отец.

– Мне нужны были деньги, чтобы закончить строительство. Понимаешь, мы не могли быстро продать активы – либо деньги предлагали смешные и они не решали наших проблем, либо вообще не было покупателей. Банки, где мы кредитовались, давили, выдвигая зверские условия. Я могла потерять все, во что вложила огромные средства. Я боялась потерять дом. У меня были «ножницы», а деньги за вторичные продажи вдруг потекли ручьем. Ты же помнишь, какой был ажиотаж!

– Ты зачем это сделала?! Зачем?! Столько горя сейчас у нас…

– Папа, я не рассчитала собственные силы. Так иногда бывает. А потом, у меня всего столько было – дома, земля, квартиры, машины. Мне казалось, стоит продать хоть что-нибудь, так все проблемы и исчезнут…

Отец уезжал полный горя, но Берта знала, что Саня его поддержит. Сама же она вздохнула с облегчением, когда осталась одна. Ей сейчас никто не нужен. Ей нельзя было отвлекаться на эмоции и чувство вины перед близкими.

Ей предстояла борьба.

Самое удивительное произошло на процессе. Несмотря на безумные цифры исков, несмотря на «жажду крови» тех, кто еще вчера пытался через высокопоставленных знакомых стать счастливым обладателем жилых метров в «Алмазном полумесяце», несмотря на явно раздутый скандал в прессе и на телевидении, приговор оказался очень мягким. Из зала суда она вышла почти свободной. «За сотрудничество со следствием, за быстрое возмещение ущерба, нанесенного заинтересованным лицам, за…» – адвокат частил, поддерживая Берту за руку. Он сам был безумно рад такому исходу и в глубине души понимал, что это решение суда – не только его заслуга. Ему хотелось пообедать с Бертой, наконец поговорить с ней о чем-то еще, кроме процесса. Но Берта, с благодарностью пожав ему руку и пообещав обязательно позвонить «на днях», поехала домой. Ее домом пока была квартира отца, поскольку все ее имущество было опечатано. Придя домой, она приняла несколько важных решений. Во-первых, она будет жить одна, квартиру будет снимать. Во-вторых, надо уговорить отца остаться пока у Сани, тем более что, по последним сообщениям, Саня нашел ему работу. В-третьих, ни при каких обстоятельствах она не примет ни от кого помощи ни в каком виде – ни в виде жилья, ни в виде денег или работы. Отцовскую квартиру, которая будет пустовать, пока тот гостит у Сани, она сдавать не будет – все в ней останется так, как было. В том, что произошло, виновата только она, она и будет исправлять свои ошибки. Надо только подумать, как это сделать. В глубине ее души затаилась маленькая мечта о большом реванше. Но сейчас она благодарила высшие силы, которые оказались так милостивы к ней. «Мой день еще наступит!» – думала она, борясь с желанием съездить и посмотреть, что происходит с ее домом. Квартиру она нашла быстро. Долго не раздумывая, она выбрала квартиру в районе Коломенского. Район был не близкий, хоть и в пятнадцати минутах езды от метро. Берту это устраивало – вряд ли ее соседи по кирпичной девятиэтажке семьдесят пятого года постройки следили за громким судебным процессом. Подъезд был чистый, хозяйка квартиры спокойная, сама квартира аккуратная. Мебели в ней было немного, и вся она была сурово-громоздкая.

– Это еще от моих бабки с дедом осталось. Вот только диван я купила новый, в Икее. Телевизор хоть и маленький, но последней марки. Ну, остальное сами устроите, – на прощание сказала хозяйка. Она была довольна, что Берта не торговалась, была приятной и вежливой.

Берта оглядела комнату, присела на удобный диван и почувствовала огромную усталость. Только теперь она поняла, что после всех этих месяцев ожидания самого страшного, после всех этих бессонных ночей, после беспрерывных внутренних монологов сил у нее не осталось. Их не было совсем – сама мысль, что ей надо сейчас подняться, раздеться, поставить чайник, развесить свои вещи в шкафу, была невозможной. Берте хотелось лечь прямо так, в одежде, и лежать не двигаясь. Она покрутила головой, рассматривая стены, потом провела ладонью по мягкой, приятной обивке и, сбросив туфли, легла. Лежать было удобно, и думать в этой тишине тоже. «Я не вернусь в отцовскую квартиру, как бы мне ни хотелось. Я буду туда наведываться, вытирать пыль и поливать цветы. Жить я буду здесь. Я буду все делать так, как я решила. Я никому не буду звонить и не буду просить о помощи. У меня не самое плохое положение – я свободна и могу устроиться на работу. Нет абсолютно никаких причин для отчаяния. А быт? Быт как-нибудь устроится». Берта не заметила, как уснула.

Проснулась она, когда за окнами было темно. Прохладный, резкий осенний вечер требовал уюта. И этот уют лился из многочисленных освещенных окон дома напротив. Берта, скинув наконец плащ, стояла у окна и старалась не плакать. Она понимала, что протяни она руку, набери хоть один телефонный номер из своей записной книжки, от ее одиночества, усталости и тревоги не останется и следа. Господин Волков, адвокат и еще немало мужчин придут к ней на помощь. Но она звонить не будет – ее красота и ее теперешнее положение делают ее очень уязвимой. Мужчины бескорыстными не бывают.

Утром Берта встала рано. Оглядев кухню, она неожиданно для себя решила все устроить так, как когда-то было на кухне ее детства. Красивые фарфоровые чайники, яркие полотенца, салфетки и статуэтки. На той кухне, на которой хозяйничали ее бабушки, можно было сидеть часами, разговаривать по душам, просто читать книжки. Это было место, которое любили все без исключения. «Так, надо выскочить в хозяйственный, купить мелочи. Денег у меня еще немного осталось». Берта не торопясь вышла из дома и, с интересом разглядывая окрестности, пошла к метро. Совсем рядом была Москва-река, на другой стороне которой стояли корпуса завода. Корпуса были широкие и низкие, отчего казалось, что пространства много и что город куда-то отступил. Берте этот индустриальный пейзаж не понравился, и она решила дойти до парка, но у метро увидела ту самую старушку. В руках у нее была пара вязаных варежек, пара детских пинеток и салфетка. Обычная вязаная салфетка из тонких белых ниток. Салфетка была большая, ажурная и нежная. Взгляд старушки был воинственным. Берта сразу заметила салфетку – на фоне красно-желтых кустов с черными осенними ягодами она смотрелась как белое ослепительное облако.

– Сколько стоит? – Берта потрогала руками холодные ниточки.

– Пятьдесят рублей. Пинетки – семьдесят. Если все возьмешь – за сто отдам.

– Ну зачем мне пинетки? – Берта засмеялась.

– Они всем нужны, – бабка сурово посмотрела на нее серыми глазами.

– Наверное, – Берта уже было прошла мимо, но потом вернулась. – Давайте! – она достала деньги и отдала старухе.

– Погоди так хватать, я тебе заверну все.

– Да не надо, – Берта собралась уже все положить в сумку.

– Надо! Что ты такая?! – в голосе старухи не слышалось никакой благодарности за покупку. Она неторопливо достала газету и тщательно все завернула. – Вот. На здоровье… пользуйся!

Дальше идти смысла не было. Больше Берта потратить денег не могла, поэтому с покупками она повернула домой. Там она еще раз на совесть вымыла кухню, расставила красиво посуду и повесила занавески, которые нашла у хозяйки в шкафу. Затем достала купленные салфетку и пинетки. Маленькие яркие детские башмачки она повесила на оконную ручку, а салфетку, простирнув в легкой мыльной пене, повесила сушиться. «Ну вот, высохнет, постелю на стол, и будет очень даже неплохо…» Берта взяла газету, в которую были завернуты покупки, и уже приготовилась ее выбросить, как в глаза бросилось объявление: «Крупному издательству требуется…»

Через неделю она работала у Лили Сумароковой.

Взяв на работу эту высокую белокурую женщину, Лиля совершенно не интересовалась ее прошлым. Сумарокой гораздо важнее было то, как новый сотрудник справится с теми проблемами, которые по вине милого Георгия Николаевича свалились на ее издательство.

– Я вам доверяю, – Лиля сделала ударение на слове «доверяю», – сделайте полный анализ ситуации, выработайте кризисную стратегию, доложите мне. А можете и не докладывать. Я почему-то уверена, что у вас все получится и мне отныне беспокоиться не о чем. Я наконец закончу детектив и напишу две статьи в наш еженедельник.

Берта получила в бухгалтерии кучу папок, закрылась в своем кабинете и углубилась в изучение проблемы.

Надо сказать, что учреждение, в которое попала Берта, на первый взгляд было странным. Подбор кадров осуществлялся лично Лилей Сумароковой и в точности отражал ее мировоззрение. В отделе поэзии Берта повстречала молодого могучего афроамериканца по имени Стив. Гены его отца Джеймса, южанина из Филадельфии, полностью подавили гены его русской матери. В Москву Стив приехал учиться в МГУ, а Лиля его нашла на книжной ярмарке и была очарована сочетанием физической силы, романтического настроя и удивительного знания произведений поэта Баркова. Она быстро его уговорила возглавить отдел поэзии и впоследствии была чрезвычайно довольна работой Стива. Отделом детективной и приключенческой литературы занимался бывший оперативник. Молодой, бледный и худой, он был помешан на конспирологических теориях. Лиля с ним познакомилась, когда тот принес свою рукопись. Роман под названием «Кровавое зарево над Кинешмой» читать было невозможно – мурашки по коже бегали от описываемых ужасов. «Надо спасти отечественного читателя от этого молодого человека, его – не остановить, но ведь грамотный, чутье тоже есть, пусть читает чужие рукописи. Этот точно барахло не пропустит!» Романтической прозой занималась длинноногая красавица Юля. Она была девушка с большим вкусом и пользовалась огромным успехом у мужчин. Рукописи она читала не иначе, как с коробкой шоколадных конфет на столе. Компанию дополняла грузинка Нина, секретарша. Именно Нине издательство было обязано тревожными и волнующими запахами свежесваренного кофе. Что бы ни происходило, ровно в двенадцать часов Нина удалялась на хорошо оборудованную кухню и колдовала над турками. Варила она на всю редакцию и ее гостей. Лиля Сумарокова клялась, что налоговых инспекторов, которые одно время зачастили к ним, привадила именно Нина своим кофе.

Георгий Николаевич только за голову хватался от кадровой политики жены. Ему казалось, что в таком подходе нет никакой логики.

– Успокойся, увидишь, каждый на своем месте будет.

И действительно, вскоре механизм заработал так слаженно, как будто людей в этот коллектив подбирали опытные психологи. Берта успела познакомиться со всеми и с удивлением поняла, что они ее узнали и что все в курсе ее обстоятельств. Но никого это, по большому счету, не волновало. Никто не делал участливое или вообще какое-либо заинтересованное лицо. Стив при знакомстве, приподняв свою огромную фигуру над столом, произнес классическое:

– Будут обижать, скажите мне…

Но Берту никто не обижал. Более того, ни в одном коллективе она не чувствовала себя так уютно, как здесь. Поначалу Берта надела привычную маску холодности и замкнутости, но Лиля Сумарокова, очень естественная в своих бурлящих эмоциях, растопила и растормошила ее. Берта поймала себя на мысли, что сопротивляться такой жизнерадостности, такой энергии, такому оптимизму даже не хочется. К тому же Лиля была чрезвычайно умна. Любой разговор с ней был чем-то вроде острого пикантного блюда. Берта впервые за долгое время наслаждалась общением – так в ее жизни было давно, когда она училась в школе и часами беседовала с отцом, потом так было в Англии с Саймоном. Потом… Потом ей не с кем было вести долгие и задушевные разговоры.

Атмосфера, которая витала в этих стенах, была точно такой же, какой она была много лет назад в редакции молодежной газеты, где работали Лиля Сумарокова и Георгий Николаевич. И если тогда, много лет назад, дух вольности и родства витал благодаря ответственному секретарю, то сейчас в этих настроениях задавала тон Лиля. Она сумела сделать так, что самым разным людям здесь было интересно. Лиля справедливо полагала, что основной двигатель человеческих взаимоотношений – это интерес. К этому она прибавила немного азарта, своей любимой фронды и… хорошие обеды. Обеды доставляли каждый день, меню было разнообразным, а традиция собираться за большим столом ровно в четыре часа – в это время было меньше всего посетителей – придавала рабочим будням почти домашний уют.

Через две недели после начала работы Берта появилась в кабинете у Лили.

– Только не говорите, что все очень плохо, – Лиля взмахнула необъятными бархатными рукавами.

– Нет, не буду говорить, что все плохо, но надо прекратить выпускать ваши детективы. – Берта смотрела Лиле прямо в глаза.

– Не поняла… – Лиля действительно не поняла смысла сказанного.

– За последние несколько месяцев продажи очень упали. Предыдущие расходились превосходно. Из новых наименований не куплено ничего.

– Ничего не понимаю, а зачем я это все писала тогда? – Лиля Сумарокова, пожалуй, впервые в жизни растерялась.

– Не могу точно сказать, но, похоже, Георгий Николаевич ввел вас в заблуждение. Вы поймите, я могла бы об этом не говорить, но вы меня взяли на работу в качестве кризисного менеджера.

– Как можно ввести в заблуждение в таком вопросе. Это надо вообще не знать, что происходит под носом!

– А может, он стеснялся сказать, боялся… – Берта немного смягчилась.

– Какого черта! – Лилин голос обрел былую уверенность. – Какого черта он мне морочил голову!

– Но дело не только в этом, там еще масса неплатежей и долгов… – Берта попыталась уточнить ситуацию.

– Не успокаивайте меня. Я не хуже вас знаю, что издательство выпускало в основном мои книги. Другие авторы – это ерунда, так, мелочовка… О господи! Что делать дальше! Если я правильно понимаю…

– Простите, я перебью, у меня есть идея. Дело в том, что ваши книги очень хорошие, только их стало слишком много – надо немного изменить маркетинговую политику. Надо оживить ситуацию неожиданным ходом. Привлечь какое-нибудь яркое имя. Я тут промониторила рынок и придумала вот что – давайте выпустим книгу, детективный роман, но состоящий из двух частей. Одну часть пишет, а следовательно, и расследует женщина, вторую часть – мужчина. Преступление, само собой разумеется, одно и то же, убийца, или вор, тоже. И напечатать ее надо – с двух сторон. Анонс, реклама, телеинтервью – везде это надо подать как соревнование. Чей метод точнее? Чье расследование – интересней? Опять, же гендерный вопрос…

Берта видела, как Лиля на миг забыла о проблемах. Идея на первый взгляд ей понравилась. Но она еще сомневалась.

– А кто будет писать, так сказать, с мужской стороны? – спросила она задумчиво.

– Вадим Костин. Знаете, есть такой писатель. У него отличные рейтинги, он – классик жанра. Он – ваш достойный противник. Мы из этого литературного поединка сделаем сенсацию. Тем более он уже официально объявил, что больше не напишет ни строчки! Представляете, как это прозвучит?!

– Берта, вы просто гений! – Лиля Сумарокова старалась не прислушиваться к биению собственного сердца. – Но он такой несговорчивый…

– Не волнуйтесь, мы его уговорим. У него будет юбилей, я постараюсь попасть туда, ну, а там посмотрим…

«Да ты, девочка, просто умница!» – подумала Лиля и неожиданно для себя вдруг произнесла:

– Думаю, надо организовать встречу с ним. Берта, договоритесь – ты, я и он. Навалимся, так сказать, всем миром…

По дороге домой Лиля думала о том, что надо срочно сесть на диету и закрасить седину на корнях своей знаменитой челки.

На следующий день после своего пятидесятипятилетнего юбилея Вадим Петрович Костин проснулся на удивление рано. Открыв глаза, он прислушался к своим ощущениям. Голова не болела – хотя выпито вчера много. Сухости во рту, рези в желудке и шума в ушах – этих вечных спутников длительных и бесшабашных застолий – тоже не было. Вадим Петрович полежал немного на спине. Голые пятки касались приятно прохладной кожи, которой был обит его кабинетный диван. Толстый верблюжий плед углом сполз на пол. «Так, значит, вчера я не дошел до спальни. Или меня выгнали оттуда. Или…» Вадим Петрович перевернулся на бок, и его взгляд упал на ровные ряды собственных произведений. Книги с фамилией «В. Костин» на корешках выстроились за дымчатыми стеклами огромного резного шкафа. «Да, написал я до фига… И как это у меня получилось, одному богу известно». Дневной свет в кабинет проникал через узкое окно с округлым верхом – дом в стиле модерн, в котором жил знаменитый писатель, был построен в 1905 году и считался памятником архитектуры. В восьмидесятых годах коммуналки в нем были переделаны в огромные писательские квартиры. Сам дом перешел в ведение хозяйственного управления Союза писателей. Получить квартиру здесь, почти у стен Кремля, мог только настоящий классик. В двухтысячные здесь произвели очередной капитальный ремонт, в некоторые квартиры въехали люди, к писательству отношения не имеющие, но все равно дом продолжал считаться литературной цитаделью. Вадим Петрович обожал свою квартиру и свой кабинет – все, что здесь стояло, висело, лежало и «ходило», было найдено, придумано, куплено им самим. Огромные часы с бронзовым дятлом на вершине малахитовой глыбы, от громкого тиканья которых иногда раскалывалась голова, были последним его приобретением. Супруга Галя после их покупки не разговаривала с ним почти две недели. И дело было даже не в деньгах. Просто Вадим Петрович в очередной раз проявил упрямство, которое его жена терпеть не могла. Впрочем, громкие стуки Вадима Петровича не раздражали, а только восхищали: «Это же надо, тиканье напоминает стук дятла! А Галя – ничего, потерпит! Это мой кабинет, я же в ее гардеробную не лезу!» При мысли о жене у него тревожно забилось сердце. В воспоминаниях о вчерашнем вечере промелькнуло что-то похожее на потаенную радость, вчера что-то случилось, и это делало его немного счастливым. Что или кто это был? Вадим Петрович закутался в плед и, зажмурив глаза, попытался вспомнить вчерашний банкет.

Вадим Петрович Костин – знаменитый писатель, сценарист, лауреат всяческих премий, почетный член Международной ассоциации писателей, работающих в жанре «экшн», председатель жюри премии «Лучшее литературное приключение», слыл сибаритом. Не было в стране писателей, сумевших так обустроить свою жизнь, как Вадим Петрович. Стильная одежда, шикарный дом, изысканные обеды и вечера, устраиваемые четой Костиных, – обо всем этом слагались легенды. Все уже давно перестали спорить о том, кто же на самом деле господин Костин – талантливый компилятор милицейских отчетов (как-никак зять самого Ильина, бывшего заместителя председателя КГБ) или неистощимый фантазер.

Действительно, его книжки разлетались молниеносно. Слухи, сплетни, наговоры и интриги – все это давно не задевало Вадима Петровича. Он, как трансатлантический круизный лайнер, рассекал пространство московского бомонда. Вчерашний вечер – очередное доказательство того, что правильно выбранная линия поведения может принести безусловную победу. Вадим Петрович после весьма печальных и драматических событий взял за правило уходить от обсуждения своей персоны, а на каверзные вопросы отвечал улыбкой Чеширского кота. Тиражи его книг росли даже в самые смутные времена – приключения и детективы издревле считались неплохим лекарством от невзгод…

Вадим Петрович поправил на себе плед. «Наш отечественный Сименон!», «Это Сименон и Майн Рид в одном лице, это даже больше, чем…», «Ваше творчество – это классика жанра!» – подобные здравицы вызывали у него улыбку. Нет, бесспорно, было приятно, но цену он себе знал и без этого праздничного звона. «Мастер сюжета!» – вот это была похвала!

Подготовкой ко вчерашнему банкету в Дубовом зале ресторана ЦДЛ занимался он сам. Столы, уставленные глазированными поросятами, стерлядью и дичью, производили впечатление царского пира. Букеты цветов Вадим Петрович приказал ставить в большие грузинские вазы, которые расположили в три яруса, вдоль стен. К началу банкета стол оказался в окружении цветущей стены. Конечно, апогеем вечера было зачитывание правительственной телеграммы.

Сумарокова, о которой он, конечно же, много слышал и даже читал ее «дамские» детективы, на юбилее не присутствовала. Они избегали встреч друг с другом, хотя сейчас это уже казалось глупым и надуманным решением. Жизнь проходила, а они все играли в принципы. Какие, к черту, принципы, когда за столько лет он так и не встретил никого, кто бы мог сравниться с ней. Нет, конечно, любовь прошла, но воспоминания… Воспоминания о ней стоили дорогого.

В Москве Костин друзьями не обзавелся. Большой город диктовал индивидуализм как инструмент для строительства карьеры. Друзья же отбирали время и силы. В категории «приятели» народу было много, но с ними он сознательно не переступал ту черту, за которой личное время надо будет делить еще с кем-то. «Общение на бегу» – хлесткая точная фраза, умный комплимент, короткий, не учитывающий деталей происшедшего совет – все это стало его визитной карточкой. «Человек-водомерка» – так зло обозвала его одна писательница, намекая на сходство с насекомым, которое умеет скользить по поверхности воды, не касаясь глубин. Парадокс, но у большинства людей, знавших Костина, сложилось о нем мнение как об обаятельном и душевном человеке. Его нежелание касаться «глубин», видимо, скрадывалось обаятельной улыбкой – мудрой, немного усталой с оттенком стоицизма. «Мир так устроен, он принуждает нас быть сильными борцами!» – казалось, говорили его глаза, а общий вид элегантного мужчины в отлично сшитых костюмах повергал в мечтания как молоденьких девушек, так и зрелых литературных матрон.

Где-то в квартире послышались голоса.

Голос жены был мелодичен, но тон, которым она разговаривала, не оставлял сомнений относительно ее настроения. «Интересно, что же вчера произошло? Отчего она так злится?!» Костин поежился под теплым пледом. Он терпеть не мог этой манеры – дуться, не говоря ни слова и не объясняя причину недовольства. Жена же была асом по этой части. Вадим Петрович прикрыл глаза на тот случай, если жена вздумает войти в кабинет.

Из Риги в Москву Костин приехал в восемьдесят девятом году. Обстоятельства, которые сопутствовали, а вернее, способствовали этому, можно сказать, вынужденному переезду, были печальны. После выхода скандальной книжки «Клубок сплетен», самоубийства Ларисы Гуляевой, после истории с Лилей Сумароковой как-то потихоньку с Костиными рассорились все те, кого он долгое время считал своими друзьями. Те же, кто не решился на громкую и откровенную ссору, отошли от него незаметно, без шума и выяснений. Как-то так случилось, что все реже и реже его приглашали на различные журналистские сборища, не включали в состав различных делегаций, жюри и комиссий. В редакции, где он по-прежнему числился специальным корреспондентом, он стал «нерукопожатным».

Он стал бесплотен, как призрак, – его не видели, не замечали и даже почти не слышали. Бывший друг, ответственный секретарь Георгий Николаевич проходил мимо него, высоко подняв голову и поджав губы. Материалы Костина перестали печатать. Впрочем, охоты писать у самого автора уже не было – творческий кураж нуждается в комфортном климате. И дело не только в том, что творец должен быть обласкан, достаточно небольшого интереса, участия, иной раз просто душевного спокойствия. Костин как-то разом перестал всех интересовать. В Доме писателей, где иногда ужинал Вадим, за спиной шептались. Скептик поэт Брамс как-то ему сказал:

– Наше маленькое рижское гуманитарное пространство не оставляет вам шансов. Через несколько лет вы пожалеете, что не уехали отсюда.

– Это похоже на травлю, – пожаловался Костин. Наконец-то за долгое время появилась возможность хоть с кем-то поговорить на эту тему.

– Бросьте, вы не знаете, что такое травля! – Брамс затянулся сигаретой. – Но вам будет нелегко. Гуляева оставила письмо, содержание каким-то образом стало известно многим.

– Я про письмо ничего не знаю, там что-то обо мне?

– О любви, а следовательно, о вас.

Вот как интересно получается – никто и никогда не приписывал ему роман с Ларисой, никто, наверное, и не догадывался о нем… Но когда ее не стало, все признали его виновным: воспользовался доверием бедной женщины, обманул, и все ради несерьезной книжки. Этакая записная книжка бонвивана. Откровенно говоря, если он и чувствовал себя перед кем-то виноватым, так это перед Лилей Сумароковой и Георгием. Он почти разрушил их семью, рассказав о своей страсти, о том, как преследовал Лилю, добиваясь взаимности.

О Ларисе же он писал вскользь, она была второстепенной героиней, с приятной внешностью, отсутствием характера и навязчивостью без памяти влюбленной женщины.

«Взрослые люди, как они не понимают, что, если человек влюблен, убедить его разлюбить – невозможно! Как я могу быть виноватым в ее любви ко мне?!» – думал Костин, но в глубине души все отлично понимал. Ему просто льстила очередная беззаветно влюбленная поклонница, а его книга не только раскрыла всем тайну Ларисы, но, главное, показала ей ничтожность ее чувств. Откуда он мог знать, что отчаяние женщины – это такая разрушительная сила! Он боялся, что смерть Ларисы действительно будет мучить его всю жизнь.

Никогда Вадим Петрович Костин не мог подумать, что уедет из этого волшебного города. Да, Москва – столица возможностей, но Рига… Рига – это тот город, который оставить невозможно, с его неповторимым стилем – вниманием к жизненным мелочам, превращающим обычные серые будни в наполненные важными и приятными событиями дни. Море, окружавшее город, придавало этой жизни значительность и особый смысл. Что-то необычайно мудрое было в старинном, давно сложившемся сочетании – суровой, холодной, плоской водной стихии и трогательного уюта мощеных улиц, небольших окошек, витиевато украшенных фасадов и сказочных шпилей. Те, кто когда-то здесь обустраивали жизнь, рассуждали правильно – человек, уходящий в бескрайнее море, возвращаться должен в согретый маленькими пространствами город.

«Не надо искать ничего фатального в собственных поступках! Все, что мы делаем, это в конце концов наш выбор. Никакой мистики!» Костин в последний день – фирменный поезд «Латвия» уходил только в девять часов вечера – решил заскочить в Центральный универмаг. Надо было что-то купить в дорогу и просто убить время – вещи были собраны, контейнер с мебелью и крупными вещами ушел в Москву еще два дня назад. Войдя в магазин, Вадим вдохнул этот странный, смешанный из, казалось бы, несовместимых составляющих запах. Пахло копченой рыбой, ванилью, сдобой, и над всем этим витал резкий аромат свежего кофе. Вадим походил вдоль прилавков и остановился перед витриной с пирожными.

– Давай купим вот эти!

Костин оглянулся, неподалеку от него стояла маленькая девочка с тугой белой косой и полная тетка без возраста.

– Конечно, купим и дома съедим, с молоком.

– Нет, здесь, как с мамой!

– Ну, здесь так здесь, – произнесла тетка и, вздохнув, усадила девочку на высокий табурет. – Сиди здесь, я принесу пирожные и чай.

– Нет, кофе, как мама!

– Хорошо, кофе, – на удивление быстро согласилась тетка и пошла к кассе.

Костин попятился и, пока его никто не заметил, вышел из магазина. Кто-то сказал, что счастье – это здоровье и плохая память. Здоровье у него есть, а вот где взять плохую память?! В девочке с толстой белой косой он узнал дочь Ларисы Гуляевой.

Москва была совсем другой. «Простоволосый город», – почему-то подумалось Костину, когда он въехал в свою новую московскую квартиру на восьмом этаже голубой девятиэтажки. Он постоял на балконе, оглядел бесконечный мир московских крыш, на минуту задержался взглядом на далеком здании Гидропроекта. Мимо балкона летел осенний пух – какое-то дерево разбрасывало свои невесомые семена. Пейзаж внизу был тихим, почти пригородным.

При выборе московского места жительства решающую роль сыграло наименование улицы, где стоял дом, – Московская. «Место симпатичное, но не столица. Столица там… Где Бульварное кольцо, Арбат, Остоженка… Надо будет перебраться туда. Со временем», – думал Вадим Петрович, вдыхая московский летне-осенний воздух, настоянный на арбузах, квасе и расплавленном асфальте.

По его первым впечатлениям, в отношениях москвичей отсутствовала милая церемонность, как отсутствовало и внимание к комфорту и красивым мелочам. Гурман, любивший проводить параллели между кулинарией и обычной жизнью, Костин очень скоро стал утверждать, что московский образ жизни таков, что ветчину здесь надо резать толстыми ломтями, тогда как в Риге – тонкими изящными кусочками. Удивительно, но именно эта особенность московской жизни – некоторая расхлябанность, разудалость, широта и отсутствие сконцентрированного внимания каждого к каждому – благотворно повлияла на Вадима Петровича. Никому не было дела до его проблем, до его «рижского шлейфа». А когда так, стоит ли об этом думать, вспоминать и беспокоиться?!

В Москве карьера Костина неожиданным образом сделала крутой вираж. На одном из официальных мероприятий его познакомили с высоким милицейским чином. Чин был хорошо образован, эрудирован, имел склонность к занятиям живописью и грезил о литературном увековечивании милицейских подвигов. Не своих личных, разумеется, а профессиональных подвигов в государственном масштабе.

– Вот, понимаете ли, наши мастера пера пишут обо всех, даже о доярках. А последняя приличная книжка о чекистах и милиционерах вышла в 1968 году. Все, что печаталось потом, не заслуживает внимания. Так, чтиво. А мне бы хотелось, чтобы появился роман, настоящий, увлекательный, чтобы читатель забыл про все свои дела, чтобы все ждали продолжения, где был бы настоящий герой. Ну, вот, например, есть Базаров у Тургенева, – милицейский чин проявил чудеса осведомленности, – появилось явление – базаровщина. Вы меня понимаете?

Костин понимал. Он и сам бы хотел написать такой роман.

– Давайте попробуем, – Вадим произнес это машинально.

– Давайте, вы мне симпатичны, – на удивление быстро согласился чин.

Вадим Петрович, будучи человеком кокетливым, в ответ на похвалы своему творчеству всегда цитировал Ивлина Во. Последний утверждал, что написать «роман может каждый, если дать ему шесть недель времени, ручку, бумагу и убрать телефон и жену». Поскольку жены у Костина не было, телефон он и так всегда отключал, когда работал, то уже через месяц был написан первый роман под названием «Стрела правосудия». Готовую рукопись Костин отпечатал, переплел в хорошую кожаную обложку и отдал читать милицейскому чину.

– Вот, – сказал тот, взяв в руки увесистую папку, – основательного, добросовестного человека видно сразу. И уважение он умеет выказать. Гораздо приятнее читать такую рукопись, чем рассыпающиеся листы.

Через три дня поздно вечером в квартире Костина раздался телефонный звонок:

– Вадим, я прочел! Это потрясающе, это роман века! Точно вам говорю. Ну, может, мелочи чуть-чуть подправим. У вас там герой есть, уж больно вы его таким «орлом» вывели! Как-то немного не скромно.

– Напротив, я даже приуменьшил его роль в раскрытии этого дела, – ответил Костин, а сам про себя усмехнулся. Прототипом обсуждаемого героя был сам милицейский чин. Вадим специально выбрал в архиве дело, в котором участвовал его новый знакомый.

Книга имела такой успех, что Костину пришлось срочно дописывать вторую часть с теми же героями. Издательство, с которым он сотрудничал, не слушало никаких отговорок.

Через несколько лет Вадим Костин стал известен на всю страну, еще через пару лет он стал лауреатом Государственной премии, лауреатом премии МВД и других менее значительных премий и наград. Теперь Вадим Петрович уже не сходил с проторенной тропы – тема разрабатывалась им основательно, с привлечением архивных материалов, закрытых дел, государственных документов прошлых лет, к которым он получил доступ благодаря милицейскому чину. Гонорары потекли сначала ручейком, потом речкой, потом – полноводным потоком. Как, собственно, и задумывалось, Костин переехал из своего тихого района в центр, купил машину и старую дачу на Николиной Горе. Жизнь, наполненная приятными событиями, увлекла его, не оставляя ни времени, ни сил, ни желания для воспоминаний.

Легенды о романах с прекрасными дамами перестали циркулировать, как только Вадим Петрович сделал предложение Галине Ильиной, дочке высокопоставленного чекиста.

В девяностые годы прилавки Елисеевского магазина были пусты. Даже пирамиды консервов, которые в последние годы украшали мраморные столы за спинами продавщиц, куда-то исчезли. Народ же заходил в магазин скорее по привычке. Видимо, всем казалось, что уж в этом храме торговли обязательно что-то будет, несмотря ни на какую разруху. Однако разочарованные люди уныло бродили вдоль прилавков, задирали голову, рассматривая знаменитую люстру, вздыхали и выходили опять на улицу. Квартира Костина находилась неподалеку, в большом сером доме напротив ресторана «Арагви». В этом самом доме жил знаменитый классик, который, выходя на свой балкон, громко, перекрывая шум улицы, кричал швейцару ресторана: «Накрывайте, сейчас буду». В Елисеевский Вадим Петрович всегда входил с черного входа – это, по его меткому замечанию, было «продуктивнее». Вот и сейчас он неторопливо вышагивал с полным пакетом снеди. Правда, этот набор несколько отличался от прежних. Не было икры, крабов, семги. Но зато были другие, не менее важные продукты – масло, мясо, колбаса, сыр.

– Вадим Петрович! Вадим Петрович! – его окликнули уже на перекрестке. Голос принадлежал Воробьеву, соседу с третьего этажа. Воробьева в доме не любили. Писателем он не был, и вообще с трудом можно было отнести его профессию к творческой. Он был «пожизненным завхозом». Большинство соседей дружбу с ним не водили, ограничиваясь сухими «Здравствуйте» и «До свидания». И только Костин поддерживал с ним отношения, заходил в гости, поздравлял с праздниками его невзрачную жену и маленькую раздражительную тещу. Костин совершенно случайно узнал, что единственный сын Воробьева погиб в Афганистане. Воробьев не воспользовался связями, сын, пройдя краткосрочную подготовку в лагере где-то около Кушки, был направлен в действующую армию и погиб там со своим взводом. Портрет сына в доме стоял на самом видном месте, и по всему было видно, что эта семья от утраты никогда не излечится. Время в этом доме словно остановилось. Костин как мог скрашивал жизнь этих людей, еще раз убеждаясь, что никакие деньги и благополучие не спасают от потерь.

– Вадим Петрович! – Воробьев наконец нагнал Костина. – Заходите сегодня вечером. Просто так, на пироги. Мои женщины с утра тесто месят.

– С удовольствием, – Костин улыбнулся, – я без ваших пирогов и недели не могу прожить. Нигде таких не ел.

Воробьев просиял. Было видно, похвала ему приятна, а еще Костин вдруг понял, что для Воробьевых он объект, на который они, такие теперь одинокие, могут перенести нерастраченные любовь и заботу.

– Михаил Александрович, а можно попросить, чтобы немного пирожков с яблочным вареньем сделали.

Костин специально попросил с вареньем. Во-первых, это не вводило в расход семью – яблоки росли у них на даче, и варенье исправно варилось каждый год. Во-вторых, его просьба сейчас наполнит особым смыслом хлопоты этих двух несчастных женщин.

– Конечно, конечно, только я тогда пойду вперед, чтобы их предупредить, а то ведь все капустой начинят.

Костин приостановился и повернул опять в Елисеевский: «Надо бы им мясо еще взять!»

Вечером, деликатно завернув мясо, сыр и масло, так чтобы это выглядело небольшим компактным пакетом, Костин постучался к Воробьевым. Открыла ему жена Воробьева.

– Добрый день, Елена Васильевна! Вашими пирогами по всему нашему дому пахнет, и все от зависти зеленеют.

– Ой, да что вы, пироги не удались, что-то я не так сделала, – произнесла обычную в таких случаях фразу хозяйка дома.

– У вас так не бывает, – галантно произнес Костин и добавил: – Елена Васильевна, я вот тут продукты покупал и решил, что вам, может, что-нибудь пригодится. Что вам в очередях стоять!

– Нет, нет, что вы! – Елена Васильевна замахала руками, но Костин аккуратно взял ее под локоть.

– А я к вам на обед приду!

– Ну, разве что вы обязательно придете… – Елена Васильевна понесла сверток на кухню.

В гостиной, где был уже накрыт стол, Костин нашел Воробьева, который разливал по стаканам сок, и его тещу, разговаривавшую с миловидной молодой женщиной в модном синем костюме с золотыми пуговицами.

– Ну наконец-то, а мы вас ждем, ждем, – Воробьев обрадовался, а его теща, сделав значительное лицо, произнесла:

– Вадим, хочу вас познакомить, это Галя – дочка наших старинных знакомых. Мы ее с самого, можно сказать, нежного возраста знаем.

– Очень приятно, – произнес Вадим. Он чопорно склонил голову в поклоне и сделал неуловимое движение, как будто щелкнул несуществующими шпорами. Теще Воробьева это очень понравилось. Одобрительно глядя на него, она стала гостье рассказывать о том, какой замечательный писатель Вадим Петрович Костин, какой он талантливый и успешный для своего возраста.

За обедом, во время которого Воробьев рассказывал, как они вместе работали с отцом гостьи, Костин имел возможность рассмотреть Галину. Изящная фигурка, хорошее лицо без всяких особенностей, но приятное, манера держаться – сдержанная, но вместе с тем чувствовалось, что цену себе девушка знает.

Вечер прошел замечательно. Хозяева наперебой расхваливали то гостя, то гостью, устроили какую-то шутливую карточную игру, в которой Костин и Галина оказались в одной команде, к концу вечера куда-то все время исчезали, стараясь оставить их вдвоем.

– Они меня сватают. – Галина весело рассмеялась, когда в очередной раз хозяева покинули комнату.

– И меня, – кивнул головой Костин, – всем семейным плохо, когда другим хорошо!

Девушка расхохоталась:

– Это они по просьбе родителей, да и сами давно уговаривают замуж выйти.

– А вы?

– Я – не спешу. Сейчас такие времена, что…

Костин смотрел на Галину и не совсем понимал, как эти безусловно тяжелые времена могут сказываться на девушке из такой семьи. Ильин Сергей Максимович был сотрудником КГБ, почти всю свою жизнь провел он за границей. Его дочь училась в Америке и Германии. Новые времена со всеми этими обличениями и разоблачениями Ильина не коснулась – он был тем, кем гордятся в любые времена и с любыми убеждениями. Он был разведчиком. Галя – единственная дочь, получила отличное воспитание и образование. К переменам, наступившим в стране, сам Ильин относился с пониманием и скорее позитивно. И это несмотря на то, что большинство его друзей все, что происходило сейчас, в девяностые, называли «безобразием и преступлением». Ильин на это только улыбался. Ему, человеку, видевшему изнутри и тот и другой мир, аналитику по складу ума, все, что произошло, не казалось чем-то неожиданным или преступным. Более того, он искренне считал, что и последний президент СССР, и первый президент России – люди если не великие, то, уж во всяком случае, выдающиеся. Хотя бы потому, что слом произошел почти бескровно. И совершенно неважно, чем были продиктованы их поступки – стремлением к власти, желанием заработать политический или иной капитал или просто они где-то недоглядели.

– Что вы хотите? Попробуйте такую махину, как мы, сдвинуть с места?! В остальном мире на эти все процессы уходили века. Это во-первых, а во-вторых, слава богу, что именно так это произошло.

Дочь Ильина была, конечно, избалована, но, пожив в тени своего отца, свыклась с мыслью, что перемены в жизни могут случиться в любую минуту и не всегда эти перемены благоприятны. Когда семья вернулась в Москву, Галя, недолго думая, открыла свое бюро переводов. Она справедливо полагала, что сейчас, с наступлением новых времен, количество иностранцев будет увеличиваться в геометрической прогрессии. И всем им потребуются не только переводчики, но и юристы, адвокаты, риелторы. То есть все те, кто поможет им адаптироваться в новой России. С другой стороны, россияне, вынужденные зарабатывать на жизнь сами, ринулись и на Восток, и на Запад. Им тоже нужны были услуги людей, знающих языки. Через год Галя крепко стояла на ногах, кормила себя, помогала родителям, и у нее оставались деньги на путешествия.

Замуж Галя не спешила. Растерянность в глазах мужчин, с которыми она сталкивалась в агентстве, ее пугала. Ей казалось, что они порой сами не знают, что им делать, как жить дальше, что уж говорить о создании семьи. Будучи умной женщиной, она также отлично понимала, что все эти ее рассуждения и опасения яйца выеденного не стоят. Как только придет любовь, все доводы приниматься в расчет не будут.

Знакомство с Костиным, которое произошло благодаря заговору между ее родителями и их старинными друзьями Воробьевыми, было знаковым…

Вадим Петрович поежился под своим пледом. Он не любил вспоминать историю своей женитьбы.

Будущий тесть был суров, неулыбчив и как бы делал одолжение, выдавая свою дочь за писателя.

– Вадим, поймите, Галина – единственная дочь, и мы всегда боялись «охотников за приданым», – доверительно сказала ему мать Гали.

– Я тоже всегда боялся «охотниц за деньгами», – не остался в долгу Вадим, – только два Левитана в моей коллекции стоят столько, сколько две московские квартиры.

Дерзость, с которой жених «одернул» бывших родственников, почему-то произвела благоприятное впечатление. Согласие было получено, и счастливые молодожены отправились в путешествие в Прагу.

Первое время они жили в доме родителей жены – тесть с тещей жили на государственной даче, а в квартире Вадима тем временем делали ремонт. Но не этот странный, называемый теперь «евро», а самый настоящий, с эксклюзивными обоями, выписанным из Финляндии паркетом, гобеленами из Англии, кафельной плиткой из Франции.

– Пойми, если уж делать, так хорошо! На все времена.

– А если мода пройдет? – спрашивала молодая жена.

– На хороший вкус и классику мода не проходит, – отвечал солидный муж, попыхивая трубкой.

Через несколько лет Галя превратилась в кругленькую дамочку, любящую сапфиры. «Королевский камень!» – говорила она со значением. В своих огромных сережках, которые муж ей подарил на очередную годовщину свадьбы, она ложилась спать.

– Галя, там полкило бриллиантов и два огромных сапфира. В этом спать нельзя!

– Мне – можно, – возражала Галя.

Детей у них не было. Поначалу Костин переживал, а потом смирился и, чем дальше, все реже и реже представлял, как бы он жил, если бы у него был сын или дочь. «Я – писатель, мне нужен покой. Галя вон на цыпочках ходит, когда я работаю. А дети бы отвлекали, шумели. Потом, у нас и так насыщенная жизнь. Путешествуем, собираем антиквариат», – думал он, разглядывая расставленные в идеальном порядке статуэтки, подсвечники, вазы.

Всю свою жизнь Галя подчинила борьбе за здоровье мужа. Все мыслимые диеты были апробированы на несчастном писателе. Костин, слегка склонный к полноте, сначала охотно исполнял указания жены, но, когда дело дошло до уринотерапии, сурово сказал «хватит». С этого момента он ограничивался размоченным овсом по утрам, но ужинать предпочитал ходить с Воробьевым в соседний «Арагви», либо в ЦДЛ, где делали изумительные киевские котлеты и вареники с вишнями.

За всю семейную жизнь с Галей Костин пережил один серьезный роман и два мимолетных приятных знакомства. Знакомства прошли почти незамеченными как семьей, так и Костиным. А вот бурный роман со студенткой Литературного института, пышной поэтессой Асей, завершился неожиданно, хотя обе стороны клялись в любви до гроба. Как-то, наведя справки, Галя набрала номер домашнего телефона Аси.

– Не отпускайте Вадика домой, если он выпил. Пусть у вас переночует, а домой может приехать завтра, не раньше обеда. Я что-то устала, отдохнуть хочу, – сказала Галя ошалевшей от удивления любовнице мужа.

Надо ли говорить, что Костин примчался домой в этот вечер раньше намеченного им же самим времени. Дома он вдохнул запах пирогов и увидел тестя и тещу, которые, смеясь, играли с дочерью в скрабл. На столе стоял коньяк, конфеты, фрукты. В этой домашней атмосфере было что-то уютное, незыблемое, что-то, что было в любимых Костиным английских романах.

– Ну, здравствуй, зять! Сто лет тебя не видел! Вот, вчера только из Брюсселя прилетел. Гостинцев вам привез – шоколаду бельгийского, коньяка французского. Садись, выпьем!

Костин посмотрел на жену. Она ему ответила мягким, доброжелательным взглядом, в котором нельзя было прочесть ничего, кроме заботы.

– Ты поужинаешь или коньячку с балычком просто?

– И поужинаю, и балычка, и коньячка, – ответил растерявшийся Костин.

На этом история с поэтессой Асей закончилась. Галя ни разу не напомнила Костину про измену, но на чеку была всегда…

Костин был умным и опытным мужчиной. Он отлично сознавал, что каркас его жизни держится на двух опорах – творчестве и семье. Выбей одну из опор – рухнет все.

Вадим, прекрасно относившийся к родителям жены, все-таки здраво полагал, что можно забыть поздравить тестя с Днем чекиста, но ни в коем случае нельзя позабыть о годовщине первого поцелуя с женой. Поскольку эта забывчивость будет стратегической ошибкой. Вадим также никогда не забывал, что у жены есть подруги. И спектакль «Какой у меня щедрый и трепетный муж» перед ними необходимо играть, не фальшивя. Костин не жалел денег на огромные цветочные веники, на ящики с дорогим дамским вином и французский шоколад. «Основа семейного счастья – это отличная память!» – говорил он и сбивался с ног, разыскивая старое издание книжки «Заповедник Аскания-Нова», по которой в четырехлетнем возрасте училась читать его жена. Книжка была найдена, теща и жена ревели белугами в припадке сентиментальности, а подвыпивший тесть пробурчал на ухо: «Ну, ты хорек! Я бы до этого не додумался!» И в конце концов Вадим Петрович понял, что жить под одной крышей со счастливой Галей экономически выгодней, психологически комфортней и просто приятно. Галя наверняка все уловки мужа видела насквозь, но и она не была дурой, предпочитая в этих вопросах не выводить его на чистую воду.

Однако случались моменты, которые даже самый умный и дальновидный мужчина не может предсказать или предотвратить.

«Вот и вчера…» – Вадим Петрович зажмурился. Видение женщины, тоненькой, светлой, в необычном, цвета оливок костюме. Девушка была такая высокая, такая гибкая, что была похожа на ящерку с маленькой короной из светлых волос – они были заплетены в косу и уложены наверху кругом. Вадим Петрович так и не понял, как эта девушка попала на его юбилей, но точно знал, что случайных людей там не было. Значит, это была или чья-то знакомая, или сотрудница какого-то издания, которая пишет о нем, но которую в лицо он до сих пор не знал. Лицо. Да, лицо было удивительное – удлиненное, тонкое, с глазами цвета… «А какие у нее глаза?» – Вадим Петрович бережно лелеял воспоминание о вчерашней незнакомке. Ему хотелось вспоминать ее неторопливо, в подробностях – как и что она сказала, как танцевала с неуклюжим писателем-фантастом Егоровым, как она прощалась. «До свидания, я очень рада была познакомиться с вами поближе», – сказала девушка-ящерка, подавая белую тонкую руку. Вадим Петрович пожал ее, хотя ему очень хотелось прильнуть к этой руке губами. «Ну да! Галя бы об этом сразу же узнала! Хотя, с другой стороны, что такого – поцеловать руку женщине?! – Костин перевернулся на другой бок. – Впрочем, понятно, если бы эта женщина была старая и толстая, ничего бы в этом такого страшного не было. А если поцеловать руку девушке с идеальной алебастровой кожей, нежным румянцем и талией Дюймовочки, то пощады не жди! Но… игра стоит свеч!» Вадим Костин вдруг почувствовал себя молодым – когда-то очень давно он так мечтал о Лиле Сумароковой.

Часы в кабинете пробили два часа дня. Вадим Петрович с неохотой вынырнул из своих воспоминаний. Надо было все-таки встать, показаться жене. Ее недовольный голос тревожил Костина. Сегодня ему хотелось, чтобы в доме было спокойно, тихо, а мелкие домашние дрязги и ссоры не отвлекали его от воспоминаний о молодой женщине-ящерке.

Что жизнь налаживается, Берта поняла, как только поймала себя на желании задержаться на работе допоздна, а утром приехать как можно раньше. Ей нравилось наводить порядок – все, что «нахозяйничал» Георгий Николаевич, требовало скрупулезности, неторопливости и усидчивости. Все, что просила Лиля Сумарокова, требовало полета фантазии, смелой мысли и отважного творческого подхода. Берте все это очень нравилось. А еще она поняла, что от ее работы зависит «лицо» издательства, то есть она что-то решает в глобальном смысле.

– Думаю, что во многом мы с тобой сходимся, а потому я не хочу мешать тебе. Делай, как ты считаешь нужным, главное, чтобы издательство работало, – сказала как-то Лиля, изучив некоторые предложения по реорганизации работы.

Берта всегда была высокого мнения о себе, она понимала, что сейчас работает за десятерых, но Лиле она была благодарна и за поддержку, и за определенную свободу. Конечно, то, что было несколько лет назад – собственное огромное дело, деньги, известность, – это все сразу так компенсировать было невозможно, и все же… Берта была почти счастлива. Она с удивлением замечала за собой это легкое, почти веселое, приподнятое состояние духа, когда хорошо становится от любого, даже самого пустякового события. «Вот оно – почувствуйте разницу! Это как раз обо мне… Как же я ее чувствую!» Берта наслаждалась жизнью, которая была и интересна, и потихоньку двигала ее вперед. Она еще боялась думать о том, что потеряла, она уже старалась не думать, чего она счастливо избежала, она старалась пока не строить планы. Ее «Алмазный полумесяц» так и стоял – без верхнего этажа, без крыши, без отделки. Берта потихоньку узнала, что владельца у него пока нет. Но на городские аукционы он выставляется регулярно… «Кто-то сбивает цену… Хотят купить – денег не хватает, вот и ведут политику – мол, уже столько раз пытались продать – никому не нужен», – это Берте сообщила одна знакомая из той, прошлой жизни. «Кто бы это мог быть? Впрочем, не все ли равно, пока я – вне игры, а потому не буду себе забивать голову. Но мало ли…» – Берта очень часто думала на эту тему.

Свое свободное время Берта делила между чтением и прогулками по городу. Подумать только, эти два обычных занятия теперь доставляли ей огромное удовольствие. Читала она сейчас запоем – просыпаясь воскресным утром, она принимала душ, завтракала и опять забиралась в постель. Около дивана всегда лежала стопка книг, и она, в зависимости от настроения, выбирала одну из них. Уютно устроившись, она так могла провести почти целый день. Ей наступившее относительное равновесие было приятно – работа, отец, который наконец оправился от неприятностей и теперь работал с Саней, домой в Москву не спешил. «Дочка, я безмерно рад тому, что твоя история завершилась. Теперь тебе надо научиться жить совсем другой жизнью, нормальной, от которой ты отвыкла. А нормальная жизнь – это та, которой жили мы все, в нашем доме, с бабушками и дедушками», – писал отец в письмах. Берта понимала, что имел в виду отец, – она и сама этой жизни была рада.

Она сама за собой замечала вдруг откуда-то взявшуюся мягкость, внутренние сомнения, колебания. Берта, усмехаясь про себя, называла это взрослением.

В день намеченной встречи с Костиным Лиля проснулась очень рано. Еще лежа под одеялом, она втянула живот, провела по нему рукой и удовлетворенно улыбнулась – безумной жестокости диета дала свои плоды. Лиля скинула несколько килограммов, у нее опять появился изящный подбородок, лицо стало остреньким, выразительным, от полноватой благодушности не осталось и следа. Еще накануне она сходила в парикмахерскую, и результатом этого визита стала короткая стрижка с длинной челкой. «Чем старше женщина, тем короче и светлее должны быть у нее волосы», – эту взятую откуда-то фразу она твердила про себя, стараясь не смотреть, как мастер отрезал ее шикарные волосы. Она одобрила свое отражение – подтянутая, с мальчишеской прической, она себе казалась помолодевшей лет на десять. Ну, в крайнем случае на семь. Гардероб она свой тоже обновила – на смену широким одеяниям пришел узкий брючный костюм. Лиля была довольна результатом – ее теперешний облик был логическим продолжением той ее, прошлой, молодой, красивой, амбициозной. Прошедшие годы, не самые простые, добавили выдержки, стойкости ее характеру, а склад ее ума, острый, парадоксальный, позволял легко вписаться в любую модель отношений.

Лиля посмотрела на спящего мужа. Она отлично помнила об уговоре, но… «Ситуация складывается так, что хороши любые меры, – думала она, – и между прочим, в этой ситуации виноват он. Так что пусть не возмущается!» Она заботливо укрыла мужа и тихонько, на цыпочках пошла на кухню. Как и много лет назад, ее утро начиналось с чашки черного кофе. Стоя у окна с большой белой чашкой и разглядывая свою машину, засыпанную желтыми листьями, Лиля старалась подавить радостное нетерпение – о предстоящей встрече она мечтала давно. Уже забылось оскорбленное изумление, с которым она обнаружила в книге Вадима описание их романа, уже давно растаяло чувство вины перед Георгием Николаевичем, уже забылась неловкость их поспешного отъезда, но осталось воспоминание о счастливой и всемогущей молодости, того самого времени, когда главным было не то, что ты можешь, а то, о чем мечтаешь. Лиля Сумарокова грустно улыбалась, вспоминая мечты восьмидесятых, – сегодня она достигла гораздо большего, но все эти достижения не были ей так дороги, как были бы дороги те, из дней ее молодости. Сегодняшние успехи были продиктованы примитивной жизненной целесообразностью, в этих достижениях, как правило, не было полета, а был грубый риск и расчет. Лиля сознавала, что от ее огромных творческих амбиций почти ничего не осталось – нельзя же было считать успехом популярность нехитрых детективов, но многие в эти годы растеряли и то, что было. А она не только сумела открыть свое дело и заработать денег, она еще и общественным деятелем стала. Лиля оторвалась от окна и вздохнула: «Георгий, если бы не спал, спустился бы сейчас вниз и очистил от листьев машину. Но будить его нельзя…»

Собиралась Лиля тихо – не хотелось отвечать на удивленные взгляды мужа. Ее макияж, прическа, костюм были немного слишком. Лиля, приободрившаяся результатами диеты, рискнула яркими красками – тени, румяна, помада.

Дорогу она выбрала длинную. Во-первых, не хотелось приехать раньше, Лиля планировала эффектное появление примерно через полчаса после начала разговора. Берта должна была выполнить самое трудное – начать разговор и склонить писателя Костина к сотрудничеству, потом появляется Лиля и… Что будет потом, она старалась не думать – совершенно ясно, что Берта, как человек деликатный и воспитанный, удалится под благовидным предлогом…

К ресторану Лиля подъехала ровно в назначенное ею же самой время. Берта и Костин должны были уже общаться не меньше сорока минут. Лиля еще немного посидела в машине, а потом с замирающим сердцем вошла в ресторан. Швейцар помог ей раздеться, она на минуту подошла к зеркалу и тут, проводя расческой по коротко остриженным волосам, увидела Вадима Костина. В большом зеркале отражался полупустой зал. Столик, за которым спиной к Лиле сидела Берта, стоял почти в центре. Лиля в отражении увидела глаза Вадима. Она несколько минут смотрела, потом положила в сумку расческу, помаду, извинившись, попросила швейцара подать ей плащ и вышла из ресторана. Она села в машину, включила зажигание и, аккуратно объезжая припаркованные автомобили, выехала на проезжую часть. Здесь Лиля развернулась и поехала в сторону дома. «Георгия надо бы разбудить, проспит все на свете», – подумала она и вздохнула. То, что ничего не получится с Вадимом Костиным, она поняла, как только увидела взгляд, который он бросил на Берту. Такими влюбленными глазами он смотрел на нее, Лилю, очень много лет назад.

Берта, подвязавшись клетчатым передником, стояла на кухне и жарила картошку. Помешивая лопаточкой белые брусочки, она поглядывала в окно. Там в сумерках белели старые березы и разбегались по засыпанной желтой листвой земле кирпичные дорожки. «Участком займемся весной. Хорошо, хоть ремонт успели сделать, а то мыться прохладной водой – б-р-р!» – Берта почувствовала, как по телу побежали мурашки. Она поежилась, попробовала одну недожаренную картошинку, посолила все, что было в сковородке, и запустила длинные пальцы в банку с маринованными корнишонами. Выловив таким неизящным способом пузатый огурец, она с наслаждением откусила кусочек. «Да, ребеночек будет с пупырышками», – подумала она и погладила себя по заметно округлившемуся животу. Ее теперешняя страсть к огурцам стала предметом их ежедневных шуток. Впрочем, пристрастия в еде были теперь разнообразными. Вот и сейчас, съев огурец, она громко позвала:

– Вадим, съезди за пломбиром! Только не бери в банке, покупай в фольге.

Вадим Костин, вынырнувший откуда-то из недр дома, с готовностью отозвался:

– Все, выезжаю! Может, еще что-нибудь? Шоколадку, зефир?

Берта задумалась.

– Да, пожалуй… Салат из морской капусты. Только без лука…

Костин нахмурил брови:

– Так как же, выловить лук, что ли, самому или продавцов попросить?

Берта замахнулась полотенцем:

– Езжай, шутит еще тут мне! Еще загляни в квартиру отца, все ли там в порядке, забери почту, может, письмо пришло от него… И прошу тебя, никуда больше не «заскакивай»! У своей бывшей ты был на прошлой неделе, а другие подождут…

– Какие другие?! Я никуда… И никого у меня нет! Что ты в самом деле?!

– Не «в самом деле»! Я все знаю, помню, как на твоем юбилее всякие эти поэтессы да писательницы вились вокруг тебя! Ах, Вадим! Ах, Вадим! Так, давай уезжай и по телефону не очень-то болтай.

– Ну хочешь, я телефон оставлю дома? Только бы ты не волновалась!

– А если со мной что-нибудь случится?!

– Да, не подумал! Извини, ты только не нервничай, я никуда – только за пломбиром, морской капустой и почтой. Все. – На лице Костина отражались смешанные чувства – ему в голову не могло прийти, что красавица жена будет его так ревновать. Тем более что и оснований-то не было никаких.

– Так, уезжай, но только быстро назад! – Берта загремела вилками и ложками.

Костин расхохотался, и через несколько минут раздался шум отъезжающей машины. Берта выключила картошку, сняла передник и накинула теплую стеганую куртку, но перед тем, как выйти из дома, не удержалась и залезла в карман мужниной куртки. Улов был невелик – две мужские визитные карточки, конфетка в помятом фантике и зубочистка в упаковке. Все. Никаких любовных писем, таинственных телефонов или имен. Она вздохнула и вышла во двор. Здесь стояла новая плетеная мебель – глубокие кресла с подушками и пледами. Берта забралась с ногами, закуталась и закрыла глаза. Тишина этого места ей был знакома – она сюда приезжала в какой-то той, другой, жизни. В той жизни был молодой человек по имени Роман, в той жизни был Саня, бизнес, большие деньги и большие планы. Потом в той жизни все перевернулось, и незначительное стало главным, а главное вдруг стало совсем неважным. «Мелкотравчатым» – когда-то это было ее любимое слово. А теперь… Теперь повзрослевшая Берта ревновала своего немолодого мужа. Ревновала до слепого яростного гнева. Берта вспомнила, что это чувство впервые на нее нахлынуло именно здесь, в этом доме, куда Вадим Костин привез ее, свою будущую жену.

Правда, до этого он объяснился ей в любви. Они уже встречались несколько месяцев, но дальше галантных реверансов, витиеватых комплиментов и роскошных подарков дело не шло. Правда, были еще взгляды. Но Берта к таким взглядам привыкла – восхищение было постоянным спутником ее красоты. В тот вечер Костин пригласил ее погулять. Она даже удивилась – не в ресторан, театр или на какой-нибудь вечер. Он позвонил ей и предложил встретиться на Рождественском бульваре:

– Давайте пойдем по бульварам. Просто будем идти, разговаривать, отдыхать на скамеечках, попьем кофейку. И больше ничего… Просто погуляем.

Берта рассмеялась:

– Отлично, я сто лет уже не гуляла. С кем-нибудь. Только в одиночестве.

– Может, я тогда буду вам мешать? – Костин на том конце провода как-то сник.

– Нет, наоборот! Я – с удовольствием.

Они встретились на углу Петровки и пошли не спеша, больше молчали, смотрели по сторонам, и каждый чувствовал, что эта встреча, эта прогулка отличается от тех, прошлых. Берта, привыкшая, что на Костина обращают внимание, на этот раз почему-то нервничала:

– Невозможно с вами ходить! Только на вас и смотрят, даже обидно! – попыталась пошутить она.

– Это потому, что вы рядом. Все смотрят и думают, что эта красавица делает рядом с этим стариком, – Костин улыбнулся. – Кстати, вас не смущает наша разница в возрасте?

– Абсолютно не смущает. И вы – не старик. Не кокетничайте, мне это не нравится. Отлично же знаете, что вы интересный мужчина, известный писатель. – Берта помедлила и не удержалась: – Кто-то даже попал в Большую энциклопедию.

Костин расхохотался:

– Вы просто змея!

– Да уж. Говорили мне об этом.

– Многие? – Костин истолковал ее слова по-своему. Берта поняла все правильно.

– Нет, не многие. Я не очень общительная.

– С такой-то внешностью? – Вадим недоверчиво улыбнулся.

– Именно. Это сложно объяснить.

В разговорах, которые были больше похожи на осторожную разведку, они дошли до Яузского бульвара.

– Я очень люблю это место, – Берта присела на скамейку и вытянула ноги, – оно, с одной стороны, очень московское, с другой – как будто маленький городок.

– Удивительно, но я точно так же воспринимаю это место. Я когда-то жил в городе, который был весь в бульварах. Но это было так давно.

– По вашей интонации я не пойму, вы там были счастливы или нет?

– Я уже и сам не знаю. Тогда все было по-другому, – Костин помолчал, а потом тихо произнес: – Берта, я вас люблю. Странно, что я объясняюсь вам в любви здесь, сидя на бульваре, но в любом другом месте мне было бы это трудно сделать. Здесь не так сфокусировано ваше внимание, – Костин улыбнулся, но она видела, что он ждет от нее ответа.

– Это хорошо, что вы любите меня. – Берта спокойно посмотрела на него. – И об этом сказали. Потому что я в вас влюбилась в нашу первую встречу, на вашем юбилее…

– Господи, да вы просто образчик дипломатии, – Костин шутливо застонал, по привычке обратившись к ней на «вы», – не могли не упомянуть юбилей.

Но упрекнул он ее только для того, чтобы скрыть смущение и восторг – с этой молодой красивой женщиной все было не так, как обычно. Даже объяснение в любви.

А Берта влюбилась в Костина потому, что пришла пора наконец влюбиться. Одиночество, которое сопутствовало ей и которое она воспринимала как неотъемлемую часть своей судьбы, «поизносилось», и пребывать в нем стало почти неприлично. Берта, работая у Лили Сумароковой, поглощенная работой и подстегиваемая стремлением побыстрей оправиться от суда и его последствий, почти не оглядывалась по сторонам. Но жизнь ее больше не подчинялась тем грандиозным целям, которые ею некогда ставились. В этой жизни хватало места для воспоминаний, сожалений и вздохов. Хватало места тому, что Берта так тщательно ранее изгоняла. «Если бы Саню я встретила сейчас, мы жили бы счастливо», – думала она и внимательно присматривалась к окружающим ее мужчинам. Увидев Вадима Костина, высокого мужчину пятидесяти пяти лет от роду, с породистым лицом, она влюбилась. Этот ее поступок противоречил всей ее натуре, ее характеру, жесткому и настороженному, но время и обстоятельства совершили почти невозможное.

Случайная смешная встреча на углу Дмитровки и Столешникова переулка и короткая прогулка в сторону Кузнецкого Моста позволили им познакомиться поближе еще до всех деловых переговоров. В тот октябрьский день Берта надела рыжую куртку, мягкие замшевые сапожки, повесила сумку через плечо и, предвкушая прогулку по осеннему городу, отправилась гулять. Выйдя из метро, она поднялась вверх по Тверской, не доходя до Моссовета, она повернула направо, прошла мимо памятника Юрию Долгорукому и стала спускаться к Большой Дмитровке. Берта шла, щурясь от солнца, вдыхая запахи листвы, она хотела было уже перейти улицу, как вдруг в небольшом закутке, там, где стояли баки с мусором, увидела фигуру. Берта нечаянно шаркнула ногой, фигура оглянулась, и в ней Берта узнала писателя-классика Вадима Костина.

– Добрый день, – вежливо поздоровалась она.

– Добрый, – отозвался классик, – я вот тут кое-что нашел… – добавил он, роняя какую-то старую книгу.

– Наверное, очень нужная вещь, – нашлась Берта.

– Еще не знаю, но на всякий случай возьму, – ответил Костин и для солидности добавил: – Я, знаете ли, коллекционер.

– Вам дать пустой пакет, чтобы до дома донести?

– Спасибо, не надо, мой дом вот, – Вадим Костин показал старый огромный дом, – подождите меня, я только домой сбегаю, вымою руку, и мы с вами попьем кофе.

Берта на минуту задумалась, а потом улыбнулась:

– С удовольствием вас подожду! Тем более что я в понедельник собиралась вам звонить…

Вернувшись вечером этого дня домой, Берта вдруг поняла, что, если он не позвонит сам, она первой сделает этот шаг. И еще она удивлялась собственным ощущениям – тревожное ожидание звонков, излишнее внимание к словам и интонациям. В Костине ей нравилось многое, но больше всего его стремление получать удовольствие от всего – книги, картины, старинного здания или просто от чашки свежего чая. Берта, не умеющая, а точнее, разучившаяся ценить мелочи, с радостью позволила себя увлечь.

После объяснения в любви прошло неcколько дней без звонков и встреч – так получилось, что самые главные слова они произнесли почти сразу и, объяснившись, замерли в тревожном ожидании, словно испугавшись собственной торопливости. Костин не выдержал первым:

– Привет, я за тобой заеду, хочу показать тебе, где мы будем жить, после того как я разведусь и мы поженимся.

– Хорошо, – просто ответила Берта. Она, как только услышала в трубке голос Вадима, поняла, что уже все решено, а ей остается только с радостью подчиниться. Костин был у нее через час.

– Уходя, я все оставлю жене, – поцеловав ее, с порога начал он, – думаю, это будет справедливо. У меня большие гонорары, и обеспечить тебя я смогу. А вот жить мы будем… Видишь ли, есть одно замечательное место, я его очень люблю и проводил бы там большую часть времени, но… Теперь я думаю, что мы поселимся там. Поехали…

Берта сидела рядом, слушала его и почти ничего не слышала – она вдруг впервые в жизни получила удовольствие от того, что будет следовать не своим планам, а тем, которые уже успел выстроить ее будущий муж. Берта с удовольствием откинулась в кожаном автомобильном кресле – машина у Костина была большая, дорогая, комфортная, ровно такая, какую должен иметь известный писатель и сибарит.

– И все-таки куда мы едем?

– Увидишь, – ответил Костин, а Берта, внимательно приглядевшись, обнаружила, что они свернули в проезд Соломенной Сторожки.

– Знакомые места, – Берта в окно машины разглядывала недостроенный «Алмазный полумесяц».

– Знаю, – со значением ответил Костин.

– Если ты мне хочешь сделать сюрприз – то лучше не надо. Вряд ли я захочу пережить то, что уже пережила.

– Успокойся, у меня нет таких денег, чтобы вернуть твое детище. Правда, я тут наводил справки, цена упала сильно – кто-то играет на понижение, видимо, хочет купить… Нет, я хотел тебе предложить другой дом. Но он не хуже, а в чем-то даже лучше. – С этими словами Костин остановил машину у знакомого Берте старого забора.

– Вот в этом доме мы будем жить. Конечно, предварительно отремонтировав. – Костин открыл знакомую Берте калитку.

Берта увидела старые березы и кирпичные дорожки, расчерчивающие участок. Она почувствовала, как кровь хлынула к щекам.

– А здесь сейчас кто-то живет? – спросила она, оглядывая двор.

– Уже нет. Жил парень, вроде сторожа был. Но он женился, уехал… Пойдем, я тебе покажу дом…

Они поднялись по старым ступеням, Костин открыл дом:

– Вот, здесь большая комната, можно из нее сделать гостиную…

На Берту пахнуло старым немецким мебельным лаком. «Так пахло печенье «Привет», – подумала она и пошла на кухню налить стакан воды.

– Ты как будто здесь уже была! – удивился Костин.

– Что ты! – ответила из кухни Берта. – Это было бы уж очень невероятным совпадением!

А про себя подумала: «Какое счастье, что в тот день, когда она была здесь с Романом, Костин приехал поздно и из деликатности не стал разглядывать гостью сторожа».

– А что на втором этаже? – Берта вышла из кухни.

– Пойдем покажу.

Они поднялись на второй этаж. В небольшой холл выходили три двери.

– Смотри – эти две ведут в маленькие комнаты. А эта дверь – в спальню.

Костин распахнул дверь, и Берта увидела большую низкую кровать. Покрывало было немного откинуто, и Берта увидела, что уже застелено белоснежное постельное белье, а на тумбочке поодаль стоял поднос с шампанским и бокалами.

– Здесь кого-то ждут? – Берта посмотрела на Костина.

– Уже дождались. Давай останемся здесь. И больше никуда не поедем. Завтра я перевезу наши вещи, и начнем жить.

Берта помедлила. Подошла к окну, внимательно оглядела двор в березах и ответила:

– Согласна, только тебе многое здесь предстоит переделать…

Вода в этом старом душе была по-прежнему ледяная. Но Берта, покрывшаяся мурашками, не обращала на это никакого внимания. Ей хотелось быстро вытереться полотенцем и быстрей нырнуть в теплую постель, к мужчине, который ее любил.

В свои дома они уже не вернулись. Оказалось, что Вадим поговорил с женой еще накануне. К его удивлению, та отнеслась ко всему спокойно:

– Видишь ли, мне почему-то казалось, что это обязательно случится. Я сейчас даже не удивлена, только давай договоримся – ты уезжаешь прямо сейчас, в крайнем случае через пару дней. Не хочу впадать в истерику и пытать тебя вопросами «Кто это?», «Как давно у вас это?» и «Как ты мог!». Решил уходить – уходи.

Костин еще раз удивился – казалось, выдержка передалась Галине по наследству от отца-разведчика.

Пока Костин перевозил свою одежду, книги и любимые антикварные безделушки, Берта прогуливалась по окрестностям. Она их знала очень хорошо – и больница, которую она перестроила, и бывший кленовый парк, на месте которого теперь располагалось левое крыло «Алмазного полумесяца». Она бродила по знакомым дорожкам и почти без сожаления вспоминала прошлое – ей казалось, что она сейчас несравнимо богаче и как никогда защищена. Единственное, что ее мучило, так это чувство ревности. Оно нахлынуло тогда, в их первую ночь. Она уже согрелась после душа, уже заснул Костин, так неудобно ее обняв, что ей только и оставалось, что лежать без сна и думать. «В моей жизни уже был мужчина много старше меня. И хотя он выглядел достаточно молодо, эта разница меня пугала, словно чужая прожитая жизнь, в которую я никогда не смогу войти. С Вадимом все не так. Он – родной, и мне все равно, что было до меня. Мне гораздо важнее, что будет сейчас и в будущем». Берта, попыталась пошевелить затекшей рукой, потревожила Вадима, тот на миг проснулся, что-то пробормотал, а у нее зашлась душа. Ничего лучшего, чем эта осенняя ночь в этом старом и таком многоликом доме, в ее жизни не было. Она, всегда спокойная и равнодушная, высокомерная и гордая, вдруг испугалась, что кто-нибудь отнимет у нее и этого мужчину, и эту ночь. «Нет, так нельзя, я не допущу этого!» Она решительно перевернулась на другой бок, обняла Костина и наконец уснула.

Развод и свадьба прошли быстро. По обоюдному согласию и то и другое они не афишировали. Отец Берты прислал большое поздравление, а Берта взяла с него обещание, что летом он обязательно приедет к ним и будет жить в их доме. С таким знаменательным событием, как бракосочетание, Берту не поздравил почти никто – по-прежнему друзей и подруг у нее не было. Только Лиля Сумарокова, вызвав ее в свой кабинет, подарила небольшую картину какого-то прибалтийского художника, серебряное ожерелье, а потом расплакалась. Берта, удивленная и подарками, и слезами, кинулась ее утешать.

А потом потекла жизнь – с ссорами по пустякам, поцелуями, домашними хлопотами и сценами ревности, от которых Вадим убегал в сад, долго там курил, дулся и возвращался с виноватым видом, будто и впрямь был пойман с поличным. Берта хмурила светлые брови, зеленые глаза смотрели зло, но на кухне она старалась вовсю:

– Куриная печень в вине. Прошу. Там, куда ты водишь своих подружек, так не готовят, – говорила она, со стуком опуская тарелку на стол.

– Ну нет у меня никаких подружек! Нет! Мне никто не нужен, и к жене я не собираюсь возвращаться, – предупреждал он возможный упрек.

Берта вздыхала и резко меняла тактику. Она становилась ласковой, послушной, заботливой, а в минуты полного штиля вдруг вопрошала:

– Нет, ну где ты найдешь еще такую жену?! Красавица, умница, отличная хозяйка!

Вадим и сам не верил своему запоздалому счастью – на старости лет он схватил жар-птицу за хвост и, самое главное, наконец знал, что с ней делать – жить счастливо. Порой он сомневался, любит ли его жена и не предлог ли для расставания эти безумные вспышки ревности. Но время шло, и ничего такого, что могло бы заставить его пожалеть о разводе и новом браке, не происходило. Даже наоборот. В один прекрасный день Берта позвонила Лиле и попросила дать ей выходной:

– Плохо что-то мне, даже не пойму, в чем дело.

На том конце провода вздохнули:

– Значит, так: лежишь, отдыхаешь, потом прогулка. Витамины. Про остальное расскажет врач.

Сейчас, сидя в саду, Берта думала о том, какое имя она даст ребенку. Они с Вадимом решили не узнавать пол малыша.

– Послушай, какая разница, главное – наш! – Костин осторожно поцеловал Берту в округлый животик. Берта по-прежнему была очень худенькой, гибкой, и только немного осторожная походка выдавала в ней беременную.

«Детей принято называть именами бабушек и дедушек. Надо узнать у Вадима, что он думает по этому поводу. Будет девочка, назову в честь мамы». Берта, у которой сейчас было много свободного времени, ни разу за все время не вспомнила об «Алмазном полумесяце», хотя здание возвышалось совсем рядом с их участком. Она не жалела о своем деле, которое так внезапно рухнуло, суд и все, что ему предшествовало, она вычеркнула из памяти. Берта вспоминала семью – бабушек и дедушек, отца, их дом в маленьком городе на берегу холодного моря. Она вспоминала их жизнь, с ее обычаями и привычками. Но была тайна – это ее мама. Берта вспомнила, что, переезжая в этот дом, она забрала из отцовского стола большой альбом с фотографиями. Она встала, прошла в дом, включила в гостиной свет и, достав альбом, стала рассматривать старые снимки.

Вадим Костин подъехал к дому почти бесшумно, но выходить не торопился. В руках у него был большой конверт, который он вытащил из почтового ящика. Конверт был адресован Берте, и Вадим сначала подумал, что это письмо от отца. Но, приглядевшись, он разобрал какую-то незнакомую фамилию. Костин сидел и думал, надо ли Берте показывать это письмо. Ему вдруг стало страшно, что незваные гости из прошлого могут перечеркнуть все, что они создали, – и этот дом, и любовь, и будущего ребенка. Костин вздохнул, подхватил пакеты, конверт и вышел из машины. Их дом светился окнами и в темноте осеннего вечера выглядел неприступной крепостью. «Нас не возьмешь!» – подумал Костин и взбежал на крыльцо.

– Привет, а вот и я с пломбиром, морской капустой и письмом для тебя. – Вадим подошел к дивану, на котором Берта рассматривала фотографии. Она оторвалась от альбома, схватила мороженое, конверт и, небрежно разорвав его, вытащила какие-то бумаги. Берта их развернула и стала читать. Вадим тем временем склонился над старыми фотографиями.

– Кто это? – он вдруг указал на снимок миловидной женщины.

– Где? Это? Это моя мама. Но я ее почти не помню, она умерла, когда я была совсем маленькой. Там какая-то история была, только мне никто ничего не рассказывал, а фамилия у нее была другая, – рассеянно ответила Берта. – Ты знаешь, я должна тебе что-то сказать…

– Я тоже…

– Сначала я, потому что это намного важней, чем ты себе представляешь. Я, кажется, снова владелица «Алмазного полумесяца». Вот, прочитай, – Берта сунула Костину под нос бумаги из конверта. Вадим прочел слово «Договор дарения», потом шло еще очень много всего, в конце стояла подпись какого-то Михайличенкова. Но Вадим только делал вид, что читал. Его волновал не конверт, а снимок, который он только что увидел в альбоме Берты. На снимке была Лариса Гуляева.

Эпилог

Через четыре месяца у Костиных родилась дочь. Девочка была с беленькими волосами и такая длинноногая, что акушерка, естественно, сразу же определила ее в балерины.

– Костина, – обратилась она к Берте, – уж не знаю, в отца, что ли, она такая…

– Какая? – сквозь дремоту спросила Берта.

– Какая, какая… Породистая.

Берта усмехнулась. Ее муж умел производить впечатление на женщин, а уж подружиться с младшим медицинским персоналом родильного дома сам бог велел. Всю неделю, которую провела здесь Берта, она только и слышала, как ей повезло с мужем.

– Мы – тоже ничего. Мы – красивые, – Берта зевнула и провалилась в сон.

Дочь назвали Лилей. В честь крестной – Лили Сумароковой. В подарок крестнице та преподнесла старинное серебряное перо. «Девочка должна стать писательницей. Я уж позабочусь об этом!» Лиля Сумарокова была полна решимости взять воспитание тезки в свои руки.

Ее собственная журналистская карьера после Риги «поблекла». Сказались переезд в другую страну и прочие обстоятельства. Винила ли она в этом Костина? Пожалуй, нет. Лиля не была великодушна, но отличалась практичностью. Она понимала, что есть и другой виновник: время – эпоха-перевертыш, которая вдруг обесценила одно и возвеличила другое. Еще она понимала, что сумела сохранить главное – семью. Кроме того, она создала свое дело, а это удалось лишь немногим ее ровесникам. А Георгий Николаевич, на которого она ворчала и жаловалась с прежним пылом, оказался надежной опорой, выдержавшей всю тяжесть случившихся перемен.

Лиля Сумарокова, безотчетно почувствовав в Берте родственную душу, полюбила ее как дочь и считала своим долгом оберегать от всевозможных жизненных невзгод. То обстоятельство, что Берта вышла замуж за Костина, делало миссию Сумароковой еще более важной.

– Не позволяй ему играть собой!

– Не буду, – соглашалась Берта, не задавая лишних вопросов. Она давно поняла природу непростых в прошлом отношений Вадима и Лили. Но Берта не была любопытна, а потому сумела сделать так, что эти люди сплотились вокруг нее, но уже на совершенно другой эмоциональной основе.

– Лиля, у тебя «коробка» стучит. Оставь ключи, я твою машину своим ребятам покажу, – эту и подобные заботы Вадим благородно брал на себя. «Она очень умна, энергична и вполне могла бы обойтись без помощи посторонних, но уж очень много взвалила на свои плечи», – говорил Костин жене.

Лиля же, даже не пытаясь сдержать свое высокомерие, могла запросто сказать:

– Вадим, твои рукописи надо править и править. Столько словесной шелухи. До зерна порой не доберешься…

Вадим великодушно молчал – он был перед Лилей виноват и прошлым, и настоящим.

Когда дочке исполнилось два месяца и Берта, отвергшая с порога всевозможных нянек, смогла хоть ненадолго отлучаться из дома, она первым делом съездила к господину Михайличенкову.

Их встреча произошла в маленьком кафе неподалеку от Пушкинской площади.

– Василий Степанович, я хотела бы вас поблагодарить… – начала было Берта, но Михайличенков замахал руками.

– Не за что, ваше дело было не таким сложным, вы же сотрудничали со следствием и, что самое главное, ничего не утаили из имущества, а заплатили по искам. Всего один разговор и понадобился. А вас хорошо знали, не могу сказать, что любили – характер у вас, сами знаете, какой, но тем не менее… Я рад был вам хоть немного помочь! Тем более что в некоторой степени я виноват в ваших проблемах. Не надо было мне тогда начинать все это. Вы бы сейчас и дом достроили, и бед бы не приключилось.

Василий Степанович вспотел от напряжения. Ему Берта нравилась не только из-за красоты. Он уже давно в полной мере оценил ее коммерческую хватку, фантазию и размах.

– Вы креативно мыслите и умеете считать деньги. Это редкое сочетание. У вас очень яркое будущее.

Берта его слушала и понимала, что именно ему она обязана мягким приговором. Оказывается, он поднял на ноги всех своих влиятельных знакомых, чтобы помочь ей.

– Вы ни в чем не виноваты, иски мне предъявили другие люди. Вы здесь ни при чем. А за такую помощь я вам должна быть благодарна до конца жизни. Но подарок ваш принять не могу. Даже не спрашивайте почему. Лучше вы достройте этот дом. Мне будет приятно видеть, что наконец там начнутся работы. А то он по вечерам наводит такую тоску своими пустыми окнами.

– Нет, этот дом по праву ваш. Я заплатил за него совсем немного, – Михайличенков вдруг лукаво улыбнулся, – немного хитрости, немного связей и… деньги. Поверьте, я это делал для вас с удовольствием. Вы не отказывайтесь от него. И не обманывайте сами себя – вы не сможете сидеть сложа руки. Я знаю, что у вас родилась дочь. Вот для нее и достройте «Алмазный полумесяц». Я наблюдал за вами. Очень скоро вы опять вернетесь в бизнес.

– Я вас даже отблагодарить сейчас не могу, – Берта поняла, что Михайличенков, сам того не подозревая, нашел самый веский аргумент – дочь.

Отец, который не был на свадьбе, приехал на крестины маленькой Лили и, к удивлению Берты, почти не общался с Костиным. Берту это расстроило, но допытываться она не стала, подумав, что все дело в возрасте – ее муж и ее отец были практически ровесниками. «Отец, наверное, не одобряет мой выбор и свое недовольство вымещает на Вадиме. Ну, что ж. Папу понять можно… Придется мне лавировать между ними», – вздыхала Берта. Но отец вскоре уехал – ему было тяжело видеть Костина. И хотя в Риге они знакомы не были, но история с книгой, самоубийство его бывшей жены Ларисы Гуляевой и все последующие события сделали его непримиримым врагом Вадима. Он и брак дочери предотвратил бы, если бы только знал, за кого она выходит замуж. Но Берта поступила так, как поступала всегда – сначала сделала, потом обо всем ему рассказала.

Вадим Костин выглядел счастливым, хотя на самом деле счастливым не был. Любовь к Берте и дочери оказалась не наградой, нашедшей его в зрелые годы, а настигшим наказанием за прошлое. Тайна, которую он хранил в себе, казалась ему непомерным грузом, а страх, что Берта все узнает и уйдет от него, заслонял радости позднего отцовства. «Если бы я был уверен, что она все правильно поймет! Я теперь знаю, зачем нужна семья, – думал он, – чтобы не так страшно было открывать ящик Пандоры». Даже размышляя о семейных «X-файлах», Костин оставался писателем.

И все-таки Берта узнала историю своей матери. Узнала, разбирая вещи Вадима и наткнувшись на небольшую книжицу под названием «Клубок сплетен». Раскрыв ее посередине, она начала читать и через некоторое время обнаружила, что очень многое ей уже знакомо. Берта не могла понять, слышала ли она что-то из этого в детстве в путаных и не очень ясных разговорах родных, или Лиля Сумарокова, обожающая воспоминания, нечто подобное уже рассказывала. Было ясно одно, что именно сейчас Берта, как никогда близко, подошла к той тайне, которая окружала ее мать.

– Лиля, я у Вадима нашла эту книжку, – Берта протянула собеседнице найденную книгу. Они с Сумароковой пили под березами чай и наблюдали, как маленькая Лиля пытается сесть на большой мячик.

– Надо же, сохранил… А мне божился, что сжег весь тираж, ну, кроме того, что уже успели купить. Впрочем, твой муж всегда был склонен к театральным жестам.

– А почему он его хотел сжечь?

– Беды много наделала его книжка. Видишь ли, он в своем романе описал нашу молодость. Ох, и зачем он это сделал?!

– Я прочитала немного. А под фамилией Мансурова он описал вас?

Покрасневшая Лиля испугалась:

– Господи, Берточка, это все давно позади, все забыто! Ты даже не забивай себе голову подобной ерундой… – Сумарокова в волнении достала из необъятной сумки сигареты. – Да, у нас был безумный роман, он просто преследовал меня. – В ее голосе послышались горделивые нотки, – но для меня на первом месте была работа, потом Георгий, а потом уже он. Я даже поначалу думала, что Вадим таким образом мне отомстил. Он же любил быть первым. И пользовался потрясающим успехом. Из-за него даже одна из наших сотрудниц покончила с жизнью.

При этих словах Берта отложила книжку и осторожно, боясь спугнуть сумароковские воспоминания, поинтересовалась:

– Даже так?!

– О да. Была у нас одна очень талантливая сотрудница. Отлично писала, если бы не умерла, всех бы нас за пояс заткнула. Но, к несчастью, влюбилась в Вадима. А знаете ли, Берточка, есть такие натуры, которые не любят, а душат. Не дружат, а опутывают цепями… И все это совершенно бескорыстно. Правда, от этого страдают в основном они. Кстати, Вадим тоже из таких, но у него к этому примешивается немного мужского бахвальства, – Сумарокова, которая бросила курить лет пять назад, с наслаждением затянулась сигаретой, – Костина вообще отличал необычный для тогдашнего советского человека образ мысли. Он, например, считал, что красивым позволительно гораздо больше, чем некрасивым. Или…

Пока Сумарокова с упоением обсуждала Костина, Берта сидела не шелохнувшись. Она боялась, что разговор о тех временах иссякнет, что Лиля отвлечется, испугается, и это помешает ей, Берте, узнать всю историю.

– Он никогда не спорил. Он просто забирал материал и уходил. Но он всегда был уверен, что напечатают. А какой фильм он снял. Рассказывали, Ростропович сам звонил, благодарил… Уж не знаю, правда ли это, может, Вадим все сам выдумал?

– А та история с вашей сотрудницей…

– Ах да. Понимаешь, Берта, она влюбилась. Влюбилась, как можно влюбиться только в Вадима…

При этих словах Сумароковой Берта, несмотря на напряжение, улыбнулась. Было очевидно, что то прошлое, такое красивое и мятежное, не отпускает Лилю.

– Понимаешь, она была очень молода. Впрочем, как все мы, но она… даже не знаю, как тебе сказать. Вот представь себе, женщина влюбляется, выходит замуж, рожает детей и полностью растворяется в этой своей жизни. Она исчезает для всех. Вроде она ходит, говорит, рассуждает. Но это не она, это он, ее муж. Она ходит за ним, говорит его словами, рассуждает как он. А потом муж умирает, – при этих словах Сумарокова характерно сложила руки на груди, – и как ты думаешь, что происходит с этой женщиной?

– Тоже умирает?

– А вот и нет! Такие, как она, расцветают, раскрываются заново и удивляют этим всех. В них вдруг находят красоту, ум, обаяние. И этот отрезок жизни они проживают ярко, самобытно. Они перерождаются в одиночестве, как будто с них сняли чехол и к ним хлынул солнечный свет. Жизнь в тени – она бесцветна. Их добровольная жертва лишила их красок, лишила собственного «я». Это такая высшая форма мимикрии – от любви. Но, видишь ли… – Сумарокова перевела дух, – Вадим, конечно, поступил непорядочно. И по отношению ко мне. У нас с ним отношения были в тот же самый момент, но особенно по отношению к ней. Она любила его, и эта любовь поглотила ее без остатка. Они встречались, но Вадим поступал, как поступают очень многие мужчины. Он спал с ней, спал со мной. Мне объяснялся в любви и звал замуж, а у нее зализывал раны после моих укусов. Видишь ли, Берта, я тогда не хотела замуж за Костина. Мне и в семье с Георгием Николаевичем было тесновато. Я мечтала о грандиозной славе, карьере, о своих книгах. Я ее плохо знала, а вернее сказать, я мало кого тогда замечала. Мне была интересна я сама. Ну, встречались в коридорах редакции да на планерках, но так чтобы о чем-то серьезном разговаривать… Нет, я ничего не могу сказать. Миловидная, очень улыбчивая. В ней было что-то, что сразу же располагало, поэтому ей всегда удавались интервью. Она не забивала собеседника, как часто случается с нашим братом журналистом. Но мне всегда было странно, что она так поступила. Все-таки в ней чувствовалась сила. Это сейчас уже сложно объяснить, но было что-то, что выделяло ее из всех нас… – Сумарокова замолчала и уставилась на маленькую Лилю. – Может, то, что у нее был ребенок. Она рано родила, с мужем очень быстро развелась. Никто его никогда не видел. Как и дочку.

– У нее была дочь?

– Да, говорили, что у Ларисы Гуляевой была дочь. Но она никогда с ней нигде не появлялась… – Лиля Сумарокова продолжала говорить, не замечая, что ее собеседница словно окаменела.

Странное это ощущение – ощущение горя. Старого, которое ты не помнишь, а скорее всего, не знаешь. Горя, которое коснулось тебя отдельными фразами, вздохами, небольшими вещицами, запахом духов и камфоры в большом платяном шкафу.

Кто из твоих судей мог знать, что ты испытала, что пережила, чем были наполнены твои дни. Им кажется, что ты такая, каких сотни, – холодная расчетливая стерва. Но они знать не могут, что выросшие среди стариков обречены либо на слабость, либо на силу. Ты выбрала силу, а сила не всегда приглядна. Что ты помнишь из детства?

– Эту зиму ты походишь еще в моих сапогах. Важнее купить витаминов – лимонов, яблок, – бабушка достала из шкафа допотопные полуботинки – в шерстяных катышках, словно нерасчесанные мыши. Отец улыбался, шутливо хвалил бабушку за бережливость, но Берта видела, ему неудобно и хотелось бы купить ей новые сапожки. Пусть недорогие, но новые. А денег на это не было – болели старики. Болели по очереди, как будто установив график. Берте было наплевать на эти мохнатые полуботинки, на смех и ухмылки, которыми ее встретят в школе. Ей было наплевать на отсутствие нового красивого платья, невозможность съездить летом на юг. Она боялась другого – она боялась вопроса, который витал в их доме.

– Господи, убереги! Что с ней будет, если мы умрем?

– Ничего не случится, у нее есть отец.

– Он может жениться.

– Не говори глупости, он не допустит мачехи в доме.

– Дорогая, это жизнь, все может быть, а Берта такая еще маленькая!

Услышанный однажды разговор она забыть не могла. Нет, она и виду не подавала, что боится – выказать страх означало расстроить бабушек, дедушек и отца, означало признаться в собственной слабости. А на слабость она, как и все остальные в ее доме, не имела права.

С самого раннего детства она терпеть не могла формулу «там, где ничего не можешь, не надо ничего хотеть». Пока она была маленькой, она ничего изменить не могла – она жила среди людей немолодых, перенесших утрату, сделавших ставку на нее, подрастающую маленькую девочку. Но эти люди уже не имели амбиций и не строили планы, поэтому с детства она ощущала неполноту жизни, а следовательно, уверенность в завтрашнем дне могла получить только благодаря собственному успеху. Успеха она добилась, но была не стяжательницей, как могло показаться на первый взгляд, а защитницей. Она должна была поступать расчетливо, чтобы в ее обороне враг не обнаружил брешь. Мужчины, которых она встретила на своем пути, какими они были? Они были сильными. Во всяком случае, ей так казалось. Она выбрала Егора, потому что он был сильнее Дэнниса, и вышла замуж за Саню, потому что тот оказался сильнее всех. Сильнее своим чувством, постоянством и умением приспособиться к жизни. Этого она не могла не признать. Берта выходила замуж за сильного, руководствуясь все тем же расчетом и чувством ответственности за семью. Но счастливой себя не чувствовала.

Таинственное и трагичное прошлое настигло ее, и сейчас решался главный вопрос ее жизни – станет ли это прошлое ее будущим. Она полюбила этого мужчину столь же страстно, как когда-то его полюбила ее мать. Эта любовь сделала Берту наконец счастливой и… уязвимой, пробив брешь в такой надежной броне. И подобная же любовь сделала ее мать несчастливой. Несчастливой настолько, что та ушла из жизни. Все повторяется. Любовь, дочь, открытие, которое перечеркивает все, что было дорого! Берта поежилась – в своем горе она сейчас так же одинока, как много лет назад была одинока ее мать, Лариса Гуляева. Никто из немногочисленного окружения Берты не сможет понять степень ее утраты и боли. Не тогда она потеряла мать – она была слишком мала, чтобы осознать случившееся – она потеряла ее сейчас, узнав правду.

Берта сидела под березами и пыталась не прислушиваться к смеху дочери, доносившемуся из дома. Костин укладывал Лилю спать, а это всегда сопровождалось возней и радостными криками. Что она, Берта, помнила из своего детства? Многое, но она почти не помнила мать. Синее платье, клочки облаков между небом и морем, дача, прогулка в соснах и игрушка, принесенная из магазина. Ни лица, ни слов, ни жестов – ничего такого она припомнить не могла. Берта помнила ее отсутствие, ее исчезновение, которое перевернуло жизнь семьи. Впрочем, все эти изменения, в силу возраста, тогда воспринимались как данность, скорбная или досадная, но данность. Если бы хоть кто-нибудь ей рассказал о матери – о привычках, вкусах, любимых книгах и музыке, – обо всем том, из чего можно соткать, сложить, нарисовать портрет ушедшего человека и тем самым приблизиться к нему. Но сначала берегли Берту, обернув ее в кокон умалчивания, а потом уже она не нарушала покой родных расспросами.

Она должна сейчас войти в дом и бросить мужу в лицо: «Ты убил мою мать!» Но слова эти прозвучат неверно – фальшиво и театрально. Ибо Берта не помнила той Ларисы Гуляевой, которую когда-то знал Вадим Костин. Образ матери был далеким, неясным, наделенным чертами случайными, почерпнутыми Бертой из коротких замечаний родных или же придуманными ею самой. Смерть матери была тем семейным несчастьем, о котором почти не говорили. Что случилось между нею и Костиным, Берта точно не знает, а потому рассудить их никогда не сможет. Она не была свидетельницей тех событий, а значит, не имеет права обвинить во всем Вадима.

И была ночь. И Берта плакала на плече Костина, потому что с этой бедой, с этим горем она могла обратиться только к нему, к его памяти, к его чувству вины, к его страху за них обоих. А он, давно ожидавший этого разговора и напуганный неотвратимостью потери, рассказывал историю их с Ларисой отношений. Рассказывал с самого начала, не упуская ни одной детали. Он чувствовал облегчение от этой исповеди – тайна отравляла его жизнь, а чувство вины было столь велико, что порой Костин не понимал, любит ли он Берту или волею судьбы призван оберегать ее, искупая тем самым вину перед Ларисой.

Берта ловила каждое слово мужа – и образ матери, до сих пор размытый, вдруг начал обретать плоть, кровь, характер, поступь. Берта впервые в жизни узнавала о своей маме то, что ей надлежало узнать много раньше. То, что могло изменить ее собственную судьбу. И она, понимая, что та давняя история еще не раз напомнит им о себе, простила мужа. Простила любимого человека, отца ее ребенка и единственного, кто сейчас, много лет спустя, способен вернуть ей образ матери. Вернуть своими воспоминаниями.

«Нам хотелось бы жить как должно, мы думаем, что живем как хотим, а на деле – мы бредем, как умеем» – это не о ней, это не о Берте. Она умная и сильная, а потому умеет прощать и отныне будет жить «как должно». Во всяком случае, она постарается. Ради своей любви и дочери.

Content

Наталия Миронина
Дочь мадам Бовари

Часть I

Часть II

Часть III

Эпилог