Раевская Фаина

Пятнадцать суток за сундук мертвеца

— Афоня, где мои брюки?!

Я натянула одеяло на голову и попыталась сосредоточиться на сне, который мне снился. В этом самом сне один популярный телеведущий признавался в любви и бросал к моим ногам все богатства мира.

— Я тебя спрашиваю или Пушкина?! — вновь вернул меня к действительности голос вреднейшего существа по имени Клавдия.

Клавка — моя сестра по папенькиной линии. Она на год младше меня, но вредности в ней хватит на все страны СНГ. И еще всем соседям останется.

Вообще-то, год назад я была уверена в своем сиротстве. Папашку я не помнила совсем. Он бросил маму, когда я только родилась, наградив предварительно довольно глупым имечком Афанасия. С таким именем мне хорошо жилось только в яслях. После выхода одного известного фильма, который быстро стал любимым у всего народонаселения, моя спокойная жизнь кончилась. Друзья, подруги, приятели, одноклассники и однокурсники на полном серьезе заявляли:

— Афоня, ты мне рупь должен! — и тут же добавляли: — Нет, два.

Сперва я бесилась и пыталась колотить обид-чиков. Но потом научилась философски относиться к нападкам и предпочитала отшучиваться.

Клавка появилась через полгода после смерти мамы.

В один не совсем прекрасный вечер звонок в дверь оторвал меня от проверки тетрадей с сочинениями любимых балбесов. (Я преподаю русский язык и литературу у старшеклассников в гуманитарном лицее.) В полной уверенности, что явился один из балбесов, забывший вовремя сдать тетрадь, я нацепила суровое выражение на лицо и распахнула дверь. На пороге стояло небесное создание с голубыми глазами и белобрысое.

Если бы я знала, что внутри этого создания находится вечный двигатель, то захлопнула бы дверь и подперла ее тумбой для обуви. Но тогда я этого не сделала, за что теперь и расплачиваюсь.

— Афанасия? — создание моргнуло и оскалилось. Должно быть, это означало улыбку. — Афанасия Клюквина?

Я оторопело кивнула.

— Клавдия, — представилась белобрысая. — Клавдия Клюквина.

Не спрашивая разрешения, Клавдия Клюквина просочилась в квартиру, таща за собой огромную спортивную сумку с надписью «Гавайи».

— Ты кто? — я снова обрела дар речи, обалдевая от такой бесцеремонности гостьи.

— Я твоя сестра, — бесхитростно сообщила Клавка.

— Ты уверена? — осторожно уточнила я.

— Ага. Сергей Клюквин тебе знаком?

Еще бы! Это мой незабвенный папаша. Я нахмурилась:

— Его здесь нет. И вообще-то, я папеньку ни разу не видела, не помню и знать не желаю!

Клавдия достала из баула домашние тапочки, переобулась и заявила:

— Я полностью тебя поддерживаю! Папа наш — гад редкостный. Ты даже представить не можешь, сколько Клюквиных по бывшему Союзу бродит! Папенька постарался. А что сделаешь? Любил он слабый пол, до последнего часа кобелился!

Я снова впала в ступор. Ничего себе! До сегодняшнего вечера я была уверена в собственной эксклюзивности, а теперь оказалось: родственников у меня, что поганок в лесу. Я не на шутку перепугалась. А ну как они все ко мне в гости нагрянут?!

После недолгих расспросов, во время которых Клавка сноровисто приготовила ужин практически из ничего, выяснилось, что папенька помер. Какое-то время он скитался по белу свету, оставляя детишек в самых отдаленных уголках нашей необъятной родины. Однако здоровье ухудшилось, и он осел у матери Клавдии. Во время редких просветлений от приступов белой горячки он сообщил Клавдии о наличии в столице у нее родной сестры Афанасии. И вот теперь Клавка приехала покорять Москву в полной уверенности, что уж кровная сестренка пропасть не даст.

— Так я у тебя поживу? — спросила Клава.

В принципе, я очень хотела ей отказать. Но, видимо, под влиянием сытного ужина мой язык брякнул:

— Конечно, живи. Мне не жалко!

С тех пор Клавдия и живет у меня. Я не жалуюсь и даже успела ее полюбить. Она, как настоящая женщина, могла сотворить из ничего салат, скандал и шляпку. Кроме того, все хозяйственные заботы Клюквина-младшая взяла на себя. А я и не возражала! Моя работа требовала слишком много сил и времени. Ни на личную жизнь, ни на домашние хлопоты их не хватало. Единственный, на мой взгляд, недостаток Клавки — это способность рассовывать свои вещи по разным углам и тут же забывать, что куда положено. Причем касалось это только ее вещей. Мои находились всегда в полном порядке и на своих, строго определенных Клавдией местах.

Вот и сейчас Клюквина-младшая носилась по квартире в поисках своих брюк и мешала моим романтическим грезам.

— Афоня, вставай, в школу опоздаешь! — взывала к моей гражданской совести сестра. — Черт, где же брюки?!

— У меня каникулы, — напомнила я, окончательно распрощавшись с душкой телеведущим, но из принципа не желая вылезать из-под одеяла.

— У тебя педсовет, — напомнила Клавка.

Я мысленно пожелала ей провалиться ко всем чертям и, не открывая глаз, потащилась в ванную. По пути мне то и дело попадались какие-то предметы. Наконец я добралась до места, разлепила глаза и уставилась на себя в зеркало. Оттуда на меня взирала заспанная физиономия с всклокоченными и торчащими во все стороны волосами.

— И что ты во мне нашел, милый? — спросила я героя своих сновидений.

Признаюсь: сама в себе я находила мало интересного. Худая, невысокая, с вредным характером… Неудивительно, что влюбляются в меня только учению!. Парни постарше лишь снисходительно взирают и так же снисходительно дружат. Для них я всегда была и есть лишь Афоня и «свой парень».

«Ну и черт с вами!» — однажды решила я. Как ни странно, но педагог из меня получился отличный. Дети меня любили, к предмету относились с уважением, коллеги ценили, а начальство боготворило. Если бы я сегодня не явилась на педсовет, то никаких карательных мер не последовало бы. Зато можно было выспаться хорошенько. Но бдительная Клавдия серьезно подходила к процессу моего воспитания и расслабляться не давала. Она однажды и навсегда уверовала, что без нее я пропаду от своей безответственности и заработаю язву желудка. В последнее время Клавка загорелась идеей обустройства моей личной жизни, а заодно и своей. Почти каждый вечер она предлагала мне кандидатов. Где Клюквина их брала — ума не приложу. Как я ее ни пытала, Клавка молчала, как легендарный Сергей Лазо перед паровозной топкой.

Я вполуха слушала Клюквину, поглощая блинчики с творогом и одновременно наблюдая за своей безмолвной подружкой Тырочкой. Тыра — это моя морская черепашка. Маленькая такая, полосатенькая и с красной головкой. Словом, красавица, да и только! Тырочку мне в прошлом году подарили мои балбесы на какой-то очередной праздник. Я мысленно поблагодарила господа за то, что изобретательные детки не приволокли в по-дарок медведя гризли или варана с острова Комодо. Они, как известно, достигают чудовищных размеров. А Тырочка что? Она очень даже безобидная рептилия. В ней есть одно очень ценное качество — Тыра всегда молчит. Я настолько прониклась любовью к черепашке, что уже и не мыслю существования без нее. Летом я выставляю ее на балкон дышать кислородом прямо вместе с аквариумом. С приходом осени пришлось завести походную банку и выгуливать подружку не более пятнадцати минут в день. Прогулки с Тырочкой способствовали улучшению цвета моего лица и знакомству со всеми собачниками нашего двора.

— Афоня, ты меня слышишь? — ворвался в мое сознание голос Клюквиной.

Я, разумеется, ее не слышала. Но признаться в этом значило бы навлечь на свою голову поток обиженно-воспитательных сентенций.

— Конечно, слышу! — воскликнула я с энтузиазмом.

Та удовлетворенно кивнула:

— Хорошо. Значит, сразу после педсовета идешь домой. Будем приводить тебя в порядок.

Тут стало ясно, что напрасно я пропустила первую часть выступления сестрицы, зато вторая часть меня озадачила и огорчила. Как раз сегодня мы с коллегами по работе устраивали небольшой междусобойчик. Нужно же отметить в тесном педагогическом кругу наступление долгожданных каникул. Да и в порядок меня приводить, пожалуй, не стоило: лучше все равно не станет, а навредить можно запросто. Как сообщить об этом Клавке, я не знала. Поэтому беспокойно заерзала на табуретке.

— Клав… Э-э-э… Понимаешь, Клавдия… Дело в том, что…

— Только не говори мне, что никуда не пойдешь! — Клюквина гневно сверкнула глазами и схватилась за сердце. — Не волнуй сестру, Афанасия! Я уже договорилась с человеком. Он будет ждать. А обманывать не в моих правилах.

Мне стало совсем тоскливо. Оказывается, еще и свидание с очередным кандидатом в женихи. Я уже пожалела, что невнимательно слушала сестру. Сейчас она сидела передо мной, нахохлившись и обиженно моргая. Волновать ее не хотелось — жалко сестренку.

— Клав, не переживай, а? Конечно, я пойду. А что за жених на этот раз?

Клавдия оживилась, забыла про обиды и забегала по кухне, отчаянно жестикулируя:

— Афоня, это супер! Высокий, красивый, спортсмен, между прочим! — Клюквина закатила глаза и застонала, а я обреченно вздохнула.

Все кандидаты, по словам Клавдии, были красавцами-атлетам и. Однако в последний раз вышел облом. Вместо высокого принца на встречу явился маленький колобкообразный мужичок. Мы с Клюквиной засели в кустах и долго наблюдали за его перекатываниями, глупо подхихикивая. Через час это нам надоело, и мы, стараясь держаться в тени кустов, отбыли восвояси. На мои робкие, но справедливые упреки Клавка философски заметила:

— Не ошибается тот, кто ничего не делает!

В глубине души у меня затеплилась надежда, что неудача остановит Клюквину. Время показало, что упрямство — самая значительная черта ее характера. Клавка удвоила рвение, и не проходило недели, чтобы она меня с кем-нибудь не знакомила. Сотовый телефон превратился в орудие пытки. В течение дня звонили какие-то Саши, Бори, Вовы, Алеши и предлагали встречу, замужество и себя. Сначала я вежливо слушала и с извинениями отказывалась, ссылаясь на занятость. Потом извиняться перестала, а затем уже без смущения посылала… Короче, вы поняли. Клавдия, видя мое преступное равнодушие к собственной судьбе, перестала давать мой телефон женихам. Теперь она лично договаривалась с ними о встрече, иногда сама ходила на первое свидание, а уже потом конвоировала меня. Про необходимость конвоя Клюквина сообразила мгновенно.

— Ты не переживай, Афоня, — втолковывала она мне, — если принц тебе по душе придется, мигнешь, и я растворюсь в пространстве.

Представив, как это будет выглядеть со стороны, я несмело захрюкала. Любой, даже самый стойкий, принц исчезнет, решив, что у его возлюбленной нервный тик. А что он так решит, сомнений не было. Принц ведь не знает о нашем с Клавкой уговоре. Я сообщила об этом Клюквиной.

— Ладно, тогда можешь кашлять, — великодушно разрешила она.

На мой взгляд, это ненамного лучше. Однако волновать Клавдию не стоило, и я благоразумно промолчала.

— Ну, так ты усвоила? — Клюквина замерла, перестав наконец мельтешить перед глазами. — Сразу после педсовета — домой.

В подтверждение своих слов она хлопнула по столу ладошкой. Вышло не очень убедительно, но я поспешно согласилась:

— Угу. Усвоила, — и пошла собираться в школу.

— Господи, — опять донесся до моего слуха Клавкин голос. — Ну кто додумался засунуть мои брюки в ящик для овощей?! Я их только постирала и приготовила гладить!

Краска стыда залила мои щеки. Думаю, клюквинские брюки в ящике — это моя работа. Вчера вечером я пребывала в крайне взволнованном состоянии под влиянием только что просмотренной мелодрамы. Не зажигая света, я попила кефира прямо из пластиковой бутылочки. На табуретке обнаружилась какая-то тряпка, которую я в темноте приняла за сумку из-под картошки и автоматически убрала ее в тот самый ящик для овощей.

Спешно попрощавшись с Клавкой и чмокнув Тырочку в аквариум, я покинула дом.

…После педсовета я приставными шажочками пробралась к двери и выскользнула в длинный коридор. В глубине души зрела обида на Клюквину: «Далось ей это сватовство! Девчонки обидятся. И правильно, между прочим, сделают! Я громче всех галдела о сабантуйчике, а сама смылась! Ну, Клавдия, держись! Я этого «прынца» под орех разделаю!»

— Стой! — раздался сзади чей-то сиплый голос. — Куда?

От неожиданности я присела и вскинула руки вверх.

— Ты ручонки-то опусти, — издевался голос. — Никак линяешь, Афоня?

Я медленно опустила руки и оглянулась. За моей спиной стояла учительница по физкультуре Зинка. Горло у Зинки было замотано толстым шарфом. Это означало очередную простуду и, как следствие этого, низкий сиплый голос.

— Угу, линяю, — виновато прогудела я и принялась ковырять ногой пол.

— Понятно, понятно, Афанасия Сергеевна. У вас дома голодная черепаха, поэтому на банкет, кстати, столь распропагандированный, не пойдете…

— У меня свидание… — пролопотала я в оправдание. — Жизнь вот личную буду устраивать…

— Опять? — тон у Зинки сменился с издевательского на нормальный. — Никак Клавка тебе очередного женишка присмотрела. Ох, смотри, Афанасия, не доведут тебя эти походы по мальчикам до добра!

Я лишь глубоко вздохнула, ибо эти слова соответствовали моим мыслям. Всю дорогу до дома я придумывала разные умные словечки, которые должны были убедить Клюквину отказаться от своей затеи. Никогда не верила, что подобные «знакомства вслепую» могут привести хоть к какому-нибудь положительному результату. Кроме того, они сильно походили на авантюру. А я этого не люблю.

И вот теперь я мялась у дверей собственной квартиры, настраивая себя на решительный лад. Дверь распахнулась сама, едва я поднесла руку к звонку.

— Чего так долго? — недовольно буркнула Клюквина. — Заходи, будем готовить тебя к судьбоносной встрече.

Клавка была настроена по-боевому. Моя же решимость, наоборот, резко пошла на убыль. Пока она не исчезла совсем, я поспешила предпринять еще одну попытку.

— Слушай, Клавдия, чего это ты так хлопочешь? Можно подумать, эта встреча решает твою судьбу!

— Балда, не мою, а твою! А кандидат действительно стоящий…

— Ты его видела? — спросила я, чувствуя, что Клюквину не переубедить.

— А как же?! Поверь, Афоня, клиент — просто конфетка!

— А может, не надо, Клав? У меня предчувствие. А мое предчувствие редко обманывает…

— Засунь свое предчувствие знаешь куда? — прошипела Клавдия. — Ну что тебя ждет, подумай! Ты вкалываешь в своей школе с утра до вечера. Л по ночам, вместо того чтобы заниматься сексом с любимым человеком, пишешь конспекты уроков и проверяешь тетради. А разговоры? Я только и слышу: ах, какая Иванова умница, ах, какой Петров балбес! Да ты, кроме своей школы и детей-обормотов, и думать ни о чем не можешь. Даже в Питер, в твой любимый Питер, ты поехала не в свадебное путешествие, а на экскурсию с детишками! Если так пойдет и дальше, ты состаришься за своими тетрадями и умрешь старой девой!

Немного поразмыслив, я согласилась с сестрой, но сдаваться без боя не хотелось.

— Мне противно это сватовство, Клав, — промямлила я. — Может, роковая встреча сама как-нибудь произойдет?

— Как-нибудь можно только в туалет сходить, да и то не всегда! — рявкнула Клюквина. — И где, интересно, встреча может произойти? В трамвае, что ли? Так ведь нормальные мужики в трамвае не ездят, а все больше на машинах, на иномарках в основном. Или надеешься жениха на родительском собрании подцепить? Только мне почему-то кажется, что на собрания мамашки ходят. И потом, нам не нужен «бэушный» мужик, да еще с алиментами в придачу.

Все доводы с моей стороны были исчерпаны, но очень хотелось оставить за собой последнее слово. Почесав за ухом, я решительно заявила, что никаких спецприготовлений не будет. На мой взгляд, природа неплохо потрудилась, создавая мой образ, и вмешиваться в данный шедевр не стоило. Клюквина критически окинула меня взглядом, но спорить не стала, а лишь махнула рукой.

Гордясь своей маленькой победой, я сыграла на губах туш и прошла на кухню. Там с удовольствием поделилась приятной новостью с Тырочкой. Черепашка внимательно выслушала меня и весело подмигнула: мол, молодец, Афоня, так держать!

…Свидание с принцем должно было состояться в Таганском парке на второй скамейке от входа. Если раньше, отправляясь на встречу с очередным кандидатом, я волновалась, то теперь пребывала в состоянии прямо-таки олимпийского спокойствия. Где-то внутри меня ворочалось сожаление о безвременно покинутом банкете.

— Вон он сидит! — в ребра уперся острый локоток Клавдии. — Иди сюда!

С этими словами Клюквина утянула меня в кусты, давая возможность как следует рассмотреть будущего избранника. Сквозь желтое кружево листьев я добросовестно пялилась на парня лет тридцати, сидевшего на условленном месте.

Он, в самом деле, был неплох. Спортивный, подтянутый, темные волосы спиральками спускались на широкие плечи; мощные руки спокойно лежали на не менее мощных ногах, обтянутых синими джинсами. Молодой человек сидел, запрокинув голову назад, и, видимо, внимательно следил за траекторией полета голубей.

Ну? Как тебе экземплярчик? — приникла к уху сестра.

— Нормально, — пожала я плечами.

— Нормально?! И это все, что ты можешь сказать?! Да ты посмотри, это ж настоящий Аполлон Бельведерский! Какие руки, а?! Прикинь, Афоня, такими руками как обнимет! Уф, аж дух захватывает!

Клюквина умолкла и принялась мечтать. Я же сидела, уставившись на жениха. Что-то меня в нем настораживало — уж очень долго он сидел, уставившись в небо! Оно, конечно, голубое и красивое, но сидеть неподвижно такое продолжительное время весьма затруднительно. Даже сильная шея Аполлона уже должна бы устать.

— Клавдия, что-то мне в нем не нравится, честное слово, — вернула я сестрицу с небес на землю.

— Не понимаешь ты своего счастья, вот что я тебе скажу, — вздохнула Клюквина.

— Не-е, Клав, шестое чувство подсказывает мне, что счастья здесь не будет, скорее наоборот… Ты ничего подозрительного не замечаешь?

Клавка с готовностью завертела головой.

— Где? — ее голос снизился до шпионского шепота. — A-а, вижу! Вон мужик на детской площадке. Он очень подозрительно читает журнал!

Я перевела взгляд с принца на детскую площадку. Благообразный старичок в светлом плаще вполне мирно читал журнал и периодически посматривал на малыша, возившегося в песочнице. Ничего подозрительного в этой парочке я не углядела, о чем и сообщила Клюквиной.

— А вдруг он какой-нибудь порнографический журнал читает? — прищурилась она.

— Ну и что? — я обалдело захлопала глазами, забыв на какое-то время о женихе.

— Как что?! Чему он может научить подрастающее поколение? Ты, как педагог, должна немедленно этому помешать!

Я внимательно посмотрела на Клавку. Отчего-то мне казалось, что она надо мной издевается. Заметив в ее глазах примерно с дюжину нахальных чертей, я в сердцах сплюнула и вновь посмотрела на парня. Он по-прежнему изучал небо. «Может, спит?» — предположила я и решительно поднялась. Меня толкало вперед любопытство, круто замешанное на гражданском долге.

— Пошли, что ли, Клавдия Сергеевна, на свидание. А то вон принц уже заснул в ожидании счастья.

Сестренка с готовностью вскочила и, ободряюще улыбнувшись, направилась к скамейке. Я, одолеваемая нехорошими предчувствиями, поплелась за ней.

Вблизи юноша оказался еще симпатичнее. Широкие скулы и массивный подбородок говорили о твердом характере и мужественности, а мягкие очертания губ — о чувственности.

— А чего это он так сидит? — спросила Клавка, приблизившись.

— Может, спит… — ответила я. — Ждал долго, утомился, вот и…

— Ага, спит. Ты можешь спать с открытыми глазами?

Глаза у парня, действительно, были открыты и неподвижно смотрели в небо. И их выражение мне не нравилось. Какое же выражение может быть у покойника? То, что мой жених был мертв, сомнений не вызывало.

— Клава, это труп! — просипела я. — Ты привела меня на свидание с трупом!

Клавдия клацнула зубами и затряслась, как в ознобе. Меня, признаюсь, тоже стало потряхивать.

— Когда я его в последний раз видела, он был очень даже жив и где-то здоров. Мы съели по мороженому, договорились о встрече — и все… — отчиталась Клюквина.

Я опустилась на скамейку и задумалась. Интересно, отчего он умер? Скосив глаза, я смотрела на мертвого жениха. Никаких видимых повреждений на нем не было. Тогда что? Инсульт, инфаркт? В душе началась легкая паника. Все-таки не каждый день приходится сталкиваться с покойниками, вот так запросто разглядывающими небо. Очень захотелось закричать, но я усилием воли подавила вопль и попробовала рассуждать здраво. Мы с Клюквиной в парке, пришли на свидание с молодым человеком, а он оказался трупом. Хорошего мало. В парке полно народу, и скоро кто-нибудь обязательно обратит внимание на нашу живописную троицу. И начнется: крики, вопли, милиция, протоколы… В общем, неприятности. А их, как вы помните, я не жалую.

— Клавдия, его нельзя здесь оставлять! — заявила я сестре. — Где он живет?

Она сидела рядом со мной в полуобморочном состоянии и издавала сдавленное поскуливание.

— Откуда я знаю?! Я что, паспорт его проверяла? — еле слышно пролепетала Клюквина, поеживаясь. — Говорил только, что живет где-то в Выхине. Пойдем отсюда, а? Что-то мне не по себе…

— А как же он?

— А что он? Отдыхает себе человек, пейзажем любуется. Потом его кто-нибудь найдет.

— Точно. А еще потом кто-нибудь непременно вспомнит, что две девицы долго крутились рядом. Думаешь, нас не найдут? Спешу обрадовать: найдут и очень быстро.

— Но мы же не виноваты!

— Конечно, не виноваты. Только пока ты это докажешь, уже будешь на нарах ночевать, — успокоила я Клюквину. — Так что придется нам жениха покойного с собой брать!

— И куда мы его денем?

Вопрос серьезный. Я как-то даже и не подумала об этом. Главное на данный момент — это унес-ти парня из парка. Почесав за ухом, я честно призналась:

— Не знаю…

Клюквина вздохнула и заметно опечалилась.

— Вспомнила! — Клавка звонко хлопнула себя по лбу. — У него есть машина.

— И что?

— Погрузим его и отвезем.

— Куда? И кто повезет? Ты умеешь водить машину?

Клюквина притихла, правда, ненадолго.

— Поведешь ты.

— Но…

— Не спорь. Помнится, ты говорила, что водила машину.

— Да… Только это было давно. Я уже все забыла!

— Вспомнишь. Мастерство, как говорится, не пропьешь! — категорически заявила Клавка. — Надо ключи найти. Как ты думаешь, куда он мог их положить?

Я наотрез отказалась шарить по карманам покойника.

— Ты его лучше знаешь! Все-таки мороженое вместе ели, — сказала я сестре. — Тебе и карты в руки.

Отчаянно труся и зажмурив глаза, Клавдия полезла в карман синей джинсовой куртки. Я наблюдала за ее действиями с немым ужасом. Впрочем, орать мне по-прежнему хотелось, и приходилось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы не сорваться. Наконец Клавка извлекла на свет божий связку ключей на автомобильном брелоке. Теперь остро вставал вопрос о транспортировке трупа к машине. Как я уже говорила, мой покойный жених был парень не хилый и весил, судя по всему, больше, чем мы с Клавдией, вместе взятые. Просить товарища, чтобы он подвигал ногами самостоятельно и тем самым облегчил нам жизнь, было бесполезно.

А парк тем временем начал наполняться людьми. Некоторые из них уже с любопытством поглядывали в нашу сторону. Мне это не понравилось.

— Вот что, Клавдия, берем его под руки и тащим к машине. Думается мне, со стороны это будет выглядеть так, словно две подружки волокут пьяного дружка домой. По крайней мере, я очень надеюсь, что именно так оно и будет…

Пыхтя от натуги и содрогаясь от страха, мы взвалили покойника на плечи и поволокли его к выходу из парка. Две старушки, попавшиеся нам навстречу, презрительно скривились.

— До чего девки докатились! Глянь-ка, Кать, напоили парня, а теперь волокут. Тьфу! — сплюнула одна.

— Точно, — кивнула вторая. — Стыдоба! Небось, и сами пьяные…

Старушки удалились, оживленно обсуждая будущее, которое ждет всех нас с такой молодежью. Будущее, действительно, не радовало. Но мы с Клавкой с упорством паровоза волокли на себе груз, то и дело путаясь в ногах молодого человека. Наконец мы добрались до выхода.

— Та-ак, — тяжело дыша, молвила Клавдия, — ну, и где его машина?

Я оглядела ряд автомобилей, припаркованных обочины.

— Знаешь, я бы предпочла во-он тот джип, — я кивнула на огромный «Ниссан патрол», больше похожий на катафалк. — Он, по-моему, довольно вместительный…

— Главное, чтобы ты смогла управлять подобным бульдозером, — проворчала сестренка. — Так как мы найдем машину этого типа?

— Дай ключи.

Клюквина протянула связку, найденную в кармане парня, и я принялась внимательно ее изучать. Глубокими знаниями в этой области я не могу похвастать, но ключи от сарая, мне кажется, должны сильно отличаться от автомобильных.

— Вот! — воскликнула я. — Это от машины. И называется она «Ауди». На ключиках так и написано…

— Здорово! — восхитилась Клавдия. — Иномарка… Настоящий мужик! Жаль только, умер раньше времени. Слушай, а как она выглядит?

Иу-у… Она красивая… С фарами такими… А еще у нее руль круглый…

— Серьезно?! Никогда бы не подумала! А у «Мерседеса», что же, квадратный?

— У «Мерседеса» штурвал! — отрезала я.

На брелоке имелись какие-то зелененькие кнопочки. Недолго думая, я нажала одну из них, и тут же слева донесся писк сигнализации.

— Вон она! — крикнула Клавдия, указывая на темно-вишневую «Ауди», зазывно мигавшую фарами. — А чего она так орет?

— Наверное, я не на ту кнопку нажала — сигнализация сработала. Сейчас попробую другую…

Я наугад ткнула пальцем в кнопку. Сигнализация заткнулась. Машина стояла в нескольких шагах, что меня очень обрадовало. Мы с сестрой переглянулись и предприняли финишный рывок.

— Куда разгружаем, Афонь? В багажник?

Я представила себе труп в багажнике, а заодно и то, как мы будем его туда запихивать. Картинка получилась так себе, поэтому я решительно распахнула заднюю дверцу:

— Сюда скинем.

Прохожие недоуменно глазели на двух хрупких девушек, с маниакальным упорством засовывавших тело здорового парня на заднее сиденье автомобиля. Тело засовываться не желало. Салон престижной иномарки был, конечно, просторным, но габариты покойного тоже не самые мелкие. То рука, то нога свешивались с сиденья. В конце концов, изрядно намучившись, мы с Клавкой кое-как устроили парня и, уже ни о чем не думая, уселись впереди.

— Куда поедем? — угрюмо спросила я, стараясь совладать с дрожью в руках.

Клюквина потерла переносицу и туманно ответила:

— В Выхино.

— Понятно.

Мне было совсем ничего непонятно. Зачем я села за руль? Зачем согласилась идти на свидание с этим типом? Ведь было же у меня предчувствие! А Клавка посоветовала на него наплевать и заняться устройством личной жизни под ее чутким руко-водством. Я покосилась на сестру. Она сидела, спрятав соединенные вместе ладошки между колен, и тихо раскачивалась из стороны в сторону. При этом выражение лица у нее было жалостливое, а оттого глуповатое. Который раз за сегодняшний день я пожалела, что не осталась на банкет. Сидела бы сейчас в кабинете домоводства и спокойно попивала винцо. И самой большой неприятностью в этот день было бы возвращение домой и сетования Клюквиной на мою черную неблагодарность. Вместо этого я сижу в салоне чужого автомобиля, имея в наличии труп жениха на заднем сиденье и скулящую Клавдию рядом.

— Афоня, поехали уже, а? — Клавка смешно сморщила нос и всхлипнула.

Мне казалось, что если я открою рот, то зареву белугой, поэтому стиснула зубы и завела двигатель.

Последний раз я сидела за рулем лет пять назад, и теперь дорога до Выхина представлялась мне десятым кругом ада.

«Я справлюсь! — уговаривала я сама себя. — Конечно же, справлюсь! Клавка совершенно справедливо заметила: мастерство не пропьешь. Главное — замечать светофоры и гаишников!»

Как мы выехали со стоянки, я помню смутно. Перед глазами мелькали перекошенные лица водителей и слышались нервные гудки. Почему-то еще запомнился троллейбус и галдящие пассажиры. Но все это отходило на второй план, едва я вспоминала, какой груз лежит на заднем сиденье. Первые десять минут пути стоили мне десяти миллионов нервных клеток, а то и всех двадцати. У Клюквиной дела обстояли не лучше. Она сидела бледная и беззвучно шевелила губами. Молилась, наверное. Однако дальше стало полегче. Руки и ноги сами вспомнили, куда нажимать и что переключать. А вскоре я настолько осмелела, что обогнала одного «чайника» на «Оке». Клавдия, заметив, что я чувствую себя за рулем более-менее уверенно, перестала молиться и ободряюще улыбнулась. Правда, улыбка вышла несколько кривоватой, но в данной ситуации это вполне объяснимо.

— Клава, — дрожащим голосом обратилась я к сестре, — а может, в милицию поедем?

— Зачем это? — слабо пискнула Клюквина.

— Ну, человек все-таки умер…

— И что ты скажешь ментам?

— Правду, разумеется.

— Интересно. Ну-ка, попробуй, а я послушаю, — по-моему, к Клавке вернулась ее обычная вредность, что не могло не порадовать.

— Я скажу, что мы пришли к нему на свидание… Кстати, а как его зовут?

— Гена. Ты не отвлекайся, Афоня, продолжай…

— Гена… — вздохнула я. — Вот и познакомились. Так вот. Пришли мы к Гене на свидание, а он нас не дождался и случайно умер. Вот и все.

Клавдия с состраданием посмотрела на меня. Так здоровые люди смотрят на тихих сумасшедших.

— Очень умно, Афоня. А как мы оказались в его машине? Угнали, выходит?

— Почему это сразу угнали? Мы решили, что покойнику не место в парке — там все же и дети гуляют, и старички нервные… Тогда мы перенесли Гену в его же машину и поехали… в милицию, конечно! Ну, как?

Клавдия покрутила пальцем у виска и заметила:

— Нужно было еще в парке ментов вызывать, а самим сматываться! Ты же сама сказала, что мы будем первейшими подозреваемыми. А я, дура дурой, тебя послушала. Теперь мы увязли по уши. Так что давай, крепче за шоферку держись, баран…

В словах Клюквиной было рациональное зерно — сматываться, конечно, нужно было сразу. Еще вопрос, нашли бы нас или нет. И кто, спрашивается, меня за язык тянул?! Сейчас вот расплачиваюсь за собственную глупость. Ужасно хотелось зареветь, но я запретила себе это делать, все же за рулем.

Остаток пути прошел в гробовом молчании. Клавдия пялилась в окно, Гена… ну, с Геной понятно, а я печально вздыхала. Наконец, мы въехали в какой-то тихий дворик.

— Выхино, — объявила я. — Выходим?

Клавка молчала. Я внимательно наблюдала за сестрой. В ее глазах мелькали то обрывки мыслей, то легкая паника, то отчаянная решимость. Клюквина явно страдала.

— Афоня, мы его прямо здесь бросим? — жалобно спросила она.

— Нет, мы его к себе домой заберем!

— Жалко-то как парня! Молодой ведь совсем. А симпатии-ичный… И не пожил, считай, совсем! Только-только любовь свою встретил, — тонень-ким голоском запричитала Клавдия, косясь на меня.

Я сурово хмурилась и молчала, хотя в глубине души испытывала похожие чувства.

— Родным бы сообщить надо… — неопределенно заметила сестрица.

Тут уж мое терпение лопнуло.

— Точно. И некролог в газету. А рядом заметочку про нас: «Так поступают настоящие пионеры!» Клава! — воскликнула я, заметив, что сестра готова разреветься. — Мы не знаем ни его фамилии, ни его адреса… Мы вообще ничего о нем не знаем!

— Знаем!!! Я знаю номер его мобильника.

— Ну?

— Вот тебе и ну! По номеру нам все расскажут! — Клюквина радостно улыбнулась.

— Ага, — хмыкнула я. — Только представиться не забудь. Мол, я, Клава Клюквина, нашла, понимаете ли, труп и хочу вернуть его безутешным родственникам… Вы не подскажете мне адрес покойного?

Клавка нахохлилась и замолчала. А я внезапно испытала приступ небывалого человеколюбия, погладила ее по голове и, ругая себя распоследними словами, примирительно произнесла:

— Ладно, Клавочка, попробуем что-нибудь придумать. Давай номер жениха.

Клюквина торопливо продиктовала номер и уставилась на меня в ожидании чуда. Я достала свой сотовый телефон и потыкала в кнопочки.

— Слушаю вас, — отозвался приятный мужской голос. Такие еще называют бархатными.

— Александр Михайлович? Здравствуйте! — вежливо поздоровалась я. — Афанасия Сергеевна беспокоит…

— A-а, здравствуйте, здравствуйте, Афанасия Сергеевна, рад вас слышать! Что-нибудь случилось?

— Нет, то есть да… — я не знала, что говорить, поэтому замолчала.

Молчал и мой собеседник. Пауза затягивалась.

— Кхм… Афанасия Сергеевна, вы еще здесь?

— Да, да, здесь… — эхом откликнулась я

— Я могу быть вам чем-нибудь полезен? — поинтересовался Александр Михайлович.

— Можете. Понимаете, мы с сестрой сегодня гуляли в парке…

При этих словах глаза у Клюквиной округлились от ужаса, но я сделала предупреждающий жест рукой и продолжала:

— …и нашли там мобильный телефон. Вещь дорогая, ее владелец, наверное, переживает. Мы хотим вернуть телефон хозяину, но не знаем его адреса. Вы не могли бы нам помочь?

— Каким же образом?

— Мы позвонили с найденного телефона на мой, а у меня определитель. Так что номер мы знаем. По номеру ведь можно узнать адрес клиента, то есть, я хотела сказать, абонента?

— В принципе, да… — Александр Михайлович, судя по всему, задумался. — Вот что. Вы, Афанасия Сергеевна, продиктуйте номер и перезвоните мне через полчасика. Посмотрим, что можно сделать. Хорошо?

— Да, конечно. Спасибо большое.

— Да пока не за что, — он положил трубку.

На улице темнело.

— Осень, — поставила я в известность Клавку.

Она согласилась и спросила:

— Ты кому звонила?

— A-а… Это брат Нинки, англичанки нашей. Он работает в системе МВД.

— Кем? — не унималась сестрица.

— Не помню. Он что-то говорил, но мне это как-то без надобности.

— Глупая ты, Афоня! Таких людей беречь надо, холить и лелеять. Сама знаешь, у нас в государстве от сумы да от тюрьмы… Симпатичный?

— Кто? — не поняла я, так как мыслями была далеко.

— Мент в пальто! — огрызнулась Клавдия. — Этот Александр Михайлович твой…

Я покосилась на Гену и неопределенно пожала плечами:

— Нормальный.

Клавка закатила глаза и глубоко вздохнула. Из этой небольшой немой сценки я должна была сделать вывод, что умирать буду за письменным столом в почетном звании старой девы.

— И что, холостой? — продолжала допытываться Клавка.

— Кажется, холостой… Постой-ка, на что это ты намекаешь?!

— А я не намекаю, я прямо говорю — замуж тебе надо, Афанасия!

Секунд десять я возмущенно моргала и издавала нечленораздельные звуки. Потом гордо распра-вила плечи, задрала подбородок и бросила презрительный взгляд на Клюквину.

— Никогда, — принялась чревовещать я, — никогда мент не станет моим мужем!

— Ой-ой-ой, вы посмотрите на нее! — всплеснула руками Клавдия. — Прямо-таки Сивка-Бурка и огнедышащий дракон в одном флаконе! Да чтоб ты знала…

Зазвонил мой сотовый, и договорить Клавка не успела, поэтому то, что я должна была знать, так и осталось загадкой. В трубке возник Александр Михайлович.

— Афанасия Сергеевна, — с места в карьер начал он, — я все выяснил и решил вам сам позвонить. Значит, записывайте: улица Ферганская, дом 16, квартира 92. Зовут хозяина Матвеев Павел Леонидович.

— Павел Леонидович? — растерялась я. — Вы ничего не путаете?

— Я, дорогая Афанасия Сергеевна, никогда ничего не путаю! Профессия не позволяет. Информация абсолютно точная, не сомневайтесь.

Мы еще немного поболтали с Александром Михайловичем о разных пустяках. В продолжение разговора Клюквина здорово нервничала, делала страшные глаза и ерзала на сиденье, рискуя провертеть в нем дырку.

— Ну, что?! — нетерпеливо воскликнула она, едва я закончила разговор.

— Знаешь, Клав, его… — я мотнула головой назад. — Его, оказывается, зовут Павел Леонидович, а вовсе не Гена…

— Как так?

— А так!

Я пересказала Клавке разговор с Александром Михайловичем и, помолчав, неуверенно предположила:

— Может, этот телефон ему папа подарил? На двадцать третье февраля, например? А может, Гена тебя обманул и назвался чужим именем…

Клавка задумалась, обрабатывая полученную информацию, и задала глупейший, на мой взгляд, вопрос:

— А зачем?

Ответа я не знала, поэтому лишь слабо дернула плечом, что означало «отстань», и завела двигатель.

— Ты куда? — почему-то испугалась сестренка.

— На Ферганскую, по месту прописки этого Гены-Павлика…

Клюквина неопределенно хрюкнула, и мы поехали. На улице уже стемнело совсем, а фонари по странной прихоти муниципальных служб горели, в лучшем случае, через один. Я здорово вымоталась, пока нашла Ферганскую улицу и нужный дом. К счастью, Клавдия всю дорогу молчала, видимо, размышляя о судьбах Отечества, а заодно и наших тоже. В конце концов, изрядно поплутав, мы прибыли на место назначения. Я затормозила, заглушила движок и вопросительно посмотрела на Клюквину:

— Что дальше?

Клавка помолчала, а потом, нервно сглотнув, предложила:

— Давай сперва без этого… ну, Гены, поднимемся. Вдруг нужно родственников предупредить, подготовить… Люди сейчас, знаешь, какие нервные стали!

Немного подумав, я решила, что сестра права, и подняла рычаг ручного тормоза. В этот момент моя рука коснулась чего-то мягкого. Я зажгла в салоне свет и осмотрелась. Между передними сиденьями стояла небольшая мужская сумка, именуемая «барсеткой». Мы с Клавкой уставились на нее с таким ужасом, словно увидели перед собой директора преисподней.

— Афоня, надо бы барсетку осмотреть… — нарушила молчание Клавдия.

— Ага… надо… — пискнула я.

Мы снова замолчали, буравя глазами то друг друга, то барсетку.

— Вот и смотри! — велела мне Клавдия.

— А почему сразу я?

— Потому что ключи от машины я искала. Давай-ка, не рассуждай, принимайся за дело!

Похныкав для порядка, я все же взяла сумку Гены и, ожидая чего угодно, дрожащими руками открыла ее.

— Чего там? — полюбопытствовала Клюквина.

— Чего, чего! — неизвестно почему разозлилась я. — Фотографии из порножурналов и целая куча презервативов.

— Правда, что ли? — не поверила сестра.

Я молча извлекла из барсетки какие-то бумажки, небольшой ключ, мобильник, пропуск и паспорт.

— А где презервативы? — разочарованно протянула сестрица.

— Клава, я же пошутила! На-ка вот, посмотри!

С этими словами я протянула Клавке паспорт, а сама раскрыла пропуск.

«Спортивно-оздоровительный центр «Импульс», — прочитала я, — инструктор по фитнесу Дука Николай Владимирович».

Переместив взгляд на фотографию, я легко опознала на ней моего покойного жениха. На всякий случай я оглянулась. Сходство между типом на заднем сиденье и этим инструктором поразительное! Я бы даже сказала: одно лицо!

— Кто же ты на самом деле, а? — спросила я молодого человека, не надеясь на ответ.

— Да-а, — протянула Клавдия. — Занятный тип.

— Угу, — согласилась я. — И за него ты меня сватала, между прочим! Позволь спросить, дорогая, кто же на самом деле был моим избранником: Гена, Павел Леонидович или Николай со смешной фамилией Дука?

Сестра озадаченно потерла нос и заявила:

— Какая разница? Лишь бы человек хороший был.

— У хорошего человека только одно имя, — припечатала я, — и он им очень дорожит!

— Вот ведь, какая ты… категоричная! Может, этот парень очень добрый и нежный и морских свинок разводит? Ну, назвался человек Геной, подумаешь! Считай, что это его псевдоним, а на самом деле товарища зовут Коля. Между прочим, у всех великих людей были псевдонимы. Горький, например, или Сталин… Тот же Марк Твен…

— Да? А Павлик? Или это еще один псевдоним?

— Ты же сама говорила, что телефон мог кто-нибудь подарить. Ладно, хватит фигней страдать! Пошли родственников к трагедии готовить.

Я покачала головой, сильно сомневаясь в правильности этих действий. Но спорить с Клавкой не хотелось, и я принялась складывать документы обратно в сумочку трупа. Неожиданно что-то выскользнуло у меня из рук, легонько звякнув о «молнию» куртки.

— Ой, ключик! Смотри, Клав, какой хорошенький! — обрадовалась я находке.

— Такой маленький! Интересно, какую дверцу он открывает?

Вопрос был риторический и ответа не требовал. Чисто автоматически я сунула ключик в карман курточки и тут же забыла о нем. Мы с Клавдией с облегчением покинули салон шикарной иномарки. Согласитесь, путешествовать столь длительное время с покойником — занятие малоприятное. Тем более когда выясняется, что труп очень подозрительный и имеет несколько псевдонимов.

Квартира, где жил мой бывший жених, располагалась на седьмом этаже обычного девятиэтажного дома. Для того чтобы это выяснить, нам с Клюквиной пришлось топать пешком вверх по лестнице, несмотря на работавший лифт. Как и в большинстве московских подъездов, стены здесь были расписаны местными художниками. Приводить примеры надписей не стану, потому что меня, как филолога, глубоко возмущают грамматические ошибки и в тетрадях, и на стенах. На каждом этаже было по шесть квартир: три слева и три справа. Каждая из этих троек объединена общим тамбуром и, как правило, солидной металлической дверью. Такая дверь была и у нужного нам тамбура. Чтобы не оставлять времени на рассуждения и размышления, я отважно позвонила в девяносто вторую квартиру.

— Ты уже придумала, что будешь говорить несчастным родственникам? — прошептала Клюквина.

— Нет, — тоже шепотом ответила я. — Это будет экспромт.

Открывать нам не хотели, поэтому пришлось еще несколько раз позвонить. И снова безрезультатно.

— Клава, — я задумчиво почесала за ухом, глядя на негостеприимную дверь. — А ведь у нас ключ есть…

— Что предлагаешь? — озадачилась Клавка.

— Войти и посмотреть! — досадуя на бестолковость сестры, пояснила я.

— A-а… А зачем?

Клюквина снова задала вопрос, не имеющий ответа. Действительно, зачем? Доброе дело мы уже сделали: юношу доставили по месту проживания. А ведь могли бы и в парке оставить! Но была здесь какая-то тайна. Парень представился Клюквиной как Гена, удостоверение и паспорт у него на имя Николая, а телефон, судя по всему, принадлежит Павлу. Ничего интереснее чужих тайн человечество еще не придумало, а я существо до крайности любопытное. Вот и сейчас, стоя перед дверью, я изнывала от любопытства, хотя и понимала, что история, в которую мы с сестрой попали по воле случая, очень неприятная и, скорее всего, сулит мам большие проблемы. Однако я ничего с собой поделать не могла, оттого разозлилась и грозно рыкнула:

— Так надо! Не задавай глупых вопросов!

Клюквина быстро сообразила, что я гневаюсь, тихо охнула и заткнулась.

Квартира, где мы оказались после недолгой возни с ключами, была просторной и сверкавшей модным нынче «евроремонтом». Впрочем, мебели в ней было несколько маловато. Диван, кресло, телевизор с видеомагнитофоном на полу и стеклянный журнальный столик — вот и все убранство ультрасовременной комнаты. Даже занавески на окнах отсутствовали, а с потолка свешивалась одинокая лампочка на длинном проводе без какого-либо абажура. Правда, на стене висела очень неплохая репродукция с картины Сальвадора Дали «За несколько секунд до пробуждения». Мы с Клавдией взялись за руки и пошли на кухню. Она гоже носила следы свежего ремонта — настолько выглядела чистой и аккуратной. При этом она была просто напичкана новой бытовой техникой, начиная от тостера и кончая посудомоечной машиной «Bosh». В углу тарахтел двухдверный холодильник шоколадного цвета с таким же именем. Клавдия отпустила мою руку и решительно распахнула обе дверцы морозильного агрегата.

— Ого! — присвистнула она. — Такого я даже в кино не видела!

Движимая любопытством, я приблизилась.

Недра огромного, приближающегося по размерам к моей большой комнате, холодильника были забиты до отказа. Продукты, несомненно, высочайшего качества и совершенно фантастической стоимости.

— Живут же люди, — завистливо вздохнула Клюквина, — ты тоже могла бы так жить!

— На мою-то зарплату? — усмехнулась я.

— Нет, дорогая, на зарплату мужа!

— Мой будущий муж умер. И нечего теперь плакать по тому, что могло бы быть. Сама знаешь: снявши голову, по волосам не плачут!

С этими словами я, гордо подняв подбородок, удалилась в ванную.

…Он сидел в джакузи, до краев наполненной водой, и вода отчего-то была красного цвета. По странной прихоти мужчина принимал ванну полностью одетый: в джинсах, ботинках и кожаной куртке.

— К-Клава! — заикаясь, позвала я.

Клюквина не замедлила явиться на зов, уловив панические нотки в моем голосе.

— А что у него с горлом?

Клавка сегодня побила все мыслимые и немыслимые рекорды по задаванию глупых вопросов.

— Я, конечно, не специалист, но мне кажется, что оно перерезано от уха до уха, — стуча зубами, пояснила я.

— И ты думаешь, он умер?

— По-моему, да…

Пару секунд мы пялились на гражданина в ванной. Если бы не ужасный разрез на шее, его вполне можно было бы назвать симпатичным. Но в данный момент товарищ выглядел, прямо скажем, паршиво.

Не сговариваясь, мы с Клюквиной бросились к выходу. Клавка при этом издавала сдавленное попискивание, а я только и смогла распахнуть рот в беззвучном крике.

Каким-то образом мы оказались в метро. В вагоне, битком набитом народом, нас загнали в угол и крепко стиснули со всех сторон.

— Афоня, — Клавдия прижалась ко мне, дрожа всем телом. — Тебе не кажется, что два трупа в один день — это перебор?

— Кажется…

— Ты думаешь, его убили?

— А ты решила, что это он сам? Я понимаю, можно вскрыть вены, выпить таблетки, повеситься, устроить самосожжение, в конце концов! Но чтоб горло самому себе перерезать…

Я с сомнением покачала головой. Клавка понимающе кивнула и снова спросила:

— А кто это?

— Я думаю, это Павлик, хозяин квартиры.

— Они педики? — удивилась сестренка.

— Почему?

— Ну, раз вместе жили…

Честно говоря, я уже не была уверена, что парни жили вместе. Но все же какая-то связь между ними была.

— Нет, не думаю, что они педики. Квартира Павлика, это почти точно. А вот Коля… Может, они вместе работали? — я вопросительно посмотрела на сестру.

Она пожала плечами и закрыла глаза. Клавдия, честно говоря, выглядела плохо: бледная, как простыня, с капельками пота на лбу и над верхней губой. Я тоже чувствовала себя не лучшим образом. Тоска по прежней спокойной жизни иногда становилась просто щемящей. Но шестое чувство подсказывало мне, что спокойная жизнь надолго сделала мне ручкой. Невыносимо хотелось хлопнуться в обморок и хоть таким образом дать отдохнуть мозгам. Но, к сожалению, никак не получалось. Тогда я мрачно заявила:

— Надо в милицию идти.

— Опять ты со своими ментами! — воскликнула Клюквина. — Иди, кто тебя держит?! Только предупреждаю: эти деятели от закона повесят на тебя оба трупа. Передачи в тюрьму таскать не буду, и не надейся!

Я затравленно оглянулась. Вокруг нас образовалась небольшая пустота, а пассажиры изумленно хлопали глазами.

— Ты меня совсем за идиотку держишь?! — вполголоса возмутилась я. — Между прочим, я литературу преподаю. И не где-нибудь, а в гуманитарном лицее! Столько книг перечитала, тебе даже во сне не снилось!

— Ха-ха-ха! Можно подумать, вы в своем лицее Агату Кристи изучаете. Или Корецкого!

— А «Преступление и наказание»?! — изумилась я. — Чем не детектив?

— Ой, Афоня, брось! Это не детектив, а руководство по эксплуатации старушек и топора. И вообще, — резюмировала Клюквина, — смотри на жизнь реально, а не с позиции учителя литературы!

В вагоне стало немного свободнее. Оставшиеся пассажиры по-прежнему с интересом наблюдали за нашим спором. Я пунцово покраснела и выскочила из вагона (хорошо, остановка как раз была!), увлекая за собой Клавку.

Мы уселись на скамейку в вестибюле, но спорить уже не хотелось. Клавдия, думаю, выдохлась, потому что обреченно махнула рукой и проронила:

— Делай, что хочешь…

При этом вид у нее был такой несчастный, что мне стало ее жалко.

— Ты, Клавочка, главное, не волнуйся! Я позвоню в милицию из автомата, сообщу о трупах, имени своего, разумеется, не назову, даже голос изменю.

Клюквина какое-то время бессмысленно смотрела в пустоту, потом принялась внимательно изучать мраморный пол под ногами и, когда я уже начала терять терпение, согласилась:

— Ладно, может, ты и права. Пойдем звонить в милицию.

По эскалатору мы поднялись наверх и отыскали телефон-автомат.

— У тебя карта есть? — спросила я у Клавки.

Она постучала согнутым указательным пальцем по лбу и напомнила:

— Милиция бесплатно, а также пожарная охрана, «Скорая помощь» и служба газа.

— Будем надеяться, что ни врачи, ни пожарные нам не понадобятся в ближайшее время — очень, знаешь ли, до пенсии дожить хочется… — ответила я, нажимая на кнопки.

Набрав 02, я внимательно слушала длинные гудки. Первый звонок в службу охраны правопорядка остался без ответа.

— Хоть бы автоответчик поставили! — проворчала я, повторяя попытку. Мне всегда казалось, что подобные конторы должны оперативно реагировать на звонки граждан, иначе зачем они вообще нужны?

— Дежурный по городу капитан Смелов, — после четвертой попытки ответил усталый мужской голос.

Мне стало несколько неловко: а вдруг я отвлекла капитана от важного дела? Может, он допрашивал особо опасного преступника, а я так настойчиво трезвонила. А может, милиционер отдыхал от трудов праведных, засад и перестрелок? В конце концов, пришлось себе напомнить, что я не просто так звоню, а по очень срочному и важному делу.

— Здрасте! Вас трупы интересуют? — я слегка зажала нос пальцами и повысила голос до детского писка.

Дежурный Смелов помолчал, а потом сурово обратился ко мне:

— Мальчик, твоя шутка попадает под статью о телефонном терроризме. Сейчас вот вышлю наряд, и тебя отправят в тюрьму! Не доводи до греха, иди домой, посмотри «Спокойной ночи, малыши» и ложись спать…

— Нет, нет, — затараторила я, опасаясь, что капитан положит трубку. — Я не обманываю, дяденька! На улице Ферганской, дом 16, квартира 92 в ванной лежит труп с перерезанным горлом. А во дворе этого же дома в машине «Ауди» темно-вишневого цвета еще один…

Снова повисла пауза. Времени на раздумья не оставалось, и я отчаянно брякнула первое, что пришло на ум:

— А еще там бомба!

В трубке раздался какой-то грохот. Уж не свалился ли в обморок капитан Смелов? Я представила себе, как в дежурной части на полу валяется без чувств мужчина в милицейской форме, и с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться. Вовремя вспомнилось, что смех в такой ситуации был бы совершенно неуместен — тогда этот звонок совершенно спокойно можно было бы отнести к разряду шутки или телефонного хулиганства.

Клюквина, услыхав про бомбу, открыла рот и принялась испуганно озираться. Видимо, она решила, что сию минуту на станцию ворвется отряд ОМОНа, немедленно нас арестует и тут же на месте расстреляет без суда и следствия.

Посчитав, что миссия выполнена и работники милиции теперь обязательно отреагируют на сигнал, я повесила трубку. Теперь мы могли со спокойной душой отправиться домой и хорошенько отдохнуть. Сегодняшний день казался мне бесконечно длинным — столько событий произошло! И что примечательно: все они ничего, кроме неприятностей, нам с Клавкой не сулили.

Я предложила сестре воспользоваться наземным транспортом. Спускаться опять под землю почему-то не хотелось. Клавдия уныло кивнула и нехотя поплелась за мной. Вообще, последние полчаса Клюквина вела себя довольно странно: она периодически вздрагивала, оглядывалась и подавленно молчала. Иногда она посматривала на меня то с подозрением, то с восхищением, то с жалостью. Короче говоря, вела себя так, словно у нее слегка перекосило крышу. Впрочем, осуждать

Клюквину не стоило, потому что у меня в душе творилось примерно то же самое, а иными словами — полный бардак. Однако лезть в душу сестре я не торопилась, хотя и изнывала от беспокойства.

В троллейбусе мы протиснулись в самый дальний угол, тесно прижались друг к другу и одновременно всхлипнули.

— Афоня, ты это зачем про бомбу соврала? — тоненьким голоском спросила она. — Ведь там не было никакой бомбы?

Глаза Клавки вспыхнули надеждой, и я неожиданно поняла. Ее не совсем обычное поведение объясняется страхом за свою и мою жизнь. Она вдруг решила, что в квартире Павла я обнаружила взрывное устройство, но по каким-то причинам ей об этом не сообщила. Может, просто забыла, а может, умышленно промолчала, чтобы не волновать ее. Обида на меня и ощущение минувшей опасности ввергли Клавку в небольшой шок. Сестринские чувства забурлили во мне со страшной силой. Я обняла Клавку за плечи и порывисто прижала к груди.

— Не было никакой бомбы, — успокоила я сестру.

— Да-а, — обиженно протянула она, — а зачем тогда ты милиции про бомбу сказала?

— Да потому, что дежурный принял меня за ребенка и посоветовал идти домой спать, пригрозив статьей… Зато когда услышал про бомбу…

Тут я замолчала, вспомнив странный стук в дежурке.

— Чего? — Клавдия нетерпеливо дернула меня за рукав.

— Знаешь, — я окончательно смутилась и опустила глаза, — кажется, дежурный упал в обморок…

— Иди ты! — не поверила Клавдия. — Надо же, а еще милиция называется! Что ж тогда говорить о нас, простых обывателях?

В полном молчании и в крайне подавленном настроении мы наконец прибыли домой. Я быстренько приняла душ и устроилась на кухне. Пока Клюквина гремела кастрюлями и сковородками, стряпая нам ужин, я горячо и торопливо рассказывала Тырочке о событиях минувшего дня. Черепашка настолько прониклась, что даже высунула свою головку из воды. Клавдия периодически вздыхала и дополняла рассказ красочными деталями. Под конец рассказа я так расчувствовалась, что тихонечко заревела. Тыра, впервые увидевшая хозяйку в слезах, зажмурилась от ужаса и залегла на дно. Клавдия раздраженно грохнула чайником и… гоже заревела. Минут пять на кухне слышались только всхлипы и судорожные вздохи.

— Ешь, — сестрица первой пришла в себя и поставила передо мной тарелку с салатом из огурцов с помидорами. С трудом пропихнув в себя несколько кусочков, я заявила об отсутствии аппетита и ушла в комнату. Там я забралась с ногами в любимое кресло и попыталась привести мысли в порядок. Это удавалось плохо. В конце концов, я плюнула на это зряшное дело и включила телевизор. Передавали сводку криминальных новостей. По правде говоря, уже давно я не смотрю серьезные телепередачи. Причина проста, как бином Ньютона, — они сильно напоминают хронику происшествий. Не проходит и дня, чтобы кого-то не убили, чего-то не взорвали или не произошла какая-нибудь катастрофа…

— Сегодня вечером в доме на Ферганской улице был обнаружен труп мужчины, — сурово хмурясь, сообщила симпатичная телеведущая. — Хозяин лежал в ванне с перерезанным горлом…

Камера панорамно показала уже знакомую мне квартиру. Голос дикторши уже за кадром продолжал:

— Во дворе этого же дома в автомобиле «Ауди» оперативные работники обнаружили еще один труп. Он принадлежит инструктору одного из оздоровительных центров города. По заключению экспертов, причиной смерти стала острая сердечная недостаточность, наступившая в результате введения большой дозы препарата, парализующего работу сердечной мышцы. По факту двойного убийства возбуждено уголовное дело. В связи с этим разыскиваются две молодые женщины…

Далее следовало довольно подробное описание нас с Клавдией!

— Господи! — простонала я. — Этого не может быть!

Я вскочила и забегала по комнате, потом рухнула в кресло и снова забегала, как зверь в клетке. За этим занятием меня и застала Клюквина.

— Афоня, ты чего? Заболела? — озаботилась она.

Я подбежала к ней и, припав к плечу, зарыдала:

— Клава, Клавочка! Они нас найдут и посадят. А я не хочу в тюрьму, мне нельзя в тюрьму!

Клавдия, кажется, ничего не поняла — на данный момент ее беспокоило только мое душевное состояние. Сестра быстренько сгоняла на кухню и вернулась с рюмкой коньяка в руке.

— На, выпей! Как говорится, успокой нервы, с ними стресс… В журнале «Здоровье» писали, что рюмочка коньяку — первейшее антистрессовое средство.

Я залпом выпила коньяк, даже не почувствовав его вкуса. Секунду спустя «лекарство» стало оказывать благотворное влияние на нервную систему. Я заметно приободрилась, вытерла слезы и, по возможности, подробно и обстоятельно рассказала Клавдии о телевизионном сюжете.

Клавка еще раз сбегала на кухню. На этот раз она вернулась еще с одной рюмкой и початой бутылкой коньяка, оставшейся от какого-то праздника.

— Чувствую, одной рюмкой не обойдется, — пояснила она, уловив мой недоуменный взгляд.

Быстренько сняв стресс у себя, сестрица сморщилась, передернула плечами и молвила:

— Значит, они все-таки приехали… Жаль, честное слово, что там не было настоящей бомбы! А вот мне интересно, откуда им наши приметы известны?

— Может, кто из соседей видел, как мы входили или выходили? — подумав, предположила я. — Соседи, особенно соседки, знаешь, какие любопытные?! А если старушка попадется — все, хана!

Такая расскажет и что было, и чего не было.

— А что, в милиции такие дураки и не могут отличить бред склеротичной бабки от реальных фактов?

— Могут, наверное, — пожала я плечами. — Но только не сразу… Что делать-то, Клав?

— Спать идти! Сейчас вот только хлопнем еще по рюмашечке — и бай, бай!

Мы хлопнули. Меня передернуло, но успокоения не наступило.

— Как это бай, бай? — удивилась я. — Нас ведь ищут!

— Ну и пусть себе ищут! Они за это зарплату получают, — мне показалось, что под воздействием коньяка Клавка расслабилась и стала лучше соображать. — Подумай, Афанасия, даже если нас видела какая-нибудь старушка, какое она могла дать описание?

Я притихла, пытаясь сообразить. Но, в отличие от Клюквиной, у меня коньяк тормозил умственную деятельность. Поэтому я решила не утруждаться понапрасну и озадаченно уставилась на сестру. Клавдия заметила мое смятение, удовлетворенно кивнула и принялась рассуждать:

— Возьмем условную старушку-соседку, которая и сдала нас ментам…

— Возьмем, — согласилась я.

— Видеть она нас могла в «глазок», в замочную скважину и в щелку между косяком и дверью. Впрочем, последние два предположения отметаем. Замочные скважины малы, а старушка подслеповата. Щель… Тоже маловероятно — мы бы услышали, как дверь приоткрывается. Следовательно, остается «глазок». Он, конечно, приближает предметы, но он же их и деформирует. А старушка, как мы уже договорились, подслеповата.

Я восхищенно взирала на сестру, пораженная се логикой и прозорливостью. Кое-что, правда, меня смущало. А вдруг эта условная старушка была в очках? Тогда зоркость у нее, как у Чингачгука! Впрочем, о своих сомнениях я предпочла промолчать: очень хотелось, чтобы Клавдия меня успокоила и рассеяла все сомнения. Сестра между тем продолжала:

— Итак, наши приметы. Две красивые девушки, стройные, среднего роста. Одна с длинными каштановыми волосами, другая — блондинка со стрижкой «асимметричное каре». Обе одеты в джинсы и куртки. Вот и все! А теперь скажи: сколько девушек подходит к данному описанию в таком городе, как Москва?

— Сколько?

— Миллион! — Клавка торжественно воздела руки к потолку. После недолгого молчания она добавила: — Но внешность на всякий случай надо поменять. А ну, поворотись-ка, сынку!

Клавка сдернула меня с кресла и завертела в разные стороны, словно куклу.

— Та-ак, пострижем, перекрасим… Внешность у тебя, Афоня, запоминающаяся. Хорошо бы еще, конечно, пластическую операцию сделать, но это чересчур долго, да и, прямо скажем, дороговато!

Я зарделась от комплимента по поводу моей внешности и от пластической операции категорически отказалась.

— Ладно, — смилостивилась Клюквина, — обойдемся стрижкой и окраской волос. Да, кстати, можно еще и мэйк-ап наложить.

— Кого наложить? — не поняла я.

— Эх, деревня ты, Афоня, а еще училка! — пре-зрительно поморщилась сестрица. — Мэйк-ап — это макияж по-нашему!

— Вот и говори по-нашему! — я разозлилась. — И, вообще, подумай, как ты свою внешность изменишь. Она у тебя, конечно, не такая выдающаяся, но все же…

Я демонстративно осушила еще одну рюмку и удалилась, громко прикрыв за собой дверь.

Лежа в кровати и натянув на голову одеяло, я никак не могла согреться. Невеселые, мрачные мысли заставляли меня вертеться с боку на бок. Вскоре в спальню на цыпочках прокралась Клюквина.

— Афоня, ты спишь? — шепотом спросила она.

Я зажмурилась и еще плотнее закуталась в одеяло. Издав глубокий вздох, Клавка залезла к себе в кровать, немного там повозилась и затихла. Уверена, что сестрица тоже не спала. Оно и понятно! Вы знаете человека, который в один день встретил двух покойников, узнал о том, что он особо опасный преступник и вовсю разыскивается милицией? Кто способен заснуть в такой ситуации? Во всяком случае, я не принадлежу к числу таких индивидуумов. Промучившись подобным образом довольно долго, я пришла к выводу, что не смогу спокойно спать до тех пор, пока… пока не найду убийцу. Немного ошарашенная собственной решимостью, я вскочила и включила большой свет.

— Клюква, подъем! — рявкнула я, срывая одеяло с сестры. — Дело есть…

Клавка недовольно жмурилась и терла глаза кулачками.

— Чего это ты, Афоня? Клопы закусали?

— Не говори ерунды, — одернула я сестрицу. — У нас клопов нет, слава богу. Чего ты там о стрижке и окраске бухтела? Я согласна. Приступай, мастер!

Клавдия таращила на меня глазищи, явно удивленная моим поведением.

— Тебе нельзя пить, Афанасия, — строго произнесла она. — Глупеешь прямо на глазах…

— Тетеря! Некогда мне с тобой объясняться. Собирайся!

— Куда?

— В круглосуточный супермаркет!

— Зачем?!

— Будем внешность менять.

— Зачем? — снова повторила Клавка, проявляя чудеса бестолковости.

— Чтобы в тюрьму не сесть, — пояснила я, роясь в шкафу и выбрасывая оттуда вещи. — Одевайся, кому говорю!

— А утром нельзя это сделать?

— Нет! Нужно торопиться, неужели неясно?!

Клюквина решила, что я спятила. Этот диагноз совершенно четко читался в ее глазах. А с сумасшедшими спорить — дело бесперспективное и глупое, поэтому Клюквина поднялась с кровати и начала одеваться.

— Афоня, где мои брюки? — несмело пискнула она.

— Мои надевай, да пошевеливайся! Время теряем!

Мы весьма оперативно оделись и в скором времени уже двигались в направлении супермаркета.

Сонные кассирши и не менее сонная охрана равнодушно наблюдали, как две девицы горячо спорят о чем-то возле прилавков с косметикой, парфюмерией и прочими дамскими причиндалами. А спор у нас с Клавкой произошел из-за того, что никак не могли решить, в какой цвет перекрашиваться.

— Ты должна меня слушаться, — втолковывала я Клавдии. — Я старше!

— Зато я дипломированный специалист! — пыталась переубедить меня Клюквина, для пущей важности топая ногами.

Специалистом Клавка и в самом деле была классным. Трудилась она в одном очень известном салоне красоты на улице Тверской. У нее в клиентах ходят многие обеспеченные люди. Вспомнив об этом, я заткнулась и предоставила Клавдии полную свободу действий. В конце концов мы выбрали радикальный черный цвет для меня и натуральный медный — для Клюквиной и, прихватив заодно тортик, расплатились и пошли домой.

Дома, быстро сообразив, что уснуть сейчас у нас не получится, мы с Клюквиной намазали друг друга краской и в ожидании «пока схватится» уселись пить чай с тортом.

Хорошая порция сладкого и процесс изменения внешности заметно повысили мне настроение, и я уже сидела, счастливо улыбаясь. Клавка, судя по ее блестящим глазам, тоже пришла в себя и в перерыве между пятой и шестой чашкой чая принялась рассказывать забавные истории с богатенькими дамочками, посещающими их салон.

— Пора, — сообщила сестра спустя сорок ми-нут. — Пойдем мыть головы, а потом я тебя постригу…

Пока Клавдия занималась моим преображением, я, немного помаявшись, сообщила ей о принятом решении:

— Знаешь, Клава, нам надо его найти.

— Кого? — беспечно отозвалась она, щелкая ножницами возле моего уха.

— Того подонка, который меня оставил почти вдовой. Ведь, если по справедливости, Клав, мы с этим Колей могли бы и пожениться! А теперь, вместо того чтобы бегать на свидания к любимому, я бегаю от милиции. В общем, с завтрашнего дня приступаем к поискам. Вернее, уже с сегодняшнего.

Некоторое время Клавдия молчала. Мне были слышны лишь ее вздохи и звук щелкающих ножниц.

— Что ж, — наконец сдержанно ответила сестра. — Это разумное решение. Я тебе, конечно, помогу. И перво-наперво нужно разработать план оперативно-разыскных мероприятий. В кино все время так делают и… Ой, мама!

Клюквина смотрела на меня широко раскрытыми глазами, прикрыв рот ладошкой. На ее лице ясно проступало выражение неподдельного испуга.

— Что? — отчего-то шепотом спросила я.

— Афоня, ты только не волнуйся, ладно? В общем-то, ничего особенного, мне даже нравится… Немного непривычно, но это пройдет со временем. Главное — спокойствие, Афанасия!

Я не на шутку взволновалась и, как всегда в таких случаях, провела рукой по волосам. И похолодела: волос не было! Точнее, они были, но как-то очень мало. Издав страшный и одновременно грозный рык, я бросилась к зеркалу.

— Кто это? — спросила я симпатичного юношу с большими глазами и черными волосами. — Это я?

Чтобы убедиться в этом предположении, я показала юноше язык, немного поморгала и подергала себя за ухо. Отражение повторило все мои действия. Значит, паренек в зеркале — это моя собственная личность, только очень сильно видоизмененная. Настолько, что с первого взгляда узнать практически невозможно. Волосы было жалко, но результат неожиданно мне понравился. Я скорчила смешную рожицу, показала зеркалу язык и вернулась в комнату. Клюквина приготовилась к безвременной кончине.

— Афанасия Сергеевна, — торопливо заговорила она. — Прежде чем что-то предпринять, подумай хорошенько! Я, между прочим, твоя сестра. Ну, увлеклась, ошиблась на пару сантиметров… Это еще не повод калечить человека! Мастера может обидеть каждый. Кстати, у нас в салоне подобное произведение искусства стоит половину твоей зарплаты! Это очень даже модно…

Я стояла молча, уперев руки в бока, и пыталась сурово хмуриться. Это получалось плохо: улыбка то и дело прорывалась наружу сквозь маску гнева. Клавка мое молчание истолковала по-своему. Она решила, что это тревожный знак, и сменила тактику. Голос у сестры задрожал, а глаза наполнились слезами:

— Ты думаешь, я довольна тем, что стало с моей головой? Только посмотри, в кого я превратилась! — Бывшая блондинка Клюквина интенсивно затрясла огненно-рыжими прядками. — Теперь я похожа на апельсин!

На мой взгляд, вышло довольно неплохо, и Клавка больше походила на солнечный лучик. Однако в воспитательных целях я промолчала и сдержанно произнесла:

— Пошли торт доедать.

Клюквина сообразила, что угроза расправы миновала, и с немного растерянным выражением лица двинулась следом за мной.

За чашкой чая, с аппетитом уплетая торт, я заявила:

— Завтра поедем в оздоровительный центр.

Попробуем там что-нибудь разузнать об этом Николае…

Клавдия согласно кивнула, с тревогой наблюдая, как последний кусок торта исчезает у меня во рту с невероятной быстротой.

Сыто икнув, я погладила себя по животу и хорошо поставленным учительским голосом скомандовала:

— А сейчас пошли спать. Нам завтра понадобится много сил, нужно хоть пару часов отдохнуть…

Возражений со стороны сестрицы не последовало и на этот раз, поэтому мы удалились в спальню. Как ни странно, но я уснула почти мгновенно. Видимо, принятое решение и какой-никакой план действий на ближайшее время успокоили мою нервную систему и поспособствовали также душевному успокоению.

Утро следующего дня началось с приятного сюрприза: за окном все было белым-бело. Наверное, под утро выпал снежок. И если вчера мы с Клюквиной усердно месили привычную осеннюю грязь, то сегодня предлагалось месить ту же грязь, но уже вперемешку со снегом. Однако в данный момент я думала не об этом. Просто глазам было приятно смотреть на белое покрывало и на желтую листву, укрытую снегом. В какой-то момент даже показалось, что это добрый знак, и все, что мы задумали, обязательно исполнится. Конечно, я знала, что впереди зима и снег уже скоро надоест, но ведь это будет потом…

Я сладко зевнула и бросила взгляд на кровать Клюквиной. Кровать, как ни странно, была аккуратно застелена, а с кухни доносились умопомрачительные запахи. Влекомая ими, я потянулась в Сторону пищеблока.

Рыжая Клавка металась от плиты к столу. Наблюдая за ее почти броуновским движением, я почувствовала легкое головокружение и уселась за стол, чтобы не потерять равновесие.

Вместе с тостами и кофе Клавдия положила передо мной трубку радиотелефона и листок бумаги, на котором были написаны какие-то цифры.

— Что это? — удивилась я.

— Это телефон оздоровительного центра «Импульс». Пока некоторые, — сестра выразительно посмотрела в мою сторону, — дрыхнуть изволили, одна умная и трудолюбивая девушка навела кое-какие справки…

Я саркастически ухмыльнулась, с аппетитом хрустя тостом:

— А главное, эта девушка чрезвычайно скромна… До такой степени, что не смогла позвонить в

Импульс» и сама побеседовать с милой администраторшей.

— Привыкла ты, Афанасия, ко всему готовенькому!

Сестра укоризненно покачала головой, а я неожиданно устыдилась. В чем-то она, несомненно, была права. С тех пор как Клавдия объявилась, я почти забыла о домашних хлопотах. Мыть, стирать, убирать, готовить я не любила с детства. Особенно готовить. Сама я могла питаться исключительно бутербродами и сосисками, а сооружать ужин из трех блюд для себя любимой… На это было откровенно жаль времени. Генеральную уборку я делала раз в месяц, скрепя сердце, а со стиркой великолепно справлялась стиральная машина. Явление Клюквиной перевернуло всю мою жизнь с ног на голову. Вернее, наоборот. Всевозможные салаты, разнообразные первые блюда, блинчики, пирожки, оладушки стали теперь неотъемлемой частью быта. Я с удивлением узнала, что из курицы обыкновенной можно приготовить совершенно дикое количество блюд, тогда как мне были доподлинно известны только два: курица отварная и цыпленок табака. Причем последний — только из телепередач и со слов сослуживцев. То же самое относилось и к быту: квартира сияла чистотой, мои вещи постираны, тщательно отглажены и аккуратно разложены по местам. Мне больше не приходило в голову искать колготки в холодильнике или, пардон, трусики и бюстгальтер в шкафу с верхней одеждой. При всем при этом Клавдия еще и работала в своем салоне! Вот что значит разумная организация труда!

Я с теплотой и благодарностью посмотрела на сестру и набрала номер оздоровительного центра «Импульс». После первого же гудка приятный женский голос промурлыкал:

— Добрый день! Мы очень рады вашему звонку. Меня зовут Светлана. Чем могу помочь?

— Привет, Светлана! Мы с сестренкой решили заняться своим здоровьем. Что ваш центр может нам предложить? — я говорила таким тоном, каким, по моему мнению, говорят богатенькие избалованные дурочки.

— О-о, поздравляю вас! Вы набрали именно тот номер, который вам нужен!

Далее Светлана минут пятнадцать рассказывала о прелестях центра и о предоставляемых услугах. От обилия информации у меня слегка закружилась голова, и я попыталась прервать словоохотливую девицу. Это удалось с третьей попытки, едва я спросила ее о стоимости пропуска в этот земной рай. Светлана весело чирикнула сумму, выразила горячее желание видеть нас с сестрой в числе постоянных клиентов «Импульса» и отключилась. Я же почувствовала неприятный холодок в области живота и еще раз задалась вопросом: а кому это нужно и зачем я влезаю в это дело. Вразумительного ответа не нашлось, отчего я разозлилась и в сердцах хватила кулаком по столу. Чашки жалобно звякнули, а Тырочка в который раз залегла на дно аквариума.

— Чего, Афонь? — обеспокоилась Клавдия.

— Знаешь, Клав, здоровье-то, оказывается, дорогое удовольствие…

— А то! — усмехнулась сестрица. — Известно ведь — лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным! Ладно, что тебе в «Импульсе» скачали? Есть что-нибудь интересненькое?

— Полно. Спортивно-оздоровительный центр предлагает нам массу услуг. Солярий, косметолог, парикмахер, массаж, бассейн, доктора, а самое главное — занятия по аэробике, фитнесу, латиноамериканским танцам и даже тайбо! Занятия проходят как в группах, так и индивидуально…

— Это как? — не поняла Клавдия.

— Просто! Тебе выдают персонального тренера, и он занимается только с тобой. Вместе с абонементом выдается клубная карточка. В общем, мы можем провести в «Импульсе» целый день, они работают с 10 до 21 часа, и скучать не придется. А по вечерам у них нередко бывают различные развлекательные мероприятия… Кажется, ничего не упустила, — я перевела дух и налила себе еще кофе.

— Упустила, — уверенно заявила Клюквина, повторяя мой маневр. — Ты забыла назвать стоимость этой сказочной жизни!

— Вот в этом-то и весь вопрос! — я тяжело вздохнула. — Цены, сама понимаешь, выражаются исключительно в у.е. Причем эти самые у.е. — не доллар, который последнее время приобрел ужасную привычку падать, а евро с его мерзкой тенденцией к росту…

— Афанасия Сергеевна, не томи!

— Короче говоря, абонемент на месяц стоит 480 у.е., на полгода — 620, ну, и на год…

— Не надо, — перебила меня Клюквина и уперлась взглядом в потолок.

Я почти уверена, в голове у нее включился калькулятор, переводя непривычные евро в родные рубли.

— Афоня… — неуверенно сказала Клавка, закончив вычисления. — Афанасия…

Такой голос и такое выражение лица бывало у нее, когда она заранее знала — последующее предложение будет решительно отвергнуто. Тогда Клюквиной приходилось прилагать максимум усилий, чтобы меня переубедить. И вот что обидно — чаще всего ей это удавалось. Заметив страдания Клавдии, я призадумалась. Что же она могла предложить? Продать у нас совершенно нечего… Надеюсь, на внутренние органы она не претендует. И тут догадка молнией вспыхнула в моей голове.

— Нет… Клюква, только не это! — воскликнула я. — Не говори мне…

— А у нас есть выбор? — Клавка вскочила и забегала по кухне. — Или, может, ты желаешь обратиться в школьную кассу взаимовыручки?

— Взаимопомощи… — машинально поправила я. Такой анахронизм действительно пока еще существовал в нашем учебном заведении.

— Неважно! — возбужденно продолжала Клавдия. — Кто там у вас сейчас кассир? Нинка? «Нина Васильна, мне хотелось бы взять в кассе почти тысячу евро. Нам с сестрой, знаете ли, нужно здоровье поправить!»

Я внимательно наблюдала за передвижениями сестрицы по кухне и всерьез опасалась, что, двигаясь с такой скоростью, она превратит ее в руины. Внезапно сестричка прекратила беготню, уселась рядом и, ласково погладив меня по голове, принялась осторожно втолковывать:

— Пойми, Афоня, у нас нет выбора! Ты сама говорила — надо найти убийцу. А для этого все средства хороши, в том числе и денежные. Особенно денежные! Мы же не можем сидеть сложа руки!

— Но, Клавочка, — я подняла на нее полные страдания глаза, — мы так хотели в Европу! Рождество, Новый год…

Дело в том, что мы однажды возмечтали отправиться в Европу на встречу Нового года и Рождества. С этой целью мы уже полгода откладывали деньги на поездку. И вот теперь вся Европа летит к черту! От досады я тихонько заревела.

— Не плачь, Афанасия! — Клавка тоже хлюпнула носом. — Ты же понимаешь, если нас арестуют, то вместо Европы мы отправимся в Магадан. Так что…

В Магадан не хотелось, но отказаться от мечты не так-то просто. Поэтому мы с Клавдией еще недолго поплакали, безмерно скорбя о несбывшихся надеждах. Наконец успокоились, твердо пообещав друг другу следующий Новый год встретить в Австрии.

Всю дорогу до «Импульса» мы с Клавкой скорбно молчали и избегали смотреть в глаза друг другу. В глубине души каждая из нас считала виноватой в случившемся именно себя.

С непривычки моя коротко стриженная голова сильно мерзла. Я провела рукой по ежику волос и надвинула капюшон.

— Деньги взяла? — хмуро поинтересовалась сестра.

— Угу, — я печально хлюпнула покрасневшим носом.

— А паспорт?

— Паспорт-то зачем? Мы ж не в загс идем…

— На всякий случай, — строго ответила Клавдия.

Вяло махнув рукой, я продолжила движение.

На стоянке возле спортивного центра стояло несколько машин — сплошь иномарки. Огромный джип, «Мерседес» и «БМВ» хищно смотрели своими глазами-фарами на мир.

— Контингент здесь, конечно, специфический, — поежившись, заметила я.

— Ага, — согласилась Клавка. — Одни бандюги, прости господи!

Мы вошли в огромный стеклянный вестибюль и обомлели. В центре негромко журчал фонтанчик с подсветкой. Везде стояли пальмы в здоровенных кадках, создавая ощущение тропического леса. Не хватало только райских птичек и экзотических рыбок. Впрочем, рыбки скоро обнаружились. Они мирно плавали в том самом фонтанчике и имели вид вполне экзотический и немного боевой.

— Тырочке здесь бы очень понравилось, — шепнула я на ухо Клавке.

— Ага, — кивнула она, — если бы эти твари ее не слопали в первые пять минут. Со стороны посмотреть, так им что черепашку, что человека заглотить — все едино!

Неожиданно откуда-то из зеленых зарослей вынырнула длинноногая девица и, обнажив в улыбке псе зубы, двинулась нам навстречу, мягко ступая на высоченных каблуках по ковролину.

— Добрый день, — еще шире раздвинула губы администраторша. — Очень рады вас видеть! Меня зовут Светлана. Чем могу помочь?

— Здрасте, — робко отозвалась Клюквина и заткнулась, предоставив мне роль первой скрипки.

— Здравствуйте, Светлана. Я уже звонила утром… Вот, остановили свой выбор на вашем центре.

Светлана невероятно обрадовалась, словно я сообщила ей давно ожидаемую приятную новость, и пригласила нас проследовать куда-то в глубь джунглей. Там между двумя пальмами обнаружилась дверца с надписью VIP. Длинноногая фея услужливо ее распахнула и пригласила нас в небольшую, уютно обставленную комнатку.

— Сок? Минералка? — любезно поинтересовалась Светлана.

Я неуверенно мотнула головой, чувствуя себя не в своей тарелке. А кто бы на моем месте не растерялся? Как-то непривычно ощущать на себе столь пристальное внимание. По этой причине я избегаю общения с продавцами в бутиках. Впрочем, самих бутиков тоже. Но Клюквина! Она, вероятно, оправилась от растерянности и сейчас сидела, закинув ногу на ногу, и потребовала апельсинового сока со льдом. Получив желаемое, Клавка благодарно кивнула и капризно подняла бровь:

— Итак?

Администраторша возбужденно защебетала, листая страницы рекламного буклета. Все это я уже слышала по телефону, поэтому внимание сосредоточила на фотографиях. Они были сделаны здесь, в центре.

— …Вы можете выбрать индивидуальный режим тренировок. Наши лучшие инструкторы будут заниматься только с вами… — Светлана перевернула страничку.

Я едва не закричала: на одной из фотографий щеголял бицепсами, трицепсами и прочими мышцами мой жених, ныне покойный Коля. Он контролировал, как выполняет упражнение на тренажерах эффектная дамочка бальзаковского возраста. Не знаю, почему, но я ощутила легкий укол ревности. Вот еще, новости! Глупее ситуации не придумать — я ревную! И не кого-нибудь, а труп! Бред!!!

— Что ж, — произнесла Клавка, — думаю, нас все устраивает. Ты согласна, Афанасия?

Я интенсивно затрясла головой, что должно было означать положительный ответ.

— Прекрасно! — просияла Светлана. — Сейчас мы заключим договор, потом доктор побеседует с вами, определит уровень вашей физической подготовки, и можете приступать к занятиям!

Девушка вышла за бланками договоров, заверив, что скоро вернется.

— Клава, ты его видела? — едва закрылась дверь, вполголоса спросила я сестру.

— Кого? — томно проворковала она.

— Коленьку моего покойного! — я схватила буклет и быстро нашла нужную фотографию. — Вот, смотри!

Клавдия вернулась в свое обычное состояние и всмотрелась в изображение.

— Точно, это он! Однако какой красавчик, а?! Эх, Афоня, не ценишь ты моей заботы! Принц, настоящий принц…

— Из-за твоей заботы мы и попали в эту дурацкую историю, — напомнила я. — А этот принц, если помнишь, в каком-то смысле уже того… помер немножко!

Вернулась Светлана с бумагами.

— Вы будете в группе заниматься или индивидуально? — поинтересовалась она, заполняя бланк.

— Индивидуально, — хором ответили мы с Клюквиной.

Девица с невероятной скоростью что-то писала в бумагах, время от времени задавая нам вопросы. Сестрица вполне толково ей отвечала, а мне очень хотелось, как говорят мои дети, «сделать отсюда ноги». Перед мысленным взором проплывали картинки, одна страшнее другой. Вот я в кабинете врача. Меня усадили в стоматологическое кресло, и доктор, плотоядно ухмыляясь и потирая руки, приближается ко мне с явно недобрыми намерениями. А вот и спортзал. В углу примостился жених Коленька. Причем сидел он в той же позе, что и в парке. Я же лежала на тренажере, придав ленная сверху тяжеленной штангой, и никто почему-то не спешил ее убирать… Кошмар был так реален, что пришлось пребольно ущипнуть себя за ногу. Вернувшись в не менее суровую действительность, я заметила, что Клавка и администраторша Света смотрят на меня с недоумением, явно чего-то ожидая.

— Извините, замечталась, — я густо покраснела. — Я что-нибудь пропустила?

— Деньги давай и паспорт! — прошипела Клюквина.

Бесконечно скорбя и страдая, я протянула Светлане требуемое. Прощай, Европа! Зато теперь можно целый месяц спортом заниматься. Мне, человеку по натуре довольно ленивому, сама мысль об этом казалась ужасной. И ведь не бросишь! «Уплочено», как говорится… Хочешь, не хочешь, можешь или нет, а придется гробить здоровье в этом оздоровительном центре. Мне стало очень жалко себя, и на глаза навернулись слезы. Я хлюпнула носом и потупилась. Клавка заметила мое смутное состояние, довольно чувствительно наступила мне на ногу и украдкой показала кулак.

— Что ж, — наконец сказала Светлана, протягивая нам экземпляры договоров и квитанцию об оплате, — все формальности улажены. Пройдемте в кабинет врача. Потом зайдем в зал, и я представлю вашего инструктора.

Доктор, миловидная женщина лет тридцати пяти, заставила нас с Клавкой выполнять странные манипуляции с собственным телом. Я грешным делом решила, что индийская йога практикуется здесь по полной программе. Ну, к примеру, как вам такое упражнение: опуститься на четвереньки, ноги на ширине плеч (одно это требование привело меня в замешательство). Затем следует принять упор «стоя на коленях» и отжиматься максимально возможное количество раз. Докторша даже вспотела, пока объясняла, чего именно ей от меня надо. Остальные упражнения примерно такие же. В конне концов несчастная женщина устала смотреть на мои мучения и, махнув рукой, подписала абонемент. Уже в коридоре, ожидая возвращения Клюквиной от улыбчивой медички, я внимательно рассмотрела свой пропуск в мир большого спорта. В графе «группа» стояла римская цифра III. Интересно, это много или мало? Вскоре появилась Клавдия. Я придирчиво рассмотрела ее абонемент. В особенности меня интересовала «группа». У Клюквиной значилась цифра II. После недолгих споров мы с сестрой пришли к выводу, что это все-таки не инвалидность.

Неизвестно откуда перед нами материализовалась длинноногая Светлана. Она по-прежнему улыбалась так, что ей позавидовали бы все стоматологи.

— Ну, все в порядке? — поинтересовалась она. — Пойдемте знакомиться с тренером.

Еще раз спросив себя, зачем все это надо, я вздохнула и ходко потрусила за Светланой.

В тренажерном зале за снарядом, больше похожем на дыбу, судорожно подергивалась какая-то субтильная девица. На ее лошадином лице было разлито такое страдание, что хотелось немедленно ее добить, тем самым прекратив агонию несчастной. За стеклянной перегородкой группа женщин из шести человек танцевала неизвестный, но горячий латиноамериканский танец. Об этом свидетельствовали зажигательные звуки не то самбы, не то румбы. Я немного задержалась, увлеченная зрелищем и музыкой. По правде говоря, «зажигать» получалось только у тренерши. Остальные выдава-ли какой-то гибрид между русской «барыней» и хохляцким гопаком.

«Вероятно, это группа здоровья», — решила я и поспешила догнать Светлану и Клавдию.

Мы миновали солярий, массажный кабинет и остановились перед дверью с надписью «комната инструкторов». Светлана деликатно постучала, и через секунду перед нами предстал молодой человек, лицом и статью очень похожий на Ван Дамма. Специально они таких подбирают, что ли?! На кого ни глянешь — красавцы и атлеты. Впрочем, осадила я сама себя, за такие деньги, которые сдирает центр со своих клиентов, лучше любоваться атлетами, чем стареющими борцами сумо.

— Добрый день, — с легким поклоном поздоровался красавец и вопросительно уставился на Светлану.

— Драсте… — прошептала я растерянно. Клавка молчала, округлив глаза и приоткрыв рот. Подозреваю, что юноша произвел на нее шоковое впечатление.

— Здравствуй, Гена, — привычно улыбнулась Света. — Это твои подопечные, Афанасия и Клавдия Клюквины. Девочки, а это ваш личный тренер, Геннадий Александрович Медведев. Передаю вас в его надежные руки.

С этими словами администраторша удалилась. Проводив ее долгим взглядом, Гена оценивающе смерил нас глазами.

— Значит, пришли спортом заняться, — подвел итог инструктор.

Мне не понравился ни его взгляд, ни его тон, поэтому я с вызовом ответила:

— Решили! А что, не подходим по фактуре?

— Мелковаты, конечно… Но это в принципе не важно. Мы тут любых принимаем и обучаем. Что ж, давайте обсудим программу и график тренировок…

Когда мы покидали гостеприимный оздоровительный центр, я чувствовала себя слегка пришибленной. Если верить нашему тренеру, таким доходягам, как мы с Клюквой, до вечера не дожить. Геннадий совершенно искренне недоумевал, почему это мы до сих пор еще ноги таскаем. Я хотела возразить, что Коленька был не в пример здоровее, а ласты склеил, но благоразумно промолчала. Нечего раньше времени человека пугать! Короче говоря, Гена заверил, что через месяц сделает из нас полностью здоровых людей. От этого заявления остатки моих волос вздыбились, а вдоль позвоночника забегали мурашки. Завершая экзекуцию, тренер предложил такой график занятий, что возникло горячее желание плюнуть на уплаченные деньги и бежать отсюда, куда глаза глядят. Нечеловеческим усилием воли я подавила этот порыв и затравленно уставилась на Геннадия. Наконец рандеву завершилось. Не чуя ног под собой я ринулась к выходу, увлекая за собой Клавдию. Вообще, Клавка вела себя странно до чрезвычайности. Она молчала, округлив глаза, изредка смеялась невпопад и томно вздыхала. По всем признакам, на Клюквину пала любовь.

На свежем прохладном воздухе сестра вынырнула из анабиоза и мечтательно вздохнула:

— Да-а, вот это принц!

— Тебя послушать, так кругом одни принцы! — разозлилась я. — И Коля, и Гена… Ты как хочешь, а лично я от этих «прынцев» уже ничего хорошего не ожидаю. Мало тебе одного…

— Как ты можешь, Афанасия! — встала Клавка на защиту любимого. — Твой Коля ни в какое сравнение не идет с Геннадием. И потом, живое к живому, прах к праху…

Я задумалась, пытаясь понять, что имела в виду Клавдия, говоря о прахе, но внезапно остановилась посреди дороги как вкопанная.

— Ты чего? — опешила Клюквина.

— Клава, это Гена! — деревянным голосом проскрипела я.

— Гена, а это Клава! — хохотнула ехидная сестрица.

— Мне кажется, на свидание в парк должен был явиться Гена.

Сестра удивленно заморгала.

— Смотри, что получается, — пустилась я в объяснения. — Тот Гена, с которым мы встретились, оказался вовсе не Геной, а Николаем. А должен был прийти этот Гена. Но по каким-то причинам не смог и прислал вместо себя Колю. Ну, а Коля, чтоб не путаться самому и не путать нас, так и остался Геной! Все очень просто! Ты поняла?

Клавдия уважительно смотрела на меня примерно с минуту, а потом честно призналась:

— Нет. Вернее, я поняла, что Коля — это не Гена, а Гена — не Коля. Только это было давно, еще когда мы покойного Колю домой везли…

Я всерьез разозлилась на сестру. Мне-то казалось, что мои выводы тонки и безукоризненны с точки зрения женской логики. А может, у Клюквиной мужской склад ума? Ведь давно известно, что женщины думают двумя полушариями мозга, а мужчины — всего одним. Я уже открыла рот, чтобы попенять Клавке на ее бестолковость, но она меня перебила:

— Не сходится…

— Что не сходится? — не поняла я.

— Перед тем как прийти на свидание в парк, я встречалась с твоим Колей. Он представился как Гена.

— Ну и что? — пожала я плечами. — Может, он хотел признаться в невольном обмане, когда пришел в парк, да не успел!

Клюквина внимательно посмотрела на меня и неожиданно заявила:

— Знаешь, Афоня, ты напоминаешь мне море на корабле.

— Своей красотой? — я кокетливо провела рукой по волосам.

— Нет. От тебя меня тоже тошнит.

Я обиделась и до самого дома не проронила ни слова. Зато в родных стенах уединилась с Тырочкой и в красках живописала ей свои сегодняшние приключения и переживания. Мои переживания оставили черепашку равнодушной, зато рассказ о диковинных рыбках заинтересовал молчаливую подругу. Она даже восторженно шевельнула два раза своими ножками. Клавдия была тиха, задумчива и рассеянна до безобразия. Вместо полноценного ужина она раскрыла пачку банальных пельменей. Причем вместо соли она сыпанула в кипящую воду сахар и долго его размешивала, глядя в пустоту. Пришлось мне отстранить ее от обязанностей кухарки и самой варить пельмени. Я даже рискнула достать с антресолей квашеную капусту, порезать туда лучок и заправить это чудо нерафинированным подсолнечным маслом. В мирное время подобная самостоятельность могла обернуться мини-скандалом. Капусту Клюквина запасала на зиму. Сейчас же мои партизанские действия остались без внимания. Признаться, я всерьез обеспокоилась. Оказалось, зря. Пока Клавка отстраненно жевала ужин, я изобретала способы отвлечения сестры от любовных грез. Ничего стоящего в голову не приходило. Я окончательно расстроилась и брякнула первое, что пришло на ум:

— Мне кажется, что убить должны были не Колю, а Гену.

Клюквина перевела на меня встревоженный взгляд и обеспокоенно спросила:

— Ты это серьезно?

— Конечно, — уверенно кивнула я. — Убийца знал, что в Таганский парк должен был прийти Гена, знал, где он будет ожидать девушку, а вот в лицо он Гену, скорее всего, не знал. Поэтому перепутал Геннадия с Коленькой… А дальше ты знаешь. Спрашивается, за что хотели убить Гену? В общем, Гена твой — тот еще перец! Так что ты завязывай пока грезам предаваться. Лучше ошибиться сейчас, чем слезы лить потом.

Клавдия внимательно выслушала меня, недолго поразмышляла и согласилась:

— В чем-то ты, Афоня, права. Но как же тяжело, когда разбиваются мечты и сердце.

— Это точно, Клавочка, — поддакнула я. — А мне-то каково?! Соломенная вдова, да и только!

Мы с сестрой одновременно всхлипнули, порывисто обняли друг друга и какое-то время хныкали, оплакивая нелегкую женскую долю.

Внезапно ожил мой мобильник. Я мгновенно успокоилась и испуганно посмотрела на Клавку.

— Кто это? — пискнула она.

— Не знаю. И знать почему-то не хочу…

Телефон продолжал настойчиво трезвонить.

— Ответь, Афоня! — велела Клюквина. — Не съест же он тебя, в конце концов!

Не могу сказать, что полностью разделяла ее мнение, но трубку послушно взяла. На определителе высвечивался совершенно незнакомый номер. Это внушало серьезные опасения.

— Алло? — дрожа всем телом, произнесла я.

— Афанасия Сергеевна? — уточнил мужской голос, показавшийся мне смутно знакомым.

— Ага… — слабо отозвалась я, впрочем, без особой уверенности, собираясь сию секунду скончаться.

— Александр Михайлович беспокоит…

Я облегченно перевела дух и уже более твердым голосом сказала:

— Слушаю вас, Александр Михайлович.

— Мне бы хотелось с вами встретиться. Дело сугубо личное и архиважное. Можно я к вам сейчас приеду?

— Да, да, разумеется, — пролепетала я, терзаемая тяжелыми предчувствиями. — Мой адрес…

— Я знаю, — перебил Александр Михайлович. — Буду через полчаса.

Он отключился, а я оторопело уставилась в темноту за окном. Клавдия нетерпеливо пописки-вала, не решаясь заговорить первой. В такой нервной обстановке прошло несколько минут.

— Афанасия, — нарушила молчание Клавка, — средневековая инквизиция бледнеет в сравнении с тобой. Скажи что-нибудь, а?

— Сейчас Александр Михайлович приедет, — не отрываясь от окна, объявила я.

— Это который мент? — уточнила Клюквина.

Вместо ответа я лишь тяжело вздохнула.

— Афоня, мне это не нравится, — тревожно заговорила сестра. — Мы обратились к нему с пустяковой просьбой, а тут вон как все оборачивается! Чего ему от тебя надо, спрашивается?

Вопрос был риторический, поэтому я трагически молчала.

— А вдруг он репортаж по телевизору видел?! Ну, тот, в котором нас разыскивали? — продолжала строить предположения Клавка.

— И что?

— А то! Подозрительно уж очень: сперва ты звонишь этому Михалычу, просишь узнать адрес владельца мобильника, а спустя какое-то время его находят в собственной ванной с перерезанным горлом. А во дворе дома еще один покойничек остывает… Не знаю, как твоему Михалычу, мне бы это точно не понравилось!

— Клавочка, — после недолгого молчания обратилась я к сестре, — как ты думаешь, он нас арестует?

— Факт! — уверенно отозвалась она и обвела глазами помещение, словно прощалась с родными стенами. — Иначе, зачем бы ему приезжать к нам?

Я обреченно вздохнула и поплелась собирать вещи.

«Вот ведь, как все обернулось! — размышляла я, пакуя сумку. — Говорила ж Клавке, не надо меня сватать за кого ни попадя. Не послушалась — и вот результат. И самое обидное: мы ни в чем не виноваты. Да разве ментов это интересует? У нас в стране половина заключенных невиновны, а сидят как миленькие. Кто будет с нами возиться? Эх, лучше б мы деньги на толкового адвоката потратили, а не на центр здоровья! Глядишь, срок бы и скостили. А интересно, сколько все-таки нам светит?»

Звонок в дверь прервал поток моих невеселых мыслей. Готовясь к самому худшему, я поплелась открывать.

На пороге стоял Александр Михайлович и смущенно улыбался.

— Вы один? — удивилась я.

Гость улыбаться перестал и украдкой оглянулся.

— Один… — несколько растерялся он, убедившись, что площадка перед квартирой пуста.

«Конечно, — с горечью подумала я, — с нами и один справится, чего ж группу захвата зря беспокоить!»

— А в чем, собственно, дело? Где Афанасия Сергеевна? — возвысил голос Александр Михайлович.

— Что значит, где? — я удивленно поморгала. — Здесь она, то есть…

Михалыч нетерпеливо перебил:

— Вот и позовите ее!

У меня возникло ощущение, что кто-то из нас двоих сошел с ума. Александр Михайлович, будучи братом одной из наших учительниц, довольно часто появлялся в школе. Мужчин, сами знаете, в школах мало, а живого общения с противоположным полом хочется. Особенно на банкетах, праздниках, вечеринках, да и рабсила в таких случаях лишней не бывает. Вот и старались училки, как могли: тащили братьев, племянников, знакомых и мужей (у кого они имелись, разумеется). Впрочем, мужья особым спросом не пользовались и вскоре отпали за ненадобностью. Так что стоявшего передо мной посетителя я видела не раз и теперь была твердо уверена, что это именно Нинкин братец. Да и трудно не признать такого видного товарища: под два метра ростом, косая сажень в плечах… А вот черты лица у него были утонченные, я бы даже сказала, аристократические. Больше всего мне нравились полоска тоненьких усиков, сливающаяся с бородкой идеальной формы, и очаровательные ямочки на щеках. Как все большие сильные люди, Александр Михайлович стеснялся своей силы и боялся ненароком что-нибудь сломать или кого-нибудь нечаянно зашибить. Однажды он пригласил меня на танец. Не знаю, что испытывал партнер, но мне казалось, что я зажата стальными тисками, что еще чуть-чуть, и мои ребра превратятся в пыль. Я терпела и натянуто улыбалась куда-то в область желудка. Сейчас, глядя на мужчину в полумраке коридора, я не сомневалась, что передо мной именно Александр Михайлович.

— Так я могу увидеть Афанасию Сергеевну? — напомнил он.

— Смотрите, — пожала я плечами и картинно подбоченилась.

Александр Михайлович с минуту таращился на меня, а потом растерянно произнес:

— A-а… ну… да… Вы это…

Он провел руками по своим стриженым и идеально уложенным волосам.

— Вот именно! — радостно кивнула я, коснувшись своих волос.

— У-ух! — облегченно выдохнул гость. — Не узнал! Вообще-то, хорошо, мне даже нравится, хотя и не очень-то привычно.

Я нахмурилась и предложила Александру Михайловичу пройти. В большой комнате, забившись в угол дивана, сидела Клюквина и обиженно смотрела на мир. Увидев меня в сопровождении мужчины, она затравленно зыркнула по углам комнаты и нахохлилась еще больше. Всем своим видом Клавдия демонстрировала безграничное презрение к представителю силового ведомства.

— Кхм… — робко кашлянула я. — Знакомьтесь, это — моя сестра, Клавдия. Клавочка, а это — Александр Михайлович, мой знакомый. Он по делу…

Клавка еле заметно кивнула и уставилась в потолок демонстративно-скучающим взглядом. Гость неуклюже топтался посреди комнаты, а я от волнения напрочь забыла о правилах хорошего тона. Молчание явно затягивалось.

— Чай, кофе? Может, минералки? — неожиданно пришла на помощь Клюквина.

— Ага… — крохотным эхом отозвалась я. — Вы садитесь, Александр Михайлович…

— Я лучше присяду, — улыбнулся он, усаживаясь на диван. — Сесть я всегда успею! А вот чайку, пожалуй, выпью.

Мы с Клавкой потащились на кухню.

— Вот садюга, прости господи! — ворчала себе под нос сестра. — Чайку ему подавай! Пришел арестовывать, так арестовывай! Чего нервы людям трепать? — И, подумав, добавила: — Гад!

От волнения Клавка перепутала ударения, и у нее получилось как-то по-деревенски: людям. Я умилилась, и глаза моментально заволокло слезами.

— Клавочка, — торопливо заговорила я, чтобы не разреветься, — значит, ты думаешь, он нас пришел арестовывать?

— Ха! А ты сомневалась? Конечно, зачем же еще? Ведь не ради твоих прекрасных глаз и полу-лысой головы?!

Я задумалась. Честно говоря, во время своих набегов на школу Александр Михайлович пытался оказывать мне кое-какие знаки внимания. То подгладывал угощения в тарелку, то подливал в рюмку напитки. При этом он смущенно краснел, странно косил глазами и немного заикался. Если напрячься, то с большой натяжкой все эти действия можно назвать ухаживаниями. Во всяком случае, сейчас мне бы этого очень хотелось.

Тяжело вздохнув, я подхватила вазочку с вишневым вареньем (лучшее произведение Клюквиной!) и обреченно зашагала следом за сестрой в комнату.

Чаепитие проходило в гробовом молчании. Время от времени Клавка бросала на Александра

Михайловича взгляды, полные ненависти и холодного презрения. Впрочем, цели они не достигали: гость невозмутимо пил чай, уставившись на дно чашки. Такая обстановка действовала на меня угнетающе. Я просто физически ощущала, как в душе нарастает паника. Терпеть это дольше было невыносимо, поэтому я отчаянно бросилась на амбразуру:

— Александр Михайлович, скажите, в тюрьму можно взять сапожки на каблуках? Итальянские, я их и не носила почти…

Александр Михайлович поперхнулся чаем и мучительно закашлялся. Клавка с явным удовольствием замолотила кулачками по его широкой спине.

— В ка-какую тюрьму? — утирая слезы, спросил бедняга.

— Ну, откуда ж я знаю? — пожала я плечами. — Хотелось бы, конечно, туда, где более комфортно…

Глаза гостя стали наполняться тихим ужасом. Он вжался в спинку дивана и изумленно моргал.

— А… Ну да… К-конечно, — в сильном волнении произнес Александр Михайлович. — В-вы в тю-тюрьму собрались?

— Ну, хватит! — рявкнула Клюквина. — Чего комедию ломать? Пришел арестовывать, так арестовывай! И нечего зря варенье жрать!

Клавка протянула вперед руки, ожидая, что на ее запястьях вот-вот защелкнутся наручники. Я с неохотой последовала ее примеру. Александр Михайлович запаниковал. Он переводил взгляд с меня на Клавдию и, кажется, проклинал минуту, когда явился сюда.

— Ну, что смотришь, как старый еврей на веник? Действуй, Саня! — поторопила гостя сестрица.

— У м-меня н-нет ордера… — пролепетал Александр Михайлович.

— Потом получишь, — отмахнулась Клавка. — Хотя, конечно, это безобразие. Пришел арестовывать опасных преступников один, без ордера… Может, у тебя и наручников нет?

Александр Михайлович отрицательно помотал головой и стыдливо потупился. Клюквина презрительно поморщилась:

— Эх, милиция! Один в обморок падает от трупов, другой — без наручников… Ладно, пойду поищу веревку. Вроде была где-то на антресолях…

Бормоча себе под нос разнообразные эпитеты в адрес всей милиции в целом и отдельных ее представителей, в частности нашего гостя, Клавка покинула комнату. Я сильно нервничала и методично уничтожала варенье, почти не ощущая его вкуса.

— Странная у вас сестра, Афанасия Сергеевна, — нарушил молчание Александр Михайлович. — Зачем она так стремится за решетку?

— Так мы ж двоих мужиков убили, — пояснила я, не отрывая взгляда от вазочки с вареньем. — Нас теперь вся милиция разыскивает. А вы вот нашли… Вам, наверное, теперь премию дадут или даже очередное звание!

Я негромко всхлипнула и замолчала. Известие о чудовищном злодеянии, совершенном нами, во-зымело странный эффект. Михалыч внутренне подобрался, вцепился в столешницу журнального столика и, подавшись вперед, приказал:

— А ну, рассказывай все по порядку, кого вы там замочили, когда и за что.

Уловив суровые нотки в его голосе, я негромко ойкнула и принялась заваливаться набок. Александр Михайлович довольно резво подскочил к креслу, где я зашлась в агонии, схватил меня за плечи и два раза хорошенько встряхнул. От встряски мозги встали на место, я судорожно вздохнула и прошептала:

— Саша, ты нас арестуешь?

— Посмотрим, — хмуро ответил Михалыч.

Я еще раз всхлипнула и начала «колоться». За этим процессом и застала меня Клюквина, вернувшись в комнату с мотком бельевой веревки в руках.

— Афоня, замолчи немедленно! — заорала она, гневно топая ногами. — Он не имеет права! Мы без адвоката ничего говорить не должны… Это милицейский произвол! Знаем, читали и по телевизору показывали! Оборотень в погонах!!

Александр Михайлович несколько мгновений внимательно слушал пламенную речь Клавдии. Затем ему это, видимо, надоело, он медленно поднялся во весь свой двухметровый рост, набрал в грудь побольше воздуха и гаркнул:

— Молча-ать! Смр-рно!!

Клавка захлопнула рот, схватилась за сердце и медленно осела на пол. Уже на полу она принялась разматывать веревку, чему-то блаженно улыбаясь.

«Батюшки, да она свихнулась! — обожгла меня догадка. — Оно и понятно, разве ж можно так на живого человека орать!»

Я укоризненно покачала головой, но вслух упрекнуть Александра Михайловича не решилась. «Клавдию подлечим, — решила я, — а собственное здоровье следует поберечь, неизвестно еще, как его децибелы на меня подействуют!» Михалыч удовлетворенно кивнул и велел:

— Продолжай, Афоня!

Я покорно заговорила вновь. Может, с перепугу, а может, по каким-то другим причинам, но я рассказала ему о нелепых попытках Клавки устроить мою личную жизнь, о встрече с Геной в Таганском парке и о том, как мы нашли Павлика в ванной с перерезанным горлом. Про то что Гена оказался Колей и мы с сестрой теперь клиенты оздоровительного центра «Импульс», я отчего-то промолчала.

Сашка внимательно меня выслушал. И что примечательно, ни разу не перебил! Мне это понравилось, и я преданно посмотрела ему в глаза.

— Саша, — робко спросила я его уже в который раз, — теперь ты нас арестуешь?

— Зачем?

— Ну, мы ведь их убили… Вернее, конечно, не мы, но разве это в милиции объяснишь?

— Это только олухи могут повесить на вас двойное убийство! Ты себя в зеркале видела? А теперь скажи, кого, кроме таракана, ты можешь убить?! Чтобы перерезать горло взрослому мужику, знаешь, сколько сил нужно?

На душе стало легко и радостно. Слава богу, нашелся человек, который верит в нашу непри-частность к этим убийствам! Я внимательно присмотрелась к Александру Михайловичу. «Вообще-то, он симпатичный, — подумалось мне. — Даром что мент! Правда, большой уж чересчур… Так ведь это от кормежки зависит. Тем более я и готовить-то не умею. Ой, о чем же я думаю?!»

Сашка сидел, крепко задумавшись. От напряжения у него даже выступили капельки пота на лбу.

«Вон как переживает, бедняжка! — пожалела я Михалыча. — Ладно, пусть ухаживает!»

Однако Сашка ухаживать не спешил. Он с силой потер лицо обеими ладонями и устало произнес:

— Н-да, история некрасивая. И самое неприятное, что, кроме милиции, вас может еще кое-кто разыскивать.

— Кто? — проблеяла я, готовясь потерять сознание.

— А я не знаю! — широко и как-то чересчур оптимистично улыбнулся Александр Михайлович. — Ведь кто-то и за что-то их убил… А тут вы так удачно подвернулись!

Радости его слова мне не прибавили. Я бы предпочла, чтобы меня все оставили в покое и дали возможность вернуться к любимым балбесам и их сочинениям. Я бросила пылкий, полный надежды взгляд на Сашку. Не знаю, как он его истолковал, но, Вместо того чтобы сию секунду броситься совершать подвиги ради меня, бравый мент капризным голосом героя потребовал горячего чая и варенья. Смирившись с судьбой, я поплелась за чаем, твердо пообещав себе никогда не выходить замуж. Только вот ума не приложу, как сообщить об этом Клюквиной и не вызвать упреков в свой адрес.

— Значит, так, — подвел итог Александр, когда слопал все варенье и выпил весь чай. — Сватовство прекратить, из дома выходить только в случае крайней нужды, дверь открывать, предварительно посмотрев в «глазок». А лучше вообще не открывать. Я постараюсь что-нибудь выяснить об этом деле по своим каналам. Завтра в шестнадцать тридцать буду у вас. Все ясно?

Поскольку Клюквина продолжала изображать из себя тихую идиотку и увлеченно ковырялась с веревкой, пришлось мне взять груз ответственности на себя и пообещать Александру Михайловичу в точности следовать инструкциям.

Уже возле двери я застенчиво опустила глаза и полюбопытствовала:

— Саша, а по какому делу ты приходил?

Он смутился:

— Ну… сабантуй в школе был. А тебя не было. Я уж подумал, не случилось ли чего… Вот и решил…

— Сам решил или Нинка, сестрица твоя сердобольная, подсказала? — я подозрительно прищурилась.

Сашка покраснел, но промолчал.

— Понятно, значит, Нинка подсуетилась. Не везет нам с тобой с родственниками, Саня. Не дает им покоя наша холостая жизнь!

— До завтра, — буркнул Александр Михайлович и торопливо шагнул за порог.

Я закрыла за ним дверь и вернулась к Клавке.

Клюквина наконец оставила в покое веревку. Теперь она стояла возле столика и вполне осмысленным взглядом зло взирала на остатки пиршества.

— Твой мент сожрал литровую банку варенья! — поставила меня в известность сестра.

— Чего это он мой? — обиделась я.

— А то чей? Я слышала, как он бубнил в коридоре: ах, я волновался! Не случилось ли что с разлюбезной Афоней! Тьфу, блин!

— А чего ты из себя идиотку строила? — задала я вопрос, который давно вертелся на языке. — Я даже поверила.

— С идиотов спрос меньше. Вон твой умный мент чего удумал: из дома не выходи, дверь никому не открывай, сватовство оставь… Хуже тюрьмы, честное слово!

— Зато на свободе.

— А толку-то?

— Неужто ты собралась дома сидеть? Пусть Сашка себе работает, мы тоже кое-что предпримем. И не говори мне, что подобная мысль не приходила в твою умную голову. Я, к примеру, ни секунды не сомневалась в правильности наших действий. Так что не злись, Клавдия. Сашка вполне может нам помочь, даже не подозревая об этом. А варенье… Что ж, сладкое активизирует умственную деятельность! Главное, чтоб это было нам на пользу.

Клавка с уважением посмотрела на меня. Ей явно пришлись по душе выводы, сделанные из данной ситуации.

— Афоня! — напыщенно произнесла сестра. —

Ты настоящая Клюквина, я тобой горжусь. Дай-ка расцелую!

Мы троекратно облобызались, потом всплакнули неизвестно почему, затем рассмеялись и принялись наводить порядок в комнате.

Уже лежа в кровати и слушая ровное дыхание Клюквиной, я попыталась отбросить эмоции и разобраться в собственных мыслях.

За что могли убить Павла? Чем он занимался? А Николая? Какая-то связь между ними была, это безусловно. Что же их связывало: дружба, общий бизнес, просто приятельские отношения? Верна ли моя догадка о том, что Гена послал вместо себя Николая и убить должны были именно Гену? Опять-таки — за что? Кое-какая информация об этом деле будет уже завтра. А если Александр Михайлович прав, и нас разыскивает не только милиция, а ребята посерьезнее? Милиции что, поискали для виду и забыли. Братки же — это совсем другое дело, они не успокоятся до тех пор, пока нас не найдут. Тогда уже бесполезно требовать адвоката и доказывать, что мы не виноваты и ничего не знаем. Мальчики поверят в это лишь после того, как разрежут нас на десять тысяч маленьких кусочков и каждый кусочек будет молчать, как Герасим… Картинка получалась настолько безрадостной, что я зажмурилась и посоветовала себе не впадать в отчаяние.

«Может, обойдется?» — спросила я сама себя, впроче

«Я знаю, многие, наверное, примут меня за сумасш

В глазах девицы появился неподдельный интерес:

«Может, обойдется?» — спросила я сама себя, впрочем, слабо в это веря. На этой печальной мысли и провалилась в сон.

Следствием тревожного состояния вечером и ночью стали апатия и разбитость утром. Помимо этого, во сне ко мне явился не душка-телеведущий, а гориллоподобные юноши с бритыми затылками и бычьими шеями. Настроения, разумеется, мне это не прибавило, поэтому я появилась на кухне хмурая и недовольная жизнью. А вот Клюквина, по всей видимости, окружающей действительностью была удовлетворена. Она просто порхала возле плиты, мурлыча себе под нос какую-то незамысловатую мелодию.

— Доброе утро, Афанасия! — весело поприветствовала меня сестра. — Чего мрачная такая? Выше нос, нас ждут великие дела!

Если по совести — ее мнения я не разделяла, но спорить ни сил, ни желания не было. Клавка поставила передо мной тарелку с омлетом, щедро посыпанным тертым сыром и зеленью, пододвинула чашку кофе и уселась напротив, лукаво блестя глазами.

— Вкусно? — спросила она, наблюдая, как я буквально впихиваю в себя завтрак.

— М-м… — промычала я.

На самом деле, Клавдия готовит просто великолепно. Можно только позавидовать тому счастливчику, который станет ее мужем. Однако мое состояние не способствовало аппетиту. Но чтобы не обидеть Клавдию, я упиралась: ела омлет и счастливо скалилась.

— Спасибо, Клава, — поблагодарила я сестру, еле сдерживая тошноту.

— Вот и славно. Тогда собирайся, нам пора…

— Куда?

— Как куда? В «Импульс», конечно же!

Совсем из головы выскочило! Сегодня первое занятие, и персональный тренер Гена нас, наверное, уже с нетерпением дожидается. Вспомнив об этом, я совсем скисла. Можно представить, что будут вытворять с моим любимым телом! Господи, ну почему все это происходит со мной? От жалости к себе на глаза навернулись слезы. Клюквина заметила мое минорное настроение, но истолковала его по-своему:

— Ты опять о Европе печалишься? Напрасно, честное слово! Только представь, Афоня, какие приключения нас ждут. Ведь не всякому доводится пережить что-нибудь подобное. Между прочим, — оживилась Клавдия, — ты как литератор могла бы и роман написать, когда все закончится. А что? По-моему, блестящая идея. И деньги получишь, и славу всенародную…

Всенародная слава меня мало интересовала и даже пугала. А насчет романа… нет, пожалуй. Когда все закончится, я предпочту как можно скорее забыть эту историю.

Спустя час мы уже входили в тропические джунгли «Импульса». Всю дорогу я вздыхала, горюя о собственной незадавшейся судьбе, чем сильно нервировала Клавдию. В конце концов, ей это надоело, и она, чтобы я замолчала, купила мое любимое шоколадное мороженое.

В центре нас встретила Светлана, профессионально радуясь нашему появлению. Девица одарила нас стандартными комплиментами, вручила пластиковые клубные карточки и пригласила на какую-то клубную вечеринку. Клавдия поблагодарила администраторшу, уверяя, что «непременно будем», «обязательно придем», «это так неожиданно, но приятно» и тому подобное. Вообще я заметила — настроение у Клюквиной было приподнятое. Интересно, что ее так взбодрило: предвкушение свидания с Геной или предстоящие занятия физкультурой?

Описывать четырехчасовую тренировку не буду. Я до сих пор вспоминаю о ней с содроганием. Скажу лишь одно — таких мучений, какие выпали на мою долю, не испытывал даже Джеймс Кук, когда его ели аборигены. Через пятнадцать минут с начала занятий у меня возникла мысль написать завещание, а еще через полчаса она окрепла настолько, что я решила сегодня же вечером проконсультироваться со знающим юристом. В том случае, разумеется, если удастся выжить в этом аду. Речи о том, чтобы побеседовать с Геной о Николае, вообще не было: мне едва-едва хватало сил дышать. Когда полномочный представитель всех чертей произнес: «Пожалуй, на сегодня хватит», — я рухнула прямо на пол, тщетно пытаясь унять дрожь в конечностях и разогнать зеленую мошкару перед глазами.

— Девочки, сейчас в душ, а потом можем по чашечке кофе в баре выпить. Если хотите… — ухмыляясь, предложил Геннадий.

— Хотим, — прохрипела я голосом умирающего бойца.

— Отлично. Тогда я вас жду в баре.

Гена удалился. И правильно, между прочим, сделал, потому что без смеха смотреть на мои попытки занять вертикальное положение было невозможно. Ориентируясь на негромкие стоны Клю-квиной, я по-пластунски подползла к ней и слабым голосом спросила:

— Клава, ты жива?

— Я еще не поняла, — простонала сестра. — Но если слышу тебя, значит, жива…

— Нас Гена ждет, — напомнила я, открывая глаза, — а нам еще в душ…

Клюквина дрыгнула ногами и предложила:

— Поползли, что ли?

Под душем мы с Клавкой более или менее пришли в себя.

«Господи, — обратилась я к высшим силам, подставляя разные части тела под прохладную водичку, — неужели я столько нагрешила? За что ты мне посылаешь подобные мучения? Как же хочется прежней спокойной жизни! Вот все говорят, что ты не даешь испытаний человеку больше, чем он может вынести. А ты уверен, что я выдержу?!»

Всевышний молчал, из чего я сделала вывод — господь занят более серьезными делами и в данный момент мною не интересуется.

— Ты готова, Афоня? — раздался относительно бодрый голос Клюквиной.

Я вышла из кабинки и, кутаясь в полотенце, вздохнула:

— Домой хочу…

— Конечно, хочешь, — хохотнула Клавдия, — скоро твой мент придет.

…В баре негромко играла музыка. За стойкой на высоком стуле сидел Геннадий и оживленно беседовал со смуглым барменом. Завидев нас с Клавдией, Гена помахал рукой, жестами приглашая присоединяться.

— Как самочувствие? — подмигнул инструктор.

— Отлично! — воскликнула Клавка. — Все просто замечательно. Нам очень нравится с вами заниматься.

— Могла бы только за себя отвечать, — под нос проворчала я.

Слышала сестра мою реплику или нет, но она оставила ее без внимания и весело защебетала с Геннадием. Я неторопливо выпила кофе, потом еще заказала стакан сока, мороженое, маленький эклерчик… По окончании трапезы жизнь уже не казалась такой мрачной, а оздоровительный центр «Импульс» — камерой пыток.

— … Имена у вас красивые, — донесся до моего сознания голос Гены. — Редкие.

— Да уж, папенька постарался, — кивком подтвердила я. — Зато у вас работа интересная. Целый день со спортом дружите. Устаете, наверное?

— Во-первых, мы на «ты», а насчет усталости… Я привык. С детства, как ты говоришь, со спортом дружу. До мастера спорта додружился, — здесь персональный тренер произвел залп глазами.

— Надо же! — восхитилась Клавка. — А в каком виде спорта?

— Плавание.

Клюквина молча аплодировала. Гена гордо восседал на высоком стуле, напоминая мне петуха среди своего куриного гарема. Тихонько хихикнув, я решила восстановить справедливость:

— Подумаешь! Я в детстве спортивной гимнастикой занималась. Два месяца…

— А чего бросила? — Геннадий смерил меня оценивающим взглядом. — По фактуре подходишь, фигуристая…

Гена обрисовал в воздухе мою фигуру. Получилось что-то среднее между роялем и гитарой.

— Выгнали, — поморщившись, призналась я. — За нарушение спортивного режима. Я однажды принесла на тренировку жабу и выпустила ее в зал. Уверяла всех, что она с минуты на минуту превратится в Василису Прекрасную. Девчонки так верещали! Повисли кто на брусьях, кто на шведской стенке… Роман Шалвович, это наш тренер, очень долго ползал по полу, жабу все ловил. Добросовестно ловил, под каждый мат заглядывал, даже пианино отодвинул.

— И что дальше? — сквозь смех спросил Гена.

— Ничего, — пожала я плечами. — Жаба, наверное, сдохла от нервного перенапряжения, а меня выгнали.

Гена, Клавка и бармен сотрясались от приступов хохота. Я воспользовалась моментом и заказала еще парочку пирожных и сок.

— Больше попыток подружиться со спортом не было? — отсмеявшись, полюбопытствовал инструктор.

— Были, — кивнула я, запихивая эклер в рот. — Да все как-то неудачно. Видно, у спорта на меня аллергия. Ну, не вписываюсь я в стройные ряды физкультурников! Тут уж ничего не поделаешь. Богу, как говорится, богово, а кесарю…

Я безнадежно махнула рукой и доела пирожное. Геннадий снисходительно похлопал меня по плечу. Рука у него оказалась тяжелой, думаю, синяк мне обеспечен.

— Не расстраивайся, Афанасия, — произнес он. — Я тебе помогу.

— А мне? — обиделась Клавдия. — У меня тоже по физкультуре тройка была!

— Клавочка, ради тебя я готов на все! — интимно понизил голос Гена.

«Тьфу, бабник! — мысленно сплюнула я. — Уже на Клавдию глаз положил».

Сестрица, по-моему, была вовсе не против такого поворота событий. Она скромно опустила глазки и глубоко вздохнула. Гена заметил состояние Клавдии и, желая закрепить результаты, сграбастал ее ладошку и принялся усиленно теребить.

«Членовредитель!» — обозлилась я, а вслух сказала:

— Нам пора. Клава, пойдем, дорогая…

Клюквина одарила Геннадия таким пылким многообещающим взглядом, что тот нетерпеливо заерзал на стуле.

— До свидания, Гена! — грудным голосом попрощалась Клавка. — Увидимся послезавтра.

— Ой, девочки, — воскликнул инструктор, — забыл предупредить. Послезавтра на занятия приходите часам к двум. Меня с утра не будет — на похороны утром иду.

— А кто умер? — полюбопытствовала я.

— Друг. Он, кстати, тоже здесь работал.

— Убили?! — картинно всплеснула руками Клюквина и зажала рот ладошкой. Она, как и я, догадалась, о ком идет речь.

— Почему сразу убили? Сам умер. Сердце…

Гена опечалился, а мне сразу расхотелось уходить. Ведь самое интересное только начинается!

Однако делать нечего, придется отложить разговор до послезавтра. Оно, может, и к лучшему. После похорон Гена размякнет и охотно поделится с нами информацией.

На улице Клюквина стряхнула с себя любовный дурман и с чувством выругалась в адрес возлюбленного.

— Скользкий тип, — сделала она вывод.

— Точно. А еще бабник, — поддакнула я.

— Сначала доводит до полусмерти на тренировке, а потом в баре охмуряет…

— Я ж говорю, бабник!

— Что ты все бабник да бабник! — возмутилась Клавдия.

— А ты зачем ему глазки строила и дышала взволнованно? — не осталась в долгу и я.

— Так ведь ради дела стараюсь! Прежде чем человека на разговор откровенный вызвать, его нужно что?

— Что?

— Обаять, расположить к себе… А такой типчик должен постоянно получать подтверждения своей неотразимости. Тогда его можно брать тепленьким!

У меня было иное мнение на этот счет. Геннадий, конечно, страдает нарциссизмом, но он далеко не дурак и откровенничать со своими подопечными так просто вряд ли будет. Признаюсь, я очень надеялась на похороны.

— Клавка, — обратилась я к сестре, — послезавтра Коленьку хоронят… Может, сходим?

— Зачем?

— Ну-у, так… Все-таки не посторонний человек, и вообще…

Я попыталась объяснить самой себе, что подразумевается под словом «вообще». Но сколько ни напрягала мозги, ничего не получилось. Видно, права людская молва, утверждая, что человек либо спортсмен, либо умный. Стоило немного нагрузить мышцы, как сразу же отказалась функционировать голова! С досады я топнула ногой. Только вот не заметила, что стою в луже. Веселенькие брызги полетели в разные стороны.

— Афоня, мать твою! — взвизгнула Клюквина.

Моя куртка, куртка Клавдии, сумки, джинсы — все было в мелких точечках грязи.

— Сама стирать будешь! — предупредила Клавка.

— Буду, — смиренно согласилась я, отряхиваясь.

Проезжавшему мимо нас водителю «девятки» показалось, видимо, что мы так развлекаемся. Он лихо промчался по огромной луже на шоссе, подняв фонтан грязи. Издевательски мигнув габаритными огнями, «девятка» скрылась, а мы остались, как говорится, обтекать.

— Вот придурок! — Клавка в бессильной злобе потрясла кулачком. — Чтоб у тебя кардан треснул, чтоб глушитель отвалился, чтоб тормозной шланг потек!

Я изумленно слушала сестру, удивляясь ее познаниям в области технического устройства автомобиля.

— Откуда про кардан знаешь? — спросила я Клюквину, когда она иссякла.

— Ой, да у нас в салоне и не такого наслуша-ешься. Разве только о космических ракетах не болтают…

Мне вспомнилось, как еще во времена студенческой молодости перед госэкзаменами я таки посетила салон красоты. Чего только не довелось там услышать! У Киркорова с Пугачевой родился сын, но его усыновила Орбакайте. А отец ребенка в действительности и не Киркоров вовсе, а Боря Моисеев. Затем у мастериц салона возник спор: Алла Борисовна, оказывается, после многочисленных операций из-за почтенного возраста выносить ребенка не в состоянии. Поэтому звездной паре пришлось искать суррогатную мать. И кто бы, вы думали, ею стала? Ни за что не догадаетесь! Людмила Гурченко! Пугачевы ей столько заплатили, что той теперь до самой старости хватит. А буквально на днях патриарху эстрады, товарищу Кобзону, сделали пересадку волос с его же собственного парика… В общем, салон я покинула с головной болью и красивой стрижкой, стоившей мне, кстати говоря, двух стипендий. Но времена меняются. Теперь судачат о Путине, Певцове с Дроздовой и о преимуществах синтетических масел над полисинтетическими. И клиентки, и мастерицы легко щебечут о политике, о проблемах вулканизации и балансировки колес, а также о частной жизни российского бомонда.

Дома я первым делом бросилась к Тырочке. Черепашка лежала на дне и слабо шевелила лапками. Несчастное существо уже было настолько напугано последними событиями, что категорически отказывалось подниматься на поверхность. Я попыталась успокоить Тыру и уже совсем собралась лечь в постельку, чтобы вздремнуть пару часов, как передо мной грозной статуей Командора выросла Клавка. По суровому взгляду сестры я поняла, что совершила что-то ужасное, но что именно — вспомнить не смогла. Поэтому я опустила глаза и привычно захныкала:

— А чего сразу я-то?! Ты только не ругайся, Клава, я больше так не буду, честное слово!

— Не скули, — оборвала меня сестра. — Дело такое: скоро Сашка твой явится. Я пойду на обед что-нибудь соображу, а ты давай-ка наши куртки постирай. До послезавтра они должны высохнуть.

Вздохнув, я потащилась в ванную. Там я принялась очищать карманы от мусора. У Клавки в карманах обнаружилась мятая десятка, несколько монет и бумажка с адресом спортивно-оздоровительного центра. В моих же карманах царил удивительный бардак: использованные талоны для проезда в городском наземном транспорте, карточки метро, записки, отобранные у учеников, и довольно внушительная дырка. Попеняв себе за неаккуратность, я взяла куртку за полы и как следует встряхнула. Из карманов выпала кое-какая мелочь и… ключик.

— Поздравляю тебя, Буратино! А я и забыла совсем о волшебном ключике. Интересно, какую таинственную дверцу он открывает?

С этим вопросом и с ключом в руках я предстала перед Клюквиной.

— Что это? — спросила она, уставившись на ключ.

— Угадай с трех раз! — съязвила я.

— Я имею в виду, откуда?

— Из Колиной барсетки. Смотри, на нем что-то написано…

Мы с Клавкой склонили головы и принялись разглядывать находку.

— Цифра… То ли 43, то ли 45. И буковки, — бормотала Клавдия.

— Буковки довольно четко видно. Дай-ка мне!

Я взяла ключ в руки и всмотрелась в его поверхность. На одной стороне от руки были нацарапаны цифры. На другой — имелся оттиск двух букв ГБ. Я сообщила об этом сестре.

— Хм… ГБ… Что это, как ты думаешь? — спросила она. — Может, инициалы владельца? Геннадий Борисов, например… Афоня! Этот ключ принадлежит нашему тренеру!

Я уставилась на Клавку, подумала немного и покачала головой:

— Не получается.

— Почему? — надулась Клюквина.

— Нашего тренера зовут Геннадий Александрович Медведев. Я думаю, что это ключ от банковской ячейки. А ГБ, наверное, название банка.

— Возможно, ты права, Афанасия, — задумчиво протянула Клавка. — Осталось выяснить, что это за банк. Но это не проблема. Возьмем справочник, те же «Желтые страницы», к примеру, и проверим. А можно и по компьютеру. Программа «Адрес Москва» тоже, слава богу, имеется…

Я согласно кивнула и удалилась обратно в ванную, отстирывать грязь с наших курток. За этим занятием меня и застал резкий звонок в дверь.

— Я открою! — крикнула Клавдия.

Продолжая возить куртки по ванной, я вдруг вспомнила предупреждение Александра Михайловича: «Дверь лучше никому не открывать…»

«А вдруг это они?» — обожгла мысль.

Кто такие «они», я додумывать не стала, а рванула вслед за сестрой.

К моему облегчению и немалому удивлению все пространство коридора заполнял Сашка и два огромных букета цветов.

— Привет… — растерялась я.

— Здорово! — весело подмигнул Александр Михайлович. — А я вот пораньше освободился и сразу сюда. Это вам, девочки…

Сашка протянул нам с сестрой по букету и по-хозяйски прошел на кухню.

— Уважаю! Молодец, Михалыч! — похвалила Саню Клавдия. — А главное, сразу на кухню пошел. Настоящий мужик, ничего не скажешь. Цветочки подарил — и тут же почувствовал себя хозяином!

Понять, шутит она или говорит серьезно, было невозможно. А я, признаюсь, даже и не пыталась это сделать. На кухне Александр устроился на моем месте между столом и аквариумом. Он восторженно тыкал пальцем в стеклянную стенку, издавая при этом радостное поскуливание. Несчастная Тырочка, впервые увидевшая мужчину в доме, испуганно таращила на него глаза и раскрывала рот в беззвучном крике.

Я нахмурилась, но сделать замечание Сашке не решилась. Вместо этого уселась напротив и уставилась на него немигающим взглядом. Александр Михайлович еще какое-то время резвился, глядя на обезумевшую Тыру, потом, в конце концов, успокоился.

— Ну? — не выдержала я. — Какие новости? Удалось что-нибудь узнать?

Сашка укоризненно поцокал языком:

— Ай, Афанасия Сергеевна, какой ты меркантильный и нечуткий человек! Я, можно сказать, тружусь в поте лица, добывая сведения, все ноженьки стоптал… А ты даже не накормишь. Ведь как в сказках? Сначала накорми, напои, в баньке попарь, а уж потом и расспрашивай!

— Ты еще и мыться пойдешь? — испугалась я. — Но… ванная занята, там куртки мокнут…

Сашка заржал:

— Это я образно! Пошутил так! Но устал, в самом деле, как собака. Да и кушать очень хочется, — Александр Михайлович многозначительно покосился в сторону плиты, где суетилась Клюквина.

Клавка ухмыльнулась, а я разозлилась:

— Ты прямо Иванушка-дурачок! Да и что говорить, вид у тебя загнанный, словно всю ночь уголь добывал. А скажи-ка мне, Александр Михалыч, что ж это за работа такая изматывающая? Часом, не министр внутренних дел? Я давеча видела по телевизору одного министра. Не поверишь, Сашок, лицо у него такое… очень уставшее, даже в экран целиком не помещается. Так и показывали его по частям — то шею, то щеки, то глазки свинячьи. Он так прямо и заявил: я, говорит, тружусь не покладая… Чего он там не покладает, я не поняла, камера на щеки переехала…

У плиты тряслась Клавка. Плечи ее ходили хо-дуном, что создавало серьезную проблему — отбивные пора бы уже переворачивать. На Сашку без смеха смотреть было невозможно: пунцово-красное лицо, пылающие уши и капли пота на лбу. Я закусила губу, чтобы не расхохотаться, и уставилась на черепашку. Говорят, созерцание воды и водоплавающих успокаивает нервную систему. Однако в данную минуту успокоения это не принесло: мне казалось, что Тырочка тоже раскрыла ротик, чтобы от души посмеяться. Наконец, приступ всеобщего веселья закончился. Клавка перестала трястись и стала собирать на стол. Я по мере сил ей помогала, а Сашка молчал, хмурился, то и дело бросая на меня смущенные взгляды.

— Да-а… — протянул он. — Непростой парень этот Павел Леонидович. Примечательная у него биография, пестрая…

Сашка замолчал, хитро уставившись на меня. Я отстраненно таскала ко рту ложку за ложкой вкуснейшего рассольника, мастерски приготовленного Клюквиной. Очень хотелось треснуть Михалыча по лбу, чтобы слова выскакивали из него без задержки. Любопытство раздирало меня изнутри, но я прекрасно понимала, что ситуация чрезвычайно забавляет Сашку. Доставлять ему удовольствие не хотелось, поэтому я как можно равнодушнее произнесла:

— Да? И что в ней такого примечательного? Он губернатор острова Борнео или подпольный миллионер?

Сашка усмехнулся: и интенсивно заработал ложкой, время от времени удовлетворенно покряхтывая. Если бы взглядом можно было испепелить, то от него атома на атоме не осталось бы. Я мысленно посылала на Сашкину голову проклятия и изо всех сил желала ему подавиться. Сильно подозреваю, что Клавкины мысли были сродни моим. Саня доел рассольник, сыто улыбнулся и потребовал второе. Я стиснула зубы и с такой силой сжала кулаки, что ногти больно впились в ладонь. Если бы в этот момент старик Даль мог прочитать мои мысли, то ему пришлось бы заново переписывать свой толковый словарь. Глядя, как Михалыч с аппетитом уплетает картофельное пюре с отбивными, я посоветовала себе успокоиться и запастись терпением. Ведь рано или поздно товарищ должен насытиться?!

— Спасибо, Клавочка! — сыто улыбнулся Сашка, когда я уже готова была взорваться. — Очень вкусно… Так о чем мы говорили?

— О Павле, — сквозь зубы процедила я.

— Ах, да, Павел… Забавный тип. После того, что я узнал, его смерть уже не кажется такой внезапной. Удивляюсь, как он вообще так долго прожил. Клавочка, а можно еще компотику?

— Александр Михайлович, не томи, — попросила Клюквина, поигрывая половником и хищно улыбаясь. — Тебя накормили, напоили… Так что давай, делись знаниями!

Сашка, неожиданно посерьезнев, кивнул и заговорил:

— Розовое детство гражданина Матвеева опускаем — ничего там интересного или особенного не было. А вот юность… Павел — человек неглупый от природы. С первой попытки поступил в институт торговли. Там вместе с приятелем быстро сооб-разил, как бедному студенту можно заработать неплохие деньги. И спустя некоторое время Паша становится фарцовщиком. Причем, настолько виртуозным, что его окрестили Артистом. И зажил наш Павлик богемной жизнью. Прошу заметить, сделал это по-умному. В Москве он учился и работал, слыл по-прежнему способным и, в общем-то, скромным студентом. А вот развлекаться ездил в Питер. Там у него бабка раньше жила. После смерти она завещала любимому внуку неплохую квартиру на Невском проспекте. Вот на этой самой квартире его и взяли…

— За что? — спросила Клавка, подливая Сашке компот.

— Павел Леонидович оттягивался по полной программе: девочки, наркота, выпивка… А в середине восьмидесятых подобная аморалка на хороший срок тянула. Соседи как-то наряд милиции вызвали — очень уж их донимали визги девиц и громкая музыка. Во время следствия еще и валютные махинации всплыли. Нет, восьмидесятые — это не шестидесятые, когда за это могли и расстрелять, но все же… Короче говоря, закрыли Павлика на полную пятнашку по совокупности. На зоне Артист познакомился с одним типом, мотавшим четвертак. Тип этот, Котэ, вор, между прочим, довольно известный, интересным вещам научил Пашу. А самое главное, намертво вдолбил ему в голову, что самый дорогой товар — это… — тут Сашка замолчал и вопросительно посмотрел на нас.

— Оружие? — предположила Клюквина.

— Наркотики? — выдвинула версию и я.

Михалыч снисходительно усмехнулся и отрицательно покачал головой:

— Нет… Дороже всего ценится информация. Самое главное — уметь ею правильно пользоваться. Вот Паша и пользовался. Отсидев две трети срока, он был амнистирован и принялся за дело.

— Это что же выходит, Павел занимался банальным шантажом? — уточнила я.

— Почти угадала, Афоня! — воскликнул Сашка. — Только, я бы сказал, не шантажом в обычном понимании этого слова. Паша торговал информацией, которую сам же и добывал по крупицам. Ох, девочки, и кто только не был его клиентом: и политики, и актеры, и спортсмены… Не гнушался Артист и банкирами-бизнесменами.

— Так, может, его и убил кто-нибудь из недовольных клиентов? — оживилась Клюквина.

— Возможно, — Сашка пожал плечами. — Правда, доказать это трудновато — кто ж согласится публично признаться в своих грешках и грязных махинациях? В компьютере у Павла хранилась целая картотека. Правда, все файлы закодированы…

— А что за информацию продавал Павел? — спросила я.

— Разную. Личная жизнь, измены, информация о конкурентах, ну, и тому подобная чернуха…

Сашка замолчал, а я задумалась. С Павлом более или менее понятно. Занимался человек шантажом. Логично предположить, что кто-то был этим очень недоволен и решил, что дешевле убрать шантажиста, чем платить ему большие деньги. В том, что суммы были приличными, я не сомневалась. Достаточно вспомнить евроремонт в квартире, до-рогущий холодильник, забитый недешевыми продуктами, шикарную джакузи… Припомнив джакузи и то, что в ней плавало, я зябко передернула плечами. А что же Коля? Каким образом он был связан с Павлом? Этот вопрос я задала Сашке.

— С чего ты решила, что трупы были знакомы друг с другом? — вопрос прозвучал совершенно по-идиотски, но его смысл был мне понятен.

— Во-первых, — принялась я загибать пальцы, — телефон зарегистрирован на имя Павла, а пользовался им Николай. Можно, конечно, предположить, что Коленька украл мобильник. Но это вряд ли. Судя по всему, Николай неплохо зарабатывал и мог себе позволить любой аппарат, даже очень дорогой. А во-вторых, Коля сообщил Клаве, что живет в районе Выхино, то есть там, где и Павел. Вряд ли это совпадения. Следовательно, какая-то связь между ними все-таки была!

Клавка уважительно поцокала языком. Почему-то я была уверена, что в данный момент она особенно гордится фамилией Клюквиных.

Сашка внимательно выслушал меня и согласно кивнул:

— И тут ты права, Афанасия. Связь между ними была самая непосредственная, я бы даже сказал, родственная. Павел Леонидович — дядя Николая. И в последнее время племянник жил у дяди по причине конфликта со своим отчимом.

— А из-за чего конфликт? — влезла Клавдия.

— Девочки, вы от меня слишком многого требуете! — возмутился Саня. — Мои ребята работают в этом направлении…

Клюквина принялась убирать со стола. Судя по ее суетливым движениям, в голове у Клавы зародилась какая-то мысль, но высказать ее в присутствии постороннего она не могла. Я тоже занервничала, совершенно не представляя себе, как повежливее указать гостю на дверь. Сашка же ничего не замечал и сидел в расслабленной позе, прикрыв глаза.

«Господи, вот навязался на мою голову! — думала я. — Пользы от него на пять копеек, а гонору — на все сто баксов. Можно подумать, ценные сведения добыл…»

Клавка волновалась все больше. Тарелка выскользнула из ее рук, шлепнулась на пол и разлетелась на мелкие кусочки. Сестра, чертыхнувшись, принялась собирать осколки. Надо срочно что-то придумать, иначе всей посуде, доставшейся мне, между прочим, от прабабушки, придет каюк.

— Саша, а не выпить ли нам шампанского?! — отчаянно воскликнула я. — За встречу, за знакомство?

Сашка очнулся от дремоты. Было в его взгляде что-то такое, от чего я покраснела до корней волос.

— Я это… — пробормотал он, поднимаясь. — Я думал, вы обидитесь… Я сейчас!

Сашка метнулся в коридор. Не успели мы с Клюквиной перевести дух, как на кухне снова возник гость с двумя бутылками шампанского в руках.

— Вот… — произнес он смущенно. — Принес!

Наши с Клавкой лица вытянулись, как шерстяные носки после стирки. Я дернула плечами и счастливо оскалилась. Должно быть, улыбка вышла кривоватой — Сашка опустил руки и как-то увял. Странное дело, я заметила некоторую закономерность в его поведении: если речь шла о профессиональной деятельности, тут Сашка решителен и категоричен. Но едва только дело доходит до человеческих отношений, тут уж вся решительность куда-то исчезает, уступая место робости. Не вяжется это с его внешним обликом.

— Ой, Сашенька, мы так рады, так рады! — заголосила Клюквина. — Да ты садись, то есть присаживайся. Афанасия, пойдем, бокалы принесем.

Я растерялась:

— Так ведь здесь есть, Клавочка…

— Ради такого торжественного случая мы прабабкины возьмем, — Клавдия схватила меня за руку и потащила в комнату. — А ты располагайся, Сашок, чувствуй себя как дома!

В комнате Клюквина сунула мне в руки бокалы и горячо зашептала:

— Выпроваживать надо твоего мента. Дело есть!

— Какое, Клава?

— К Коленьке домой сходить надо.

— Так ведь мы ж были! Я не хочу туда снова, — заупрямилась я.

Клавдия со вздохом закатила глаза:

— До чего ты, Афоня, порой бестолковая, просто диву даюсь! Мы были на дядиной хате. Слышала, что Сашка сказал? У Коли с отчимом были проблемы, и он временно перебрался к Паше. Вот мы и сходим к отчиму.

— А как ты его адрес узнаешь? Тоже у Сашки спросишь? Так вот, дорогая, он тебе не скажет, так и знай! — в подтверждение своих слов я даже притопнула ногой.

— Да знаю я адрес, — отмахнулась сестрица.

При этом известии рот у меня сам собой приоткрылся и никак не хотел закрываться. Несколько секунд Клюквина наслаждалась произведенным эффектом. Потом, видимо, ей стало меня жалко, и она пояснила:

— Помнишь, в машине ты мне дала его паспорт, пока сама удостоверение или пропуск изучала?

Я согласно кивнула.

— Так вот, — продолжала Клавдия, — я отнеслась к этому делу со всей ответственностью. Первым делом, конечно, заглянула в графу о семейном положении, потом посмотрела сведения о детях, ну, и в конце концов поинтересовалась местом прописки. То есть, пардон, теперь это называется регистрация…

— И?!

— Улица Нижегородская, 63–45!

— Так это же…

— Да, да, да! — горячо подтвердила Клавдия. — Это в двух кварталах от нас! Поэтому давай-ка быстренько выпьем с Сашкой шампусика, и выпроваживай его!

Однако быстренько не получилось. После третьего бокала Сашка разошелся и принялся балагурить. Он шутил, сыпал остротами, рассказывал анекдоты и предпринимал неуклюжие попытки ухаживать за нами обеими. В нетерпении я ерзала на стуле. В конце концов это привело к тому, что прабабкин бокал слетел на пол. Неизвестно почему, но это ужасно развеселило Сашку. Он залился смехом и, хлопая в ладоши, провозгласил:

— Это к счастью, честное слово!

Желая, наверное, приумножить внезапно свалившееся счастье, Саня залпом допил шампанское и хватил бокал об пол. При этом на лице его было разлито прямо-таки детское выражение счастья. Я втянула голову в плечи, ожидая бурю гнева со стороны Клюквиной — она очень трепетно относилась к прабабкиному наследству. Клавкино лицо напоминало посмертную маску. В воздухе отчетливо запахло скандалом.

— Э-э-э… — нарушил Сашка звенящую тишину. — И-извините, я, кажется, переборщил. Но ведь посуда бьется к счастью, правда?

— Правда, — деревянным голосом подтвердила Клавдия.

Она, не мигая, смотрела на осколки. Пользуясь тем, что сестра занята созерцанием останков прабабушкиного наследства и не замечает ничего вокруг, я толкнула локтем Сашку и прошептала ему в ухо:

— Тебе лучше уйти. Сейчас начнется!

— Но… — попытался он возразить.

— Не спорь! Давай-ка, продвигайся к выходу, я ее придержу. Пять минут у тебя есть. Чего ждешь?! Быстро!

Сашка на цыпочках прокрался в коридор, примерно с минуту там повозился и ушел, аккуратно прикрыв дверь. Я облегченно перевела дух.

— Ушел? — глаза Клюквиной приобрели осмысленное выражение.

— Ага, — подтвердила я, орудуя веником и совком. — Бокалы жалко…

— Плюнь, — посоветовала Клавдия. — У нас еще четыре штуки осталось. Бросай веник, Афоня. Пойдем навестим отчима твоего Коленьки…

Вздохнув, я поплелась одеваться. Через пять минут стало ясно — миссия невыполнима. Наши с Клавдией куртки принимали водные процедуры в ванной. Какое-то время мы с сестрой беззлобно переругивались, пытаясь ответить на вопросы: кто виноват? И что делать? В конце концов, в шкафу отыскалась моя старая дубленка, в которой я зимой выношу мусор (процедура эта, как правило, происходит поздно вечером, когда некого пугать проплешинами на ней), и Клавкино демисезонное пальто без пуговиц и почему-то с отпоротым воротником.

— Ничего, пойдем дворами! — оптимистично воскликнула сестрица, обматывая место, где был воротник, толстым шарфом. — Пуговицы пришивать не буду, запахнусь — и все. Авось в темноте за манто сойдет.

— Точно! — признаюсь, оптимизма Клавдии я не разделяла. — А мое одеяние — за мексиканского тушкана, загнувшегося от старости и облысения. Как бы нас не ограбили в подворотне!

Клюквина хмыкнула, и мы изволили отбыть. В данную минуту мне меньше всего хотелось столкнуться с кем-нибудь из знакомых. Как назло, возле подъезда прогуливался пенсионер Митрич со своим двортерьером по кличке Кузя. И Митрич, и его питомец были так друг ка друга похожи, что пенсионера иногда называли Кузей. Впрочем, дед не обижался, а пес — и подавно.

— Афоня! — обрадовался Митрич. — Чегой-то тебя давно не видать со своей Тырочкой. Кузя скучает!

Пес подтвердил слова хозяина глухим ворчанием. Дело в том, что Кузьма испытывал нежнейшие чувства к моей черепашке. Готова поклясться, при виде нее на морде собаки расцветала почти человеческая улыбка.

Я слегка притормозила, намереваясь вступить в беседу.

— Не сердись, Митрич, — Клюквина мертвой хваткой вцепилась в мой рукав. — У Тыры расстройство желудка. Она временно гулять не будет. Видишь, за лекарствами торопимся!

И мы помчались дальше, провожаемые удивленными взглядами Митрича и Кузи.

Мои опасения о нападении хулиганов с целью ограбления не подтвердились. Люди, попадавшиеся нам на пути, испуганно шарахались в стороны, завидев двух фурий, несущихся в пространстве. Даже бездомные коты при нашем приближении истошно орали и бросались врассыпную. Вскоре мы уже стояли перед кирпичной четырнадцатиэтажкой и глупо таращились на домофон. Ни у меня, ни у Клюквиной не было идей, кем мы представимся отчиму Николая.

— Ладно, — обозлилась Клавка, — как бог на душу положит!

Она набрала на панели номер квартиры, а я с замиранием сердца слушала переливы зуммера, мучительно пытаясь придумать, кто мы такие и почему нас интересует Николай. К счастью, ничего подобного не потребовалось. Раздался сигнал, и дверь открылась.

Сорок пятая квартира располагалась на шестом этаже. Обычная металлическая дверь, обитая коричневым дерматином с медной табличкой «45» наверху. Не оставляя времени для раздумий, Клавка решительно позвонила.

— Вам кого? — на пороге возник длинноволосый и невероятно тощий субъект с козлиной бородкой, произраставшей почему-то клоками. На вид ему можно было дать лет 25–30. Субъект настороженно разглядывал нас с головы до ног. Из квартиры доносился отчетливый запах краски.

— Вы насчет картины? — немного подобострастно поинтересовался парень.

— Нет! — испугалась я.

— Да! — согласилась Клюквина.

Длинноволосый хмыкнул и пригласил:

— Входите.

Очутившись в квартире, я как-то сразу поняла, что попала в обитель свободного художника. Повсюду валялись холсты, листы ватмана, тюбики из-под краски… Хозяин провел нас мимо запертой комнаты в зал, служивший, видимо, ему мастерской. При ярком свете оказалось, что длинноволосому хорошо за сорок: лоб его бороздили глубокие морщины, а клочковатая борода была прошита серебряными нитями.

— Что вас интересует? — спросил он.

— В каком смысле? — опешила я.

Вместо ответа хозяин подошел к мольберту, на котором угадывались очертания какой-то картины, укрытой темной материей.

— Вот! — не без гордости воскликнул художник, срывая покрывало.

Я в ужасе зажмурилась. Увиденное потрясало и пугало одновременно. Нет, я вовсе не отношу себя к тонким ценителям искусства. В живописи предпочитаю классику и совершенно искренне считаю, что портрет должен быть портретом, натюрморт — натюрмортом, а пейзаж — пейзажем. Когда же я вижу на картине перекошенный прямоугольник с потеками краски и червяками по бокам, а потом читаю подпись: «Художник Тютькин. Автопортрет», — то сразу вздрагиваю. Представляю, как выгладит этот Тютькин в жизни!

— Всего-то двести баксов, — донесся до меня голос длинноволосого.

Я открыла глаза и, стараясь не смотреть на картину, уточнила:

— За что?

Волосатик насупился.

— Художника может обидеть каждый! — обиженно пробубнил он. — Ладно, берите за пятьдесят.

Осторожно, мысленно подбадривая себя, я перевела взгляд на творение хозяина. Поверить, что ЭТО стоит пятьдесят долларов, мозг отказывался. На абсолютно черном фоне красовалось хаотичное нагромождение геометрических фигур и не очень геометрических брызг весьма ярких, как говорят мои ученики, кислотных цветов. Называлось сие творение «Борьба за демократию». Если это борьба, то какая же должна быть сама демократия? Бороться за нее желания не возникало.

— Понимаете, — начала я, стараясь облечь отказ в более мягкую форму, — э-э-э…

— Великолепно! — встрепенулась Клюквина, до сего момента пребывавшая в легком столбняке. — Какое видение проблемы! Сразу видна рука мастера! Какой поворот сюжета! Колоссально!

Я таращилась на полотно, изо всех сил пытаясь найти там поворот сюжета и руку мастера. Художник тем временем зарделся и скромно опустил глаза. Я слушала восторженное блеяние Клавки и пыталась сообразить: тронулась ли сестра умом под влиянием шедевра и теперь на полном серьезе сыплет комплименты или же это такой тактический ход. Не обращая внимания на мое волнение, Клавдия продолжала источать мед:

— Нет, это просто гениально! Этот, как его… Пикассо — просто маляр по сравнению с вами! Ваши картины достойны стен Лувра!

— Ну, это уж слишком, — прошептал художник.

Я была полностью с ним согласна, но что-либо доказать сестрице в данный момент не представлялось возможным.

— Лувр — это чересчур, — повторил дядька. — Может, Эрмитаж?

Он с надеждой посмотрел на Клавку.

— Хорошо, — не стала капризничать она, — остановимся на Эрмитаже.

Волосатый повеселел и задушевным голосом предложил выпить зеленого чаю. Пока хозяин кол-довал на кухне, я обеспокоенно обратилась к сестре:

— Клава, ты думаешь, стоит поганить Эрмитаж этой «Борьбой за демократию»? Мне кажется, Пиотровский ни за какие пряники не согласится выставить эту мазню даже в туалете! Клава, я несколько раз была в Эрмитаже, плакала у скульптуры Микеланджело и часами простаивала перед полотнами великих итальянцев! Нельзя эту «Демократию» в Питер везти! Уж лучше в Лувр. По крайней мере, тогда нервная система наших соотечественников не пострадает — она и без того травмирована. Кстати, в Эрмитаже даже в туалете шедевры — плитка от «Версаче». Вонь, правда, отечественная. Но тут уж ничего не поделаешь, менталитет у нас такой… — От волнения я даже вспотела. — В общем, так, Клюквина, я не позволю этой мазне даже близко приблизиться к Эрмитажу, так и знай! Если потребуется, организую голодовку, забастовку, стихийное бедствие и еще бог знает что!

— Спокойно, Афоня! Я ж не враг собственному народу! Ш-ш-ш! — Клавка приложила палец к губам и заговорщицки подмигнула.

Появился художник.

— Дамы, чай готов! — он галантно склонил голову. — Прошу вас.

Мы прошли на кухню. Кажется, это было единственное место в квартире, где можно было спокойно посидеть и отдохнуть от «живописи». Правда, на белом кафеле кто-то старательно вывел красной краской «Ефим — мудак».

— Это абстракция? — хихикнув, спросила я.

— Почему? Ефим — это я, ну и второе слово, соответственно, тоже…

Хороший пример самокритики. Интересно, это авторская работа или постарался кто-нибудь из почитателей таланта? Я сделала глоток жидкого чая. Вообще-то, я употребляю зеленый чай, но только летом и в сильную жару. В другое время предпочитаю либо кофе, либо крупнолистовой черный чай. То, что предлагал нам Ефим, с трудом можно было назвать даже запаренным веником. Кроме чая, хозяин угощал нас пряниками. Судя по их внешнему виду, произведены они были еще до 1913 года, поэтому пробовать их, рискуя собственными зубами, я не решилась. Клюквина выпила свой чай залпом, как пьют горькое лекарство, и теперь горячо благодарила хозяина.

— Я представляю себе, — чирикала она, — как трудно пробиться такому таланту, как у вас! Наверное, недоброжелателей больше, чем поклонников…

В глазах Ефима блеснул нехороший огонек.

— Это не то слово! — воскликнул он. — Кругом одни враги. Я не говорю уж о модных галереях, артах, ЦДХ… Меня даже на открытый вернисаж возле Дома художников не пускают! Два раза морду били, предупредили: приду еще раз — убьют. Везде своя мафия, всем платить надо! Но самое обидное, что все понимают глубину моего таланта. Поэтому и перекрыли кислород…

Талант Ефима вызывал у меня, признаюсь, большие сомнения. Однако я не исключала возможности, что кому-то его творения могут приглянуться.

— А родные вас понимают? — подпустив сочувствия в голос, спросила я.

Вместо ответа Ефим поднялся, достал из холодильника бутылку водки, молча налил огненную жидкость в стакан и залпом выпил.

— Родные? — кисло улыбнулся он. — Никого у меня нет… Хотите водки?

Мы с Клавкой отрицательно помотали головами и воззрились на Ефима, ожидая откровений.

— Несколько лет назад я работал в одном НИИ обычным инженером, — глядя в пустой стакан, заговорил он. — Там и познакомился с Антониной. Она жила вдвоем с сыном. Какое-то время мы встречались, а потом тихо, без лишнего шума, поженились и зажили втроем. Колька-сорванец, сынок Тони, меня папкой называл. Хороший пацан рос, толковый. Книжки читал запоем. Все про индейцев, рыцарей, но больше всего про пиратов любил. «Остров сокровищ» почти наизусть знал… В общем, все хорошо было, пока эта долбаная перестройка не грянула. Сначала, после первой волны сокращений, уволили жену. Где-то полгода она уборщицей работала в столовке какой-то заводской, а потом вместе с подругой в «челноки» подалась. Кое-как поднялись. А тут и меня турнули… — Ефим удивленно посмотрел в стакан и плеснул туда еще водки, но пить не стал. — В грузчики пошел… Вагоны в Перово разгружал-загружал. Деньги, конечно, небольшие, но все же хоть что-то. Однажды сорвал себе спину. Думал все, хана, не встану уже: ноги почти не слушались. Полгода в больнице провалялся, потом дома год восстанавливался. Ну, встал, как видите. Однако работать, как прежде, уже не мог.

Ефим выпил водку и тут же налил еще.

— Запил я, девочки, — продолжал он. — Сначала не сильно, а потом все больше и больше. По первости Тонька терпела, а потом упрекать стала: мол, что я за мужик такой, водку жрать силы и здоровье есть, а работу хоть какую-то найти… — художник махнул рукой. — А в один из запоев был мне голос…

Тут я вздрогнула и не на шутку испугалась. Ефим уже почти всю бутылку выкушал, а ну, как ему опять голос явится? И еще неизвестно, что этот голос может наговорить! На всякий случай я посоветовала себе держаться настороже и придвинулась поближе к Клавдии.

— Он мне вещал, — возбужденно продолжал Ефим, — что при рождении господь поцеловал меня в руки и в глаза!

Художник победоносно переводил взгляд с меня на Клюквину и обратно.

— Зачем? — испугалась я.

— Ты не понимаешь?! Если бог при рождении поцелует младенца в лоб, тот будет ученым или писателем. Гениальным, разумеется. В уши — музыкантом, в ноги — танцором, ну, и так далее… Меня он поцеловал в руки и в глаза, поэтому я и вижу мир не так, как остальные люди, и отображаю все виденное на своих картинах!

У меня мелькнула мысль: интересно, что будет с человеком, если бог приложится к его мягкому месту? Я быстренько отогнала от себя эту крамольную мысль и присмотрелась к Ефиму. Он заметно преобразился: глаза возбужденно блестели, губы раздвинулись в улыбке, сильно напоминавшей оскал, а кулаки сжимались и разжимались сами собой. Я еще плотнее прижалась к Клавке. По-моему, происходящее ее не пугало, а скорее, забавляло.

— А как домашние отнеслись к вашему… хм… внезапно проснувшемуся таланту? — мягко поинтересовалась она.

Ефим покосился на сестру взглядом одичавшей собаки и угрюмо сообщил:

— Колька в армии был, а Тоню я убил.

После этого сообщения мне очень захотелось немедленно уйти от гостеприимного художника. Клюквина тоже слегка побледнела и тихо уточнила:

— К-как это?

Речь Ефима стала путаной, но все же я попытаюсь сделать перевод с полубреда на нормальный русский.

Итак, мой жених, ныне покойный Николай, дослуживал последние месяцы в ВДВ, когда умерла его мать. «Надорвалась по-женски», — заявил Ефим. Оно и понятно: несчастной женщине приходилось тащить на себе запойного мужа, возомнившего себя гением, и мало-мальски помогать сыну. Здоровья Антонины, к слову, немолодой уже женщины, не хватило на такую жизнь. Думаю, смерть, как это ни кощунственно звучит, стала для нее избавлением. Коля, отслужив положенный срок, застал отчима за очередным «шедевром». Нельзя сказать, что Ефим творил — он спал мертвецким сном пьяницы возле мольберта. Николай навел относительный порядок в квартире, приготовил кое-какой ужин и стал поджидать, когда проснется отчим. Он проснулся с дикой головной болью и, увидев на кухне пасынка, решил, что это — белая горячка. Только убедившись в обратном, Ефим пьяно заплакал и поведал Николаю и о смерти матери, и о внезапно открывшемся таланте.

— Сейчас, сынок, сейчас, — суетился Ефим, таская свои полотна, — ты убедишься… Ты скажешь мне правду! Теперь мы им покажем! Антонина вот не дожила до счастья! Ах, ты ж глянь, сынок вернулся!

Увидев картины отчима, Коля примерно с минуту тяжело молчал, потом поднялся и слегка двинул ему в челюсть.

— Мудак ты, Ефим! — произнес он и ушел к себе в комнату. Ефим отчетливо слышал, как ключ дважды повернулся в замочной скважине.

С тех пор они так и жили: Коля отдельно, Ефим отдельно. Время от времени между ними происходили стычки. Как ни крути, а отчим — не чужой для Николая человек, и смотреть, как он пропадает, было невыносимо. Сначала Коля пытался разговаривать с Фимой, пробовал внушить ему, что никакого таланта нет и нужно идти работать. У них в недавно открывшемся спортивно-оздоровительном центре было место смотрителя на стоянке. Ефим считал, что пасынок завидует, становился в позу и вещал о поцелуях господа. В конце концов Колька плюнул и, начертав на кухонной стене уже знакомую надпись, собрался и ушел к брату Антонины — Пашке.

К моменту окончания рассказа Ефим допил водку и теперь сидел, беспокойно ерзая на табурете и буравя нас с Клавкой многозначительным взглядом.

— Девчонки, так что насчет картины? — заискивающе улыбнулся он. — Знаете, я готов вам ее подарить… Рублей за триста…

Я поняла, что мужику требуется «догнаться», поэтому достала из кармана две сотни и положила их перед Ефимом.

— Извините, — смущенно улыбнулась я. — Это все, что у нас есть.

Художник напрягся, а потом махнул рукой:

— Эх, ладно! Для вас ничего не жалко!

Фима подскочил и скрылся в комнате. Через полминуты он снова возник перед нами с картиной в руках, укутанной в темное покрывало, и радостно защебетал:

— Я провожу вас, барышни. Уже поздно, не дай бог, кто позарится…

Я с трудом представляла себе, кто может позариться, как сказал Фима, на двух девиц бомжеватого вида с какой-то непонятной штуковиной в руках. Подозреваю, что художник навострил лыжи в ближайший ларек за очередной дозой сорокаградусного тонизирующего напитка.

Уже в коридоре, натягивая на себя старую куртку с протертыми локтями, Ефим захихикал:

— А Колька-то до сей поры кладами пиратскими бредит! Как-то раз он вернулся с работы и сразу в душ. А я, не будь дурак, заглянул к нему в комнату. Колька-то ее не запер по оплошности. Должен же я знать, чем мой сын дышит! — патетически воскликнул Фима, а мы с Клавкой торопливо закивали: мол, понимаем ваше родительское чувство и даже где-то его разделяем. — Ой, девоньки! На столе старинная карта лежит, на ней что-то написано и красный крест нарисован. Место, стало быть, где клад зарыт! А рядом — лист бумаги. Я пробежал его глазами. Ну, смех! Испанские сокровища, португальские… Что ж поделаешь, коли господь его не целовал!

Хозяин оделся и теперь нетерпеливо топтался возле двери. У подъезда Ефим торопливо с нами простился, забыв об обещании проводить нас, и ходко затрусил к палатке, огни которой призывно мигали неподалеку.

Теми же путями, какими добирались сюда, стараясь держаться в тени, мы с Клавкой поспешили восвояси. Всю дорогу я пыталась убедить Клюквину выбросить шедевр Ефима.

— Зачем он нам нужен? — зудела я в ухо сестре. — У меня эта «Демократия» вызывает только тошноту. И куда, скажи на милость, ты ее приткнешь? Выброси, а? Христом богом прошу!

— Ты ничего в искусстве не понимаешь, Афанасия, — пыхтела Клавка. — Все великие живописцы при жизни не были признаны. Скитались, нищенствовали, терпели насмешки. Вспомни, к примеру, Ван Гога…

— Это который себе ухо отрезал?

— Ага. Так вот. Голодал он, страдалец. Да и с головой у него не все в порядке было. Вот и пытался картинами на пропитание заработать. А теперь его картины миллионы долларов стоят!

— Мы столько не проживем, — успокоила я сестру. — Пока эту «Демократию» захотят купить за миллионы, если, конечно, захотят, наши внуки ее на помойку выбросят!

— Я им выброшу! — пригрозила потомкам Клавдия и замерла. — Ой, мама!

По инерции я сделала еще пару шагов, тюкнулась в спину Клавки и тоже остановилась. Возле подъезда нервно курил… Сашка.

— Приперся! Нельзя холостых мужиков домашними обедами кормить — привыкают мгновенно! — проворчала сестрица, раздражаясь. — Никак соскучился по тебе, Афоня. Иди, встречай женишка. Да ты, я смотрю, не рада совсем?

Сашка нас заметил и, вышвырнув окурок, приблизился.

— Где вас носит? — с ходу набросился он. — Я же предупреждал — из дома выходить только в случае крайней нужды!

— Так ведь мы по нужде и выходили, начальник! — ехидно прищурилась Клюквина. — Мусор выбрасывали, а заодно вот и картину приобрели. Интерьер украшаем…

Сашка нахмурился и не менее ехидно поинтересовался:

— Неужто? А мусорный контейнер случайно находится в другом районе. Я, между прочим, здесь уже два часа торчу!

— Ладно, пошли домой! — вздохнула я, сообразив, что от Сашки уже не избавиться. — Я устала и есть хочу.

Александр Михайлович как-то сдавленно хрюкнул, взял у нас из рук картину и возглавил наш небольшой отряд. Я шла, опустив голову, следом за Клюквиной. В этот момент мои мысли крутились вокруг визита к Ефиму. Совсем некстати вспомнился Колька. Надо же, этот сильный, симпатичный парень увлекался пиратскими кладами! Мама когда-то говорила, что мужчины — это большие дети и подход к ним нужен соответствующий. Теперь я, кажется, понимаю, что она имела в виду! Серьезные размышления были грубо прерваны внезапно остановившейся спиной Клавдии. Я уткнулась носом в ее лопатки и возмущенно воскликнула:

— Клюква, ты что, обалдела?!

Сестра как-то странно молчала, что само по себе не входит в ее привычки, поэтому я выглянула из-за ее спины и оторопела: двери не было! Вернее, она была, но как-то очень отдельно от квартиры, на полу. На ней сидел добрый молодец в камуфляжном костюме и черной шапочке, натянутой на лицо, с прорезями для глаз и для носа. Молодец нежно обнимал автомат, лузгал фисташки и запивал их пивом.

— Александр Михайлович! — поднялся парень. — Наконец-то! Говорили, полчаса, а сами…

— Свободен! — быстро сказал Сашка.

Юноша обрадованно скатился вниз по лестнице.

— Это что? — внезапно севшим голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросила Клюквина, указывая на дверной проем.

У меня дар речи временно пропал, поэтому пришлось молча уставиться на Сашку, требуя немедленного ответа. Он потер переносицу и пояснил:

— Так ведь это… Я звонил — вас не было. Я подумал, что-то случилось. Позвал ребят… Приехали, позвонили, постучали — никто не открывает. Ну, вот мы и…

— Сильно, видно, стучались, — заметила Клавка. — И что нам с этим делать? Сторожа-то с автоматом ты отпустил!

— У меня там ценная черепаха! — опомнилась я и ринулась в квартиру.

— Афоня, я все починю! — как-то отчаянно крикнул мне вслед Сашка. — Ты, главное, не волнуйся!

Прелюдия мне не понравилась, поэтому я прибавила ходу. Первым делом я навестила кухню и мою Тырочку. Черепашка лежала в водорослях и, казалось, окружающей действительностью не интересовалась. Меня же действительность пугала, очень хотелось, чтобы все было сном: стол, табуретки перевернуты, осколки хрустят под ногами, наши с Клавдией любимые занавески лежат на полу вместе с карнизом. Создавалось ощущение, что здесь слегка порезвилось небольшое стадо больших слоников. Из глубины квартиры раздался почти предсмертный крик Клавдии. Можно предположить, что слоники неплохо порезвились и там.

— Афанасия… — раздался за спиной голос Сашки.

Я обернулась. Он стоял на пороге кухни и при этом вид имел такой растерянный, что… что… В общем, уж и не помню, каким образом, но через секунду я уже всхлипывала в Сашкиных объятиях, уютно устроив голову ка его широкой груди. Он очень нежно гладил меня по спине и негромко бормотал:

— Не волнуйся, Афоня, я все починю…

Черт знает, почему, но мне было приятно! Очень захотелось мужского тепла, заботы и участия. Понемногу я успокоилась, но отрываться от Сашкиной груди не торопилась и внимательно прислушивалась, как гулко бьется его сердце. В таком расслабленном состоянии и застала нас Клавка.

— Афоня, что ты делаешь? — воскликнула она.

Я перевела затуманенный взор на сестру, плохо

соображая, что ей от меня нужно. Клюквина возмутилась:

— Нет, вы только посмотрите на нее! Этот тип превратил нашу квартиру практически в Хиросиму, а она к нему жмется!

— Клава, — не поворачивая головы, прогудел Сашка, — я все починю!

— Он починит, — подтвердила я.

— Вот пускай и приступает прямо сейчас. Сначала дверь входную делает, а потом уж и все остальное.

Саня глубоко вздохнул и отодрал меня от своей груди. Чувство защищенности у меня сразу прошло, а внутри поселилась щемящая тоска.

— Та-ак, — протянула сестра, когда Сашка приступил к выполнению задания. — И что здесь произошло?

— Ты же слышала: обеспокоился человек нашим отсутствием, позвал подмогу, ну и… — пожала я плечами.

— Я не об этом, Как ты оказалась в его объятиях?

Вопрос, конечно, интересный. Чтобы ответить на него, я задумчиво поскребла затылок, а потом честно призналась:

— Понятия не имею.

— Так я и думала, — удовлетворенно кивнула Клавдия и принялась ликвидировать последствия штурма нашей квартиры.

Глубоко за полночь, благодаря нечеловеческим усилиям, нам удалось навести относительный порядок в родном жилище. Сашка предложил попить чаю на сон грядущий, и предложение было с радостью принято. Глаза у меня слипались, очень хотелось в постельку, уснуть и не думать ни о чем.

— Сань, а где ты все-таки работаешь? — поинтересовалась Клавдия. — Афоня что-то говорила: вроде как в системе МВД…

— A-а… Работал. Был командиром группы спецназа. Год назад под Моздоком серьезно ранили. Пришлось рапорт писать об увольнении… Потом друг устроил меня в службу безопасности банка, — Сашка вздохнул, словно эта работа была для него тяжкой ношей. — Так что, девочки, я теперь большой человек, начальник.

— Ты начальник службы безопасности банка? — уважительно протянула Клавка. — Хорошая должность. А это не банкиры, часом, тут у нас развлекались?

— Не-е, это ребята из «Витязя». Друзья-то у меня по-прежнему там, в спецуре, остались. Хорошие ребята!

— А что за банк-то? — спросила я.

— «Гамма Банк», слышали о таком?

Я тихонько присвистнула. Еще бы! Один из самых надежных. В свое время, когда мелкие банки лопались, словно воздушные шары, он стойко выдержал все катаклизмы и дефолты. Короче говоря, серьезное заведение, достойная должность и неплохая зарплата.

— Что вас еще интересует из моей биографии? — спросил Сашка, почему-то глядя на меня.

Я густо покраснела, смущенно хрюкнула и уставилась на дно чашки.

— Семья, дети? — мило улыбнулась Клюквина.

— Был женат, каюсь, — вздохнул Александр. — Да только вот характерами не сошлись…

— Ну… — протянула сестрица, — это стандартная формулировка! Ты парень видный, гулял, наверное, направо и налево, вот бедная женщина и не выдержала.

Сашкин взгляд потяжелел, и какое-то время на кухне висело молчание.

— Да нет. Гулять-то особо и некогда было, — наконец, заговорил он. — Я постоянно в командировках, на спецзаданиях, в госпиталях… Работа днем, работа ночью, в будни, в праздники… А она молодая, красивая. Ей общества хотелось, веселья, развлечений… В общем, однажды вернулся я домой, а жены нет. На столе банальная записка: «Милый, прости, но я так жить больше не могу и не хочу. Прощай». Все в лучших традициях плохой мелодрамы. С тех пор вот и холостяк…

— Что ж, — сказала Клюквина, посмотрев на часы, — поздно уже…,

Сашка перевел на меня грустный взгляд и печально вздохнул:

— Да, поздно. Пора мне…

По правде говоря, я уже согласна была постелить ему на диване в большой комнате, но вовремя одумалась. Признаться, терпеть не могу посторонних в своем доме по утрам. Ну кому может понравиться, когда, едва проснувшись, вы идете в санузел и вдруг натыкаетесь на запертую дверь? После выяснения отношений и установления личности, занявшей туалет, становится ясно, что это вчерашний гость. А гостям, как известно, у нас все лучшее. Вот и приходится жаться в ожидании на кухне, проклиная собственную доброту и гостеприимство.

Александр Михайлович всем своим видом демонстрировал нечеловеческую тоску и стойкое нежелание покидать помещение. Однако мы с Клавкой остались непреклонны, и гостю пришлось удалиться. Не сговариваясь, мы с Клавдией направились в спальню.

К моему удивлению, я никак не могла уснуть. Мысли в голове скакали, как блохи на бездомной собаке. Главным образом, они крутились вокруг Сашки. Мне определенно понравилось то чувство защищенности, которое довелось испытать в его объятиях.

«К тому же он и не мент вовсе, — внушала я сама себе, — а большой босс. Начальник службы безопасности банка — это вам не инструктор по фитнесу! Да еще такого монстра, как «Гамма Банк»! С удя по всему, у Александра Михайловича ну о-очень большие возможности. Как только такое сокровище еще на свободе? В смысле, почему его до сих пор не окольцевала никакая шустрая дамочка? Насколько я себе представляю, в банках работают очень даже неглупые женщины, да и клиентки бывают о-го-го! А Сашка — парень видный, можно сказать, даже симпатичный… Конечно, у него уже был печальный опыт семейной жизни. Но ведь это вовсе не означает, что теперь до конца жизни нужно бобылем ходить…»

Подобные рассуждения отнюдь не способствовали спокойному глубокому сну. Я поворочалась с боку на бок, повздыхала и в конце концов поняла: уснуть не смогу. Стараясь не потревожить сладко сопящую Клавку, я пробралась на кухню. Там достала из заначки пачку «Парламента» и, угнездившись на подоконнике под приоткрытой форточкой, закурила. Вообще-то, с появлением в моей жизни Клавдии я оставила эту пагубную привычку. Ну, или почти оставила: примерно раз в месяц-полтора сигарета каким-то волшебным образом оказывалась у меня во рту. Клюквина, если заставала меня за этим занятием, устраивала настоящий скандал, по сравнению с которым разборки в нашем парламенте — детские игры в песочнице.

Вспомнив мудрый мамин совет, я согрела себе молока. Мама всегда говорила, что теплое молоко на ночь гарантирует здоровый сон. Со стаканом в руках я направилась в гостиную. Раз уж не сплю, решила я, то сделаю хоть что-то полезное — составлю список банков с инициалами «ГБ». В комнате я включила торшер, забралась с ногами в любимое кресло и извлекла из-под телефона толстый, но, на мой взгляд, несколько бестолковый справочник «Желтые страницы». Когда Клавдия его притащила, я долго смеялась. Это ж надо, такое имя придумать для справочника! Следуя логике, «Желтые страницы» — это почти «желтая пресса». Сам собой напрашивается вывод: значительная часть информации, содержащейся в справочнике, — «утка». Ну, и каково будет состояние человека, который звонит, скажем, на завод железобетонных изделий, а ему на другом конце провода глухим голосом отвечают: «Директор морга слушает».

У нас, конечно, есть еще компьютерная программа «Адрес Москва». Я задумчиво покосилась на электронное детище человеческой мысли… Нет, без Клавки включать его все же не стоило. В компьютере я разбираюсь немногим лучше, чем в американском бомбардировщике «F-16». А между тем сестрица моя, едва в доме появилась чудо-машина, окончила двухмесячные компьютерные курсы и теперь величала себя уверенным пользователем, а меня снисходительно — «чайничком». Я, как филолог, истолковала это так: «чайник» — человек, который не разбирается в компьютерах, но пытается чему-то научиться. А «чайничек» разбирается еще меньше и учиться не желает.

Повздыхав немного по поводу своей лени и стойкого нежелания осваивать технику, я раскрыла справочник. На нескольких листах мелким шрифтом были напечатаны адреса и телефоны столичных банков. Увидев их количество, я сначала испугалась, а потом успокоилась, рассудив, что «ГБ» не так уж и много.

Через полчаса передо мной стоял пустой стакан из-под молока и лежал список из семнадцати позиций. В ушах слегка звенело, а глаза начали закрываться сами собой. Я тупо смотрела на список, пытаясь уловить мысль, сверкнувшую в мозгу.

«Так, попробуем рассуждать логически, — велела я себе, мужественно борясь со сном. — Иностранные банки можно смело исключить. Едва ли они захотят связываться с нашими гражданами. Капиталисты здорово напуганы ситуацией с террористами и вполне способны допустить, что среднестатистический россиянин может хранить в их банковской ячейке ядерную бомбочку ручной работы. Остается тринадцать объектов. Из них три находятся в нашем округе, девять разбросаны по Москве, а один — в Зеленограде. Едва ли Коля стал бы пользоваться услугами банков, расположенных в местах, столь отдаленных. Значит, перво-наперво поиски нужно начинать именно с этих трех. Ай, да Афанасия! — похвалила я себя. — Вот это логика! Сам Холмс позавидовал бы!»

Я обвела в кружочек «Глобал Банк», «Гамма Банк» и «Городской Банк Инвестиций». Несколько мгновений погордилась собой и вновь задумалась. Как же нам добраться до нужной ячейки? На этом вопросе голова категорически отказалась соображать, и мне пришлось отправиться в кроватку. Кажется, я заснула прежде, чем голова коснулась подушки.

Какая-то сволочь упрямо и монотонно колотила молотком по стене. «Убью», — решила я и натянула одеяло на голову. Стук стал чуть тише, но не прекратился совсем и продолжал раздражать. Без конца зевая, я встала и пошла на звук. Источником шума оказалась Клюквина. Она самозабвенно лупила молотком по кухонной стене.

— Долго спишь, Афоня! — весело сказала сестрица.

Поводов для веселья я не находила, поэтому хмуро ответила:

— И тебе доброе утро. Чем тебе стена не угодила? Людям спать мешаешь…

— Спать надо вовремя ложиться, а не сидеть до утра за справочниками. Впрочем, молодец, Афанасия. Я видела список.

Клавка еще пару раз стукнула по стене молотком и не без гордости объявила:

— Готово!

Я оценивающе посмотрела на работу сестры. Над столом рядом с часами торчал здоровенный гвоздь.

— Здорово! — восхитилась я. — Прочно сидит. А теперь, может быть, объяснишь, зачем он здесь нужен?

— «Демократию» прилаживаю, — деловито пояснила Клавдия. — Чего ей без дела в углу пылиться?

С этими словами сестра удалилась, но вскоре вернулась, таща в руках шедевр Ефима.

— Только ее здесь не хватает, — ворчала я, помогая Клюквиной управиться с картиной. — Аппетит теперь пропадет навсегда. Нет бы натюрморт какой повесить! С фруктами, например. И глазу приятно, и желудку полезно. А от этой мазни язва образуется в два счета…

Клавка, не обращая на мои слова внимания, отступила на пару шагов, оценивающе покрутила головой и счастливо зажмурилась:

— Блеск!

Я в сердцах сплюнула и пошла в душ. Хотелось верить, что вода освежит, и я вспомню мысль, посетившую меня вчера ночью.

— Афанасия, — Клюквина забарабанила в дверь ванной, — а как мы проникнем в хранилище банка? Нам ведь сперва надо узнать, в каком именно Коля арендовал ячейку…

Сделав вид, что ничего не слышу, я принялась усиленно скрести голову, ожидая озарения. То ли массаж подействовал, то ли организм наконец проснулся, но озарение явилось!

— Клавдия! — заорала я, кутаясь в махровый халат и выскакивая из ванной. — Клавка, я придумала, как нам с банками разобраться!

Сестрица приподняла бровь, а в глазах ее мелькнуло удивление. Подозреваю, что Клавдия считала меня существом, крайне неприспособленным к жизни. Поэтому она раз и навсегда уверовала — без нее я пропаду. Сначала я пыталась доказать обратное, но все эти попытки вызывали у Клюквиной лишь саркастические ухмылки и сардонический смех. Обижаться на Клавку смысла не было, я махнула рукой и приняла ее правила игры.

Сейчас Клавдия внимательно слушала меня, и недоверие на ее лице сменилось выражением удовлетворения и почти восторга.

— Ну ты даешь, Афоня! — восхитилась она, когда я закончила говорить. — Я была права — тебе нужно книжки писать! Голова твоя светлая, соображает неплохо, сюжеты жизнь подбросит, а я, так и быть, стану твоим литературным агентом. Только заранее предупреждаю: никакой любви! Любовь только мешает творческому процессу!

Последняя фраза Клавдии повергла меня в замешательство. Как же так? Еще вчера она трудилась, не покладая рук и ног, выискивая мне подходящего спутника жизни, а сегодня накладывает запрет на чувства? Данный вопрос настолько меня увлек, что я даже не заметила, что Клавка оделась и что-то горячо лопочет.

— Чего, чего? — рассеянно переспросила я.

— Уже сюжет обдумываешь? Молодец. Ты пока соображай, а я на пару часов кое-куда смотаюсь. Без меня никуда не выходить, дверь никому не открывать и, вообще, прикинься ветошью и не отсвечивай. Все поняла?

Я оторопело кивнула. Хлопнула входная дверь, а я запоздало поинтересовалась:

— А ты куда?

Разумеется, никто не ответил. Вздохнув, я сварила себе кофе, выложила на стол небольшую горочку баранок с маком и уселась у окна.

Во дворе, старательно обходя лужи, степенно прогуливались Митрич и Кузя. Пес время от времени настороженно поводил висячими ушами и внимательно смотрел по сторонам. Собака всем своим видом демонстрировала готовность броситься на помощь хозяину при первых признаках опасности. Митрич знал об этом и, вероятно, испытывал приятное чувство защищенности.

«Совсем как я вчера в объятиях Сашки, — подумалось мне. — Вот выйду замуж, заведу собаку…»

Мысли плавно потекли в этом направлении. Я представила себе, как иду вместе с мужем по залитой осеннем солнцем аллее; разноцветные разлапистые листья шевелятся под ногами; веселый рыжий щенок носится вокруг нас, громко лая.

А по вечерам, когда я буду возвращаться с работы, муж и собака выйдут мне навстречу, радостно виляя хвостом. То есть хвостом, конечно, вилять будет собака, а муж… Ну, он тоже найдет какой-нибудь способ выразить свою радость. В роли мужа почему-то упорно виделся Сашка. Я даже потрясла головой, отгоняя мираж.

— Тьфу, пропасть! — сплюнула я в сердцах. — Привидится же такое…

Однако Сашкин образ покидать меня не спешил. Чтобы избавиться от наваждения, я решительно набрала номер мобильника Александра Михайловича.

— Слушаю! — бодро откликнулся абонент.

— Привет… — мрачно поздоровалась я и замолчала.

— Афоня! — по голосу чувствовалось, что Саня рад моему звонку, но с некоторой долей беспокойства. — Какими судьбами? У вас все нормально?

Не знаю, чего Сашка хотел услышать в ответ. Не говорить же ему, что у меня с головой не все в порядке?! Поэтому я неопределенно промычала и неожиданно для самой себя ляпнула:

— Ты собак любишь?

— Что? — растерялся Саня. — Каких собак?

— Тех, которые друзья человека, с ушами и хвостами. Они еще гавкают иногда. Так любишь или нет?

Сашка сосредоточенно сопел в трубку, пытаясь угадать, сошла я с ума или просто не выспалась.

— Люблю, — наконец осторожно ответил он.

— Это хорошо. А каких?

— Ну… овчарок немецких, питбулей, ротвейлеров. Еще доберманов…

— А вот это плохо, — разочарованно подвела я итог. — Все они здоровенные какие-то. И едят, наверное, много. Нет, эти не подойдут. Придется тебе, Саня, мелкими породами удовлетворяться. Таксой, к примеру.

Сашка оторопело молчал.

— Афоня, — вновь заговорил он. — Я не совсем понял: зачем мне удовлетворяться таксой?

— Не хочешь таксу, можно тойтерьера приобрести. Это вообще карманный вариант…

— Но зачем? — закричал Саня, потеряв терпение.

— Так надо! — сурово ответила я и отключилась.

Образ бывшего спецназовца качнулся и растаял, чему я несказанно обрадовалась. Клавки все не было. Чтобы как-то убить время до ее прихода, я положила перед собой лист бумаги и взяла в руки маркер. Однажды по телевизору я видела, как майор Каменская вычерчивает какие-то схемы, крючки, стрелочки. А потом — бац! — и преступление раскрыто. Может, и мне стоит попробовать? Я разделила лист пополам. Справа написала «Павел», слева — «Николай» и аккуратно обвела оба имени в кружок. Красиво получилось! Меня это вдохновило, но что делать дальше? Нахмурившись, я решительно соединила оба кружочка двусторонней стрелочкой и подписала «родственники (дядя и племянник)». Потом я уставилась на кружочек «Николай» и задумалась. Что о нем известно? При знакомстве с Клавкой он представился Геннадием.

Значит ли это, что на встречу должен был явиться Гена и убить хотели именно его? Специально ли Гена отправил в парк Колю? Кто, кроме Гены, знал об этом? По телевизору, кажется, говорили, что бедному Коленьке вкололи какой-то сердечный препарат. А кто мог это сделать? Трудно представить, что молодой сильный мужчина вот так запросто мог позволить уколоть себя. Следовательно, это сделал кто-то, кому Коля доверял. Я аккуратно подписала под Колиным кружочком «Гена, Павел, Ефим» и нарисовала большой знак вопроса. Кто же убил Колю? А главное — за что? Ефим говорил, что пасынок увлекался пиратскими кладами. Но ведь не из-за этого же его прикончили?! Николай — взрослый человек, вынесший из детства столь наивное увлечение. И оно, это увлечение, ну, никак не могло стать причиной смерти, потому что любой нормальный человек не верит в пиратские клады! Завтра поговорю с Геной. Может, тогда что-нибудь прояснится. Ефим, к сожалению, ничего толкового поведать не смог. Да и что можно ожидать от человека, занятого собственной гениальностью, поцелуями господа и добыванием денег на выпивку и последующее похмелье. Надеюсь, содержимое банковской ячейки даст хоть какую-нибудь зацепку.

Взгляд переместился на кружочек с именем Павла. О нем известно еще меньше. Дядя Николая, шантажист, сидел. Вот, пожалуй, и все. Предположительный и наиболее вероятный мотив убийства Павла Леонидовича — это его деятельность. Наверное, тайну смерти Павла стоит пока отодвинуть на второе место.

Клюквиной до сих пор не было. Я потыкала пальчиком в кнопки телефона, но тетенька бесстрастно ответила: «Абонент не отвечает или временно недоступен».

— Черт! — И я рысцой пробежала по квартире. — Где, спрашивается, ее носит? Неужели забыла, что мы в розыске?!

В крайнем волнении я еще раз обежала все, ненадолго задерживаясь возле окон. На кухне, остановившись возле аквариума, принялась жаловаться на Клавдию Тырочке:

— Нет, ты только подумай! Бросила меня одну, не сказала даже, куда поехала. Сиди тут, волнуйся. А вдруг ее арестовали? Внешность-то мы изменили, а вот в паспорте фотографии старые! Где гарантия, что какой-нибудь усердный милиционер не вздумает проверить у нее документы? И все, сушите сухари! Господи, ну за что ты меня наградил такой непутевой сестрицей?! — заломив руки, воскликнула я.

В этот момент хлопнула входная дверь.

— Афоня, — раздался долгожданный голос Клюквиной, — ты дома? Помоги мне!

Вместо того чтобы броситься на зов, я словно приросла к месту. Что с ней?! Ее избили! Поймали, изувечили, но мужественной Клавке удалось бежать из лап… Кого? Ладно, это потом. Моя сестра, с трудом передвигаясь, оставляя за собой страшный кровавый след, добралась до дома, желая предупредить меня об опасности… Эх, были бы у меня ордена! Я бы обязательно один подарила сестренке. Или даже два.

— Афоня, блин! — снова зазвенел Клавкин голос. — Сколько можно звать?! Спишь, что ли?

Для пострадавшей от рук врагов кричала она как-то очень громко, да и голос у нее был довольный и чересчур бодрый. Очнувшись, я поспешила на помощь. В коридоре, прямо на полу, сидела Клавдия, зачем-то спрятавшись за двумя огромными спортивными сумками, и тяжело дышала.

— Клава, это ты? — на всякий случай уточнила я. — Зачем ты прячешься?

— Нет, это не я, это призрак коммунизма! — съязвила Клюквина. — Разгружай сумки, не болтай…

Забыв про волнение, одолевавшее меня еще несколько минут назад, я с трудом втащила баулы в комнату и дернула «молнию» на одном из них. Восторженный стон сам собой вырвался наружу.

— Клавочка, что это? — прошептала я, заметив сестру на пороге.

— Нравится? — самодовольно спросила она.

Я молча кивнула. В сумке уютно поблескивала драгоценным мехом шубка из голубой норки.

— Ты только особенно не возбуждайся, — предупредила Клавка, зная, что меховые изделия из этого зверька — моя давняя мечта, — все это послезавтра надо вернуть.

Не обращая на Клавку внимания, я извлекла шубку из сумки и моментально в нее облачилась. Легкий, почти невесомый мех нежно обнял плечи. К моему немалому удивлению, под этой шубкой оказалась еще одна, тоже из норки, но только коричневая. Да и фасон другой. Если голубая — до пола, приталенная, с широким поясом, то эта была несколько короче, с капюшоном и слегка расклешенная.

— Это тебе, — я царским жестом накинула коричневую шубку на плечи Клюквиной. — Носи на здоровье. Только хотелось бы знать, для чего ты все это притащила?

Мой интерес был вполне понятным. В сумках, кроме шубок, обнаружились шикарные сапожки, полуботинки, куча одежды, косметики, парфюма и какая-то коробка, упакованная в пластиковый пакет.

— А в чем ты собиралась вояж по банкам совершать? — вопросом на вопрос ответила Клавка. — В наших курточках неизвестного мастера, купленных на вещевом рынке? А к богатеньким клиентам, особенно клиенткам, между прочим, и отношение другое…

Я угрюмо промолчала. Кое в чем сестра, конечно, права. Наша одежка никак не годилась для осуществления моего плана. Оставалось загадкой, как в таком облачении мы будем передвигаться по улицам, утопающим в снежно-грязном месиве, и в общественном транспорте. Этот вопрос я хотела задать Клавдии, но меня перебил длинный звонок в дверь.

— О, Ярик приехал! — объявила сестра и понеслась открывать.

В полном недоумении я выглянула из комнаты. В коридоре весело суетился кудрявый, розовощекий паренек. Несколько худощавый, на мой взгляд, но, в общем, довольно интересный.

— Это кто у нас тут такой симпатичный? — сверкнул в мою сторону голубыми глазами гость.

Я оглянулась. Сзади никого не оказалось, поэтому комплимент смело можно было отнести на свой счет.

— A-а, это Афоня, — Клюквина махнула рукой, — сестренка моя. Ты, Ярик, проходи. Мы сейчас… Можешь пока чаю себе сделать или кофе.

Клавка увлекла меня обратно в комнату и принялась извлекать из сумок вещи.

— Так, давай-ка выбирай себе одежку, — коротко скомандовала она. — Неудобно заставлять человека долго ждать.

— А он кто? И что это за дурацкое имя Ярик? — спросила я, увлеченно копаясь в вещах от ведущих кутюрье мира.

Как и у любой женщины, у меня сладко ныло сердце от одних только имен: «Диор», «Нина Риччи», «Шанель», «Москино»…

— Ярик — это Ярослав, — терпеливо пояснила Клавка. — Он приятель одной моей клиентки, которая и одолжила нам эти вещи. Ярика, кстати, я тоже у нее одолжила. Вместе с машиной. Нам, сама понимаешь, в таких нарядах не с руки по улицам шастать да в общественном транспорте отираться!

— Это все ее? — завистливо поинтересовалась я.

— Ага, ее.

— Она, часом, не жена Абрамовича?

— Не-е, она дочь какого-то олигарха.

— Тогда все понятно, — вздохнула я, — золотая молодежь! И чего нам с папашей так не повезло?

Клавка пожала плечами и принялась облачаться в шикарный брючный костюм черно-белого цвета от «Москино». Я же остановила свой выбор на скромном комплекте (юбка и жакет) цвета чайной розы от старушки Шанель. После этого Клюквина занялась наведением красоты на наших и без того прекрасных лицах.

Через полчаса мы предстали перед Ярославом во всем блеске. Однако никаких бурных эмоций это у него не вызвало. Сначала я обиженно насупилась, но потом поняла, что Ярик уже давно привык и к блеску бриллиантов, и к запаху денег.

— Ну, готовы? — сверкнул зубами Ярик и критически окинул нас взглядом. — Нормально. Только что-то не так… Вот ты, Афанасия, зачем застегнула шубу на все пуговицы да еще подпоясалась? Кто так носит? Ты из какого яйца вылупилась, милочка? Все должно быть слегка небрежно…

С этими словами он подскочил ко мне и в мгновение ока придал моему облику легкую небрежность.

— А где украшения?! Нет, я с вами с ума сойду!

Клавдия подхватилась и, пискнув «Ой, забыла», принесла ту самую коробочку. Ярослав удовлетворенно кивнул, поставил нас рядом и принялся украшать. Я, признаюсь, чувствовала себя рождественской елкой. В основном из-за количества украшений. Клавка, кажется, тоже испытывала подобные ощущения.

— Порядок! — причмокнул Ярик и скомандовал: — Пошли!

По дороге я старательно входила в образ богатенькой дамочки из высшего общества и к моменту выхода на улицу вошла в ее образ настолько, что капризно надула губки и поинтересовалась:

— А где же машина?

Ярослав многозначительно ухмыльнулся и пикнул сигнализацией. Только сейчас я обратила внимание на скромную иномарку, стоявшую напротив подъезда. В автомобилях я разбираюсь слабо, но благодаря телевидению и книгам четко усвоила: самые крутые — это БМВ и «Мерседес». Ни к той, ни к другой породе, по-моему, машина Ярика не принадлежала. Я скривилась и презрительно произнесла:

— Эта? Фи…

Клавка пребольно ткнула меня под ребро своим острым, как шило, локтем. С лица Ярослава улыбка сошла. Вместо нее появилось выражение обиженного ребенка.

— Понимала бы что, деревня! — воскликнул он. — Это же «Бентли»! Ручная сборка, руль из корня красного дерева, натуральная кожа… Да таких машин в России всего пять штук! Чтоб ты знала, эта тачка стоит, как два шестисотых «мерина»!

Я внимательно выслушала пламенное выступление Ярика и в очередной раз пришла к выводу: внешность обманчива. Клюквина незаметно отвесила мне подзатыльник и подтолкнула к машине.

В салоне обида Ярослава испарилась, он нежно погладил рукой руль и по-прежнему весело спросил:

— Куда едем?

— Сначала в «Глобал Банк», а там посмотрим, — велела Клавдия.

«Бентли» мягко и почти неслышно заурчал многосильным мотором и тронулся с места. В салоне было тепло и уютно, движения почти не ощущалось. О том, что мы едем, говорили хилые деревца, мелькавшие вдоль дороги, придорожные фонари и дорожные знаки. Сквозь затемненные стекла снег, неожиданно поваливший с утра, казался серо-голубым.

До «Глобал Банка» от нашего дома можно дойти минут за пятнадцать-двадцать, если не слишком торопиться. На шикарной машине мы доехали всего за каких-то полчаса. Ярик плавно затормозил возле парадного подъезда.

— Ну, пора… — нерешительно сказала я и посмотрела на Клюквину.

Она задумчиво поскребла в затылке и также нерешительно согласилась:

— Пожалуй…Ты вот, что, Афоня… если что — беги, поняла?

Я угрюмо кивнула. Хорошо сказать: беги! У меня после вчерашних тренировок тело как неродное: руки и ноги очень неохотно подчиняются командам головного мозга. Да и к слову сказать, последний раз я бегала на уроке физкультуры где-то на третьем курсе института. Но говорить об этом Клавке я не стала, лишь печально сопела и вылезла из уютного нутра машины. Снег и ветер с неожиданной яростью набросились на меня. С трудом передвигая непослушные ноги и путаясь в полах шикарной шубки, я поковыляла к банку. Стеклянные двери сами собой бесшумно разъехались в разные стороны.

«Сервис», — подумала я, входя в тепло помещения.

Искусственный свет заискрился в драгоценностях, нацепленных на меня в совершенно жутком количестве Ярославом. От волнения у меня дрожали колени. Досчитав до десяти, я расслабленной походкой приблизилась к широкоплечему парню в безупречном черном костюме. На его квадратной груди белел бэйдж, на котором было написано: «Сотрудник службы безопасности Шевелев Владимир Владимирович».

— Здрасте, — как мне казалось, спокойно и несколько развязно поздоровалась я. Впрочем, справедливости ради замечу, что голос звучал глухо и сипло. Со стороны можно было подумать, что я волнуюсь! Это мне не понравилось, поэтому я решительно откашлялась и громко поинтересовалась:

— Где тут у вас ячейки снимают?

— Арендуют, — поправил меня квадратный.

— Ах, какая, к черту, разница! Ты, Владимир Владимирович, проводи меня к главному по ячейкам…

Сотрудник службы безопасности кивнул и пригласил следовать за собой. Я послушно потрусила, все время задавая себе вопрос: зачем я это делаю и чем все закончится? Наконец мы остановились перед какой-то дверью на втором этаже. Квадратный мотнул головой, словно хотел забодать дверь, и коротко сказал:

— Вам сюда.

Парень удалился, а я немного потопталась на месте и решительно переступила порог. В небольшом кабинете за письменным столом сидел молодой, но уже начавший лысеть мужчина в модных очках и в голубой рубашке с желтым галстуком. Мужчина с тоской пялился в экран компьютера и уныло постукивал по клавиатуре. Перед столом стояло не слишком удобное кресло для посетителей, в которое я, не дожидаясь приглашения, с облегчением шлепнулась:

— Привет. Я по делу.

Мужчина оторвался от экрана, немного поморгал и, кашлянув, представился:

— Гриша. В смысле, Григорий Анатольевич. Слушаю вас очень внимательно.

— Видите ли, Гриша… — начала я, постукивая пальчиками по ручке кресла. — Я бы хотела… как это… арендовать ячейку в вашем банке. Такое возможно?

— Разумеется! — оживился Григорий. — Для этого я здесь и сижу! В смысле, это моя работа, и я…

Я капризно сморщилась и перебила:

— Так вот. У меня одно условие: это должна быть ячейка под номером 45. Предупреждаю сразу: хранить я там буду очень дорогие вещи. Поэтому система безопасности чрезвычайно важна. Как у вас с безопасностью дела обстоят?

Мужчина еще раз откашлялся и, поправив очки, постоянно сползающие на мясистый нос, ответил:

— Все замечательно! Чтобы не быть голословным, давайте я вам все продемонстрирую. Сейчас мы внесем ваши данные в компьютер, а потом мы пройдем к ячейкам. Итак, как ваша фамилия?

Недолго думая, я брякнула первую пришедшую на ум фамилию:

— Абрамович.

Лицо Григория Анатольевича изменилось, очки окончательно сползли на нос, а нижняя челюсть слегка отвисла. В этот момент запищал мой мобильник. В трубке возник голос Клюквиной:

— Афоня, все в порядке?

— Ромочка! — взвизгнула я. — Как я рада тебя слышать! Ну, как там погода в Англии?

— Какой Ромочка? — Клюквина чем-то поперхнулась. — Какая Англия? Ты чем там занимаешься?

— А у нас холодно, — не обращая внимания на Клавкину растерянность, продолжала кривляться я. — Что твои футболисты? Играют? Знаешь, Рома, я все-таки думаю, что Рональдо не согласится на твои условия…

Клавдия молчала, как памятник Гоголю. Гриша забыл поправить очки, и они окончательно свалились на стол. Выражение лица у него было такое, словно он увидел перед собой бабушку, которая умерла лет пять назад.

— Так я это… — нарушила молчание сестра. — Я зайду?

— Конечно, дорогой! Ты же знаешь, тетя Соня не простит тебе, если ты не приедешь на ее юбилей. Мы все тебя ждем! — я отключилась и пояснила молчаливому Григорию. — Ромка звонил, братик. Старшенький. У тети Сони скоро юбилей — 90 лет. Вот он и собирается нас навестить. Ой, вы знаете, Ромка у нас такой… Тетя Соня рассказывала, что он в детстве всех бездомных собак, кошек, жучков-паучков в дом таскал! Такой добрый мальчик! Вот и сейчас футболистам всяким помогает. Жителей Чукотки опять же не бросает на произвол судьбы. Но футбол — это настоящая Ромкина страсть… Ой, ну ладно, вернемся к нашим делам. Что там насчет ячейки под номером 45?

Григорий Анатольевич нащупал очки, водрузил их на место и дрожащими руками застучал по клавиатуре. Через минуту он глянул на меня виноватыми глазами и прошептал:

— Извините, но эта ячейка уже арендована…

— Кем? — строго спросила я, старательно хмуря брови.

— Э-это конфиденциальная информация. Я н-не имею права…

Дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет влетела фурия с лицом моей Клавки.

— Ага, попалась! — крикнула фурия, подскочив ко мне и пытаясь вцепиться в ежик волос. — Я так и знала! Не зря я следила за тобой! Это ж надо, что удумала: бабкино наследство в одиночку захапать. Ничего у тебя не выйдет, дорогуша! На то и мыши в доме, чтобы кот не расслаблялся! Я тебе не позволю так подло поступить!

Клюквина наконец сообразила, что до волос ей не добраться, и сомкнула свои пальцы на моем горле. Гриша, снова потерявший очки, обалдело наблюдал за происходящим. Тогда я выпучила глаза и прохрипела:

— Помоги… те…

Григорий Анатольевич какое-то время испуганно моргал. Но потом до него дошло, что перед ним форменный случай членовредительства, и он отважно бросился нас разнимать, бормоча: «Дамы, нельзя же так». Оторвать Клавку от моего горла оказалось не так-то просто. Сестрица очень правдоподобно изображала старого глупого мавра по фамилии Отелло. После нескольких попыток Грише все-таки удалось нас разнять. С тихим стоном я закатила глаза и «потеряла» сознание.

— Боже мой! — истерически завопила Клавдия. — Что вы наделали?! Вы же ее убили!

Из-под полуприкрытых ресниц мне было хорошо видно, как побледнел Гриша и задрожал крупной дрожью.

— Ну что вы стоите?! — верещала сестра. — Воды, воды принесите скорее, а я пока искусственное дыхание ей сделаю…

Григорий Анатольевич кивнул и бросился вон из кабинета. Едва он скрылся за дверью, сознание ко мне вернулось, и я поторопила Клавку:

— Давай быстрей. Неизвестно, где у них тут вода. Кажется, он уже вошел в систему.

— Не учи ученого, — буркнула Клавдия, прильнув к компьютеру. — Сами с усами. Вот, нашла! Ячейка под номером 45 арендована госпожой Кобельковой Ириной Васильевной…

— Хорошая фамилия. Ты на всякий случай еще 43 посмотри, Клав.

— Ага. Вот она! Свободна.

— Все ясно. Значит, мимо. Осталось еще два банка. Ладно, Клавдия, занимай исходную позицию, сейчас Гриша вернется, — сказала я и поудобнее устроилась на полу.

Клавдия села рядом, угнездила мою голову у себя на коленях. Вовремя, надо сказать! В кабинет вошел Григорий Анатольевич в сопровождении уже знакомого охранника. В руке Гриша держал пластиковый стаканчик, от которого почему-то поднимался легкий парок.

«Он что, воду кипятил?» — мелькнула у меня мысль.

Клюквина принялась интенсивно лупить меня по щекам. Что-то мне подсказывало — это доставляло ей некоторое удовольствие.

— Вот, — обильно потея, произнес Григорий. — Я кофе принес. Может, он взбодрит?

— Ты б еще водки налил! — прошипела Клюквина. — Для бодрости.

— А что? — вступил в беседу охранник. — Водка — она очень даже ничего. В смысле, хорошо помогает в таких случаях.

Я решила, что пора убираться отсюда, пока эти трое не вздумали меня прооперировать, и «очнулась».

— Где я? — слабым голоском пролепетала я.

— В банке, — с готовностью отозвался Гриша.

— В каком? — уточнила я место пребывания и капризно добавила: — Домой хочу!

Клавка, кряхтя, поднялась. Гриша и охранник облегченно вздохнули и помогли мне встать на ноги. Таким образом мы все добрались до выхода.

— Спасибо, — поблагодарила группу поддержки Клавдия. — Дальше мы сами. Извините, что так получилось.

— Ничего страшного, — кисло улыбнулся Григорий Анатольевич, — бывает. Будем рады видеть вас в числе клиентов нашего банка.

Эти слова Гриша произнес с таким видом, что стало ясно: он немедленно уволится, если это произойдет. На всякий случай Клавка вела меня к машине, нежно обнимая за талию.

— Ну, Афоня, в тебе умерла великая актриса! — восхитилась Клюквина, едва мы отъехали от банка. — Какая подлинность, какая патетика!

Я скромно потупилась и взволнованно задышала: наконец-то сестра по достоинству оценила хоть один мой талант! А ведь у меня их еще много! Чтобы не обижать Клавку, я ответила:

— Ты тоже… Молодец!

Ярослав удивленно хлопал длинными ресницами, но вопросы задавать не торопился.

— Ты мне только вот что скажи, Афанасия, — не унималась Клавдия, — кто такой Рома?

— А, не обращай внимания, — махнула я рукой. — Это Абрамович.

Ярик поперхнулся и закашлялся:

— К-какой Абрамович? Это который «Челси»?

— Ну да, а что тут такого? Я Грише сестрой этого самого «Челси» представилась…

— Зачем? — Сипло спросила Клюквина.

— Так получилось, — пожала я плечами и перевела разговор на другую тему: — Мы сейчас куда?

— В «Гамма Банк», — пояснила Клавдия. — Если и там пусто, тогда в «Городской Банк Инвестиций». Придется тебе, Афоня, еще два спектакля сегодня сыграть.

Я не обратила внимания на нотки ехидства в ее голосе и задумалась. Где-то я уже слышала это название — «Гамма Банк»? И причем совсем недавно. Нахмурившись, я пощелкала пальцами, пытаясь активизировать мыслительный процесс, но, увы, безуспешно.

Шикарный «Бентли» плавно двигался в потоке машин. Я откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза: нужно было отдохнуть перед вторым актом спектакля. Клавка тоже молчала, погруженная в свои мысли, а Ярослав полностью сосредоточился на процессе управления любимым транспортным средством.

Стоянка «Гамма Банка» была оборудована по всем правилам: шлагбаум на въезде, шлагбаум на выезде и несколько крепких парней в униформе. Уплатив мзду, мы получили бумажку с номером парковочного места.

— Ишь ты, — не то удивленно, не то восхищенно присвистнула Клавдия. — Капитализм в действии. Давай, Афоня, двигай! Сценарий прежний. Только ради бога, оставь Абрамовича в покое!

Меня томило какое-то неясное предчувствие, сформулировать которое никак не получалось. Поэтому я немного жалобно повздыхала, надеясь на Клавкино сочувствие. Однако понимания со стороны сестры не последовало, пришлось отправляться на задание, согласно ранее намеченному плану.

Мои дурные предчувствия полностью оправдались, едва я переступила порог «Гамма Банка». По операционному залу широкими шагами разгуливал… Александр Михайлович собственной персоной.

«Вот почему название банка показалось мне знакомым! — с тоской подумала я. — Черт! Сколько раз убеждалась — надо доверять своей интуиции!»

Тем временем Сашка меня заметил, глаза его округлились и поползли на лоб, а нижняя челюсть, повинуясь закону всемирного тяготения, — к центру Земли.

— Афоня?! — приблизившись вплотную, прошептал Сашка. — Это ты?

— Угу, — обреченно кивнула я, понимая, что блестяще разработанная операция провалилась, — это я.

— А по какому случаю маскарад?

— Это не маскарад, а норковая шубка, и бриллианты, между прочим, настоящие…

— Ясно, — смерил меня взглядом Саня и быстро спросил: — В банк зачем пришла?

Я исподлобья смотрела на него и размышляла, сказать ему правду или нет. Александр Михайлович выглядел очень внушительно: дорогой костюм, свежайшая рубашка, великолепный галстук… В общем, все, как у взрослых.

«Интересно, — подумалось мне, — а кто ему рубашки стирает? Надо будет у Нинки поинтересоваться».

Эта мысль настолько меня увлекла, что на несколько мгновений я выпала из действительности и не услышала очередного вопроса.

— Афанасия, ты меня слышишь? — прогремел голос Сашки.

— А? Ага.

— Что «ага»?! Я спрашиваю, каким ветром тебя занесло в наш банк?

И тут, как назло, запиликал мой мобильник. Сашка замолчал, засунул руки в карманы брюк и насмешливо посмотрел на меня сверху вниз.

— Алло? — пискнула я в трубку.

— Привет, это я, — сообщила трубка Клавкиным голосом. — Все в порядке?

А что я должна была ей ответить, когда надо мной скалой нависал Александр Михайлович? В конце концов, я не пионер-герой! Поэтому пришлось промолчать в надежде, что сестра правильно расценит молчание. Однако Клюквина не оправдала моих надежд.

— Через минуту буду! — заверила она и отключилась.

Я глубоко вздохнула и опечалилась. Знаменитое шестое чувство не дремало и говорило о том, что неприятности уже начались. Сашка молчал, молчала и я, бросая взгляды на дверь в ожидании появления Клавдии. Она не замедлила явиться.

— Во, еще одна ряженая! — хохотнул Александр Михайлович. — Ну цирк!

Клавка заметила нас и затормозила.

— Привет, — поздоровалась она. — А ты что здесь делаешь?

— А я здесь работаю, о чем уже имел честь сообщить, — Сашка раскачивался с пяток на носки. — А вот что вы здесь делаете, да еще в таком виде?

— Вид нормальный, — отрезала Клавка. — А в банк мы явились, чтобы арендовать ячейку и хранить в ней прабабушкины бокалы. А то давеча ты хватил один об пол — и вдребезги! Судя по всему, ты теперь часто к нам заглядывать будешь… Неровен час и остальные угрохаешь! А мы с Афанасией прабабкиным наследством дорожим.

Сашка внимательно слушал бред сумасшедшей, даже склонил голову набок, отчего сделался похож на большую настороженную птицу.

— Пошли, — кивнул он, когда Клавка замолчала, и двинулся в глубь зала.

Мы с Клюквиной поплелись за ним. Шестое чувство по-прежнему волновалось, а это значило, что проблемы впереди.

— Ты где его откопала? — прошипела Клавдия.

— Нигде. Я пришла, а он уже тут. «Что за маскарад», — говорит. А какой же это маскарад? Ярик, конечно, немного переборщил с украшениями, но ведь не настолько!

Клавдия махнула рукой и первая переступила порог кабинета.

— Ни с кем не соединять, никого ко мне не пускать, — велел Сашка секретарше, полноватой женщине лет сорока. — У меня VIP-клиенты.

Ни один мускул не дрогнул на лице женщины, она лишь понимающе качнула высокой старомодной прической.

Внутри кабинета, выполненного в черно-белой гамме (кажется, такой стиль называется «домино»), Сашка усадил нас на диван, сам уселся за начальственный стол и, не моргая, уставился на меня с Клавкой. Минуты две прошло в полном молчании. За это время у меня два раза возникло желание сбежать, пять раз — желание дать Сане по шее и бессчетное количество раз — зареветь.

— Ну, — нарушил молчание хозяин кабинета, — спрашиваю еще раз: зачем пожаловали? Предупреждаю: вариант про бабушкино наследство я уже слышал. Не годится.

— Не годится? — разочарованно протянула Клюквина. — Тогда пиши: мы хотели ограбить ваш банк!

Сашка поморщился, побарабанил пальцами по столу и снова надолго замолчал. Я сидела, нахохлившись, и размышляла. Честно говоря, где-то в глубине души (очень глубоко!) зрело решение рассказать Александру Михайловичу о наших проблемах и о том, что привело нас в банк. В милицию он нас не сдаст, а вот помочь вполне может. Тем более что кое о чем мы ему уже рассказали.

«Кто же все-таки ему рубашки стирает?» — снова мелькнула мысль, но тут же затерялась в лабиринте других.

— Ну, вот что, девушки, — первым заговорил Сашка, — сдается мне, вы не просто так в банк заявились. Могу даже предположить, что вы затеяли самостоятельное расследование убийства тех двух типов. Не перебивать! — повысил голос Александр Михайлович, заметив, что Клавка интенсивно задышала. — У вас еще будет время высказаться! Не уверен, что это правильное решение, но, судя по всему, переубеждать вас бесполезно. Я, наверное, мог бы вам помочь. У меня есть неплохие связи в органах. Но для этого мне необходимо знать, как далеко вы продвинулись в своем расследовании. И впредь уясните — никаких тайн. Все, что известно вам, должно быть известно и мне. И наоборот. Я все сказал. Даю вам на обдумывание две минуты…

Я усмехнулась: можно подумать, у нас есть выбор! Но Сашка прав, без его помощи будет трудновато.

— Итак? — поднял брови Саня, когда время, отведенное для размышлений, истекло.

— Понимаешь, Александр Михайлович… — начала Клюквина.

— Клавдия, помолчи! — прикрикнул на нее Сашка и посмотрел на меня. — Афоня?

Я заерзала на диване, изредка поглядывая на обиженно надувшую губы Клавку.

— Мы… в общем, мы согласны, — прошептала я и опустила голову. Было немного обидно — ведь, принимая Сашкино предложение, мы как бы расписывались в собственной несостоятельности и беспомощности. Клавка презрительно щурилась. Саня же обрадованно потер руки и широко улыбнулся:

— Вот и славно. А теперь выкладывайте… Сейчас! — Саня нажал какую-то кнопку и вежливо попросил: — Алла Петровна, три чая с лимоном и что-нибудь к чаю, пожалуйста.

Секретарша квакнула в знак согласия, и вскоре на журнальном столике стоял поднос с тремя дымящимися чашками, блюдцем с тонко нарезанным лимоном, печеньем и конфетами. Сашка поднял на меня глаза:

— Поехали…

И я «поехала». Обстоятельно, стараясь не упускать никаких деталей, рассказала о ходе расследования, начав все с самого начала. Клюквина все время презрительно пофыркивала, но, к моему изумлению, не перебивала. Когда я закончила говорить, Сашка впал в глубокую задумчивость, Клавка же беспокойно ерзала на диване, делала страшные глаза и пыталась подать какие-то знаки.

Мешать Сашкиным размышлениям она не решалась. Сначала я честно пыталась понять сигналы, выдаваемые сестрой. Но вскоре поняла, что это невозможно, и, демонстративно пожав плечами, уставилась в потолок.

— Ключ от ячейки у вас? — очнулся от задумчивости Саня.

Я кивнула и достала из кармана шубки маленький ключик.

— Алла Петровна, — это снова к секретарше, — выясните, пожалуйста, кто арендует у нас ячейки 45 и 43.

— Хорошо, Александр Михайлович.

— Здорово все-таки начальником быть! — наконец подала ехидный голос Клавдия. — А если, к примеру, Николай не в твоем банке ячейку снимал? Тогда как?

— Ох, и язва же ты, Клавдия Сергеевна, — покачал головой Сашка. — Прямо даже мужа твоего будущего до слез жалко!

Я глупо хихикнула. Уж чего, чего, а язвительности в Клюквиной с избытком. Не дай бог разбудить в ней зверя — тогда уж точно мужу ее завидовать не придется. Но, с другой стороны, если Клавку не дразнить, она, как говорится, белая и пушистая, а где-то даже добрая и отзывчивая. Помню, однажды мы гуляли с Клюквиной на Воробьевых горах. Внезапно наше внимание привлекла живописная группа молодых людей, явно подвыпивших, состоящая из трех человек. Причем двое держали под руки третьего, орущего дурным голосом. Этот третий пытался вырваться из объятий друзей, хотя и стоял на одной ноге. Другая его нога болталась сама по себе и всем своим видом показывала, что не имеет к хозяину никакого отношения. Хозяину, по всей видимости, это не нравилось, и он вопил.

— Чего это с ним? — тут же учинила допрос сердобольная Клавка.

— Это он в шоке, — пояснил один из приятелей орущего. — Мы тут гуляли, а он с парапета прыгнул.

— Зачем? — оторопела я.

— Чтобы испытать ощущение полета. Понимаете, Витек в детстве хотел стать ленчиком-испытателем…

Клавдия прониклась мечтой орущего Витька, подошла к нему вплотную и, треснув как следует по шее бедолагу, пояснила:

— Это антишоковая терапия. Не ори, Витек. Сейчас «Скорую» вызовем, приедут тети в белых халатах и тебе помогут. А вы, — обратилась она к парням, — пока налейте ему чего-нибудь… обезболивающего. Думаю, это перелом.

Уверенно поставив диагноз, Клавка вызвала бригаду «Скорой помощи» и не ушла до тех пор, пока пострадавшего от своей мечты парня не увезли в больницу. Так что Клавку по большому счету нельзя назвать законченной язвой. Пока я мысленно восстанавливала справедливость, Алла Петровна принесла какие-то бумаги.

— Та-ак, сейчас посмотрим, — наморщил лоб Сашка. — Ячейка 43… Свободна. А вот сорок пятая…

Он поднял глаза от бумаг и посмотрел на нас долгим взглядом.

— Что? — просипела я, теряя терпение.

— Дука Николай…

— Есть! — воскликнула Клюквина. — Афоня, мы с тобой гении! Ну, теперь дело пойдет!

Я вдруг вспомнила, как сидела ночью с кружкой теплого молока и выписывала банки с инициалами «ГБ», вспомнила, как придумывала способы проникновения к банковской ячейке… В этот момент мне почему-то показалось сомнительной Клавки на гениальность. Однако я тут же устыдилась и решила, что Клавдия все-таки — главный идейный вдохновитель, поэтому недооценивать ее вклад в общее дело не стоит.

— Что делать будем, Александр Михайлович? — спросила Клавдия.

Сашка вылез из-за стола, пожал плечами и ответил:

— Пошли, посмотрим, что господин Дука хранил в ячейке.

Внутренне я ликовала. Наконец-то! Хоть какой-то шаг, способный приблизить нас к раскрытию хотя бы одного убийства! Мы спустились по крутой лестнице в подвальное помещение. Хотя подвальным его можно было назвать только по месту расположения. Окон здесь, конечно, не было, но их отсутствие компенсировали многочисленные лампы дневного света. В конце небольшого коридорчика обнаружилась массивная, явно бронированная, дверь. Возле нее за столом, на котором стоял небольшой телевизор, сидел крепкий паренек с короткой стрижкой. При нашем появлении он встал и вежливо поздоровался:

— Здравствуйте, дамы. Добрый день, Александр Михайлович.

— Здравствуй, Дима, — поприветствовал подчиненного Саня. — Открывай потихоньку калитку!

Дима набрал код на панели возле двери, потом нажал куда-то, и мы услышали сначала ровное гудение, а потом негромкий щелчок. Сашка открыл дверь и уверенно переступил порог. Я не удержалась и посмотрела в телевизор. К моему разочарованию, на экране был виден один коридор, по которому только что прошли мы. За дверью оказалась… камера хранения. По крайней мере, очень похоже: высокие стеллажи из металла, а в них такие же металлические ящички с номером. Слева и справа на ящиках были маленькие замочки. Неизвестно откуда, перед нами возник еще один житель подземелья, такой же крепыш, как и предыдущий. Он вежливо поздоровался с нами и спросил:

— Какую открываем, Александр Михайлович?

— Сорок пятую, Сережа. Афоня, давай ключ.

Сережа кивнул, подошел к сорок пятой ячейке,

молча достал связку ключей и едва слышно щелкнул правым замочком. После этого парень деликатно удалился. Я передала свой ключ Сашке, и он открыл левый замок, а следом — и дверцу ячейки.

— Порядок, — обрадовал Саня, вытаскивая длинный железный ящик из ячейки.

С сильно бьющимся сердцем я приблизилась. В кино, особенно в крутых боевиках, в таких вот тайниках хранят все, что угодно: оружие, пачки денег, слитки золота… Здесь же лежала аудиокассета и больше ничего. Признаюсь, я испытала некоторое разочарование. Клавка, судя по выражению ее лица, тоже.

— И это все? — протянула она. — Ты, Саня, посмотри повнимательнее, вдруг там еще что-нибудь завалялось? Обидно, понимаешь, вытерпеть столько лишений, чтобы добыть кассету с первым альбомом Пугачевой!

Сашка достал кассету, внимательно осмотрел ее и передал мне, затем еще раз пошарил внутри ящика и для убедительности перевернул его вверх дном.

— Ничего, — подвел итог Александр Михайлович.

На Клюквину жалко было смотреть: она сникла, уголки губ подозрительно подергивались. Слоном, Клавка напоминала сейчас человека, которому только что сообщили об очередном дефолте. Я ласково погладила Клавдию по голове и попыталась успокоить:

— Ты не расстраивайся так, Клавочка. Мы же не знаем, что на кассете. Вот прослушаем ее, тогда и будем слезы лить. Может, там такое… такое…

— Какое? — угрюмо спросила Клавка.

Я растерялась:

— Не знаю… Государственная тайна какая-нибудь или даже военная!

— Афанасия права, — вступил в разговор Сашка. — Надо прослушать. Вы сейчас езжайте домой, а я, как только смогу, сразу к вам. И снимите, ради бога, все эти гирлянды, смотреть противно!

Клюквина, находящаяся в крайне подавленном состоянии, никак не среагировала на последнее Сашкино замечание. Считаю, что Сане повезло, потому что в противном случае от скандала его могло бы спасти только чудо. А чудес, как известно, не бывает.

Александр. Михайлович проводил нас до выхода из банка, хмуро пронаблюдал, как мы загрузились в «Бентли», и долго стоял на крылечке, провожая взглядом красивую машину.

Дома я первым делом бросилась к музыкальному центру. Устроившись на диване с чашкой кофе в руках, я нажала на кнопку пульта дистанционного управления и вся обратилась в слух…

«Капитан Дрейк стоял на палубе последнего из восьми кораблей ее величества королевы Англии. Семь остальных утонули из-за этого проклятого шторма, из-за болезни, павшей на все экипажи, из-за того, в конце концов, что господь отвернулся от них.

Много лет сэр Френсис сражался с испанцами; ему удалось перенести борьбу с Антильских островов к берегам самой Испании и нанести ей ряд сокрушительных ударов. Кажется, совсем недавно Дрейк совершил набег на Панамский перешеек, разгромил караван, шедший с драгоценными металлами из Перу, и на захваченных новеньких судах ему удалось вернуться в Англию. Вернуться победителем! И вот теперь он, больной и ослабевший, терпеливо ждет своей смерти.

«Чертов остров! — размышлял Дрейк. — Он явно не стоил таких усилий и стольких смертей моих людей. — Проклятый Эскудо-ле-Верагуа!»

Произошло самое страшное, что только могло случиться с «честными пиратами»: продовольствие закончилось, а экипажи всех восьми кораблей заболели дизентерией. В довершение бед три дня назад начался этот страшный шторм. Сэр Френсис приказал ловить тот ветер, который бог пошлет. Ветры погнали корабли к Номбре-де-Дьосу. Но шторм и болезнь убили всех его людей. На «Золотой лани» осталось всего два человека: сам Дрейк и его слуга Уантлок, слабевший с каждой минутой. Понимая, что конец близок, сэр Френсис, уже второй день не покидавший капитанскую каюту, с трудом оделся и попросил Уантлока привязать его к штурвалу. Слуга умер, завязывая последний узел.

Сэр Френсис Дрейк, английский пират и мореплаватель, смеялся. Глядя, как страшные молнии вспарывают ночную тьму, а гигантские волны перекатываются с борта на борт, обдавая его солеными брызгами. Он знал, что скоро умрет. Но душу, как ни странно, грела мысль, что не все добро, награбленное Дрейком, ушло в казну королевы и на дно океана. Значительную часть его Дрейку удалось припрятать на одном из островов! Детей у Френсиса не было, но наследники имелись. Его брат, например. Во время последнего посещения Джекоба Дрейк оставил ему карту острова и очень подробно объяснил, где и как найти кое-какие припрятанные сокровища…»

Клюквина схватила пульт и нажала на кнопку. Я возмущенно захлопала глазами: рассказ мне понравился и даже как-то вдохновил на неизвестные подвиги.

— Детский сад какой-то! — раздраженно произнесла Клавдия. — Пираты, сокровища… Похоже, Коленька всерьез намеревался заняться их поисками. Тоже мне, кладоискатель недоделанный!

— Ты не права, Клавочка, — попыталась успокоить я сестру. — Не стоит так относиться к увлечению Николая. Он же мужчина! Был…

— Ну и что? — удивилась Клавка.

— А то. Мужчины — это те же дети, только большого размера. Даже став взрослыми, они продолжают мечтать. Обрати внимание, кто пишет фантастику? Правильно, мужики. А читает кто? Тоже они, родимые! А кто фантастические фильмы снимает? Про космос, про рыцарей всяких разных? А мы, женщины, реалисты. Поэтому нам остаются детективы, мелодрамы и любовные романы.

— Угу, — подтвердила Клавка, — а заодно дети, кастрюли, стиральная машина и муж-фантазер.

— Тут уж ничего не поделаешь, — сокрушенно развела я руками, — такова наша женская доля. Ты, Клава, спроси у любого мужика, сколько стоит буханка хлеба или килограмм картошки. Ни за что не ответит. А вот если поинтересуешься ценами на водку или пиво, скажет с точностью до копеек! И по-старому, и по-новому! А потом весь вечер будет возмущаться ценовой политикой государства. Так что, дорогая, давай оставим богу богово, а кесарю — кесарево!

Произнося свою пламенную речь, я даже взмокла. Утерев проступивший на лбу пот, я опустила плечи и с грустью уставилась в пол. Что и говорить, женская судьба вызывает чувство сострадания, а у некоторых — даже слезы. Совсем некстати вспомнился Некрасов с его страданиями о «долюшке женской», о бурлаках, а заодно и о мучениях железнодорожных рабочих. На глаза сами собой навернулись крупные слезы.

Клюквина внимательно посмотрела на меня, немного поморгала и заявила:

— Мне почему-то не очень нравится твоя теория. По-твоему, выходит, что для женщин существуют только кухня, дети, домашняя работа и муж в нагрузку. Но об этом мы поговорим позже. А сейчас ты мне вот что объясни: нам уже пора идти сдаваться или можно еще на свободе погулять?

— Зачем же нам сдаваться? — удивилась я, мгновенно осушив глаза.

— А как теперь убийцу искать? Мы-то надеялись, что содержимое ячейки даст хоть какую-нибудь зацепку. И каков же результат? Аудиокассета с записью приключенческого романа о пиратских кладах, и никаких намеков на причину убийства. Да еще Сашке все рассказали!

Клавка состроила обиженную мордочку, а я задумалась. Действительно, что же теперь делать? Очень хочется верить, что завтра что-нибудь прояснится после разговора с Геной. Попробуем выяснить, с кем дружил Коля, была ли у него девушка. Наверное, стоит еще раз навестить Ефима. Только на этот раз никаких картин покупать не будем, а лучше поподробнее поговорим о его пасынке и по возможности осмотрим комнату Николая, да и адрес дачи не мешало бы узнать. И Сашка нам пригодится, это я знала наверняка. Он же, в конце концов, профессионал, хоть и бывший. Кроме того, и связи в органах у него остались. А это тоже не последнее дело в нашем положении. Итогами размышлений я поделилась с Клюквиной. Она скривилась при упоминании о Сашке, сплюнула на ковер и отправилась на кухню готовить обед. Оставшись в одиночестве, я снова включила центр, предварительно приглушив звук. Надо же на самом деле про пиратов дослушать! Интересно, чем там дело закончилось с этим Дрейком и его кладом?

«Я знаю, многие, наверное, примут меня за сумасшедшего или впавшего в детство взрослого дядю: мол, увлекся, придурок, пиратскими кладами. Да черт с ними со всеми!

С Семкой мы познакомились еще в учебке. Земеля мой! Оказалось, что живем на соседних улицах. Он, вообще-то, парень нормальный, только, как бы это сказать, весь в себе, что ли… Все больше молчит, а если и говорит, то, по выражению нашего прапорщика, «сильно красноречиво». После учебки нас с Семеном отправили в Артем Приморского края для прохождения, как говорится, дальнейшей службы. Вот в дороге Сема мне и рассказал эту историю.

Дед его во время войны познакомился с одним англичанином. Ну, не то, чтобы познакомился, — раненого с поля боя вынес. Звали того англичанина Френсис Дрейк. Семкин дед, с юности грезивший пиратами, посмеялся совпадению имени англичанина и известного английского пирата. Оказалось, что это вовсе и не совпадение, и новый знакомый — прямой потомок брата пирата, Джекоба Дрейка.

У спасенного Семкиным дедом англичанина шансов выжить практически не было, поэтому он совершенно спокойно рассказал «русскому другу» о семейном предании. Думаю, с одной стороны, англичанин хотел отблагодарить деда за его героический поступок, а с другой… Мало, кто верит теперь в пиратские клады и решит отправиться на их поиски! Но Семкин дед верил, а предание обещало и удовлетворение романтических мечтаний, и несметные богатства. Много лет потомки Джекоба искали сокровища знаменитого пирата. Согласно карте, сэр Френсис спрятал награбленное на острове Бель-Омбр, главном острове Сейшельского архипелага Маэ. Один из потомков Джекоба (уж и не помню его имени, но знаю, что дело было в 1911—13 годах) вырыл гигантский котлован шириной 45 метров и глубиной 15. Там обнаружились остатки каменных сооружений, действительно, некогда возведенных пиратами. Потомки Джекоба утверждали, что это не просто руины, а выложенная из камней карта с указанием точного места, где спрятаны сокровища. А еще там был найден скелет. Кто это был? Как он оказался на развалинах? Об этих находках даже лондонская «Таймс» писала. Кроме скелета обнаружили несколько золотых колец, 107 серебряных монет, две пряжки от башмаков и боцманский свисток. Находки вдохновили кладоискателя, но, как это часто бывает, закончились деньги, и раскопки пришлось прекратить. Однако карты бережно хранились в семье Дрейков и передавались по наследству.

Френсис Дрейк, не тот, который пират, а другой, умер в госпитале от полученных ранений. Семкиному деду как единственному на данный момент близкому человеку отдали все нехитрое наследство покойного. Среди вещей была серебряная монетка на серебряной же цепочке и старая, истертая на сгибах и пожелтевшая от времени карта острова Бель-Омбр. Дед сохранил все это, передал отцу Семки, а тот, в свою очередь, своему сыну…

Когда я слушал рассказ Семена в поезде, несущемся сквозь ночь, под стук колес, я искренне верил во всю эту историю. Но утром почему-то все показалось чепухой. Ну в самом деле, как такое может быть: сокровища легендарного Френсиса Дрейка и простой русский парень? Об этом я сказал Семену. Он улыбнулся и показал мне серебряную монету на серебряной цепочке, висевшей у него на груди. Это была настоящая (!!!) старинная монета, отчеканенная в 1542 году! Признаюсь, я впал в ступор: у меня в руках монета из сокровищницы самого Дрейка! Значит, клад действительно существует. Видя мое состояние, Семен подмигнул и полез в свой рюкзак. Немного там покопавшись, он извлек на свет обычный листок, сложенный вчетверо, и протянул его мне. Знаете, что это было? Это была ксерокопия карты! С трудом справившись с волнением, я вернул карту Семену и постарался сделать вид, что история с кладом хоть и тронула меня, но всерьез все-таки я ее не воспринимаю и забуду в ближайшие полчаса. На самом же деле мысль о пиратских сокровищах гвоздем засела в мозгу, и я поклялся себе, что обязательно доберусь до Сейшельских островов! Тем более сейчас это не проблема, были бы деньги.

Служба шла своим чередом. Не стану говорить о ней подробно — всякое было: и плохое, и хорошее, и грустное, и веселое. С Семкой мы сдружились и старались держаться вместе. Наконец, долгожданный дембель! В поезде я решился выполнить то, о чем думал все два года службы. Я украл у Семки ксерокопию карты. Подло? Конечно, подло, кто ж спорит. Но зачем она ему? Семка не собирается ехать искать сокровища. Говорит: если они и были, то давно уже найдены, а карту и монету просто таскал с собой в качестве талисмана. А я поеду! Я обязательно поеду и найду, уж я-то точно знаю, что они есть, эти сокровища Дрейка!

Дома меня ждало горькое известие: мать умерла, а отчим возомнил себя непризнанным гением и спивается. Жить с ним с каждым днем становилось все труднее, и я, в конце концов, ушел к дяде Паше. Он неплохой мужик, хоть и сидел. Чем зарабатывает дядька на жизнь, я не знаю, но догадываюсь: делишки темные, не совсем законные. Зато деньги приносят немалые.

Теперь о главном. В последнее время я заметил, что дядя Паша ведет себя странно: к окну не подходит, всеми способами пытается изменить внешность и даже походку! Думаю, он влип по-крупному. А еще, мне кажется, за дядькой следят. Я лично видел возле дома одного и того же мужика, косящегося на наши окна. «Топтун» не иначе! Я сделаю вот что: зайду к Ефиму, возьму ключи от дачи и спрячу там карту. Так-то оно надежней будет, пожалуй. Если что с дядей Пашей случится, то здесь наверняка все перевернут вверх дном. Могут и на карту наткнуться. А мне это надо? Совсем немного осталось поднакопить — и вперед, за сокровищами сэра Дрейка!

А вдруг это за мной следят?»

— Опять сказки слушаешь? — прогремела Клюквина с порога.

От неожиданности я вздрогнула и торопливо выключила музыкальный центр. Отчего-то возникло чувство вины, я покраснела и опустила глаза.

— Вот уж не предполагала, что тебя заинтересует байка о пиратских кладах! — продолжала издеваться Клавка. — Хотя что еще можно ожидать от училки по литературе

— При чем здесь моя профессия? — обиделась я и за себя, и за всех российских учителей. — Просто я привыкла все делать добросовестно и доводить начатое до конца. И не зря, между прочим! На кассете оказалось немало интересной, а главное, полезной информации…

— Ну, конечно! Пираты, корсары, Жак Ив Кусто… Романтика, блин!

Почему Клюквина зачислила Кусто в разряд пиратов, так и осталось неясным. Зато я поняла, что сестра находится в сильном душевном волнении из-за неудачи в банке. Она, конечно, ожидала обнаружить в ячейке что угодно, но только не аудиокассету с описанием подвигов Френсиса Дрейка. И теперь бесконечно страдала по этому поводу. Однако, мне кажется, что обижать близкого человека из-за неудачи не следует. Поэтому я решила пока не говорить Клавке о том, что было на кассете.

— Пошли обедать, — велела сестра, — и выброси, пожалуйста, из головы романтические бредни про пиратские клады! А то ведь я знаю тебя: сейчас начнешь вольный пересказ душещипательной истории. Может, Тырочке это и понравится, но меня уволь, бога ради!

Продолжая ворчать, Клавдия двинулась на кухню. Я хмыкнула, поклялась молчать, как золотая рыбка, и отправилась следом за сестрой.

— Что это? — подозрительно спросила я, уставившись в тарелку, в которой находилось что-то молочно-неопознанное.

— Овсянка, сэр! торжественно оповестила Клюквина. — Низкокалорийный, но о-очень питательный продукт.

Я решительно отодвинула от себя тарелку:

— Не буду это есть! С детства считала овсянку орудием пытки и местью англичан всему миру. И что за глупость — есть овсяную кашу на обед?!

— Вовсе не глупость! — Клавка пододвинула тарелку с кашей ко мне. — Нам завтра, если ты, конечно, помнишь, на занятия по фитнесу. Вот я и придумала сегодня разгрузочный день. Сейчас съедим кашку, ужин пропустим, на ночь и с утра выпьем по стаканчику молока. Не будем перегружать желудок перед тренировками.

Всегда думала, что спортсмены питаются качественно и в большом количестве. Иначе как бы они ставили мировые рекорды? Трудно представить, как, к примеру, братья Кличко уныло жуют овсяную или манную кашу, а потом выходят на ринг. А борцы сумо, эти горы мяса и сала?! Да они бы и шагу не сделали, если бы пили на ночь и с утра по стаканчику молока. Я слышала, что их даже специально откармливают перед соревнованиями. Но спорить с Клавкой бесполезно. Она, как в песне Высоцкого: «Если я чего решил, выпью обязательно».

— Все равно кашу не буду! — упрямо повторила я, снова отодвигая тарелку. — Молоко еще куда ни шло, но каша — это чересчур! Сама ешь.

— Пожалуйста! — пожала плечами Клавдия и проглотила первую ложку.

Тут же по ее лицу прокатилась гримаса отвращения, а затем оно приняло такое страдальческое выражение, что сразу захотелось быстро и безболезненно ее прикончить. Чтоб не мучилась. Однако я решила быть великодушной:

— Может, бутербродик с колбаской, а, Клав?

— Давай, — угрюмо кивнула сестра и, помолчав, добавила: — Насчет орудия пытки ты, кажется, была права. Отдадим кашу Тырочке?

— Не стоит травмировать животное.

Мы с удовольствием перекусили бутербродами с кофе и принялись болтать о разных пустяках. За этим занятием нас и застал Сашка.

— Привет, девчонки! — весело поздоровался он. — Как настроение? Ой, так кушать хочется, просто жуть! Я специально не стал обедать на работе, зная, как Клавочка замечательно готовит.

Клюквина широко улыбнулась и с любезностью Франкенштейна пригласила:

— Проходи. Сейчас мы тебя накормим. Сегодня я превзошла саму себя!

Едва Саня скрылся в ванной, я набросилась на сестру чуть ли не с кулаками:

— Ты пошто мужика тиранишь? Что плохого тебе человек сделал?! Зачем собралась его своей кашей пичкать?!

— Мне, Афанасия, непонятны твои намеки, — холодно ответила Клюквина. — Сашка пришел с работы, я всего лишь хочу его накормить. Согласись, нормальное желание добропорядочной женщины. Сама знаешь, путь к сердцу мужчины лежит через желудок. И потом, не выбрасывать же ценный продукт!

Вообще-то, я уже заметила, что у Клавдии появилась стойкая неприязнь к Александру Михайловичу. При любом удобном и неудобном случае она старается поддеть Сашку, съязвить в его адрес или, на худой конец, огрызнуться. Может, Клавка влюбилась? Ведь намекала же она про путь к сердцу мужчины. Но, боюсь, овсяной кашей можно проложить путь не к сердцу, а к какому-нибудь другому органу. Я хорошенько присмотрелась к сестре. Она неторопливо накрывала на стол, выражение ее лица при этом было совершенно спокойным, но, я бы сказала, затаенно глумливым.

— А вот и я! — радостно сообщил Сашка, появляясь на кухне. — Чем нынче угощает уважаемая Клавдия Сергеевна?

— Ты садись, Александр Михайлович, — отозвалась Клюквина, — сейчас увидишь.

Саня умостился за столом, вожделенно потирая руки и широко улыбаясь. Однако при появлении на столе тарелки улыбка его как-то увяла.

— Что это? — шепотом поинтересовался Сашка.

— Овсяная каша, — хором ответили мы с Клавдией, а я со вздохом добавила: — Низкокалорийный и очень питательный продукт.

— Это я понимаю, но… Мне бы хотелось чего-нибудь посущественнее. Мяса, например, или рыбку. Я же мужик все-таки, а не клиент дома для престарелых!

— Это ты жене своей будешь рассказывать, — огрызнулась Клавдия, — мужик ты или пенсионер беззубый. А здесь, извините, ешь, что дают, а то и это отберу!

Сашка замолчал и принялся меланхолично пережевывать овсяную кашу. Мне было бесконечно жаль человека. Шутка ли — подсунуть на обед молочную кашу вместо хорошей отбивной! Когда с овсянкой было покончено, Сашка кисло улыбнулся и вежливо поблагодарил:

— Спасибо, Клава. Было очень вкусно.

— Молочка на десерт не желаешь? — любезно предложила Клюквина.

Заметив смятение в Сашкиных глазах, я поспешила встать на защиту мужской чести и достоинства, а заодно и желудка.

— Александр Михайлович желает кофейку с бутербродами откушать! — заявила я, буравя сестру грозным взглядом. — Ведь желаешь, Саш?

— Желаю, — быстро согласился он. — Мне, вообще-то, нельзя молочные продукты. С кислотностью что-то не в порядке. А от чистого молока потом, пардон, пучит…

Клавка фыркнула и отвернулась, а я принялась стряпать бутерброды. Отчего-то мне казалось, что на молоко и молочные каши Сашка до конца дней своих не сможет смотреть без содрогания. Саня в мгновение ока умял бутерброды, выпил кофе и сыто прикрыл глаза.

— Ну, что, Афоня, — обратился он ко мне, спустя

пару минут, — кассету уже прослушали? Есть что-нибудь интересное?

— А то как же! — сердито ответила Клавка. — Захватывающее повествование об английских пиратах и пиратских сокровищах! Покойный Коленька даже в своем почтенном возрасте просто бредил ими!

— Не смешно, Клавдия, — строго сказал Сашка. — Я ведь серьезно спрашиваю.

— А я серьезно отвечаю. На кассете действительно описание подвигов сэра Френсиса Дрейка. Правда, Афанасия?

— Угу, — почему-то смутилась я. — Но там не только про Дрейка. Просто Клава не стала дальше слушать…

— Ну, она не стала, а я с удовольствием послушаю. Ты со мной, Афанасия Сергеевна?

Я отрицательно покачала головой. Клавдию было жалко, а кассету я почти дослушала. Александр Михайлович пожал плечами и вышел.

Клюквина сосредоточенно грызла ногти и смотрела в окно с безучастным видом.

— Клав… — робко позвала я.

Сестра угрюмо свела брови на переносице, но молчала.

— Клавочка…

Вторая попытка тоже не удалась. Глубоко вздохнув, я заткнулась.

— Афоня, — наконец заговорила Клюквина, — ты можешь быстренько рассказать мне, что там на кассете? Хотя бы в общих чертах? Должна же я быть в курсе дела…

— Тогда почему бы тебе не присоединиться к

Сашке? Про твоих нелюбимых пиратов там уже закончилось, зато началось самое интересное…

Клавдия, старательно сохраняя на лице брезгливо-недоверчивое выражение, нехотя поднялась и, что-то бормоча себе под нос, последовала моему совету. Я сварила еще кофе, смастерила двухслойный бутерброд и уселась перед аквариумом, в котором, мирно шевеля ластами, дремала Тырочка. Я смотрела на ее монотонные движения и лениво размышляла:

«Каникулы скоро кончаются. Осталось всего пять дней. Начнутся занятия, и времени совсем не будет. Прощай, расследование! А Клавка без меня не справится, даже если Сашка ей будет помогать. Да-а, время идет, а мы по-прежнему топчемся на месте. До сих пор ни одного подозреваемого. Единственное, что известно, так это то, что за Павлом следили. Или за Колей? Но когда? Мы же не знаем, сколько времени эта кассета пролежала в банке, когда была сделана запись… Ситуация!»

— Так что, дорогая, — обратилась я к черепашке, — может, бросить это дело, а? Что-то мне подсказывает — переоценили мы свои силы…

Тыра укоризненно посмотрела на меня и залегла на дно. Думаю, ей не хотелось разговаривать с неуверенным в себе человеком. Нет, все-таки далеко еще нашему человеческому разуму до мира живой природы! Однако трудно себе представить, что в XXI веке можно убить человека из-за каких-то пиратских кладов.

Появился Сашка, а следом за ним и Клавдия. Вид у нее был слегка пришибленный, что и понятно: степень разочарованности у сестренки достиг-па предела. Александр Михайлович, наоборот, выглядел очень довольным.

— Ну-с, мне все ясно, — заявил он.

— Что? — в один голос спросили мы с Клавкой.

Сашка не пожелал ответить, что именно ему ясно. Вместо этого он сперва нахмурился, затем загадочно улыбнулся и туманно ответил:

— Все.

Мне очень захотелось дать ему по шее и напомнить о недавнем уговоре: делиться полученной информацией. Душевный порыв я сдержала, учитывая серьезность момента, но поклялась себе страшной клятвой — исполнить желаемое в ближайшее время.

— Так. И что вы собираетесь делать в свете… м-м… вновь открывшихся обстоятельств? — не заметив моего смутного состояния, полюбопытствовал Александр Михайлович.

При этом глаза его блестели, как у голодного крокодила, углядевшего кандидата на обед.

— Э-э… Ну… Так сказать… — неопределенно молвила Клюквина, вычерчивая в воздухе каббалистические знаки.

Ответ сестры впечатления на Сашку не произвел, и он перевел взгляд на меня. Я задумчиво почесала за ухом. Все-таки он первый нарушил условия договора…Промолчать? Но это значит навлечь на себя подозрения и неприятности. Поэтому я опустила глаза, глубоко вздохнула и кротко ответила:

— Мы хотим поговорить с Геной, это инструктор из «Импульса». Может, удастся узнать что-нибудь, что даст нам некую зацепку. Ну, вероятно, на дачу надо съездить…

— Зачем? — серьезно спросил Сашка.

— Карту найти… Если она там, конечно.

— Зачем? — вновь повторил он. — Ты же не сокровища искать собралась, а убийцу Николая.

Я растерянно посмотрела на Клавку. Она лишь пожала плечами и отвернулась. Наверное, Сашка прав и карта нам ни к чему. Однако моя знаменитая интуиция подсказывала, что на дачу все же наведаться стоит, но сообщать об этом Сане не следует.

Какое-то время Сашка молчал: думал, наверное. Он то хмурился, то подозрительно нас разглядывал, то скептически хмыкал. Не буду говорить, как меня это бесило и сколько «ласковых» слов я мысленно адресовала Александру Михайловичу. Наконец, он прекратил строить рожи, слегка прихлопнул ладонью по столу и объявил:

— Значит, так. С Геной поговорите, а на дачу ехать категорически запрещаю. Неизвестно, что там, а вытаскивать вас из неприятных историй мне некогда. Да и карта нам ни к чему.

— Интересно, чем это ты так занят? — недоверчиво протянула Клюквина.

— Во-первых, у меня работа. А во-вторых, — Сашка вновь скорчил рожицу, — ребята сообщили, что есть кое-какие сведения о Павле Леонидовиче…

— И ты до сих пор молчал?! — я возмущенно завращала глазами и набросилась на Саню с кулаками: — Да я тебя…

Не поворачивая головы, Сашка вытянул в сторону руку, в которую я благополучно уперлась. Препятствие меня остановило, но вовсе не остудило моего горячего желания расправиться с коварным типом. Поэтому я резво замолотила кулаками по воздуху, издавая грозное попискивание. Со стороны, наверное, это выглядело комично — Клавка прикрыла рот ладошкой и предательски захихикала. Улыбался и Сашка.

— Эх, Афоня, — сказал он, — твою бы энергию да в мирных целях… Ты погоди крыльями-то трещать, не ко времени это пока. Говорю же, только сегодня встречаюсь с ребятами. У-у! — протянул Сашка, глянув на часы. — Мне уже пора, не люблю опаздывать. Клавдия, ты на всякий случай придержи сестренку — мало ли что…

Только после Сашкиного ухода я успокоилась. Этому поспособствовала и чашечка кофе, заботливо приготовленная Клавдией.

— Ну, что делать? — задала Клавка любимый вопрос русской интеллигенции.

Прямой вопрос требовал прямого ответа. Я вздохнула и пожала плечами.

— А я знаю, — неожиданно заявила Клюквина после недолгого молчания. — Завтра ты пойдешь на тренировку и поговоришь с Геной.

— А ты? — ревниво поинтересовалась я у сестры.

— Я пойду к Ефиму. Попробую осмотреть комнату Николая, а заодно и адрес дачи выясню.

— Так, может, мы сейчас к Ефиму сходим? — мне ужасно не хотелось идти завтра одной в «Импульс». Клавка — какая-никакая, а все-таки моральная поддержка.

— Не-е, сейчас уже поздно. Наш гений в невменяемом состоянии. Думаю, количество выпитого не позволит ему даже промычать членораздельно.

Я вынуждена была согласиться. Ефим, нежно относившийся к спиртному, в данный момент, скорее всего, спал крепким алкогольным сном. Впрочем, был и положительный момент: стало ясно, что на дачу мы все-таки поедем вопреки Сашкиному запрету.

Остаток вечера прошел совершенно бестолково. Клавка уселась за компьютер и полностью погрузилась в виртуальный мир. Я включила телевизор, но там демонстрировали либо боевики, либо сопливо-сахарные мелодрамы, либо сводки происшествий. Потом мне пришла в голову мысль написать несколько конспектов уроков. Я уселась за стол, обложилась книгами и пособиями, но больше двух предложений ни прочитать, ни написать не смогла. В конце концов пришлось бросить это занятие и, приняв душ, отправиться спать.

Проснулась я в скверном расположении духа. Во-первых, мне всю ночь снился Сашка. Он грозил кулаком и страшно ругался. Во-вторых, мысль о предстоящей сегодня индивидуальной тренировке радости не добавляла.

В спальне нарисовалась Клюквина. Я закрыла глаза, притворившись спящей.

— Афоня, вставай! — принялась тормошить меня сестрица. — Пора завтракать, а там, помолясь, и в оздоровительный центр собираться.

Я натянула на голову одеяло и оттуда решительно заявила:

— Не пойду.

— Чего так? — удивилась Клавдия.

— Того. Это же форменное самоубийство, Клав. А мне еще пожить охота.

— Ничего, поживешь! Тренировка, конечно, не сахар, элементы терроризма присутствуют, но никакого международного масштаба. Я думаю, ты выживешь.

С этими словами Клавка содрала с меня одеяло и повторила:

— Вставай.

Вздох, вырвавшийся из моей груди, смог бы разжалобить даже мумию Рамзеса XIII. Но только не Клюквину! Она лишь хмыкнула и удалилась на кухню. С чувством невыносимой скорби я покинула теплую постельку и прямо в пижаме поплелась следом за сестрой.

Блинчики с мясом, клюквенный кисель и тосты с вишневым джемом немного подняли мне настроение, и я решила пойти на компромисс.

— Клав, а можно я с Геной поговорю, а тренироваться не буду? — налив еще киселя, спросила я. — Очень уж у меня организмы протестуют…

В подтверждение своих слов я сыто икнула.

— Если бы я столько съела, мой организм тоже возмутился бы, — миролюбиво отозвалась Клавдия. — Всем известно: нельзя наедаться перед физическими нагрузками. Я ведь предупреждала! И потом, мы столько денег угрохали на абонементы…

Вспомнив о деньгах и о Европе, куда мы в этом году не попадем, я загрустила. Подумать только, на что мы променяли встречу Рождества и Нового года! Вместо веселья, фейерверков и шампанского меня будут пытать тренажерами, тайбо и поить отвратительным разбавленным соком. О том, что эта каторга будет продолжаться целый месяц, думать не хотелось.

Жалобно вздыхая, я помогла Клавдии убрать со стола, покормила Тырочку и с обреченным видом пошла собираться. Из дома мы вышли вместе. Желая убедиться, что я на самом деле отправилась в «Импульс», Клавка вызвалась проводить меня до троллейбусной остановки. По пути она купила в магазинчике литровую бутылку хорошей водки.

— А водка еще зачем? — поморщилась я.

— Ефиму. Без огненной воды он разговаривать не станет.

— Это как раз понятно! Зачем ты купила так много и такую дорогую? Фима наверняка привык употреблять почти денатурат. Ему ведь и плохо может стать от качественного продукта…

Клавка покачала головой:

— Так и мне ж придется пару рюмок пропустить. Для поддержания компании. Кроме того, он художник…

Последний довод меня не убедил. Я вспомнила «Демократию» кисти Ефима, до неузнаваемости изуродовавшую нашу кухню, и решила, что назвать Фиму художником может только ненормальный. На психа Клавка не походила, хотя лихорадочный блеск в глазах имелся.

Подошел троллейбус.

— Ну, с богом, — выдохнула Клавдия, перекрестила меня и зачем-то трижды сплюнула через левое плечо. — Если что — звони на мобильник.

— Угу, — угрюмо промычала я и втиснулась на заднюю площадку.

В «Импульсе» за администраторской стойкой скучала Светлана. Увидев меня, она криво улыбнулась:

— Здравствуйте! На занятия? Проходите, пожалуйста. Геннадий уже пришел.

Светлана всхлипнула и опустила голову. Ни дежурная улыбка, ни идеальный макияж не могли скрыть покрасневших глаз девушки и ее унылого настроения. Причина печали администраторши была мне понятна, но на всякий случай я уточнила:

— Что случилось, Светочка?

Светлана элегантно высморкалась в эксклюзивный носовой платок от «Шанель» и сдавленным голосом ответила:

— Ах, это ужасно!

Я сочувственно вздохнула и подогнала поближе слезы. Девушка заметила сочувствие с моей стороны и, понизив голос до интимного шепота, пожаловалась:

— Я сегодня была на похоронах!

— Боже мой! — воскликнула я, выпустив на волю одну слезинку. — Соболезную. Умер кто-то из ваших родственников?

Света, в отличие от меня, всплакнула по-настоящему. Спустя пару минут она судорожно вздохнула:

— Нет. Родственники, слава богу, в порядке.

Друг погиб. Он, кстати, работал здесь инструктором.

— Молодой?

Администраторша кивнула и достала уже знакомый буклет. Затем открыла его на нужной странице и ткнула пальцем в фотографию Николая. Несколько мгновений мы обе глазели на фотографию, а потом Света глухо произнесла:

— Как же это несправедливо и неправильно!

Я согласно кивнула:

— В жизни всегда так. Это только у покойников все правильно: лежат рядами в одну сторону ногами! Извини, — смутилась я, сообразив, что сморозила глупость. — Может, пойдем в бар? Выпьем по чашечке кофе или сока?

Светлана согласилась, попросила какую-то Наташу подменить ее на полчасика, и мы двинулись к бару.

— Расскажи мне про Николая, — попросила я, когда мы уселись за стол, и тут же осеклась: ведь она не называла его имени! Однако девушка не заметила оговорки. Она сделала глоток кофе и ответила:

— В общем-то, я знала его недолго. Мы познакомились полгода назад, когда я устроилась сюда на работу…

— Он уже здесь работал, когда ты пришла, да?

— Ага. Они с Геной, ну, вашим инструктором, здесь с самого открытия. Я сразу в Гену влюбилась. Такой красавец, обалдеть можно! В него вообще все влюбляются: персонал, клиентки…

На мой взгляд, мой покойный жених Николай был намного интереснее. И потом, разве можно влюбиться в человека, который терзает твое тело при помощи тренажеров, вместо того чтобы холить его и лелеять?! Однако свое мнение я оставила при себе, а Светлана тем временем продолжала:

— С Геной мы только месяц и встречались. Как оказалось, у него чисто спортивное увлечение женщинами. Едва дело доходит до постели, Геночка теряет всякий интерес. А я, дура, еще и «залетела» от него. Плакала, хотела с собой покончить. Знаешь, что этот козел мне сказал? «Если бы я на вас на всех женился, то уже имел бы гарем круче, чем у всех шейхов, вместе взятых! Про детишек уж и не говорю — половина населения Москвы походила бы на меня».

Девушка невесело усмехнулась и сделала несколько глотков кофе.

— После разговора с Генкой я ходила сама не своя. Все, думаю, удавлюсь или таблеток наглотаюсь! Если б не Коля… — Света покачала головой. — Однажды он проводил меня до дома. По дороге купил бутылку водки, из еды чего-то… Не помню уже. Просидел со мной до утра. Ничего такого не было, ты не думай. Просто Колька терпеливо переждал мою истерику, а потом… — Светлана тепло улыбнулась. — Не поверишь, всю ночь про пиратов и пиратские клады рассказывал. Он вообще на них помешан был. Я сперва слушала, а потом стала думать о своем и не заметила, как уснула. Утром Колька ушел. Я же взяла выходной на работе и отправилась в клинику на аборт, благо сейчас это не проблема…

Света замолчала и печально уставилась на дно пустой чашки. У меня внутри все кипело. Ну, почему, почему мужики такие гады?! Почему они заставляют нас страдать и мучиться не только от физической боли, но еще и от душевной?! Эх, построить бы всех мужиков в ряд, да отметелить через одного так, чтоб другим на всю жизнь уроком стало! Тут в голове что-то щелкнуло, и я похолодела. Если моя догадка верна и на свидание должен был прийти именно Гена? Такой же финал вполне мог бы ожидать и меня… Светлана подняла глаза и ухмыльнулась:

— Ну что? Ты еще не влюбилась в своего инструктора?

Я так интенсивно замотала головой, что рисковала свернуть себе шею.

— А что было дальше? — спросила я, после того как мой вестибулярный аппарат пришел в норму.

— А что дальше? Вышла на следующий день на работу, с Генкой теперь чисто деловые отношения. У него, кажется, на бабах совсем крыша поехала. Знаешь, что удумал? Он теперь по SMS знакомится! Своих, видимо, уже всех перетрахал.

— Это как так по SMS? — не поняла я. — Электронная сваха, что ли?

Администраторша хрипло рассмеялась:

— Ну ты и тундра! По мобильнику! Отправляешь короткое сообщение на соответствующий номер — и все…

Я по-прежнему ничего не понимала и попросила объяснить подробнее. Светлана потребовала у меня мобильник, защелкала по кнопочкам и через минуту объявила:

— Готово. Жди.

Она положила на стол телефон, и я уставилась на него широко раскрытыми, а потому немного испуганными глазами. Интересно, чего я ожидала? Что из трубки выскочит душка-телеведущий и бросит весь мир к моим ногам? Или что появится мой любимый Джон Траволта на белом коне-«Мерсе-десе» и увезет в счастливые заокеанские дали? Так вот, ничего подобного не случилось. Мой телефон, установленный на вибровызов, запрыгал по столу, издавая утробное рычание. Вздрогнув, я отшатнулась. Светлана взяла трубку, чего-то там нажала и протянула мне:

— На, читай.

С некоторым опасением я взяла телефон и посмотрела на дисплей.

«Привет, я Юра, — светилась там надпись. — Давай дружить? Ведь я именно тот, кто тебе нужен». И номер телефона.

— Сервис, — с уважением протянула я.

Трубка в моих руках снова задрожала и продолжала дрожать несколько секунд.

— Ты пользуешься успехом, — заметила Света.

— И что мне делать? — спросила я, когда телефон угомонился.

— Ничего. Хочешь — отвечай, не хочешь — не надо…

Я задумалась. Отвечать я, конечно, не буду. Зато теперь мне стало ясно, откуда Клюквина доставала для меня женихов и почему не всех знала в лицо. По правде говоря, сомневаюсь, что подобные штучки могут привести к чему-нибудь хорошему, но в качестве развлечений вполне могли подойти бабнику Гене. А Коле?! Чтобы аппарат не мешал дальнейшей беседе, я его выключила вообще. Впрочем, разговор как-то увял. Светлана, видимо, высказалась, облегчила душу, и мое общество начало ее тяготить. Пришлось попрощаться с девушкой и отправиться на встречу с Геной. Про себя я твердо решила, что припру его к стенке и не отстану до тех пор, пока не получу ответы на все интересующие меня вопросы. Как это сделать, я не знала, но решила положиться на интуицию.

Геннадий обнаружился в тренажерном зале. Он сидел на низкой скамеечке возле стены и внимательно изучал пол. После разговора со Светланой парень вызывал у меня стойкое чувство неприязни.

— Привет, — заметив меня, поздоровался Гена. — Чего одна, без сестренки?

— Она неважно себя чувствует, простудилась немного, — легко соврала я. — Как дела? Как похороны?

Гена печально пожал плечами: мол, похороны как похороны, чего в них может быть хорошего?

— Иди переодевайся, и начнем, — велел он.

Это прозвучало как приговор, и мой организм

протестующе застонал. Я решила, что издеваться над собой, любимой, не стоит, поэтому твердо заявила:

— Вот что, Гена. Слушай сюда: тренировка сегодня отменяется. Но у тебя есть два часа, чтобы рассказать мне о покойном Николае. Подробненько, обстоятельно, не упуская никаких деталей. И прежде всего меня интересует вопрос: в Таганский парк на свидание с девушкой кто должен был прийти. Ты или Коля?

Гена как-то странно дернулся и побледнел, что было заметно даже через загар.

— Ты… Вы… Вы из милиции?

— Почти, — туманно ответила я и вопросительно уставилась на инструктора.

— Так ведь ваши коллеги уже беседовали со мной. Все, что знал, я им рассказал…

— Ну, еще раз повтори. Повторение — мать расследования, как говорил товарищ Дзержинский. Так что насчет свидания в парке, Гена?

В общем, как я и предполагала, Геннадий познакомился с Клавдией по телефону. Тем самым способом, который только что продемонстрировала мне Света. Он назначил Клюквиной свидание, но обстоятельства сложились так, что сам пойти не мог и поэтому попросил Николая его заменить. Коля согласился… Таким образом они с Клюквиной встретились и договорились о следующем свидании. Кстати, Гена даже не поинтересовался у приятеля, чем закончилось рандеву…

— Очень красиво… — укоризненно покачала я головой. — Ну, а сам-то почему не пошел?

— Говорю же, обстоятельства.

— Это я уже поняла. Какие именно обстоятельства?

Инструктор упрямо молчал.

— Значит, не желаешь говорить? — подвела я итог. — Хорошо. Тогда послушай меня. Николая убили. Ему вкололи лошадиную дозу препарата, парализующего деятельность сердца. Если немного напрячься, то можно решить, что ты специально попросил Николая заменить тебя. Ты сознательно подставил друга. Тут напрашиваются два вывода.

Первый. Ты, Гена, опасался за свою жизнь. Причины опасений я пока не знаю, но скоро выясню — это дело техники. И второй вывод: Колю убил ты сам…

— Я его не убивал! — воскликнул Геннадий. — Он был моим другом, я не мог его убить!

— Моцарт и Сальери тоже дружили, — усмехнулась я. — И чем закончилось?

Инструктор немного помолчал.

— Собака у меня заболела, — наконец сказал он. — Жена позвонила и велела срочно ехать домой…

— Ты женат?! — я ожидала услышать что угодно, но сообщение о семейном статусе Гены повергло меня в шок.

— А что тут удивительного? — криво улыбнулся инструктор. — Мужчины иногда женятся, знаешь ли…

— Но зачем же ты тогда знакомился с девушками? Ухаживал за ними?!

— А я, в принципе, люблю женский пол. Можешь думать, что это такое своеобразное хобби.

Вот сволочь, прости господи! Выходит, он обманывает всех: и девушек, и жену. Хотя жена, может, и в курсе похождений своего благоверного. Чего в жизни не бывает. Я восстановила дыхание, сбитое вспышкой ярости, и почти спокойно спросила:

— Так что с собакой?

— Я приехал домой, взял жену и собаку, и мы поехали в ветклинику, — пожал Гена плечами.

— И ветеринар может это подтвердить?

— Конечно. И в карточке запись есть.

Так, с одним вопросом разобрались. На свидание с Клавкой Коля пошел по просьбе Гены. А что же случилось в парке? Кто убил моего жениха?

— Ну, а сейчас, Гена, расскажи мне все, что тебе известно о Коле. Какие у вас были отношения?

— Обычные. Нельзя сказать, что он был моим закадычным корешем. Но, в принципе… Он нормальный парень, правильный. Был. Совершенно не понимал, зачем мне столько баб. Извини, — вдруг смутился Гена, — я хотел сказать: женщин. Валерку свою без памяти любил.

— Валерку? Это его девушка? — быстро спросила я.

— Это любовь его жизни, — ухмыльнулся инструктор. — Дама сердца. Вообще-то, Колька немного был сдвинутый по фазе. Пираты, сокровища… Короче, бред. И Валерку он так же любил — романтически. Я ему сто раз говорил: ей на эту романтику наплевать, а на самом деле хочется денег и секса.

— С чего ты так решил?

— Тоже мне, бином Ньютона! Да всем женщинам только этого и надо. И Лерка не исключение. Я провел с ней достаточно времени, чтобы это понять……..

Честное слово, мне очень хотелось взять какую-нибудь гирьку или гантельку потяжелее и погладить этого козла по голове, по ногам и рукам, а в особенности по его мужскому достоинству. Однако нечеловеческим усилием воли я подавила в себе это желание: дело есть дело!

— Адрес Валерии знаешь? — стараясь скрыть неприязнь к этому типу, поинтересовалась я.

Гена продиктовал адрес девушки и замолчал.

— Что еще про Николая можешь рассказать?

— Да ничего особенно. Ну, знаю, что он с отчимом разругался, у дядьки своего жил… деньги копил, чтоб на Сейшельские острова поехать.

— А зачем, не говорил?

— Клад искать, — хохотнул Геннадий. — Я ж говорил, крыша у него на пиратах поехала.

Внезапно я разозлилась на Кольку. Это ж надо, какой болтун! Буквально всем про сокровища натрепал. Многие, естественно, к этому относятся скептически. Но ведь среди этих многих мог найтись и тот, кто поверил. И вот этот кто-то решился на убийство, чтобы завладеть картой. Бедный Коленька своим длинным языком накликал на себя беду! Обидно, если я права.

— Ты ничего подозрительного не замечал в поведении Николая в последнее время? — задала я следующий вопрос.

Немного подумав, Гена ответил:

— Если ты имеешь в виду, что Колька бегал голым под луной или выливал себе на голову тарелку супа, то этого не было. А что касается странностей… Недели за две до смерти он стал каким-то нервным. Во всяком случае, мне так казалось. И еще… Звонки…

— Какие звонки?

— На сотовый. Кольке кто-то звонил и, насколько я понял, молчал. Несколько раз при мне такое было. После этих звонков он несколько минут в себя приходил, и руки у него дрожали…

Геннадий умолк. Я отчетливо поняла, что ничего существенного он больше не знает, и потеряла к нему интерес.

— Ладно, Гена, — я поднялась. — Мне пора.

— На тренировки больше не придете? — с надеждой в голосе спросил он.

— Придем, — кивнула я. — Только инструктора менять придется. Ты мне не нравишься и доверия не вызываешь. До свидания!

Я покинула «Импульс» с таким чувством, будто меня основательно изваляли в грязи, а воду, чтобы ее смыть, отключили. И все из-за этого Гены. Ну и экземплярчик! Думаю, у него с детства куча комплексов. Может, ему не хватало родительской любви и ласки или был гадким заморышем, над которым смеялись окружающие. Теперь этот заморыш вырос, слепил себе красивое тело и пытается заглушить отголоски, собственных детских комплексов. Наверное, Гену нужно пожалеть, понять и по возможности простить. Вполне вероятно, что в глубине души (где-то очень глубоко) он неплохой парень. Однако все мое женское существо было возмущено жизненным кредо Геннадия, и понять его, а тем более простить я не могла.

В троллейбусе, как обычно, было тесно и душно. Меня притиснули к заднему стеклу, что было неудобно и даже несколько болезненно, потому как мои ребра уперлись в поручень. В дополнение ко всем бедам надо мной навис здоровенный дядька, от которого за версту разило перегаром. Дядька смотрел на меня сверху вниз и скалился, что должно было означать у него улыбку. Я вертела головой, пытаясь найти хоть глоток свежего воздуха, прятала лицо в воротник куртки, но в конце концов не выдержала:

— Вы не могли бы дышать в другую сторону?

У меня от этого запаха уже голова кружится.

— А ты закуси! — заржал дядька и вытащил из кармана потрепанной куртки половинку свежего огурца.

Народ вокруг захихикал, я густо покраснела, а потом неожиданно даже для себя рявкнула:

— Козел вонючий!

Дядька разом оборвал смех и набычился. Казалось, из ноздрей у него валит дым.

— Чего ты сказала, килька томатная? За козла ответишь!

С этими словами он повел могучими плечами, и вокруг него образовалось свободное пространство. Вот тут-то я и поняла, что смерть моя очень похожа на этого алкоголика. Вдруг захотелось упасть в обморок, чтобы не было мучительно больно и страшно.

— Потише, дядя, — раздался за спиной приятный мужской голос.

Падать в обморок я передумала и с любопытством оглянулась. Сзади стоял молодой человек довольно интеллигентного вида, с очками на носу, весь из себя блондин, и такого примечательного роста, что голова его почти касалась потолка троллейбуса. Между тем дядька вошел в раж и, запрокинув голову, проревел:

— А ты кто такой, акселератор?! Да я тебя…

Пока я соображала, при чем здесь акселератор, пьянчуга выкинул вперед руку с явным намерением достать блондинистого интеллигента. Кто-то из женщин закричал: «Милиция», — мужики заволновались, требуя остановить троллейбус, а пацан лет десяти, державшийся за мамину руку, радостно завопил: «Дай ему, дай». Воспользовавшись тем, что внимание окружающих переключилось на потасовку, я потихоньку протиснулась к выходу. К счастью, троллейбус подъезжал к остановке, и буквально через полминуты я вывалилась на улицу. На свежем воздухе мне заметно полегчало. Дождавшись, пока троллейбус тронется, я плюнула ему вслед и еще раз повторила:

— Все равно козел вонючий!

Повторно искушать судьбу не стоило. Дожидаться следующего троллейбуса я не стала, а отправилась пешком, тем более пройти нужно было всего две остановки.

Я с удовольствием шагала по обычной для поздней осени подмороженной слякоти, подставляя лицо под мягкий снежок. Своеобразный массаж, между прочим. Здорово освежает и улучшает цвет лица.

На следующей остановке стоял тот самый блондин из троллейбуса. При ближайшем рассмотрении оказалось, что очков на нем уже нет, а левый глаз заплыл и начал наливаться всеми цветами радуги. Значит, дядька его все-таки достал. Пройти мимо пострадавшего за мою честь воспитание не позволяло. Глубоко вздохнув, я подошла к блондину:

— Привет. Это он тебя так?

— Не, это я за поручень зацепился, — пошутил парень.

— Извини. Мне очень жаль, что так получилось. Правда.

— Да ладно! Ты не виновата. Мужик действительно козел, — парень осторожно дотронулся до глаза.

— Болит? — сочувственно спросила я.

— Ерунда. Заживет до свадьбы!

— Ладно, — я снова глубоко вздохнула, — пошли ко мне, окажу тебе первую медицинскую помощь… Звать-то тебя как?

— Проша.

— Как?!

— Прохор. А тебя?

— Афанасия.

Всю дорогу мы молчали. Я кляла себя за чрезмерную доброту. Где-то на задворках сознания мелькала мысль, что Проша, в общем-то, нормальный парень. Ведь, кроме него, никто не вступился за меня. Но Клавка… Она будет бушевать весь вечер и упрекать меня за легкомыслие: мол, тащишь в дом всяких посторонних. О чем думал новый знакомый, сказать не могу. Свои мысли он держал при себе, но вид имел смущенный и немного растерянный.

— А где твои очки? — спросила я, ибо молчание становилось неловким.

— Это… в троллейбусе… м-м… уронил, — промычал Проша. — Раздавили, наверное.

Он виновато посмотрел на меня. Я уже давно обратила внимание, что близорукие люди без очков выглядят особенно беспомощно.

По счастью, Клавдии Сергеевны дома не случилось. Наверное, еще Ефима опрашивает. Это значит, головомойка переносится на неопределенное время или вообще отменяется, если повезет. Первым делом я извлекла из холодильника кусок мороженого мяса и заставила Прохора приложить его к ушибленному месту. На этом мои познания по оказанию первой помощи закончились. Нет, можно, конечно, замазать синяк зеленкой или йодом, но, по-моему, это лишнее — цветовая гамма под Прошиным глазом уже поражала своим великолепием. Естественно, что искусственное дыхание, электрошок и тугая повязка абсолютно исключались.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросила я спустя пять минут.

— Отлично, — мужественно отозвался Прохор. — Только вот руки замерзли…

— Это ничего, — заверила я парня. — Сейчас чаю сделаю — согреешься! Или ты кофе предпочитаешь?

Выяснилось, что Проша предпочитает чай с лимоном и сахаром. Я засуетилась, готовя моему заступнику желаемое.

— Какая интересная картина, — оценил Прохор творение Ефима.

— Это потому, что ты на нее одним глазом смотришь. Увидишь двумя, вряд ли так скажешь.

— Нет, правда. Я, как бы это сказать, немного разбираюсь в живописи…

— Какая это живопись? Во-первых, это «Демократия», вернее, «Борьба за демократию». А во-вторых, в ней нет никакого смысла. Детишки в садике лучше рисуют.

Прохор отложил мясо, придвинул к себе чашку с чаем и, сделав несколько глотков, мягко ответил:

— Ты не права, Афанасия. У автора этой картины своеобразное восприятие окружающей действительности. Я бы охарактеризовал этот стиль письма как постсоциалистический абстракционизм. А ты, как я понял, предпочитаешь реалистическую манеру письма. Вот скажи, как бы ты изобразила демократию?

Я задумалась. Интересно, как можно изобразить то, чего никогда не видел? От необходимости отвечать меня избавил длинный звонок в дверь. Проша растерянно заморгал, а я радостно сообщила:

— Это, наверное, соседка… — и быстренько удалилась из кухни.

На пороге стояла Клюквина собственной персоной. Она прислонилась к стенке и блаженно улыбалась. В руках она трепетно сжимала что-то большое, обернутое старой простыней. Увидев меня, Клавка улыбнулась еще шире:

— Афоня! Ик… Сестренка моя дорогая!

От Клавдии сильно пахло водкой. Видимо, они неплохо посидели с Ефимом. Переместив взгляд на предмет в руках сестры, я нахмурилась. Кажется, мне известно, что это такое, но на всякий случай уточнила:

— Это что?

— Ик… Полотно Ефима. А это кто?

Я оглянулась. За спиной стоял Прохор и близоруко щурился.

— Это Проша, мой знакомый. А это Клавдия, сестра моя. Так, приличия соблюдены, и теперь ты, Клавдия Сергеевна, ответь: неужто ты еще один шедевр у Фимы приобрела?!

Клюквина крепче прижала к груди бесценную вещь и согласно мотнула головой. Мне, признаюсь, стало немного не по себе: чего доброго Клавдия всю квартиру увешает Фимиными шедеврами. Клавка отлепилась от стены, икнула и крикнула:

— Эй, как тебя там, Гаврюша! Помоги даме домой войти да картину прими. Совсем никакого воспитания!

Прохор засуетился, перемещая сестрицу в родные стены, я же тем временем выдрала из Клавкиных рук картину, сняла с нее простыню и похолодела: ни дать ни взять нашествие инопланетян на Землю! Такого количества ядовитой зелени я еще не видела.

— Афоня, — раздался из комнаты голос Клавдии. — Где моя картина? Тащи ее сюда.

Когда я вошла в комнату, зрелище, представшее моим глазам, умиляло: Клавка сидела на диване, а Проша, сосредоточенно сопя, стягивал с нее сапоги.

— Ну, и что вы думаете об этом? — сестра махнула рукой на картину.

— Барахло, — последовал категоричный ответ с моей стороны.

— А в этом что-то есть, — задумчиво протянул Прохор, оторвавшись на минуту от Клавкиных сапог.

Клюквина сфокусировала на мне взгляд и торжествующе произнесла:

— Вот видишь! Гаврюша зря говорить не будет. А ты, Афоня, деревня деревней…

— Вообще-то, я Прохор, — робко поправил парень.

— Какая разница, — махнула рукой Клава, — главное, что ты в искусстве разбираешься. Будешь моим персональным консультантом, а то моя сестренка только о пиратских кладах и думает!

Почему-то захотелось треснуть Клавке по шее. Раз уж напилась, то молчи, зачем же язык распускать?! Кольку моего длинный язык до могилы довел. Стоит ли подвергать себя, а заодно и меня необоснованному и совершенно бесполезному риску? Ведь как ни крути, а Прошу я знаю всего два часа, а сама Клавка — и того меньше. Я поспешно перевела разговор на другую тему:

— А как называется данный шедевр?

— О! По-моему, гениальное название! «Забастовка шахтеров». Я спрашивала у Ефима, есть ли у него «Забастовка учителей», но увы… Впрочем, он обещал нарисовать.

Я вздрогнула: если уж шахтеры такие зеленые, то какие будут учителя?! Клавдия еще что-то бормотала, но все тише и тише и вскоре замолчала совсем.

— Уснула, — шепотом сообщил Проша и заботливо переместил Клюквину в горизонтальное положение. Придется ждать, пока сестрица проспится. Надеюсь, что результатом ее встречи с Ефимом стала не только «Забастовка» и тяжелая степень опьянения! Я глазами указала Прохору на выход, подняла с полу брошенную куртку и сапоги и тоже покинула комнату.

В коридоре смущенно топтался Прохор. Было видно, что уходить ему совсем не хочется.

— А можно мне еще чашечку чая? — робко спросил он, близоруко прищурив здоровый глаз.

Мне тоже не хотелось оставаться одной (спящая Клавка не считается), поэтому я милостиво согласилась.

Проша ушел, когда часы показывали четверть девятого. Стараясь не шуметь, я навела порядок на кухне и на цыпочках прошла в комнату, где спала Клава. Однако она не спала, а бессмысленно таращилась в потолок, изредка издавая сдавленный стон.

— Афоня, дай водички… — слабым голосом попросила Клюквина. — Во рту настоящая Сахара.

— Алкашка, — покачала я головой, выполнив просьбу сестры.

Клавдия уселась на диване и болезненно сморщилась:

— Ой, голова моя-а-а!

— Ага. Она и по трезвому у тебя слабенькая, а уж после водки… Ты хоть, кроме шахтеров, что-нибудь полезное принесла?

— К-каких шахтеров?

Я указала на картину. Клавка пару минут таращилась на нее, потом тихо ойкнула и закатила глаза.

— Белая горячка… — прошептала сестра. — Вот, уже зеленые человечки мерещатся!

— Это и есть шахтеры, — пояснила я. — Они бастуют. Ефим обещал еще и забастовку учителей нарисовать.

Клюквина издала протяжный стон и повалилась на диван. Уже второй раз за сегодняшний день мне пришлось оказывать первую медицинскую помощь. В Клавкином случае это были две таблетки растворимого аспирина, полное погружение в ванну и чашка крепкого куриного бульона.

— А высокий блондин с одним глазом был? — с надеждой спросила Клавдия, постепенно возвращаясь к жизни.

— Блондин был. Это Прохор. Он сапоги с тебя снимал.

— Да?! А почему у него один глаз? И откуда он взялся?

— Он из троллейбуса, но о нем потом. Что ты у Ефима узнала?

Клавдия заерзала на стуле, старательно отводя глаза.

— Ну… что узнала? Адрес дачи узнала… Кажется.

— Как это кажется? Узнала или нет?!

— По-моему, я его куда-то записала… Вот только куда?

Клавдия поднялась и вышла. Я нетерпеливо постукивала по полу ногой. Ну, Клавдия! Напилась до полной амнезии. Раньше подобного за ней не наблюдалось.

— Нашла! — радостно сообщила сестра и разжала кулак. Там обнаружилась скомканная бумажка. Клавдия ее старательно разгладила и принялась внимательно изучать.

— Ничего не понимаю! — досадливо сморщилась она. — Что за ужасный почерк?! Китайские иероглифы и то понятнее, ей-богу!

Я отобрала у сестры бумажку. Почерк-то точно был Клавкин, уж мне, как литератору, ежедневно проверяющему тетради, можно поверить! Но написано было, мягко говоря, неразборчиво. Я напряженно всматривалась в каракули, а Клюквина лишь сочувственно морщила лоб и негромко повторяла:

— Спокойствие, Афанасия, только спокойствие. Ты справишься, не привыкать. Балбесы твои еще не так пишут.

Ее бормотание не помогало, скорее, наоборот, сбивало с толку и мешало сосредоточиться. Наконец мои усилия были вознаграждены: из каракулей постепенно сложился адрес.

— Так, я поняла, — торжественно оповестила я. — Малаховка, улица Жукова, только дом непонятно — то ли 16, то ли 26…

— Точно, 26! Я еще подумала, как наша квартира. У нас ведь номер квартиры 26, — радостно сообщила Клюквина и вопросительно посмотрела на меня: — Поедем?

Я разволновалась. Сашка запретил ехать на дачу. Как он сказал, неизвестно, что там, а вытаскивать нас из неприятностей ему некогда. Немного поразмышляв над этим, я решительно заявила:

— Собирайся. Едем в Малаховку.

— Сейчас?! — вздернула брови Клавка.

— Нет, дорогая, завтра поедем! — съязвила я. — Дождемся, когда Сашка придет, отпросимся у него и поедем.

Клавка чувствовала себя виноватой, опустила глаза и обреченно кивнула, рискнув однако заметить:

— Поздно уже, Афонь. Скоро электрички перестанут ходить. Как мы потом домой доберемся?

На секунду тень мысли омрачила мое лицо, а потом я беспечно махнула рукой:

— Что-нибудь придумаем. Будем решать проблемы по мере их возникновения.

План Клюквиной не понравился, особенно та часть, в которой упоминались проблемы. Она нехотя поднялась и принялась собираться. Учитывая, куда мы едем, я достала с антресолей старый рюкзак, веревку и фонарик. Сестра позаботилась и о поддержании жизненных сил — в рюкзак отправился термос с горячим кофе, пакетик с бутербродами, затем две пары теплых носков, туалетная бумага и спички.

— Афанасия, где наш спальный мешок?

— Зачем он нам нужен? — удивилась я. — Тем более один? Ты еще компас возьми, турист!

— Спальник возьмем на всякий случай. А что один… так у нас с тобой комплекция такая, что запросто в нем вдвоем уместимся. Знаешь, — сказала Клавка после недолгого молчания, — я кое-что вспомнила. Ефим говорил, будто бы у Коли девушка была. Школьная еще любовь. Только вот как ее зовут, не помнит, а адреса не знает… Коля не спешил делиться с отчимом своими переживаниями. Вот бы ее найти!

— Найдем, — заверила я Клюквину. — Звать ее Валерия, и адрес имеется.

Клавка с уважением посмотрела на меня, внутренне признавая мой талант сыщика.

Час спустя мы с Клавдией тряслись на станции «Выхино» в ожидании электрички. Тряслись вовсе не от холода, хотя на улице и было достаточно прохладно, а от предстоящего визита на чужую дачу. Признаюсь, сейчас эта затея уже не казалась мне такой легковыполнимой. Сразу возникали вопросы: как мы найдем дачу? А если найдем, то как попадем внутрь? И где искать эту чертову карту?! Впрочем, я старалась отогнать эти мысли, повторяя собственные же слова: «Будем решать проблемы по мере их возникновения». В вагоне старенькой электрички было холодно и неуютно. Немногочисленные пассажиры выглядели хмурыми и сонными. Мы с Клавкой уселись на неудобную деревянную скамейку и тесно прижались друг к другу, чтобы хоть как-то унять дрожь. Время от времени Клавка принималась ворчать:

— Господи, — выстукивала она зубами, — куда мы едем? Ночь-полночь, а мы в Малаховку! Самое криминальное место во всей Московской области. Недавно по телевизору показывали: одни цыгане, наркоманы и наркоманские притоны!

Слушая стенания Клавки, я холодеющими пальцами сжимала рукоятку столового ножа, прихваченного из дома на всякий случай. В том, что смогу ткнуть в живого человека ножом, я сильно сомневалась, но запугать при необходимости надеялась.

С такими невеселыми мыслями мы вышли на нужной остановке. Вышедшие вместе с нами пассажиры торопливо зашагали по тускло освещенной платформе. Мы с Клавкой остановились возле билетных касс и огляделись.

Железная дорога делила поселок пополам. С одной стороны — кинотеатр, рынок, девяти- и пятиэтажные дома, коммерческие палатки и придорожное кафе, — словом, цивилизация. С другой — темнота, одноэтажные домики и хриплый лай собак.

— Интересно, а где здесь милиция? — тонким голосом пропищала я.

— Зачем тебе милиция? — удивилась Клава.

Я пожала плечами и опустила глаза:

— Так… На всякий случай…

Клавдия презрительно усмехнулась и решительно направилась к толстой тетке деревенского вида с двумя огромными сумками. Она стояла на краю платформы и энергично трясла руками.

— Здрасте, — поздоровалась Клюквина и широко улыбнулась.

Тетка подозрительно оглядела нас с ног до головы и еле заметно кивнула. Клавка весело поинтересовалась:

— Вы не подскажете, где тут улица Жукова?

— Жукова? — переспросила тетка и махнула рукой в сторону темной стороны Малаховки: — Жукова там.

У меня почему-то не возникало сомнений, что нужная нам улица находится именно там, в жуткой темноте. Я глубоко вздохнула и совсем сникла: собственная затея казалась все менее и менее привлекательной.

— Понятно. А как нам ее найти? — продолжала Клюквина пытать аборигенку.

— Так я могу проводить! — воскликнула она. — Мне как раз в ту сторону. Только вот… — женщина мотнула головой в сторону сумок. — Быстро идти не смогу, тяжело.

— Мы вам поможем, — отозвалась Клавдия. — Ну-ка, Афоня, хватай багаж.

С третьей попытки мне удалось оторвать сумку от платформы.

— Что у вас там, кирпичи, что ли? — досадливо проворчала я.

— Ага, — живо согласилась тетка. — Зять затеял баньку строить… А в Краскове дом недавно сгорел, а фундамент кирпичный остался. Ну вот, я кирпичи-то по мере сил и таскаю. Только сил уж мало. В былые времена то ли дело…

Что было в стародавние времена, я не стала слушать, все свое внимание пришлось сосредоточить на сумке с кирпичами. Рядом сосредоточенно пыхтела Клавка.

— Ну, тетка! Как же она их тащила? Шварценеггер, блин! И это сейчас, когда, по ее словам, силы уже не те. Представляю, что было во времена ее молодости!

Путь до улицы Жукова показался нам с Клавдией девятым кругом ада. Грешным делом я решила, что это наказание, ниспосланное мне свыше, за пропущенную сегодня тренировку. В довершение бед поселковая дорога тонула в густой грязи, а фонари горели по одному на каждые десять километров. Во всяком случае, нам повстречался только один.

Наконец тетка остановилась. Я, влекомая сумкой, сделала еще пару шагов, легонько тюкнулась в ее широкую спину и тоже затормозила.

— Ну, девоньки, я пришла, — сообщила аборигенка. — А ваша улица Жукова через один переулок. Спасибо за помощь. Бывайте здоровы!

С этими словами тетка растворилась в темноте.

— И вам того же по тому же месту! — буркнула Клюквина, распрямляя затекшие члены. — Надо ж так попасть!

— Зато не плутали по поселку, — урезонила я сестру. — И вообще, хватит болтать! Дай сюда фонарик, и пошли.

Двадцать шестой дом обнаружился, как и следовало ожидать, в самом конце улицы. Из-за сплошного забора выглядывала только его треугольная крыша. Дом, надо заметить, стоял несколько обособленно от других и не имел с соседними домами общих заборов и территорий. Свет не горел ни в одном из ближайших домов.

Тонкий луч фонарика предательски подрагивал в моих руках. В голове настойчиво вертелся вопрос: как попасть внутрь дачи? Следом за ним возникал другой — а надо ли? Сомнения разрешила Клавка.

— Свети сюда, — велела она. — Тут калитка. Сейчас разберемся…

Я послушно направила свет фонаря туда, куда указывала сестра. Калитка отличалась от остального забора лишь своим ростом и аккуратно выпиленной дыркой слева. Клюквина отважно просунула руку в эту дырку и зашарила по доскам калитки с внутренней стороны. Я нетерпеливо попискивала… Прошло несколько томительных секунд, показавшихся мне вечностью, пока Клавдия негромко произнесла:

— Ага. Все ясно.

Через секунду мы уже стояли на территории чужой дачи. Домик был так себе: хоть и большой, но уже порядком обветшавший. Покосившееся крылечко, казалось, вот-вот завалится на сторону.

— Выключи фонарь, — прошептала Клавдия. — Не дай бог увидит кто!

— Кто ж увидит-то? Нет ведь никого. Ты лучше скажи, как мы внутрь попадем?

Клюквина прижала палец к губам, поднялась по ступеням крыльца и подергала за ручку двери.

— Тут заперто, — серьезно сообщила сестра.

— Не может быть! Кто ж запирает двери, когда уезжает? Странные люди…

В темноте было не разобрать выражения лица Клюквиной, но я знала, что оно не такое, как всегда. Окна, разумеется, тоже были закрыты.

— Вот невезуха! — с досадой воскликнула Клавдия. — Что же теперь делать? Нам надо попасть туда!

— Да. И кажется, я знаю, как мы это сделаем, — сообщила я, внимательно разглядывая большую застекленную террасу.

Пока моя сестрица увлеченно обследовала запертые двери и окна, я успела заметить, что стекла на этой террасе неплотно вставлены в рамы. От малейшего дуновения ветра они начинали дребезжать. Скорее всего, их просто прижали с внутренней стороны гвоздями. Если равномерно надавить на такое стекло, то оно выдавится. Ну, это если повезет, конечно. В противном случае стекло просто разобьется. Надо заметить, что и сами рамы были несколько необычными — они состояли из квадратиков размером со стандартную форточку, и это значительно облегчало нашу задачу. Провозившись минут десять, мы наконец выставили одно из стекол.

— Так, Афоня, ты лезь первая, а я следом за тобой, — распорядилась Клюквина. Судя по всему, к ней вновь вернулись решительность и желание) командовать.

Я послушно выполнила распоряжение, и вскоре мы уже осторожно ступали по холодной террасе, вздрагивая от каждого порыва ветра, тревожившего стекла.

Как и на любой даче, здесь было собрано всякое барахло, которое уже не нужно; а выбросить жалко: два старых дивана, письменный стол со столешницей, отделанной зеленым сукном, два перекошенных комода и круглый стол, покрытый клеенкой. В углу обнаружилась деревянная лестница, ведущая на чердак.

— Да-а, не сказать, что богато живут, — прошептала Клавка, останавливаясь перед дверью, Дверь эта, скорее всего, вела с террасы в жилые комнаты. — Главное, чтоб не было заперто…

На наше счастье (или несчастье?) дверь легко открылась, и мы без труда проникли внутрь темного помещения, освещенного лишь бледным лунным светом.

— Ну, и где мы будем эту карту искать? — спросила Клавдия, прислоняясь к огромному шкафу. — Здесь столько барахла… Что-то мне твоя затея, Афанасия, кажется бестолковой.

Я глубоко вздохнула, потому что Клавкины слова были созвучны моим мыслям.

Из длинной узкой комнаты, где мы находились и которую можно назвать коридором, вели две двери: одна, как выяснилось, на кухню, а другая — в крошечную комнатку. По странной прихоти хозяев эта комнатка была разделена перегородкой из ДСП на две неравные части с арочным проходом посередине. В большей стояла старая кровать с железными спинками и панцирной сеткой. На маменькой половине чудом уместились сервант и кресло-качалка.

— Ну, мистер Холмс, с чего начнем? — язвительным тоном поинтересовалась сестра.

— Элементарно, Ватсон! Ты начинай эти две каморки осматривать, а я в коридорчике покопаюсь. Попробуй представить себя на месте Кольки. Куда бы ты спрятала дорогую для тебя вещь? Явно не на виду. Вот и соображай!

Я оставила Клавке фонарик, а сама вышла в коридор. Мне казалось, что для обыска хватит и света луны.

Помимо шкафа, в коридоре были два стеллажа, доверху забитые старыми журналами «Огонек», «Наука и жизнь», а также школьными учебниками и кое-какими книгами. На полу обнаружилась крышка с металлическим кольцом, ведущая в погреб.

«Если Николай спрятал карту в каком-нибудь журнале или книге, — подумала я, — то едва ли за неделю управимся. А еще и погреб…»

Я в задумчивости поскребла затылок и решила начать поиски со шкафа. В детстве я всегда прятала личный дневник в мамином гардеробе. Именно в мамином, потому что мне казалось, что уж свои-то вещи она не будет перетряхивать в поисках компромата на любимую дочь! Наивная чукотская девочка! Именно благодаря этой «хитрости» мама была в курсе всех тонкостей моей личной жизни и душевных переживаний.

… Он лежал, прижав голову к груди и едва касаясь согнутых колен.

«Господи, он задохнулся! — мелькнула дурацкая мысль. Тут же появилась другая: — А зачем oн залез в шкаф? И вообще, кто этот парень и как он здесь оказался?»

Секунду спустя до меня дошло, что обитатель шкафа мертв. Слишком он был какой-то… неживой, что ли. Свет луны делал парня не только бледным, а просто призрачно-бестелесным.

— Клава! — сиплым голосом позвала я сестру. — Иди сюда, пожалуйста…

— Нашла?!

— Как тебе сказать? Кое-что есть, но не совсем карта. Скорее, совсем не карта…

Клавка появилась в. коридоре и недовольно спросила:

— Что тут у тебя?

Я молча указала на мертвого парня. Клюквина заглянула в шкаф и отшатнулась:

— К-кто это?

— Не знаю. Первый раз в жизни его вижу.

— А что он тут делает?

Внезапно я разозлилась. Ну что она глупые вопросы задает, ей-богу!

— В прятки играет! — резко ответила я. — Буду резать, буду бить, все равно тебе водить! Не задавай дурацких вопросов!

— Слушай, Афоня, давай-ка валить отсюда. Мне совсем этот юноша не нравится. И вообще, что-то много трупов последнее время на нашем пути. Боюсь, это еще не все…

— Тьфу, дура, прости господи! — сплюнула я и перекрестилась. — Чего несешь-то?

— Поверь, Афанасия, уж я-то эти трупы знаю! Стоит одному появиться, все — пиши пропало! Так и попрут, так и попрут…

Я покачала головой, поражаясь внезапной Клавкиной глупости;

— Клава, но мы не можем уйти, даже не узнав, кто это. И потом, карта…

— Ты что, с ума сошла?! Ты собираешься искать карту, когда рядом покойник?!

— Ну и что? Один раз мы покойника даже на себе тащили.

Клавдия потерла переносицу и дернула плечами. Вспомнила, видно, как мы Николая в его же машину упаковывали.

— Ты как хочешь, а мне того раза хватило выше крыши…

— Клав, ну ты подумай, чего нам его бояться? — принялась я увещевать сестру. — Он же мертвый совсем! А народная молва утверждает, что бояться надо живых. Народ, Клава, зря болтать не будет!

— И что ты предлагаешь?

— Первое. Надо выяснить, кто это там в шкафу притулился. И второе — попробовать все-таки найти карту.

— Зачем? — серьезно спросила Клюквина.

Ответа не последовало. Я просто не знала, что отвечать, и лишь пожала плечами.

— Да-а, я вижу, Афоня, мир криминала затягивает тебя в свои сети. И чего ты в учителя подалась? Надо было в следователи идти. Вот бы правоохранительные органы обрадовались! Вмиг преступность уничтожили бы на корню! Как же ты собираешься устанавливать личность потерпевшего?

— Ну-у… Это… Того… — промямлила я. — Может, у него в кармане есть документы или, по крайней мере, бумажки какие-нибудь, указывающие на личность?

— Угу, понятно, — кивнула Клавка. — Ты хочешь его обыскать?

— Не-е, это ты хочешь. Все-таки Кольку ты обыскивала? Обыскивала. Опыт какой-никакой имеешь, тебе и карты в руки.

Клюквина задумалась. Со стороны мы с ней, наверное, выглядели как пациенты психиатрической клиники: в лунном свете возле шкафа, в котором, скорчившись, сидит молодой, но абсолютно мертвый парень, две девушки мирно беседуют, вместо того чтобы бежать вон как можно быстрее.

Наконец Клавка выпала из раздумий:

— Вот что я поняла — тебя все равно не переубедить. Поэтому сделаем так: ты обыщешь незнакомца, а я тем временем продолжу поиск карты в тех маленьких комнатках…

Сказав это, Клюквина удалилась, а я осталась один на один с трупом. Осторожно приблизившись, я присела на корточки и внимательно осмотрела парня. Никаких следов насильственной смерти не обнаружилось. Да и выражение лица, насколько я видела, было достаточно спокойным. Создавалось впечатление, что парень залез в шкаф и случайно там умер. Тут я заметила на шее у товарища не то веревку, не то шнурок — в свете луны разобрать было трудно. Я тихонько потянула…

— Клава! — заорала я во весь голос.

В соседней комнате что-то грохнуло, и на пороге появилась Клюквина:

— Чего ты вопишь? Напугала так, что я с кресла рухнула. Что случилось? Труп ожил?

— Клава, я знаю, кто это, — трагическим голосом сообщила я.

— Да? Уже интересно. И кто этот таинственный незнакомец?

— Это Семен. Они вместе с Колей служили.

Клавдия внимательно посмотрела на меня и

покрутила пальцем у виска:

— У тебя, видать, от этих покойников совсем крыша съехала. Как Семен мог оказаться у Коли на даче да еще после смерти последнего?

— Это у тебя с головой плохо, — обиделась я. — У этого на шее монета… Помнишь, на кассете Николай о ней рассказывал? Точно, это Семен, можешь не сомневаться!

Клавка подошла к телу и рассмотрела медальон.

— Да, — сделала вывод Клюквина. — Не думаю, что у кого-нибудь есть что-то подобное. Но как Сема попал сюда?

Я почесала за ухом. Лично у меня возникло сразу две версии. Семен нашел Николая и потребовал вернуть карту. Коля пригласил бывшего однополчанина на дачу и убил его. Только каким образом? Ведь ни крови, ни следов удушения нет! Версия вторая. Семен убил Колю, но перед смертью Николай сказал ему, где карта. Семен поехал на дачу, и тут его убили. Опять вопрос: кто? Может, есть еще кто-то третий, кто знает о сокровищах Дрейка и очень хочет ими завладеть?

Вздохнув полной грудью, я хотела уже посвятить сестру в свои мысли, но она неожиданно заткнула мне рот ладонью и прошелестела:

Я грозно повела глазами, но прислушалась. Наверху, на чердаке, кто-то был! Сердце глухо ухнуло и провалилось куда-то в район поджелудочной железы.

— Может, это дом рассыхается? — предположила Клавдия.

Рот у меня по-прежнему был зажат ладонью сестры, поэтому я затрясла головой в знак согласия. Наверху снова послышался неясный шум.

— Ты тоже думаешь, что нам пора валить отсюда? — Клюквина задала вопрос, который вертелся у меня на языке.

Не сговариваясь, мы рванули к выходу. В спешке Клавка несколько раз пыталась выйти в запертую дверь.

— Окно! — крикнула я и первой пролезла в него. Клавдия последовала моему примеру невероятно быстро.

Не разбирая дороги, мы бросились наутек. Ноги то и дело подкашивались, скользили по грязи, и это, в конце концов, привело к тому, что я очень живописно шлепнулась на живот лицом в небольшую, но очень мокрую лужу.

— Чего ты лежишь?! — накинулась на меня Клавдия. — Нашла время отдыхать!

— Я не отдыхаю. Я упала. Скажи, от кого мы так быстро бежим? Мне кажется, за нами никто не гонится. Во всяком случае, с этой позиции погони не видно.

— С этой позиции тебе видна только грязная лужа, — заметила сестра и огляделась. — Но ты права, вроде никого нет. Все равно нужно к станции пробираться.

Мысль мне понравилась. Я выползла из лужи и попыталась отряхнуться. Клавка порылась в рюкзаке и достала рулон туалетной бумаги.

— На, держи. Как чувствовала, что пригодится.

При неярком свете фонарика я вытерла руки и лицо и размазала грязь по одежде.

— Готово. Куда идти? — я с надеждой посмотрела на Клавку, думая, что она знает.

Как оказалось, напрасно. Дороги сестра не запомнила, в какой стороне станция тоже не знала. Короче, положение у нас было — не позавидуешь. Вероятно, стоило бы попробовать постучаться в какой-нибудь дом и спросить, но кто в наше время откроет ночью дверь незнакомым людям? Да и как определить, какой дом обитаем, а какой оставлен хозяевами до летнего сезона?

— И что теперь делать? — промямлила я, уныло опустив плечи.

— Позволь напомнить, Афанасия, это была твоя затея — ехать на ночь глядя в эту чертову Малаховку! Ну, приехали! И что? Карты нет, зато есть труп. Мало того, мы еще и заблудились, а ты вообще похожа на шута балаганного — вся в пятнах грязи…

По мере произнесения этого небольшого обвинительного монолога я все ниже опускала голову, признавая правоту Клавдии. Она хотела еще что-то сказать, но я приложила палец к губам:

— Тс-с… Слышишь?

Клюквина замерла и прислушалась.

— Ничего не слышу! — через секунду оповестила она. — Ты хочешь таким образом заткнуть мне рот?

— Поезд…

Злость у Клавки моментально испарилась, и она завертела головой. Мне даже показалось, что в темноте я вижу, как у нее шевелятся уши. В некотором отдалении грохотал товарняк. Судя по звукам, станция была недалеко, минутах в десятипятнадцати в хорошем темпе.

— Пошли, — скомандовала Клюквина и решительно зашагала на звук…

На платформе никого не было. Похоже, что все пассажиры разъехались и электричек уже не будет до утра. Расписание движения электропоездов лишь подтвердило подозрения. Нам ничего не оставалось, как ждать начала нового утра, а точнее — пяти часов, когда пойдет первый поезд на Москву. Клюквина бросила на меня испепеляющий взгляд и поплелась в стеклянный «аквариум». Я пожала плечами и отправилась следом.

— Знаешь, Афанасия, я, конечно, могу ошибаться, — заговорила Клавдия, доставая из рюкзака термос и бутерброды, — но, мне кажется, нам надо бросить это дело. Сыщики из нас никакие. Да что говорить, хреновые мы сыщики! Сколько времени прошло, а ни одной зацепки. Зато трупы размножаются, как тараканы. Может, послушаем Сашку, пока не начались настоящие неприятности?

— Неприятности начались давно, — напомнила я, с удовольствием отхлебывая горячий кофе и мысленно благодаря сестру за предусмотрительность. — Если помнишь, нас разыскивает милиция за двойное убийство. И еще. Если бы не твое горячее желание меня сосватать, то всех этих неприятностей не случилось бы. Ладно, сейчас не об этом. Как ты думаешь, на чердаке действительно кто-то был или нам показалось?

— Кто ж теперь знает? Может, дом рассыхается, может, кошки брачные игры устраивают или вороны…

— Разве у ворон тоже бывают брачные игры? — удивилась я.

— А то! Думаешь, почему они так противно каркают?

Почему каркают вороны, я как-то не задумывалась. Сейчас тоже не довелось найти ответ на данный вопрос — в «аквариум» вошли два молодых человека в форме милиционеров. Увидев представителей правоохранительных органов, я поперхнулась кофе и мучительно закашлялась.

«Все, хана! — мелькнула мысль. — Теперь век ноли не видать».

Оставалась еще слабенькая надежда, что нас не заметят и пройдут мимо. Я вжалась в скамейку, стараясь слиться с окружающей средой.

— Ну, здрасте, бабочки, — поздоровался один из ментов: парень деревенского типа, губастый, ушастый с носом картошкой. — Грустим?

— Да нет, было весело, пока вы не появились, — буркнула Клавка.

— Не груби, девочка, — ласково сказал второй. Он был длинным, тощим, как швабра, с тонким висячим носом и маленькими поросячьими глазками. Я мгновенно окрестила его Свином. Однако Клавкино поведение мне не понравилось. Вместо того чтобы прикинуться человеком-невидимкой и временно лишиться дара речи, она хамит представителям закона!

— Документики предъявите, — потребовал Свин.

— А может, кофе, мальчики? — заискивающе улыбнулась я.

— Ваши документы, гражданочки, — сурово прикрикнул деревенский.

Я затосковала. Похоже, попытка остаться незамеченными с треском провалилась.

— Нету у нас документов, — сердито ответила Клюквина. — Когда вы на дачу едете, всегда берете с собой паспорта?

Свин плотоядно улыбнулся:

— Значит, документиков не имеем? Это плохо. Придется проводить вас до отделения.

В животе у меня неприятно похолодело. Что теперь будет?! Начнут выяснять наши темные личности. А вдруг у них есть мой и Клавкин фоторобот? Тут-то и выяснится, что мы особо опасные преступницы! А еще у меня в кармане куртки лежит столовый нож. Совсем фигово. Неизвестно, можно ли его назвать холодным оружием, но наше положение он осложнить способен. Очень некстати вспомнились Сашкины пророческие слова: «Неизвестно, что там на даче! А из неприятностей мне вас вытаскивать некогда!»

«Кассандра, черт побери! — разозлилась я. — Пророк, оракул и Павел Глоба в одном флаконе! Нет бы девушек сопроводить…»

На Сашку злилась я, конечно, напрасно. Он мудрый человек и пытался удержать нас от безрассудного шага.

— Па-апрашу вас, мадамы! — поторопил Свин.

— Мадемуазели, — поправила Клавка, не двигаясь с места.

Упрямство — отличительная черта Клюквиной. Но в данной ситуации это ее упрямство могло сослужить плохую службу. Кажется, есть такая статья «За сопротивление властям при задержании».

Если к этому добавить еще труп в шкафу и нож в кармане, то получится совсем кисло, лет двадцать но совокупности.

— Ладно, Клавка, вставай, — я поднялась и потянула сестру за рукав. — Не будем усугублять…

Клавдия тяжело поднялась и хмуро произнесла:

— Куда идти?

В сопровождении милиционеров мы дотопали до сине-желтого транспортного средства. Свин с шутовской учтивостью распахнул заднюю дверцу:

— Милости просим, мамзели!

Сначала Клюквина, а потом и я забрались в холодное нутро машины. Свин и Деревня уселись впереди, с третьей попытки завели двигатель, и мы поехали.

Я вся была покрыта липким потом и изредка вздрагивала от мысли, что еду в тюрьму. Клавка молчала, но взгляд ее метался по пространству, как заяц от охотника. Возникало ощущение, что она уже обдумывает план побега. Когда взгляд Клюквиной на секунду задержался на мне, я одними губами прошептала:

— Клавочка, у меня нож!

— Какой?

— Столовый…

— Откуда?!

— Господи, из дома взяла!

— Зачем?! — бестолковость Клюквиной превысила критическую отметку.

— Я от бандитов хотела отбиваться.

— От каких бандитов?

Такого я от сестры не ожидала! Мне даже показалось, что от пережитых волнений у нее слегка перекосило крышу. Еще бы! Три покойника, две картины Ефима, два милиционера, везущих нас в тюрьму… От подобного кто угодно умом двинется. Я сочувственно вздохнула:

— Ладно, об этом после. Что мне с ним делать?

Клавдия на секунду задумалась, а потом равнодушно пожала плечами:

— Выброси.

Сначала я решила, что сестра надо мной издевается. Куда можно выбросить нож в этом железном ящике с маленьким зарешеченным окошком? Но тут на глаза попалась какая-то куча тряпья, сиротливо притулившаяся между дверцей и деревянной скамейкой, на которой сидела Клавдия. Недолго думая, я извлекла нож из кармана (руки при этом предательски дрожали, и карман немного порвался) и быстро сунула его между полом и тряпками. Должна заметить: вовремя. Наш «лимузин» остановился, и дверь распахнулась. В проеме показалась мерзкая рожа Свина:

— Леди, на выход!

— Только без глупостей! — строго предупредил Деревня.

Сонный дежурный, толстый дядя с погонами капитана, равнодушно оглядел нас и, обращаясь к сопровождающим лицам, лениво поинтересовался:

— Это что?

— Какой ты некультурный, Степа! — с укоризной сказал Свин. — Две прелестные девушки коротали вечерок на платформе. Документов при них по чистому недоразумению не случилось. Вот и пришлось доставить их сюда. Ну, во-первых, тут и теплее, а во-вторых, надо же установить их личности. Что-то они на террористок смахивают! Особенно вон та чумазая!

Я давно обратила внимание, что ущербные люди обладают невыносимым характером. А Свина иначе как ущербным не назовешь. Конечно, в данный момент моя внешность далека от идеала. Но все же это не повод для хамства. Я негромко хмыкнула и отвернулась. Капитан достал из ящика стола какие-то бумаги и с оттенком грусти в голосе произнес:

— Ладно, поехали…

На верхнем листочке я заметила надпись «Протокол задержания».

— Фамилия, имя, отчество, год рождения? — привычно забубнил дежурный.

Клюквина хотела ответить, но зазвонил телефон, и она захлопнула рот.

— Капитан Петраков. Слушаю.

Трубка что-то квакала, но что именно, разобрать было невозможно. Лицо у Петракова сделалось напряженным. Он задал несколько коротких вопросов и отключился.

— Так, ребятки, на выезд. Ресторан «Бастилия». Убийство. Возьмите Селезнева и вперед!

— А с этими что? — спросил Свин, кивнув в нашу сторону.

— Пока закрою их в «обезьяннике», а когда Селезнев вернется, тогда и продолжим. Пошли, красавицы. Только рюкзачок здесь оставьте…

Парочка задержавших нас ментов направилась к выходу, а капитан Петраков любезно проводил меня и Клавку в «обезьянник». Что это такое, думаю, объяснять не надо. Очень похоже на вольер для диких животных.

Когда Петраков закрыл решетку, изображавшую дверь, на замок и удалился на свое рабочее место, я обессиленно опустилась на деревянную скамейку и обхватила голову руками:

— Господи, чего ж теперь будет-то? А, Клав?

— Тюрьма, чего ж еще, — равнодушно ответила Клюквина. — Вернется этот самый Селезнев, допросит, проверит, не числимся ли мы в розыске… А когда узнает, что мы подозреваемся в двойном убийстве, то-то радости будет!

Наверное, все так и случится. Зная нашу систему правосудия и расторопность правоохранительных органов, можно предположить, что никто особенно и не станет разбираться, виновны мы или нет. Осудят, посадят и забудут о нашем существовании. А у меня дома Тырочка голодная!

Мне стало совсем тоскливо и отчего-то холодно. Чтобы согреться, я сунула руки в карманы куртки…

— Клавка! Нужно звонить Сашке. Это единственный выход.

— Возможно. Вот только как это сделать? Мой мобильник остался в рюкзаке, а рюкзак остался у Петракова…

— Зато у меня — вот! — я достала из кармана куртки телефон.

Еще в «Импульсе» я его отключила во время разговора со Светланой, сунула в карман, да так и забыла о нем. Теперь вот пригодился.

— Стой на шухере, — велела я Клавдии. — Если кто появится, дай отмашку.

Сестра послушно заняла место возле решетки и замерла. Я включила телефон, укрыла голову курткой, чтобы приглушить звук собственного голоса, и набрала Сашкин номер.

— Алло, Афоня! Ну, наконец-то! — завопил Саня. — Где тебя черти носят?! Время, знаешь, сколько? И почему вы из дома ушли? Я же говорил…

— Да не ори! — перебила я его. — Ты нас потом отругаешь. А сейчас помоги, а? — неожиданно для самой себя я громко всхлипнула.

— Что случилось? — мгновенно насторожился Сашка. — Вы где?

— В Малаховке…

— Что-о-о?! Да как… Да вы… ну, все! Под домашний арест посажу!

— Хорошо, — безропотно согласилась я. — Как только мы выйдем отсюда, сразу и под домашний арест.

— Не понял…

— Мы в милиции. В «обезьяннике» сидим, ждем, когда какой-то Селезнев с убийства в «Бастилии» вернется.

Последовала довольно продолжительная пауза, во время которой Сашка пытался осмыслить услышанное.

— Какая «Бастилия»? — наконец заговорил он. Мне показалось, что Саня слегка обалдел. — Ты же говорила, что вы в Малаховке. При чем здесь Бастилия, убийство? И кто такой Селезнев?

— Александр Михайлович, ты задаешь слишком много вопросов! — разозлилась я. — Я же не в кафе сижу. Сюда могут и войти, между прочим! Слушай внимательно. Мы в отделении милиции. Не думаю, что в поселке их несколько. Скорее всего, оно единственное. Нас задержали на станции. Хотели проверить документы, но их не оказалось. Петраков, это дежурный, уже собрался заполнять протоколы задержания, но в дежурку позвонили и сообщили об убийстве в ресторане «Бастилия». Опергруппа уехала, а нас закрыли здесь, чтобы оформить бумаги после возвращения. Селезнев, наверное, их начальник. Думаю, он раскопает, что мы в розыске. Поэтому ты быстро едешь сюда. Помнится, ты говорил, что имеешь кое-какие связи в МВД… Я не знаю, сколько уйдет времени на обследование места преступления, допросы свидетелей и прочее. Но ты должен быть здесь раньше этого Селезнева. Все. Действуй, Саня!

Я перевела дух и скинула с головы куртку. Жарко, однако!

— Ну?! — Клюквина с надеждой посмотрела на меня.

— Порядок. Сашке ситуацию обрисовала.

— А он?

— Приедет и вытащит нас отсюда.

— Ты уверена, Афоня?

— Я очень на это надеюсь, Клава, и тебе советую…

Клавдия печально кивнула и села на скамейку. Я устроилась рядом. Мы молчали. Да и о чем говорить? Обвинять в случившемся друг друга бессмысленно: и я, и Клавка понимали, что создавшаяся ситуация — цепь нелепых и трагических случайностей. Обидно то, что из-за этого можно надолго загреметь за решетку. Вероятно, Клавдия маялась теми же мыслями. Мы обнялись и негромко заревели. Сколько прошло времени за этим мокрым делом, судить не берусь, по моим ощущениям — немного. Зато когда слезы кончились, стало заметно легче. Уютно устроив голову на коленях у Клюквиной, я задремала.

Разбудил меня какой-то неясный шум, доносившийся из дежурки. Протерев глаза, я прислушалась.

— Кажется, Сашка прибыл, — шепнула Клюквина.

— Или Селезнев.

Голоса приближались. К сожалению, нам удалось опознать только голос капитана Петракова:

— Това-арищ подполковник, я не имею права…

— Я потом тебе объясню твои права и обязанности, — пророкотал кто-то незнакомый. — В первую очередь ты что обязан был сделать? Оформить протокол. Оформил? То-то же! Вместо этого ты сидишь, пьешь кофе и жрешь бутерброды задержанных. А это, знаешь, как называется?

— Това-арищ подполковник!

— Все, капитан. Отпирай кутузку и выпускай девчонок. А я обещаю, что никто не узнает о нарушениях, которые ты допустил.

Наконец представилась возможность разглядеть нашего спасителя. Вслед за пунцово-красным и обильно потеющим Петраковым уверенно вышагивал невысокий, но крепкий мужчина в джинсах, свитере и кожаной куртке. Он широко улыбался, а завидев нас, ободряюще подмигнул.

«Чего это он моргает? — встревожилась я. — Кто это? Где Сашка? Следует ли идти с этим типом? Что-то он подозрительный какой-то… А вдруг из огня да в полымя? Кажется, он подполковник. Подполковник чего? А может, это кликуха? Может, он вор в законе или бандит!»

Я внимательно оглядела мужчину с ног до головы. Да-а, на вора в законе он явно не тянет: ни золотой цепи на шее, ни бриллиантов на пальцах, ни вставных фикс… Правда, имелась татуировка на руке и шрам над бровью… Хотя кто знает, как теперь выгладят воры в законе?

— Вот вы где, красавицы! — обрадовался подполковник, пока Петраков гремел ключами и возился с замком. — А мы с Сашкой вас обыскались. Могли бы хоть записку оставить, что на дачу поехали.

— А где Саша? — робко спросила я.

— Он в машине ждет. Просто сгорает от нетерпения вас увидеть.

Это и понятно! На его месте меня тоже посетило бы подобное желание.

Петраков наконец справился с замком, и мы вдохнули долгожданный воздух свободы. Однако радость от этого события омрачалась нехорошим предчувствием от предстоящей встречи с Александром Михайловичем. Дежурный, пребывая в крайнем смущении, отдал нам рюкзак.

— Спасибо большое. До свидания, — пролепетала я и торопливо вышла на крыльцо отделения.

Неподалеку, утробно рыча движком, стояла белая «БМВ».

— Обалдеть можно! — восторженно прошептала Клавка, возникая рядом. Судя по безумному блеску в ее глазах, пережитый испуг уже прошел, уступив место обычной вредности. — Это чья же карета?

— Давай, давай, двигай, — подтолкнул нас подполковник. Всю его любезность как ветром сдуло, едва он переступил гостеприимный порог милиции.

Клюквина немного потопталась на месте, а потом довольно чувствительно хлопнула меня по плечу и коротко скомандовала:

— Топай, Афоня, навстречу своему счастью!

Я обреченно шагнула в том направлении, куда послала меня сестра. Неожиданно захотелось вернуться в «обезьянник» под надежную защиту толстого Петракова. Все ж таки в данный момент там было безопаснее. Да только вот пути назад не было.

Дверца автомобиля распахнулась при моем приближении. Заглянув в салон, я узрела Сашку и как можно беспечнее поздоровалась:

— Привет! Как дела? Чего хмурый такой? — с этими словами я плюхнулась на переднее сиденье.

— Назад, — процедил Саня сквозь зубы.

— В каком смысле?

— В прямом. На заднее сиденье садись. Видеть тебя не могу!

Мы с Клавкой устроились сзади и нахохлились. Подумаешь! У меня тоже не возникает желания смотреть на его недовольную физиономию. Подполковник, вызволивший нас из тюремных застенков, сел вперед и коротко скомандовал:

— Вперед, Сашок.

Всю дорогу в салоне висела напряженная тишина. К моему удивлению, Сашка притормозил возле какого-то кирпичного коттеджа. Подполковник открыл дверцу:

— Ну, Сашок, спасибо, что подбросил. А вы, красавицы, постарайтесь больше не попадать в лапы органов. Хотя, судя по всему, сделать это будет трудновато!

— И тебе спасибо, Яша. Извини, что среди ночи сорвал…

Мужчины обменялись крепким рукопожатием, и Яша, так звали подполковника, направился к дому.

Несколько минут Сашка сидел, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев. Я затаилась, предчувствуя нехорошее.

— Твоя тачка? — с уважением спросила Клюквина. — Класс!

— Молча-а-ать! — заорал Сашка голосом разгневанного Зевса. Мне показалось, что стекла престижной иномарки задрожали. Я громко икнула и втянула голову в плечи. Прав был товарищ Грибоедов: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Клавка, в отличие от меня, сохраняла потрясающее хладнокровие:

— Ты, Александр Михайлович, угомонись, нечего тут из себя царя зверей строить. На нашу долю и так нелегкие испытания выпали. А коли нервишки шалят, так ты того, подлечись, что ли… Давай-ка, родной, отвези нас с Афанасией до дому, до хаты, а то устали мы нынче!

Выступление пестры мне понравилось, но на всякий случай я зажмурилась: вдруг Сане вздумается опять голосовыми упражнениями заняться! Страсть как не люблю, когда на меня орут. Однако ничего подобного не произошло. Сашка скрипнул зубами и надавил на газ. Я очень хорошо понимала, что это еще не конец и что дома нас ждет серьезный разбор полетов, поэтому мечтала, чтобы дорога заняла как можно больше времени. К примеру, закончился бы бензин или чего-нибудь сломалось… Пока Саня будет чинить поломку, вся его злость и улетучится. Но мечтам моим не суждено было сбыться. Немцы, как известно, народ дотошный и добросовестный и машины собирают весьма и весьма надежные. Да и Сашка, по всему видать, тачку свою обожает и ухаживает за ней, как за любимой женщиной.

Наконец мы остановились.

— Вылезайте, — процедил Саня.

Я вышла из машины и огляделась. Мы стояли возле огромного дома, именуемого в народе «сталинским». Судя по оживленному движению машин даже в это позднее время и по шикарно офор-мленным витринам магазинов дом этот находился где-то в одном из престижных районов города.

— Куда это ты нас привез? — подозрительно осведомилась Клюквина, нервно озираясь. — Мы никуда не пойдем, так и знай!

Вместо ответа Сашка схватил нас за руки и потащил к подъезду. «Ленинградский проспект» — заметила я табличку на углу дома. «Значит, не тюрьма, — мелькнула мысль. — Уже хорошо».

В ярко освещенном подъезде за толстым стеклом сидел консьерж, парень лет тридцати в черной униформе.

— Витя, — обратился Сашка к охраннику. — Видишь этих двух особ?

Парень внимательно оглядел нас с ног до головы и утвердительно кивнул.

— Так вот. Они пока у меня поживут. Просьба к тебе: не выпускай их из дома ни под каким предлогом. Девицы они шустрые, могут придумать что угодно, вплоть до внезапной остановки жизнедеятельности вследствие полной парализации умственной активности. Будь готов ко всему и не верь ни единому их слову. Если они будут особенно настаивать, можешь применить физическую силу. Понял?

— Все понял, Александр Михайлович. Не волнуйтесь, не выпущу! — Виктор так глянул в нашу сторону, что стало ясно: этот не выпустит.

Сашка жил на третьем этаже в шикарной трехкомнатной квартире: высоченные потолки, огромный холл и кухня, по размеру больше похожая на столовую небольшого заводика. Никаким модным нынче евроремонтом здесь и не пахло, но было очень уютно, как-то по-домашнему.

— Это нарушение прав человека! — принялась чревовещать Клавдия. — Никто не имеет права лишать нас свободы без санкции соответствующих органов. Я напишу жалобу президенту!

— Хоть в ООН! Ты, Клавдия Сергеевна, пиши, а Афоня ошибки исправит, — хохотнул Саня и тут же снова помрачнел: — Так, быстро по комнатам! Все разговоры отложим до утра. На водные процедуры каждой из вас отводится по десять минут. Выполнять!

Я ринулась в ванную. «Господи, и угораздило же меня попросить помощи у этого придурка! — думала я, подставляя тело под прохладную водичку. — И как только Нинка терпела такого братца?! Теперь понятно, почему она так рано вышла замуж. Интересно, что там Клавдия говорила о правах человека?»

Когда я вышла из душа, Сашка молча взял меня за руку и отвел в одну из комнат. Возле огромной двуспальной кровати на высокой тумбочке стоял поднос с кое-какой едой и стаканом молока.

— Спасибо, Саша, — смущенно прошептала я, опуская глаза. — Наверное, мы тебя стесняем…

Сашка криво ухмыльнулся, пожал плечами и вышел, заперев меня с обратной стороны на ключ. Пока я с аппетитом перекусывала, с Клюквиной, вероятно, были произведены те же действия, что и со мной. Догадалась я потому, что до меня донеслись глухие удары и звуки штурма. Это свободолюбивая Клавкина натура протестовала против несправедливости. Впрочем, Клавдия скоро затихла: подозреваю, она уснула. Я же ворочалась в кровати, одолеваемая невеселыми мыслями. Черт нас поволок на эту дачу! Ведь если рассудить здраво, для чего понадобилась карта? Как справедливо заметил Александр Михайлович, не клад же мы собрались искать. К чему привело наше самоуправство, даже вспоминать не хотелось. Единственное, что удалось выяснить, — Семен мертв. Признаюсь, у меня возникала мысль — попробовать его найти. Версия получалась очень даже ничего: Сема обиделся на Колин некрасивый поступок, нашел его и убил. Только кто убил самого Семена?

В замке заелозил ключ. Я натянула одеяло до подбородка и замерла.

— Афоня, спишь? — послышался Сашкин шепот.

— Сплю, — так же шепотом ответила я, включая бра.

Сашка вошел в комнату, на цыпочках добрался до кровати и уселся в ногах.

— Я очень за вас испугался, — заговорил Саня после довольно продолжительного молчания, когда я уже начала размышлять над причиной его визита. — Домой звоню, никто не отвечает, на мобильник — абонент недоступен. Уж и не знал, чего думать. Прыгнул в машину, и к вам. Звонил, стучал… Спасибо, соседка сказала, что вы куда-то уехали уже поздно вечером. И что вас в Малаховку понесло? Нет, я, конечно, догадывался, что мой запрет вас не остановит. Но ехать на ночь глядя, по-моему, уже предел легкомыслия.

Я глубоко вздохнула и опустила голову. Удалось даже пару раз довольно натурально всхлипнуть. Сашка легонько потрепал меня по плечу:

— Ладно, Афонь, не расстраивайся ты так. Все уже позади.

— Саш, ты только не ругайся, ладно? Мы на даче труп нашли…

— Что?! — взвился Сашка, но тут же вновь понизил голос до шепота. — Опять? Богатый нынче урожай, как я погляжу! Кто же на этот раз?

— Семен…

— Какой Семен?

— Ну… тот самый… который с Колькой служил.

— Ты уверена?

— Почти на сто процентов. У трупа на шее был медальон из монеты. Помнишь, на кассете Коля рассказывал о нем?

Сашка вскочил и принялся вышагивать по комнате, Я напряженно следила за ним, пытаясь по лицу прочесть нашу дальнейшую судьбу. После нескольких минут метаний Сашка уселся рядом со мной, нежно обнял и серьезно попросил:

— Расскажи-ка мне все с самого начала.

— Как в электричке ехали, тоже рассказывать? — вздохнула я, устраивая голову у него на плече.

— Угу. И это тоже.

В продолжение рассказа я несколько раз принималась реветь, а Саня меня успокаивал, как мог. Причем чем дальше, тем методы успокоения становились все более откровенными и настойчивыми, а рассказ — более сбивчивым и путаным.

К концу повествования мы оба потеряли к этой истории всякий интерес и занялись более приятными делами…

Проснулась я от невыносимого стука в стену и совершенно диких воплей Клавдии:

— Афоня! Афанасия, мать твою! Этот козел ушел, а двери отпереть забыл! Я в туалет хочу, аж в ушах булькает! Чего делать-то?

Вопли Клюквиной перешли в жалобное завывание. Я посмотрела на сладко сопящего Сашку. Это ж надо такие крепкие нервы иметь, чтоб спать под Клавкин вой.

— Сашка, Сашенька, вставай, пожалуйста! У Клюквы переизбыток влаги в организме. Бог знает, чем это может кончиться! Просыпайся, Шуша, слышишь?

Саня открыл один глаз и удивленно спросил:

— Как ты меня назвала? Шуша? Это интересно. Так что случилось?

— Говорю же, Клавке срочно в туалет приспичило. Только что выла за стеной, а теперь вот затихла что-то. Как бы не случилось чего, Саш!

Вполголоса чертыхаясь и с трудом попадая ногами в джинсы, Сашка запрыгал по комнате. Немного беспокоила установившаяся за стенкой тишина, но я решила, что Шуша сам во всем разберется, на то он и мужчина. Я блаженно растянулась на кровати и снова уснула.

— Афанасия… Афоня… — нежно шептал в ухо мужской голос. — Проснись.

Вот уж дудки, не буду просыпаться! Пусть этот голос еще что-нибудь приятное скажет.

— Я завтрак приготовил!

Странное дело: каждое утро Клюквина будит меня такими же словами, ну, или почти такими же. Но почему-то в Сашкином исполнении они мне нравились гораздо больше.

— А где Клавка? — полюбопытствовала я, сладко потягиваясь.

Сашка чмокнул меня в висок и рассмеялся:

— В ванной мокнет. Говорит: нервную систему успокаивает.

За завтраком Клавдия сидела хмурая, как осеннее утро. Зато у Сашки было великолепное настроение. Он то и дело подмигивал нам обеим, без причины смеялся и сыпал остротами. Наконец Клавка не выдержала:

— Сегодня что, в сумасшедшем доме день открытых дверей?

— Там, может, и день открытых, — добродушно отозвался Саня, — а вот у вас день закрытых. Я скоро отлучусь по делам, вы тут не скучайте. В большой комнате телевизор, видик, полно кассет. В общем, будьте как дома.

— А что с трупом Семена? Он так и будет в шкафу сидеть? — робко спросила я.

— Зачем же в шкафу? Люди Яши там уже побывали, труп забрали… Думаю, ваш покойничек уже в морге отдыхает. — Мы с Клюквиной изумленно переглянулись: вот это оперативность! Значит, Яша — человек серьезный. — Да, вот еще что, — вспомнил Сашка. — Поговорил я тут кое с кем. О Павле Леонидовиче. Хорошие новости, девчата. Вышли на заказчика. Убийца, разумеется, в бега подался, или его тоже ликвидировали. Вряд ли его найдут. А вот заказчик кое-что рассказал…

Я вскочила и обрадованно заскакала по столовой:

— Ур-ра! Я была уверена, что мы не убивали! Значит, мы уже не в розыске?

— Боюсь, радоваться еще рано. Убийца Николая пока не найден, так что подозрения с вас, увы, не сняты.

С сожалением вздохнув, я прекратила пляски, уселась и задала следующий вопрос:

— И что там про Пашу?

— Депутата одного он прижал. Тот с чехами на наркотиках был повязан…

— С чехами? — удивилась я. — А разве из Чехии к нам тоже наркотики везут?

Саня громко рассмеялся:

— Не-е, братья славяне здесь ни при чем. Хотя, кто знает? Чехами мы чеченов называем. Армейский жаргон…

— Всегда знала, что у нас продажное правительство! — с чувством воскликнула Клюквина. — Депутата хоть посадили?

— Ну, ты даешь! Кто ж его посадит? Он же депутат. У него неприкосновенность, куча адвокатов. В общем, гнилое дело. Поговорили и отпустили.

Помолчали. Шуша крепко о чем-то задумался, Клюквина сердито сопела, а я смотрела на Саню и решала: ничего он в общем и целом или так себе? По всему выходило, что ничего. Он хоть и ругается, но все же нам помогает. Кроме того, Шуша умеет просчитывать ситуацию на два шага вперед.

А это большой плюс в нашем положении. Эх, если б мы еще и прислушивались к мудрому человеку!

Телефонный звонок вывел Сашку из задумчивости. Пару минут он внимательно слушал говорившего и мрачнел с каждым мгновением.

— Все понял. Спасибо, Яша, — Шуша повесил трубку и уставился на нас тяжелым взглядом. Я почувствовала себя неуютно и нервно заерзала на стуле. У Клавки психика покрепче моей, поэтому она подняла глаза и тихо спросила:

— Что?

— Семена убили… — тихо сказал Саня.

— Это мы и без тебя поняли, — нетерпеливо перебила Клавдия. — Как? Когда? Кто?

Сашка усмехнулся:

— Как? Лекарство ввели, которое парализует сердечную деятельность. Когда? Умер вчера поздно вечером, аккурат во время вашего визита. Ну, может, чуть раньше. Кто? По всему выходит, вы…

Я почувствовала, как сердце ухнуло и стало биться через раз. Что же получается: убийство Павла с нас сняли, а Семена — повесили. Мы с Клавкой просто маньяки какие-то! Клюквина возмущенно моргала, не в силах вымолвить ни слова. А вот Александра Михайловича ситуация, кажется, по-настоящему забавляла. В его глазах то и дело корчили рожицы лохматые черти. Не говоря ни слова, Сашка быстро собрался и направился к выходу, не забыв напомнить:

— Из дома ни ногой! Вы арестованы.

Некоторое время после его ухода мы с сестрой еще пребывали в столбняке. Потом я оглушительно чихнула и принялась мерить шагами столовую. В голове толпились мысли, стараясь выстроиться в какую-нибудь теорию.

— Клюква! — воскликнула я, останавливаясь и нависая над ней несокрушимой скалой. — Ты хоть понимаешь, что получается?!

— Угу, — мрачно отозвалась Клава, — понимаю: хороший срок получается! Как ты смотришь на однокомнатную камеру со всеми удобствами?

— Тьфу, типун тебе на язык! Я не об этом. Ты помнишь, как Колю моего убили?

Клюквина почесала за ухом и невинно поинтересовалась:

— Как?

Я снова забегала по столовой, потрясая руками в воздухе и поражаясь внезапному тупоумию сестры.

— Коле ввели лекарство, парализующее деятельность сердца!

— Ну?

— Господи, Клава, что с твоими мозгами?! Попробуй включить их в работу. Семена убили точно так же, как и Колю. Это значит что?

— Что?

— И Колю, и Семена убил один и тот же человек. И человек этот имеет доступ к лекарствам! — я изо всех сил гордясь собой, торжествующе посмотрела на Клавдию.

Клавкино лицо наконец приобрело осмысленное выражение:

— Да-а, ты, кажется, права. Бр-р! Больше никогда уколы делать не буду. Так оно безопаснее.

— О чем ты думаешь?!

— О себе. И о тебе тоже. О нашей безопасности. А о чем надо, по-твоему? О трупах? Так ведь им все равно, а нам еще жить и жить. Ты, Афоня, посмотри, что получается: как из дому выходим, так сразу — бац! — покойничек. Эдак чего доброго все население истребим. Карма у нас такая, наверное! — тут Клавка глубоко вздохнула и сделала неожиданный вывод: — Пересидим тут у Сашки, глядишь — и спасем нацию от вымирания.

Подобное настроение у Клавки случается крайне редко. Оно означает лишь одно: сестрица в замешательстве и не знает, какие шаги предпринять. Главное в такие минуты — направить течение мыслей Клюквиной в нужном направлении, иначе она может далеко зайти. Поэтому я быстренько передумала злиться на Клавдию, а вместо этого села напротив и принялась ее гипнотизировать.

— Ну, что ты смотришь на меня глазами голодной гадюки? — не выдержала Клавка.

Я потупилась и решила начать издалека.

— Дома Тырочка некормленая. И вообще…

— Что вообще?

— Ну… квартира без присмотра. Мало ли что? Время сейчас беспокойное, преступность опять же разгулялась… А у нас, между прочим, чужие драгоценности да шубки норковые хранятся. Ох, боязно мне что-то, Клавочка!

Расчет был верным. Услыхав про бриллианты и норку, Клавка ожила.

— Афанасия, надо срочно что-то делать! Нам здесь нельзя оставаться ни минуты!

— Конечно, — согласилась я. — Только вот как выйти? Внизу этот Виктор бдит. Здоровый черт! Сашка ему вчера ясно сказал: вплоть до применения физической силы. Клава, он ее применит, если понадобится, будь уверена!

Однако такое незначительное препятствие уже не могло остановить Клюкву — система пошла вразнос.

— Я знаю, как нейтрализовать этого типа, — отмахнулась Клавдия. — Ты мне поможешь?

Я согласно икнула и затрясла головой в знак согласия. У нее всегда так: едва наступает фаза активности — сразу энергия бьет через край.

Звонок в дверь прозвучал внезапно, хоть я и ждала его. Вздрогнув всем телом, я поплелась открывать.

— Привет, — поздоровался незнакомый парень, габаритами похожий на самосвал. — Ну, что тут у вас?

— А где Виктор? — растерянно проблеяла я.

— Сменился, — пожал плечами самосвал. — Так что случилось?

— В-вода… Она того… Кажется, лопнула… т-там…

В этот момент, как черт из табакерки, выскочила Клюквина вся с ног до головы мокрая и с перекошенным от волнения лицом. Увидев незнакомца, она притормозила.

— А где Виктор? — повторила сестра мой вопрос.

Парень выкатил глаза и нервно задышал.

— Я не понял, — просипел он, — вам Витька нужен или помощь?

Я почесала затылок, соображая, что на данный момент имеет первостепенное значение. Выходило, что ничего: Витька сменился, а душ закрутить мы могли бы и сами. Но у Клавки, кажется, было иное мнение. Она нахмурилась и по-деловому произнесла:

— Помощь. Витька нам без надобности. Топай зa мной, а ты, Афанасия, следом.

Гуськом мы проследовали до двери Сашкиной ванной. Оттуда доносился шум льющейся воды.

— Тебе туда, — приказала Клюква, по-ленински вытягивая руку вперед и одновременно распахивая дверь.

Молодой человек сделал шаг, и дверь тут же за ним захлопнулась.

— Афоня, — прошептала Клавдия, — боюсь, щеколда не выдержит, если этот крендель на нее надавит. Тащи швабру, она в туалете.

До парня, видимо, наконец дошло, какую шутку сыграла с ним судьба в нашем с Клавкой лице. Он взревел так, что у меня заложило уши.

— Господи, чисто зверь! — пробормотала я себе под нос, бросаясь за шваброй. В это время Клюквина пыталась урезонить разбушевавшегося мужчину:

— Слушай, ну что ты орешь, как заводской гудок в день забастовки? Завинти краник — и дело с концом. Ты уж извини… тебя, кстати, как зовут?

— Иван… — рык стал немного тише.

— Ох, имя-то у тебя какое красивое! Настоящее такое, русское. Так вот, Ванюша, ты пойми, это вынужденная мера. На всякий случай, ничего личного. Мы с сестрой быстренько смотаемся по делам, а ты посиди здесь, отдохни. Если честно, данный сюрприз мы Витьке готовили! Так что с него и спрос.

Пока Клавка уговаривала пленника, я широкий конец швабры уперла в дверь, а узкий — в противоположную стену. В ванной наступила тишина: ни шума воды, ни звериного рыка.

— Вот и молодец, Ванюша, — удовлетворенно выдохнула сестра. — Не скучай!

— Клав, а зачем мы этого Иван-царевича в ванной закрыли? — я с трудом попала дрожащими руками в рукава куртки.

Клава снисходительно потрепала меня по плечу:

— Эх, Афоня! Ведь Виктор мог при сдаче смены предупредить Ивана и передать ему Сашкино указание? Мог, — сама себе ответила Клюквина. — И где гарантии, что мы вышли бы из дома? Нету таких гарантий. Вот и получается, что иного выхода у нас вроде как и не было… Не печалься, товарищ гуманист! Придет Сашка и выпустит страдальца.

Это все, конечно, правильно, но как-то неправильно. Я вдруг почувствовала, как внутри заворочалась совесть. Решила, видно, проснуться и порадовать хозяйку своим присутствием. Быстренько затолкав ее обратно, я устремилась за Клавдией, уже открывшей входную дверь.

— Слушай, Клав, а как же мы обратно попадем? У нас ведь ключа нет.

— А зачем нам обратно? — удивилась Клюква. — Чай, не бедствуем, свое жилье имеется. Чего опечалилась? — подозрительно поинтересовалась Клюквина, что я опустила голову и заметно погрустнела.

— Сашка лютовать будет, — заметила я шепотом, зябко передернув плечами. — Нам этого не пережить…

— Да, — согласилась Клавдия, — шума будет много. Ну… не убьет же он нас, в конце концов! А так покричит-покричит маленько, да утихнет. А ты его еще и обаяешь как следует. Не устоит он перед твоими прелестями, Афоня!

В другое время я бы возмутилась на такие слона. Однако после событий сегодняшней ночи промолчала, покраснела до слез, разозлилась и, топнув ногой, захлопнула за нами дверь.

Дорога до метро заняла несколько минут. Все)то время мы молчали. Не берусь судить, о чем молчала Клавка, а я изобретала способ, как убедить ее выполнить мой гениальный план. В вагоне я решилась.

— Слушай, Клав, а знаешь, недалеко отсюда живет Валерия. Совпадение какое, правда?

— Что еще за Валерия? — насупилась Клавка, уже догадываясь, к чему я клоню.

— A-а! Это девушка моего покойного Николая. Вернее, не девушка, а, по словам Гены, романтическая любовь всей его жизни. Может, навестим эту самую любовь? Тут недалеко!

Клавка в задумчивости ковыряла носком пол вагона. Я напряженно за ней наблюдала. Вообще — то, моя сестрица — человек довольно решительный. Можно даже сказать, отчаянный. Но иногда благоразумие начинает бороться с решительностью, и если вовремя не вмешаться, то может и победить. Правда, это случается нечасто. С тех пор, как Клавка появилась в моей жизни, мое собственное благоразумие завяло окончательно, и теперь я находилась в постоянной боевой готовности.

— Ладно, — тряхнула головой Клюквина. — Куда ехать?

— На Каширку. А там всего две остановки на автобусе.

— Боюсь, эта наша поездка обернется очередной глупостью… — все же проворчала Клавдия.

— Не волнуйся, Клава, — торжественно произнесла я, — нет такой глупости, которую нам было бы не по силам совершить!

— Это точно!

Нужный дом располагался сразу за родильным домом. Клюквина по этому поводу не преминула съязвить: мол, хорошее соседство. В случае нужды можно быстренько добежать самостоятельно. Вероятно, близостью подобного медицинского учреждения объяснялось и великое множество ребятни. Одни гуляли под присмотром бдительных бабушек, другие — вполне самостоятельно, а третьих в разнообразных колясках выгуливали гордые мамаши. В общем и целом, двор напоминал разноцветный муравейник.

— О чем мы будем с ней говорить? — спросила Клавка, останавливаясь перед дверью. — Ты уже придумала?

Я пожала плечами:

— О Коле, о чем же еще?

Клюквина хмыкнула и нажала на кнопку звонка. За дверью стояла кладбищенская тишина. Следующие несколько попыток тоже не увенчались успехом. Зато распахнулась соседняя дверь, и на площадку выскочила толстая девица в шортах и безразмерной футболке. На голове у толстухи была повязана бандана, из-под которой торчали две тощие косички неопределенно-мышиного цвета.

— Чего вы тут растрезвонились? — зло прошипела девица. — На работе она, разве не ясно?

— На какой такой работе? — растерялась я.

— Известно, на какой. На подстанции. А вы кто, собственно, такие? — толстуха прищурилась и подозрительно оглядела нас с ног до головы.

Я открыла рот, чтобы что-нибудь соврать, но Клюквина меня опередила. Она нахмурилась и, грозно сжав кулаки, мрачно заявила:

— А мы, собственно, пришли морду Валерке начистить.

В глазах девицы появился неподдельный интерес:

— Ну да?! Отпад! Чаю хотите?

Клавка вопросительно посмотрела на меня, я кивнула, и мы переступили порог квартиры толстушки. Интерьер впечатлял настолько, что столбняк мгновенно сковывал все члены. Нет, с мебелью, обстановкой и прочими атрибутами уюта и комфорта все обстояло нормально. Но вот хоть какой-нибудь порядок отсутствовал. Мне даже показалось, что я попала на свалку ненужных вещей. Судите сами: на вешалке в прихожей вместе с демисезонным пальто и пуховой курткой висел необъятный купальник. За ним весело подмигивал ромашками сарафан. На полу, в районе тумбочки для обуви, высилась небольшая горочка из сапог, кроссовок, туфель и босоножек. И что больше всего поражало — везде, куда только ни падал взгляд, валялись обертки от конфет, шоколада, марсов-сникерсов и других признаков сладкой жизни.

— На кухню пробирайтесь, — скомандовала хозяйка, сказавшаяся Натальей.

Мы с готовностью подчинились. Правда, для этого нам пришлось принимать такие позы, по сравнению с которыми умирающий лебедь — просто марш энтузиастов! Наконец мы оказались на просторной кухне. Она, в отличие от остального помещения, была более или менее чистой и даже относительно уютной. Я с облегчением опустилась на маленький диванчик. Наташа заварила всем нам чай, насыпала прямо на стол кучу конфет, достала печенье и уселась напротив с чувством выполненного долга.

— Нет, все-таки интересно, кто вы такие? За что хотите Валерке разборки устроить? Она, конечно, стерва. Ее давно пора отбуцкать… — Наталья запихнула в рот «Мишку на севере» и вкусно захрустела. — Так что?

Клавдия, всегда любившая сладости, блаженно щурилась, с невероятной скоростью поглощая шоколадные конфеты.

— А ты, случайно, не на конфетной фабрике работаешь? — мурлыкнула она.

— Случайно я работаю на «Скорой помощи», — поморщилась толстушка. — Сладкое люблю с детства. При моей сволочной работе это единственная радость в жизни. Ну, так чем вам Лерка насолила?

— Она жениха вон у нее увела, — мотнула головой Клюквина в мою сторону.

Наталия рассмеялась:

— Это в Леркином духе! Собака на сене. Ах, я такая хорошая, такая добрая! Я умею любить, как никто другой на свете! Романтика, возвышенные чувства… Вы все слишком приземленные, чтоб меня понять. А чего тут понимать? Эгоизм обыкновенный. Как жениха-то звать?

— Николай…

— Это спортсмен, что ли? Красавчик такой? Отпад мальчик, это я вам говорю! Да только он сам зa Валеркой бегал, впрочем, как и многие другие. А она «другому отдана и будет век ему верна»! Ха-ха-ха!

Девица затряслась всем своим крупным телом. Мне пока что было непонятно то, о чем она говорила, поэтому причин для смеха я не находила. И вообще, эта неряха Натаха отчего-то вызывала у меня чувство неприязни. Думаю, она просто завидовала своей более удачливой соседке.

— А Николай часто к Валерии приходил? — спросила Клавдия.

— Частенько. Два-три раза в неделю. Сначала она все рожи строила, недовольна была. А потом ничего, привыкла. Знаете, как к домашним животным привыкают. Когда они есть, вроде и не замечаешь, а стоит пропасть — чего-то не хватает… Да только напрасно твой Николай, — Наталья стрельнула глазами в мою сторону, — окучивал Валерку.

Я заерзала на месте — какая-то мысль не давала мне покоя. Клавка вполне освоилась на Наташкиной кухне и даже слегка разомлела от выпитого чая и несметного количества съеденных сладостей.

— Наташ, где Лерка работает? — лениво поинтересовалась Клюквина, сонно моргая.

— Не терпится? — усмехнулась Наталья. — Понимаю. Мы вместе с ней работаем на «Скорой помощи». Валерка сегодня на сутках, освободится завтра в девять утра. Сейчас напишу адрес подстанции и объясню, как удобнее туда добраться.

С проворством, неожиданным в таком массивном теле, она вскочила и скрылась в полутемном коридоре. Через секунду толстуха уже вернулась с огрызком карандаша в руках, схватила обертку от шоколада и принялась на ней что-то чертить, одновременно горячо лопоча пояснения осоловевшей Клавке. Я не слушала, что говорит Наташа, пытаясь осознать, что именно так упорно не дает мне покоя.

— Есть! — торжествующе воскликнула я. — Нашла! Слушай, а кто этот… ну, которому Лерка навеки отдана?

— О! Это еще тот перец! — оживилась Наталья. — Зовут его Борис. Валерка влюблена в него как кошка. Сначала у них все было красиво, она любит так: цветы, поцелуи при луне… Только ночных серенад не хватало, а то полный набор. Где-то полгода все это длилось. Потом Борис стал пропадать. Позвонит Лерке, пообещает явиться с визитом — и с концами. Мог по три, а то и по пять дней не появляться и не звонить. Она переживала жутко. Осунулась, похудела, побледнела. Я ей сто раз говорила: козел он самый настоящий! Бросать его надо! А Валерия, как зомби, твердила: «Я его люблю. Я чувствую, что с ним что-то случилось. Несчастье какое-то. Он меня тоже любит. Просто жалеет, не хочет говорить о проблемах, чтобы не волновать…» Ну нельзя же быть такой наивной, ей-богу!

Наташка замолчала. Было заметно, что у нее в душе бушует ураган эмоций. Чтобы справиться с ними, она решила заварить чаю и подбросить сладостей в пластиковую вазочку.

— В общем, девочки, — снова заговорила толстуха, — маялась так Валерия наша почти год. Любимый то появится, то исчезнет, как сон, как утренний туман. Она все пыталась выяснить, что с ним происходит.

— Ну и как, выяснила? — спросила я, поглощая нежнейшее «курабье».

— Выяснила на свою голову. Как говорится: меньше знаешь, крепче спишь. Оказалось, что ее Борька — игрок. А это, миленькие мои, хуже алкоголизма. Уж поверьте медику!

Верить на слово медику я не собиралась. Однако о том, что к алкоголизму, наркомании и табакокурению добавился и диагноз «игромания», слышала не раз. Оказывается, это тоже болезнь! Игрок иной раз просаживает целые состояния в карты, рулетку, в автоматы… Идиотизм полный! У нас в универсаме возле дома поставили такой автомат — длинный ящик с отверстием для монет и окошками, в которых мелькают цифры. Несколько раз я наблюдала столпотворение азартных людей возле железного идола. Ладно, детишки — им, в принципе, заняться нечем. Но ведь и взрослые дядьки с удовольствием бросают пятирублевые монетки в щель автомата. И что примечательно: ни разу на моих глазах никто ничего не выиграл. Но дядьки продолжают упрямо верить в удачу, думая, что еще чуть-чуть — и она им улыбнется. В результате отцы семейств покидают универсам с экологически чистыми карманами. По счастью, никто из моих знакомых не страдал этим заболеванием.

— А Валерия красивая? — задала неожиданный вопрос Клюквина.

— Валерка-то? — встрепенулась Наталья. — Щас, погодите…

Она снова скрылась в коридоре. На этот раз хозяйка принесла фотокарточку:

— Вот смотрите.

На снимке улыбалась легкоузнаваемая Наталья с неизменными косичками. Рядом стояла удивительно красивая девушка с шикарной гривой огненно-рыжих волос. Перед девушками на корточках сидел какой-то заморыш с прической «а-ля Эйнштейн» и очками «Привет от Берии». Снимок был сделан этим летом, о чем говорили цифры в углу карточки, и, по-моему, на Поклонной горе. Ни рыжеволосая красавица, ни заморыш не улыбались, а серьезно смотрели в объектив.

— Это и есть Валерка? — ткнула пальцем в рыжую Клавка. — А что это за пигмей?

— Это не пигмей. Это Боря.

— Боря?! — не поверила я. — Тот самый Боря, которого так любит Лера? Не может быть!

У меня, честно говоря, не укладывалось в голове, как такая эффектная женщина могла предпочесть подобного, как справедливо заметила Клавдия, пигмея красавцу Николаю?!

— Да-а уж. Пути господни неисповедимы, — философски изрекла Клюквина. — Прямо-таки красавица и чудовище.

— Да не… Борька, вообще-то, нормальный, это просто на фотографии так получился. А как вам Лерка? Красивая?

Я согласно кивнула. Девушка на самом деле завораживала и притягивала взгляд.

— Что ж, — Клавдия поднялась, — спасибо за чай, за рассказ. Нам, пожалуй, пора.

— На разборки поедете? Советую с утра, потому что сейчас вызовов много, только время зря потеряете.

Мы пробрались к выходу теми же партизанскими тропами. Уже на пороге я не удержалась и задала давно волновавший меня вопрос:

— Наташ, а почему ты так не любишь Валерию?

— А что я, мать Тереза, чтобы всех любить? — неожиданно обозлилась девица. — Лерка использует всех, кого только может. Еще можно понять, если бы для себя старалась, а то ведь все для Бореньки. Кольку жалко!

— А что с ним? — быстро спросила Клавка.

— Страдает парень. Он любит Лерку, и она этим пользуется… Так что, подруга, — обратилась ко мне Наталья, — рано ты его в женихи записала. Думаю, это он от отчаяния с тобой связался.

— Наверное, — печально вздохнула я. — А давно Колька к Валерии приходил последний раз?

— Ой, давно уж. Недели две назад, наверное. Я еще у Лерки спрашивала: мол, чего это твоего поклонника не видно. А она грубо так ответила: «Не твое дело». А что, он всерьез к тебе переметнулся? Видать, ненадолго, раз вы здесь.

«Не твое дело», — мысленно ответила я так же, как и Валерия.

Уже на улице Клавка поделилась со мной впечатлениями от встречи с Натальей:

— Неприятная девица.

— Согласна. Знаешь, Клава, я думаю, что она завидует Валерии и тайно влюблена…

— В кого, в Лерку? — уточнила Клюквина..

— При чем здесь Лерка? — я поморщилась. — В кого-нибудь из ее поклонников. Их у нее целый табун.

— Тайно влюблена?

— Угу, тайно…

— Ох, и любишь ты, Афоня, все таинственное. Прямо-таки подросток-переросток. И когда только повзрослеешь?

Я обиженно надулась и решила объявить сестрице бойкот на ближайшие пять минут. Вспомнив фотографию Валерии, я погрузилась в философские размышления. И почему так устроена жизнь? Казалось бы, чем Коля Лерке не пара? Оба высокие, красивые, стройные… Так ведь нет, выбрала себе какого-то ботаника-недомерка. Ладно бы еще человек хороший был, а то ведь игрок! Я допускаю мысль, что Наталья в силу известных причин могла и преувеличить кое-что. в своем рассказе. Полную ясность может нам дать только личная беседа с Валерией.

— Ну что? — прервала мои размышления Клавдия.

— А куда ж еще? К Сашке все равно не попадем, а к Валерке на подстанцию поедем завтра с утра. Правда, меня немного беспокоит запертый в ванной Иван… Как, интересно, Сашка на него среагирует?

— Обойдется как-нибудь, — беспечно отмахнулась Клюквина.

Лично я в этом сильно сомневалась. Мое шестое чувство упорно твердило, что подобный поступок просто так нам с рук не сойдет.

Возле дома нас поджидал сюрприз в виде долговязого Проши. Он был при параде: в дорогом костюме с лужниковского рынка, в новых очках и с уже оформившимся бланшем под глазом. Распахнутая куртка являла миру яркий галстук цыплячьей расцветки. В руках Проша сжимал по букету хиленьких гвоздик.

— Где-то я его уже видела… — задумчиво пробормотала Клюквина.

Ответить я не успела. Прохор, завидев нас, сверкнул очками и устремился навстречу.

— Здравствуйте, Афанасия, здравствуйте, Клавдия, — торжественно произнес он, вручая цветы.

— Спасибо, конечно. А ты кто? — напрямик спросила Клавка. Судя по всему, последствия посещения Ефима она помнила лишь эпизодами.

Прохор растерянно захлопал здоровым глазом, а я коротко рассказала сестре обстоятельства знакомства с ним. Клавдия нахмурилась и не слишком любезно поинтересовалась:

— И чего ты приперся?

— Кхм… Я уже сообщал Афанасии, что имею кое-какое отношение к искусству. Если быть совсем точным, я являюсь совладельцем арт-галереи «Блюз»…

Прохор сделал многозначительную паузу, ожидая от нас какой-нибудь реакции. Мы с Клюквой — люди, далекие от высокого искусства. Не то чтобы мы совсем в нем не разбираемся: несколько раз даже выбирались в Третьяковку и на выставку в ЦДХ. Причем от выставки у меня остались воспоминания лишь о длиннющей очереди за билетами, жутком холоде и невыносимом желании сходить в туалет. Сама экспозиция как-то стерлась из памяти. В общем, сообщение Прохора о месте работы впечатления на нас не произвело. Однако это странно! Если вспомнить, где и как я познакомилась с Прошей и приплюсовать сюда его одежку от рыночного кутюр, то возникает вопрос: а не засланный ли казачок? По моим представлениям, совладельцы чего-нибудь (банка, нефтяной компании или арт-галереи) выглядят как-то иначе. И уж, во всяком случае, фонари под глазом не носят! Поэтому я насторожилась и подозрительно сощурилась.

— Короче, Склихосовский! — поторопила Клавдия Прохора.

— Я хочу купить у вас обе картины! — выпалил он на одном дыхании.

Недовольство Клюквиной как ветром сдуло. Она широко улыбнулась и торжествующе посмотрела в мою сторону. А я, обрадовавшись случаю избавиться от Фиминой мазни, воскликнула:

— Да забирай бесплатно! Мы будем только рады изб…

Клавка отвесила мне увесистый подзатыльник, и я заткнулась, а она радостно запела:

— Чего ж мы на улице-то стоим! Прошу, прошу… Подобные вопросы на ходу не решаются. Сейчас чайку-кофейку попьем, все обсудим, еще раз на полотна взглянем! Пройдемте!

Клавка подхватила Прошу под руку и, весело щебеча, увлекла его в подъезд. В эту минуту я впервые в жизни вспомнила, что, помимо русского литературного языка, есть еще и разговорный. Мои великовозрастные ученики, слава богу, владеют им в совершенстве, и я успела кое-чему у них научиться.

Дома Клюквина развила чрезвычайную активность. Прохора она усадила в удобное кресло и мгновенно материализовала безупречно накрытый к чаю стол. Меня, к примеру, Клюква не кормила черной икрой, шоколадом «Моцарт» и вишневым вареньем (его я сама втихаря таскала из Клавкиных запасников). Обида, возникшая еще у подъезда, зрела с невероятной быстротой и вскоре приобрела угрожающие размеры. Проше суета вокруг его персоны явно нравилась. Он вальяжно закинул ногу на ногу, слопал три (!) бутерброда с икрой и полвазочки карамелек. Жизнь показалась мне совсем пресной. Я затаилась в предвкушении контрольного удара. Почему-то очень хотелось нанести этот удар в здоровый глаз Прохора.

— Так, ну а теперь поговорим о деле, — вежливо напомнила Клюква. — Значит, говоришь, желаешь купить наши картины. И какая цена? Предупреждаю, стоимость данных шедевров нам хорошо известна! Мы специально экспертов из Третьяковки приглашали. И вообще, мы тоже кое в чем разбираемся. Вон, Афанасия у нас почти искусствовед!

Ощутив собственную значимость, я важно надула щеки, решив позже напомнить Клавке, что искусствовед и филолог — суть разные вещи.

Проша нервно заелозил в кресле.

— Э-э, понимаете ли, дамы, — робко заговорил он. — Мы только месяц как открылись. Вернее, даже не открылись еще. Если повезет — через десять дней заработает первая экспозиция. В связи с этим купить картины более чем за триста долларов мы не сможем.

Прохор с сожалением развел руки в стороны. Клавка восторженно пискнула, но тут же взяла себя в руки:

— Смеешься?! Да ты икры сожрал больше! Не-ет, меньше чем за пятьсот не отдадим. Каждую!

На меня навалилась ужасная слабость. Отвалить за «Демократию» и зеленых шахтеров такие деньги! Подозреваю, что Прохор еще меньше нас разбирается в живописи, раз предлагает подобную сделку.

Совладелец арт-галереи напыжился, вспотел, закатил глаза и через полминуты выдохнул:

— Согласен! Когда можно забрать картины?

— Картины против денег, — припечатала я. — Как говорится, утром деньги, вечером стулья, вечером деньги — утром стулья. Дальше по тексту.

Резкий звонок в дверь прервал приятную беседу. Душа у меня переместилась в район пяток, и я шепотом спросила:

— Кто это?

Клавка, воодушевленная удачной сделкой, отстранение пожала плечами:

— Открой и узнаешь.

На цыпочках я прокралась к входной двери и замерла. Посетитель еще раз позвонил, а потом забарабанил в дверь чем-то очень тяжелым.

— Кто там? — просипела я.

— Кто?! — взревел Сашкин голос. — Это ваш ум, честь и совесть!

Я метнулась обратно в комнату и без сил плюхнулась на диван, обреченно выдохнув:

— Сашка пришел.

Взгляд Клюквиной заметался по углам комнаты в поисках надежного укрытия.

— Откроешь? — спросила я, заранее зная ответ.

— Ха!

Стук в дверь сделался невыносимым.

— Может, я открою? — предложил Прохор.

— Давай, — быстро согласилась я. — Только очки сними. На всякий случай.

Прохор снял очки и вышел в коридор. Мы с Клюквиной прислушались. Стук в дверь прекратился. Зато раздался какой-то странный глухой удар, всхлип, и на пороге возникло то, что еще утром было Сашкой, а сейчас более всего походило на Кинг-Конга-убийцу.

— Мама! — простонали мы с Клавкой и, не сговариваясь, полезли под журнальный столик.

Ткнувшись пару раз в мосластый клюквинский зад, я пожалела, что в свое время не купила большой обеденный стол — там все-таки намного просторнее!

Кое-как угнездившись под миниатюрной столешницей, мы с Клавдией обнялись и дружно задрожали.

«Господи, пронеси мимо сию карающую длань! — взмолилась я. — Нет на мне столько грехов, честное слово. Наоборот, стараюсь только добро делать. Так нешто за это наказывать? Ты вспомни, сколько я за свою жизнь старушек через дорогу перевела и бездомных собачек домой перетаскала? И потом, у меня самая гуманная профессия в мире. Аминь!»

Прочитав молитву, я осторожно высунулась из укрытия. Сашка стоял возле столика, уперев руки в бока, и гневно сверкал очами.

— Саш… — всхлипнула я и осеклась.

Весь вид Шуши говорил о том, что наш с Клавкой смертный час приближается со скоростью света. Хлопнула входная дверь.

— Ну, вражина, берегись, — разозлилась Клюквина, вылезая из-под стола. — Ты только что сорвал нам сделку на тысячу долларов. И кто ты после этого?

Позавидовав Клавкиному бесстрашию, я проявила благоразумие и поудобнее устроилась под столом.

— Короче, так, — продолжала Клюквина, — ты нам должен штуку баксов. Ну, и плюс проценты за моральный ущерб. Итого… Две с половиной тысячи американских рублей. Поторопись, Сашок, а то счетчик включится!

Я выглянула из своего укрытия, чтобы не пропустить самое интересное. Саня по-прежнему молчал, но его лицо постепенно приобретало нормальное, почти человеческое выражение. Шестое чувство подсказало мне, что опасность физического уничтожения миновала и можно выбираться на волю. В этот момент на пороге комнаты возникли два милиционера с автоматами Калашникова на шее. За их спинами маячил Прохор. Что-то в нем неуловимо изменилось, но что именно, было пока неясно. Я решила проявить осторожность и не спешить покидать уже насиженное место под столом.

— Вот он, — указал Проша на Сашку и снова скрылся за спинами блюстителей порядка.

— Та-ак, граждане, что здесь происходит? — спросил пожилой милиционер с погонами лейтенанта.

Мы с Клавкой обменялись красноречивыми взглядами и временно онемели, а Александр Михайлович почему-то обрадовался:

— Здорово, мужики! Чего всполошились? Ничего страшного здесь не происходит. Я вот свататься пришел… Только девчонки между собой никак не договорятся, кто замуж за меня пойдет. Вот и повздорили малость. Нет, я, конечно, готов на обеих жениться, но, увы, закон это запрещает! А я закон уважаю! Давайте выйдем в коридор, я вам еще кое-что объясню…

Милиционеры повели автоматами и неохотно последовали приглашению. Причем один из них встал так, чтобы видеть и то, что происходит в коридоре, и не упускать из виду нас. Я, кряхтя, выбралась из-под стола и уселась на диван рядом с Клавдией. Прохор робко протиснулся в комнату и опустился рядом со мной. Только теперь удалось рассмотреть произошедшие в нем изменения: под вторым глазом у бедняги зрел брат-близнец соседнего фонаря. Жалко парня, уже второй раз из-за своей доброты страдает! Помнится, кто-то говорил, что добро должно быть с кулаками. Но нельзя же так буквально и за столь короткий промежуток времени! Хотя есть люди, которые всю жизнь получают тумаки и затрещины. Был у нас подобный экземпляр в институте. Где-то до третьего курса Леха Пименов (так звали это ходячее недоразумение) ничем не выделялся из общей массы студиозусов. Ну разве только своим хроническим невезением. Если где-то с крыши падала сосулька с крыши, то Леха непременно оказывался в нужном месте и в нужное время. Опасности и неприятности подстерегали парня буквально за каждым поворотом. Кстати, наш факультет располагался в здании бывшей школы имени Лаврентия Павловича Берии. Может, это обстоятельство, а может, просто длительное отсутствие капитального ремонта служило источником постоянных сюрпризов: то пол провалится, то потолок рухнет, то прорвет канализацию и затопит деканат… В общем, дерь… в смысле, проблем хватало. И почему-то все они сыпались именно на Лешку. Причем в прямом смысле: штукатурка на голову, нога, попавшая в дырку в полу; дверь в туалет заклинивало именно тогда, когда там предавался размышлениям Пименов. Короче говоря, жизнь бедолагу не баловала. К середине третьего курса он решил круто изменить свою судьбу и вступил в «Общество адвентистов седьмого дня». Все бы ничего, да только Леха принялся проповедовать какую-то ересь среди широких студенческих масс. Попервоначалу над ним смеялись, а потом он настолько всем надоел, что его вежливо выслушивали и давали по шее. Таким образом, невезучий Пименов путем проб и ошибок выяснил: предначертанное судьбой не изменить. Он плюнул на адвентистов и принял жизнь такой, какая она есть. Может, и Прохор входит в касту любителей тумаков?

— Ну что, друзья мои, поговорили? — весело спросил Сашка, возвращаясь в комнату и усаживаясь в кресло.

— А эти где? Которые в форме? — нахмурилась Клюквина.

— Кто? Друзья из органов? Так они уехали по своим неотложным милицейским делам. Давайте по порядку. Сначала с вами, девушки. Где вы изволили сегодня пропадать? Зачем охранника в ванной заперли?

— Мы выполняли президентскую программу! — брякнула я и сама испугалась собственной смелости.

Клавка, не ожидавшая, что мы с ней птицы столь высокого полета, заинтересованно заморгала.

— К-какую программу? — поперхнулся Шуша.

— Что значит, какую? Обычную президентскую программу. Их у него, вообще-то, несколько…

— Да говори ж ты толком! — прикрикнул Сашка. — Вот послал бог характер: смесь шейкера с саранчой! Какая программа?

Я подняла палец вверх и с расстановкой произнесла:

— Мочить всех в сортире! Иван, правда, до сортира не дошел — ванная ближе оказалась…

Клавка заржала, а Прохор несмело улыбнулся и осторожно дотронулся до свежего синяка. Сашка сжал челюсти и заиграл желваками.

— Хорошо, — угрожающе прошипел он. — Я тоже гражданин России и обязан выполнять решения партии и правительства. Но я не такой изверг, как вы, и в сортире запирать вас не буду.

— А где? — заинтересовалась Клавдия.

— Потом узнаешь, — туманно пообещал Саня и плотоядно усмехнулся.

Сестра насупила брови и напомнила:

— Ты, если не ошибаюсь, свататься пришел? Вот и сватайся! С невестами, между прочим, так не поступают. Решил жениться, так женись!

— На вас?! Да нешто я совсем разум потерял? К тому же, как я вижу, уже есть жених, — кивнул Сашка в сторону Прохора, отчего тот нервно заерзал на диване. Подозреваю, впрочем, что у него тоже отпало желание связывать свою судьбу с вами. — Ты кто, парень?

— Я… Хм… Ну… — Проша лихорадочно подбирал слова, чтобы объяснить цель своего визита и остаться невредимым.

— Он коммерсант, — пришла я на помощь растерявшемуся парню. — Зовут его Прохор, и явился он сюда, чтобы купить «Демократию» и «Шахтеров».

— Да, — подтвердила Клюквина, — а ты, Александр Михайлович, своим появлением все испортил.

— Коммерсант, говоришь? — Сашка недоверчиво оглядел Прошу с ног до головы. — Что-то не впечатляет…

— А я начинающий, — храбро ответил Прохор. — Вот, пожалуйста, моя визитная карточка.

Он покопался во внутреннем кармане пиджака и извлек оттуда бумажный прямоугольник. Шуша несколько секунд внимательно его изучал, затем улыбнулся и протянул руку:

— Ну, извини, брат! Погорячился. С кем не бывает. А все эти невесты, прошу прощения, кого хочешь до психушки доведут. Охранника в ванной закрыли, а сами слиняли. Теперь представь себе мое, мягко говоря, удивление: прихожу домой, а из ванной доносится мужское пение вперемежку с отборным матом!

Не знаю, как Прохор, а я хорошо представила себе эту картинку. Шуша, наверное, еще долго удивлялся. Я тихонько захихикала, но быстро справилась с эмоциями и поджала губы. Проша немного неуверенно рассмеялся, а затем поднялся во весь свой почти двухметровый рост.

— Пойду я, пожалуй… — он вопросительно посмотрел на Сашку. — Девочки, картины я завтра заберу, после обеда.

— Ага, иди, — согласился Саня. — Я сейчас жениться начну. Тебя проводить?

Взгляд новоявленного коммерсанта медленно переместился с Сашки на нас, затем юноша посерьезнел и официальным тоном заявил:

— Нет, провожать меня не надо, потому что я никуда не пойду.

— Почему? — оторопела Клавдия.

— Я тоже хочу жениться.

— На ком? — я бросила быстрый взгляд на Сашку и поняла, что до похорон осталось полчаса.

— На ком? — хрипло поинтересовалась и Клавка, синея от непереносимого волнения.

Прохор замялся и нерешительно промычал:

— М-м… Я еще не определился.

Александр Михайлович помрачнел. «Ну, дела! — думала я. — Прямо голова кругом, ум квадратом! Женихов-то подвалило, аж страшно делается. Клюква, наверное, не нарадуется: сбывается ее заветная мечта — пристроить меня под теплое мужнино крылышко…»

Однако радости на Клавкином лице не наблюдалось. Скорее, растерянность и желание, чтобы все побыстрее закончилось. Проша, кажется, тоже чувствовал себя крайне неуютно. Сашка буравил несчастного парня глазами.

— Не решил, говоришь, — медленно произнес Сашка. — Это хорошо. Значит, нам есть, что обсудить. Пошли, поговорим?

— Пошли! — с отчаянием жертвы в зубах крокодила отозвался Прохор и первым шагнул к двери.

— Мальчики… — предприняла я жалкую попытку остановить разборки.

— А вы, невесты, подождите пока, — пресек мою попытку Александр Михайлович. — Негоже девицам такое нетерпение проявлять! Значит, так, сидите здесь — и ни гу-гу! Шаг влево, шаг вправо — убью; прыжок на месте — провокация. Все ясно?

Мы с Клавкой дружно кивнули

— Ключи от квартиры, — потребовал Сашка.

Судорожно вздохнув, я пролепетала:

— Они там, в коридоре. Над зеркалом висят…

Уже на пороге Александр Михайлович обернулся и показал нам кулак внушительного, надо сказать, размера.

Звук запираемого замка дал понять, что мы остались одни. Тем не менее ни я, ни она даже не попытались встать с дивана.

— Клав, как ты думаешь, все уже закончилось? — с надеждой в голосе спросила я.

— Хотелось бы верить. Надеюсь, Сашка весь пар выпустит в беседе с Прошей… — я незаметно перекрестилась, а Клавка продолжала: — С одной стороны, это хорошо, нам меньше достанется, а с другой… Едва ли Прохор теперь захочет картины купить. Видать, придется их потомкам сберечь!

Совершенно обессилев от событий и связанных с ними волнений, я прикрыла глаза и полностью отдалась течению мыслей.

«Потомкам сберечь… Неизвестно еще, какие они будут, эти потомки. Разбазарят наше состояние, подобно наследникам Дрейка! Да-а, это ж надо, какие страсти кипят из-за этого пирата. Интересно, а у кого все-таки карта? Успел убийца Семена ее найти, или она преспокойно лежит себе на даче и дожидается светлого часа? А романтики-то, оказывается, еще не перевелись, карты, клады, пираты… Но убивать из-за этого все же не стоит. Странно еще и то, что оба убийства совершены абсолютно одинаково. Впрочем, как раз это можно понять. Убийство Коли прошло относительно гладко, так зачем же изобретать велосипед? Господи, а вдруг убийца нас видел?! Может, он теперь за нами начнет охоту?! — я заволновалась, но тут же попыталась себя успокоить: — Не-ет, не начнет. Мы ведь с дачи сразу в милицию попали. Если убийца нас и проследил, то только до отделения. Будем надеяться, что это его успокоило. А потом Сашка нас привез к себе домой. Так что следы мы неплохо запутали…

А Валерия? Как она отнеслась к гибели Николая?»

Довольно чувствительный тычок под ребра прервал мои размышления. Я открыла глаза и тут же наткнулась на тяжелый Сашкин взгляд.

— А где же Проша? — пропищала я.

— Он ушел, но обещал вернуться. Милый мальчик. Теперь вернемся к нашим проблемам. Итак, где вы изволили сегодня пропадать?

Клавдия на несколько секунд задумалась, а потом очень серьезно сказала:

— Хорошо, мы ответим на твой вопрос. Но сначала хотелось бы напомнить кое о чем. Точнее, о твоем обещании нам помогать…

— А чем, по-вашему, я занимаюсь? — Сашка, кажется, был искренне удивлен.

— Ты? Ты, Александр Михайлович, чинишь нам препятствия, вместо того чтобы помогать!

— Ну да?!

— Вот тебе и ну да! Ты постоянно стараешься нас изолировать. А мы, между прочим, делом занимаемся. Если помнишь, нас в убийстве обвиняют и даже во всесоюзный розыск объявили. Ты, Саня, сам служивый, хоть и бывший, и понимаешь, что никто по большому счету не будет искать настоящего убийцу. Вот и приходится нам самим, как барону Мюнхгаузену, себя из болота за волосы вытаскивать. Знаешь, нам совсем не хочется чужой срок мотать! Уж лучше замуж.

— О вашем замужестве мы еще поговорим, — помолчав, ответил Сашка. — Но кое в чем ты права, я действительно немного перегнул палку. Но вы должны меня понять! Я очень волнуюсь! Ведь вы такие хрупкие, беззащитные… Любой может обидеть!

Я с подозрением воззрилась на Шушу, пытаясь понять, всерьез он это говорит или шутит. Сашкины глаза были чисты и невинны, как у новорожденного младенца. Даже обычно дерзкие черти, живущие в глубине его зрачков, сейчас смотрели вполне серьезно. На Клавкином лице прочно угнездилась недоверчивая ухмылка.

— Ладно, лирику опустим, — сдержанно вздохнул Саня. — Я обещаю, что больше никаких попыток изолировать вас от общества предпринимать не стану. Только уж и вы, будьте любезны, ставьте меня в известность о ваших планах! Да, и прекратите отключать мобильники. Я же должен знать, куда ехать, чтобы вас спасать!

Остаток дня прошел мирно, почти по-семейному. Мы поужинали, беседуя на отвлеченные темы, посмотрели по телевизору какую-то третьесортную голливудскую комедию и засобирались спать. Сашка дал понять, что покидать нас не собирается. Вместо этого он по-хозяйски устроился на диване. Ни я, ни Клюквина не решились ему противоречить, а, печально вздыхая, побрели в спальню.

Феноменальная способность Клавдии засыпать, едва голова коснется подушки, не подвела сестру и на этот раз. Зато я беспокойно вертелась с боку на бок. В конце концов, измучившись совершенно, вскочила с кровати и босиком пошлепала на кухню за теплым молоком. Из-за двери гостиной, где спал Сашка, доносилось кряхтение, покашливание, невнятное бормотание.

«Волнуется, страдалец», — покачала я головой.

Вскоре я уже сидела с кружкой волшебного средства от бессонницы перед аквариумом. Тырочка несказанно обрадовалась, что хозяйка уделила наконец ей внимание. Она быстренько всплыла на поверхность и высунула головку из воды.

— Бедная моя девочка, — пожалела я черепашку, — решила, наверное, что о тебе забыли. Не волнуйся! Просто сейчас такие дела творятся. Может быть, нас даже в тюрьму заберут…

Мне просто жизненно необходимо было выговориться, а более благодарного слушателя, чем Тыра, не найти. Поэтому я взахлеб принялась рассказывать молчаливой подружке о событиях последнего времени. Рассказ получился очень живописный, а местами и героический.

— С тараканами не пробовала разговаривать? — как гром среди ясного неба раздался Сашкин голос, сопровождаемый жиденькими аплодисментами. — Правда, они плохие собеседники — разбегаются быстро.

— У нас нет тараканов, — замолчала я, насупившись.

— Обиделась? Да брось, Афанасия. Я ж все понимаю. Просто очень уж красиво ты говоришь! Того и гляди Звезду Героя получишь… А вообще-то, вы с Клавкой молодцы. Я б точно вас наградил!

— Правда? — я робко посмотрела на Сашку.

— Конечно, честное пионерское. Ну, иди сюда, поведай о ваших подвигах.

Пару секунд я раздумывала, потом согласно кивнула и устроилась у Шуши на коленях. Немного повозившись, устраиваясь поудобнее, я в конце концов приютила голову у Сашки на груди и неторопливо поведала о предстоящем визите к Валерии.

— Что ж, дело хорошее, — подвел итог Саня, когда я замолчала. — Я завтра с вами поеду.

— Зачем? — спросила я, холодея от мысли о том, что скажет на это Клюквина.

Шуша погладил меня по спине:

— Ну, во-первых, на машине все-таки сподручнее. А во-вторых, вы будете постоянно на глазах, я не стану нервничать и в случае чего смогу сразу прийти на помощь.

Идея сама по себе неплоха — собственный транспорт, персональная служба спасения… Но есть и существенные недостатки. Сашка будет вечно давать советы и пытаться руководить нашими действиями. Но это еще полбеды. Главное — то, как отнесется к этой идее Клюквина. А впрочем, решила я, пускай у Шуши голова болит, как от Клавки отмахиваться. Сашка воспринял мое молчание как согласие и полез с поцелуями. А я что? Я вовсе и не возражала!

Проснулась я от неприятного звука будильника. Давненько такого не было! Обычно Клавдия вставала рано, заботливо готовила завтрак и будила меня привычными воплями: «Афоня! Где мои брюки (юбка, кофточка, колготки и т. д.)?» Сейчас часы показывали половину седьмого, а в квартире стояла необычная тишина. На соседней кровати Клавки не было. Не на шутку встревожившись, я отправилась на поиски сестры. Она обнаружилась на кухне в компании с Сашкой. Оба чинно пили чай, время от времени одаривая друг друга многозначительными взглядами.

— Доброе утро, — поздоровалась я, протирая глаза кулачками. — А чего это вы тут делаете?

— Завтракаем, — спокойно ответила Клавдия.

— Присоединяйся, милая, — предложил Сашка.

Наверное, пока я спала, Земля стала вращаться

в обратную сторону. Иначе какими еще катаклизмами можно объяснить мирное чаепитие Клавдии и Александра Михайловича?! Второе чудо за одно утро — это слишком много для моей нервной системы. Я поежилась, как в ознобе, и отправилась в ванную.

«Я еще сплю, — уговаривала я сама себя, стоя под прохладной водичкой. — Сейчас проснусь, и все будет по-старому: и Клавка с ее вечными поисками одежды, и Сашка с придирками и нападками, и даже их язвительная, но, в общем-то, безобидная пикировка».

Однако подобный аутотренинг положительного результата не принес. На кухне обстановка осталась прежней.

— Садись, Афоня, — кивнула на стул Клюквина.

Пока я завтракала, за столом велась неторопливая беседа о политике, о погоде, о последнем футбольном матче… Невероятно, но о деле не было сказано ни слова!

— Сашка едет с нами, — спокойно сообщила «новость» Клюквина, когда я уже приступила к кофе. — Надеюсь, ты не возражаешь?

Сашка вопросительно посмотрел в мою сторону, а нахальные черти в его глазах состроили гнусные рожи.

— Не возражаю, — буркнула я, подозревая этих двоих во всех смертных грехах.

— Вот и славно! — широко улыбнулся Саня. — Идите, девочки, собирайтесь, а я пока посуду помою.

Я закатила глаза, собираясь немедленно скончаться от разрыва сердца. Клавка была спокойна, как английская королева на собственных похоронах.

— Вы только недолго, — настиг нас в коридоре Сашкин вопль. — А то в пробках застрянем.

В полукоматозном состоянии я принялась одеваться, не решаясь спросить Клавку о причинах поразительных метаморфоз. Изредка по ее лицу змеилась хитрая улыбка, заставлявшая меня нервничать. Наконец я дошла до точки кипения и отважилась задать сестре вопрос:

— Клав, а чего это Сашка посуду моет?

— А почему бы ему и не помыть? — равнодушно пожала плечами Клавдия. — Он и завтрак готовил, между прочим. Представляешь, выхожу на кухню, а там Александр Михайлович хозяйничает! А глаза при этом такие хитрые, черти так и скачут!

— Ты тоже заметила? Я-то давно просекла: у него в глазах гнездо. Черти там живут и еще дети их…

— Чьи? — округлила глаза Клавка.

— Чертячьи!

Клюквина покрутила пальцем у виска и наставительно изрекла:

— Замуж тебе пора, Афанасия. А то вон мозги-то уже набекрень. А Саня твой, кстати, о-очень положительный мужчина, просто находка для умной женщины!

— На что это ты намекаешь? — обозлилась я

— Ни-ни, боже упаси. Я не намекаю. Просто разглядела наконец в Сане целую кучу достоинств.

— Интересно, когда только успела? — я ехидно прищурилась. — А он в тебе тоже кучу нашел?

Клавдия внимательно на меня посмотрела и усмехнулась:

— Афоня, ты никак ревнуешь?

— Больно надо! — фыркнула я и задумалась.

Вдруг Клюква права? Припомнив события последних дней, я пришла к выводу, что мое отношение к Шуше изменилось. Раньше его ухаживания оставляли меня равнодушной. Да и какие, собственно, могут быть ухаживания на учительских посиделках?! Если кто не знает, поясню. Учителя — это совершенно особые представители человечества. Если нормальные люди работают только на работе и в строго отведенное для этого время, то представители отряда учителей работают круглосу-точно и в любом месте. Мозг учителя не отдыхает даже во сне. Отсюда и непростительно высокое число мужей, сбежавших от жен-педагогов. Ну какому психически здоровому мужчине понравится, когда любимая супруга во сне вместо его имени бормочет что-то типа: «Петров, сколько можно говорить — дневник нужно носить в портфеле, а не в кармане штанов!» Учительские банкеты и сабантуи начинаются, как правило, с торжественной клятвы «Ни слова о работе!», а заканчиваются перемыванием косточек любимых Ивановых и Сидоровых. В такой обстановке внимание противоположного пола воспринимается как легкое недоразумение. Сейчас обстоятельства сложились таким образом, что Сашкино ухаживание пало на благоприятную почву и уже дает свои всходы. Может, я и в самом деле ревную?

Мучительный поиск ответа на этот вопрос заставил меня притихнуть. В таком сомнамбулическом состоянии я загрузилась в машину, и мы тронулись в путь. Молчали довольно долго. Лишь когда выехали на Садовое кольцо, Клавдия сделала потише радио и попросила:

— Саш, ты бы хоть о себе рассказал.

— А что рассказывать? Молодой, холостой, обеспеченный…

— Ты давай не ерничай, — прервала Клюква поток саморекламы. — Помнишь, как классик говорил: «С чувством, с толком, с расстановкой…» О семье расскажи, о родителях.

— Семья? Да семья-то моя — я и Нинка с ее мужем и отпрысками. Родители умерли. Сначала мать — пять лет назад. Рак у нее был. А два года назад отца схоронили. Мама всю жизнь медсестрой проработала в поликлинике, а батя — пролетарий конкретный. На оборонке работал фрезеровщиком.

— Пил? — строго спросила Клавдия.

— Всяко бывало, — пожал плечами Сашка, — особенно по молодости. Правда, бросил потом из-за одного казуса…

В общем, отец Сашки, Михаил Игнатьевич, как было сказано, трудился на одном оборонном предприятии. А где оборонка — там и спирт. По технологии производства спиртом полагалось промывать и протирать все на свете, чтобы соблюсти чистоту и почти стерильность. Поэтому пили на заводе ужасно, впрочем, как и на любом нормальном советском заводе. Между тем, всем известно, что спирт — это жидкая валюта. Им можно расплатиться практически за любую услугу. Сотрудники предприятия пили, сколько влезет, и воровали, как могли. Охрана ловила, а администрация устраивала показательные суды. После них почему-то тащили с удвоенной силой. От отчаяния, что ли? Михаил Игнатьевич, будучи от природы смекалистым и по-русски оборотистым мужиком, какое-то время присматривался к несунам. Он почти ежедневно наблюдал, как охрана изымает на проходных грелки и шланги, бутылки и фляги со спин, животов, из рукавов и штанин и, пардон, трусов, шапок, сапог, из подмышек, словом — изо всех возможных углов и закоулков человеческого организма. Михаил Игнатьевич пошел принципиально иным путем. Он ежедневно выносил с предприятия пол-литра чистейшего, как слеза, спирта… в презервативе, который, правда, надевался не туда, куда рекомендовало Министерство здравоохранения. Он был полупроглочен, а верхняя часть зажата зубами. Технология заполнения емкости драгоценной жидкостью была проста до гениальности: внутрь презерватива аккуратно вводилась трубочка с воронкой, и туда осторожно вливалось пол-литра спирта. После этого оставалось только, выпучив глаза, миновать бдительных охранников на проходной. За углом Михаила Игнатьевича ждал знакомый кореш с пустой тарой и воронкой. Горючее сливалось, опустевшая емкость извлекалась из желудка и выбрасывалась. Это сейчас такой способ контрабанды известен даже первоклассникам. А тогда подобное ноу-хау было очень даже современным и, главное, своевременным.

Все кончилось очень неожиданно и имело печальные последствия. Ранней весной после продолжительной оттепели ударил морозец. Не так, чтобы сильный, но дорога от цеха до дома превратилась в олимпийский каток. Михаил Игнатьевич чувствовал себя женщиной на последнем месяце беременности — с такой осторожностью нес он свое тело к выходу. Завидев посиневшего от холода и нетерпения приятеля, Михаил Игнатьевич сделал успокоительный жест рукой: мол, не волнуйся, все в порядке, сейчас согреемся. Вот этот-то жест и стал роковым: бедняга поскользнулся, пару секунд балансировал, пытаясь сохранить равновесие, а затем очень живописно шлепнулся на живот. Зубы клацнули, и презерватив полностью погрузился в желудок. Что ни говорите, а пол-литра чистого спирта все же многовато даже для тренированного человека. Перепугавшись, Михаил Игнатьевич встал на четвереньки и сунул два пальца в рот. Струя спирта ударила в обледеневшую землю… Несчастный кореш рыдал, глядя, как исчезает ценный продукт. Хрипя обожженным горлом, Михаил Игнатьевич скорбел, как мог.

— С тех пор отец не пил ничего крепче кефира.

Рассказ Сашки нас немного развлек, и я не заметила, как мы доехали до места назначения. Станция «Скорой помощи», где работала Валерия, расположилась в больничном городке одного из спальных районов города. Возле одноэтажного кирпичного здания стояли три машины с красным крестом по борту. На территорию городка могли попасть только они. Для всех остальных машин была организована платная автостоянка. Правда, Сашка ею не воспользовался. Он остановил машину на обочине так, чтобы вход на подстанцию был хорошо виден.

— Ну, вот здесь и подождем, — Саня заглушил мотор. — Как хоть ваша Лера-Валера выглядит, знаете?

— Знаем, конечно, — я гордо расправила плечи. — Она рыжая и очень красивая…

Саня усмехнулся:

— Да, полный набор особых примет!

— Зря смеешься. Мы видели ее фотографию. А зрительная память у меня хорошая. Так что нечего тут рожи ехидные строить!

Через пятнадцать минут ожидания я сделала вывод, что милицейская служба и в самом деле и опасна, и трудна, и не такая уж увлекательная. Моя деятельная натура протестовала против долгого сидения на одном месте. Протест этот выражался в основном в том, что я елозила на сиденье, глубоко вздыхала, то и дело погладывая на часы.

— Прекрати вертеться! — наконец не выдержала Клюквина. — Крутишься, словно у тебя геморрой вылез…

Я демонстративно отвернулась и обиженно нахохлилась. Время тянулось невыносимо медленно. Шея затекла, глаза слезились от напряжения, ноги онемели… В довершение бед разболелась голова.

— О, Наташка вдет! — воскликнула Клавка.

Встрепенувшись, я посмотрела в ту сторону, куда указала сестра. Вдоль кованой решетки забора мелко семенила Наталья все с теми же тощими косичками, смешно торчавшими в разные стороны.

— Что за Наташка? — проявил интерес Сашка.

— Соседка Валерии, — пояснила я. — Мы у нее узнали, где Лерка работает. И фотографию она нам показала. Странная девица, доложу я тебе! Дома — склад фантиков от конфет и шоколадок. Да и вообще, мне показалось, что Наташка Лерке завидует. Понимаешь, Саш…

Договорить я не успела — Саня приложил палец к губам и мотнул головой в сторону небольшой аллеи, ведущей к крыльцу подстанции. Там стояла Наташка и о чем-то оживленно беседовала с Валерией!

— Это она! — радостно взвизгнула я и сделала попытку выбраться из машины. — Пошли быстрее!

— Сиди смирно! — повысил голос Шуша. — Пусть девушки поговорят. Им, вероятно, есть что обсудить. Возможно, даже ваш вчерашний визит к Наталье…

— Но…

— Сиди, говорят тебе! — прикрикнула и Клавдия.

Ну вот, что я говорила? Сашка почувствовал себя начальником и теперь так и будет командовать, а Клавка почему-то вполне спокойно к этому относится.

— Сговорились, да? — дрогнувшим голосом произнесла я. — Спелись, голубчики? Пожалуйста, мне не жалко. И вообще, я умываю руки! Сами разбирайтесь, а я согласна на домашний арест.

Ужасно хотелось разрыдаться. Уже упали на грудь первые слезинки, как вдруг я заметила, что Валерия подозрительно огляделась и почти бегом бросилась к выходу. Она и в самом деле была очень красива, даже красивее чем на фотографии. Лера промчалась буквально в двух метрах от нашей машины, но я успела заметить и мраморную, почти прозрачную кожу, и чувственную припухлость губ, и удивительно правильные и тонкие черты лица.

— Куда это девушка так торопится? — себе под нос пробормотал Сашка, запуская движок. — Сейчас мы это выясним…

Мы медленно тронулись с места и на довольно приличном расстоянии последовали за Валерией. Она, постоянно оглядываясь, покинула территорию больничного городка. «Чего она так дергается? — недоуменно подумала я, напряженно всматриваясь в хрупкую фигурку. — Интересно, чего ей Наташка наговорила?»

— Только бы не в метро, только бы не в метро… — бубнил Саня.

Однако Валерия не собиралась пользоваться услугами общественного транспорта. Она подняла руку, и почти сразу же возле нее остановился симпатичный «Рено» темно-синего цвета.

— Да-а, красота — это великая сила! — философски вздохнула Клюквина.

Умело маневрируя в довольно плотном потоке машин, Саня последовал за «Рено». Через некоторое время стало ясно, что Валерия едет не домой, а совсем в противоположную сторону. Я поделилась наблюдениями с Сашкой.

— Интересное кино! — протянул он. — Утром, после суток… Прав был старик Вини: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро»…

Юркий «Рено» ловко лавировал между автомобилями, не особенно заботясь о соблюдении правил дорожного движения. Нам на более тяжеловесном «БМВ» делать это было несколько трудновато.

— Что творит, а?! — воскликнул Сашка, когда «Рено» проскочил на красный сигнал светофора. — ГИБДД на тебя нет!

Вопреки моим ожиданиям мы не остановились, а проскочили перекресток вслед за нарушителем.

— А вот это ты зря, — попеняла Сане умная Клюква. — Подобный маневр может обратить на себя внимание преследуемых.

— Ой, я тебя умоляю, Клава! — сморщился Сашка. — Водила в данный момент очарован прелестями пассажирки и занят тем, что выклянчивает у нее номер телефончика. А Валерия, судя по всему, чересчур взволнована, чтобы обращать внимание на окружающую действительность. И потом, если бы мы не проскочили на красный, то потеряли бы их наверняка…

Ох, и чего это все вокруг такие умные? Впрочем, в чем-то Саня прав. Вряд ли пассажиры в «Рено» стали бы нас поджидать. Ведь не крикнешь же им: «Эй, господа, не спешите, а то мы тут на светофоре застряли!»

После довольно долгой поездки мы наконец свернули с довольно широкого и оживленного проспекта на относительно узкую и спокойную улицу, а оттуда уже — во двор одной из блочных девятиэтажек. «Рено» остановился. Валерия выскочила из него и бегом бросилась к подъезду.

— Быстро, девочки! — скомандовал Сашка и первым покинул салон. Мы с Клавдией заторопились следом.

— Слышь ты, козел, — раздался за спиной незнакомый мужской голос. — А ну, стой! Базар есть!

Я оторопело оглянулась. За нами огромными кенгурячьими прыжками скакал коренастый парень в кожаной куртке и таких же кожаных штанах.

— Стоять, кому говорю! — потребовал последователь австралийского сумчатого. — Я тебя давно заприметил!

Не останавливаясь, Сашка бросил через плечо:

— Потом, браток! Сейчас некогда, ей-богу! Ты погоди маленько. Мы скоро освободимся, тогда и побазарим. Лады?

«Кожаный» не проникся. Видя, что мы не останавливаемся, он издал утробный рык и наддал ходу. Я испуганно пискнула и тоже прибавила скорость. Тут какая-то страшная сила подняла меня в воздух. Пытаясь сопротивляться, я подрыгала ногами, потом скосила глаза в сторону и заметила Клавдию, тоже молотившую копытами воздух. Оказалось, причиной столь чудесного перемещения был Сашка. Он схватил нас с сестрой за шкирки, придав тем самым нужное ускорение. По счастью, на подъезде домофона не было, а кодовый замок кто-то в сердцах вырвал с корнем. Сашка зашвырнул нас внутрь и, крикнув: «Действуйте, девчонки!» — захлопнул подъездную дверь. По инерции мы с Клюквиной взлетели по ступенькам на первый этаж и замолотили руками по кнопке лифта.

Вот тут и раздался жуткий, почти нечеловеческий крик. Кричала женщина двумя или тремя этажами выше.

— Ты слышала? — шепотом спросила я, бледнея от испуга.

Клюква согласно кивнула, клацнув зубами.

— Значит, мне не показалось. Что делать-то, Клавочка? А вдруг там труп? Что-то у меня на них аллергия в последнее время.

— Не болтай глупостей! — одернула меня Клавдия. — Трупы так не орут. Пошли, посмотрим, в чем там дело, а то сейчас соседи сбегутся…

— Это вряд ли. Народ у нас уже ко всему привык.

С этими словами я поспешила за сестрой, успев подумать: «Неплохо все же было бы Сашку подождать».

На площадке третьего этажа возле открытой двери одной из квартир на корточках сидела Валерия. Она обхватила голову руками и раскачивалась из стороны в сторону, тихо подвывая. Глаза у девушки были закрыты, а губы что-то беззвучно шептали.

— Валерия, — потрясла я девушку за плечо, — с тобой все в порядке?

Лера не отвечала и не открывала глаз, продолжая раскачиваться.

— Жива? — спросила Клюква.

— Не так, чтобы очень… В смысле, она, конечно, не покойник, но с головой, кажется, наметились проблемы…

— Отойди, — велела сестрица. — Приступаю к реанимации.

Я прекратила трясти девушку и отступила на пару шагов назад. Клюквина присела перед ней на корточки, несколько секунд прислушивалась к невнятному бормотанию, а потом залепила пострадавшей звонкую пощечину. Лерка перестала качаться, схватилась за щеку и открыла глаза. В них явно читался испуг.

— Вы кто?

— Очухалась? — вопросом на вопрос ответила Клавдия. — Вот и славно!

— Кто вы? — снова повторила Валерия.

— Добровольная бригада «Скорой помощи». Сейчас главный фельдшер подойдет. У него есть несколько вопросов, — сказала я, — и хотелось бы получить на них несколько ответов. Что случилось то? Почему ты здесь?

Валерия закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях.

— Там… — сквозь слезы выдавила она, мотнув головой в сторону открытой двери, и снова замолчала.

— Что там? Опять призрак коммунизма?

— Не-ет, — протянула Лерка. — Там Б-Борис…

— Мертвый? — проявила проницательность Клава.

На этот раз Валерка утвердительно кивнула.

— Вот видишь, Афоня, я была права насчет трупов: стоит одному появиться, так и попрут, так и попрут… Что ж это делается, а?! Ну, пойдем проверим, что ли?

— Нет уж, дудки! — я решительно рубанула ладонью воздух. — Еще один покойник на наши головы — это уже перебор. Сейчас придет Сашка, пускай он и проверяет.

— А я уже пришел! — раздался снизу Сашкин голос. — Стою тут и думаю, дождутся меня мои боевые подруги или опять проявят самостоятельность? Так что у вас произошло? — Саня появился на площадке и с интересом уставился на плачущую Валерию.

Должна заметить, что даже в таком зареванном виде она была по-прежнему очень красива. Ощутив укол ревности, я злобно сощурилась и прошипела:

— Она говорит, что в квартире имеется в наличии покойник.

— Это я уже понял. Как он там оказался?

— Н-не знаю, — всхлипнула Лера. — Я пришла, а он там висит.

— Висит?! — в один голос переспросили мы с Клюквой, опускаясь рядом с ней.

Сашка удивленно поморгал и махнул рукой:

— Да бросьте вы! Можно подумать, что это первый покойник в вашей биографии! Ладно, надо ментам звонить…

Клавдия заволновалась:

— Как это ментам звонить? Ты что, забыл? Мы же в розыске! На нас уже куча трупов, не хватало, чтобы еще и этого повесили. Нет уж. Давай сделаем так: смотаемся отсюда, а потом анонимно сообщим в милицию о покойном. У Афанасии, кстати, это отлично получается!

— Да? — Саня недоверчиво вскинул бровь. — А какие у нее еще скрытые таланты имеются?

Я скромно опустила глаза:

— Их много. Я тебе потом расскажу.

Александр Михайлович кивнул и переступил

порог нехорошей квартиры. Клавдия шагнула вслед за ним.

— А ты чего? — удивилась сестра, заметив, что я осталась сидеть рядом с Валерией.

— Не-е, я вас тут подожду. Трупы уже надоели, да и нервную систему поберечь следует. За ней вот заодно присмотрю. Думаю, не следует ее одну оставлять.

Валерия хоть и успокоилась, но периодически всхлипывала и нервно передергивала плечами. Я протянула ей платок.

— Спасибо. А сигаретки нет?

— Не курю.

— Это вы вчера меня разыскивали? — возвращая платок, спросила Лерка.

— Мы.

— На разборки приехали, значит, — усмехнулась девушка. — Мне Наташка уже доложила. Ну, давайте, разбирайтесь. Только сразу говорю — Колькины ухаживания мне по барабану. Можешь забирать этого придурка себе.

Пристально вглядываясь в Леркино заплаканное лицо, я пыталась понять: знает она о смерти Николая или нет. Однако лицо у девушки было непроницаемым. Или это я не умею читать по лицам. Чтоб не мучиться, я напрямик спросила:

— Ты знаешь, что Колю убили? И еще одного человека, с которым он служил вместе…

На эти слова Валерия среагировала, мягко говоря, неадекватно: она вскочила, сжала кулаки и заверещала:

— Ну и что?! Какое мне дело до того, что там с ними случилось? Мне плевать, мне на всех плевать! Что ты ко мне лезешь?! Ненавижу, ненавижу!!!

Вот тебе раз! А я-то тут при чем? На шум выбежали Сашка и Клавдия.

— Что случилось? — обеспокоился Саня.

— Да вот, истерика у пациента, — указала я на Валерию. — Разоралась ни с того, ни с сего.

Лерка блуждала злым взглядом по нашим лицам. А потом вдруг сделала попытку убежать. Но мы с Клюквой были настороже. Едва девушка дернулась к лестнице (дорогу к лифту преграждал Саня), Клавка схватила ее за руку и добродушно произнесла:

— Куда же ты? Мы с тобой еще не поговорили. Не торопись. Сейчас Афоня ментов вызовет, и мы уедем отсюда. Ты, разумеется, с нами. В спокойной обстановке, за рюмочкой кофе и побеседуем.

Валерия сникла, опустила плечи и покорно поплелась к выходу. На всякий случай мы с Клавкой крепко держали ее с обеих сторон под руки. В таком боевом порядке и сели в машину: Лерка в середине, а мы с Клавдией по бокам. За всей этой кутерьмой я даже забыла спросить, что обнаружилось в квартире Бориса. Покосившись на Валерию, я решила, что потерплю до дома с выяснениями. Неизвестно, как она среагирует.

Машин на улицах заметно прибавилось. Саня сосредоточенно вертел баранку, изредка бросая взгляд в зеркало заднего вида. Клавка нетерпеливо вертела головой и беспрестанно вздыхала. Думаю, ей тоже не терпелось поделиться со мной впечатлениями. Чтобы хоть как-то отвлечься и развлечься, я спросила у Сани, как прошло рандеву с хозяином «Рено».

— Нормально, — пожал плечами Шуша. — Сначала, правда, бодаться хотел… А знаете, кто он по профессии? Только не смейтесь: парень — частный детектив! Поэтому и засек, как мы его «пасли». Я на всякий случай взял его координаты. Жизнь у вас бурная, может, и пригодится!

Похвальная дальновидность! Что до меня, то, как только все закончится, я, во-первых, хорошенько высплюсь, а во-вторых, дальнейшая моя жизнь будет протекать между домом и работой. Никаких свиданий, знакомств и прочей чепухи. Иначе с моим везением я обязательно вляпаюсь в какую-нибудь неприятную историю.

К немалому удивлению Сашка привез нас к себе домой.

— Никак, Александр Михайлович, ты опять нас под арест решил посадить? — удивилась Клюквина. — Так напрасный труд это, ей-богу!

— Господь с вами, Клавдия Сергеевна! Я же обещал не чинить препятствий. Просто мне показалось, что здесь будет удобнее разговаривать. Во всяком случае, встреча с владельцем арт-галереи тут нам точно не грозит.

Клавдия хмыкнула и помогла Валерии выбраться из машины. Я внимательно изучала Сашкино лицо. Говорил он, на первый взгляд, вполне серьезно, но я успела заметить, как несколько чертей показались в его глазах, скроили ехидные рожицы и исчезли.

В парадном дежурил Иван. Завидев процессию, возглавляемую Клавдией, он как-то странно напрягся. Руки охранника сами собой сжались в кулаки, и он сделал шаг навстречу.

— Здравствуй, Иван-царевич! — сладко пропела я. — Опять на боевом посту?

Иван нервно сглотнул. По всему видать, воспоминания о нашей первой встрече не вызывали у него теплых чувств.

— Спокойно, Ваня, — Сашка похлопал парня по плечу. — Все в порядке. Я сам за ними присмотрю.

Клавка весело подмигнула охраннику:

— Виктору привет передавай!

Дома Сашка усадил всех в столовой и собственноручно приготовил чай. Валерия выглядела подавленной. Она уперлась взглядом в стену, к чаю не притронулась, впав в глубокую задумчивость. Я наблюдала за Лерой и пыталась понять, почему она предпочла некрасивого Бориса красав-цу Николаю? Может, Боря был замечательным человеком: добрым, отзывчивым, нежным? Кстати, о Боре. Что же случилось-с ним? Этот вопрос я задала Сашке.

— Он повесился, — ответил тот.

— Сам?

Сашка кивнул:

— Скорее всего, да. Никаких видимых следов насилия, в квартире относительный порядок. Кроме того, на столе лежала записка…

Порывшись в карманах, он извлек оттуда листок бумаги, сложенный вчетверо.

— Ты скрываешь улики от следствия? — удивилась я, разворачивая бумажку.

«Я ухожу, — писал Борис. — Долг растет с каждой минутой. Даже если продать квартиру, денег все равно не хватит. Впрочем, продать ее я не смогу — спасибо братцу, постарался! Меня все равно убьют. Только перед смертью заставят мучиться. Так уж лучше я сам… Простите, если сможете. А не сможете — не надо. Мне, в принципе, все равно. Интересно, а есть ли жизнь после смерти?»

Хорошая индульгенция себе любимому. Натворил дел на этом свете, теперь решил поколобродить и на том. Ну, ничего! Там ему покажут, почем фунт лиха. Насколько мне известно, самоубийц в рай не пускают. Я протянула листок Валерии и спросила:

— Это почерк Бориса?

Валерия перевела взгляд на записку, несколько секунд непонимающе таращилась на нее, потом глаза ее наполнились слезами, и она кивнула.

Неожиданно поднялся Сашка и, пробежав рысцой по столовой, предложил:

— Валер, давай-ка, облегчи душу. Бориса уже нет, выгораживать его не надо… Мы с удовольствием тебя выслушаем. Я понимаю: тяжело. Зато потом полегчает, можешь мне поверить.

Мы с Клавкой напряженно застыли, ожидая решения девушки. Саня прекратил беготню, сунул руки в карманы брюк и принялся гипнотизировать Лерку.

— Водка есть? — задала она неожиданный вопрос.

Сашка, казалось, не удивился. Он достал из холодильника едва початую бутылку водки, поставил на стол четыре граненых стакана и аккуратно перелил в них все содержимое. Я с опаской покосилась на Клавку. По существующей традиции стоит ей немного выпить, как на бедную сестренкину голову валятся неприятности, как из рога изобилия. А заодно, по причине близкого родства, под раздачу попадаю и я. Для примера достаточно вспомнить недавний визит Клюквиной к Ефиму. Клавдия сделала вид, что не замечает моего испепеляющего взгляда. Она с независимым видом протянула руку, взяла стакан и, выдохнув, как заправский алкоголик, сделала довольно внушительный глоток. Валерия какое-то время вертела стакан в руках, а потом залпом отправила водку в желудок. Ни я, ни Сашка к своим порциям не притронулись.

Звонок в дверь нарушил воцарившееся в столовой тягостное молчание. Мы с Клавдией недоуменно переглянулись.

— Надеюсь, это не Прохор, — неуклюже пошутил Сашка и пошел открывать.

Я изо всех сил пыталась разобрать, что происходит в коридоре. От напряжения у меня даже зачесались уши. К сожалению, Сашкина квартира была чересчур велика! От досады на глаза навернулись слезы.

— Как думаешь, Афонь, кто это? — прошептала Клавдия.

— Понятия не имею. Надеюсь, этот визит не несет с собой неприятностей для нас.

Сашка отсутствовал уже пятнадцать минут. Признаюсь, такое продолжительное отсутствие здорово действовало на нервы. Я нетерпеливо ерзала на стуле, а Клюквина зло прошипела:

— Ну, чего он так долго?! Ох, не нравятся мне эти переговоры вдали от родины.

Из нас троих только Лерка сохраняла полное спокойствие. Она взяла в руку мой стакан, снова целиком опорожнила его и опять уставилась на стену. Соображения безопасности заставили меня убрать со стола Сашкин стакан с водкой. Когда я уже готова была немедленно хлопнуться в обморок от нестерпимых переживаний, в коридоре раздались тяжелые шаги. От страха перед ближайшим будущим глаза закрылись сами собой.

— Ну, привет, красавицы! — услышала я знакомый голос.

— Здрасте… — немного растерянно отозвалась Клавка.

С величайшей осторожностью я приоткрыла глаза. На пороге столовой стоял Яша в форме подполковника милиции и вполне дружелюбно улы-бался. Повода для улыбок я не видела, поэтому кисло ответила:

— Привет, коли не шутишь. Арестовывать явился, что ли?

— А вас есть за что арестовывать? — Яша удивленно приподнял бровь. — Надо же, а с виду такие симпатичные девушки.

С этими словами Яков уселся за стол. Сашка, как радушный хозяин, моментально поставил перед другом стакан. Как-то было очень понятно, что Яков еще долгое время будет радовать нас своим присутствием. Честно говоря, при нем я чувствовала себя не слишком уютно: его вид напоминал об «обезьяннике» в Малаховке и толстом Петракове. Валерия никак не среагировала на появление нового персонажа в столовой. Казалось, окружающий мир перестал для нее существовать. Я всерьез обеспокоилась состоянием душевного здоровья девушки и, коснувшись ее руки, осторожно спросила:

— Лер, ты в порядке? Говорить можешь?

— А чего говорить? Борьки больше нет… А без него — какой смысл?

Валерия покачала головой и беззвучно заплакала. Поведение Лерки здорово злило Клавдию. Оно и понятно! Все мы когда-то теряли родных, близких, друзей… Но нельзя же зацикливаться на этом и отравлять жизнь окружающим. Твое горе — это твое горе. Максимум, чего можно ожидать от людей вокруг, это искреннее сочувствие и кое-какая разовая помощь. Но никто не будет бесконечно сочувствовать чужому горю. Обидно, конечно, но это нормально. Валерия, наверное, почувст-вовала общее настроение. Она вытерла слезы, обвела всех взглядом и, задержавшись на Сашке, ухмыльнулась:

— Душу, говоришь, облегчить? А есть она, душа-то эта ваша? Во всяком случае, Борька в нее не верил. Он вообще ни во что не верил: ни в бога, ни в черта, ни в любовь. Для него только одна была любовь — игра. О-о, это была настоящая страсть! Борька не отдавал предпочтения какой-нибудь одной: рулетка, карты, однорукие бандиты… Для него важен сам процесс игры, азарт, вызов судьбе, если хотите. Вообще-то, по жизни Борис — отпетый пессимист. Был, — уточнила Валерия. — Вечно мрачный, хмурый. Все время ждал, что жизнь преподнесет ему очередной неприятный сюрприз. До смешного доходило. Хотела я повесить картину на стену в комнате и попросила Борьку вбить гвоздь. Угадайте с трех раз, что случилось?

— Стена рухнула? — вполне серьезно предположил Сашка.

— Нет, стена не рухнула, но четыре пальца из пяти были отбиты. Зато когда Борис начинал играть, просто преображался: глаза горят, на губах какая-то шальная улыбка… Я была с ним как-то в казино. Ну, доложу я вам, зрелище не для слабонервных! По-моему, Борька даже забыл, как его зовут.

Валерка замолчала, погрузившись в воспоминания. Это могло продолжаться довольно долго. Пришлось поторопить девушку:

— В принципе, все понятно. Могу даже сам кое о чем рассказать. Борюсик играл. Сначала по маленькой, потом все больше и больше. Денег хронически не хватало. Кстати, он где-нибудь работал?

Валерия отрицательно покачала головой:

— Нет. Вернее, сначала работал. Менеджером у своего старшего брата. Но тот унижал Бориса, и ему пришлось уйти с работы. А сейчас, сами знаете, найти достойное занятие с подобающим окладом очень непросто.

— Конечно, непросто, — покладисто согласилась я. — Особенно Борису с его непомерной амбициозностью. Грузчиком, к примеру, не по чину. Вот если б должность начальника подвернулась! Забот никаких, и деньги приличные. Было бы на что играть. Разумеется, Боря не всегда проигрывал. Иногда все же и на его улице бывал праздник. И тогда Боренька становился героем, благородным и щедрым. Мог даже в ресторан один раз пригласить или на экскурсию на Поклонную гору сводить… Я пока не ошибаюсь? — ласково обратилась я к Валерии.

Она удрученно молчала.

— Значит, не ошибаюсь. А кем брат Бориса работает?

— У него фирма своя.

— Чем занимаются?

— Кажется, лесом торгуют… Что-то в этом роде.

— Богатенькие буратины, — присвистнула я. — Теперь ясно, почему у Борьки были разногласия с братом: он хотел ничего не делать, а деньги получать. Брату это, естественно, не нравилось, вот он и выпер младшенького с работы.

— Нет, — неожиданно зло выкрикнула Лера. — Борис сам ушел. Лешка вынудил его это сделать!

— Серьезно? И каким же образом, интересно?

Валерия молчала.

— Кажется, я догадываюсь, — продолжала я строить предположения. — Перестал деньги в долг давать. Верно?

— А что ему жалко, что ли? Мог бы и выручить брата младшего…

— Картина, как говорится, ясная. Старший брат основал свое дело, развернулся, начал получать неплохую прибыль… Вот тут-то и явился Боря. Рассуждения его не отличались оригинальностью: братик богатенький, пускай раскошеливается. Он обязан помогать родственнику. Только брат никак не хотел входить в положение Бориса. Просто так не желал давать денег. Вот ведь нечуткий какой! Работу — пожалуйста, а дальше, уж будь любезен, крутись. Валер, может, дальше сама расскажешь? А то ведь я могу и упустить кое-какие детали.

В общем, рассказ Валерии о судьбе своего несчастного возлюбленного сводился примерно к следующему.

Алексей, старший брат Бориса, сам Боря и их мать жили в провинциальном до невозможности Борисоглебске Воронежской области. Кроме консервного завода и летного училища ВВС, никаких достопримечательностей в Бэбске не было. Из развлечений же только старенький кинотеатр и гарнизонная танцплощадка по имени Яма. Жизненных перспектив при таком раскладе у молодежи практически никаких. Девушки изо всех сил окучивали курсантов старших курсов, думая по молодости, что новоиспеченный лейтенант увезет их в сказочные дали. Увозили. В сказочно далекий Дальневосточный гарнизон или какой-нибудь богом забытый закавказский аул. Местные парни, вдоволь насмотревшись на жизнь военную, редко шли в летное училище. Они уезжали на поиски лучшей доли в Воронеж, в соседний Тамбов, а кто посмелее, тот отправлялся в Москву или Ленинград. Алексей принадлежал к числу последних.

Окончив школу, он уехал в Москву. Судьба улыбнулась парню: он легко поступил в политех, устроился на работу и зажил обычной студенческой жизнью. Несколько раз Борис навещал старшего брата. После Борисоглебска Москва казалась парню столицей мира, и он раз и навсегда решил, что любым способом покорит ее. А тем временем Алексей защитил диплом, открыл какое-то мелкое дельце и женился. Очень, нужно сказать, удачно. В общем, когда Борька явился к брату с целью покорения Москвы, у того уже было серьезное дело, загородный дом, умница жена и двое очаровательных близняшек. Алексей с радостью встретил брата, мотался с ним по институтам и тщетно пытался понять, чего же хочет Борис от жизни. А Борис хотел только одного: много денег со всеми вытекающими отсюда удовольствиями. Ни в какой институт он, разумеется, не поступил, на работу устраиваться не торопился. Вместо этого Борис стал посещать игровые заведения. Страсть к игре захватила парня целиком. Он все еще жил у брата.

Правда, Алексей прежней радости от этого уже не испытывал. Да и жена стала поговаривать, мол, нахлебничек нашелся. Однажды из дома пропало бриллиантовое колье, которое Алексей подарил жене на рождение детей. Он, конечно, понял, что дело это рук младшего брата. Скандал замяли, но Алексей поставил перед Борисом твердое условие: идешь на работу и завязываешь с азартными играми. В противном случае, прямая дорога обратно в Борисоглебск. Назад в провинцию Борьке не хотелось — он ведь только начал получать удовольствия от жизни! Пришлось принять условия. Алексей купил брату квартиру и устроил к себе на фирму.

Однако Боря с его диагнозом «хронический тунеядец с непомерными амбициями» посчитал, что брат его унизил. Работа Борьке была противна. Денег хронически не хватало, долги росли с каждой минутой. Как-то раз один из кредиторов подстерег Бориса у подъезда и отбуцкал со страшной силой. Боря еле дотащился до квартиры и вызвал «Скорую». Так произошла встреча Бориса и Валерии. Ну, а дальше все, как положено: африканская страсть, поцелуи при луне и прочая романтика, о которой рассказывала нам Наташка.

Трудно сказать, любил ли Борис Валерию. Врач «Скорой помощи» получает копейки, а ему нужно было много денег. Скорее всего, Лерка стала лишь отдушиной в нелегкой судьбе игрока. А вот Валерия полюбила Бориса по-настоящему. Даже когда узнала о пагубной страсти избранника, не бросила его, не отвернулась. В общем, еще одно подтверж-дение старой интерпретированной по-новому истины: «Любовь зла, полюбишь и игрока».

— Сколько Борис был должен? — спросила я.

— Двести тысяч…

— Долларов?! — прибалдела Клавка.

— Разумеется…

— А чего ж он квартиру не продал? — удивился Яков. — Обычно так и поступают…

— Не мог. Алексей как-то хитро оформил договор купли-продажи. Борис не имел права ни продавать жилье, ни дарить, ни сдавать в аренду…

Я помолчала, потом в упор уставилась на Валерию и тихо спросила:

— Николая Борька убил или ты?

Реакция Валерии была ожидаемой и вполне предсказуемой. Она вскочила, взгляд заметался по пространству, словно в поисках выхода. Не найдя его, Лерка упала на стул и, уронив голову на руки, зарыдала:

— Я не знала… Не хотела… Просто… Просто…

— Ну да, «не виноватая я, он сам пришел», — вздохнул Сашка. — Ох, и коварные же вы, женщины, существа! Давай-ка, рассказывай все по-порядку.

Как-то Борис очередной раз заявился к Валерии после крупного проигрыша. Он сидел на кухне и поливал грязью старшего брата, отчитавшего его, как нашкодившего школьника, за уход с работы и категорически отказавшегося давать деньги в долг. Лерка, как могла, успокаивала любимого, и в этог трогательный момент раздался звонок в дверь. Это был Николай. Валерия не предложила ему присоединиться к их тесной компании, вместо этого она быстренько выпроводила верного друга. Неожиданно Борис, уже и так раздраженный до крайности, взорвался из-за этого случайного визита. Лера долго оправдывалась, со смехом рассказала о несчастном поклоннике, мимоходом упомянув и о сокровищах пирата Дрейка. Борька надулся. Весь день он ходил мрачный и, казалось, о чем-то напряженно размышлял. Утром Борис ушел. Не было его пять дней. Лерка, уже привыкшая к подобным отлучкам своего возлюбленного, терпеливо ждала. На шестой день он явился. В руках любимый с трепетом сжимал букет алых роз, бутылку шампанского и коробку конфет. Физиономию украшало выражение бесконечного счастья и радости от встречи с избранницей. В этот вечер Борис был неподражаем: он блистал остроумием и не скупился на цветистые комплименты. В ресторане, куда влюбленный Ромео пригласит свою Джульетту, специально для нее местечковый ансамбль исполнил несколько серенад. Венцом программы стала бурная ночь и пылкое признание в любви. В минуты отдыха от практических занятий по Кама-Сутре Борис упорно переводил разговор с романтических глупостей на профессиональную деятельность Валерии. Особенно его почему-то интересовали сердечные препараты, следы которых в случае смерти пациента без специального химического анализа крови обнаружить трудно, практически невозможно. За окном уже рассвело, когда Лерка поняла: все эти разговоры Боря затеял не случайно. Она напрямик его спросила об этом. Очень осторожно Борис посвятил подругу в свой план.

— Ты псих, — убежденно сказала Валерия, выслушав его. — Нельзя же всерьез верить в Колькины бредни!

Борис рассмеялся:

— Ну вот, я псих, Колька псих… А сама-то ты нормальная?

— Наверное, тоже ненормальная, если слушаю тебя… Хорошо; допустим, клад существует, карта у Николая. Но неужели ты думаешь, что он ее отдаст или захочет с тобой делиться? Это же его голубая мечта, а с мечтой не так-то просто расстаться.

Борис приподнялся на руке, поцеловал Валерию в висок и тихо произнес:

— Он ее тебе отдаст. Во всяком случае, ты попросишь принести карту.

— И что потом?

— Не волнуйся, дорогая. Я все устрою.

Лера мучительно размышляла. С одной стороны, Коля — друг, приятель, вечный поклонник… Но с другой — Борис, любимый человек, попавший в беду. И она может ему помочь. Вернее, Борис считает, что может. Взгляд Борьки был таким несчастным…

— Хорошо, — вздохнула Валерия, стараясь отогнать от себя мысль, что предает Николая.

— Отлично! — просиял Борис и одарил девушку очередной порцией ласк.

Утром за завтраком Боря «неожиданно» вспомнил:

— Валер, а что насчет лекарства?

— Какого лекарства?

— Ну, помнишь, я вчера спрашивал? Сердечное…

— Зачем оно тебе?

— Мать просила выслать. У них там с лекарствами плохо, да и с деньгами тоже — полгода пенсию уже не получала. Поможешь?

Валерия согласилась и на это. Конечно, лекарство это — не наркотик и отчитываться за каждую ампулу не надо. А вызовов к «сердечникам» много. В общем, с этим как раз проблем не будет.

Две недели Борис провел дома у Леры. Подозреваю, что это не от большой любви, а из соображений безопасности: вдруг подруга передумает?

Несколько раз за это время Николай навещал Валерию, был представлен Борису — все честь по чести. Наконец, настал день «икс».

В этот день Борис с утра ушел, чтобы потом «случайно» явиться. Николай пришел около полудня. На этот раз Валерия радушно встретила его, но мысль о предстоящем разговоре не давала ей покоя. Ведь, по сути дела, Борис хочет украсть карту и отыскать сокровища Дрейка. Это позволило бы рассчитаться с кредиторами. Впрочем, Колька тоже не ангел. Вспомнив, каким образом карта попала к Николаю, Лера немного успокоилась. Сокровища… Господи, полный бред! Слишком невероятно, чтобы быть правдой. Неужели Борька в самом деле верит в подобную чепуху?! Впрочем, он сейчас в таком положении, что готов поверить во что угодно: хоть в бога, хоть в черта! Только вот захочет ли Николай делиться своей мечтой?

За чаем Валерия попросила Колю еще раз рассказать о пиратском кладе. Приятель воодушевился и принялся мечтать, как он поднакопит денег, поедет на Сейшельские острова и обязательно отыщет сокровища.

— С чего ты решил, что найдешь? Уж сколько лет прошло… — с сомнением покачала головой Лера.

— Найду, — уверенно сказал Николай. — Семка говорил — дело верное. Да и карта уж очень подробная…

— Покажи карту, а?

Коля, не раздумывая, согласился:

— Покажу, только не сейчас. Я ее на даче спрятал. Знаешь, что? Давай как-нибудь соберемся да на шашлычки машем ко мне на дачу? Заодно и карту тебе покажу!

Валерия собралась уже отказаться: не хотелось ей ехать вдвоем с Колей — Борис мог неправильно понять. Но если здраво рассуждать: карта на даче — значит, надо ехать. В общем, Лера согласилась, решив, что Боря научит ее, что нужно делать. А отказаться от приглашения никогда не поздно.

В этот момент в дверь позвонили, и в квартиру ввалился сияющий Борис. В руках у него был пластиковый пакет, из которого зазывно торчала бутылка шампанского. По лицу Николая пробежала тень недовольства. Зато Боря всеми возможными способами демонстрировал радость от встречи с поклонником Валерии.

Пить шампанское Коля отказался:

— Я на машине. Да и дельце у меня одно ближе к вечеру.

— Ну, до вечера ты еще пять раз успеешь выпить и протрезветь, — усмехнулся Борис. — А вот мой день рождения отметить можно.

Лера удивленно заморгала. Она точно знала, что у Борьки день рождения летом, но никак не в конце октября. Николай неуверенно пожал плечами:

— День рождения, наверное, можно…

— Вот и отлично! — широко улыбнулся Борис, протягивая пакет Валерии. — Леруш, ты тут посмотри, что к чему. Если помощь потребуется, говори, мы с радостью. Кстати, Коль, а где, ты говоришь, у тебя дельце?

— В Таганском парке, — нехотя ответил Николай.

— Совсем здорово! Мне тоже в ту сторону нужно будет смотаться. Подбросишь?

Пока ребята беседовали, Валерия резво соорудила нехитрую закуску и пригласила их к столу.

Бутылка постепенно пустела. После очередного тоста Николай отлучился в туалет. Пока его не было, Борис капнул в бокал несколько капель бесцветной жидкости.

— Что это? — испуганно спросила Лера.

— Обычный клофелин. Ты узнала, где карта?

— В Малаховке, на даче. Я знаю, где это. Боря, я не понимаю, зачем клофелин?

Борис зло посмотрел на девушку и напомнил:

— Кажется, я тебе уже говорил, что все устрою! Не дергайся. Лучше скажи, кто еще о карте знает?

— Семен знает, с которым Коля служил. Это, в принципе, его карта… Колька ее украл. А кому еще он рассказывал о кладе, понятия не имею.

— Вряд ли твой дружок всем подряд будет об этом говорить… Тсс!

Вернулся Николай. Какое-то время Борис пытался еще вести непринужденный разговор. Однако ни Валерия, ни Николай не проявляли к нему никакого интереса. Шампанское допили, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Боря нервничал. По его расчетам, клофелин уже должен был подействовать. Впрочем, он не специалист, а вот Лера обратила внимание, что Колька с трудом держит глаза открытыми и пытается скрыть зевки.

— Что ж, пожалуй, мне пора, — сонно пробормотал Николай, делая попытку подняться.

Попытка не удалась: парень рухнул обратно на стул, уронив голову на руки. Борис быстро обыскал бесчувственное тело Николая, извлек ключи от машины и приказал:

— Лерка, помоги!

Вдвоем они «довели» Колю до его собственной машины.

— Ты куда его? — робко поинтересовалась Валерия.

— Он же говорил, что у него дело важное в Таганском парке. Вот я его туда и доставлю! — усмехнулся Борис. — Надо же, такой большой, а два бокала шампанского с ног свалили…

Валерия с тоской наблюдала, как Борис устраивает Николая на пассажирском сиденье, а сам усаживается за руль.

— И все же, Борис, я никак в толк не возьму…

— Вот и не бери! Все теперь будет хорошо. Иди домой, солнышко. Я скоро вернусь, и ты мне объяснишь, как до этой самой дачи добраться.

Дальнейший ход событий теперь можно только предположить. Думаю, Борис вколол Николаю то самое лекарство, которое и привело к смерти. Потом убийца доставил тело в Таганский парк, усадил его на скамейку и вернулся к Валерии. Затем появились мы с Клюквой и обнаружили, что мой потенциальный жених есть не что иное, как труп.

— Лер, а почему ты считаешь виноватой в смерти Коли себя? — поинтересовалась Клавдия.

— Ну, как… — Валерия растерялась. — Ведь это же я лекарство ему принесла. Правда, я думала, что это для матери Бориса.

— Так, с Колей все более или менее ясно, — я слегка прихлопнула ладонью по коленке. — А вот как Семен оказался в шкафу на даче?

В принципе, мой вопрос не был обращен ни к кому конкретно. Можно сказать, мысли вслух. Но неожиданно заговорил Яков:

— Я попробую кое-что прояснить. Мы поработали немножко по этому делу… Но вы должны понимать, что теперь кое-какие факты не проверишь. В общем, по нашим предположениям, Борис Степанченко разыскал Семена через военкомат. Дело несложное, когда там в секретарях у военкома подруга детства работает. Наверное, гражданин Степанченко навестил Семена. Ему нужно было выяснить его планы. Что был за разговор, не знаю. Может, она вместе в Малаховку отправились, может, Борис поехал туда один, а Семен приехал позже, проследив за Степанченко.

Яков замолчал, а я призадумалась. Доведенный до отчаяния Борька всерьез решил добраться до пиратских сокровищ. Будучи в душе прагматиком, он захотел убедиться в том, что она действительно существует, а заодно и узнать, не претендует ли на нее еще кто-нибудь, в частности, бывший хозяин карты. С этой целью Боря и разыскал Семена… Семка подтвердил, что сокровища Дрейка существуют. Вероятно, даже поведал Борису историю, которую мы уже слышали на кассете. Вряд ли Семен знал адрес дачи. Значит, Борис взял Сему с собой и там убил его? Или Яков прав, что Семка следил за Борькой? Я глубоко вздохнула: теперь уже на этот вопрос никто не ответит!

— Кстати, вот еще что… — усмехаясь, вновь заговорил Яков. — Никакого клада не существует!

Я громко икнула и онемела. Клавка, кажется, тоже временно лишилась дара речи. А Валерия… Она побелела, раскрыла рот и громко заорала:

— А-а-а…

Ее можно понять: столько нелепых смертей, а во имя чего?! Сашка, не так остро среагировавший на последнюю новость, полюбопытствовал:

— Это точно? Откуда известно?

— Мы беседовали с родителями Семена. На опознании. Дед его, действительно, воевал с неким Френсисом Дрейком, и тот подарил ему в знак дружбы старинную монету якобы из сокровищ своего предка, ну, и про клад рассказал. Точнее, не рассказал, а пересказал содержание одной книженции. Преподнес это как семейное предание, даже карту показал… Да только туфта все это! Когда Сенька был маленький, дед ему рассказывал все эти романтические истории на ночь, чтоб, значит, парень быстрее уснул, и карту тоже дед нарисовал. А Семен взял да и поверил…

— Господи, что ж это делается?! — сокрушенно вздохнула Клавдия. — Ни за что людей положили… Ладно, Саня, вези нас домой. Устали мы от всего этого дерьма!

Я согласно кивнула и поднялась.

— А как же я? — тихо спросила Валерия. — Что теперь со мной будет?

— А вы, милейшая, со мной прокатитесь, — прогудел Яков. — Думаю, вам придется ответить на кое-какие вопросы.

Девушка опустила глаза и; покорно поплелась к выходу. Вид у нее был такой жалкий и подавленный, что мне ее стало жалко. В сущности, вина-то ее вся в том, что она полюбила не очень хорошего человека.

— Яша, — с дрожью в голосе спросила я милицейского начальника, — ты ее арестуешь?

Подполковник пожал плечами:

— Это уж следователь решит. Но, думаю, дело ограничится подпиской о невыезде.

— Спасибо, — прошептала Лера.

По дороге домой в машине Клавдия спросила меня:

— Мистер Холмс, вы бы не могли пояснить ход ваших мыслей? Очень уж любопытно, как в данном преступлении сработал знаменитый дедуктивный метод!

Сашка бросал на меня заинтересованные взгляды, ожидая ответа. Я важно надулась и, выдержав эффектную паузу, небрежно бросила:

— Элементарно, Ватсон! Первый звоночек прозвенел в моей гениальной голове во время визита к Наташе. Как только она сообщила, где работает Валерия, я подумала: «Ага! Значит, она имеет доступ к лекарствам»! Впоследствии, как вы, господа, помните, это предположение блестяще подтвердилось. Затем стало известно, что Борис — игрок, причем не совсем удачливый. Кроме того, он нигде не работал, был должен кучу денег и очень хотел продолжать играть… Ну, а дальше даже вы можете догадаться, как разворачивались события…

Клавка с уважением кивнула, тем самым признавая мой талант сыщика. Сашка негромко воскликнул:

— Браво, Афанасия! Жаль, руки заняты, а то бы я разразился бурными, продолжительными аплодисментами.

Я глубоко вздохнула: понять, серьезно говорит Шуша или издевается надо мной, не мог помочь даже дедуктивный метод.

Следующий день был последним днем моих каникул. Сашка предложил отметить его в ресторане торжественным ужином. Собираться на это мероприятие Клюквина начала еще утром.

— Афоня, где мое платье? — привычно верещала она.

Я натянула одеяло на голову и счастливо улыбнулась. Как же хорошо, когда все хорошо! Когда есть вот такая сестренка, есть Сашка, балбесы, по которым я уже успела соскучиться… Ну, и еще масса приятных вещей, а главное — никаких пиратов и покойников!

В дверь позвонили. Клавка перестала метаться по квартире в поисках платья, а я с интересом высунула голову из-под одеяла.

— Неужто Александр Михайлович явился? — удивилась сестра. — Вроде, к вечеру обещал быть…

С этими словами она пошла открывать дверь раннему гостю. Мне тоже было любопытно, кого это принесло с утра пораньше, поэтому я выскочила в коридор прямо в пижаме. На пороге появился Прохор.

— О, меценат ты наш! — обрадовалась Клюква. — Проходи, родной! Ты даже не представляешь, как мы рады тебя видеть!

Проша смущенно улыбался.

— Да я, собственно, за картинами пришел и деньги принес…

— Вот и отлично. Афоня, встречай гостя дорогого!

Как следовало встречать дорогого гостя, я не имела понятия, поэтому ограничилась лишь кивком в сторону кухни и пошла переодеваться. Тут же в комнате материализовалась Клюквина.

— Эх, Афоня, чувствую, заживем мы теперь! — она с такой силой потирала руки, что я всерьез задумалась о противопожарной безопасности. — Будем Ефиму картины заказывать, а Прохору их продавать. В Европу съездим, машину купим… Заживем!!!

От радости Клавка хрюкнула, крутанулась на месте и помчалась ублажать дорогого гостя. Правду сказать, на деньги, вырученные от продажи Фиминых картин, у меня были свои планы.

На кухне Клавка хлопотала вокруг Прохора. Тот важно надувал щеки и изо всех сил напускал на себя важный вид. Через полчаса высокий гость, сославшись на неотложные коммерческие дела, отбыл, унося с собой «Демократию» и зеленых шахтеров. По этому поводу я испытала ни с чем не сравнимое облегчение. На кухонном столе лежала стопочка зеленых американских купюр и радовала глаз. Я отсчитала пятьсот долларов и сунула их в карман джинсов.

— Ну, пошло дело худо-бедно! — вернулась в кухню Клюквина. Заметив, что на столе осталась ровно половина суммы, она пронзительно заверещала: — Афанасия, зачем ты взяла пятьсот баксов?!

— Надеюсь, концессионеры участвуют в прибыли на равных основаниях? — засунув руки поглубже в карманы, с ледяным спокойствием поинтересовалась я.

Клавка сжала кулаки и набросилась на меня, твердо намереваясь если не убить, то основательно покалечить:

— Я тебе сейчас покажу равные основания. Бендер, блин!

— Ты подожди бушевать-то, Клавдия Сергеевна. Идея есть кое-какая. Собирайся!

Пару секунд сестра внимательно смотрела на меня, а потом, сдержанно кивнув, отправилась одеваться.

Всю дорогу Клюква молчала. Она ничего не сказала даже тогда, когда мы, прихватив бутылочку водки, вошли в подъезд Ефима. Художник был дома и явно страдал тяжелым похмельем. Увидев нас, а главное, узрев наметанным взглядом бутылку водки, он оживился:

— Девочки пришли! — умилился Фима. — Вот радость-то нечаянная! Проходите, проходите…

— По делу, — сурово сказала я и первой прошла на кухню, носившую следы вчерашней пьянки. На полу возле дверцы мусорного ящика крепко спала какая-то лохматая личность, распространяя' невыносимый аромат. Увидев приятеля, Ефим смутился:

— Это Палыч, сосед. Вы не обращайте внимания, он нам не помешает.

Со стуком поставив бутылку на стол, я в упор уставилась на Фиму и произнесла:

— Значит так, друг-художник. С сегодняшнего дня ты завязываешь с этим делом, — я выразительно хлопнула пальцами по горлу. — Сейчас опохмелишься, потом мы вызываем тебе нарколога, и он тебя кодирует. Хватит уже свой талант губить! Будем из тебя светлую личность делать. Согласен?

Ефим замялся, бросая вожделенные взгляды на бутылку. Клавдия разлила водку по рюмкам, ожидая ответа художника. Он по-прежнему не мог решиться. Тогда я очень осторожно, тщательно подбирая слова, рассказала о гибели Николая. Фима всплакнул, выпил еще рюмашку за новопреставленного и заявил:

— Согласен! Ой, подождите, я вспомнил! — с этими словами Ефим, пошатываясь, ушел в недра квартиры.

Клавдия сидела молча, но в ее глазах читалось нечто среднее между одобрением и сожалением. Вернулся Ефим с очередным шедевром.

— Вот, — радостно воскликнул Фима. — Я, Клавочка, выполнил твой заказ. «Забастовка учителей» как она есть!

Пришлось мне зажмуриться, чтобы хоть немного поберечь нервную систему.

— Чур меня, чур! — раздался хриплый незнакомый голос из угла и торопливые удаляющиеся шаги.

Я открыла глаза: Палыч, до этой минуты сладко спавший, исчез, забыв даже выпить на посошок. Осторожно я перевела глаза на картину. Честно говоря, стало жалко, что зеленых шахтеров мы уже продали — к ним я все-таки успела привыкнуть. Розово-голубой гибрид осьминога и орангутана пугал намного больше. Клавка залпом выпила рюмку водки и, крякнув, выдавила:

— Вообще-то, впечатляет…

— Да, — подтвердила я, — волнует здорово.

Процесс возвращения Ефима к нормальной жизни занял два с половиной часа и стоил трехсот долларов. Дороговато, конечно, но зато с гарантией. Когда Ефима освободили от капельницы, я выложила перед ним двести баксов:

— Это тебе за картины. Пить ты уже не сможешь, так что я спокойна. Купи себе нормальную одежду да еды какой-никакой. Будешь нормально творить — станешь богатым и знаменитым. Все понял?

Ефим, смахнув слезу, согласно кивнул и тепло с нами простился.

Уже на улице, бережно прижимая к себе «Учителей», Клавка пропыхтела:

— Афонь, у тебя на душе такая же приятность разлилась, или я ненормальная?

— Нормальная, нормальная! — успокоила я сестру. — Человеку все же свойственно гордиться собственными добрыми делами.

Подумав, Клавдия кивнула и неожиданно добавила:

— А завтра мы все-таки пойдем в фитнес-центр. Зря, что ли, такие деньжищи заплатили?

Глубоко вздохнув, я взяла да и согласилась. А что поделаешь? Клюква моя привыкла командовать!

Content

Раевская Фаина
Пятнадцать суток за сундук мертвеца