Малапарте Курцио

Волга рождается в Европе (ЛП)

Курцио Малапарте

ВОЛГА РОЖДАЕТСЯ В ЕВРОПЕ

Немецкий перевод Хельмута Людвига

Издательство «Штальберг», Карлсруэ, 1967 г.

Перевод немецкого издания: CURZIO MALAPARTE

DIE WOLGA ENTSPRINGT IN EUROPA

Deutsch von Hellmut Ludwig

Stahlberg Verlag GmbH, Karlsruhe 1967

Итальянский оригинал (первое издание вышло в 1943 г.):

II Volga nasce in Europa. Vallecchi Editore, Флоренция, 1965

Об авторе:

Курцио Малапарте – это псевдоним итальянского писателя и журналиста Курта Эриха Зукерта, родившегося в 1898 году в семье немца и итальянки в Прато в Тоскане, который он использовал с 1925 года. «Malaparte» – это противоположность «Bonaparte» и значит в дословном переводе «плохая доля».

В 1911 года он стал членом республиканской партии и опубликовал в 1912 году свои первые стихотворения, спустя год стал издателем сатирического журнала. В 1914 году Зукерт записался добровольцем и пошел на Первую мировую войну. Был награжден в 1918 году итальянской медалью за храбрость в бронзе и французским военным крестом с пальмовыми листьями. Пострадав от газовой атаки, он с тех пор до смерти страдал от болезни легких.

После войны он сначала был атташе в Варшаве. Он симпатизировал фашизму и в 1921 году стал членом фашистской партии. В своей книге Viva Caporetto, позже вышедшей под заголовком La rivolta santi maledetti («Восстание проклятых святых»), он описал свой военный опыт и вызвал среди фашистов протесты, после чего был уволен с дипломатический службы. С 1928 по 1931 он был, среди прочего, главным редактором ежедневной газеты La Stampa. После опубликования антитоталитарного памфлета «Техника государственного переворота» (1931), в котором автор одобрительно высказывается о стратегии Ленина и тактике Троцкого, одновременно осуждая Муссолини и Гитлера, был изгнан из партийных рядов и находился в ссылке на острове Липари в Тирренском море. Тем не менее, после вмешательства влиятельных друзей, в т.ч. зятя Муссолини Галеаццо Чиано, он через год снова был освобожден и жил под домашним арестом в Тоскане и на Искии. Некоторое время проработал в дипломатических представительствах, но впоследствии снова неоднократно арестовывался, отбывал срок в знаменитой римской тюрьме Regina Coeli (Царица Небесная).

После основания литературного журнала Prospettive в 1937 году, он спустя год отправился корреспондентом в Абиссинию (Эфиопию), куда вторглись итальянские войска.

Во Второй мировой войне Малапарте был военным корреспондентом миланской газеты Corriere Della Sera («Вечерний курьер») в Северной Африке, Франции, Германии и в 1940-45 на Балканах, в Финляндии и в России. Из репортажей, которые он писал во Второй мировой войне на фронте для этой газеты, возник в 1944 году его роман «Капут», который в послевоенное время пользовался огромным успехом и одновременно вызвал большой скандал. Книга «Волга рождается в Европе», написанная на основе репортажей из России, была опубликована в 1943 году. В 1943—1946 находился при высшем командовании армии США в Италии. Его статьи этого времени постоянно публиковались в периодике союзных стран. Кроме того, он в военные годы снял множество фотографий войны, которые до сих пор большей частью не опубликованы.

В послевоенное время Малапарте, который всегда был человеком, тяготевшим к бунтарству, стал склоняться к коммунизму, вступил в Итальянскую коммунистическую партию. В 1947 году поселился в Париже, где написал на французском языке пьесы о Марселе Прусте и Карле Марксе. Интересовался маоистским Китаем, предпринял поездку туда, но вскоре заболел раком легких и был вынужден раньше времени вернуться (дневник поездки «Я в России и в Китае» был посмертно опубликован в 1958). Незадолго до смерти Малапарте успел еще присоединиться к католицизму. Умер в 1957 году от рака.

В конце 30-х годов он заказал себе строительство виллы на Капри, которая стала известна как Casa Malaparte. По своему архитектурному стилю она еще сегодня относится к самым впечатляющим зданиям современной архитектуры. Эту виллу, где в разное время гостили Альберто Моравиа, Альбер Камю и др., Малапарте завещал правительству Китайской Народной Республики. Его последняя книга «Проклятые тосканцы» (Maledetti toscani) вышла посмертно.

Наряду с романами Малапарте написал также три пьесы, стихотворения и много коротких рассказов.

О книге:

Только немного произведений мировой литературы после Второй мировой войны вызвали такую сенсацию как «Шкура» и «Капут» Курцио Малапарте. Из-за его политических и литературных авантюр Малапарте в период между мировыми войнами подвергался очень жесткой критике со стороны фашистских правителей. Ему даже неоднократно доводилось оказываться в тюрьме. И во время Второй мировой войны, в которой он частично участвовал как фронтовой корреспондент миланской газеты «Corriere della Sera» («Вечерний курьер»), его тоже подвергали наказаниям.

Курцио Малапарте (1898-1957) относится к тем писателям современной итальянской литературы, которые вызывали множество споров. Он обладал блестящими стилистическими способностями, отразившимися в его творчестве, которое является картиной морально заболевшего общества старой Европы.

До сих пор в издательстве «Штальберг» на немецком языке вышли следующие книги этого автора: «Шкура», «Капут», «Кровь», «Разрушение», «Проклятые тосканцы», «Проклятые итальянцы», «В России и Китае».

«Волга рождается в Европе» содержит несокращенные свидетельства Малапарте о его пребывании на Украинском фронте и во время блокады Ленинграда. Помимо чисто военных описаний на передний план выходит общественно-социологическое рассмотрение: конфронтация двух механизированных рабочих армий. Изо дня в день Малапарте сразу после маршей, боев и наблюдений записывал свои репортажи и заметки для публики, которая хотела получать новости с фронта. Впервые тут представлен полный текст; отрывки, которые были вычеркнуты во время войны фашистской цензурой, снова включены в книжное издание. Эта книга является документом того времени, и она произведет самое глубокое впечатление на каждого, был ли он солдатом на той войне или нет.

Содержание

Первая книга: Война и забастовка

1. Вороны над Галацем

2. Красная война

3. Рабочие-солдаты

4. Через Прут

5. Техника и рабочая мораль

6. Хорошенько рассмотрите их, этих мертвецов

7. Красная ферма

8. Стальные кони

9. Там – Днестр

10. Украина – могила для хлеба

11. Призраки

12. Бегемоты на Днестре

13. Советское поле боя

14. Бегство мертвецов

15. Черный бивак

16. Бог возвращается домой

17. Пыль и дождь

Вторая книга: Рабочая крепость.

Осада Ленинграда

18. Там внизу горит Ленинград

19. Голос леса

20. Дети в форме

21. Запретный город

22. Рабочий акрополь

23. Красное знамя «Авроры»

24. Корабли в тюрьме

25. Рабочая кровь

26. Так бродят мертвецы по пустым домам

27. Ангелы, люди и звери в лесах на Ладоге

28. К «мертвецу» в бесконечном лесу

29. Ледяные маски

30. Как фабричный двор после неудавшейся забастовки

31. Ариведерчи, Ленинград

Послесловие. Почему Волга – европейская река

ПЕРВАЯ КНИГА

ВОЙНА И ЗАБАСТОВКА

1. Вороны над Галацем

Галац, 18 июня 1941

Галац лежит как кувшинка в лагунах между Прутом и Дунаем. Он вдыхает пар тины, рыбы и гнилого камыша. Этими влажными июньскими вечерами изматывающий запах ила пропитывает листву деревьев, волосы женщин, гривы лошадей, длинные бархатные халаты скопцов, кучеров-евнухов знаменитой русской секты, которая нашла в Галаце свое последнее убежище, свой последний храм. От Брэилы до Галаца, до Сулины, до гор Добруджи большая дельта Дуная – это одна сплошная блестящая водная поверхность. Весенние наводнения превратили ландшафт в беспредельное болото. Здесь плоская равнина Валахии растягивается как сдвинутый ветром большой брезент, тут и там она поднимается в виде усталых валов желтоватого грунта, вне безграничной плоскости болот, пока она не переходит в пологие складки и не образует извивающийся склон, вокруг плоской впадины, в которой в вечном, прозрачном светло-голубом тумане простерлось озеро Братеш.

Галац поднимается на краю этой впадины, в высшей точке треугольника между Дунаем и Прутом, которые сливаются немного ниже этого города. Горы Добруджи, далеко на горизонте, служат опорой, местом стоянки для этого расплывчатого ландшафта, для его низких домов, его болота, его легкой пелены тумана, они похожи, издали, на гору Монте-Тифата над Капуей, у них такое же синеватое томление, те же зеленые промежуточные тона, такая же романтичная, нежная неприкосновенность. Иногда они исчезают, расплываются на горизонте, и оставляют только печальное, неясное воспоминание, нечто женственное в разочарованном воздухе.

Между Советской Россией и моим гостиничным номером больше не остается ничего, кроме потока Прута; ленивой, желтой реки, которая здесь, около устья, становится настолько широкой, что превращается во что-то вроде озера, в бесконечно хмурую болотную гладь, Братеш, который тут и там прерывается зелеными пучками, тростником и камышами, возвышающиеся на отмелях наносного грунта. Прут в эти дни выглядит странно покинутым; ни один буксир, плот, даже баржа не проходят по потоку. Лишь несколько рыбачьих барок на румынском берегу качаются на ленивых, грязных волнах. Но горе им, если они удалятся от берега, горе, если они отважатся продолжить свой путь по центру реки: русские стреляют. По ночам русские часовые стреляют при самом незначительном звуке, при первом шуме; достаточно легкого всплеска, который можно иногда услышать в воде Прута, бьющей о берег, чтобы вызвать у них тревогу. Невооруженным взглядом из окна моей комнаты можно разглядеть дома на русском берегу, склады древесины, дым буксира, который становится на якорь в речном порту. На дороге, которая идет вдоль реки, можно в бинокль увидеть группы людей, вероятно, солдат, колонны грузовиков, группы кавалерии. Ночью советский берег оказывается черным и слепым. Это выглядит так, как будто там началась ночь, там, на другом берегу, как будто она встала жестко и гладко как черная стена по ту сторону блестящего светом румынского берега. На рассвете советский берег похож на спящее веко, которое медленно раскрывается, и опускает вниз свой бледный, безжизненный, необычно печальный и тревожный взгляд на реку.

В аллеях городских парков Галаца играют толпы детей, гоняются друг за другом, группы людей с перил бельведера, прикрывая глаза ладонями, наблюдают за русским берегом, круто поднимающимся над голой красноватой полосой болотистой территории, рассеченной дамбой железной дороги; там, на противоположной стороне, по ту сторону Прута, висит сине-шелковый дымчатый шлейф над домами Рени, лениво растворяясь в пыльном воздухе. Еще два дня, вероятно, еще один день, еще лишь несколько часов. Я ловлю себя на том, как я смотрю на часы в ратуше, когда спускаюсь на машине к мосту Рени.

Сильный запах, резкий жирный запах устремляется навстречу мне от Братеша. Смрад погребенной в тине падали. Толстые зеленые и синие мухи с крыльями с золотыми жилками беспрерывно гудят вокруг. Румынское саперное подразделение занимается установкой мины для подрыва моста, который связывает берег у Галаца с советским берегом у Рени. Солдаты громко беседуют и смеются. Тусклая вода Братеша освещает желтыми бликами ландшафт в агонии, вялый и улетучивающийся, распадающийся ландшафт. Угрожающая война ощущается как висящая в воздухе гроза, как что-то, что не зависит от человеческой воли, почти как природное явление. Европа здесь уже вне какого-либо разума, вне какой-либо моральной архитектуры; только лишь предлог; часть света из разлагающейся плоти. На другом конце моста, на входных воротах в Советский Союз, видна неуклюжая триумфальная арка, которую наверху увенчивает ритуальное украшение из серпа и молота. Мне нужно лишь перейти этот мост, пройти несколько сотен шагов, чтобы покинуть нашу Европу, чтобы перейти границу с другой Европой. Путь из одной Европы к другой совсем короткий. Но я хотел бы сказать: ногами туда не добраться.

Действительно, в этом пейзаже есть запах чего-то неуверенного, временного. Уже один вид города, который землетрясение в прошлом ноябре усеяло мусором и обломками, передает взгляду картины преходящего мира, шаткой культуры. Многие дома представляют собой руины, почти все демонстрируют глубокие раны: у одного дома нет крыши, у другого отсутствуют стены, у третьего фасад; у тех обрушились балконы, у других широкие трещины, через которые можно увидеть буржуазное убранство, турецкие ковры на полах, венские кровати и ужасные олеографические картинки, которыми оклеены стены любого восточного дома. Есть целая улица, вблизи от Брашовени, на которой обрушились фасады всех домов; можно видеть людей, которые двигаются за занавесками и картонными ширмами как на досках сцены, перед шумным, безразличным партером. Как в постановке Пискатора. Балки, которые подпирают фасады и боковые стены домов, образуют вдоль тротуаров нечто вроде беспрерывно заостренных арок, под которыми толпятся, шумят, теснятся люди всех рас и всех языков, собираются в мимолетные скопления, представляют внезапные сцены беспорядка. Руины во многих местах, прежде всего, в квартале вокруг улицы полковника Бойла, блокируют переулки, которые ведут вниз к порту. Между этими обломками, под этими косыми арками из опорных балок, под этими качающимися разрезанными глубокими ранами стенами, перед сценой этих домов без фасада кишит толпа из греков, армян, цыган, турок, евреев, в кружащемся облаке желтой пыли, в шуме хриплых голосов, крика, смеха, резких призывов, каркающих голосов граммофона, в той смеси испарений мочи лошадей и розового масла, которая является запахом Ближнего Востока, запахом Черного моря. Вдоль тротуаров каждой улицы раскрываются сотни и сотни кафе, парфюмерных лавок, парикмахерских, обувных лавок, витрины «Croitori», кондитерских, кабинетов зубных врачей. Цирюльники-греки с густыми черными бровями, с оливково-зелеными лицами, разделенными огромными черными, блестящими как пестрая ткань усами, «Coafori» для женщин с их плотными, завитыми горячим железом, высокими как барочные сооружения смоляно-черными волосами, турецкие кондитеры с ладонями, с которых капают мед и масло, с до локтей покрытыми тертым миндалем и фисташковой пудрой руками, продавцы духов, сапожники, фотографы, портные, продавцы табака, зубные врачи, приветствуют друг друга поющим голосом, с торжественными жестами, с глубокими поклонами. Все просят тебя войти, присесть, опробовать гребень и бритву, примерить костюмы, ботинки, шляпы, проверить бандажи для грыжи, очки, челюсти, обрызгать себя духами, завить, удалить, покрасить волосы, и в это же время в маленьких конических сосудах из светящейся меди вспенивается турецкое кофе, и продавцы газет выкрикивают громко главные заголовки «Actiunea» или декламируют резким голосом самые новые коммюнике о «situatia pe fronturile de lupta», и бесконечные процессии накрашенных, с густыми волосами, завитых женщин шествуют вперед-назад по тротуарам, мимо столиков кафе, за которыми потягиваются жирные левантийцы с широко расставленными ногами, как на рисунках Жюля Паскина, и Паскин был из Брэилы.

Еще слишком рано, чтобы идти на обед к Суре. Потому я покидаю греческую «Cofeteria» Манзанивато и спускаюсь к гавани, по длинной Домнеаска, главной улице Галаца. Резкий визг трамваев разрезает стекла витрин на Брашовени; телеги скопцов с их упряжкой моргающих, задыхающихся лошадей грохочут мимо галопом, поднимая густые облака пыли: скопец сидит на козлах, закутанный в свою длинную сутану, мягкое лицо евнуха необычно худое, с той слабой, я сказал бы, свисающей худобой. От одного тротуара к другому гоняются друг за другом банды собак и детей, и над моей головой быстро сменяют друг друга надписи на еврейском, армянском, турецком, греческом, румынском языках. Пока я не поворачиваю, наконец, на Портовую улицу.

Уровень воды в Дунае поднялся из-за дождей, тяжелые плоты уверенно качаются у портовой набережной. Улица, которая ведет к гавани, это что-то вроде бесконечных «Palazzata», низких наполовину разрушенных землетрясением домов, опирающихся на балконы. Это хижины, самые богатые из которых построены из кирпичей, другие из обожженной глины с известью, самые ненадежные из побеленного соломенного самана. На первых этажах зияют темные склады, бочки с дегтем, смолой, перцем, медным сульфатом, сухой рыбой, коринками, пряностями всякого рода; господа и владельцы этой обширной бакалейной торговли – греки. Худые и черные, или же толстые и бледные, стоят они у дверей своих складов, сложив руки на груди, с сигаретой, свисающей с нижней губы, кустистые черные брови затеняют тусклый взгляд, и их длинный, костлявый орлиный нос с трепетными красными ноздрями смотрится оживленным и чувствительным на темно-коричневых лицах. Обычное взволнованное беспокойство владеет всем Бадаланом, портовым кварталом. Набережная вдоль реки кишит солдатами. Рота ополченцев-ландштурмистов разгружает несколько несамоходных барж, груженных коровами, вязанками сена, мешками бобовых плодов и сложенными штабелями дровами. Это старые, седые солдаты. Они медленно двигаются туда-сюда, между баржами и молом, вверх и вниз по трапам, как желтые насекомые. На палубе баржи сидят несколько женщин с зелеными, желтыми, красными шелковыми зонтами, болтают друг с другом и грызут сладости. Это жены капитанов, штурманов, владельцев лодок. Живая, мирная картина: желтые солдаты, согнувшиеся под грузом их ящиков и мешков, женщины на палубе, живые цвета и мягкие жесты на ветру засеянной светящимися личинками насекомых реки.

На берегу, возле ограды скотного двора, несколько солдат готовят еду; молодые солдаты, они смеются, они чистят лук и чеснок, они наполняют котлы бобами, они чистят картошку, смазывают сковороды смальцем, режут мясо для жаркого на длинные полосы. Бобовый суп шипит в котлах. Рядом стоит капитан и наблюдает за кухонной командой, и время от времени он осматривается, его взгляд непричастно скользит вдоль гавани, мимо сидящих на палубе барж женщин, детей, к русскому берегу, туда, на другую сторону озера Братеш. Дальше в стороне поднимается сталеплавильный комбинат Титан-Надраг-Калан, там можно увидеть часовых с примкнутыми штыками.

Огромное черное облако дыма выходит из коротких дымовых труб сталеплавильного комбината, укутывает гавань, дома, людей, коров, баржи. Иногда кажется, как будто гавань горит, как будто весь квартал Бадалан горит. Видно, как солдаты бегут за освободившимся, убегающим быком, за пугающимися лошадями. Грузовой поезд, беспрерывно свистя, маневрирует возле вокзала, который точно так же был разрушен землетрясением. Здесь в квартале Бадалан все выкрашено в бирюзовый цвет: окна, ставни, двери, перила, решетки, вывески, даже фасады домов. Что-то вроде напоминания о море лежит над берегом этого бледного, почти белого потока. Неподалеку от силосных башен, по ту сторону литейного завода, группа рабочих и солдат с вытянутыми вверх лицами стоит перед плакатом, который расклейщик только что наклеил на стену. Это плакат, в котором правительство объявляет, что Хория Сима и другие руководители легионеров приговорены к пожизненной каторге. Люди стоят там, перед плакатом, точно как будто рассматривают картину. У меня возникают сомнения, умеют ли они вообще читать. Их взгляд как бы гаснет, лица неподвижны: нет, они не умели читать. Тогда один солдат начинает смеяться, другие принимаются говорить друг с другом. Они говорят о ценах на конфискованный скот, они говорят о совсем близкой предстоящей войне. Пока я поворачиваюсь, темное облако поднимается над Братешем. Это огромное черное крыло, которое затемняет небо над рекой, над гаванью, над городом: облако воронов. Стервятники зловеще каркают над крышами домов. Я поднимаюсь вверх по улице Брашовени. Неожиданно круто с неба что-то плюхается на тротуар, прямо между людьми. Никто не останавливается, никто не оборачивается. Я подхожу ближе, наклоняюсь и смотрю. Это кусок истлевшего мяса, который один из воронов выронил из клюва.

2. Красная война

Яссы, 22 июня 1941

Сегодня в утреннем сумраке война началась против Советской России. Уже два месяца, как я не слышал канонаду; в последний раз это было в апреле, под стенами Белграда. Перед бесконечными пшеничными полями, перед огромными лесами подсолнухов я теперь вновь переживаю войну в точности ее металлического порядка, в стальном сиянии ее машин, в беспрерывном, равномерном грохоте тысяч ее моторов (Онеггер, Хиндемит). Запах бензина снова побеждает запах человека и лошади. Когда я вчера ехал мимо Прута в северо-западном направлении, вдоль советской границы от Галаца в Яссы, я снова встречал на перекрестках непоколебимо спокойных, серьезных полевых жандармов, с бляхами на груди, с бело-красным диском сигнального знака в руке. «Стой!» Два часа я стоял на перекрестке, пропуская немецкую автоколонну. Это была моторизированная дивизия, которой предшествовал батальон тяжелых танков. Они прибыли из Греции. Они проехали по Аттике, Беотии, Фессалии, Македонии, Болгарии и Румынии. От дорического портика Парфенона к стальному портику пятилетки. Солдаты сидели на положенных поперек дощатых сиденьях открытых грузовиков, полностью скрытые за белым слоем пыли. На радиаторе каждого автомобиля белой краской был нарисован греческий храм, детское произведение колонн с балками, белый на грязно-сером металле капота. Под пылезащитной маской угадывались потемневшие от солнца, обожженные греческим ветром лица. Солдаты сидели на скамьях в странной неподвижности, они выглядели как статуи. Как будто из мрамора, такими белыми были они от этой пыли.

Один из них держал сову, живую сову на сжатой в кулак руке. Это была, без сомнения, сова из Акрополя, одна из тех сов, которые каркают между мраморными барабанами колонн и мраморными квадрами Парфенона, одна из священных птиц совиноокой Афины Паллады, Athena Glaukopis. Она била крыльями, чтобы избавиться от пыли; и сквозь белое облако пыли удивительно красиво сверкали ее ясные глаза. И в этих глазах крылся таинственный и древний взгляд, полный того древнего и таинственного ощущения неумолимого. Серые стальные машины гремят за живыми изгородями из ив, вдоль берегов Прута. Из выхлопных труб танков вырываются языки синего дыма; в горьком воздухе сине-черный пар смешивается с влажной зеленью травы и золотым отблеском нив. Под свистящей дугой пикирующих бомбардировщиков ползучие бронированные колонны как тонкие карандашные линии появляются на бесконечной зеленой стенной доске долины Молдовы.

На правом берегу Прута, 23 июня

Я провел ночь в деревне на правом берегу Прута. Через яростный треск дождя и шум освобожденных стихий от горизонта время от времени можно было слышать канонаду. Потом густое, тусклое молчание воцарилось над долиной. В разорванной молниями темноте по дороге, идущей через деревню, катятся длинные обозы, пехотные батальоны, мощные гусеничные тракторы с орудиями. Грохот моторов, стук копыт лошадей, хриплые голоса наполняли ночь тем полным напряжения беспокойством, в котором состоит прощупывающая готовность на переднем крае.

Медлящий рассвет пробудил дальний голос пушек к новой жизни. В липком, тупом тумане, который висит на ветвях как пропитанные водой шерстяные канаты, медленно всходит солнце, желтое и расплывающееся как яичный желток.

«Inainte, inainte, bajetzi! Sa mergem, sa mergem!» Солдаты, стоя на повозках, щелкают кнутами, бьют по взмыленным бокам лошадей. «Inainte, inainte, bajetzi!» Вперед, ребята, вперед! Колеса визжат, погружаются до осей в грязь. По всем дорогам вдоль Прута ползут бесконечные колонны румынских военных повозок, в которые запряжены по две хилые лошадки с длинными гривами; они похожи на «carutze», телегу румынских крестьян. «Sa mergem, sa mergem!» Немецкие колонны грузовиков с грохотом катятся мимо этих ленивых потоков телег, водители, ругаясь, высовываются из кабин: «Прочь! Прочь!» Телеги, трясясь, съезжают в кювет, лошади тяжело ступают в глубокую грязь, румынские солдаты шумят, ругаются, смеются, щелкают кнутами, стегают покрытые потом спины худых, косматых лошадок. Небо распилено на полоски металлическими крыльями, непрерывно проносящиеся немецкие самолеты вырезают на небе борозды, как алмаз режет борозды на стекле. Жужжание моторов опускается в долину как шумящий дождь.

Близ Хуши, 25 июня 1941

В эти первые дни войны Красная армия до сих пор еще не появилась. Массы ее танков, моторизированные подразделения, штурмовые дивизии, подразделения технических специалистов (которые как в армии, так и в промышленности обозначаются как «стахановцы» и «ударники») еще не вмешались в борьбу. То, что противостоит нам, это подразделения прикрытия; в численном отношении они слабы, однако они возмещают этот недостаток быстрой подвижностью и выносливостью. Потому что советские солдаты дерутся. Отход красных войск из Бессарабии совсем не напоминает бегство. Это постепенный отвод арьергардных подразделений: пулеметные подразделения, эскадроны кавалерии, специальные инженерные войска. Это методический отход по хорошо подготовленному плану. Только на нескольких местах, где отчетливо заметны следы борьбы – сожженные деревни, трупы лошадей в кюветах, обгоревшие машины, несколько трупов тут и там, все же, немного, совсем немного, как будто у советских войск был приказ забирать с собой своих погибших – только в нескольких местах видны признаки незапланированного отхода, там можно заметить детали, которые указывают на неожиданность. Даже если отчетливо видно, что война не застала русских врасплох, по крайней мере, не ошеломила их в военном отношении. Все же, нельзя судить опрометчиво; картина этих немногих дней войны не позволяет еще сделать настоящие выводы. Борьба, которую до сих пор приходилось вести немецким и румынским войскам, была боями с арьергардными частями. Большая часть русской армии на Украинском фронте, вероятно, будет применена только на линии сопротивления вдоль Днепра. Она будет пытаться замедлять немецкое продвижение, опираясь на берег Днестра. Но верная и настоящая борьба начнется только на линии Днепра.

У Штефанешти, 27 июня 1941

Сегодня я встретил группу советских пленных. Они вылезали из грузовика, перед командным пунктом немецкого штаба. Это были сильные высокие молодые люди, с наголо выбритыми головами, в кожаных шлемах. Они были больше похожи на механиков, чем на солдат. Я подошел к самому молодому из них и задал ему несколько вопросов, по-русски. Он посмотрел на меня, ничего не отвечая. Я повторил вопрос, он рассматривал меня, холодным и тусклым взглядом. Наконец, он с легким раздражением в голосе сказал: «Не могу». Я предложил ему сигарету, он взял ее безразлично. После двух или трех затяжек он бросил на землю, и как бы извиняясь за свой невежливый жест, как бы оправдываясь, он повернулся ко мне с такой странной улыбкой, настолько полной унижения, что мне было бы лучше, если бы он уставился на меня с ненавистью.

3. Рабочие-солдаты

На левом берегу Прута, 29 июня

В этом бескрайнем зеленом пространстве повсюду кажется, что ты не дышишь больше ничем, что пахнет людьми. Только трупный смрад, тут и там, вблизи деревень, стрелковых ячеек и траншей, где советские солдаты оборонялись до последнего; и это почти как живой запах, как запах чего-то живого. Темное, тягостное, грубое небо, небо из чугуна, нависало над долиной всю ночь напролет как кузнечный молот металлургического завода. На рассвете, на краю болота, посреди леса, немецкий лагерь проснулся к жизни, с шумами и звуками фабрики. Собственно, это не совсем то, что называют лагерем: это бивак машин, которые выстроены в каре на лесной поляне, поблизости от дороги; примерно двадцать грузовиков и четыре тяжелых танка. Сразу после побудки немецкие солдаты принялись возиться у своих моторов, с плоскогубцами, домкратами, отвертками, ключами, молотками. Чихание карбюраторов заглушает ржание лошадей эскадрона румынских кавалеристов, который провел ночь поблизости от немецкого бивака. Сквозь ржание доносится веселый шум голосов: это немецкие солдаты, которые умываются, поливают друг друга водой и гоняются, играя, друг за другом вдоль берега. Дальше внизу пьют румынские кони и своими нетерпеливыми копытами разбрасывают грязь по сторонам. В румынском лагере солдаты зажгли костер и варят кофе. Немецкий унтер-офицер, с маскировочной сетью, спадающей ему до коленей, бредет с опущенной головой по траве, в сторону дороги, вероятно, он что-то ищет. Танки и грузовики тоже скрыты под большими сетями. Ветки разбросаны на штабелях ящиков и бензиновых бочках прямо возле лагеря. В своей черной одежде, широкий берет набекрень над ухом – на берете стальной кружок с «мертвой головой» – так движутся немецкие танкисты вокруг своих машин, нагибаются, чтобы проверить гусеницы, стучат по каткам кувалдами, в точности как железнодорожники, чтобы проверить тормоза. Другие залезают на машины, поднимают крышки люков, исчезают и снова выныривают из брюха танков. Передвижная кузница была смонтирована под большим деревом. Один солдат вращает рукоятку воздуходувного меха. Другой бьет молотом по наковальне. Одни разбирают мотор, другие проверяют с помощью манометра давление в шинах их грузовиков. Запах горелого машинного масла, углекислоты, бензина, раскаленного железа создает неповторимую атмосферу фабричного двора посреди рощи. Это запах современной войны, именно он – запах моторизированной войны. Приходится отойти на сотню шагов, чтобы почувствовать сильный запах лошадиной мочи и человеческого пота. Румынские солдаты, сидя на траве перед своими палатками, чистят карабины, громко беседуют и смеются. Все они молодые люди. Настоящие крестьяне. Достаточно услышать, как они говорят, увидеть, как они жестикулируют, как они передвигаются, как они ходят, достаточно увидеть, как они держат винтовку в руке, как они вынимают затвор, как они смотрят в ствол, чтобы понять, что это крестьяне.

Их офицеры, один капитан и двое других, ходят вперед-назад по берегу пруда и бьют хлыстом по голенищу сапога. На верхнем краю сапога, ниже колена, прикреплена золотая розетка, эмблема кавалерии. Группа молодых крестьянских девушек приблизилась к лагерю, они предлагают вишню и землянику, тарелки, до краев наполненные тем видом йогурта, который они называют «Lapte batut». С неба доносится длинное, назойливое жужжание насекомых. Солдаты смотрят вверх. Три советских самолета на большой высоте. Они летят в направлении Хуши. По ночам русские самолеты спят. Они поднимаются на рассвете, кружатся все утро по небу, потом, к полудню, они исчезают. Они возвращаются при заходе солнца. Проходят и бросают свои бомбы на Яссы, на Галац, на Брэилу, на Тулчу, на Бухарест. Немцы тоже смотрят вверх. Молча они наблюдают за вражескими машинами. Затем они снова приступают к своей работе.

Я смотрю на них, как они работают, я вижу, как они двигают руками, как они схватывают отдельные предметы, как они наклоняются над своими инструментами. Это те же самые солдаты, «работу» которых я видел на дорогах Баната, перед Белградом. Те же хладнокровные и внимательные лица, те же спокойные, медленные, точные движения, та же объективная серьезность, та же дистанция от всего, что не относится к их работе. Я задумываюсь, не технический ли характер этой войны как раз и передает свой стиль сражающимся. Они выглядят не как солдаты, которые идут на бой, а как рабочие, которые занимаются сложной и чувствительной машиной. Они склоняются над пулеметом, они нажимают на спуск, они орудуют блестящим замком орудия, они обслуживают двойную ручку зенитной пушки, с той же самой восприимчивой силой, я сказал бы даже, с такой же жестокой нежностью, с которой они затягивают гайку на винте, с которой они ладонью или только двумя пальцами контролируют дрожащее движение цилиндра, зазор болта, дыхание клапана. Они влезают на башни своих танков, как будто это железные лестницы турбины, динамо, парового котла. Да действительно, они кажутся скорее рабочими во время работы, чем солдатами на войне.

Их манера двигаться, говорить, ходить является манерой рабочих, а не солдат. У раненых есть то твердое, немного рассерженное выражение лица рабочих, которые были ранены из-за несчастного случая. В их дисциплине лежит та же самая непринужденность, то же самое по-деловому простое поведение, что и у рабочих одного и того же коллектива. Их корпоративный дух – это «спаянность команды» и в то же время дух специалистов. Они связаны со своим подразделением, как рабочие связаны с машиной; как электрики с их динамо, как механики с их прессом, их паровым котлом, их прокатным станом. Офицеры – это их инженеры; унтер-офицеры – это их старшие рабочие, их мастера на заводе. В этой маленькой танковой колонне здесь даже вообще нет офицера, этим танковым подразделением командует фельдфебель. Унтер-офицер командует двадцатью грузовиками. Все они квалифицированные рабочие. Этим самым я хотел бы сказать: у них всех есть опыт в их профессии, они все знают, что они должны делать, куда они должны ехать, как они должны вести себя при тех и этих обстоятельствах.

Теперь колонна готова к маршу. Механики заправили танки, три танка выдвинулись в голову колонны, один стал в ее конце. Моторы тихо ворчат, совсем тихо. Вернулся связной-мотоциклист. Фельдфебель приказывает выключить двигатели. Все садятся на траву, принимаются за завтрак. Солнце только что взошло, лес наполнен чудесным пением птиц, листва деревьев окрашивается в красный цвет, вода пруда постепенно становится зеленой. Стволы светятся, они выглядят как будто только что отлакированные. Солдаты просят меня поесть с ними, я сажусь на траву, унтер-офицер выжимает из жестяного тюбика (он выглядит как тюбик зубной пасты) немного сыра на ломоть ржаного хлеба, широко намазывает его ножом. Мы едим друг с другом. У меня в машине еще есть бутылка «Zuika», приготовленная из слив румынской водки. «Хотите глоток цуйки?» Солдаты едят и пьют, болтают и смеются, и внезапно я замечаю, что среди них сидит один белокурый молодой человек, который совсем не принадлежит к ним, белокурый паренек с гладко выбритым черепом, в форме защитного цвета. Пленный. Несомненно, рабочий. У него жесткие, сильные челюсти, толстые губы, выдающиеся вперед брови, его выражение лица целеустремленное и рассеянное одновременно. По некоторым мелким деталям я замечаю, что солдаты обращаются с ним с легким налетом уважения: он – офицер. Я обращаюсь к нему по-русски. Нет, спасибо, он не голоден. Однако он охотно выпивает глоток цуйки. – О, вы знаете русский? – спрашивает меня фельдфебель. – Парень ни слова не говорит по-немецки. Мы не можем объясниться с ним. Я спрашиваю, как они поймали его. Вчера вечером, посреди дороги. Он шел посреди дороги, в полном душевном спокойствии. Как только он увидел приближающиеся танки, он сделал такой жест, как будто хотел сказать: «Это бесполезно». Из оружия у него был только пистолет. Ни одного патрона больше. Пока я с трудом объясняюсь с унтер-офицером, пленный внимательно рассматривает меня, как будто хочет догадаться, о чем мы говорим. Внезапно он протягивает руку и касается моей руки: – Мы сделали все, что было возможно, – говорит он. – Мои люди сражались. Наконец, нас осталось лишь двое, – добавляет он, выбрасывая сигарету прочь. – Другой погиб по дороге. Я спрашиваю его, был ли другой солдатом. – Да, это был солдат, – отвечает он с удивленным взглядом. – Он был солдатом, – повторяет он потом, как будто он только теперь понял смысл моего вопроса.

Мы беседуем, я говорю медленно, подбирая русские слова, и пленный отвечает мне точно так же осторожно, как будто он тоже ищет слова, но по другой причине. Его глаза выражают недоверие, можно было бы сказать, что он не доверяет самому себе, не только мне. Вновь я спрашиваю его, не хочет ли он чего-то поесть. Он улыбается, он говорит: – Да, с удовольствием. Со вчерашнего утра я ничего не ел. Унтер-офицер предлагает ему кусок колбасы, между двумя толстыми ломтями хлеба. – Спасибо, – говорит пленный. Он с жадностью начинает есть, его глаза пристально смотрят на гусеницу одного из танков. Фельдфебель, который командует взводом, следит за взглядом пленного, потом улыбается, говорит «Ах!», поднимается, вытаскивает из сумки для инструментов английский ключ, склоняется над гусеничной цепью, затягивает болт, и все солдаты смеются, и пленный тоже смеется. Он немного смущен, как будто сделал что-то, что он не должен был делать, как будто он выдал тайну, ему жаль, что он заметил ослабевший болт. – Спасибо, – кричит ему фельдфебель. Пленный краснеет, он тоже смеется. Я спрашиваю его, является ли он кадровым офицером. Он подтверждает. Потом он рассказывает, что он только два года назад вступил в армию. – А раньше? – спрашиваю я его. Раньше он работал на машиностроительном заводе в Харькове на Украине.

Он был рабочим-стахановцем, ударником, это значит, он входил в «ударную трудовую бригаду». В качестве вознаграждения его направили в офицерское училище. Моторизированные подразделения русской армии полны рабочих-стахановцев из тяжелой промышленности. – Это грех, – говорит пленный, – что из-за этого промышленность лишают ее лучших элементов. Он качает головой, он медленно говорит, с едва заметным оттенком усталой скуки. Он говорит, как будто он оторван теперь от всего. Я никак не могу себе представить, что он думает, что он чувствует в этот момент.

Во время нашей беседы возвращается мотоциклист-связной. – Ну, мы отправляемся, – говорит фельдфебель. Пленный встает, проводит ладонью по наголо выбритой голове, с большим интересом рассматривает танки, грузовики. Нет, вот теперь я понимаю его. Все другое его больше не касается, его интересует только машина. Он внимательно рассматривает гусеницы, открытые люки башни, зенитные пулеметы, которые смонтированы на грузовиках, противотанковые пушки за машинами. Он уже больше не офицер, он – рабочий. Машины... ничто другое не интересует его. – Мы едем, – говорит унтер-офицер. Я спрашиваю его, что они будут делать с пленным. – Передадим его первому часовому полевой жандармерии, которого встретим, – отвечает он. – До свидания, – говорю я пленному. Он отвечает: – До свидания, потом он протягивает руку, мы жмем друг другу руки, он влезает на один из грузовиков, колонна приходит в движение, достигает дороги, удаляется с грохотом, исчезает.

Лошади румынского эскадрона ржут, нетерпеливо бьют копытами, разбрасывая ярко-зеленую траву. По команде офицеров солдаты садятся в седло. Эскадрон удаляется. «La revedere», кричу я. «La revedere», отвечают мне солдаты. Недалеко за горизонтом кричат орудия, кричат глубоким голосом.

4. Через Прут

Шанте-Бани в Бессарабии, 2 июля 1941

Погода была неустойчивая, вчера дул сильный холодный ветер, он шипел и резко свистел над широкими камышовыми зарослями, по которым бродили стада коров и лошадей в поисках корма. Мы были в пути пять с половиной часов и приблизительно в десять часов оказались поблизости от Штефанешти (от Ясс до Штефанешти, примерно восемьдесят километров, дорога вьется вдоль правого берега Прута, на склоне широкой болотистой долины, которая до самого недавнего времени обозначала границу между Румынией и Россией); мы уже видели перед собой в туманном утре, всюду рассеченном широкими полосами солнечных лучей, железные крыши большого местечка, почти маленького городка, когда шум моторов и треск зенитной пушки, который ни с чем нельзя спутать, заставил нас остановиться и спрятать машины в укрытие под кронами деревьев. Спустя несколько мгновений первые советские бомбы взорвались между домами Штефанешти. Это был длительный, мощный налет, который закончился только тогда, когда на сером небе появились машины эскадрильи «Мессершмиттов». Воздушный бой происходил невидимо для нас, над слоем облаков и удалился, к небу над Бессарабией. Мы смогли снова продолжить движение и въехали в Штефанешти. От этого красивого городка на Пруте теперь, после беспрерывных советских воздушных налетов, остаются только дымящиеся груды развалин. Много домов горело, на опустошенных улицах мы встречали группы немецких солдат с носилками, которые были покрыты брезентами; на маленькой площади за церковью стояли два немецких грузовых поезда, которые получили прямое попадание и были теперь только лишь скоплением изуродованных масс железа. Одна тяжелая бомба упала прямо перед входом в сад возле церкви, в нескольких шагах от маленького кладбища, на котором покоятся немецкие солдаты, жертвы бомбардировок последних дней. В центре перекрестка стоял полевой жандарм, спокойный, серьезный и неподвижный, с запачканным кровью лицом: он не двинулся с места.

- Как проехать к мосту? – спросили мы его. Он поднял красно-белый сигнальный жезл и указал в направлении моста. При полуповороте, который он сделал при этом, он заметил пять или шесть мальчишек, старшему из которых могло быть лет десять, которые испуганно теснились перед дверью в кафе на углу улицы. На косо свисающей через дверь вывеске я механически прочел «Cafe Central de Jancu Liebermann». Внутри оно, похоже, было разрушено, потому что к двери пробивался легкий дым. – Уходите, уходите, дети, – прокричал полевой жандарм жестким и все же добродушным голосом. Он улыбнулся и вытер тыльной стороной ладони свое забрызганное кровью лицо. При звуке этого голоса дети беззвучно убежали, они спрятались за обломками соседнего дома. Полевой жандарм рассказал нам со смехом, что дети весь день стоят там и смотрят на него, как он поднимает руку, указывает сигнальным жезлом направление и поворачивается, чтобы освободить дорогу. – Они не убегают даже если бомбы падают, – добавил он, – они больше боятся меня, чем русских бомб; но как только я поворачиваюсь спиной... Действительно, они стояли там и осторожно выглядывали из-за угла растрескавшейся стены. – Ничего не поделаешь, – заметил полевой жандарм, смеясь.

В Штефанешти было два моста через Прут, мосты, которые были сколочены из тяжелых деревянных балок; в начале войны русским удалось их взорвать. Казалось, будто разрушение обоих мостов сделало бы для немцев переход реки невозможным. Потому что на этом участке фронта немецкие войска в первые дни войны не сдвинулись с места. С румынского берега не было никакого обстрела из пушек и винтовок по советскому берегу. Настоящая идиллия. Война здесь происходила в воздухе, между советскими самолетами, бомбившими Штефанешти, и немецкими эскадрильями истребителей, которые поддерживались зенитной артиллерией. Все же, позавчера немецкие саперы весьма неожиданно, не обращая внимания на русский обстрел, начали сооружать понтонный мост, и через три часа после начала боя немецкие танки уже оказались на советской стороне реки.

По этому понтонному мосту мы ехали сегодня утром, Организация Тодта уже строит рядом с ним второй мост. Хотя работе мешают продолжающиеся авианалеты, она идет быстро и упорядоченно, как будто русские войска стоят на удалении ста километров, но на самом деле до них едва ли двадцать километров, так как они находятся там за горной грядой.

Мы проезжаем под грубо сколоченной триумфальной аркой, на вершине которой установлены серп и молот; такие арки русские сооружают в каждом пограничном пункте. Ни один из деревенских домов деревни напротив Штефанешти не разрушен. Немцы берегли дома этих бедных румынских крестьян Бессарабии; они форсировали реку без единого пушечного выстрела, с холодной вызывающей смелостью. Дюжина белых крестов из акации стоят около сохраненной деревни, вдоль обочины. Я останавливаюсь, чтобы разобрать имена погибших; лишь молодые люди, от 20 до 25 лет. Немецкие солдаты вылезают из своих машин, срывают полевые цветы и кладут их на могилах своих товарищей.

Я осматриваюсь. Дома деревни чисты, с побеленными известью стенами и соломенными крышами. Оконные рамы демонстрируют прекрасную изящную резьбу на вручную обработанном дереве. Женщины и дети стоят за забором маленьких садов, которые окружают каждый дом, и смотрят, как проезжает автомобильная колонна. Старики сидят на порогах дверей, неподвижно, слегка склонив лица к груди. Совсем нет молодых людей, нет и мужчин от тридцати до сорока. Много детей, много девочек, все очень юные и не без грации в их пестрой одежде, с белыми или красными косынками. Все показывают смеющиеся глаза, но лица их бледны и несут выражение почти оцепеневшей скорби. Это бледность не голода, а бледность того ощущения, которое я не смог бы выразить словами. Это моральное сплетение, о котором я, вероятно, скажу еще позже, если мне удастся понять тайну этих смеющихся глаз на бледных печальных лицах. Можно удивляться, когда видишь скот на пастбищах, золотистые еще не сжатые поля, которые колышутся на ветру, кур, которые копаются между гусеницами танков, на покрытой пылью дороге. Мы только что оставили за собой румынский берег с его грязью; здесь мы не находим ничего, кроме пыли. Это, пожалуй, связано с тем, что румынский берег лежит низко и поэтому болотистый, в противоположность советскому берегу, который медленно поднимается широкими складками холмов, мощными полукругами покрытой лесом и полями, подобной амфитеатру холмистой местности.

Почти сразу за деревней стоит немецкая моторизированная колонна, с которой мы должны дальше продвигаться в направлении переднего края.

К полудню колонна приступает к маршу. Высокое облако пыли поднимается, затемняет зелень складок местности, выглядит как дым большого пожара. Авангардные колонны только на несколько часов опережают нас, признаки битвы вокруг нас, можно сказать, еще горячие. Это знаки быстрых и мощных столкновений, но еще вовсе не следы настоящей борьбы. Немецкое наступление продвигается очень медленно в этой части, однако беспрерывно; в длительном чередовании тактических маневров и ударов гибкость русской обороны, которая при поддержке танков осуществляет частые контратаки против авангардов и флангов продвигающих немецких колонн, утратила свою эффективность.

Эти русские контрудары наносятся только слабо, скорее чтобы замедлить немецкое продвижение, чем задержать его. Впрочем, кажется, что с сегодняшнего утра советские войска реагируют с большей силой, в холмогорье на востоке и на севере от Зэиканы, примерно в десяти километрах отсюда. Грохот артиллерийского огня, к которой присоединяется сухой треск зенитных пушек, становится с каждым часом все более угрожающим.

Мы продвигаемся вперед очень медленно, частично из-за плотного движения, частично из-за того, что приходится убирать заграждения, устроенные русскими во время своего отхода. Постоянно дорога прерывается воронками от мин. Повсюду на полях лежат обломки обгоревших автомобилей, разбитые и помятые мотоциклы, каски. Чем больше мы приближаемся к высотам над Штефанешти, тем чаще местность напоминает нам о все более глубоких следах боев. Каждый метр разорван воронками от снарядов. Потом мы видим на повороте прямо у обочины лежащий на боку советский танк, обе длинных орудийных ствола которого направлены вниз в долину. Здесь яростный и ожесточенный бой длился долго. Этот русский танк был всего один, его поддерживали слабые туркестанские стрелковые подразделения, окопавшиеся тут и там в нивах и лесах. Казалось, будто воздух еще наполнен треском взрывов, который висит над нами с той долгой вибрацией, как он следует за хриплым шипением артиллерии. Облака маленьких серых птиц летают низко над пшеничными полями, с шумом, который походит на щебетание пулеметного огня.

Во время короткой остановки, к которой нас вынуждает одно из многочисленных препятствий на дороге, мы спрыгиваем, чтобы рассмотреть поле боя. В советском танке глубокая пробоина с борта, разорванные стальные внутренности вывалились наружу. Насколько нам видно, в нем нельзя обнаружить ни одного погибшего русского. Большевистские войска, если возможно, забирают с собой своих павших. Они всегда забирают у них документы, которые те носят при себе, и эмблемы подразделений, к которым те принадлежали. Группа немецких солдат задерживается у танка, чтобы рассмотреть его получше. Кажется, что присутствуешь на выездном заседании суда, в момент экспертизы. Немецких солдат интересует, прежде всего, качество вооружения противника и способ, как это вооружение применяется на местности: одним словом, русская техника с промышленной и тактической точки зрения. Они исследуют выкопанные русскими маленькие окопы, гильзы, брошенные винтовки, воронки от снарядов вокруг танка, они проверяют сталь, из которой он изготовлен, устройство обоих орудий, и качают головой: «Да, да, но...» Тайна немецких успехов объясняется в значительной степени этим всегда повторяющимся «но».

Наша колонна снова приступает к маршу, проезжает мимо длинных колонн пехоты, артиллерийских подразделений, румынской кавалерии. Грохот моторов разрывает красное облако пыли, которое висит над холмами. Холодная как лезвие вспышка солнечных лучей разрезает плотную дымку, отражается от стали танков, от крупов взмыленных лошадей. Ледяные порывы ветра бросают хлещущие комки земли через плотную пыль. Рот заполняется песком, глаза горят, веки кровоточат. На дворе июль, но холод силен. Сколько часов мы уже в пути? Сколько километров мы прошли? Солнце уже клонится к закату, влажность начинающегося вечера делает облако пыли тяжелее, отражается на стали танков. Орудия колотят на горизонте как огромная балка. Грохот приближается и удаляется в чередовании звучного и приглушенного эха.

Затем связной-мотоциклист колонны передает приказ остановиться и устроить лагерь на поле возле дороги, под защитой лесополосы. Скоро колонна находит предписанную для ночного отдыха позицию. Жужжание моторов опускается с неба над уже влажными тенистыми долинами и склонами. – Там идет бой, – объясняет мне старший лейтенант Лаузер, молодой житель Лейпцига с атлетическими плечами и молодыми глазами за толстыми стеклами очков для близоруких (он доцент в университете, если я не ошибаюсь), и указывает мне на одну близкую точку на горизонте, где облако пыли стоит выше и плотнее, как дым от пожара. Зеленый вечер легко ложится на деревья и нивы. По дороге проезжают несколько санитарных транспортов с ранеными. Насколько отличаются раненые этой войны от войны, что была двадцать пять лет назад! Я уже говорил это в другом месте: они больше похожи на рабочих, которые пострадали от аварии на своем заводе, чем на солдат, раненых в бою. Они молча курят, с бледными лицами. Автобус бухарестского городского транспорта, конфискованный для санитарно-медицинской службы, делает короткую остановку возле нашей колонны. Он занят легкоранеными, у многих перевязаны головы. У одного немецкого танкиста обе руки забинтованы до плеч. Его товарищ засовывает ему между губами зажженную сигарету. Танкист, с низко натянутым на лоб черным беретом, курит молча, глядя по сторонам. Как будто, он вообще не страдает от боли. Возможно, боль ничего не может причинить этим внутренне отвлекшимся от мучения их ран мыслям, этим как бы отсутствующим, таинственно погрузившимся в себя людям. Бледные лица исчезают в зеленом вечере.

Солдаты нашей колонны сидят на траве, едят намазанные джемом ломтики хлеба, пьют чай из термосов, кричат, шутят друг над другом или тихо беседуют. Они не говорят о войне. Я заметил, что они никогда не говорят о войне. Они поют, но почти как про себя, не в хоре. Короткая трапеза закончена, и они отправляются к своим машинам, подкручивают гайки, бьют кувалдами, стучат, смазывают коробки передач, ложатся под брюхо машин, чтобы проверить, чтобы что-то привести в порядок. Потом, когда наступает ночь, они, закутавшись в свои пледы, ложатся спать на сиденьях своих машин. Я тоже закутываюсь в одеяло и пытаюсь уснуть.

Свет постепенно усиливается, это луна. Я думаю об отступлении русских войск, об их мрачной, одинокой, отчаянной борьбе. Это не классический русский отход, как у Толстого в «Войне и мире», отход в зареве пожаров, по заполненным беженцами, ранеными и оставленным и брошенным оружием дорогам. То, что происходит здесь, это отход, который оставляет в воздухе холодную, пустую, безотрадную атмосферу фабрик после прерванной забастовки. Немного оружия на земле, несколько предметов одежды, тут и там обломки машины. Сильная забастовка не удалась. Наверняка на этом поле сражения вы не найдете лежащего на траве Андрея Волконского, как в ночь Аустерлица; а только несколько танкистов-стахановцев и туркестанских стрелков. Внезапно я слышу шаги на улице. Потом, неожиданно, хриплый голос, печальный голос. Он говорит по-русски, он говорит «нет, нет», с энергией, звучит как крик. Он говорит «нет», нет, как протест. Шаги удаляются. Я не могу видеть пленных в лицо; постепенно я крепко засыпаю, тону с закрытыми глазами за громом пушек.

5. Техника и рабочая мораль

Зэиканы в Бессарабии, 6 июля

Пока вчера наша колонна продвигалась от Прута на Шанте-Бани, по окаймленному красными облаками пейзажу (это были действительно красные облака, они были похожи на наклеенные на небо коммунистические пропагандистские плакаты), и пока вокруг меня на широкой поверхности нив с их переливающимся богатством уже созревшего к жатве урожая прокручивалась грязная пленка поля боя, с его разорванными снарядами советскими танками, разбитыми винтовками, гильзами, опрокинутыми машинами всякого рода, я должен был задать себе вопрос и ответить на него, что эта война – не такая, как другие и что задача внимательного рассказчика, непредвзятого и объективного очевидца этого Русского похода «образца 1941 года», должна очень отличатся от привычной задачи непредвзятого и объективного наблюдателя любой другой войны. Я сказал себе, что главное не в том, чтобы описывать обломки танков, трупы лошадей, короче: описывать знаки поля битвы так, как они представляются взгляду, а что важно попытаться поймать более глубокое значение, скрытый смысл этой своеобразной войны, извлечь ее особенный, неповторимый характер, объективно и без бесполезной и глупой предвзятости обратить внимание на все характерные отдельные части этой войны, на те элементы, которые нельзя было найти ни в одном из прежних походов в Польше, во Франции, в Греции, в Африке, в Югославии. Сгоревшие танки и мертвых лошадей, думал я, можно увидеть на всех полях битв. Они являются неизбежной составной частью любой войны. Но чтобы предложить читателю основные элементы объективной оценки не только в стратегическом, но и в моральном, историческом, социальном, человеческом отношении, говоря об этом походе против Советской России, нужно говорить о других вещах совсем другого значения.

В первую очередь нужно уяснить себе, что речь идет не о легкой войне, не о враге, которого легко победить. Возможная отрицательная моральная оценка Советского государства еще не противоречит признанию тех чрезмерных трудностей, с которыми немецкая армия сталкивается на этой войне. Русские войска жестко борются, они защищаются смело и выносливо. Добавьте к этому, что даже если бы русские войска отступали, не оказывая сопротивление, темп немецкого продвижения на этом фронте все равно не был бы другим. Это уже чудо, что удается продвигаться вперед на этой страшной территории на несколько километров в день.

Вчера в определенном месте я испугался, что нам придется остановиться и отказаться от дальнейшего продвижения. Представьте себе тысячи и тысячи машин (танки, легкая и тяжелая артиллерия, бензовозы, грузовики с боеприпасами, колонны походных мастерских, пекарен, санитарные транспорты, зенитные пушки и т.д.), представьте себе эти многие тысячи движущихся в колоннах машин на узких проселочных дорогах, на которых до колена проваливаешься в черную, вязкую, эластичную глиняную кашу, которую немецкие солдаты называют буной, по имени синтетической резины. К трудностям местности добавляется очень подвижная, упорная, ожесточенная оборона русских, которая с технической точки зрения очень эффективна; и, исходя из этого, можно понять, чем следует объяснить трудности немецкого продвижения. С другой стороны, чтобы понять истинные причины слабости русской армии по сравнению с немецкой, вовсе не нужно пользоваться полемическими аргументами: удобным методом (который я никогда и ни при каких обстоятельствах не буду использовать) умалять достоинства противника, описывая его трусливым или неспособным. Не нужно только с близкого расстояния рассматривать эту страшную военную машину, которой является немецкая армия. Я сегодня утром стоял на гребне холма, который опускается к деревне Зэиканы. Перед нами кружилось на ветру красное облако пыли битвы. Орудия беспрерывно гремели. Немецкие и русские самолеты кружились высоко над нашими головами, между величественными белыми перистыми облаками. И там внизу, на склонах складок местности, в основании низменности, на отлогой склонности другой стороны, на протяженности многих и многих километров, насколько хватало взгляда, было то, что я видел, как оно медленно катится вперед, даже не войско, а огромная движущаяся мастерская, бесконечно мощный сталеплавильный комбинат на колесах. Казалось, как будто тысяча фабричных труб, тысяча кранов, тысяча железнодорожных мостов, тысяча стальных крепостей, тысячи и тысячи шарикоподшипников, передаточных механизмов, сотни доменных печей и прокатных цехов Вестфалии, всей Рурской области здесь, на бескрайней плоскости нив Бессарабии, приступили к маршу. Как будто мощный завод Круппа, огромный Эссенский промышленный концерн, приготовился к наступлению на холмы вокруг Зэиканы, Шофрынканы, Братушени. Перед моими глазами была не армия, а гигантский сталеплавильный комбинат, с соответствующим сильным коллективом специалистов в работе, с точными правилами распорядка работы, которые скрывали на первый взгляд масштаб усилий. И больше всего удивило меня то наблюдение, что этот гигантский проезжий сталеплавильный комбинат при его прохождении оставлял за собой не дымящиеся руины, груды развалин, разрушенные поля, а мирные деревни и неприкосновенные поля. Я стоял рядом с солдатом Карлом, рядовым противотанковой артиллерии. – Красные отступают, – объяснил мне Карл, показывая на красное облако, поднимающееся к востоку от Братушени, от пяти до шести километров перед нами, на высоте за Зэиканы. Сначала я подумал, что это облако дыма, что русские при отступлении поджигали поля и деревни. – Нет, нет, – закричал Карл, качая головой. Нет, русские не разрушают ни полей, ни деревень. Тот факт, что они берегут урожаи и поселения, не содержит похвалу советским войскам. Современная военная техника, это она щадит поля. Только города предоставлены для атак. Города – это сборные пункты и места производства технических вспомогательных средств, материалов, вооружения, машин и т.д. Они и сами являются военной машиной. Современные армии стремятся уничтожить технический комплекс противника, не его поля и деревни. Машина, в точном смысле слова, разрушает вражескую машину. Когда затихает грохот битвы, когда гигантский движущийся сталеплавильный комбинат прокатывается мимо, тогда снова, как после бури в стихотворении Леопарди, можно услышать голоса животных, шелест ветра над нивами.

Вчера утром, после того, как мы перешли Прут, и вчера вечером в Шанте-Бани коровы стучали своими рогами по стальным бортам тяжелых танков, куры копались в поисках корма между гусеницами танков. Свиньи хрюкали во дворах. Крестьяне давали солдатам широкие ломти белого хлеба. Несколько часов назад в деревне перед Зэиканы свинья попала под колеса машины. Несколько солдат окружили мертвое животное, было видно, как они радовались тому, что смогут забрать ее с собой, зажарить и съесть, и они действительно взяли ее с собой, но только после того как ее владельца, старого крестьянина, вознаградили несколькими сотнями лей – румынской валюты. Всем это показалось естественным процессом, как крестьянину, так и солдату, эта мирная торговля, эта спокойная закупка скота на краю битвы.

Солдаты забрали свинью и со смехом вернулись к своим машинам, с той беспечной радостью, которая является наиболее бросающейся в глаза чертой характера этих рабочих-солдат. Меня поразило в солдатах это почти естественное уважение к праву крестьянина, и так же в крестьянине это простое принятие признания его права как что-то столь же естественное. Вероятно, во всем этом отражался не только моральный принцип, а как раз влияние, которое точность современной техники, машины, промышленной работы оказывает на мораль народа. Потому что нет никакого сомнения, что техника у рабочих-солдат в весьма значительной степени влияет на их моральные принципы, пока она сама не станет, наконец, моральным элементом.

Мы только несколько часов назад покинули деревню Шанте-Бани, и уже отряды связистов приступили к работе, чтобы проложить телефонную линию вдоль дороги, по которой ведется продвижение, сразу за авангардной колонной. Солдаты группами пилят стволы акаций маленькой переносной пилой, в ручку которой установлен бензиновый двигатель, другие снимают кору, обтесывают стволы, заостряя на концах, третьи просверливают дыры, чтобы закрепить фарфоровые изоляторы, пока в земле с равными интервалами копают ямы, чтобы установить столбы, так что вскоре длинный ряд светлых телефонных мачт ведет вниз с холма, через долину, снова вверх по другому склону и дальше в лес и исчезает от наших взглядов в направлении Штефанешти. Другие солдаты с крючьями в форме полумесяца уже трудятся наверху на мачтах, натягивая изолированные медные кабели. Это работа, во время которой вы не знаете, нужно ли больше любоваться быстротой, точностью или безупречным порядком, с которым она совершается. Там где связисты вбивают в землю последний столб, совсем близко от нас, другая группа начинает выкапывать могилы на маленьком кладбище, вырезать кресты из белой древесины акаций, выжигать раскаленным железом имена погибших на этих крестах. И движения этих солдат, их манера поведения, показывают такую же сплоченность, ту же самую простую деловитость, короче, такую же точность как движения и поведение солдат-связистов, которые строят линии телефонной связи, или вон тех механиков, которые ремонтируют двигатель, или тех зенитчиков, которые смазывают маслом механизм пулемета на машине возле меня. В движениях, в поведении всех этих солдат лежит такая же ясность, такая же объективная трезвость, которая, как мне кажется, является отражением основанной уже не только на ощущениях человечности, а связанной с техникой морального принципа, чем-то глубоким, сказал бы я, и в то же время абстрактным, чем-то глубоко личным и чистым.

Мы достигаем Зэиканы в первые часы после полудня. Русские войска покинули это место всего несколько часов назад. Я брожу между домами и садами. В пруду за прекрасной белой церковью со светлыми металлическими куполами сотни уток лениво резвятся между высокой осокой. Лошади пасутся на лугах, куры шумят за изгородями, на склоне коровы образуют белые пятна на зеленом фоне. Прибегают группы детей, чтобы поглазеть на немецкие машины, женщины со смехом выглядывают из-за забора, старики сидят у входной двери, надвинув низко на лоб свои высокие шапки из овечьей шерсти. Это обыкновенная картина, обычная абсурдная картина этих мирных и несколько испуганных деревень, оказавшихся в бороздах на полях сражений.

Я останавливаюсь перед дарохранительницей, одной из тех грубых деревенских дарохранительниц, какие можно увидеть, например, в альпийских деревнях вдоль дорог. Но не хватает креста, не хватает вырезанного из дерева Христа. Дарохранительница выглядит как только что отлакированная, ухоженная благочестивым усердием жителей; но Христос отсутствует, крест отсутствует. Старый крестьянин приближается ко мне, снимает меховую шапку, «katschjula», и крестится. – Большевики не хотели никаких икон и распятий, – говорит он мне; – они не хотели этого, – и он смеется, как будто над коммунистическим безбожием можно только смеяться. Немецкий офицер говорит мне позже, что молодые люди в деревнях, по-видимому, не думают так, как старики. Их, похоже, это совсем не интересует. Я вхожу в церковь. Все аккуратно, все чисто, стены выглядят только что окрашенными; но нет никаких икон, крестов, ничего, что напоминало бы о христианском культе. Также кресты наверху на куполах церквей исчезли. Несколько женщин рассказывают мне: – Большевики сверху сбросили кресты. Они не хотели ничего знать об этом, – и они смеются, как будто также и они считают такое безбожие смешным. Но в то же время они крестятся, тремя собранными вместе пальцами, и целуют кончики пальцев.

Штаб нашей колонны разместился в деревенской школе. Мы остановились в Зэиканах всего несколько часов назад, но уже функционирует телефонная станция, уже писари сидят за своими машинками. Главный зал школы чист, стены только что побелены известью. Скамьи новые, но уже запачканные чернилами, и дети уже вырезали на них что-то перочинными ножиками. На одной стене висит доска с расписанием уроков по-русски. Для деревенской школы довольно сложное расписание уроков. Много часов в неделю выделены «пролетарскому мировоззрению». Когда я возвращаюсь к своей колонне, батареи зенитных пушек начинают яростно лаять. Группа из двадцати трех советских бомбардировщиков летит высоко над нашими головами, на высоте примерно полутора тысяч метров. Отчетливо можно узнать очертания контуров бомбардировщиков «Мартин», четко выделяющиеся на синем и белом небе. Снаряды зенитных пушек взрываются рядом с самолетами, хвост эскадрильи отделяется и потом снова включается в боевой порядок. Они летят в восточном направлении, возвращаются назад с какой-то операции над нашими линиями снабжения.

Через несколько секунд два немецких истребителя с быстротой стрелы рассекают небо, преследуя вражескую эскадрилью, которая исчезает за огромным парящим на горизонте облаком.

- Русская военная авиация очень активна в этих дни, – говорит мне офицер нашего штаба, капитан Целлер, – они бомбят мосты через Прут и атакуют колонны на наших тыловых позициях. Они хоть и мешают, но причиняют только небольшой ущерб.

Он говорит о сопротивлении советских войск и делает это как военный, без преувеличений, объективно, не выражая никаких политических оценок, не пользуясь никакими аргументами, помимо аргументов технического рода. – Мы смогли захватить совсем немного пленных, так как они борются до последнего. Они не сдаются. Их техника не выдерживает сравнения с нашей; но они умеют ею пользоваться. Он подтверждает, что на этом фронте русские подразделения состоят преимущественно из представителей азиатских народностей. Только подразделения специалистов состоят из русских. Мы отправляемся посетить двух пленных офицеров, летчика и лейтенанта-танкиста.

- Они очень примитивны, – замечает капитан Целлер. Это единственная оценка нетехнического рода, которую я слышу от него. И это, по-моему, ошибочная оценка; «буржуазное» суждение.

Лейтенант авиации осторожно курит и глядит на нас пристально и бодро. Он с заметным любопытством рассматривает мою форму итальянских альпийских стрелков. Но он не говорит. Из них двоих, говорят мне, он более упрямый молчун. Он отказался давать какие-нибудь показания. Он выглядит как мужчина из народа, вероятно, он происходит из крестьянской семьи. Лицо прямоугольное, гладко выбритое, нос немного широкий. Он выпрыгнул с парашютом из горящей машины. Если русским летчикам приходится приземляться на немецких позициях, они большей частью защищаются с помощью пистолета. Здесь он был безоружен. Во время его прыжка с парашютом пистолет выскользнул у него из кармана. Он с равнодушием позволил себя задержать. Лейтенант-танкист – человек сильного, коренастого телосложения, с жестким лицом с грубыми чертами. Он происходит, пожалуй, из рабочего слоя. Он белокурый, со светлыми глазами, довольно большими ушами. Он сидит и курит, улыбаясь. Он глядит на меня. Я обращаюсь к нему по-русски. Он говорит мне, что сожалеет, что попал в плен. – Вы хотели бы продолжать сражаться?

Он не дает ответа. Потом говорит, что это была не его вина. Он исполнял свой долг и ему не в чем себя упрекать. – Вы коммунист? Он не отвечает. Тогда он говорит мне, что он несколько лет был рабочим на шарикоподшипниковом заводе, в Горьком, который раньше назывался Нижний Новгород. Он смотрит на нескольких солдат, которые разбирают цилиндры двигателя. Видно, что ему тоже очень хотелось бы поработать с двигателем. Он выбрасывает сигарету, снимает шапку, чешет голову. Он производит впечатление безработного.

К вечеру наша колонна снова продолжает марш. Аддьо, Зэиканы. Колеса транспортных средств до осей погружаются в глубокую грязь. Их приходится буквально толкать вперед. Мы обгоняем длинную артиллерийскую часть; каждое орудие, каждый груз боеприпасов тянут шесть, восемь пар лошадей. Эскадрон кавалерии выделяется на гребне холма, на фоне бело-облачного неба, которое заходящее солнце простреливает мрачными кроваво-красными штрихами. Через несколько километров, в зеленой котловине, нам открывается деревня Шофрынканы. Возвышенности вокруг еще лежат в свете, но впадина долины с населенным пунктом наполнена плотной влажной тенью. Внезапно жужжание самолета доносится из сплетения облаков; первая бомба падает на дома Шофрынканы; затем еще одна, и потом еще больше. Красные огни взрывов расщепляют тень там внизу, перед нами. Красная колонна поднимается на краю деревни, треск и грохот разрастаются над цепями гор. Это могут быть только два или три бомбардировщика, не больше. Затем два немецких истребителя разрывают пурпурное вечернее небо и бросаются на русские машины. Один «Мартин», пылая, падает за лесом, в направлении Братушени. Вскоре после этого мотоциклист сообщает, что мост у Шофрынканы разрушен, и еще одна бомба упала на две машины с боеприпасами. Много погибших. Нашей колонне придется устроить лагерь здесь на высоте, и ждать, пока мост не отремонтируют. Наверное, нужно будет остаться здесь надолго. Несколько домов Шофрынканы горят. Справа от нас, на довольно незначительном удалении, беспрерывно стреляют тяжелые гаубицы, вдали слышен грохот попаданий и взрывов. Тут и там, светлой ночью, разносятся винтовочные выстрелы рассеянных русских солдат. Бледная торжественная луна медленно поднимается из нив.

6. Хорошенько рассмотрите их, этих мертвецов

Братушени, 7 июля

Уже полночь, когда колонна снова приступает к маршу. Холодный ветер косо разрезает тонко-отточенное стекло воздуха. Это прозрачный воздух, с бликами, как вода в лунном свете. Мы спускаемся в Шофрынканы. Дом на краю деревни еще горит. Шофрынканы – это не столько деревня, сколько большое сельское местечко с рынком, с белыми домами между грецкими орехами, ясенями и липами. У нас приказ расположиться на противоположной высоте края долины, чтобы прикрыть левый фланг колонны, которая ввязалась в тяжелый бой вблизи Братушени справа от нас. Нам нужно поторопиться. Слишком много времени уже потеряно перед разрушенным мостом у Шофрынканы. Машины глубоко погружаются в болото. Дорога, если можно так назвать эту протоптанную дорожку, покрыта толстым слоем неосязаемой пыли, которая при каждом порыве ветра, каждом самом тихом дыхании ветра, поднимается вверх плотными красными облаками; но всюду, где глинистый грунт удерживает дождевую воду или где какой-либо водоток пересекает путь, вязкая тина засасывает колеса и гусеницы, и машины медленно тонут в «буне», как в речном песке.

Солдаты двигают машины вперед мышечной силой. В яростном тарахтении моторов хриплое дыхание людей приобретает нечто кошачье. Между тем луна зашла, в ставшей теперь темной ночью нас обстреливают спрятавшиеся в лесах и нивах русские солдаты. Пули свистят высоко над нашими головами. Никто не реагирует, как будто не замечает этого. Уже нужно что-то иное, чтобы отвлечь этих рабочих-солдат от их работы. Связного старшего лейтенанта Вайля обстреляли из пулемета, когда он доставлял приказ в Зэиканы. Это не настоящие партизаны, а отставшие от своих частей советские солдаты. Они стреляют в отдельных солдат, обстреливают фланг и арьергард колонн. Так мы входим в Шофрынканы, едем по деревянному мосту, который саперы соорудили за несколько часов; стволы деревьев, положенные над грубо сколоченными балками, качаются и охают, сгибаются под весом машин. Жители местечка убежали в леса, чтобы спрятаться от советских воздушных налетов. Только собаки остались, они лают за заборами опустевших домов. Нам понадобится более часа, чтобы проехать деревню. Нам приходится толкать и тащить машины. Жидкая грязь течет вниз по мне, наполняет мне сапоги. Я хочу есть. У меня еще есть несколько ломтей хлеба и немного сыра.

Там перед нами взрывы снарядов раскалывают ночь с красным сверканием. Треск тяжелых снарядов заглушает шум моторов. Офицер кричит, его голос металлический, жесткий и резкий. Однажды наша машина сваливает в дыру с жидкой грязью. Двадцать солдат прибегают к нам на помощь, пытаясь снова поставить машину на ее четыре колеса. Это не удается. Нам приходится ждать, пока гусеничная машина не возьмет нас на буксир и с силой не вырвет нас из липких эластичных клещей «буны». Мой фотоаппарат остался в грязной дыре. Мне особенно жаль кадры на уже экспонированной пленке. Я утешаюсь мыслью, что со мной могло произойти что-то куда более плохое. Мы проезжаем мимо последних домов Шофрынканы и поднимаемся по склону высоты за деревней. Дорога становится непроходимой, машины противятся подъему вверх, снова и снова скользят назад. Лучше ехать наискось напрямик через поле сои. Колеса находят упор на широких листьях, на длинных крепких стеблях.

Один из наших пулеметов начинает прочесывать огнем огромную волнистую поверхность полей слева от нас, чтобы заставить замолчать русское гнездо сопротивления, спрятавшееся между высоких хлебов. Утро уже брезжит, когда наша колонна, наконец, достигает высоты. Там перед нами, на гребне легкого, безлесного, пшенично-желтого холма ясно выделяется на фоне светлого неба советский танк. Он медленно приближается к нам, стреляя. Он останавливается и стреляет из пушки в носовой части. Потом он катится дальше, отчетливо можно различить скрип гусениц; как будто он вынюхивает след, который невидимо проходит через борозды.

Внезапно он начинает стрелять из пулеметов, но без поспешности, так, как если бы он хотел только проверить оружие. Затем он быстро спускается со склона, к нам, снова поворачивает широкой дугой и стреляет из пушки. Можно было бы сказать, что он кого-то ищет, кого-то зовет. До тех пор пока, наконец, из хлеба не появляются несколько солдат, бегут прямо, появляются еще следующие, тут и там, их в целом может быть примерно сто. Наверное, это арьергард или, вероятно, отрезанное от своей части подразделение. Солдаты, кажется, медлят. Они ищут выход. – Бедные парни, – говорит рядом со мной старший лейтенант Вайль. И тут солдаты приходят в движение в нашу сторону и стреляют. Внезапно они исчезли. Видимо, на склоне холма есть какая-то траншея, углубление или складка местности в том месте. Вокруг танка можно увидеть, как брызжут вверх комья земли при попаданиях наших минометов. Тарахтение пулеметов продолжает тянуться вдоль фланга колонны, как огромная молния. Затем видны несколько немецких солдат, справа от нас, которые, нагибаясь, рассыпаются в стрелковую цепь, стреляя из легких пулеметов. Противотанковая пушка выпускает несколько снарядов по русскому танку. И теперь два немецких танка стоят с резким силуэтом на гребне высоты, точно сзади над русским. Наша колонна получает приказ тоже продвигаться вперед, для поддержки передовой группы. Красные медленно удаляются, но огонь не прекращают.

Мы спускаемся с холма, поднимаемся вверх по противоположному склону. Немецкий солдат, который был ранен в ногу, сидит на земле. Он смеется, проводя тыльной стороной ладони по запачканному засохшей грязью лицу. Санитар со смехом подходит к нему, становится рядом с ним на колени и начинает чистить рану. Русские медленно отходят, они идут прямо по высоким колосьям и стреляют. Советский танк, развороченный попаданием, лежит на боку.

Внезапно гигантский голос громкоговорителя гремит «Внимание, внимание!» И потом звуки танго, смешанные с металлическим треском, ревут из глотки большой воронки, которая установлена на крыше подвижной звуковещательной станции роты пропаганды. Солдаты в диком восторге. Гремящая музыка сопровождает шум моторов, тарахтение пулеметов, скрежет шестерен в гусеничных цепях.

«Я люблю тебя, смуглая Мадонна…», поет грубоватый голос в громкоговорителе. Колонна останавливается; яростные пулеметные очереди тянутся высоко над нами. Я подхожу к лейтенанту, который командует взводом роты пропаганды, которая присоединяется к нашей колонне. Когда я предлагаю ему сигарету, я вижу, как он как слепой протягивают наощупь руку к сигарете. Он потерял свои очки. Он смеется, проводит двумя пальцами над веком, поясняя: – Во второй раз с начала войны я теперь потерял очки. Вот таким, ощупывающим вслепую, я вступал в Париж.

Колонна снова приступает к движению, вскоре после этого мы проходим мимо расстрелянного русского танка. Несколько мертвых советских солдат лежат вокруг него среди колосьев. Двое лежат на спине с расставленными врозь ногами; другие съежившись на боку. Им примерно по двадцать лет. Почти все монголы. Только двое, по-видимому, русские. Санитар переходит из колонны к погибшим, ощупывает их, исследует одного за другим. Колонна остановилась, солдаты нагибаются из своих машин, рассматривая мертвецов. – Тут уже ничего не поделаешь, – говорит санитар. Форма некоторых из погибших сшита из темно-серого сукна, с синим или красноватым оттенками, у других защитного цвета. Все в сапогах. На головах у них шапки, а не каски. У двух из них, один из них монгол, на голове есть что-то вроде кожаного шлема, похожего на шлем летчика. Наверное, они принадлежали к экипажу танка. Странно, мертвецы этой войны. Они лежат на пшеничной ниве как случайное явление. Так абсолютно непричастно, также на этом огромном, слегка опирающемся на гребень высоты небе. Дыхание хлебного поля распределяется в воздухе с зелеными и желтыми тонами. Ветер как волна проносится над полями, волна колосьев наталкивается на горизонт, слышится это длинный, таинственный шум готового к жатве урожая. Мертвецы – как будто выброшенные штормом на берег жертвы кораблекрушения. Прибитые к берегу мягкой волной хлебной нивы.

Солнце ясно стоит в холодном воздухе утра. Из деревни Братушени недалеко за нами слышны хриплые голоса петухов, рев коров. Крестьяне группами появляются у заборов вокруг их домов, другие выползают из огромных куч соломы. Женщины и дети заползали на ночь в солому, чтобы спать. Странная война. Серая сталь бронированных колонн задевает деревни, задевает мягкие волны нив, задевает дряхлые дома из соломы и глины: она задевает их, не касаясь их. Это кажется чудом, и все же это только результат доведенной до совершенства техники, научного метода ведения войны.

Танковая колонна – настоящий точный инструмент. Кажется, будто только машины уязвимы, будто эта необычная война должна уважать человеческую жизнь. Это причина, по которой мертвые на этих полях сражения выглядят такими случайными, вне логичных последствий этой войны. В них есть что-то противоречивое, они будят даже в солдатах чувство неожиданности, непонимания. Они – реальность вне всякого правила, вне всякого закона, неожиданный результат неудачного эксперимента, ошибки в этом военном механизме. То, что придает вид реальности этим мертвецам, что снова приобщает их к логике природы, это факт нерационального, абсурдности ее смерти.

Только что во время этого короткого боя у меня на некоторое время возникло впечатление, что машины действовали как живые тела, почти как существа с собственной волей, с собственным интеллектом. И те люди, которые бежали по ниве и стреляли по жесткой стальной броне танков, казались мне не принадлежащими к этому процессу, к этому страшному столкновению машин. Я подхожу к мертвецам, я рассматриваю их одного за другим. Почти все они монголы. Они уже не сражаются, как раньше, только с винтовкой или с длинной пикой, сидя на крупах своих худых степных лошадей, а воюют машинами, впрыскивая масло в коробку передач, внимательно прислушиваясь к ритму двигателей. Они борются, склоняясь уже не к гриве лошади, а к панели приборов с множеством инструментов. «Стахановцы» армии Сталина, «ударники», настоящие продукты «пятилеток», пятилетних планов, результаты знаменитой ленинской формулы (советы + электрификация = большевизм), доказывают, что они способны выдержать страшное кровавое противостояние с рабочими-солдатами немецкой армии. Моторизация армий пользуется не только «специальным образованием» фабричных коллективов, но и технической тренировкой масс как последствием индустриализации сельского хозяйства. Именно здесь кроется значение этой войны, смысл этой конфронтации Германии и России. Это конфронтация не только людей, но и машин, техники, методов индустриализации. Не инженеров Геринга и Стаханова, а организационной работы национал-социалистов и советских пятилеток. Конфронтация двух народов, которые с помощью индустриализации или скорее «моторизации сельского хозяйства» приобрели для себя не только технику, но и «мораль» рабочего, которая необходима, чтобы суметь сражаться на этой войне. То, что противостоит друг другу в этом русском походе, как на немецкой, так и на советской стороне, это две армии, нерв которых преимущественно состоит из специализированных рабочих и «индустриализируемых» крестьян. По той манере, как воюет русский солдат, становится ясно, что «мужик» 1941 года борется также как современный рабочий, больше не как просто «мужик». Это первый раз в военной истории, когда друг другу противостоят две армии, в которых военный дух объединяется с рабочим духом, с «рабочей моралью», и в которых военная дисциплина сливается, сплавляется с технической дисциплиной труда, коллектива квалифицированных рабочих. Также с социальной точки зрения это обстоятельство, без сомнения, весьма интересно. Я думаю об ошибке всех тех, которые в момент начала похода в Россию надеялись, что при первом столкновении в Москве произойдет революция. Они ожидали, другими словами, что крушение системы будет предшествовать крушению армии. И они тем самым доказали, что они не поняли дух советского общества. Больше, чем колхозы, большие сельскохозяйственные коллективные предприятия, больше, чем мощные заводы, которые создали русские, больше, чем их тяжелая промышленность, самое важное промышленное творение коммунизма – это армия.

Все в ней, от оружия до духа этой армии, – результат двадцати лет промышленной организации, технического воспитания квалифицированных коллективов. Настоящий организм советского общества – армия. Не по устаревшему милитаристскому понятию; а потому, что по армии можно понять уровень развития и промышленного прогресса, который был достигнут коммунистическим обществом. (Так же, как и на другой стороне немецкая армия является мерилом и суммой технического промышленного прогресса в современной Германии). Сами русские тоже всегда считали так. Вполне справедливо, что это подтверждает непредвзятый, объективный свидетель, свидетель характера того, как реагирует и сопротивляется коммунистическая армия при столкновении с немецкой армией, свидетель того поведения, как сражаются индустриализируемые крестьяне, специализированные рабочие, большая масса стахановцев советской революции.

Среди этих мертвецов, говорил я, лежат двое русских. Больших, сильных, с длинными руками. Их светлые, ясные глаза широко раскрыты. Это два специалиста, два рабочих-стахановца. Несколько немецких солдат молча рассматривают их. Один из них осматривается в поисках цветов; в ниве есть только несколько красных цветов, что-то вроде мака. Солдат медлит перед этими цветами; потом он вырывает пучок колосьев и прикрывает им лица обоих погибших. Другие солдаты смотрят молчаливо, они грызут кусок хлеба.

(Хорошенько рассмотрите их, этих мертвецов, этих мертвых татар, этих мертвых русских. Это новые трупы, совершенно «новые». Только что поставленные большой фабрикой пятилетки. Посмотрите на их глаза, какие они светлые и ясные. Узкий лоб, рот с сильными губами. Крестьяне? Рабочие? Это трудящиеся, специалисты, ударники. Из какого-то из тысяч и тысяч колхозов, из какого-то из тысяч и тысяч заводов Советского Союза. Посмотрите внимательно на их лоб: узкий, жестко решительный. Все они такие. Серийно произведенные. Они все похожи друг на друга. Это новая раса, жесткая раса. Трупы рабочих, которые пострадали в результате несчастного случая на своем рабочем месте). Подвижная звуковещательная станция снова начинает хрипеть: «Я люблю тебя так сильно...» Солдаты смеются. Они сидят на крыльях грузовиков, на спине танков, их ноги свисают вниз в люки. Они едят. В этих колоннах нет определенного часа для трапез. Тут едят, когда есть время. У каждого солдата есть при себе солдатский хлеб, свой джем, свой термос с чаем. Время от времени, даже во время боя, солдат достает из своего вещмешка ломоть хлеба, намазывает его джемом, подносит ко рту одной рукой, пока другая держит штурвал или сжимает приклад пулемета. Офицеры едят с солдатами, как солдаты. «Я люблю тебя так сильно...», каркает подвижная звуковещательная станция.

Воздух мягок. Хлебные колосья колышутся на ветру. Соевые поля шумят как шелестящий шелк; леса подсолнухов медленно поворачиваются на своих высоких стеблях вслед за солнцем, медленно открывают свой большой желтый глаз. Величественные белые облака перекатываются по небу. Русские солдаты спят, вытянувшись в бороздах, с лицами, накрытыми колосьями хлеба.

На холме напротив вздымаются высокие фонтаны земли под русскими снарядами. Один из отставших от своих русских, скрывшись в ниве, делает несколько скудных выстрелов из винтовки. Пули с тихим визжанием хлещут над нашими головами. Солдаты смеются, едят и смеются. Двигатели грохочут. Лица солдат, их руки, выглядят более красными, полными жизни, более нежными в контрасте со всей этой бронированной сталью.

7. Красная ферма

Скуратово, 8 июля

Мы останемся на целый день в этой усадьбе. Наконец, несколько часов отдыха. Мы находимся примерно в десяти километрах к северо-востоку от Братушени, между деревнями Кетрушика Нова и Кетрушика Стара. Место, где находится усадьба, называется Скуратово, вероятно, усадьба как раз и дала имя этому месту. Издали Скуратово представляется взгляду как роща или, пожалуй, лучше как парк виллы под Венецией. Только парк окружен не стеной, как в Венеции, а забором из штакетника. Дома, конюшни, другие здания имения не видны издалека, настолько они низкие, согнувшиеся под тяжелым зеленым грузом листвы деревьев. Все же, если приблизиться (это было сегодня в половине четвертого утра, когда наша колонна, оставив слева Кетрушику Нову, достигла окрестностей Скуратово), постепенно между деревьями замечаешь, как появляются крыши, светятся стены домов, конюшен, сараев. Вокруг бесконечно простирается земля, волнистая как море хлеба: чудесный, исключительно женственный ландшафт в гармоничности своих форм, из-за плодородия своего лона, из-за материнского, того готового к материнству, что содержат в себе нивы, когда предстоит жатва. Мы въехали на двор. Никого. Хозяйство казалось покинутым. Пестрая семья уток, кур, кошек исчезла при нашем появлении. Собака с тремя маленькими щенками, которых она как раз кормила грудью, смотрела на нас, не двигаясь. Она лежала на небольшой кучке соломы у стены конюшни; поднимающееся солнце постепенно распространялось на стене как масляное пятно. Но воздух был холоден. Теперь ветер, утихомирившийся в середине ночи, медленно просыпался с длительной дрожью. Пока мы шли через двор, пожилой мужчина появился в дверях конюшни. И за углом сенника обнаружились женщины и дети, и, наконец, мужчина примерно сорока лет, который вел на поводе впряженную в телегу лошадь. Они, как было заметно, были смертельно усталыми, они, кажется, возвращались домой после долгой и тяжелой работы. Лица бледные от переутомления, покрытые засохшей глиной, в волосах солома. Я подумал, что они, конечно, убежали в поля, два или три дня прятались в страхе среди колосьев, когда фронт продвигался от Шофрынкан к Братушени, а оттуда к Скуратово. Теперь они вернулись и нашли свое имущество целым, дома, конюшни, сараи для запасов нетронутыми.

Меня удивляло, даже почти обижало их равнодушие. Они вовсе не казались ошеломленными, они даже, кажется, не радовались. Они также не говорили нам «Доброе утро». Старик снял свою высокую шапку из овечьей шерсти, другие смотрели на нас; потом все отвернулись, дети убежали через двор, девушки исчезали за зданием, мужчина выпряг лошадь и пошел к конюшне. Старик приблизился ко мне, перекрестился, сказал мне по-русски «доброе утро» и сразу потом добавил еще по-румынски «sanatate».

Это советская ферма, подумал я. Только несколько часов назад большевики покинули это место, всего несколько часов эта область уже не подчиняется советским законам; всего несколько часов. Эти деревни, эта усадьба больше не принадлежат к экономической, политической и социальной системе Советского Союза. Структура, организация коммунистического господства еще исправна; еще не было времени, чтобы искоренить советский след, стереть линии коммунистической архитектуры. Эта ферма представляется мне в этот момент, на немного мгновений, думал я, так, как на немного мгновений тела Атридов представились глазам Генриха Шлимана, когда он вошел в царские могилы в Микенах, прежде чем они рассыпались в пыль. Я хочу хорошо рассмотреть их, как только возможно подробно. Потому что эта усадьба – это ячейка экономического и общественного советского организма, нетронутый, совершенный микрокосм коммунистического общества, сельского хозяйства Советского Союза. Неожиданная удача досталась мне, можно сказать, испытать передачу этой ячейки от социального, политического и экономического советского механизма к другому; наблюдать эту метаморфозу в ее критическом мгновении. Это было неповторимое мгновение, которое я переживал теперь: исторически неповторимый опыт. Из коммунистического общества я мог воспринимать в этой «ячейке» только сумму подробностей. Но как раз из подробностей (о которых я хотел бы сообщать объективно, без полемического намерения; полемическая позиция была бы здесь абсолютно неуместной), как раз из наблюдаемых вблизи деталей, даже из самых незначительных, можно извлечь смысл такой метаморфозы, гораздо лучше, чем из далекой и широкой перспективы.

В то время как колонна устраивает позицию для отдыха (даже позиция для отдыха является боевым порядком), и солдаты маскируют свои серо-стальные машины вязанками колосьев пшеницы и ржи, связками подсолнухов и стеблей сои, и устраивают тут и там в полях маленькие противотанковые пушки и зенитные пулеметы (машины штаба устраивают себе стоянку на большом дворе за главным корпусом под защитой нескольких рядов деревьев), я совершаю прогулку по усадьбе и наблюдаю за тем, что происходит вокруг меня.

Слева при входе во двор есть здание, конюшня. Я останавливаюсь у двери. Перед кормовым корытом, полным сена, корова, спокойно жуя, поднимает на меня взгляд. Конюшня в беспорядке. Сено вразброс валяется на земле, вилы, опрокинутые ведра тут и там. Я снова выхожу и оказываюсь перед стариком, которого я заметил еще раньше. Мужчина и девушка на другом конце двора запрягают в телегу двух худых лошадок с длинными гривами. Мужчине около сорока лет, его движения медленны. У девушки жесткое лицо, энергичное, умное, она движется резко, почти гневно. Она даже не смотрит в мою сторону. Женщина появляется у двери дома, она не причесана, лицо запачкано глиной, глаза покрасневшие и распухшие. Она пристально смотрит на меня, потом поворачивается и закрывает за собой дверь. Я спрашиваю старика о том, где сеновал. – Здесь, – говорит он, – но он пуст. – У вас больше нет сена? Действительно нет? – Нет, господин.

Собственно, он говорит не «нет, господин», а «нет, товарищ». Однако он немедленно добавляет по-румынски: «Nu domnule». Потом он бормочет несколько слов по-немецки, которые я не понимаю.

- Русские солдаты забрали сено, – говорит он.

- Здесь была большевистская кавалерия?

- Здесь нет, но в Кетрушике Нове. У них было много лошадей. Они собрали все сено из всех усадьб и дворов в окрестности. И мое тоже.

- Они вам за него заплатили?

- Конечно.

- Они заплатили справкой о реквизиции или деньгами?

- Они дали мне талон.

- И как вам его оплатят?

- В Шофрынканы, в сборном пункте приема.

- В Шофрынканы теперь немцы. Коммунисты ушли. Вы этого не знаете?

- Да, я знаю. Вы думаете, пункт приема урожая тоже исчез?

- Прежний да. Но мы быстро устроим новый.

- Тот же пункт приема?

- Не тот же, но другой.

Старик рассматривает меня. Он говорит по-русски: – Да, да, я понимаю. Потом он добавляет по-румынски: «Eh, intzeleg», я понимаю. Видно, что он размышляет, что он старается понять. Но, кажется, он не очень озабочен своим талоном, которым он не сможет воспользоваться. У меня возникает впечатление, что он думает о чем-то другом, о чем-то менее определенном, но более серьезном, более срочном. Рядом с конюшней находится большое помещение, что-то вроде зернохранилища. Почти все помещение покрыто горой маленьких круглых темно-серых семечек. Я спрашиваю старика, как они называют эти семена, для чего они употребляются. – Это масляные семечки, – отвечает он. Это, должно быть, соевые семена. К одной стене прислоняется высокая стопка пустых мешков; на противоположной стене стоит ряд полных мешков. – Мы как раз собирались наполнять мешки, – поясняет старик, – но нам пришлось прервать работу. Мы должны были уйти отсюда.

Мы через маленькую дверь попадаем в большое помещение, которое наполнено гигантской массой подсолнечных семечек.

- Вы должны были все это сдавать государству, все эти семечки? – спрашиваю я старика.

- Государству? Нет. Их нужно было привозить на сборный пункт для приема.

- Это одно и то же.

- Нет, не сдавали государству. Мы привозили их на пункт приема, – повторил старик.

- Вам за это платили?

– Конечно.

Старик рассказывает, что в этот год был прекрасный урожай подсолнечных семечек. И уборка урожая зерновых тоже хорошо началась. – Но с этой неразберихой, – говорит он, – с этой войной (сначала он говорит по-русски «война», потом добавляет по-румынски «razboiu») – для нас придет беда, если мы не сможем продавать урожай. Коммунисты покупали все у нас, – говорит он.

- Вы наверняка найдете покупателя как до сих пор, – говорю я.

- Как до сих пор? И кого же?

- Вы доставите масляные семечки и зерно на пункт приема, и они вам заплатят за них.

- На советский пункт приема?

- Нет, на немецкий.

- Ах, у вас тоже есть такие пункты приема?

- Естественно.

Старик смотрит вопросительно, вертит шапку в руках, он хотел бы спрашивать дальше, но по нему видно, что он не решается на это.

- Сколько у вас лошадей? – спрашиваю я его. Он отвечает, что у них в целом в хозяйстве было пятнадцать лошадей. Лучшие получили большевики. Девять остались ему. Мы пересекаем двор и вступаем в большую конюшню. В яслях стоят семь лошадей. В углу конюшни свален свежий корм: гора травы, зеленого зерна и клевера. Это худые маленькие лошади, растрепанные, с впалыми боками. Меня удивляет, что при таком изобилии кормов в этой местности все лошади здесь в таком плохом состоянии. – Это такая порода, она ни к чему не годится, – говорит старик. Мы идем назад через двор и входим в сарай с сельскохозяйственными машинами. Две молотилки, четыре или пять косилок, я думаю, и трактор. У стены поставлены в ряд канистры с керосином, бензином и машинным маслом. Прежде всего, косилки, как я замечаю, в плохом состоянии. – Да, – говорит мне старик, – отдать их в ремонт или хотя бы купить запчасти к мотору было тяжело и длилось долго. Мы должны были ждать, пока приедут механики из колхоза. Но в колхозе Шофрынканы никогда не было механика. Он должен был приезжать из Кишинева, иногда даже из Балты. Если приезжали в Шофрынканы, то нам говорили: завтра, приезжайте завтра, и вот так машины пришли в негодность. Он качает головой и чешет короткую жесткую белую бороду. – Машины принадлежат вам?

- Молотилки принадлежат колхозу. Мы получаем их только в аренду. Мы должны передавать их дальше в аренду другим дворам, когда жатва. Другие машины принадлежат двору.

Мы осматриваем другие хлева, сеновалы, склады для масляных семечек, два больших сарая для зерна. Довольно большое хозяйство и, как мне представляется, также хорошо оборудовано. Все же, в целом я насчитал только три коровы. Мне это кажется слишком мало для такого большого предприятия.

«Господский дом», то есть жилой дом прежнего владельца тоже относится к имуществу хозяйства. Это низкое строение, со стенами из соломы и глины, которые оштукатурены снаружи и внутри толстым слоем гипса. Вдоль передней стороны проходит веранда с маленькими деревянными колоннами. Вокруг дома лежит что-то вроде сада, полного отбросов, лохмотьев, гниющей соломы. Несколько кур копаются в мусоре.

Старик рассказывает мне, что прежний владелец был румынским евреем. Я останавливаюсь у двери и не могу не засмеяться. Владелец! Это слово, в этот момент, в этом месте, при этих обстоятельствах, кажется мне абсурдным, смешным, жалкое, поблекшее слово, совсем устаревшее слово. Я смеюсь. Слово из мертвого языка. По различным, без сомнения очень различным причинам это слово, как для меня, так и для старого крестьянина кажется обладающим очень странным звучанием, почти как будто у этого слова нет настоящего смысла. Но старик, похоже, вовсе не беспокоится из-за возможного возвращения прежнего владельца. (Мне представляется, что он говорит слово «еврей» с определенной горечью. Затем он продолжает: – И комиссары для реквизиций и на сборных пунктах для приема урожая все были евреями. Он крутит шапку в руках туда-сюда, и рассматривает меня. Я прекрасно понимаю, о чем он думает. Но я делаю вид, как будто я не понял). Для него гораздо важнее узнать, будет ли отошедшая колхозам земля возвращена прежним владельцам. Участок земли, который принадлежал имению Скуратово, тоже был передан колхозу Шофрынканы. Я этого не знаю. Все зависит от того, как закончится война.

Я сажусь на стул, в комнате, которая была, пожалуй, когда-то кабинетом «владельца». В комнате еще стоит кушетка. На большом стеллаже стоят и лежат без разбора несколько сотен книг. Большей частью французские издания, естественно; много томов Поля де Кока. Несколько томов Макса Нордау. В «господском доме» некоторое время жили двое советских служащих, два инспектора пункта сбора урожая, как я думаю.

- Вы устали? – спрашивает меня старик. Он советует мне, чтобы я улегся на кушетке. Спасибо, лучше не надо. – Если бы здесь был сборный пункт для приема клопов, – говорю я, – это был бы великолепный урожай. Старик смеется и чешет бороду.

- Нет ли у вас немного хлеба, немного сыра? – спрашиваю я его.

- Да, думаю, найдется, – замечает старик.

Мы покидаем господский дом. В другом конце двора мы видим девушку в красной косынке, которая наблюдает за работой трех пожилых мужчин, засыпающих семечки в мешок. Эта та самая девушка, которая только что помогала мужчине запрягать лошадей. Время от времени ее голос становится громким. Три крестьянина продолжают работу, ничего не отвечая. Старик обращается к девушке.

- Хлеб есть, сыра нет, – отвечает девушка сухо. Старик делает сожалеющее лицо.

- Могу я получить немного молока?

- Молока? Просто идите в хлев. Там стоит корова.

Тут я кладу свою ладонь ей на руку. Я говорю: – Domnisoara bolschevika, я не умею доить. Девушка смеется и говорит: – Извините, domnule, но вы видите...

- Я заплачу вам за молоко.

- Не поэтому... Вам не нужно за него платить.

Она идет в хлев, берет одно из ведер на стене, смотрит, чистое ли оно, идет вымыть его у колодца, возвращается, становится на колени рядом с коровой. Потом она встает, подает мне ведро, с молоком высотой в два пальца.

Старик приносит мне кусок белого хлеба. Немного жесткого, но хорошего.

Я макаю хлеб в молоко на дне ведра. Женщина смотрит, как я ем. Потом она уходит, не попрощавшись. Я думаю: «Она плохо ее воспитала». Тогда я улыбаюсь. Она, должно быть, очень толковая девушка. Она работает, она, собственно, и поддерживает здесь порядок. Она нравится мне, в принципе. Я думаю, что я очень хорошо смог бы доить корову, своими руками. – Прекрасное животное, – говорю я.

- Мы заплатили за нее триста рублей, – говорит старик.

- У кого вы ее купили?

- У колхоза.

- Вы сказали, триста рублей? Целых триста?

- Дорого, я знаю. Но это прекрасное животное. Немецкий солдат появляется в двери хлева. Он спрашивает старика, не продаст ли тот ему гуся. – Да, думаю, это можно. Оба выходят. Я вижу, как они идут через двор, исчезают за домом. Тогда я перехожу в помещение с семечками и ложусь на стопку мешков. Несколько часов спустя я просыпаюсь. Старик стоит передо мной, с девушкой. Он снимает шапку и подает мне клочок бумаги. – Сколько вы только что взяли с солдата за гуся? – спрашиваю я его.

- Пятьдесят лей, – отвечает старик. – Я знаю, пятьдесят лей это много, но сейчас все так дорого. 50 лей? Это ведь ровно столько же пфеннигов. Я бросаю взгляд на клочок бумаги. Это справка о реквизиции двух лошадей. Написанная по-немецки, с подписью немецкого офицера.

- У нас их только что конфисковали. Вы думаете, нам за них заплатят? – спрашивает меня девушка. – Естественно, – говорю я. – Документ полностью в порядке. Это немецкий талон.

- И вы полагаете, нам хорошо заплатят за этих двух лошадей?

- Уж наверняка лучше, чем за гуся, – говорю я со смехом. Девочка нерешительно смотрит на меня. Она слегка краснеет. – Видите ли, – говорит она, – вероятно, старик хотел слишком много за гуся. Пятьдесят лей слишком много, я это понимаю. Но вы должны извинить нас. Что мы вообще можем понимать все-таки в ценах? Большевики говорили нам: это стоит столько, а то столько. Вы тоже должны были делать так. И сначала вы должны были объяснить нам, сколько стоит лей в соотношении с рублем.

Она говорит серьезно и с убежденностью и морщит лоб. «Умная девочка», думаю я, «толковая девочка». – Я советую вам, чтобы вы прямо сейчас пошли к командованию, – говорю я, смеясь, – и попросили там, чтобы полковник установил цену за гусей, если вы не хотите, чтобы через пять минут сюда приехала вся колонна, чтобы скупать ваших гусей по пятьдесят лей за штуку. Девушка смеется и упирается руками в бедра. Потом ее лицо мрачнеет, она краснеет сначала легко, а потом сильнее, как будто она не решается высказать свою мысль, и спрашивает: – Вы думаете, старый владелец вернется? – Старый нет, так как он был евреем. Другой приедет.

- И они не оставят нам землю?

Я не знаю, что я должен отвечать ей. Мне так хотелось бы дать ей положительный ответ. Проведенная в Румынии премьер-министром Брэтиану аграрная реформа (самая смелая земельная реформа, которая когда-нибудь была проведена в Европе в мелкобуржуазном смысле) решила эту проблему, по крайней мере, в главном. Я думаю, что проблема возвращения к буржуазной экономической системе не будет такой трудной для Бессарабии, которая только год назад была присоединена к Советскому Союзу, чем это было бы, например, в Советской России. Потому что на Украине, во всей России, эта проблема, без сомнения, была бесконечно более запутанной, и решать ее следовало бы с самой большой осторожностью. – Вы увидите, что все будет хорошо, – говорю я девушке. – Сначала, само собой разумеется, будет некоторая неуверенность. Нелегко изменить все за один день.

Во дворе, перед нашей дверью, собралась группа людей: это старые мужчины (молодые все были призваны в армию), женщины, девушки, дети и несколько парней, которые были, пожалуй, слишком молоды, чтобы стать солдатами, или не прошли медицинскую комиссию. Они внимательно рассматривают меня, старики стоят с непокрытыми головами, молодые смотрят увереннее, в их поведении и виде нет ничего нерешительного. – Чего они все же хотят? – спрашиваю я девушку. – Они ждут, что кто-то скажет им, что они должны делать. – Они должны продолжать делать то, что они делали до сих пор, отвечаю я с некоторым смущением. – Я думаю, это лучше всего, по крайней мере, в эти первые дни.

Девушка морщит лоб и смотрит на меня, не говоря ни слова. «Умная девочка», думаю я, «толковая девочку. Она до сегодняшнего дня поддерживала здесь все в рабочем состоянии. Она сопротивлялась колхозным функционерам, инспекторам пунктов приема урожая, реквизиционным комиссарам. Дельная девочка», думаю я. Она предписывала, говорила крестьянам, что нужно было делать, она защитила хозяйство. Теперь она ничего больше не значит, теперь она больше не может командовать.

- Продолжайте делать то, что вы делали до сегодняшнего дня, – говорю я ей, – пока вам не скажут, что будет что-то новое, что что-то меняется.

Девушка улыбается, покраснев: – Мы защищали наши поля, мы не сделали ничего плохого. Это на самом деле так, как будто усадьба Скуратово, как будто деревни Кетрушика Стара и Кетрушика Нова, как будто Братушени, и Шофрынканы, и Зэиканы, как будто все эти крестьяне, эти деревни, эти поля, эти бесконечные нивы зерновых поставлены на тонкую грань между одним определенным экономическим, социальным и политическим порядком и другим, который противоположен первому, как будто они испытывали чувствительное и опасное мгновение своей метаморфозы, переживали критическое мгновение перехода от одного порядка к другому.

- Нет, конечно, вы не сделали ничего плохого, – говорю я. Спустя несколько часов, когда я выхожу из сенника, я иду через двор усадьбы. Я заснул на сеновале; когда я проснулся, то почувствовал, что мой рот полон пыли. Я хочу пить. Странная тишина нависает над имением. Старик сидит у двери в хлев; я прошу у него стакан воды. Он рассматривает меня угасшим взглядом и не отвечает. Я сам иду к колодцу. Внезапно я вижу на земле, у стены хлева, красную косынку, две голые ноги. Это девушка; ее лицо в крови. Я накрываю ее лицо моим носовым платком. – Нет, ты не сделала ничего плохого, говорю я тихо. (Последний абзац был в 1941 году вычеркнут цензурой и восстановлен здесь на основе оригинального текста).

8. Стальные кони

Корноленка, 14 июля

Еще не зарозовел рассвет, когда мы покидаем усадьбу в Скуратово. Моторы чихают. Мне вспоминается знаменитое чихание греческого гоплита Ксенофонта «chaire! chaire!» Небо на востоке серебристо-бледное. Хлеб легко шелестит, журчит как вода, расстилаясь между низкими берегами. На склонах холмов (которые постепенно становятся ниже, теперь они выглядят как груди, между широкими складками территории образуются легкие борозды: не долина, только лишь место тени, остановки, спокойствия) можно увидеть отряды разведчиков, скользящие вдоль борозд, они ясно выделяются на фоне очень бледного неба. Битва бушует перед нами. Русские наносят контрудар. Эти контратаки советских войск происходят не только на нашем фронте, но и дальше на юго-восток в направлении на Бельцы, на удерживаемом румынскими дивизиями участке фронта. Ударные группы легкой румынской кавалерии появляются и исчезают справа от нас. Они являются связью между нашей и смешанной немецко-румынской колонной, которая продвигается по диагонали к нашему направлению марша.

В равномерном рокоте артиллерии выделяются сухой треск противотанковой артиллерии, более глухой – маленьких противотанковых пушек. Наша колонна медленно движется вперед в ясном, прохладном воздухе; небо на востоке как бы сделано из слегка смятой шелковой бумаги. Рой жаворонков поднимается из нив. Дым из выхлопных труб образует легкий синий ореол вокруг машин. Потом внезапно, там где холм переходит в мягкий склон, поднимается красное облако пыли при нашем проезде, рассеченном скрежетом колес, визгом гусениц, высоким тоном жужжащих двигателей. Такая колонна похожа на бронепоезд. Я залез в машину старшего лейтенанта Шульца; я сел рядом с ним и в некоторой степени удобно устроился на ящике боеприпасов. Я спрашиваю его, прочитал ли он знаменитую книгу «Бронепоезд 1469» коммунистического писателя Леонова.

- Да, – говорит он, – вы правы, такая колонна на самом деле как бронепоезд. Горе тому, кто выйдет из поезда, горе тому, кто удалится от колонны. Территория вокруг нас полна коварства. Наш бронепоезд движется вперед по невидимым рельсам. Пули одиночных русских солдат, которые спрятались на полях (я едва не сказал, вдоль железнодорожной насыпи), ударяют о стальные стены наших машин. – Вы помните о нападении на поезд 1469? Только марш нашей колонны невозможно задержать, нельзя взорвать невидимые рельсы, по которым катится наш бронепоезд. Мы говорим о коммунистической литературе. Старший лейтенант Шульц (он доцент в университете, он занимается социальными вопросами, опубликовал несколько статей о Советской России, теперь он командует подразделением зенитной артиллерии нашей моторизированной колонны) говорит мне, что Россия, очень вероятно, после поражения еще раз переживет то время, которое в определенном смысле очень похоже на то, что описал Пильняк в «Голом годе». – С тем различием, – добавляет он, – что драма, описанная Пильняком, происходила, так сказать, в лаборатории. Россия испытает еще раз ту же самую драму, но во дворе фабрики, сталеплавильного комбината, в безнадежном климате подавленного выступления рабочих. Затем он смотрит на меня, улыбается робко и говорит: – Машины – это, с социальной точки зрения, очень интересные и опасные фигуры. Он признается мне, что эта проблема исключительно занимает его. Солдаты кричат с машин друг другу, делают друг другу знаки, бросают друг другу разные предметы: расчески, щетки, пачки сигарет, куски мыла, полотенца. Приказ к выдвижению пришел неожиданно, у многих даже не было времени умыться, побриться. Теперь они делают это, насколько у них получается: некоторые с широко расставленными ногами балансируют на платформе машины с зенитной пушкой, они умываются с голым торсом из чего-то вроде полотняных ведер, другие бреются, стоя на коленях перед кусочком зеркала, который они прижали к винтовочной стойке или повесили на треноге пулемета, другие чистят себе сапоги водой и мылом.

Солнце проламывает свою кожуру на горизонте, поднимается на небе, полностью покрытом зелеными полосами, робко отражается от брони машин. Легкий розовый пух появляется на серых стальных плитах. Во главе колонны тяжелые танки окрашиваются розовыми бликами, отражают нежные и живые проблески света. И внезапно, там далеко перед нами, глубоко на горизонте, в той бесконечной волне колосьев, которая скользит как золотая река, внезапно там, на склоне холма, беспокойный блеск стали, вспышки танков.

Вдоль колонны проносится крик: – Монголы! Монголы! Ведь за это время солдаты уже знают, как по манере ведения боя, по их тактическим приемам, отличить монгольские подразделения от других советских подразделений. Обычно танки с азиатскими экипажами сражаются не в боевом порядке, а в отдельности или в группах по два или самое большее по три танка. Это тактика, которая в какой-то мере напоминает тактику кавалерийских групп. «Бронированные кони» называют их немецкие солдаты. В них осталось что-то из старого духа, в этих татарских всадниках, из которых индустриализация Советов и военное стахановское движение сделали квалифицированных рабочих, механиков, водителей танков.

Несколько татарских пленных, которых привели вчера вечером и передали в усадьбу Скуратово, подтвердили, что советские войска, которым поручена оборона Украины (т.е. промышленного района и района горнодобывающей промышленности на Днепре и Доне, дорог, ведущих на Кавказ и к нефти Баку), большей частью являются азиатскими войсками: это татары из Крыма, остатки Золотой орды, это монголы с берегов Дона, Волги, Каспийского моря, из киргизских степей, из степей около Ташкента и Самарканда, это курды из Туркестана. Они – наилучшее, что произвел пятилетний план монгольских республик, они – отборные продукты индустриализации азиатской России, молодые рекруты военного стахановского движения.

Пленных, согнанных во дворе усадьбы, было примерно пятнадцать, с телосложением чуть выше среднего роста, худые, но с пропорциональными телами, подвижные и сильные. Они, кажется, были очень молоды на первый взгляд, однако, это была галлюцинация. Я сказал бы, им было между двадцатью пятью и тридцатью годами. На них была простая форма цвета хаки, без каких-либо знаков, даже без номера на воротнике курток. Над блестящими черными волосами пилотки тоже защитного цвета. На ногах сапоги с татарским фасоном, из серой, мягкой кожи, одинаково удобной и для того, чтобы скакать на коне, и чтобы сидеть, скорчившись, в узком пространстве танка. Глаза были узкие, раскосые, рот маленький. Вокруг глаз и над висками паутинка микроскопических, живых, чувствительных морщинок, которые дрожали как сплетение нервов на крыльях стрекоз. Они сидели на земле вдоль стены хлева, прислонившись к маслянистому пятну заходящего солнца. Они жевали подсолнечные семечки; внешне безразлично и, все же, очень внимательно. Недоверие скрывалось под этим хладнокровным и ровным безразличием. Солнечное пятно на стене сокращалось все больше, пока оно не стало, наконец, только лишь маленьким светлым светящимся местом на лице одного из пленных. Это желтая, интенсивно освещенная последними лучами заходящего солнца маска была тверда и неподвижна: тонкий рот закрыт, гладкий лоб непроницаем, лишенные тени глаза направлены прямо. Лишь обе паутинки морщин вокруг глаз дрожали, нежно и чувствительно. Лицо его было, я не знаю почему, как умирающая птица. Когда солнце исчезло, желтая птица сложила крылья лениво и сидела. Они были взяты в плен, когда они с двумя разведывательными броневиками пытались добраться к основным силам своей части. Танк, который защищал их, остался лежать подбитым в поле в нескольких километрах к востоку от Скуратово. Они яростно защитились от тяжелого немецкого танка, который отрезал им дорогу. Тщетная защита. Против танка пулеметный огонь абсолютно бесполезен. Часть их погибла, теперь оставшиеся в живых сидели здесь вдоль стены этого двора. Они жевали свои семечки, слегка прищурив маленькие, раскосые глаза.

Они, кажется, очнулись из своего оцепенения только тогда, когда во двор вкатился один из тех маленьких оснащенных гусеницами мотоциклов, за которым следовал маленький броневик, тоже на гусеницах. Они новшество в немецкой армии; они появлялись впервые в этом русском походе. Речь идет не о настоящем мотоцикле, к которому добавлены гусеницы; скорее это гусеничная машина, которой управляет и в то же время тянет что-то вроде мотоцикла, который высовывается из брони только одним защищенным цепями колесом. Водитель сидит верхом на мотоцикле, прислонившись спиной к гусеничной тележке. Когда эту машину видят в таком виде, ее считают вспомогательным транспортным средством, легким и с незначительной мощностью. Но немцы рассказывают о нем чудеса, из-за его прекрасной силы тяги и способности брать крутые подъема. Эта машинка может влезть повсюду. Ее конструктор спроектировал ее для горной войны. При первом применении на русских равнинах гусеничный мотоцикл поразил техников своими удивительными механическими и практическими качествами. Он служит большей частью для подвоза боеприпасов и канистр с бензином. В бою эти странные транспортные средства следуют непосредственно за боевыми порядками танков и носятся туда-сюда между отдельными танками. Некоторые используются для буксировки легких орудий противотанковой обороны. Они очень быстрые, и посреди нив почти невидимые.

Татарские пленники рассматривают эту странную машину с самым живым интересом. Я осматриваю их ладони. Они маленькие, короткие, замазанные машинным маслом, с мозолистым большим пальцем. Кожа между указательным и большим пальцами исполосована глубокими черными бороздами, как на руках людей, работающих на металлургическом заводе. Руки механиков. Как кажется, монголы будут отличными механиками. Не подсобными рабочими, а настоящими профессионалами. На русских металлургических заводах теперь работает очень много молодых монголов, особенно на предприятиях в районах вокруг Харькова. У них есть необычная страсть к машинам. Интерес к точной игре моторов, передаточных механизмов, манометров у молодежи ставшей советской Монголии занял место их древней страсти к лошадям. Они, по-видимому, рождены для этой максимально подвижной войны, для этой тактики наступательных бронированных ударов, похожих на глубокие прорывы кавалерийских частей в прежних войнах. Мне очень хотелось бы сказать, что они используют танк, как когда-то лошадь. С теми же приемами, по индивидуальному принципу, который представляет новинку в этой танковой войне, которую монголы ведут на равнинах Украины. Они приближаются не в массах, а в отдельности. Они передвигаются по нивам в широких спиралях, хотелось бы сказать, что они развертываются как на огромном манеже. Эта их наглая смелость напоминает о классической надменности кавалерии. – Монголы! Монголы! – кричат немецкие солдаты. Это три маленьких бронемашины, они быстро спускаются с легкого склона холма, на расстоянии не более трех километров перед нами. Два тяжелых танка отделяются от авангарда нашей колонны: мы видим, как они наискосок движутся через поле, один справа, другой слева, и постепенно увеличивают расстояние между собой, как будто хотят отрезать противнику путь с помощью охватывающего маневра. Три маленьких монгольских танка разъезжаются друг от друга, они начинают серию странных движений, как будто каждый описывает широкую спираль на волнистой местности, на которой они время от времени снова и снова скрываются. Можно было бы сказать, что они пытаются выиграть время, впутать немецкие танки во что-то вроде гимханы, чтобы дать возможность основным силам их части прийти им на помощь или отойти. Затем внезапно оба тяжелых немецких танка начинают стрелять из своих пушек.

Видно, как снаряды поднимают высокие земляные фонтаны вокруг маленьких советских машин. Бой продолжается только десять минут: так как они быстрее, чем танки, русские машины уклоняются от огня и исчезают за холмом. – Это тактика заманивания, – говорит мне старший лейтенант Шульц. – На этой войне подвижных колонн бронированные кони выполняют смелое и действительно опасное задание. Нужно быть начеку, чтобы не дать заманить себя этой коварной игрой соблазна на какую-нибудь заминированную территорию или в засаду сильных танковых подразделений, которые спрятались в укрытии за лесом или за холмом. Мы достигаем деревни Корноленка через несколько часов. Деревня цела, но покинута. Недалеко от деревни горит группа домов. Наша колонна получила приказ под защитой холма идти к позиции примерно в один километр по ту сторону Корноленки. Мы проводим вторую половину дня в утомляющем ожидании. Одно из наших средних орудий, которое поставили между домами деревни, время от времени стреляет. Каждые три минуты выстрел. Многочисленные батареи, которые развернулись на нашем правом фланге, стреляют беспрерывно.

К вечеру к нам приезжают около десяти немецких грузовиков, во главе колонны которых движется танк. Из одной машины выходят шестеро пленных: четыре монгола и двое русских.

В то время как после допроса пленных запирают в комнате одного из деревенских домов, старший лейтенант Шульц приходит ко мне и говорит: – Я предполагаю, что один из пленных – политический комиссар. Вы обратили внимание на его форму?

Уже темно, когда я замечаю странное хождение туда и сюда в доме, в котором стерегут пленных. Когда я подхожу к дому, я наталкиваюсь снова на Шульца. Он рассказывает мне, что «политический комиссар» был найден мертвым, удавившимся. И он показывает мне клочок бумаги, на котором карандашом по-русски что-то написано. Я разбираю следующие слова: «Я сам отдал приказ моим солдатам, чтобы они убили меня». Подпись отчетлива: «Василий Волынский, политический комиссар пятнадцатой танковой дивизии».

9. Там – Днестр

Сорока на Днестре, 4 августа

Там – Днестр. Да, там Днестр, в тесной глубокой долине с ее крутыми склонами из жесткой глины, изборожденными белыми морщинами и красными расщелинами. На краю украинского берега, в зелени кукурузы, в золоте пшеницы, между маленькими рощами акаций и в чаще полей подсолнуха и сои железный и бетонный лабиринт Линии Сталина.

Это сложная система бетонных убежищ, зигзагообразных траншей, бункеров со стальными куполами. Если смотреть оттуда, с высоты дамбы, круто поднимающейся над Сорокой, Линия Сталина представляется мне как ряд белых букв на грифельной доске берега. Почти невидимая «T» на соевом поле – позиция противотанковых пушек, «A», «C», перевернутая «D», «Z», «I» это маленькие укрепления, бункеры, траншеи, проходы, пулеметные гнезда. Это все почти одно зашифрованное письмо, закодированный язык, таинственное послание из сигналов, которое немецкие артиллеристы терпеливо расшифровывают с помощью визирных пластин, чтобы подготовить последний штурм. Уже прибывают осадные парки на поле битвы. Дребезг гусениц размалывает наполненный плотной пылью воздух. Кажется, как будто большие стальные зубы измельчают восторженный порядок этого летнего послеполуденного дня. Молот пушек бьет по стальным пластинам полуденной жары. Огромные замки белых облаков разбиваются на горизонте, над зеленью и золотом украинской равнины.

Там Днестр. Мы два дня назад покинули моторизированную дивизию, к которой мы были прикомандированы, и поехали к югу, чтобы добраться до колонны штурмовой пехоты. Война здесь коренным образом отличается от той, свидетелем которой мы были в течение прошедших дней. Это больше не механизированная война, не столкновение больших формирований тяжелых бронированных машин, а древняя война пехоты, батарей на конной тяге. Запах лошадиного навоза мне приятен после всех этих испарений смазочного масла и бензина. Голоса солдат звучат в моих ушах как голоса наконец-то найденной человечности.

От фронта у Могилева сюда к Сороке поездка была довольно затруднительной. По дорогам, которые были переполнены машинами, артиллерийскими обозами, колоннами пехоты, необозримыми колоннами грузовиков в ослепляющем, плотном облаке красной пыли. По сторонам дороги тут и там разодранные машины, обгоревшие грузовики, опрокинутые советские танки. Возле Бельцев следы борьбы видны чаще. Пленные группами работают над очисткой дороги. Они с очевидным любопытством смотрят, как я проезжаю мимо, рассматривают мою форму итальянских альпийских стрелков. Одно мгновение они стоят, опираясь на ручку лопаты, но тут же голоса немецких солдат, которые их охраняют, подгоняют их продолжать работу. Тут и там в группе пленных монгольское лицо образует круглое желтое пятно. Узкие раскосые глаза, маленький рот, выбритый череп. В нескольких километрах перед Власешти появляются первые русские могилы, возле нескольких уничтоженных русских танков. Это простые могильные холмы без крестов, без имени, без какого-либо знака: только советская каска на свежераскопанной земле, или фуражка с кожаным козырьком, или разорванная гимнастерка защитного цвета. На другой стороне дороги в рядах кресты немецких кладбищ: могилы покрыты цветами, и на каждом кресте, под каской, которой накрыт крест, имя, звание, возраст погибшего. На могиле летчика («Мессершмитт» лежит на ниве, сожженные крылья, фюзеляж с вмятинами) намотана пулеметная лента вокруг креста. Похоже на змею, символ вечности, который рисовали древние на стенах домов и на стенах могил.

Также в роскошности ландшафта, в богатстве зрелого хлеба, в великолепии белых облаков над тугой грудью холмов лежит предчувствие смерти, знак гибели. Это тайное значение лета. Люди умирают, как времена года. Это богатая смерть, в самое богатое время года. Затем приходит осень с ее сладкими пурпурными плодами.

Издалека показываются Бельцы, жестоко пострадавшие от боев, которые целыми днями бушевали вокруг города. Я был севернее, в Скуратово, когда Бельцы попали в руки немцев. Перед усадьбой под Скуратово справа от нас, немного назад, пламя пожаров окрашивают небо в пурпурный свет. Прошлой ночью во время боев я не смыкал глаз, настолько близко казался грохот орудий.

Когда мы достигаем пригородов Бельцев, как раз в это время несколько советских самолетов засыпают аэродром бомбами. Поднимается эскадрилья немецких истребителей, навстречу советским «Крысам». (Автор использует слово «Rata». «Крысой» немцы и их союзники называли советский истребитель И-16. – прим. перев.) Между «Мессершмитами» и «Крысами» идет короткий, но жестокий бой. Воздушная карусель разыгрывается между огромной розой зенитного огня, бело-красные взрывы лопаются возле русских самолетов, которые быстро исчезают в облаках, в восточном направлении. Так как я внимательно слежу за ходом воздушного боя, я сначала совсем не заметил страшный вид города. Мы около железнодорожного переезда, в конце товарной станции: на развороченных путях лежат огромные штабеля почерневшего от дыма взрывов железа, опрокинутые вагоны, разорванный большой бомбой пикирующего бомбардировщика локомотив. Локомотив встал на дыбы, кажется, вырастает из земли, как машина Плутона. Обломки дымятся, длинный тонкий свист вырывается из внутренностей вспоротого котла. Сверху на дымовой трубе паровоза как знамя развевается синяя тряпка, вероятно, лоскут спецовки машиниста.

Я иду по главной улице города, которая разрушена бомбардировкой, разрывами мин, пожарами и обоюдным артобстрелом. Скелеты домов стоят, шатаясь, на фоне синего неба. Толпы несчастных людей; население Бельцев уже целый месяц живет в лесах или зарывается в подвалы; но самые мужественные, самые отчаянные уже пытаются покинуть свои убежища, и это женщины, старики, дети, с признаками страха, голода, бессонницы на лице: они роются между обломками, собирают фрагменты бесполезных предметов, части обуглившихся матрасов, пустые бутылки. Группы бородатых евреев, охраняемые эсесовцами, стараются обрушить качающиеся стены с помощью канатов, стальных тросов и длинных жердей. Тут и там в мертвом городе слышится шум камней и кирпичей. Стаи голодных собак и кошек дерутся среди руин. Это Бельцы, когда-то богатый, состоятельный город в очень плодородной, белокурой от колосьев пшеницы долине. Несколько домов еще тлеют, в направлении аэродрома, вдоль дороги на Сороку. Зенитный пулемет стреляет там одиноко; пули часто пробивают белоснежное облако, она выглядит как мучное облако. Старый еврей, сидя у двери фруктовой лавки, кричит мне по-немецки: – Все хорошо, все хорошо!

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» написано огромными литерами на фасаде Дома советов Бельцев, в центре города. Это скорее мрачный дворец, чем дом, он выглядит как вилла девятнадцатого века, окруженная прекрасным садом. Немецкий часовой стоит с широко расставленными ногами со стороны входа, как раз под большим коммунистическим лозунгом. Сторона, которая выходит в сад, на первом этаже окружена длинной террасой с железными, окрашенными белой краской перилами. В саду статуя Сталина (красный диктатор представлен в его классической позе: пешком, на лбу кожаная кепка, сильно закрученные усы, правая рука между двумя пуговицами широкой и длинной военной шинели, в наполеоновском жесте), итак, в саду статуя Сталина сброшена с цоколя: теперь она лежит лицом к земле и, кажется, кусает пыль. Это статуя из гипса, которая выглядит белоснежной на зеленой траве. Мост через реку, почти вне города, закупорен машинами. Колонна пленных ждет, пока сможет пройти мост. Они стоят вдоль стен разрушенного дома, головы качаются в стороны от усталости и жары.

Я останавливаюсь, чтобы расспросить их. Это большей частью украинцы и молдаване. Они на все мои вопросы неизменно отвечают «да». Они смотрят на меня с широко раскрытыми глазами, в которые страх на короткое время зажигает темный огонек. Немецкий солдат, который их охраняет, говорит мне, что они боятся. Они боятся, что их в любой момент могут расстрелять. Немецкий солдат смеется, они не могут привыкнуть к тому, говорит он, что они еще живы. Пленные смотрят на меня, они пытаются по выражению моего лица понять, о чем мы говорим. Я зажигаю сигарету и выбрасываю спичку. Один пленный поднимает потухшую спичку и внимательно ее разглядывает.

В нескольких километрах за Бельцами, по пути в сторону Сороки, мы проходим мимо аэродрома и потом останавливаемся, чтобы немного поесть. Наши запасы действительно невелики. У нас больше нет ничего кроме примерно двадцати банок томатной пасты и нескольких бутылок минеральной воды, банки чая и небольшого количества сахара. Довольно скудно.

Мы открываем банку томатной пасты, намазываем ею ломоть хлеба и едим. Уже три дня мы едим томатную пасту, меня от нее уже тошнит. После нашей скудной трапезы мы ложимся спать на поле, через час марш продолжается.

Примерно после двадцати километров пути мы наталкиваемся на несколько русских танков, расстрелянных противотанковыми пушками. В горах железного лома есть одна машина, которая особенно интересует нас. Это одна из тех специальных бронемашин, которые служат для перевозки боевых частей. Из носовой части высовывается ствол станкового пулемета. Сзади машина имеет форму перевернутой буквы «Т». По обе стороны бронелисты согнуты в форме скамей. Солдаты сидят на этих двух стальных скамьях. В бою они спрыгивают со скамей, они сражаются в пешем строю, при поддержке огня танковых пушек. В одной из этих транспортных и боевых машин лежит обгоревшее тело водителя. Позвоночник у него стоит прямо, прислоненный к задней части сиденья. Кости ноги и плечевые кости лежат кучей между сиденьем и панелью приборов.

Чем ближе мы подъезжаем к Днестру, тем чаще и тем более внушительно открываются нам следы битвы. Это следы отчаянной борьбы, в которой экипажи русских танков отбиваются от численного перевеса сил противника.

В нескольких километрах перед Сорокой через розовое облако пыли, поднятой колонной машин, мы глубоко в долине Каинари замечаем взорванный мост. Посреди на мосту, на соединении обеих почти в форме буквы «V» проломанных центральных балок, лежит большой сорокапятитонный русский танк. Стальное чудовище, очевидно неповрежденное. На нем нет пробоин. Ни одна бронеплита не помята. Он взлетел в воздух вместе с мостом, в тот момент, когда он хотел отойти. Он опоздал всего на тридцать секунд, не больше. Под мостом, в каменном русле Каинари, виден холмик. На холмике грубый крест со словами: «Русский танкист». Это первая советская могила с крестом, которую мы видим.

Солнце уже склонилось к закату, когда мы достигаем Ванцину. Величественные нагромождения красных облаков зависли над уже почти темной равниной, прерванной частыми глубокими выемками, в которых лениво извивается ручеек серой воды. Насколько хватает взгляда, почти ослепляют своей яркостью светлые пшеничные поля. Я почти хотел бы сказать, сияние погибающего хлеба, так сильно уменьшается живой отблеск бесконечных полей пшеницы, постепенно становится тусклее и гаснет как небо. Дорога по ту сторону Ванцины поднимается на склон холма, за которым лежит Сорока. Первые дома маленького города стоят на гребне холма. Мы останавливаемся на большой почерневшей от пожара фабрике. Это бывшая семинария, построенная при царе Николае. Здание с его простыми классическими линиями – в стиле того русского классицизма, который является опоздавшим ампиром из вторых рук – с едва ли выделяющимися на фоне фасада белыми отштукатуренными колоннами, с обычной схемой ионийских капителей, выглядит вблизи почти полностью разрушенным. Крыша обрушилась, внутренние стены и перегородки превратились в развалины. Прямо стоят только наружные стены, но и они полны трещин от огня. Части обугленных балок загромождают широкую площадь перед зданием. И всюду, далеко в окрестностях семинарии, в которой большевики устроили управление аграрного консорциума и склад сельскохозяйственных машин, который консорциум должен был выдавать отдельным колхозам Сорокского района (один колхоз был в Ванцине, второй в Зипилове, третий в Когниски, четвертый в Валанокуло), всюду тракторы, огромные молотилки, косилки, сеялки, культиваторы, плуги. Это кладбище сельскохозяйственных машин.

Дорога, которая поднимается от Ванцины к Сороке, тоже окружена с боков брошенными автомобилями, большей частью поврежденными, но некоторые в хорошем состоянии. Я рассматриваю три большие целые молотилки. Они венгерского происхождения, с фабрики «Хофхерр-Шранц-Клейтон-Саттлворт» в Будапеште.

Теперь уже ночь; въезжать в Сороку, как говорит нам полевой жандарм, опасно. Русские батареи на левом берегу Днестра бьют по городу и поднимают огромные белые облака пыли. Отсюда слышен типичный шум падающих стен, шорох падающих тонкими струйками кирпичей и строительного раствора, который следует за каждым взрывом. На горизонте большой пожар, горит там за Ямполем, в направлении Ольшанки. Мы ищем квартиру на ночь. Мы стучим в дверь бедного дома, на удалении двухсот шагов от семинарии. Здесь живет бедная крестьянская семья, двое стариков и маленький мальчик. Они любезно принимают нас, они ничего не могут нам предложить, только стол для сна. Неплохо. Пеллегрини будет спать на столе, а я в нашей машине. Мы съедаем немного хлеба и томатной пасты, пока готовим себе чашку чая. Затем я растягиваюсь в машине, но снова и снова поднимаюсь на локте, чтобы увидеть отблеск пожаров, которые поднимаются на горизонте со всех сторон. Длинные тени поднимаются из хлеба, как черные огненные языки. Эскадрильи русских самолетов рычат в звездном небе. Русский пулемет стреляет на другом берегу реки, звучит как швейная машина. Его «ток-ток-ток» зашивает мне заспанные веки.

10. Украина – могила для хлеба

Перед Могилевом на Днестре, август

Битва на Украине, которая уже несколько дней ожесточенно разыгрывается на всем фронте на Днестре перед Линией Сталина, вероятно, будет решающей для судьбы «Ворот Азии». Вероятно, читатели, пораженные вызывающие богатые воспоминания именами таких городов как Москва, Ленинград, Смоленск, т.е. целей немецкого продвижения на севере и в центре огромного фронта, еще не поняли, что настоящая игра происходит на южном фронте, что решающий театр военных действий – это Украина, в которой идет борьба не только за обладание зернохранилищем России, а за обладание дорогами, которые ведут к промышленным и горнодобывающим районам на Днепре и Дону, к нефти Баку и в Азию. Но даже если я мог бы однажды выйти за пределы моего самоограничения и описать перипетии этой гигантской битвы, все же, я сохранил бы в моих военных репортажах тот особенный характер, так сказать, «социальных сообщений», которого я придерживался с самого начала. Так как интерес, огромное значение этого похода в Россию, как мне кажется, кроется не столько в стратегических проблемах, сколько в социальных, экономических, моральных и политических проблемах, и это абсолютно новые, совершенно необычные проблемы, которые раскрывает эта война. У меня есть личный опыт о России и об ее проблемах, который происходит не только из сегодняшнего дня. План работы, который я принял с момента моего первого сообщения, состоит в том, что нужно не только сообщать о фактах, которые происходят перед моими глазами, но и интерпретировать их и с абсолютной непредвзятостью освещать главные, фундаментальные проблемы этого великого конфликта.

Внимательный читатель вспомнит, что я с самого начала старался не создавать иллюзию невысокой боевой мощи советской армии. Я не упустил ни одного случая, чтобы постоянно повторять читателю, что русские войска хорошо защищаются, что они хорошо реагируют, хорошо сражаются. И я пытался, опираясь на свое непосредственное виденье технической подготовки красного солдата и его манеры бороться, узнать, каким могло быть влияние социальной и политической организации Советов, «рабочей морали», на боевую мощь и тактические достижения коммунистических войск. Я не упускал обращать внимание на то, что не следовало ожидать того, что при первом столкновении в Москве начнется революция, что крушение большевистского режима будет предшествовать тотальному поражению армии; так как, так я говорил, настоящий советский «общественный организм» – это армия, самое большое промышленное достижение коммунизма – гораздо большее, чем большие сельскохозяйственные коллективные предприятия, колхозы, гораздо большее, чем гигантские цеха тяжелой промышленности – армия. Так как советская армия – это результат двадцати пяти лет организации индустрии и «стахановского» технического обучения профессионально подготовленных коллективов.

Теперь я думаю – так как я уже достаточно глубоко продвинулся вперед по советской территории, и у меня есть возможность наблюдать вблизи большие колхозы Украины, и приближаюсь к промышленным районам на Днепре – что наступил момент сильнее подчеркнуть социальную сторону моих репортажей (не пренебрегая при этом описанием нашего наступления и боев, которые я вижу собственными глазами), чтобы дать читателю не только фотографию, но и правдивую и объективную интерпретацию происшествий, свидетелем которых я стал, и ввести в игру все экономические, социальные, политические, религиозные и моральные элементы огромной проблемы России. Сначала я хотел бы сказать, что немецкое руководство демонстрирует определенную осторожность, пусть даже не вполне, собственно, необходимую, по отношению к русской экономической организацией, особенно сельскохозяйственной. Чтобы понять причины этой осторожности, нужно задуматься над тем, что коммунистическая пропаганда своими листовками и воззваниями по радио пытается влиять на крестьянские массы Украины, чтобы они «погребали», закапывали свое зерно. Я видел некоторые из этих листовок. Там говорится: «Крестьяне, фашистская оккупация – ваша гибель. Кому вы будете продавать плоды вашей земли? Колхозам? Фашисты разрушат колхозы. Консорциумам, кооперативам, на государственные пункты сбора зерновых? Фашисты все это разрушат. Они будут забирать ваше зерно и ничего не будут вам платить за него. Если вы хотите его спасти, закапывайте ваше зерно в землю!» Это «закапывание» зерна – древняя проблема. Уже когда шведский король Карл XII отправился захватывать Украину, ему пришлось столкнуться с этим явлением и страдать от него. Это была одна из причин его неудачи, это был пролог к Полтаве.

В 1918 году немцам, когда они оккупировали Украину, не удалось присвоить себе урожай; крестьяне «погребли» хлеб. О системе этого «погребения» тогда можно было узнать совсем немного. Весной 1920 года одного чиновника нашего Министерства иностранных дел, Вирджили-Амадори, отправили на Украину, чтобы подготовить отчет о положении на этой территории, и он вернулся с подробным исследованием о различных системах «закапывания» зерна, исследованием, которое сегодня было бы весьма актуальным, и которое очень полезно было бы сейчас извлечь из архивов министерства.

Тогда, в 1920 году, я находился в Варшаве как атташе итальянского дипломатического представительства и имел возможность прочитать это исследование и самому побеседовать об этом с Вирджили-Амадори. Проблемой «закапывания» хлеба занимался тогда также монсеньор Дженокки, который был послан Ватиканом на Украину ввиду интересов Униатской церкви. Я познакомился с монсеньором Дженокки у апостольского нунция в Варшаве, тогдашнего монсеньора Акилле Ратти, будущего Папы Римского Пия XI. От него я узнал много подробностей, которые были очень ценны для меня, когда вскоре после этого я в июне 1920 года сопровождал польские войска маршала Пилсудского во время его Украинского похода до Киева. Последствия «закапывания» зерна были для польской армии тяжелыми, каковыми они были двумя годами раньше и для немецкой оккупационной армии; у меня была, таким образом, возможность лично узнать об этой проблеме и ее экономических и социальных последствиях; что позже оказалось для меня полезным при понимании причин ожесточенной борьбы большевиков на Украине против сельскохозяйственного саботажа. О «закапывании» зерна в Москве в сельскохозяйственной секции Библиотеки имени Ленина имеются важные документы и исследования на различных языках, с которыми я мог ознакомиться во время моего прежнего пребывания в СССР.

Сегодня немцы, составившие после своего печального опыта 1918 года исключительно интересные исследования на эту тему, показывают свое намерение для решения этой проблемы перенять у большевиков систему сборных пунктов приема урожая.

Потому что для предотвращения «закапывания» зерна, прежде всего, систему советских пунктов приема урожая нужно заменить соответствующей системой. О простом возвращении к «либеральной» системе вообще не может быть и речи. За прошедшие годы русский крестьянин привык к советской организации мест сбора урожая и научился рассчитывать на них. Если упразднить колхозы, упразднить места сбора, и крестьянин больше не будет знать, кому он должен отдавать свое зерно, или он, если он как-нибудь заподозрит – пусть даже в скрытом виде – военную принудительную реквизицию, «погребет» его. Так же, как большевики стремятся взрывать мосты разрушать железные дороги, устраивать препятствия на дорогах, выводить из строя машины и механизмы на промышленных объектах и т.д., они также стремятся разрушить все то, что из их экономической организации могло бы послужить немцам для сельскохозяйственной эксплуатации Украины. Присутствие многочисленных политических агентов в составе советских войск соответствует необходимости политического контроля военного руководства и необходимости пропаганды аграрного «саботажа» против вторжения.

В нескольких деревнях Подолья были открыты много ям, которые были подготовлены для закапывания урожая. В правлениях колхозов лежат стопки листовок с инструкциями для рационального закапывания зерна. У большевиков больше не было времени раздать их крестьянам. До сих пор эта пропаганда продемонстрировала только незначительные результаты: немецкие учреждения на оккупированных территориях поторопились объявить населению, что взамен колхозов сразу будут учреждены новые места сбора зерна, в которые крестьяне должны доставлять урожай, за что им будет выплачиваться новая цена, которая устанавливалась на основании уместного повышения той закупочной цены в рублях, которую им выплачивали до сих пор. Я сам мог констатировать во многих деревнях, что крестьяне приветствовали это мероприятие с определенным облегчением, как единственное, которое может гарантировать им быструю продажу урожая по относительно стабильной цене.

Впрочем, в течение этих дней я снова спрашивал себя, по какой причине большевики не сожгли урожай перед своим отступлением. Ведь это был бы гораздо более простой и более быстрый метод саботажа, чем закапывание. Зерно созрело, предстоит сенокос, достаточно одной спички, чтобы разжечь во всей Украине ужасный пожар. Но крестьяне, без сомнения, ответили бы на такую попытку уничтожить урожай восстанием. И восстание слишком сильно благоприятствовало бы немецким планам на Украине, чтобы большевики решились рискнуть им. Я должен к тому же добавить, что все распространяемые большевиками сообщения о систематическом уничтожении урожая на Украине лживы.

Завтра, вероятно, уже через несколько часов, битва на Днестре завершится. В то время как я записываю это на платформе самоходной зенитной установки, треск артиллерийских снарядов там, над плодородной украинской равниной, разрывает красные облака солнечного заката. Немецкие и румынские раненые проходят группами, пешими, с вспотевшими лицами, молодыми веселыми взглядами. Советский офицер с тяжелым ранением в живот лежит на носилках рядом с санитарным автомобилем. Подъезжает тяжелый танк, останавливается, его стальной люк раскрывается, солдаты экипажа вылезают по очереди наружу и громко смеются. Вечер спускается на землю влажно и с запахом зерна. Я еще ничего не могу сказать о подробностях битвы. Я должен довольствоваться тем, что подготавливаю читателя к пониманию больших проблем, в природе которых состоит часть значения и объема этой войны. Когда мы через несколько дней проникнем глубже в эту область колхозов, эти проблемы будут чрезвычайно интересны; и это оправдает, по меньшей мере, большие неудобства и опасности, которые также и для меня связаны с бродяжнической и живописной жизнью немецких моторизированных колонн на дорогах Украины.

11. Призраки

Сорока на Днестре, 6 августа

На протяжении всей ночи советские самолеты пролетали над Сорокой, они пытались разрушить материал, который складировали немецкие саперы на берегу Днестра, перед Ямполем. Грохот взрывов звучал вдоль долины. На рассвете воздушная бомбардировка и стрельба зенитных пушек стали настолько сильными, что я окончательно оставил свои попытки уснуть.

Пока я брился под открытым небом, перед зеркалом, которое я укрепил на гвозде у двери хлева, я начал болтать со старым крестьянином. Мы говорили о колхозах, старик качал головой и искоса смотрел на меня. Он волнуется из-за урожая. Он не знает, что ему делать. Не хватает рабочих рук, работоспособные мужчины борются в рядах Красной армии, сельскохозяйственные машины в значительной степени повреждены. Чтобы починить их, потребуется много времени, и за это время хлеб, вероятно, погибнет. Он смотрит на небо: черные тучи уплотняются на горизонте. Это дождливый год. Нужно торопиться с хлебом. Женщин недостаточно для жатвы. Он качает головой, он спрашивает меня: – Что нам делать?

Солнце едва встало над горизонтом, когда мы снова отправляемся в путь. Мы спускаемся к Сороке. Это маленький город, в прекрасном месте, в широкой петле реки, между Днестром и высоким берегом, который почти вертикально спускается в долину. На одном повороте дороги (очень крутой, плотно закупоренной грузовиками, артиллерией, саперными парками дороги) перед нами неожиданно открылся прекрасный и одновременно ужасный вид города. Замок, на берегу реки, поднимает свою круглую увенчанную зубцами башню над черным слоем разрушенных бомбами, уничтоженных пожаром домов. Это генуэзский замок, который потом становился молдавским, турецким, московитским. Мы въезжаем в полуразрушенный город, мы проезжаем мимо руин, пересекаемся с группами босых, одетых в лохмотья людей с растрепанными волосами, покрытыми черной сажей лицами, которые таскают на спине матрасы, стулья, полуобгоревшие предметы домашнего обихода. Полевой жандарм, который стоит на посту на перекрестке, советует нам держаться в стороне от центра города, по которому все еще ведет огонь русская артиллерия с другого берега реки. – Езжайте к окраинным кварталам, – говорит он, – там вы наверняка найдете несколько неповрежденных домов. Мы поворачиваем на широкую улицу, машина трясется по мусору, кучам извести и строительного раствора, кускам обгоревших балок. Потом мы внезапно оказываемся в городском парке.

Он как зеленая пауза между обгоревшими руинами несчастного города. Это высокие тополя, липы с густой листвой, акации, живые изгороди самшита, шпалеры ползучих растений, похожих на дикий виноград. Стулья, столы, шкафы, кровати, стоят без разбора между зелеными пятнами, на лужайках. В пруду, полном желтой воды (в воде плавают кусочки дерева, вялые листья, обрезки бумаги) отражается чистое и ясное небо, между арабесками зелени и листьев.

Несколько женщин идут через сад, нескольких детей. Это один из тех городских садов в провинции, которые можно найти во всех романах и рассказах русских писателей, особенно у Достоевского. Зеленый, влажный, полный плотной тени, мягкий, рыхлый, романтичный сад, скромный и достойный между низкими домами, между обыкновенным видом этой скудной провинциальной архитектуры. Чириканье птиц раздробляет синеву между высокими ветвями. На садовой скамейке лежит томик Пушкина, «Евгений Онегин», напечатанный в Москве в 1937 году, к столетнему юбилею поэта. Я открываю том, я читаю первые строки:

Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог...

Это мягкое звучание глубоко трогает меня. Несколько лет назад я осматривал в окрестностях Москвы виллу, в которой Пушкин провел последние времена его короткой жизни. Я касался и гладил знакомые ему предметы, кровать, подушку, его перо, чернильницу, медальон, в котором сохраняется локон его волос. У меня дрожали пальцы, когда я перелистывал это издание «Евгения Онегина». Между страницами как закладка к той второй главе, которая начинается с призывом Горация «О Rus!», лежала старая полуизношенная перчатка. Я читаю:

Ах, он любил, как в наши лета Уже не любят; как одна...

И я сжимаю эту перчатку, как будто пожимаю руку. Еще молодая, белокурая, бедно, но прилично одетая женщина спускается по аллее и ведет за руку девочку вероятно трех лет, очень бледную и белокурую. Лица обоих грязные, волосы растрепанные, свисают прядями по щекам, грубая одежда полны пыли. Женщина мимоходом смотрит на меня с любопытством, почти стыдливо. Я чувствую, как ее взгляд останавливается на мне, как на болезненном воспоминании.

У входа в городской сад, в паре шагов перед советским кинотеатром, стоит дом из камня, строгого внешнего вида. В этом доме размещался Совет города Сороки. Я распахиваю дверь, я вступаю в Совет. В комнатах господствует неописуемый беспорядок. Опрокинутые столы, вскрытые шкафы, разбитая мебель, кучи бумаг вразброс на земле. На стенах еще висят портреты Ленина, Сталина, Молотова, и плакаты, пропагандистские снимки.

Меня, прежде всего, интересует одно: это топографический план города Ленинграда, с обозначенными красным цветом позициями советских сил в дни октябрьского восстания 1917 года. Революционная стратегия, которую Ленин изучил по трудам Клаузевица, проявляется на этой карте, как это уже установил Джон Рид в своем дневнике «Десять дней, которые потрясли мир». Маленьким красным флажком отмечен Смольный институт, штаб-квартира большевистской революции.

На стенах агитационные плакаты советской сберегательной кассы чередуются с изображениями сельскохозяйственной пропаганды, с картинами, которые показывают функционирование молотилки, с фотографиями высших народных комиссаров, с портретом знаменитого русского летчика Чкалова, который перелетел из России в Америку над Северным полюсом, со статистиками об уроках в начальной школе в отдельных республиках Советского Союза, с плакатами, на которых молодые коммунисты призывают к добровольному вступлению в Красную армию.

В ящике письменного стола лежат стопки членских билетов Коммунистической партии, некоторые уже готовые, с фотографией члена партии и подписями председателя Совета Сороки и председателя колхоза. На столе две пустые бутылки «советского шампанского», русского шипучего вина, кусок хлеба, трубка, коробок спичек с серпом и молотом на этикетке, наполовину разломанная расческа. При треске бомбы (она, должно быть, взорвалась поблизости) я выхожу к входной двери. Два русских самолета убегают, преследуемые белыми и красными маленькими облаками разрывов снарядов зенитных пушек. По улице несколько румынских солдат ведут колонну мародеров к управлению военной полиции. Это крестьяне из окрестностей; несколько евреев, другие – смуглые цыгане, с блестящими глазами и длинными волосами. Я ни пфеннига не дал бы за их шкуру. Немецкие мотоциклисты проносятся мимо, в облаке пыли. Я спрашиваю одного из них, где находится командование смешанной колонны, к которой я должен присоединиться. Оно оказывается дальше к северу, примерно в десяти километрах от Сороки, перед Ямполем. Но в это время туда не добраться. Дорога находится под обстрелом. Мне советуют оставаться в Сороке и ждать до вечера.

Я иду через городской сад, брожу туда-сюда по улицам городского квартала по ту сторону парка. Дома кажутся целыми: это единственные дома, которые еще стоят в Сороке. Я читаю названия улиц: улица Энгельса, улица Карла Маркса, улица Лассаля, улица Бакунина. На улице Карла Маркса находится лицей для девочек, когда-то пансионат для дочерей высших сословий Сороки. Коммунисты сделали из него школу для дочерей рабочих. За школой, на улице Принца Николая, под номером 25, лежит невысокий скромный дом. Окна закрыты, занавески опущены. Мы стучим. Старая женщина открывает нам. Она говорит по-русски: – Подождите, пожалуйста, и снова закрывает дверь. На несколько мгновений позже показывается другая женщина с светлыми волосами, я не могу разобрать, белокурые они или седые, у окна, она спрашивает меня на превосходном французском языке, ищу ли я кого-то. Нет, я никого не ищу. Я хотел бы отдохнуть несколько часов. – Обойдите вокруг дома, – говорит она, – и входите через веранду. На веранде в прекрасном порядке вокруг плетеного стола стоят несколько шезлонгов, тоже плетеные, того вида, как они используются на дачах или на море. Женщина со светлыми волосами встречает меня на веранде, она просит меня войти. Ей около пятидесяти лет, довольно крепкая, с медленными, почти торжественными движениями. Почти как будто она стоит на сцене. Она говорит на отличном французском языке с оттенком жеманства. Это французский язык гувернанток из хорошей семьи, французский язык «Bibliotheque Rose» и рассказов мадам де Сегюр. Да, несколько комнат в порядке, чистых, но без матрасов и без постельного белья. Я благодарю ее, дивана мне достаточно. Мадам делает жест, она улыбается, она выходит на носках. Я как раз хочу открыть банку томатной пасты, когда входит старая женщина, которая мне только что открывала дверь. Это старая дама, вероятно семидесяти лет, с жесткими чертами лица, но голосом, взглядом и движениями истинной грации. Она и есть владелица дома. Русская. Ее зовут Анна Георгиевна Бразуль. Ее муж, ее сын и невестка были депортированы в Сибирь. Она осталась совсем одна, она живет одна.

- Что мне остается делать? Я подожду, – говорит она. Она говорит тихо, и улыбается. Она ждет уже больше двадцати лет. Она одета скудно, старая побледневшая ткань, но тщательно залатана и отглажена.

Из окна комнаты видны аллеи городского сада, горящая машина на углу улиц Карла Маркса и Энгельса, пара детей, которые копаются в земле, крыша пансионата для девочек. Взрывы сброшенных советскими самолетами бомб заставляют стены дрожать. Зеркало шкафа в боковой комнате дребезжит. Уже прошел полдень, мертвый свет проникает в комнату, солнечный луч лежит на коленях сидящей передо мной старой женщины.

Рукой, полной толстых фиолетовых артерий, старая женщина гладит солнечный луч и говорит: – Как давно я в последний раз видела лимон! – и рассматривает печальным взглядом лимон, который я достал из моего рюкзака. И тогда она рассказывает мне о Крыме, об апельсиновых садах около Ялты, о счастливом прошлом времени, рассказывает мне о большевиках с почти материнским ужасом. Да, действительно материнский ужас. Как о плохих мальчишках, которые сыграли злую роль в ее жизни. Я вижу, что она радуется тому, что может показаться любезной, продемонстрировать свое хорошее воспитание. Она говорит тихо, улыбаясь, время от времени она поправляет на лбу черную косынку, которую она повязала вокруг волос. Я никогда еще не видел такой древней женщины, кажется, что ей лет триста, как будто ее вытащили из старого шкафа, будто она спустилась из рамы старой картины. Пока мы разговариваем, человек похожий на слугу, приносит суповую миску с борщом. Это старый украинский слуга, босой, он кланяется хозяйке и гостям. На нем блуза в стиле мужской сорочки, длинные брюки, пара жалких брюк из тонкой ткани с растрепанными краями, связанных веревкой на бедрах. После борща слуга приносит нам чашку какао, белый хлеб, повидло. И, между тем, старуха говорит, она улыбается, она поправляет свою черную косынку на морщинистом лбу, и в то время как она говорит, она смотрит на меня, у нее очень красивый взгляд, прекрасная улыбка, доброе лицо, она полностью захвачена неожиданностью, всем этим новым. Она настоящая, как говорят французы, aux anges. Она предлагает мне все, чем владеет, что она смогла спасти. Через несколько минут слышен топот ног на веранде. Старуха говорит: – Пойдемте на веранду. Мы выходим, и навстречу нам, один за другим, как будто на торжественной аудиенции, подходят седая дама со своим мужем (он моложе ее, с десятидневной бородой, но в свежей, очень чистой рубашке) и старая женщина, потом худой человечек с высоким накрахмаленным воротничком. Он хромает, рукава его пиджака залатанные. Он имел высокий чин при старом режиме; до последних дней он работал служащим в универмаге, советском универсальном магазине. Беседа начинается быстро, мы говорим вперемешку по-французски и по-русски. Седая дама бывала в Швейцарии, во Франции, в Италии, как воспитательница аристократической русской семьи: она говорит мне о своих любимых поэтах: Коппе, Лермонтове, Ламартене, Пушкине. Она не знает ни одного большевистского писателя; госпожа Бразуль, жена префекта, говорит она, вот она читала их, этих хулиганов (американское слово, которое проникло в большевистский жаргон, и означает на нем шалопая и бездельника), этих бездельников, говорит она пренебрежительно; но это социальное презрение, не литературное. Время проходит в спокойствии. Я хотел бы уже отправиться в путь, чтобы добраться до командования колонны до вечера, но не решаюсь разрушить это волшебство, и я соглашаюсь на эту печальную фикцию, на эту мягкую печальную комедию. Это аудиенция in extremis. Старая дама поднимается, она медленно и беззвучно хромает к шкафу, открывает его, снимает с вешалки вечернее платье, которому, вероятно, тридцать или даже сорок лет, острый воротничок укреплен маленькими палочками китового уса. Она рассказывает мне, что надевала это платье, когда ее, я не знаю к какому празднику, пригласили на крейсер царского флота в Одессе. Потом она выходит, несет платье высоко, чтобы оно не волочилось по полу, и я ожидаю, что она вернется в торжественном одеянии, как баронесса Сент-Ориоль в «Изабелле» Андре Жида, в незабываемой сцене в замке Картфурш. Но она возвращается с подносом в обеих руках, на котором лежит суповая курица, и хочет, чтобы мы съели ее; и потому все мы немного едим, уже три часа, я хотел бы уехать, станет поздно, я чувствую себя неуютно между этими добродушными призраками. Все же, я не решаюсь разрушить эту милосердную фикцию, это печальное колдовство. Я охотно поцеловал бы руку мадам Анну Бразуль, но меня охватывает дрожь от опухших вен, тогда я закрываю глаза, набираюсь смелости, целую ей руку, старая дама счастлива, оглядывается, смотрит с радостью на подруг, с выражением лица старой дамы, она горда и счастлива, слеза показывается на ее ресницах, но это выражение светского счастья сразу гаснет, когда я ступаю на ступеньки лестницы веранды. Это было похоже, будто черный занавес опустился перед последней картиной грустной и счастливой комедии. Я как раз собираюсь сесть в мою машину, когда прибегает запыхавшаяся сорокалетняя женщина со слезами на глазах. Она итальянка, ее зовут Алиса Орланделли, из Пармы, она здесь уже четырнадцать лет, она приехала в Сороку в 1927 году, чтобы посетить своего брата, который работал тут строительным подрядчиком. Сегодня утром она случайно узнала, что в Сороке появился итальянский офицер, она искала его всюду в городе, теперь, наконец, она нашла его. Она смеется сквозь слезы, она говорит: – Да, я итальянка, из Пармы, я итальянка, тогда я поворачиваюсь, беру ее за руку, веду к одному из плетеных кресел, и Орланделли смеется, плачет, она говорит: – О, как я счастлива, и другие дамы называют ее мадам Орланделль и тоже весьма довольны, они говорят, они говорят, я не понимаю, что они говорят, госпожа Орланделли смешивает в одну кучу итальянский язык с русским и румынским. Пока старый украинский служитель не входит, прихрамывая, спотыкается, засахаренные сливы с его подноса катятся по ковру. – Григорий! – кричит хозяйка дома порицающим голосом. Потом она тихо качает головой, как будто хочет сказать: – Что за времена, что за люди, пока мы все стараемся собрать засахаренные сливы с ковра.

Госпожа Орланделли рассказывает нам, что она была кастеляншей в больнице Сороки, она должна была очень много работать, большевики обращались с ней действительно хорошо, но платили мало, она должна была работать с раннего утра до позднего вечера; когда коммунисты уходили, они хотели взять ее с собой, но госпожа Орланделли отказалась. – Я осталась со своими больными, – говорит она, и теперь она надеется, что больница скоро снова заработает, но больше нет никакого постельного белья, перевязочного материала, нет никаких медикаментов. Хирургические инструменты тоже утащили. Она счастлива, взволнована, она путается при разговоре, повторяет предложения по два или три раза, как будто я ее не понял. Она спрашивает меня, знаю ли я Парму. Да, конечно, я знаю Парму. Она спрашивает меня о семье тех или других. И я отвечаю, как будто это подходит к случаю: – Они все живут хорошо, дочь того вышла замуж, тот умер, у тех трое детей; хотя я вообще не знаю никого из людей, о которых она говорит, но синьора Орланделли счастлива от этих моих простодушных выдумок. Она смеется, она плачет, потом внезапно поднимается, уходит, через четверть часа возвращается с маленьким подносом полным меда и прекрасным куском брынзы, свежего овечьего сыра. Она хочет, чтобы я попробовал это, и я пробую, чтобы доставить ее радость; мы все пробуем этот мед и эту брынзу. Уже четыре часа, мы должны уезжать. – Да, мы вернемся сегодня вечером, мы будем здесь спать. И с этой доброжелательной ложью мы прощаемся. Они все стоят на веранде и смотрят нам вслед, они машут нам, и госпожа Анна Георгиевна Бразуль машет белой вуалью, да, действительно белой вуалью, она двигает ею с меланхолической грацией, медленно и устало; и когда мы огибаем угол улицы и перед моими глазами открывается сценарий расстрелянного города, и дорога, полная обломков, тогда мне кажется, будто я возвратился в мир живых. Мне на душе несколько печально, когда я думаю об этих призраках из другого времени, здесь на пороге к разрушенному миру. Я думаю, они теперь не могут больше надеяться, им остались только воспоминания, уходящая далеко в прошлое память, единственно живая и невредимая в этом мертвом городе.

12. Бегемоты на Днестре

Перед Ямполем, 6 августа

С высоты правого берега Днестра взгляд охватывает все поле битвы, которая в течение нескольких дней бушует перед Линией Сталина, вдоль Днестра и на равнинах Подолья. Вверх по реке от Ямполя, немного выше Могилева Линия Сталина отделяется от реки и проходит по Украине в направлении северо-запада, чтобы защитить подъездные пути к Киеву.

Это ровная территория, несколько волнистая, приятная для глаза своими зерновыми полями, которые покрывают эти широкие изгибы местности и склоны, прорезанные ручьями, текущими по прорытым в черной земле выемкам. Зеленые леса тут и там отвечают на взгляд. На этом тихом, освещенном плотным, неподвижным светом ландшафте уже нескольких дней происходит одна из самых кровавых битв этого Русского похода. После форсированного перехода через Днестр штурмовые подразделения нашей колонны на украинском берегу образовали плацдарм, который постоянные яростные контратаки Советов пытаются сдавить и задушить. Вчера был момент, когда казалось, что немногочисленные румынские войска, зацепившиеся за вражеский берег, будут побеждены мощной реакцией русских. Однако ночью положение было восстановлено благодаря прибытию немецких подкреплений, которые переправились на штурмовых лодках, маленьких и очень быстрых транспортных средствах с подвесными моторами. Сегодня утром борьба вспыхнула снова, дикая и ожесточенная, с тяжелыми потерями с обеих сторон, на болотистой территории, которая простирается вокруг Ямполя, между берегом Днестра и передовыми укреплениями линии Сталина. Это критическая фаза борьбы.

- Решающее наступление назначено на завтра на рассветный час, – объясняет нам генерал Ртв., который командует нашей колонной. Генерал сидит за столом под открытым небом, перед обрушившимся домом. На столе карта Линии Сталина, раскрытая на участке Ямполя. – Это для нас не очень простая ситуация, – говорит генерал, проводя пальцем по красной черте Линии Сталина на карте, – но большая часть уже сделана. С нашего левого фланга войскам северной колонны удалось расширить плацдарм у Могилева. Справа от нас, ниже Сороки, несколько румынских дивизий перешли реку и закрепились на украинском берегу, и до сих пор им удалось отразить все советские контратаки. Это очень жесткая борьба. Но завтра утром положение прояснится. Генерал улыбается, он говорит: – Не хотите взглянуть на поле сражения? Мы вместе с зондерфюрером Хайтелем идем пешком к верхушке дамбы, которая круто опускается к реке. Почти пять часов. Душная послеполуденная жара растекается над нивами, пропитанный пылью воздух хрустит у нас на зубах, обжигает нам легкие. Там, на другой стороне, резко и нетерпеливо поднимается советский берег, демонстрирует ясный разрез своего крутого глиняного фланга, всюду белые дома и длинные покрытые жестью сараи. Вокруг нас всюду на территории участки плотного темно-зеленого акациевого леса, в которых устроились зенитные орудия, склады боеприпасов, подразделения телефонной и радиосвязи. Затем, на переднем плане, перед этим ясным ландшафтом из белых облаков и золотых колосьев, я замечаю группу погибших русских; один солдат сидит на земле, прислонившись спиной к скорченному телу товарища. Голова опустилась на грудь, он смотрит вниз широко раскрытыми глазами. Это классическая картина войны, на краю этой парализующего помрачения сознания послеполуденных часов, виньетка Бодони на титульном листе битвы. Многочисленные орудия среднего калибра распределены по полям тут и там. Вокруг каждого орудия тщательно скошено зерно в виде широкого круга, чтобы предотвратить пожары, так же, как вокруг раны удаляют волосы. Между одним и другим выстрелами (это сильный, ритмичный огонь, прерывающийся иногда короткими паузами, в которых слышен грохот взрывов, доносящихся с противоположного берега) слышны голоса солдат, команды офицеров. Несколько артиллеристов, с голым торсом, выкапывают маленькие ямы, для боеприпасов. Другие спят, растянувшись на земле, натянув полотенце на лицо. В складках местности отражаются серые отблески от пяти танков, выстроенных в линию под маскировкой веток акаций и снопов колосьев. Экипажи сидят вокруг своих машин, они едят, читают, курят. Один танкист как раз латает дыру на своей черной суконной рубашке. Не с терпеливой тщательностью портного, а с сильным нетерпением сапожника. Как будто он шьет голенище сапога. Лейтенант-танкист сидит на канистре для бензина и читает книгу. Он приветствует меня, предлагает мне сигарету. Это молодой белокурый мужчина, с длинным шрамом, рубцом, на правой щеке.

- Не хотите глоточек советской водки? – он почти кричит, чтобы его можно было услышать в грохоте пушек. Он влезает на танк, склоняется над люком, копается там и вытаскивает бутылку. – Ваше здоровье! На борту танка зеленой лаковой краской написано имя девушки, «Хильда». Офицер опирается рукой на имя, закрывает его первый слог. Я бросаю взгляд на книгу, которую он читал в это время. Это русское издание на немецком языке «Вопросов ленинизма» Сталина. В научном смысле книга не имеет особого значения. Троцкий написал на нее злую критику, которая очень забавна.

- Я нашел ее в колхозной библиотеке в Ванцине, – объясняет лейтенант-танкист.

Мы начинаем беседу об этой книге, которую я знаю. – Это чистое низкопоклонство, – говорит офицер. – Еще глоток водки?

Я прощаюсь с лейтенантом-танкистом и перехожу к наблюдательному пункту артиллерии, недалеко от нас. Офицер на наблюдательном пункте показывает на дымовую завесу примерно в трех километрах от Днестра. – Там наши, – говорит он. И там Ямполь, напротив нас, немного правее: это лишь только бесформенная куча обугленных руин. Группа домов горит на одном конце городка – это скорее очень большой хутор, с несколькими мельницами, несколькими кожевенными заводами, несколькими печами для обжига кирпича. Неповрежденными, между садами и группами акаций, стоят, если глядеть отсюда, только дома на краю городка и длинные железные крыши сараев для сена, зерна и хлевов колхозов, около берега реки. – Что это за низкое здание там, с большим двором? Колхоз? – спрашиваю я наблюдателя. – Это казарма кавалерии, – отвечает он мне. По ту сторону дамбы реки, там на равнине, вдоль дороги на Ольшанку (это дорога на Балту, на Киев и на Одессу), поднимается вверх красный и белый дым взрывов. Немецкая артиллерия обстреливает дорогу на Ольшанку, которая забита русскими машинами. В нескольких местах по бокам дороги горят поля зерновых. Горит лес. Грохот немецких штурмовых батарей, которые со своих позиций на украинском берегу долбят снарядами по советским бункерам, смешивается с грохотом русских орудий в равномерный глухой звук.

В сравнении с протяженностью и силой битвы батареи второй и третьей линии на обеих сторонах немногочисленны. Современные битвы доводятся до конца преимущественно с «короткими пистолетами». Вся сила обеих армий концентрируется на самой передней линии, где средние, моторизированные или движимые вручную орудия и часто также тяжелые батареи прикрывают, поддерживают и дополняют работу «автогенных горелок», которую выполняют подразделения саперов у брони бункеров и на позициях противника. Шум на передовых линиях адский. Немного назад, во вторых линиях, поле сражения простирается мирно, в расплывчатом свете послеполуденного часа отдыха. – Автогенных горелок не достаточно, чтобы разрезать Линию Сталина, – говорит мне наблюдатель. – Завтра утром начнется работа пикирующих бомбардировщиков.

Я спрашиваю его, по какой причине советская артиллерия не пытается помешать движению на немецких тыловых линиях.

- Она занята тем, что обстреливает наши самые передовые позиции, – отвечает он, – но время от времени какое-то тяжелое орудие увеличивает свою дальность стрельбы, добираясь до нашей стороны реки. Видите вон там грузовик? Он получил прямое попадание от русского орудия и взлетел на воздух. Несколько сотен метров в окрестности территория черна, засеяна гильзами от снарядов, взорванными картушами, помятыми и искореженными затворами. Две дюжины крестов, с касками на них, стоят в поле. Земля могильных холмиков еще свежая.

Мы покидаем наблюдательный пункт, спускаемся к реке, между лесами акаций и короткими зелеными полянами, где несколько предоставленных самим себе коров с любопытством и без недоверия поднимают к нам свой взгляд от травы. Под деревом два немецких солдата моют ноги в грязной луже. Их большие пальцы ног опухли, деформировавшись от долгих маршей и жары. Белые, огромные ноги высовываются из серо-зеленой формы как два очищенных от коры ствола дерева. Я думаю, такими должны были быть ноги Дафны, в решающий момент метаморфозы. Перед нами двигалась на позицию батарея тяжелых гаубиц. Рядовые артиллерии голые, в плавках. Кожа – красно-сожженная, это красный цвет кожи блондинов, сильно обгоревших на солнце. Это тот же самый цвет как у энкаустических фигур этрусских могил. Проходит один похожий на Геркулеса артиллерист, на плече несет тяжелый снаряд. Брюки у него сползли. И вот так он марширует, красный по зеленой траве, абсолютно нагишом, под смех приятелей. Голые мужчины между орудиями напоминают образы Алиджи Сассу. Спустя некоторое время русский снаряд взрывается рядом с батареей. Мы прибываем к месту взрыва, когда раненых уже положили на носилки. Офицер выкрикивает команды по полевому телефону. Металлический голос рассекает еще дрожащий после взрыва воздух. В нескольких сотнях метров дальше мы останавливаемся на краю глубокой выемки. Здесь поле сражения открывается глазу в полной ширине, взгляд свободно скользит над долиной и равнинами.

Тучи дыма от пожаров висят на горизонте как огромные монгольфьеры, готовые отделиться от земли. Вдоль всей диспозиции штурмовых колонн висит занавес из красной пыли и свинцового пара, что-то вроде огромного брезента, на котором опускающееся солнце рисует желтые и пурпурные узоры.

Эскадрилья «Мессершмиттов» круто над нашими головами кружится вокруг подразделения русских самолетов, тех новых машин, вероятно, американской конструкции, но произведенных в России, которых немцы называют «землеройками», и которые являются самым интересным новшеством этих последних дней. Всего лишь почти одну неделю назад они впервые появились на небе битвы, это бипланы, истребители и бомбардировщики, очень быстрые и с большой маневренностью. Советские «Землеройки» хорошо держатся против «Мессершмиттов». Можно слышать, как медленное и глухое «ток-ток-ток» их пулеметов скандирует быстрый треск бортового оружия немецких истребителей. Потом они поднимаются выше и исчезают на восток. Гигантское дерево из дыма раскидывает свою листву там за Линией Сталина. Примерно в ста метрах от нас, на дне выемки, мы видим растягивающуюся колонну немецкой пехоты. Солдаты маршируют, согнувшись под тяжелым ранцем, гимнастерка расстегнута, каска висит на портупее. Они медленно двигаются вверх по реке, абсолютно спокойно навстречу битве. Они видят меня, узнают мою форму, они кричат: «Итальянец, итальянец!» Солнце уже исчезло. Тут и там, в зеленой темноте, слышны смех, громкий разговор, ржание лошадей. После долгого окольного пути мы снова добираемся до нашего командного пункта. Уже вечер. Влажная, тяжелая темнота опускается на поле сражения. Вокруг командного пункта появляются и уходят офицеры и связные-мотоциклисты.

- Пора, – говорит мне майор Вернер, проходя мимо. Через несколько часов наша колонна перейдет реку по временному мосту, чтобы помочь закрепившимся на советском берегу войскам продолжить наступление. Все готово для большого удара, который, вероятно, решит исход этой гигантской битвы на Украине. Пушки беспрерывно гремят, это глухой, равномерный рокот, который время от времени становится хриплым и громким, глубокий подземный звук, почти как голос земли, голос ночи. Сквозь темноту внезапно проникает скрип колес. Это обоз батальонов: артиллерийские тягачи, санитарные машины, грузовики с боеприпасами. Я растягиваюсь под деревом, укутываюсь в свой плед и пытаюсь спать.

Итак, завтра утром, через несколько часов. Я смертельно устал, но не могу заснуть. На рассвете сто тысяч человек бросятся на штурм Линии Сталина, они проложат себе путь через пояс из цемента и стали, вырвутся на украинскую равнину, на дорогу к Киеву, на дорогу к Одессе. Широкий проблеск света образуется вдоль реки. Это не луна. Это отблеск взрывов. Насколько хватает взгляда, Линия Сталина всюду похожа на неоновую лампу. Да, это правильная картина: бесконечная фиолетовая неоновая лампа. Прожекторы тут и там обыскивают небо над бескрайней равниной. С зенита капает вниз жужжание моторов. Они бомбят Сороку. Иногда я отличаю сухой звук немецких выстрелов, разрывающий уши грохот падающего тяжелого снаряда. Цель находится поблизости отсюда. Какой-то солдат бежит мимо и кричит: – Быстро! Быстро! Я закрываю глаза, и дребезжание колес, скрежет гусениц помещают свой привычный равномерный шум во влажный воздух. Это звучит как музыка Хиндемита. Еще не зарозовел рассвет, когда меня внезапно будит сильный грохот, адский шум. Сорока справа от нас горит. Ямполь тоже горит. Весь советский берег горит. Огромные земляные фонтаны вырываются тут и там, мощные грибовидные облака. Мала Ярулка горит. Также Зиливка там, на той стороне, горит. Пикирующие бомбардировщики по эскадрильям с ужасным свистом бросаются сверху вниз на русские бункеры. Средняя артиллерия долбит по территории между бастионами Линии Сталина. Отделения огнеметчиков уже расплавляют стальные плиты бункеров. Видно, как длинные языки кислородного пламени пронзают дым взрывов.

Вокруг меня кричат солдаты: – Быстро, быстро! Это «быстро» – главное слово любой немецкой битвы, тайна каждой немецкой победы – «быстро!» Штурмовые подразделения нашей колонны уже перешли реку, теперь пехотные батальоны приступают к маршу, один за другим, быстро, быстро. Скоро наступит черед подразделения, к которому прикомандирован я.

Примерно в сотне шагов от берега реки мы попадаем на разрезанной дороге под защиту аллеи акаций и тополей. В неопределенном свете утра, там перед нами, слышно, как бьют молотки по доскам понтонного моста, который оканчивают саперы как раз тогда, когда пехоты уже приступает к форсированию. Река в этом месте широка и глубока. Это прекрасная река, Днестр, такая зеленая в молочном свете раннего утра.

И тогда мы внезапно слышим треск пулеметов, сухие удары противотанковых орудий. Выше Ямполя, немного слева от нас, два тяжелых русских танка пересекают поток. Это знаменитые русские танки-амфибии. Бортовая пушка, которая высовывается из башни, яростно стреляет по мосту. Это два сильных стальных чудовища, два плавающих чудовища. «Бегемотами» называют их немецкие солдаты. Со всего немецкого берега яростно лают противотанковые пушки на обоих «бегемотов», которые медленно путешествуют вверх по реке, между фонтанами воды от разрывов. Одно из обоих чудовищ подбито и медленно плывет прочь, носовая часть его почти полностью скрывается под водой. Они исчезают из нашего поля зрения за изгибом реки. Крики радости поднимаются вдоль берега из тростника, из лесов акаций. Между тем «ток-ток-ток» русских пулеметов становится все реже, все слабее, грохот взрывов удаляется. На солнце, которое уже поднялось выше, но все еще только с трудом может отделиться от туманов на горизонте, группы немецких раненых стягиваются к мосту, некоторые машут руками в знак приветствия или от радости. Но, вероятно, это не приветственный жест, вероятно, это и не движение радости. Всегда что-то печальное, как прощание или как сожаление, всегда что-то «искупленное» кроется в радости победы.

13. Советское поле боя

Качковка, 7 августа

Мы только что перешли Днестр по построенному за несколько часов саперами под защитой пикирующих бомбардировщиков понтонному мосту, и мы уже осторожно продвигаемся вперед между первыми домами Ямполя, когда ужасный смрад сожженного мяса вызывает у нас ком в горле. Сотни сожженных трупов лошадей лежат на большом дворе колхоза, в котором размещалось несколько эскадронов красной кавалерии. В соседнем колхозе лежат в хлевах и под длинными крышами сараев плотно набитые трупы расстрелянных и полусожженных коров. Ноги и верхние части туловища погибших русских солдат возвышаются над защищенными железом входами в бункеры, которые были заложены для защиты Ямполя на том месте, где ответвление Линии Сталина выдвигается вперед между городком и рекой. Большой русский танк лежит опрокинутый на обочине дороги перед магазином «универмаг», который напоминает торговый кооператив. Я подхожу к танку. Водитель еще на своем сиденье. Это женщина. На ней рубашка пепельного цвета, ее волосы коротко подстрижены, обожжены на затылке. Через разрыв рубашки виден кусок белой кожи, немного ниже груди. Лицо показывает задумчивое выражение, глаза наполовину закрыты, рот жесткий. Женщине, вероятно, около тридцати лет. Очень много женщин служит в коммунистической армии, они воюют в военной авиации и водят танки. – Brava, brava, – говорю я тихо. Я протягиваю руку, легко глажу ее по лбу. – Ты хорошая девочка, – говорю я про себя.

Мы въезжаем дальше в городок, в котором еще иногда с яростным завыванием разрывается тяжелый русский снаряд. Враг пытается разрушить мост, воспрепятствовать подходу подкреплений и снабжения. Взгляд охватывает ужасный сценарий дымящих обломков. Один фонарь стоит на земле, около наполовину разрушенной выстрелами стены дома. В фонаре с разбитыми стеклами еще горит маленький огонек масляного фитиля. Над его бледным светом сверкание уже стоящего высоко солнца. Мы пересекаем последнюю часть городка почти бегом, чтобы уклониться от советского обстрела, который с каждой минутой становится все интенсивнее, почти как будто большевики перед своим отходом хотят исчерпать свои запасы боеприпасов. Теперь дорога поднимается к дамбе реки, и чем ближе мы подходим к последним домам городка, безграничная украинская равнина раскрывается перед нами как веер. В золотом блеске бесконечных нив высокие столбы дыма подпирают синее небо. Это торжественная архитектура, серый, строгий дорический портик, которому ветер придает что-то неустойчивое, что-то магическое. Я оборачиваюсь: Ямполь представляется как один из тех огромных дворов сталеплавильного комбината, в которых шлак доменных печей нагроможден в целые горы. Это ужасный спектакль разрушения, эти горы сожженных обломков посреди зелени и золота полей.

В Ямполе не осталось ни одной живой души. При приближении битвы евреи, составляющие большинство населения городка (почти семьдесят процентов), сбежали в леса, чтобы спастись от воздушных налетов и пожаров. Уже сразу за околицами Ямполя мы слышим крики: – Хлеб! Хлеб! В одном из широких рвов, которые служат для хранения удобрений, спрятались примерно сорок детей, женщин и бородатых стариков. Все евреи. Дети влезают вверх на край рва, старики снимают шапку и протягивают руки, женщины кричат: – Хлеб, хлеб! Немецкий офицер отдает нескольким солдатам приказ раздать несчастным немного хлеба. Женщины хватают буханки, они ожесточенно разрывают их руками, распределяют хлеб между детьми и стариками. Одна из женщин, еще молодая девушка, спрашивает меня, могут ли они уже возвращаться в свои дома. – Нет, еще нет. Русские обстреливают Ямполь. Вероятно, завтра. Они останутся в этой яме для удобрений еще на один день, может быть, еще на два. Потом они вернутся к руинам своих домов. Через одну неделю разрушенный городок снова начнет жить. Человеческая жизнь – это очень крепкое и упорное растение, которое ничто не в силах уничтожить. Это великолепная и ужасная сила.

Мы медленно продвигаемся по широкой гравийной дороге, в направлении Ольшанки. Это дорога на Балту, дорога к Одессе и Киеву. Линия Сталина проходит параллельно реке справа от нас. Она не представляет собой, как она казалась издали, беспрерывный ряд долговременных укреплений и бункеров, которые связаны между собой системой траншей. Она скорее комплекс независимых друг от друга укрепленных сооружений, между которыми находятся незащищенные широкие полосы. Она ни в техническом смысле, ни по протяженности не имеет ничего общего с Линией Мажино или с Западным валом, а является тонкой полосой полевых оборонительных сооружений, глубиной всего от трех до четырех километров, не больше. Линия Сталина, несомненно, представляет собой хорошую базу для подвижной, гибкой обороны, куда больше чем неподвижную систему позиционного сопротивления до последнего. Нужно согласиться с тем, что она выполнила свое задание, задание прикрытия, бесспорно и эффективно. Поэтому падение Линии Сталина вовсе не обязательно означает, что русская группа армий уничтожена на Украине. Я не устану повторять, что война с Россией будет трудной, тяжелой и длительной. И прорыв Линии Сталина определенно не станет тем событием, который сократит войну.

Дорога забита опрокинутыми машинами, трупами лошадей, горящими грузовиками. Погибших русских можно увидеть сравнительно редко. Неожиданно приходится констатировать, как мало мертвых можно встретить вдоль дорог отступления русских. Я при другом случае объясню причину этого необычного обстоятельства, которое производило очень большое впечатление на немецких солдат в первые дни войны, и для которого вначале можно было давать только противоречивые объяснения. Несколько погибших немцев тут и там, которых осторожно поднимают санитары-носильщики. Воронки от снарядов, кратеры мин, огромные воронки от бомб пикирующих бомбардировщиков принуждают нас к длительным остановкам, иногда даже заставляют оставлять дорогу и съезжать на поля. Мы медленно продвигаемся вперед, в облаке пыли, которое так плотно, как туман в высокогорье. Но это теплый, горячий, ослепляющий туман, который душит человека и вызывает головокружение, подобный облакам едких паров, которые вытекают из металлов и кислот на химических заводах. Ядовитый, удушливый туман, в котором люди, лошади и машины принимают странные формы, приобретают своеобразные пропорции. Отражение солнца в этом красном облаке пыли увеличивает как оптический обман в пустыне размер людей и вещей; мне кажется, как будто я бегу между гигантскими тенями, между гигантскими жестикулирующими личинками. Призывы и крики, дребезг катков гусениц, стук копыт лошадей разносятся с ужасным грохотом в этом раскаленном тумане, они как бы засыпают нас в рикошете от невидимой стены лавиной ужасающих звуков.

Я прохожу несколько сотен метров в стороне от дороги, чтобы избежать одержимости этой галлюцинацией форм и звуков. Вокруг меня, насколько хватает взгляда, простирается море колосьев хлеба, по которому бродит ветер в длинных, мягких волнах. Вдали, глубоко на равнине, виднеется высокое облако пыли над продвигающейся слева от нас для флангового прикрытия колонной. Примерно в трех километрах перед нами разведывательные отряды нашей колонны вступили в соприкосновение с врагом. Он не убегает, а отходит назад, сражаясь, шаг за шагом, с частыми контратаками своих сильных арьергардов. Отчетливо слышится тарахтение пулеметов, оглушительный грохот мортир, глухой взрыв тяжелых снарядов. Тактика, которой следуют русские, без сомнения, очень эффективна во многих аспектах. Сопротивление подвижных единиц, легкие танки и боевые группы пехоты, поддерживается сильной артиллерией, большей частью артиллерией среднего калибра на самоходных лафетах. И под защитой огня своей артиллерии русским удается увозить с собой все, не оставлять на покидаемой ими местности даже разбитую винтовку, даже станок от пулемета. Один из признаков этих полей боя – это совершенная чистота и порядок, в котором русские оставляют их при своем отходе. Это прямо-таки парадоксальный порядок, который вызывает самое большое удивление у немецких солдат и офицеров. Даже картуши снарядов они утаскивают собой. Они чистят территорию с такой тщательностью, которая содержит в себе что-то невероятное. Хотелось бы сказать, что они беспокоятся, чтобы не оставлять след своего присутствия, ничего, что могло бы помочь врагу понять их манеру вести бой, узнать их тактику, состав их частей и подразделений, вид и использование их вооружения.

После многих часов боев это производит внушительное впечатление, когда вы попадаете на арену борьбы и встречаете совершенно пустую, чистую территорию, на которой нет ни одного брошенного ранца, каски, противогаза, пулеметной ленты, ящика боеприпасов, ни одной ручной гранаты, ничего, ничего. Нет даже лоскутов материи, обрывков бумаги, бинтов, окровавленных предметов одежды, которые являются неизбежным мусором битвы. Они не оставляют ничего, кроме как порой тут и там мертвецов; последних погибших, последних, которые остались прикрывать отход товарищей. Но их совсем немного, пять, десять, не больше. Исключительно впечатляющий вид у этих бедных мертвецов, которые остались на пустой, тщательно прибранной территории. Они лежат на зеленой траве, как если бы они упали с неба.

Поэтому мы были очень сильно поражены, когда достигли въезда в населенный пункт Качковка и внезапно увидели перед собой поле боя, которое засеяно сотнями мертвых русских и всеми теми остатками, которые обычно битва оставляет после себя. Почти вплоть до Качковки мы ехали по абсолютно плоской, похожей на степь широкой равнине: это уже своего рода предупреждение о той степи, которое простирается дальше на востоке, по ту сторону Буга, по ту сторону Днепра. Все же, постепенно, примерно в двадцати километрах за Ямполем, при сближении с Качковкой, равнина медленно поднимается, пока она не обрывается на краю глубокой зеленой впадины, густо заросшей деревьями, и на дне которой, на берегах тонкого водотока, лежит деревня Качковка.

Мы примерно в десять часов достигаем этого места, в нескольких километрах перед обрывом равнины. Русские, окопавшись на склоне впадины, оказывают сопротивление. Мы должны на несколько часов остановиться перед Качковкой и подождать, пока штурмовым подразделениям нашей колонны не удастся сломить ожесточенное советское сопротивление. К полудню бой еще продолжается. К этому времени подошли многочисленные немецкие батареи полевой и средней артиллерии и занимают позиции в полях, посреди колосьев хлеба. Под сильным обстрелом артиллерии русские оказывают яростное сопротивление. Неоднократно они переходят в контратаки и отгоняют немцев. Советская артиллерия отчаянно поддерживает борьбу этой части, самое большее, одного батальона, страшным заградительным огнем, который принуждает немцев постоянно перемещать свои орудия, и наносит большие потери немецкой пехоте. Немцы говорят, что русские оказались лучшими солдатами из всех, с которыми им до сих пор приходилось сталкиваться на войне. Лучше, чем поляки, даже лучше, чем англичане. Они не сдаются. Они борются до последнего, с серьезной и спокойной непоколебимостью.

Примерно в четыре часа пополудни мы видим, как первые группы пленных движутся в наш тыл, большей частью раненые. Без бинтов, лица залеплены пылью и кровью, одежда превратилась в лохмотья, руки почерневшие. Они спускаются медленно, опираясь друг на друга. В своих объяснениях они подтверждают то, что мы уже предполагали. Большая часть армии Буденного еще не была использована полностью на украинском фронте. Части, которые перехватывают немецкий удар, состоят преимущественно из молодых новобранцев или старых запасников, которых призвали в армию в начале июля. Крестьяне в форме, вовсе не настоящие солдаты. Если не считать специальных подразделений, авиации, артиллерии и танков, русская армия, так сказать, основная, регулярная армия, ожидает решающий удар дальше на востоке, вероятно, на берегах Днепра, вероятно, по ту сторону Дона.

Между тем, пока мы говорим, «ток-ток-ток» русских пулеметов постепенно удаляется (у советских пулеметов медленный темп стрельбы, с низким глухим щелчком), огонь артиллерии становится слабее. – Они отходят, – говорит немецкий унтер-офицер, с раной в голове, и рассматривает свои большие, мозолистые, замазанные машинным маслом и черные как земля руки. Когда мы достигаем конца равнины, в месте, где она неожиданно обрывается в долину, на дне которой лежит деревня Качковка, поднимается громкий крик удивления. Впервые на этой войне, впервые перед нашими глазами предстает поле боя, которое засеяно мертвыми русскими, поле боя, где у русских не было времени, чтобы «убрать» его перед своим отходом. И почти со страхом, как будто я двигаюсь по запрещенной территории, я иду вперед по арене борьбы, между погибшими врагами, которые, кажется, следуют глазами за каждым моим шагом, за каждым моим движением. Они смотрят на меня своим удивленным и укоризненным взглядом, как будто я пришел отнять у них тайну, осквернить ужасный и запрещенный беспорядок борьбы и смерти.

14. Бегство мертвецов

Качковка, 8 августа

Советские войска не оставляют своих мертвецов на поле сражения при своем отступлении и не хоронят их на месте. Они берут их с собой. Они погребают их в двадцати, тридцати километрах далее сзади, в чаще леса, на дне долины. В больших братских могилах, и на могилы они не ставят кресты, и не оставляют обычно какие-нибудь другие знаки. Они утаптывают свежую землю ногами, рассыпают над ней листву, траву, ветки, иногда кучу навоза, чтобы никто не смог нарушить покой этих тайных могил.

Что-то ужасное, что-то таинственное есть вокруг этого тайного погребения, при этом утаивании мертвых. «Бегство мертвецов», сказал мне сегодня утром один немецкий солдат. Да, действительно бегство мертвецов, как будто бы мертвецы с трудом встали, медленно удалились, помогая друг другу, по неизвестным дорогам через хлебные нивы и леса, так, как будто они убегали не из-за страха, а чтобы избежать какого-то последнего приключения, какого-то неизвестного и пугающего рока. Как будто мертвецы убегали, после того, как они убрали с поля сражения все знаки дикой борьбы, каждый предмет, который мог бы напомнить о кровавом столкновении, которое могло бы своим присутствием помешать миру лесов, нив, широких золотых площадей подсолнухов. Да, это почти так, как будто сами эти мертвецы «убирают» за собой на полях сражений. Потом они медленно уходят, исчезают навсегда, не оставляют признаков жизни, даже отпечатка их сапог в грязи, даже винтовку, которую осколок снаряда разбил у них в руках.

Это обстоятельство, которое производит сильное впечатление на всех, которым приходится пересекать одно из этих полей боя немедленно после окончания борьбы. Также на северном участке, также и на других участках фронта русские при отходе забирают своих павших с собой. После целых дней, целых недель жестокой борьбы, после яростной битвы, после повторяющихся столкновений больших масс танков немецкие солдаты вместо тысяч погибших русских, которых следовало бы ожидать найти после таких ожесточенных боев, находят на всей территории только тут и там несколько мертвецов, которых скорее случайно не заметили, чем оставили намеренно. Это отсутствие мертвецов на поле сражения кажется в той же мере человеческим волшебством, как и чудом природы. Оно придает территории боев призрачный вид. Потому что в мире ничего не может быть более призрачным, чем очищенное от мертвых поле боя. Это как ложе смерти, после того, как мертвеца унесли. Есть что-то слишком голое, слишком белое в этих холодных скомканных простынях, в этой подушке с холодной вмятиной. Что-то похожее, что-то холодное и голое есть и в траве, в камнях, в глыбах земли поля боя, лишенного своих мертвецов. Я с первых дней войны нахожусь с немецкими войсками на русском фронте. Я шаг за шагом участвовал в продвижении моторизированной колонны от Штефанешти до Могилева. С колонной пехоты я пережил затем марш от Бельцев до Сороки, и от Сороки через Ямполь сюда, к сердцу Украины. Теперь я нахожусь на самом краю выдвинутого дальше всего на восток участка всего немецкого фронта. И я до сегодняшнего утра никогда не видел еще покрытого мертвыми русскими поля боя. Несколько погибших, это было все; как на том холме у Скуратово или в тех танках на улице в Бельцах. Но когда мы сегодня утром достигли края впадины долины, на дне которой лежит деревня Качковка, я впервые увидел буквально засеянное мертвецами поле сражения, еще неприкосновенное, еще не поврежденное поле сражения, с которого русские ничего больше не смогли унести, даже своих павших. Местность, на которой ожесточенная борьба происходила сегодня утром, которая продолжалась от десяти часов утра до захода солнца, лежит на самом краю равнины, почти на высоте перед обрывом в долину Качковки. Это ровная территория, нивы и поля подсолнечника. Край долины густо зарос акациями и тополями. Прекрасный лес грецкого ореха тянется вниз по крутым склонам почти до самых домов деревни. Русские крепко зацепились на ребре склона, на позиции, которая из-за невозможности маневрировать позади нее на крутых склонах была отчаянной, но зато прекрасно подходила для обороны, потому что защищала от артиллерийского обстрела. Пока сам не доберешься до поля битвы, глаз не замечает ничего, что указывает на бойню или хотя бы только напоминает об ожесточении борьбы. Мертвецы частью лежат по ту сторону края долины на склоне, частью на нивах или полях подсолнухов и частью в выкопанных вдоль самого внешнего края равнины узких траншеях. Там, где сопротивление продолжалось наиболее ожесточенно, мертвецы лежат бок о бок в группах, плотно, иногда один за другим. В другом месте они лежат по двое или по трое за кустами, кулак еще сжимает винтовку, или на спине, с раскинутыми руками, ошеломленные смертью в этом последнем движении самопожертвования человека, пораженного пулей в грудь. Другие лежат, согнувшись, с той слабой бледностью, которая происходит от огнестрельных ранений в живот. Некоторые, смертельно раненые, сидят неподвижно, прислонившись спиной к стволам деревьев, или лежат на боку и тихо и жалобно стонут, почти стыдливо: «Боже мой! Боже мой!» У этого последнего обращения, которое выносит наружу так долго подавляемые всей этой доктриной и пропагандой чувства, в этом сетующем человеке есть неожиданное и новое звучание, что-то чистое и верное, в самом предельном смысле истинное. «Боже мой! Боже мой!» Офицер лежит на хлебном поле, лицом к земле, одна нога подтянута к другой, правая рука прижата к груди. На земле лежат разбросанные гильзы, пулеметные ленты, патронные обоймы, все эти маленькие вещи, которые можно увидеть лежащими на поле боя. Моя нога наталкивается на замазанные землей и запачканные кровью предметы одежды, клочки бумаги, пустые жестянки, канистры, походные фляги, каски, пилотки защитного цвета, кожаную портупею, разбитые винтовки. Собака, которая привязана к стволу дерева, жалобно визжит, пытается разорвать веревку сильным рывком. Ее глаз кроваво свисает из глазницы.

В окрестностях нескольких километров эта сцена удручающе повторяется вновь и вновь в точно той же форме, вплоть до самых маленьких подробностей. На месте, где разорвался тяжелый снаряд или бомба пикирующего бомбардировщика, мертвецы и остатки битвы лежат в запутанной неразберихе. Как будто их унесло туда невидимым течением, как потоком воды. Многие из погибших полуголые, раздетые мощным воздушным потоком ударной взрывной волны. Из вспоротого мешка выкатились на землю несколько буханок хлеба. Это жесткий хлеб с плотным хлебным мякишем. Я откусываю кусок. Вкус очень хорош, корочка крошится между зубами как сухарь. У солдата с запачканным кровью лицом (он почти сидит в воронке от снаряда) на коленях и вокруг него вразброс лежат сто маленьких кусочков того свежего овечьего сыра, который называется в этой местности брынзой. У солдата он есть еще во рту, он как раз ел, когда осколок попал ему в висок.

Немецкие санитары-носильщики передвигаются по полю боя, осторожно, немного пригибаясь. Они ищут среди мертвецов раненых, которых поднимают на носилки. На поле опустилась великая тишина. Даже пушки замолчали. Там позади, на удалении трех или четырех километров перед нами в направлении на Шумы, в направлении на Ольшанку, еще идет бой. Несколько домов горят за тем лесом, на другой стороне долины. Группа немецких солдат копает ров, другие таскают русских погибших к краю рва. И вот ров готов. Одно за другим тела скатываются в могилу. Потом солдаты засыпают могилу землей. Почетный караул берет оружие «на караул». Голос офицера звучит жестко и резко. Несколько случайных пуль жужжат между листвой деревьев. Очереди из пулеметов проносятся высоко над нами. Солнце уже клонится к закату, но тепло, воздух плотен и тяжел.

Я сажусь под деревом и осматриваюсь вокруг. Русская часть, которая здесь боролась, была маленькой, пожалуй, только одним батальоном. Она оказывала сопротивление до самого конца, она пожертвовала собой, чтобы прикрыть отход большей части войск. Батальон отчаянных, предоставленных своей судьбе. На поле боя никто больше не смог убрать. Здесь все еще так, как было полчаса назад. И потому я впервые могу «застать врасплох» внутреннюю, скрытую природу этой армии, наблюдать вблизи ее странный состав, изучить, так сказать, ее «химическую формулу», согласно которой были сплавлены друг с другом ее различные и контрастирующие политические, социальные, национальные, идеологические, военные, экономические составные части. Никто из этого подразделения не убежал, никто, кроме нескольких тяжелораненых, не попал в плен. Это была хорошая воинская часть. Офицеров держали в руках всех своих солдат. Они все остались на своем месте. И первым делом я попытался понять, на чем основывается дисциплина этой части, ее техническая мощь. Меня поразило взаимодействие военных и политических составных частей, это особенное равновесие таких различных социальных, политических, человеческих элементов, этот необычный союз дисциплинарного устава и устава Коммунистической партии, военного уголовного кодекса и справочника красного солдата.

Недалеко от меня стоит ящик, полный документов и списков. На ящике пишущая машинка, американская модель, но произведенная в России. Потом номер «Правды» от 24 июня, совсем помятый и грязный, газета в больших заголовках сообщает о начале войны, первых боях в Польше, в Галиции, в Бессарабии. На второй странице помещены три биографии «агитаторов»; первый проводит собрание на фабрике по теме, второй такое же во дворе колхоза, третий в полевом лагере. («Агитаторы» – это пропагандисты Коммунистической партии. Их задание во время войны воодушевлять народ к сопротивлению, объяснять причины борьбы, стимулировать массы рабочих и крестьян к улучшению трудовых результатов для потребностей обороны родины). У троих жесткие лица, выдающиеся вперед челюстные кости; и вокруг них привычные, строгие и внимательные лица рабочих, крестьян, солдат.

Я встаю и медленно иду по полю боя. При этом я наталкиваюсь ногой на электрическую батарею, сухую батарею. Обе проволоки связаны с лампой, которая висит на гвозде на боку обитого металлическим листом деревянного ящика. На ящике разбитая авторучка, записная книжка, полная заметок. В самом ящике находится толстый альбом в красном картонном переплете, на котором прописными буквами написано: «Третья сталинская пятилетка». Альбом иллюстрирует третью пятилетку, спланированную Сталиным (и все еще выполняющуюся), статистическими данными о строительстве новых фабрик, промышленную организацию и производство. Пока я перелистываю альбом, немецкий солдат указывает на что-то между ветвями дерева. Я смотрю вверх. Громкоговоритель. Вниз со ствола свисает электрическая проволока. Мы следуем за проволокой. На удалении нескольких метров от дерева мертвый советский солдат, склонившись ничком, сидит в яме, так что он закрывает верхней частью туловища большой металлический ящик – проигрыватель. Вокруг на траве разбросаны обломки пластинок. Я пытаюсь подобрать и сложить обломки и разобрать заголовки записей: «Интернационал», «Марш Буденного», «Марш Черноморского флота», «Марш кронштадтских матросов», «Марш красной военной авиации». Потом еще несколько пластинок для социального, политического, военного обучения.

На красном ярлыке пластинки я читаю следующие напечатанные черным цветом слова: «На подмогу агитатору – видання ЗКПП/6/У/№ 5-1941». Это что-то вроде фонографического катехизиса, что-то вроде инструкции превосходного «агитатора». Тезисы этого катехизиса постоянно повторялись глубоким властным голосом громкоговорителя, чтобы побуждать солдат выполнять их долг до последнего. На другой пластинке заголовок: «Пояснительный текст». Это, наверное, другой вид катехизиса, Vademecum, карманный справочник коммунистического солдата. На следующей пластинке я читаю: «Тече рiчка-невеличка». Это название «фабричной песни», одной из тех, которые большевики называют «заводскими песнями».

Однако самое интересное – это альбом с 24 пластинками, на крышке которого написано: «Доклад товарища Сталина на чрезвычайном VIII всесоюзном съезде советов 25 ноября 1936 года. О проекте конституции Союза ССР». На 48 сторонах этих 24 дисков записана длинная речь, которую Сталин произнес в 1936 году в московском Большом театре при провозглашении советской конституции. Немецкий солдат, который помог мне подбирать разбитые диски, рассматривает меня молчаливо. Потом он поднимает голову, рассматривает висящий на ветвях дерева громкоговоритель, смотрит на осевшего над металлическим корпусом своего передающего устройства мертвого русского. Лицо немецкого солдата серьезно, почти печально: та печаль, которая намекает на удивление и на непонимание у простых людей. Это крестьянин, этот немецкий солдат, не рабочий. Баварский крестьянин из окрестностей Аугсбурга. У него нет того, что я называю «рабочей моралью», он не понимает «рабочую мораль», не понимает ее методы, ее абстрактные качества, ее ожесточенный и фанатичный реализм.

Во время боя голос Сталина, чудовищно усиленный громкоговорителем, со всей мощью падает на стоящих на коленях в стрелковых ячейках за станками пулеметов мужчин, разносится в ушах растянувшихся в кустарнике солдат, страдающих на земле раненых. Голос становится из-за громкоговорителя хриплым, твердым, металлическим. Что-то дьявольское и в то же время страшно наивное есть в этих солдатах, которые борются – подбодренные речью Сталина о советской конституции, скандированием моральных, социальных, политических и военных инструкций «агитаторов» – до последнего, в этих солдатах, которые не сдаются, во всех этих лежащих вокруг меня мертвецах, в этих самых последних жестах выдержки, силы, одиночества, ужасного одиночества на поле сражения под грохотом громкоговорителя. Я смотрю на землю и обнаруживаю у моих ног на траве что-то похожее на маленькую тетрадь с кожаным переплетом. Это военный билет солдата Семена Столенко. Украинское имя. Возле номера билета стоит написанное красными чернилами слово «беспартийный», т.е. не член Коммунистической партии. Затем следуют несколько сведений, в которых я не разбираюсь. Дата рождения: 3 февраля 1909 года, родился в Немирове. Пулеметчик. Потом я читаю: Трактор. Он был крестьянином, работал, наверное, в колхозе водителем сельскохозяйственной машины. На третьей странице наверху стоит написанное от руки красными чернилами: «безбожник», т.е., дословно «без Бога». Этот украинский солдат, этот Семен Столенко, 32 лет, который заявляет о себе как о беспартийном и безбожнике, т.е. атеисте, этот крестьянин, который воюет, подстегиваемый повелительным голосом громкоговорителя, и не сдается, бьется до последнего, этот солдат... Но он мертв. Он боролся до конца. Он не сдался. Он погиб.

Ветер, который движет листву на деревьях и разорванные и изувеченные снарядами ветвям, заставляет шуметь высокую траву, в которой лежат мертвецы. Окровавленные предметы одежды, разбросанные по земле документы шевелятся на ветру. Постепенно возникает журчание, скользящее по траве, по листве. Лица мертвецов светлеют, как чудом. Это свет завершающегося дня оживляет эти бедные лица. Треск пулеметов с ветром проникает от деревни Шумы. Орудия там как таран бьют по зеленой стене леса. Жалобный гогот доносится вверх со дна долины. Несколько винтовочных выстрелов затихают между складками пурпурного вечера как между складками огромного красного знамени.

15. Черный бивак

Шумы, 9 августа

Ночью не сражаются. Люди, животные, оружие отдыхают. Ни один винтовочный выстрел не нарушает ночную тишину. Пушки тоже молчат. Как только солнце опустилось, и первые тени вечера заскользили по хлебным нивам, немецкие колонны стали готовиться к ночному покою. Это покой мира, отдыха. Молчание оружия. Что-то вроде перемирия. Обе соперничающие армии ложатся в зелени, чтобы спать.

Жесткие голоса офицеров, которые отдают приказ на отдых, расплываются в легком тумане, который поднимается из-за леса. Авангарды останавливаются, растягиваются подобно вееру, чтобы защищать походную колонну. Тяжелое наступательное оружие выдвигается вперед, концентрируется во главе колонны. В этой смешанной позиции, которая является одновременно оборонительной и наступательной, колонна на всю ночь превращается в толстый гвоздь, острие которого направлено в сторону врага. Эти немецкие колонны похожи на молот. Ночная позиция позволяет, даже приступая ко сну, нанести по врагу удар молотом, так сказать, с закрытыми глазами в первой неопределенности неожиданности и пробуждения загнать гвоздь в оборону противника.

Ночь тяжело и холодно опускается на свернувшихся в окопах людей в маленьких отдельных дырах, спешно и по необходимости выкопанных посреди зерновых полей рядом со штурмовыми батареями малого и среднего калибра, рядом с противотанковыми орудиями, рядом с зенитными станковыми пулеметами, минометами, со всем этим оружием, из которого и образован «молот». Затем поднимается ветер, и это влажный и холодный ветер, который загоняет в кости жесткую и ленивую усталость. Это ветер украинской равнины, благоухающий тысячами запахов трав и растений. В темноте над полями со всех сторон слышен треск подсолнухов, которых влажность ночи ослабляет на их высоких складчатых стеблях. Хлеб вокруг издает мягкий шум, почти как шелест шелкового платья. Широкое журчание стоит над темной землей, над которой длинным дуновением тянутся глубокие вдохи. Люди предаются сну, под защитой часовых и патрулей. Там перед нами, на колосящихся полях, между черной плотной материей, из которой состоят ночные леса, там, по ту сторону глубокой, гладкой и холодной складки долины, спит враг. Мы слышим его суровое дыхание, его сильный запах, его запах масла, бензина и пота.

Эти ночные передышки немецкие солдаты называют «черным биваком». Это не лихорадочная, нервная бдительность позиционной войны. Это глубокий сон, мирное спокойствие по обе стороны дороги, в нивах, в лесах, в немногих шагах от врага. Что-то вроде бивака; но это бивак без костров, без пения, без голосов, «черный бивак». Глубокое молчание нависает над отдыхающей колонной. Потом, на рассвете, бой вспыхнет снова, с ожесточенной силой. Но хотя солнце село уже довольно давно, хотя вечер уже легко и осторожно опускается с угасшего неба, приказ на отдых не хотел сегодня поступать. Мы уже достигли первых домов Качковки, и уже авангарды колонны снова поднимались вверх по другому склону долины в направлении Ольшанки, когда связной-мотоциклист доставил нам уведомление, согласно которому нам нужно было провести ночь в Шумах, деревне на полдороги между Качковкой и Ольшанкой. Еще примерно десять километров. Борьба там перед нами в направлении Ольшанки не хотела гаснуть, как пожар, который ветер постоянно раздувает снова и снова. Это было чередованием из пауз и внезапного, яростного возрождения. Мощные лавины темноты, которые падали с неба битвы, были не в состоянии задушить пожар. Было бы гораздо лучше остановиться в Качковке! Мы смертельно устали, деревня проливала тепловатый пар в холодный вечер, пар от печей и конюшен. «Да здравствует Первое мая!» было написано большими белыми буквами на широкой красной матерчатой ленте, которая была укреплена на фасаде здания колхоза у входа в деревню. Лошади чуяли близкую воду и влажную траву долины, они нетерпеливо ржали. Солдаты жадными глазами смотрели на белые дома (с соломенной крышей самые бедные, с зеленой или красной железной крышей дома тех, кто находился на более высоком уровне). Из деревни доносились озорные и болтливые звуки, какие издают домашние животных при наступлении ночи. Собаки радостно лаяли у деревянных украшенных подсолнухами заборов вокруг домов. Слышно было негромкое хрюканье свиней, глухое мычание коров в хлевах, глухой звон их бронзовых колокольчиков.

Деревня, кажется, не пострадала от боев несколькими часами раньше. Несколько снарядов среднего калибра взорвались недалеко от маленького каменного моста, не попав в него. «Универмаг» – во всех советских деревнях есть один или несколько магазинов «универмаг», торгового кооператива, который в значительной степени заменил свободную торговлю в СССР – очевидно, был разграблен. Перед открытой дверью магазина лежали разбросанные обрывки бумаги, разорванные картонные коробки, грампластинки, упаковочная солома, все эти жалкие внутренности, которые грабеж разбрасывает вокруг ограбленных домов. Но в общем и целом деревня была невредимой, со своими окрашенными в белый, зеленый, синий цвет домами, преимущественно окруженными чем-то вроде веранды, которую образует выдающаяся вперед крыша на маленьких искусно вырезанных и украшенных деревянных колоннах. Толпы детей прибегали со всех сторон, чтобы увидеть проходящую колонну. Из окон домов вдоль улицы тянулись немецкие раненые, которые устроились здесь до прибытия санитарных машин для отправки в тыл, с перевязанными головами, махали перевязанными толстыми белыми бинтами руками. Женщины и старики стояли молчаливо, несколько печально или, пожалуй, только смущенно у дверей их домов и хлевов, еще испуганные, еще неуверенные, еще боязливые. По ту сторону моста нужно снова поехать наверх по склону долины и потом после небольшого расстояния снова окажешься на равнине. Далекий теплый запах хлебных полей окружает нас, приятное дуновение в отличие от уже холодного дыхания теперь близкой ночи. И приказ на отдых все еще не поступил. Далеко ли до деревни Шумы? Вероятно, нам придется маршировать всю ночь. Я оставил свою машину в хвосте колонны, в группе машин, и марширую пешком посреди пехотного подразделения по дороге, которая ведет в Ольшанку.

Деревня Шумы лежит в пяти километрах отсюда, на дне маленькой долины. Все украинские деревни лежат скрытые в зеленых складках местности. Снова и снова опускается в нескольких местах полностью плоская, в других местах немного волнистая равнина во впадину и образует долину, на подошве которой на берегу серого водотока лежит деревня. Если смотреть с равнины, Украина кажется необитаемой; жизнь этой плодородной и густонаселенной области прячется в складках территории, стыдливо скрывается, в полном согласии с характером этих людей, их прекрасным ростом, их мягкими нравами, дружелюбной сущности, их восприимчивым благочестием.

После нескольких километров продвижение замедляется. Орудия молчат, треск пулеметов становится реже, слабее и дальше, как кваканье лягушек вдоль темных, грязных берегов горизонта. Пушка молчит, привал, пожалуй, близок. Тяжелый день, полный хлопот и борьбы: завтра снова вспыхнет бой перед Ольшанкой. – Стой! Стой! Стой! – призыв проносится по колонне, он исходит от мотоциклистов, которые едут с открытым ртом, как будто их крик усиливается у них во рту как в воронке. Мы на краю долины: там перед нами неясно светится в темноте маленькая деревня Шумы. Голова колонны уже видит первые дома Ольшанки. – Стой! Стой! Стой! Я как раз сел у обочины, как раз начал есть (как всегда несколько кусков жесткого хлеба, как всегда томатная паста), когда в темноте чей-то голос кричит: – Где итальянский офицер? – Что случилось? Я здесь.

- Buona sera, Signor capitano, – говорит веселый голос на превосходном итальянском языке, с легким акцентом, пожалуй, триестским. Немецкий унтер-офицер, фельдфебель, стоит передо мной, по стойке смирно. Он в одной рубашке, маленького роста. На нем очки, волосы растрепаны на низком лбу, рот показывает веселую улыбку. – Могу я пригласить вас на чашку чая? – Почему бы и нет! Спасибо.

- О, вы можете спокойно говорить по-итальянски, – говорит фельдфебель, – моя мать из Триеста. Если бы не было так темно, фельдфебель увидел бы, как я покраснел от радости.

Я следую за фельдфебелем. Вхожу за ним в низкий дом на краю улицы, почти вне деревни, у моста. В комнате с низким потолком кровать в одном углу, стол, странный большой железный контейнер и на скамье вдоль стены ряд буханок хлеба, банок с мясными консервами и банок с джемом. На столе полевой кипятильник, и на кипятильнике кастрюлька с горячим чаем. На стенах висят образа, вырезки из газет и иллюстрированных журналов, часы с маятником, советский календарь и неизбежная фотография Сталина. Фельдфебель подает мне чашку чая, рассказывает мне, что он родился в Александрии в Египте, его мать итальянка из Триеста, ему 42 года, он доброволец и служит в дорожной инспекции, полевой жандармерии. Он счастлив встретить итальянского офицера, офицера альпийских стрелков. Да, действительно, счастлив. Пока он говорит, входят несколько мотоциклистов дорожной инспекции. Они садятся вокруг стола, снимают большие резиновые перчатки, вытирают покрытое слоем пыли и пота лицо, пьют чашку чая, едят ломти хлеба, которые они тщательно намазали свиным жиром. Они смеются, рассказывают о событиях и приключениях дня, о падениях, безумной езде под обстрелом гнездящихся в нивах русских солдат. Они говорят со мной с той странной близостью, которая в немецкой армии существует между солдатами и офицерами, близости, о которой мне хотелось бы как-то рассказать более подробно, так как она, как мне кажется, является одной из самых странных характерных черт вермахта, так как причина этой близости более социальная, нежели политическая.

- Ах, теперь я подам вам стакан весьма особенного вина, – говорит мне фельдфебель и наполняет мой бокал из странной железной бутылки, которая стоит посреди комнаты, с чем-то вроде красного вина, цвет и вкус которого особенны. Это не вино. А что-то сладкое, ароматизированное. Малиновое вино? Смородиновое вино? – Мы нашли его в Ямполе, в колхозном погребе, – объясняет фельдфебель.

У всех нас начинают слегка блестеть глаза. Фельдфебель, родившийся в Египте, начинает запинаться и путать языки; он внезапно говорит по-арабски, потом на триестском диалекте, он забавным образом путает немецкий и итальянский с арабским языком, совсем как определенные восточные герои в старых провансальских романах.

Но уже поздно, я должен идти и найти местечко, где провести ночь.

- Я предложил бы вам лечь спать в соседней комнате, – говорит фельдфебель, – но мы уже пообещали это место капеллану. – Капеллану?

- Да, он зашел случайно, – объясняет фельдфебель, – он приехал сюда с санитарными машинами, но завтра утром снова вернется назад.

- Мне бы очень хотелось побеседовать с ним, – говорю я фельдфебелю.

- Вы точно найдете его возле санитарных машин, – говорит он и провожает меня к двери. Потом он прощается со своей мягкой триестской интонацией: – Arrivederci, signor capitano. – Arrivederci, arrivederci a presto.

Я отправляюсь на поиск санитарных машин. Немецкого капеллана там нет, он пошел на обход деревни, чтобы забрать раненых, тех, которые лежали в домах. Мне поэтому приходится отказаться от мысли увидеть его и поговорить с ним. Ни во время похода в Югославию, ни за эти оба первых военных месяца на русском фронте я ни разу не видел немецкого военного священника. Военные священники, как католические, так и протестантские, встречаются в немецкой армии очень редко. Одна из самых интересных характерных черт этой армии – это ее религиозный мирской характер. Это один из многих аспектов проблемы, которая слишком запутана, чтобы можно было обсуждать ее с первого беглого взгляда. В немецкой армии есть религиозное восприятие, оно даже очень сильное, в некотором отношении. Но оно поставлено на другие основы, основывается на других мотивах, нежели на обычных. Религия считается здесь частным, чисто личным делом, делом отдельного человека. И военные священники, очень немногие по количеству, выполняют задание, которое сильно удалено от обычного задания религиозного содействия. Они воплощают присутствие, они – свидетельство, ничего большего.

С этими мыслями я добираюсь до моей машины внизу в долине, прямо на берегу ручья. Я растягиваюсь на подушках, закутываюсь в мое одеяло. Холодно. Вокруг меня спит колонна, мужчины и животные спят с хриплым, свистящим дыханием. Звучание ручья рядом повышается и опускается в равномерном ритме. Война кажется далекой, почти далеким воспоминанием. Это пауза ночи, пауза оружия, это мир и спокойствие «черного бивака».

16. Бог возвращается домой

Ольшанка, 12 августа

Сегодня утром я видел, как Бог возвратился домой после двадцатилетней ссылки. Маленькое собрание старых крестьян открыло ему ворота склада масляных семечек и просто обратилось к нему: – Войди, Господи, это твоя церковь.

Сегодня утром мне выпала удача наблюдать необычный эпизод, который один окупил все заботы и все опасности, которые я уже два месяца взвалил на себя, чтобы испытать вблизи, увидеть своими глазами, временами слишком близко, этот поход в Россию. Мы достигли Ольшанки около десяти часов утра, после трудного двадцатикилометрового марша в удушливой красной пыли этих украинских дорог. И здесь в Ольшанке, на большом участке земли к югу от Киева, у дороги в Балту и в Одессу, мне впервые была продемонстрирована религиозная проблема в Советской России со всей ее сложностью и деликатностью. Я уже указывал на эту проблему в начале июля, когда я наблюдал за передвижением немецкой моторизированной колонны, продвигающейся к фронту у Могилева. Но тогда – мы находились в деревне Зэиканы, и я описывал дарохранительницу без распятия, церковь без икон, старых крестьян, которые крестились перед голым алтарем, который стал кафедрой для докладов о коммунистической аграрной системе колхозов – тогда я ограничился тем, чтобы лишь затронуть тему, не приближаясь к сути вопроса. Большой опыт благодаря вещам, которые я видел, эпизодам, смысл которых доходил до меня, благодаря более серьезной документации о людях, идеях, фактах, который я сам правдиво собирал на месте за два месяца непосредственного наблюдения, объективных расследований, личных свидетельств, позволяет мне сегодня вернуться к этой теме более детально. Религиозная проблема является, без сомнения, одной из самых тяжелых среди всех тех, которые война против России обнаруживает для культурной Европы; и она по многим причинам касается непосредственно всех народов Запада, в некоторой степени из-за значения и разнообразия ее отдельных аспектов, отчасти из-за последствий, которые антирелигиозная политика Советов неминуемо и на долгое время будет иметь в жизни русского народа.

После поездки по широкому плато, разделяющим деревню Качковка от Ольшанки, я заметил, как только мы стояли на краю зеленой впадины, которая образует широкую котловину с пологим спуском, в которой лежит местечко Ольшанка, немного левее над ней стоит церковь, на возвышенности. Белая церковь, с неопределенно барочными контурами, согнувшейся колокольней, которая выглядит вовсе не как колокольня, а как купол, крыша покрыта серебристой жестью. Церковь Ольшанки – в отличие от церквей многих других деревень Украины – не собственно православная, а униатская церковь, то есть, принадлежит к той особенной православной конфессии, которая признает авторитет Папы Римского. Униатские церкви – это остаток старого польского влияния на Украине и отличаются от других как своей архитектурой, так и семиконечным крестом на вершине колокольни. Может быть, что униатская церковь, которая особенно сильна в восточной Галиции, сможет в ближайшем будущем расширить свое влияние за счет русской православной церкви, во всей западной и южной Украине, особенно в так называемой области Заднестровья по ту сторону Днестра. Однако есть много важных причин, чтобы сомневаться в этом. В любом случае значение этой проблемы униатской церкви только ограниченное и частное в рамках куда более трудной комплексной проблемы «пустоты», которую создали враждебная к религии политика Советов и принимаемый очень всерьез, неизменный упадок православной церкви в сознании молодых поколений. Мы въезжаем в Ольшанку и останавливаемся посреди местечка, где дорога расширяется и образует что-то вроде наклонной площади, которая с возвышения, на котором стоит церковь, примыкает своей продольной стороной к длинной стене, окружающей большой колхоз. Немецкие авангарды, которые овладели деревней, прошли здесь всего полчаса назад. Воздух, так сказать, еще горячий от боя, который только что произошел. У входа в деревню несколько групп солдат собираются хоронить своих погибших при наступлении товарищей. Ниже местечка раскрывается зеленая впадина долины, в которой берет начало прозрачный и ледяной источник; это первый источник, который встретился нам после Ямполя. Вокруг источника группа раненых, которая промывает свои раны. Они сидят на больших камнях и ждут санитарные машины. Смеясь, они разматывают перевязочные пакеты и помогают друг другу перевязывать раны. Внезапно с возвышенности, где стоит церковь, слышится гул голосов. Я карабкаюсь вверх по тропинке и замечаю на поросшем травой церковном дворе – большая машина стоит в углу церковного двора, абсолютно целый культиватор – группу женщин, преимущественно пожилых, старше пятидесяти лет, и только немного, пять или шесть, которым всего от шестнадцати до двадцати лет. Все они заняты тем, что чистят тряпками несколько больших покрашенных серебристой краской деревянных канделябров и скоблят их ножами, освобождая от пятен гнили, очищают и полируют, некоторые из этих больших массивных канделябров, которые устанавливаются со стороны алтаря и на самом алтаре. Другие женщины стоят на коленях перед дверями и яростно выщипывают сорняк, который уже угрожает проникнуть в церковь, третьи мотыгами и лопатами очищают церковный двор от травы и кустов. Я приближаюсь к женщинам и обращаюсь к ним: – Эй, да вы действительно прекрасно обустроили ее, вашу церковь! Девушки со смехом поднимают на меня глаза, не прерывая усердные движения их крепких, округлых и загорелых рук в коротких рукавах их белых, окаймленных красной вышивкой рубашек. Одна из старух убирает руки от канделябра, трижды крестится, кланяется, называет меня «барин» («господин», по старому русскому обычаю, место этого обращения за прошедшее время заняло большевистское выражение «товарищ») и объясняет мне, что не их вина, что уже двадцать лет церковь Ольшанки служит складом масляных семечек, чем-то вроде силоса для семян сои и подсолнуха. – Это не наша вина, – повторяет она, – это были коммунисты, о, Святая Дева Мария, это не мы виноваты! И она начинает плакать, прижимая себе ладони к вискам. Девушки кричат: – Ха-ха, бабушка плачет!

Они смеются, но смеются не зло, только по той простой причине, что в их глазах смешно плакать только из-за того, что церковь стала сараем для масляных семечек. Несколько молодых мужчин (однако, я не знаю, как мне называть их, так как они не те, кого у нас называют молодыми людьми, а ребята семнадцати или восемнадцати лет) присоединились к ним, и тоже смеются, а один из них говорит:

- Ох, бабушка, а где же тогда нужно было складывать семечки? – а другой, повернувшись ко мне, объясняет, что церковь была уже год закрыта, прежде чем ее сделали складом.

Но старухи поднимают руки, грозят ребятам, кричат: – Пошел! Убирайтесь прочь! Они кричат, что это плохие мальчишки, что они язычники, нехристи, турецкие дети, и между тем трижды крестятся и сплевывают. И мальчишки ухмыляются, жуют соломинки, сдвинув назад шапки на выбритый по большевистской моде затылок. Они выглядят не злыми, они ухмыляются беззвучно, без злости, и время от времени они смотрят на меня и на обоих немецких офицеров, которые уже вошли в церковь и наблюдают за этой сценой, почти испуганно, как будто боятся сделать что-то запрещенное. Один из обоих немецких офицеров обращается ко мне и говорит: – Это трудный вопрос. Да, это трудная и щекотливая проблема, и не стоит думать, что в России, когда исчезнут старые поколения, многое из старой православной церкви сможет выжить. У нового поколения, у людей, родившихся после 1917 года, нет никакого интереса к религиозным проблемам. Они вообще ничего не знают о религии и, говоря сухими словами, им на нее плевать. Они наверняка не испытывают никакого страха перед адом.

Старые женщины и девушки чистят деревянные канделябры, старухи почтительно, осторожно, почти благоговейно, девушки весело и беспечно. Девушки как будто чистят предмет меблировки, кухонную принадлежность. – Когда же вы закончите уборку? – спрашивает громко одна из девушек от церковной двери. – Сейчас, сейчас, – отвечают другие. Можно точно понять, что они не придают этой «уборке» особое значение, уж тем более не ритуальное значение. Это для них не важно. В этом выражении домашних хозяек «уборка» лежит все безразличие молодых поколений по отношению к проблеме, природу и значение которой они не понимают, и трудность и серьезность которой они не в состоянии определить. Это для них устаревшая проблема, одна из многих проблем, которые близки к сердцу лишь «старикам».

Из внутренней части церкви доносится гул голосов, грохот молотков, и легкий шум, который производит пшеница или другое зерно, когда оно с лопаты сыпется в мешок. Я иду к двери. Между входными воротами и внутренней частью церкви есть что-то вроде вестибюля, маленькое помещение с высоким потолком. В вестибюле несколько старых людей лопатами и метлами собирают масляные семечки в кучу. Внутри в церкви группа стариков заполняет семенами мешки, женщины придерживают обеими руками мешки, в которые мужчины лопатами засыпают семечки, другие подметают пол, третьи убирают длинными жердями паутину из углов потолка, выносят на спине из церкви полные мешки, собирают разбросанные на полу семена в угол и грузят их лопатой на тачку. Все бежит туда-сюда, возится, работает лопатой и метлой, в плотном облаке пыли, пахнущим гнилью и горелым машинным маслом. Вокруг на стенах висят в ряд пропагандистские плакаты о значении и ценности сбора семян и производства растительного масла или о функционировании сельскохозяйственных машин, большие цветные доски, на которых представлены лучшие способы ухода за соей и подсолнухами, о том, как хранить семечки, проветривать, защищать от вредителей, гнили и мышей. На стенах нет ничего из той безбожной пропаганды, которая заполняет много других церквей, которые я посещал, и которые были превращены в антирелигиозный музей или кино или помещение для собраний или театральный зал для рабочих клубов, или в залы для танцев крестьян, с подиумом для оркестра за алтарем. Ничего из этих пародий на Via Crucis, никаких плакатов, на которых коммунисты объясняют массам религиозные проблемы и стараются задушить не только любое религиозное чувство, любую надежду, но и любое возможное возвращение к старой вере, любое бессознательное ожидание будущей жизни в душе простых людей. Все на этих иллюстрациях служит новой задаче, для которой используется церковь. Никаких сведений о ее прежнем предназначении, ничего направленного против отмененного культа. Позади в церкви к стене прислонены иконы святых и Мадонн и различная церковная утварь. Старые крестьянки группами готовы смахивать пыль с образов, которые двадцать лет были погребены среди гор зерна или были сосланы за алтарь, где коммунисты хранили стенные плакаты о периодической вентиляции собранного урожая семян. Я подхожу ближе и рассматриваю картины: некоторые из них настоящие православные иконы, святые и Богоматери с черным лицом, вставленные в обычную пластину из меди, латуни или белого металла. Другие – это картины, которые напоминают о католических представлениях. Пожилой мужчина взобрался на лестницу и вбил гвоздь в стену, чтобы повесить картину, которую подала ему девушка. Две бабушки с глубокими черными морщинами на лице разрушали лопатой гнездо мышей, которое обнаружилось под горой подсолнечных семечек. А молодые парни стоят в группах и наблюдают за происходящим, они смеются, они шутят с девушками, и непонятно, можно ли в их словах, их жестах, их выражении лица увидеть насмешку или просто отдаленность от всего этого, любопытное безразличие, легкую дерзость молодости, но без недоброжелательных намерений. Несколько мужчин в зрелом возрасте, около сорока пяти лет – это неопределенное поколение, поколение большой войны, которому было двадцать лет в 1917 году, когда Ленин захватил власть – стоят с руками в карманах и нерешительно смотрят, не зная, стоит ли им помогать старикам или же посчитать все это смешным.

- Куда ставить канделябры? – спрашивает один из стариков девушек, которые закончили чистку подсвечников и теперь заносят их назад в церковь и складывают в углу между алтарем и задней стеной. Все производят впечатление, будто они забыли, где нужно ставить канделябры. – На ступени алтаря, – кричит одна старуха, – маленькие несите сюда, посредине алтаря.

На столе алтаря лежит стопка толстых списков. Один из стариков переворачивает грязными от пыли руками туда-сюда желтые страницы, покрытые рядами чисел и пометок. Это документы складского учета, и старик не знает, должен ли он выбросить их или отнести в какое-то надежное место. Эти списки ценны: они содержат бухгалтерию счетов церкви за последние годы, я имею в виду учет приема масляных семечек на склад; в них зарегистрирован весь приход и расход крестьян Ольшанки, данные и размер сданных ими семян и их доходы в деньгах. Наконец, старик решается. Он берет толстые списки, тщательно смахивает с них пыль и кладет их в нишу, которая находится в середине алтаря. Бабушка, которая наблюдает за этим занятием несколько минут, начинает кричать хриплым голосом и размахивать руками: все другие бабушки прибегают и тоже начинают кричать. Там место для священных книг, не для этих грязных списков. Молодые люди вмешиваются и заступаются за списки, объясняют, что они всегда там лежали и там должны оставаться, нет причины убирать их с их обычного места, пусть их заберут, когда появятся священные книги.

Затем беспорядок постепенно утихает, голоса становятся тише, старые женщины смиряются, бурчат, покачивая головой, ребята говорят: – Эй, бабушка, дайте-ка сюда канделябры. И они помогают бабушкам устанавливать подсвечники на алтаре. Но старики нерешительно смотрят и говорят:

- А где нам взять свечи? Толстые свечи как раньше? Если бы у нас было хотя бы две свечи. С давних пор мы уже не видели ни одной свечи.

Теперь церковь прибрана. Очищена от пыли, убрана, больше не покрыта кучами зерна, образа висят на тех же самых гвоздях, на которых висели до недавнего времени плакаты коммунистической сельскохозяйственной пропаганды. Стекла тщательно вымыты и сверкают чистотой. Одна старуха приближается ко мне, она называет меня «барин», она спрашивает меня, скоро ли вернется священник их церкви. Он уже двенадцать лет в Сибири. – Вероятно, он вернется, – отвечаю я. – Если наш священник не вернется, мы не сможем вновь освятить церковь, – замечает бабушка, пока все стоят в кругу вокруг меня и внимательно слушают. – Тогда нам нужно подождать некоторое время, – говорит одна из девушек. – От Сибири до Ольшанки долгий путь.

Парни смеются, старики смотрят на меня нерешительно. Они как будто спрашивали себя: – Что нам делать с нашей церковью, если наш священник не вернется? Молодые люди ухмыляются, как будто хотят сказать: – Ну, если священник не вернется, мы снова занесем туда зерно. – Может быть, что он мертв, – говорю я, – но если не появится он, тогда приедет другой. Внезапно один из стариков кричит: – А колокола? Другой: – Да, верно, и колокола? Колокола называется по-русски «Kalakala». Это прекрасное слово, «Kalakala» действительно передает звук русских колоколов, этот светлый, улетучивающийся звук в мягком воздухе украинской земли. – Колокола, колокола, колокола, – повторяют все вокруг меня, и с этой гармоничной ономатопеей, вы как будто слышите, как праздничный звон, опускаясь с колокольни, пролетает вдаль над зеленой и золотистой землей, над бесконечными нивами. Один старик говорит: – Подождите, и торопливо удаляется. Мы идем за ним, выходим на площадь перед церковью, и там мы видим, как старик торопится к лугу, к нескольким коровам, которые пасутся у изгороди близкого колхоза. Мы видим, как он приближается к корове, снимает с шеи животного большой бронзовый колокольчик, мы видим, как он весело возвращаться, спешит вверх, все смотрят на него и кричат: – Колокола, колокола, колокола! Один парень вызывается вскарабкаться на колокольню, мы возвращаемся в церковь, старик несет лестницу, прислоняет ее к стене колокольни, парень карабкается по первым ступенькам, исчезает, и спустя некоторое время мы слышим, как бронзовый колокол с высоты распространяет вниз свой мягкий серьезный звук. Звук ласково и глубоко разлетается по долине, все глядят вверх, даже раненые, которые сидят у источника, смотрят вверх в сторону этого ясного звона, это на самом деле так, как будто корова пасется на синих небесных лугах и посылает вниз свой серьезный, новый, приветливый звук. И один из мальчиков, один из этих парней говорит, смеясь: – Слушайте корову, слушайте корову. Все смеются. Я хватаю мальчику за руки, встряхиваю его крепко и говорю: – Не смейся. Он смотрит на меня, краснеет, он запутан, он хотел бы мне что-то сказать, двигает губами, но не в состоянии подобрать слова. Я хотел бы сказать ему: – Ведь там наверху это что-то такое прекрасное, этот бубенчик. Но и я тоже не в состоянии найти нужные слова.

(Оба следующих маленьких абзаца были в 1941 году вычеркнуты цензурой).

Пока мы слушаем звон колокола, немецкая артиллерийская часть останавливается перед церковью. Офицер спешивается, отдает команду распрячь лошадей, и входит в церковь. Спустя совсем немного времени он возвращается и приказывает жестким голосом: – Заводите лошадей в церковь. Старые крестьянки крестятся, старые мужчины опускают головы, они молча уходят. Мальчишки смотрят на меня и ухмыляются.

17. Пыль и дождь

Песчанка, сентябрь

После недели дождя теперь, наконец, прекрасная погода. Пыль возвращается, и солдаты дышат ею с радостью. Возвращается удушливая пыль, проклятое красное облако пыли. И, все же, все дышат пылью с радостью, приветствуют ее как старого друга, после длинных дней жидкой грязи, после этой заботы и хлопот на ужасных дорогах, которые дождь превратил в намазанную вазелином стеклянную пластину. Достаточно простого ливня, чтобы покрыть основание дороги, водонепроницаемую, жесткую и плотную глинистую почву, покрывалом скользкого, слизистого наносного грунта, который время от времени обрывается и создает глубокие, коварные расщелины. Наконец, мы можем снова приступить к продвижению, навстречу Днепру. «Быстро, быстро!» Этот призыв звучит от одного конца колонны до другого, орудия снова начали лаять на горизонте, пулеметные очереди свистят над высокими, волнистыми нивами. Дождь начал идти восемь дней назад.

Было одно мгновение, на прошлой неделе, незадолго до того, как начал идти дождь, когда я сказал себе: – Теперь я возвращаюсь, с меня хватит. Я не мог больше. Я был ранен на войне (на первой войне, 1914-1918), мои легкие отравлены ипритом. Я не мог дышать в этом облаке плотной кисловатой пыли, пыль наполняла мне рот, сжигала мне легкие, разрывала мне губы, внутреннюю часть носа, веки. Я тосковал по дождю. Я пытливо вглядывался в ясный горизонт, я искал тень грозового облака на жестко синем небе. Два или три раза я останавливался, с намерением оставить колонну, чтобы она продолжала маршировать дальше без меня, чтобы я мог выйти из этого плотного слоя пыли. Тогда колонна удалялась, она маршировала быстро, чтобы не терять соприкосновения с отступающим врагом. Даже если я бы торопился, я не догнал бы ее за несколько часов. Я отстал. И, все же, мне не было до этого дела. Мне было жаль, что мне приходится кашлять в этой красной удушающей пыли. – Если дождь не пойдет до вечера, – говорил я себе, – я поверну назад.

Была ужасная жара. Но что-то небезопасное, кое-что двусмысленное носилось в воздухе. Небо было чисто, и, все же, чувствовалось, что что-то готовится, за скрытыми складками горизонта. «Это не настоящее украинское лето», думал я. Я уже знал из опыта, какое настоящее лето на Украине: очень жаркое время года, пронизанное долгим, медленным дрожанием душного ветра, который выманивает запах соломы, особенное испарение у бесконечных нив. В 1920 году, когда армия маршала Пилсудского вторглась на Украину и маршировала на Киев, я находился при польских войсках (как итальянский офицер-наблюдатель) и следовал за их продвижением до Киева. Был май. Но уже жуткая дневная жара окрашивала бесконечные площади колосьев хлеба медным цветом. Лошади сотнями и сотнями становились жертвами жары, жажды, напряжения. Мои колени были истерты седлом до ран. Ночью мы ложились спать в нивах, между горящими колосьями. Мы достигли Киева в жалком состоянии. Я свалился на кровать, в номере отеля «Европейский», и проспал два дня беспрерывно.

С чем-то из того ужасного лета я снова столкнулся в первые дни нашего трудного продвижения. Но когда мы проезжали абсолютно плоскую равнину, которая простирается до обратной стороны Шумы, что-то неизвестное, что-то двусмысленное ощущалось в душном воздухе. Как предчувствие грозы. Я следил взглядом за ленивым, медленным полетом одного из тех разведывательных самолетов, которые немцы называют «Шторх» – «Аист», когда я внезапно, далеко на горизонте, обнаружил что-то желтое, что-то черное, маленькую карандашную линию на синей грифельной доске неба. Аист летел низко над землей, медленно, как будто он чувствовал близкий дождь. Я сказал себе: «Будет дождь, наконец, теперь эта проклятая пыль кончится». Когда мы проезжали деревню Дмитрашковку (орудия беспрерывно гремели, в трех или четырех километрах перед нами), немецкая машина преграждает нам дорогу, водитель высовывается из нее и кричит мне по-итальянски: – Поворачивайте, дорога под русским обстрелом, у нас приказ направить движение вниз через русло реки. Это адская дорога, но она безопаснее. Мы ставим машину под деревом, под прикрытием от наблюдения из воздуха, выходим, немецкий водитель с улыбкой идет нам навстречу. Это молодой человек двадцати, двадцати пяти лет, он выглядит как подросток. Я спрашиваю его, где он выучил итальянский язык. – В Риме, – отвечает он мне. – Я был официантом в отеле «Минерва», за Пантеоном. Потом он продолжает с настоящей римской интонацией: – Li possino ammazzalli, черт бы их побрал, вы только послушайте, как они стреляют. Он смеется и трет ладонью покрытое коркой из засохшей пыли лицо.

На фасаде церкви по обе стороны портала наклеены два пестрых плаката, которые сообщают о показе нового фильма. Церковь была превращена в «Совкино». Плакат сообщает о фильме о любви, по крайней мере, мне так показалось, судя по представленным на плакате его героям: молодой человек и девушка, он с обычной рабочей шапкой колхозного машиниста, она с обыкновенной завязанной узлом под подбородком пестрой косынкой, они обнимаются перед ландшафтом с нивой и косилками, под высоким, темно-синим небом. «По ту сторону любви» звучит название фильма. Мы вступаем в церковь, в которой был устроен немецкий полевой госпиталь. На стенах висят плакаты привычных коммунистических пропагандистских фильмов. Некоторые из них посвящены борьбе против неграмотности, против алкоголя, против туберкулеза, другие – жизни в колхозах или организации Красной армии, третьи – подвигам советской военной авиации, советской техники, советской индустриализации. Основной герой фильма о Красной армии – это Сталин, который появляется на отдельных картинках, на которые разделен плакат, в позе полководца. Фильм рассказывает о нескольких событиях борьбы 1919, 1920 и 1921 годов против поляков, против «партизан» Махно и Петлюры, против «белых» войск Врангеля, Колчака, Деникина. Наряду со Сталиным в каждом из эпизодов появляются верный Ворошилов, усатый Буденный, и Тимошенко, и Киров, и Чапаев, но я не вижу ни Троцкого, ни Тухачевского, ни других. Раненые лежат на соломенных тюфяках вдоль стен, под рекламными афишами фильмов. Батареи бутылок дезинфицирующих средств оставлены на алтаре, рулоны винтов, пакеты ваты, хирургические инструменты. На холсте поверх алтаря прикреплены листы осмотра пациентов. Два врача с гладко выбритым черепом, близорукими мягкими глазами за стеклами очков в золотой оправе, медленно ходят от одного раненого к другому, склоняются к соломенным тюфякам и тихо говорят друг с другом. Через разбитые стекла порывисто проникают пыль и шум, грохот орудий то ближе, то дальше. Один раненый начинает кашлять. Мы покидаем церковь на цыпочках. Вдоль наружной стены одного дома рядом с церковью я вижу висящие на крюке огромные куски кровавого мяса. Четверть быка или свиньи. Это бойня полевого госпиталя. Возле бойни кухня. Группа легкораненых стоит вокруг котлов и ждет горячий суп. Там несколько солдат копают яму, другие закрепляют неуклюжие белые деревянные кресты на свежих могильных холмах. Церковная площадь огибает угол церкви и переходит в огород, а дальше сзади в кладбище. В огороде между жирной листвой кустов картофеля раненые ходят туда-сюда, или они едят молча, сидя на земле, ноги их толсто обмотаны пропитанными кровью бинтами. Молодой элегантный офицер, с хлыстом в руке, проходит мимо нас и хлопает себя хлыстом по голенищу сапога. У него одна рука в повязке, и он свистит сквозь зубы.

На хмуром от пыли небе солнце горит как в плотном тумане. Сидя на куче камней в конце огорода какой-то раненый играет на аккордеоне. Нежная песня, песня из влажной и туманной страны. Небо над нашими головами – сплошная пыль, в полях сухой ветер стряхивает пыльные колосья. Вокруг нас размеренное спокойствие, безоблачный мир монастырского двора, здесь в этом огороде, на этом кладбище, на этой церковной площади с могилами, подсолнухами и кустами картошки. Раненые беседуют спокойными голосами. Не слышен жалобный звук, даже глухое стенание, который бред жара выманивает из сожженных жаждой губ. Насколько эти раненые отличаются от раненых на прежней войне. Я вспоминаю... Но кто еще не помнит громкие, замученные болью голоса, едва подавляемые крики, проклятия, отчаянные крики о помощи, тупой стон умирающих? На этой войне мужчины доказывают большую мужественность, большую устойчивость к боли. Вероятно, большую сознательность, если это не спокойная, серьезная покорность неизбежному. Раненые кажутся мне замкнутыми, им неприятно показывать свое горе. Таковы не только немцы, но и другие, румыны, русские тоже. Они не сетуют, они не стонут, они не ругаются. Без сомнения, что-то скрытое, что-то тайное кроется в складках этого жесткого и сдержанного молчания.

Немецкий солдат, бывший официант в отеле «Минерва» в Риме, подходит ко мне и говорит, что хорошо было бы отправляться в путь, дорога очень плоха и, кроме того, погода ежеминутно может резко измениться. Он глядит вверх на небо и указывает на черное, совершенно черное облако, которое быстро поднимается на горизонте. Тем лучше, если пойдет дождь. Я больше не могу, я больше не могу дышать в этом ужасном красном облаке пыли. Все глядят вверх на небо, качают головой, ругают это совершенно черное облако, которое становится все шире и уже заполнило весь горизонт. Мы покидаем церковь, садимся в машины. Дорога ведет круто под гору, с крутыми поворотами. Это сухое русло ручья, засеянное большими, отшлифованными водой камнями, а не дорога. Наконец, мы достигаем маленького водотока, в принципе, узкой долины. Мы едем по нескольким качающимся балкам, которые связаны стальным тросом. Вдоль берегов солдаты обоза средней артиллерии устроили себе лагерь, лошади стоят посреди потока, по колено в воде, другие пасутся на близком лугу. На другой стороне речки колонна телег с боеприпасами преграждает отлогую улицу. Солдаты группами подталкивают колеса вперед, лошади яростно бьют копытами, показывают длинные желтые зубы в немой, болезненной ухмылке. Два больших румынских грузовика, две «Шкоды», с яростным грохотом грохочут вверх по пыльному подъему. Лица солдат покрыты маской пыли, в которой пот копает глубокие борозды. Маленькая толпа из крестьян, старых мужчин, большей частью женщин, и парней шестнадцати, восемнадцати лет, сбежалась, чтобы наблюдать за этим столпотворением людей и животных. Они стоят и смотрят, явно без страха, со спокойным любопытством. Парни веселы, оживлены, немного нерешительны. Женщины носят очень пестрые косынки, стянутые перед лицом, завязав их концы узлом под подбородком. Рубашки и юбки из набивной ткани, с кричаще пестрыми узорами из маленьких желтых, зеленых, красных цветков. Мужчины, молодые и старые, носят серые хлопчатобумажные куртки, брюки из синего сукна, из которых и состоит их рабочая одежда. Мужики больше не носят застегнутые с боку толстовки, не носят также сапоги и фуражки. Они кажутся ремесленниками и рабочими, а вовсе не крестьянами. Шапка велосипедиста придает им вид людей из пригорода. Двадцать пять лет большевизма, колхозы и сельскохозяйственные машины коренным образом изменили «мужиков»: они сделали из них сельскохозяйственных рабочих, машинистов. Когда я, чтобы использовать вынужденную остановку, открываю свой вещмешок и начинаю есть, они смотрят на меня с внимательным любопытством, разговаривают друг с другом и смеются.

- Под сиденьем, – говорю я Пеллегрини, – еще должна лежать коробка карамели.

Пеллегрини распределяет карамель среди молодых людей. Они испуганно приближаются, протягивают руку, тщательно разматывают бумагу и пробуют карамельки с удовлетворением, от сладкого вкуса у них расширяются глаза, и они счастливо смеются. Это дети, они как все дети мира. Да, карамель была в кооперативном «универмаге» в Дмитрашковке, та маленькая советская карамель с ее несколько соленым вкусом; но она была дорогой, слишком дорогой. Я рассматриваю внимательно этих советских детей 1941 года, которые так отличаются от советских детей 1920, 1921 года. У них растрепанные волосы под их маленькими шапками велосипедиста или под маленькими украшенными вышивкой кепи, вроде тех, которые носят казаки. У парней синие суконные брюки, слишком длинные или слишком короткие, у девочек юбка, фартук, пестрая косынка. Все тихо говорят друг с другом и смеются. Они с большим любопытством следят за каждым моим движением, и снова и снова оглядываются на тяжелые немецкие артиллерийские тягачи, на лошадей, которые своими копытами с трудом преодолевают подъем, на дымящие и гремящие грузовики на другом берегу реки. Между тем Пеллегрини зажег спиртовой кипятильник, он греет немного воды для чая. Я вынимаю лимон из моего рюкзака, молодые люди окружают меня, рассматривают лимон, сопят, пытаются нюхать воздух. Один спрашивает: – Что это такое? – Это лимон, – отвечаю я. – Лимон, лимон, – повторяют они друг другу. Тот, который стоит ближе всего ко мне, рассказывает, что они никогда еще не видели лимон. – Он немного кислый, – говорю я, – но хороший. Хочешь попробовать? Я отрезаю ему кусочек на пробу. Мальчик кладет ломтик лимона в рот, корчит гримасу и снова выплевывает. Другой быстро поднимает его земли, сосет немного, тоже делает гримасу и передает третьему. Все кривят лицо и плюют. Они никогда не видели лимон. И внезапно начинает идти дождь. Сначала мягкий, тихий, надоедливый дождь. Потом он становится ливнем. Я с восхищением дышу свежим ласковым поглаживанием дождя, я умываю лицо и волосы в горькой и чистой воде, наполняю с наслаждением ею рот. Ах, наконец, дождь! Вокруг хор криков и проклятий. Немецкие солдаты глядят вверх на небо, кричат и ругаются. Артиллерийские тягачи останавливаются, лошади соскальзывают по внезапной жидкой грязи, грузовики скользят на гладкой дороге. – Ах, проклятый дождь! – шумят артиллеристы и водители возле снарядов и завязших в грязи машин. Совсем близко дом какого-то крестьянина, девочка появляется в дверях, машет нам, чтобы мы вошли. – Пожалуйста, пожалуйста, – говорит она. Мы входим. На скамье сидят пожилой мужчина и мальчик. Пеллегрини возится со своим спиртовым кипятильником, начинает греть воду для чая. Я сажусь в угол, под иконой, где в русских домах почетное место для гостя, и отрезаю следующую дольку лимона. У мальчика больная нога, очень красная и распухшая. Это, должно быть, артрит. Он смотрит на меня и жалуется: – Мне больно. В это время он рассматривает лимон, старик и девочка тоже смотрят на лимон. Старик говорит: – Да это же лимон! Прошло больше двадцати лет с тех пор, когда он видел последний раз видел лимон. – Но ведь Крым же недалеко, – говорю я. – Да, – отвечает старик, – но, наверное, кто знает, все лимоны Крыма погибли. Правда состоит в том, что русские власти отправляли весь урожай цитрусовых Крыма на экспорт; кроме как в больших городах, в Москве, Ленинграде, Киеве, Одессе, во всей России нельзя было купить лимон или апельсин. Старики, те, которым за сорок, могут вспомнить о лимонах. Они относятся к воспоминаниям о старом режиме. Но мальчики не могут, они даже не знают, что это такое.

Мы наливаем чай в стаканы и кладем в каждый стакан, в каждый стакан чая, хорошую дольку лимона. Старик довольно смеется, девочка тоже довольно смеется, когда они пьют свой чай. Только мальчик с больной ногой выглядит печальным и подавленным. – Во время другой войны, германской войны..., – рассказывает старик. Они называют ее так, германской войной. Старик в 1916 году воевал в Карпатах. Потом он протягивает руку к бутылке спирта, которую Пеллегрини оставил на столе, снимает пробку, нюхает ее и с наслаждением закрывает глаза. – Если добавить немного воды, – говорит он, – его можно было бы выпить. Уже три месяца, как началась война. С той поры он не выпил ни капли водки. Нет, никакой водки. Я не могу не рассмеяться, другие тоже смеются. Пеллегрини хватает бутылку и прячет ее в надежное место в сумке. Мы идем к двери. Дорога – сплошной ручей из грязи. Дождь прекратился, теперь дует холодный резкий ветер, сухой и шершавый как кошачий язык. – Вам лучше было бы остаться тут на ночь, завтра дороги снова будут сухими, – говорит мне старик. Так это и есть. Достаточно полчаса дождя, чтобы превратить эти украинские дороги в болота. Война трепыхается в скользких клещах грязи. Немецкие солдаты спешат от одной лошади к другой, от одной машины к другой и ругаются. Ничего не поделаешь. Ждите, пока улицы не высохнут. Пушки гремят позади, за лесом. Ах, эта война на Украине! Пыль, грязь, пыль, грязь. Проклятая пыль, проклятая грязь! Сверху, вниз по склону, доносится запутанный шум, смесь человеческих голосов и ржания лошадей. Войска, которые встречаются нам, не могут спуститься вниз, они должны провести ночь наверху, завтра утром дороги будут сухими. И пыль, и дождь, пыль и грязь, завтра улицы будут сухими, огромные поля подсолнечника будут трещать на сухом теплом ветру, потом грязь вернется, и это Россия, это Россия царей, святая Россия царей, и это также СССР, пыль и дождь, пыль и грязь, это русская война, вечная русская война, война в России в 1941 году. Ничего не поделаешь, ничего не поделаешь. Завтра улицы высохнут, потом грязь вернется, и все время мертвецы, испепеленные дома, толпы оборванных пленных, с глазами как у больных собак, и снова и снова падаль лошадей и машин, падаль танков, самолетов, грузовиков, пушек, офицеров, унтер-офицеров и солдат, женщин, стариков, детей, собак, падаль домов, деревень, городов, рек, лесов, ничего не поделаешь, ничего не поделаешь, дальше, все дальше, глубже внутрь «русского континента», к Бугу, к Днепру, к Донцу, к Дону, к Волге, к Каспийскому морю. Да, да. «Мы боремся только за свою жизнь». А потом придет зима. Прелестная зима. И потом опять пыль и дождь, пыль и грязь, пока снова не наступит зима, милая зима святой Руси, зима Советского Союза из стали и цемента, вот что такое война против России в 1941 году. «Да, да, да». Мы побеждаем сами себя, чтобы умереть.

(Последний абзац был в свое время вычеркнут цензурой).

ВТОРАЯ КНИГА

РАБОЧАЯ КРЕПОСТЬ

Осада Ленинграда

В конце сентября 1941 года я вернулся в Италию (понес наказание в виде четырех месяцев принудительного заключения, наложенного на меня по требованию немцев из-за «неуместного характера» моих военных репортажей), а потом направился на северный фронт; через Польшу, Литву, Латвию и Эстонию я попал в Финляндию, в траншеи под Ленинградом.

Меня влекло туда намерение увидеть вблизи, как рабочие массы Ленинграда реагируют на моральные, политические и социальные проблемы войны. В начале Русского похода и в течение всего лета 1941 года я в своих фронтовых репортажах из Украины писал, каким образом крестьянские массы Советского Союза после их перевоспитания и преобразования с помощью индустриализации или, лучше сказать, механизации сельского хозяйства, реагируют на проблемы войны, и особенно убедительно разъяснил мою точку зрения, что тайна войны в России лежит, прежде всего, в «рабочей морали» аграрного пролетариата.

Обстоятельство, которым ни в коем случае нельзя пренебрегать, состоит в том, что благодаря индустриализации или, правильнее, механизации сельского хозяйства исчез прежний «мужик». Русские крестьяне, которым до сорока лет, и мужчины, и женщины, коренным образом изменились в ходе трех следовавших друг за другом пятилеток: их орудия труда больше не лопаты, мотыги, серпы, а сельскохозяйственные машины, тракторы, моторные плуги, сеялки и т.д. Каждый колхоз владеет сотнями таких машин. Таким же всесторонним было превращение в одежде, в обычаях и привычках, в менталитете: нет больше прежней русской деревенской жизни, нет уже прежнего фатализма, нет уже прежней лени, и нет уже никаких сапог, меховых шапок, косовороток, бород, зато есть синие рабочие комбинезоны, кожаные куртки, выбритые лица и головы, кепки с коротким козырьком, сильная, активная, жесткая жизнь, безжалостная дисциплина колхозов, абсолютное господство техники. И это касается не столько их уровня образования, который действительно в целом элементарен и наивен в определенном смысле, ни их технической специализации, уровень которой гораздо ниже чем, например, уровень специализации немецкого или североамериканского фермера, сколько их трудовой дисциплины и их «рабочей морали». Прежние «мужики» стали чем-то вроде рабочих, механиков, они сражаются так же, как рабочие-солдаты, не иначе и не меньше, чем рабочие больших промышленных городов. То, что я намеревался теперь изучить вблизи на фронте осады Ленинграда, это была как раз реакция рабочих масс (не больше, чем до сих пор крестьянских масс) на моральные, политические и социальные проблемы, которые возникли в результате войны против Советского Союза. Одним словом, я собирался из непосредственного наблюдения фактов добыть для себя элементы для как можно более объективной оценки того, что неминуемо должно было произойти, как только немецкая армия проникла в сердце промышленных районов на Дону и Волге, то есть, того, что происходило тогда в Сталинграде. Проблема эта представляла чрезвычайный интерес – в ней содержалась вся судьба этой войны – и она заставила меня пренебречь лишениями и опасностями, которым я должен был подвергнуть себя этой ужасной зимой на фронте близ Ленинграда и Кронштадта.

Финские позиции у Белоострова и Александровки на Карельском перешейке, которые были устроены на расстоянии всего шестнадцати километров от пригородов Ленинграда, были подходящим место для таких наблюдений, из-за большой близости «рабочей крепости», возможности получать сведения из первых рук, непосредственности и своеобразия деталей, которые можно получить из уст перебежчиков, пленных и тех великолепных карельских связных, которые постоянно курсируют между осажденным городом и финскими командными пунктами. Я весь год словно с балкона наблюдал трагедию Ленинграда. Это для меня было не спектаклем, а чем-то вроде проверки совести, если можно использовать выражение «проверка совести» для морального, политического и социального опыта, во время которого я был исключительно зрителем, который неизбежно происходил вне меня, в отрыве от меня, но реальность которого не исключала, однако, ни сочувствия, ни самого глубокого человеческого понимания.

Из моих наблюдений и моих мыслей о Ленинграде читатели узнают, что опыт «рабочей крепости» на Неве, самого большого рабочего города Советского Союза и одного из самых больших городов мира, предвещал и подготавливал событие Сталинграда, большой «рабочей крепости» на Волге. В этой безжалостной трагедии культуры Европы у сознания, пожалуй, не должно было быть никакой другой задачи, кроме как помочь предупредить возможные неожиданности войны, которая так богата неожиданностями, как никакая другая. В том, что я испытал, Ленинград предупреждает ужасную «неожиданность» Сталинграда.

(Под Ленинградом, 1943 год)

18. Там внизу горит Ленинград

Хельсинки, март

Корабль, прямо под нами, казался покинутым. Ни одного фонаря, никаких бортовых огней, никаких признаков жизни. Замерзший во льду, в нескольких метрах от побережья Эстонии, он выглядел как одна из тех черных песчинок, которые заключены в желтую, красноватую прозрачность кусочка янтаря. И у застывшего ледяного моря, в постепенно клонившемся к вечеру розовом дне, действительно была прозрачность янтаря. Самолет спустился почти до пятидесяти метров, описывая вокруг корабля широкие круги: мы видели, как по палубе бежит собака, вытягивает морду к нам и лает; какой-то мужчина показался в люке и медленно помахал нам рукой. Потом он втянул голову вниз и исчез. В Финском заливе застряли во льду много таких пароходов маленького тоннажа. Горстка мужчин с оружием остается на борту, не для того, чтобы охранять груз, который давно уже отвезли на санях на сушу, а чтобы защищать корабль от нападений русских патрулей, которые иногда отваживаются добираться по замерзшей поверхности моря до финского и эстонского побережья.

Самолет снова набрал высоту, и постепенно горизонт в этом месте Финского залива, где его ширина ненамного превышает семьдесят километров, открывал нашему взгляду свои дальние, белые и синие перспективы. Только бледно-голубая полоса там внизу, слева от нас, обозначала линию побережья Финляндии. Взгляд на некоторое время проникал глубоко внутрь равнин Эстонии, исследовал бесконечные леса елей и берез. Ревель, справа от нас, немного сзади, оказывался завуалированным дымом из дымовых труб его фабрик. Высокие острые башни его дворцов и церквей, покрытые зелеными медными пластинами купола, мачты защемленных между ледовыми зубцами кораблей вдоль мола гавани выделялись из плотной зоны пара, кажется, качались в беспокойном волнистом свете. Насколько хватало глаз, на ледяной равнине моря были видны длинные колонны саней и лыжные патрули, которые стремились к берегу или скользили вдали, в поисках секретов приближающейся ночи.

Мы были в самой середине Финского залива, вероятно, на высоте трехсот метров над ним, когда солнце исчезло. Это было прекрасное пылающее красным огнем солнце, в жестком, сильном контрасте с нежной пастелью невероятного, ледяного, чистого ландшафта. Как стальной диск циркулярной пилы, который с треском погружается в ствол дерева и исчезает, солнце медленно проникало в жесткую ледовую корку, пока не исчезло. Огромные белые стружки пара поднимались на горизонте. Гигантская долго светящаяся шестерня с красными зубьями стояла на краю неба, пока медленно не погасла. Ландшафт сразу изменился, стал нереальным, отделился от времени и места; он, казалось, расставался с землей и морем, и внезапно я заметил, что мы летим в нежно-голубом прозрачном хрустальном шаре, вдоль широкой плоской дуги. Воздух в этом стеклянном шаре был розовый и голубой, как полость раковины. Шум моторов был таким же, как шум моря в раковине, очень чистый звук, необъятный, мягкий голос. Будь это отблеск кровавой зубчатой шестерни на краю неба, будь это напряженное внимание глаза и усталость от долгого наблюдения, но мне казалось, как будто наш полет кружился по спирали вокруг красной точки на самом крайнем месте неба на востоке, там внизу в конце Финского залива, в направлении Ленинграда.

Наблюдатель тоже пристально всматривался в эту точку, в направлении зарева пожара; сразу он повернулся и кивнул мне, как будто ответил на мой вопрос. Теперь огненный дым мягко поднимался, широкими кругами, он образовывал воздушные сооружения, которые ветер беспрерывно стирал и соединял заново, высоко в небе он почти изображал отображение поставленного вниз головой города, с его домами, его дворцами, его улицами, его глубокими местами. Но агония Ленинграда постепенно утрачивала всякое настоящее присутствие, всякую человеческую материальность и форму, становилась абстрактной идеей, намеком, воспоминанием. Что такое дым, мерцание там внизу? Дым пожара, ничто иное. Мерцание далекого пожара. Ничто иное. Чад огромного костра. Ничего больше. Агония города, который носит таинственное, непонятное имя. Ах да, агония Ленинграда. Нет, ничто иное. Это было действительно что-то незначительное, легкий дым там внизу, огненный свет, огромное сооружение из миражей, которые ветер мягко стирал в синем вечернем воздухе и соединял заново. Иногда, из глубины равнин Эстонии, за Ораниенбаумом, вздрагивала красноватая молния, как кровавое подмигивание. Это был глаз битвы, которая горит там внизу у восточной границы Эстонии. Бесформенный красный глаз, глаз Марса в пару боя. Уже спускалась ночь. Однако белизна снега, яркий отблеск бесконечной ледяной равнины превращали ночь в чудесно светящийся день. Бледный, интенсивный свет, кажется, поднимался из глубоких морских глубин, освещал снизу ледовую корку в магической прозрачности, которая распространялась до самых дальних берегов; даже земля сверкала от этого холодного глубокого света. Шум моторов поднимался и понижался в пустоте раковины, и внезапно он ослабел, превратился в шелестение, жужжание пчелиного роя.

Это был туман, который поднимался вверх к нам от замерзшей поверхности моря и постепенно покрывал небо. Потом вдруг белый мрак ослепил нас, мы скользили в мягкую, беззвучную темноту.

Теперь машина поднималась выше и выше, чтобы вынырнуть из тумана. Когда мы вскоре после этого попали в ясный воздух, и снова свободное и чистое небо изгибалось над нами, мы заметили перед собой розовое пятно, лепесток розы, который двигался по пути нашего самолета. Как это бывает в тумане, когда слабеющий свет получает новую силу и переламывается в невообразимых удалениях, нам представился горящий Ленинград в странной близости. Розовый лепесток передвигался, скатывался, казалось, будто он дышал. Так мы летели, в свободной синеве, на протяжении казавшегося бесконечным времени, пока машина не начала падать и не нырнула обратно в туман.

И внезапно деревья с оглушительной скоростью понеслись нам навстречу, земля на мгновение закачалась под нами, бросилась на нас как гоночный автомобиль на дороге, со скоростью двести километров в час. Шасси почти задевало верхушки елей, машина вставала на дыбы, отталкивала землю в сторону от себя как пловец, который отталкивается ударом ног от глубины моря, чтобы выплыть на поверхность. Мы летели несколько минут, повиснув под потолком тумана, как комнатная муха. Мы искали посадочную полосу Хельсинки. Неожиданно мы сели, машина заскользила по льду, потом она остановилась. Во внезапной тишине я не слышал ни голосов, ни шума шагов, ничего, кроме скрипения башмака по снегу. Оно медленно приближалось. Ничто, кроме этого легкого скрипа, не могло передать масштаб этой бескрайней тишины, этой беззвучной, ледяной пустыни.

19. Голоса леса

Александровка, март

И вот она, самая передовая линия, в лесу около маленького города Александровки, в шестнадцати километрах от бывшей столицы Российской Империи. Это самый выдвинутый вперед участок всего фронта перед Ленинградом. У осады русской метрополии здесь ее самое чувствительное место, самая нервная, самая беспокойная, самая неприкрытая часть. Я в последующие дни расскажу о характере этой осадной войны, о мощных оборонительных мерах Советов, об обстоятельствах и формах проявления этой безжалостной борьбы, о гигантских трудностях, которые должны выдержать оба противника; я расскажу об агонии этого гигантского города, охватывающего с поясом его пригородов пять миллионов человек, военных и гражданских. Это самая большая осадная война, которую когда-нибудь вели. Сегодня, когда я еще устал от поездки и еще совсем новичок на этом фронте, чтобы писать об этом серьезно, сегодня я хочу ограничиться тем, что сообщу читателю мои первые впечатления, первые соображения, несколько событий моей поездки из Хельсинки в Виипури, и из Виипури через поле сражения у Суммы, через Терийоки и Майнилу до этого передового дозора у Александровки. Все же, сначала мне хотелось бы, чтобы читатель уяснил самому себе трудности моего задания. Начнем с климата. Термометр сегодня вечером показывает не больше чем 24 градуса мороза. По сравнению с необычной суровостью этой зимы это немного. Для меня это больше, чем достаточно. При этих обстоятельствах нелегко работать. «Корсу», в котором я устроился и жду полковника Лукандера, тесное, низкое и заледеневшее («Korsu» – это одноэтажное убежище, блиндаж, наполовину закопанный в снег, что-то вроде маленького барака из стволов деревьев, он защищает от шрапнели, но, конечно, не от снарядов). Солдаты, которые занимают его, еще не вернулись с ежедневного патрулирования, из разведывательного дозора или с трудовой службы, и печь холодна.

Пальцы сырые, бумага, на которой я пишу, покрывается легким слоем инея, похоже, как будто бумага запотевает, и мне на самом деле кажется, что я пишу на запотевшем стекле. Буквы выглядят пожелтевшими, словно буквы старого письма, которое спустя долгие годы было найдено на дне сундука; лед скрывает их так. Наконец, входит солдат с охапкой дров, это светлые, гладкие березовые поленья, с корой с желтыми и белыми пятнами. После этого приятный аромат смолистого дыма висит в «корсу», бумага, на которой я пишу, оттаивает, слой инея тает. Толстые капли стекают вдоль листа.

Я оставил свое имущество в углу «корсу», под каркасом из досок, который служит кроватью для ночлега. Это настоящие нары, как в одиночной камере; солдаты и офицеры спят там рядом, солдаты на одной, офицеры на другой стороне, на соломенных тюфяках, покрытых грубым сукном. Все аккуратно, чисто, просто и понятно. Каждый предмет на его месте, кухонная посуда, винтовки, ранцы, ручные гранаты, предметы одежды, валенки, белые маскировочные накидки, лыжи, снегоступы.

Хотя я пришел сюда не воевать, а наблюдать вблизи обстоятельства и особенности осады Ленинграда и писать о них, я получил полное походное снаряжение: меховой спальный мешок, шинель с подкладкой из овечьей шерсти, эскимосскую меховую шапку, рюкзак, вторую пару ботинок на смену, несколько бутылок водки и неприкосновенный запас консервов. В финской армии у офицеров нет денщиков, поэтому я должен нести все это тоже сам.

Я пришел не для боя, а чтобы через склон рва, через заграждения из колючей проволоки, через русские бункеры, через леса и снежные поляны, через золоченые луковицы колокольни Александровки, бросить свой взгляд вперед, к фабричным трубам, колокольням и куполам Ленинграда. Необозримый город, этот Ленинград, плоский, вытянутый, без небоскребов, без высоких башен. Построенный на грязевых отложениях в болотистой дельте Невы, он, кажется, ежедневно тонет все глубже в наносном грунте своей солоноватой воды и каналов. Он низко поднимается на горизонте, время от времени синеватый туман скрывает его из виду. Затем неожиданно, при внезапном прояснении, кажется, что его можно схватить, достаточно лишь протянуть руку. Так показалось и мне только что, когда я пришел к этому лесу. Туман поредел на мгновение; я остановился посреди дороги и пристально смотрел вперед на прекрасное призрачное явление.

Вот уже больше часа я сижу в «корсу» и жду, пока полковник Лукандер, командир участка, вызовет меня. Старший лейтенант Свардстрём, который приехал со мной из Виипури, и которого я попросил узнать, где находится полковник Лукандер, возвращается и говорит, что он выехал на обход позиций. – Скоро он будет здесь, – добавляет он. Свардстрём высокий молодой человек, белокурый, худой, со странно нерешительной и в то же время двусмысленной улыбкой. Он говорит вперемешку по-немецки и по-фински, а иногда он смеется, как бы извиняясь. Тихо начинает идти снег. Время крадется медленно, в ленивом молчании.

- Я пойду проверю, не вернулся ли уже полковник, – говорит Свардстрём, когда покидает барак. Я остаюсь только с солдатом, который следит за печкой. Парень с коричневыми волосами, жестким лицом, приветливым взглядом. Пока я пишу, он украдкой рассматривает меня, мою форму, мою шляпу альпийских стрелков, зеленые огни петлиц, звезды воинского звания. – Kapteeni? – спрашивает он. – Да, я Capitano, капитан. Он улыбается и повторяет для себя: – Kapteeni.

Я поднимаю глаза от своей бумаги и внимательно слушаю голоса леса, бесконечного, темного, густого леса вокруг нас. Голоса людей, животных, деревьев, машин? Тот, кто не родился в этих финских лесах, тот «психически» заблудится в них, как в лабиринте. Я имею в виду не лабиринт ветвей и стволов, а лабиринт впечатлений, в абстрактных диких зарослях, в нереальной стране, где дух теряет всякий контакт с действительностью, и все вокруг превращается, меняет вид и форму, в продолжающееся обманывающей чувства метаморфозе. Чувства обманывают, дух попадает в кружащийся бездонный вихрь. Голоса, звуки, формы приобретают таинственную сущность, что-то таинственное, магическое. Крик звучит вдали. – Se on koira, это собака, – говорит солдат. Я благодарен ему, что он переводит для меня голоса леса в человеческие звуки. Прекрасное слово, «koira», оно звучит для меня как какое-то греческое слово, оно вызывает в моей памяти «korai» Акрополя. Слышен дальний грохот, который быстро приближается, он поднимается между деревьями как цветок, как струя родника, как развевающиеся на ветру волосы девочки. – Se on tykki, это пушка, – говорит солдат. Глухой отзвук тяжелого орудия. Эхо взрыва катится по лесу как гремящий голос реки. Солдат рассматривает меня и слушает. Я благодарен ему за эту помощи, я не знаю голоса этих финских лесов, я не узнаю снова голоса людей, животных, деревьев, машин в этом бесконечном, таинственном финском лесу. – On tuuli, это ветер, – объясняет солдат. – Se on hevonen, это лошадь, продолжает он пояснять мне.

Звук голосов приближается к «корсу». Солдат поднимает голову, выглядывает через окно. – Se on venäläinen karkuri, русский пленный, перебежчик, – говорит он. Мужчина маленького роста, растрепанный, с худым бледным лицом, с усталыми мерцающими глазами. Голова его гладко выбрита, полна шрамов. Он стоит перед группой солдат, нервными движениями рук он сжимает и отпускает свою острую татарскую шапку. Толстые капли пота, вероятно, от страха, а может быть, от слабости, капают ему на лоб. Снова и снова он вытирает себе пот меховой шапкой. Он говорит: – Я не знаю. Он говорит робким, немного хриплым голосом. Советский пленный. Я хотел бы, чтобы он оставил меня безразличным и не вызвал во мне волнения. И, все же, он будит во мне одновременно сочувствие и отвращение, и скорбь. Я со вчерашнего дня видел много этих советских пленных, и все были маленькими, запуганными, очень бледными, все с усталым и неуверенным, бесконечно печальным и удивленным взглядом. Невольно я спрашиваю себя, как же возможно, что эти солдаты с их нерешительным и больным выражением лица, их покорным, беспокойным голосом были теми же, которые разрушали Виипури, которые сделали Карелию пустыней, которую так ужасно обработали Kareljan Kannas (так финны называют Карельский перешеек), как я видел это сегодня утром.

Нет ничего страшнее, чем вид города Виипури (Выборга шведов), чем эти черные руины под снегом. Во время «Зимней войны» 1939-1940 годов русские не смогли взять Виипури; они заняли его только после заключения мира, на основании одной статьи Московского договора. Когда потом в прошлом августе советские войска были вынуждены оставить город, они жестоко уничтожали его с помощью мин и пожаров. Дом за домом, дворец за дворцом, весь Виипури они подрывали с использованием ультрасовременного метода радиомин, снабженных крохотным аппаратом, который вызывает взрыв после получения сигнала в виде нескольких музыкальных звуков на волне определенной длины. Когда я сегодня утром бродил по улицам Виипури, ветер ревел сквозь пустые каркасы домов. Серое небо, из жесткой непроницаемой материи, подстерегало за пустыми пещерами окон. Виипури был полным жизни, богатым, аристократическим городом, бастионом Скандинавии против России во все времена, лежащим на дороге, которая ведет из Ленинграда, из Новгорода, из Москвы в Хельсинки, в Стокгольм, в Осло, в Копенгаген, к Атлантике. Уже одно его положение указывает на его судьбу. В начале перешейка, к которому суживается Карелия между Финским заливом и Ладожским озером, лежит Виипури, плотно сконцентрировавшись вокруг своего шведского замка, в конце усеянного островами и утесами вытянутого узкого залива. Море проникает в землю, окружает город, охватывает его, протискивается между его домами, становится фоном его площадей, дворов его дворцов. Тот, у кого Виипури в руках, держит в руках и Финляндию. Это ключ Карельского перешейка, Kareljan Kannas. Как раз эта судьба арены борьбы из столетия в столетие, от осады к осаде, создавала архитектурные линии, выражение грации и силы этого города. Если смотреть со стороны моря или от кромки лесов, которые окружают это, Виипури кажется одним из тех «шато», тех замков, которые рисовал Пуссен, на заднем плане влажных темных лесов, с видом на зеленые долины и на синее небо, в полосах белых облаков. Как один из высоко взгромоздившихся древних городов Лация, на гравюрах, вроде тех, что украшают старые издания «Энеиды» из восемнадцатого столетия.

Замок стоит на широком острове, отделенный от города морским рукавом, через который русские во время их краткой оккупации проложили два понтонных моста. Он представляет собой огромное строение с господствующей высокой башней, основа которой окружена кольцеобразным гранитным валом. Собственно крепость вся встроена в этот вал: казармы, склады боеприпасов, сараи и склады, казематы. Старая часть города простирается на другой стороне узкого морского рукава, с извилистыми переулками, зданиями в том шведском военном стиле, в котором несомненны признаки старого русского влияния (сходство с Новгородом) и более позднего подражания французам. За ним простирается современный город с его зданиями из стали, стекла и цемента, белизна которых тут и там просвечивает между низкими дворцами начала века, что-то вроде модерна, как в Берлине. Я влез почти до самой вершины башни замка, по прикрепленной к стене лестнице над разевающей пасть глубиной. Ботинки соскальзывали с замороженных ступеней. Наверху, на внешней галереи башни, взгляду открывался ужасный спектакль домов с обгоревшими перекрытиями крыш, потрескавшимися и закоптелыми стенами порта, полного дрейфующих корабельных мачт и дымовых труб, изуродованных кранов, выгоревших корпусов, и всюду на горизонте, насколько хватало взгляда, горы мусора и угасшие пожарища, тусклые куски кулис, качающихся, нависающих над удручающей пустотой площадей и улиц стен. Неземная белизна снега вокруг черных руин, синеватый блеск замерзшего моря с громкими криками указывали на ужас, страх и отвращение. Когда я спустился с башни, люди на улицах казались мне серьезными и замкнутыми, и, все же, полными жизни и человечными. Не привидения, а теплое, живое присутствие. Взгляды спокойные, лица напряженные и жесткие. Из прежнего населения в восемьдесят тысяч человек, почти двенадцать тысяч вернулись в Виипури на руины своих домов. Они живут между треснутыми стенами, за покрытыми обломками дворами, в наполовину наполненных строительным мусором подвалах, в комнатах на краю лестничных клеток без крыш на верхних этажах выпотрошенных обстрелом дворцов. Великолепна жизненная сила этого народа, хладнокровного и молчаливого, и все же решительного и сильного в своих намерениях, своих страстях, своей воле. Молодая женщина поднималась по лестнице разрушенного дворца на Карьяпортин-Кату, она перескакивала через недостающие ступеньки как акробат на веревочной лестнице трапеции; лицо маленькой девочки за стеклом фасада дома на Реполан-Кату, который был выпотрошен внутри тяжелой бомбой; женщина, осторожно, заботливо накрывавшая стол в комнате дома на Линнан-Кату, комнате, в которой сохранились стоящими прямо лишь две стены. С вокзала, который превратился в огромную кучу мусора и деформированных пожаром стальных балок, слышался беспрерывный охающий свист локомотива. И там стойка рыночной торговки, совсем один посреди площади, перед руинами, они сидит на табуретке за ее жалким товаром, который постепенно засыпает снег. Исправные часы Келлоторни, единственной башни, кроме башни замка, которая возвышается неповрежденной посреди бесконечного кладбища домов.

Сегодня в первую половину дня я покинул Виипури, мне было страшно от всего этого разрушения, от такой зверской ярости. И теперь здесь голос русского перебежчика, который перед дверью «корсу» говорит: – Да, пожалуйста, да, да, да, в напрасной и печальной настойчивости. Этот голос будит во мне сочувствие и отвращение, я не хотел бы слышать его, я хотел бы заставить его замолчать. Я покидаю «корсу», прохожу некоторое расстояние между деревьями, перед маленькой деревянной избушкой командования участка. Там, дальше на дороге, которая ведет в Ленинград – прекрасной, широкой, ровной дороге, вымощенной щебнем как папские улицы Лация, можно увидеть маленькие камни сквозь корку льда – там, где теряется дорога, стоят дома пригородов, дымовые трубы фабрик, позолоченные купола церквей Ленинграда. Запретный город медленно тонет в синеватом паре. Артиллеристы громко смеются вокруг своих пушек, замаскированных в лесу за кронами елей. Группы финских егерей – стрелков-лыжников – легко скользят по снегу. В ледяном воздухе тепло повисают их голоса. Со стороны передовых дозоров доносится хриплое тарахтение русского пулемета, сухое «та-пум» карабинов. Дальние раскаты, глухой грохот, щелчок. Это корабли русского флота у Кронштадта; они скованы льдом, они обстреливают дорогу у Терийоки. Старший лейтенант Свардстрём зовет меня от двери штабного барака: – Заходите, – говорит он, – полковник Лукандер ждет вас.

20. Дети в форме

Под Ленинградом, апрель

Они двигались по лесу, по тропе к тыловым позициям, в сопровождении финского солдата. Примерно тридцать было их, тридцать детей. В русской форме, в широкой шинели табачного цвета, сапогах из жесткой кожи, треугольной татарской шапке со свисающими наушниками. У каждого на поясе висели его круглый котелок и большие привязанные к веревке перчатки из овечьей шерсти. Лица грязные и черные от дыма. Когда они увидели стрелков-лыжников в белых маскхалатах, которые легко и быстро скользили между деревьями, они остановились и смотрели им вслед. – Pois, pois! Дальше, дальше! – прикрикнул на них солдат, который сопровождал их. Но он и сам был еще ребенком, и он тоже очень хотел остановиться и посмотреть, и потому он тоже остановился. Сначала пленные смотрели серьезно и внимательно. Потом они начали смеяться, видно было, как они чему-то радовались, некоторые пытались скользить по снегу, начали толкать друг друга, играя, один поднял снег, слепил снежок и бросил его в спину товарищу. Все смеялись, «дурак, дурак», и охраняяющий солдат рычал свое «Рois! pois!» Так они продолжали путь, оборачивались снова и снова, пока финские стрелки-лыжники, тоже еще совсем юные, приблизились и обогнали их. Они быстро скользили между деревьями, едва не задевая стволы сосен и берез своими белыми маскировочными халатами. Был солнечный день, снег блестел, замороженные ветки деревьев светились серебром в легком, живом свете. В Виипури я несколько дней назад был между руинами, обходя призрачные тени домов. Группы советских пленных работали на улицах, убирали лопатами снег, убирали дворы от мусора, сносили качающиеся стены. Пленные выглядели как муравьи, такие маленькие и темные на фоне снега. Высокие татарские шапки над узкими детскими лбами делали их острые, бледные лица еще более худыми, еще более жалкими, еще более грязными. Почти все были очень молоды, не старше семнадцати лет, и выглядели как дети четырнадцати, даже двенадцати лет. Маленького роста, худые, негибкие, еще далекие от первой фазы превращения в молодого человека. Едва завидев меня, они на мгновение прекращали работать, следили за мной взглядами, рассматривая с любопытством мою форму. Когда я собирался обернуться и посмотреть на них, они сразу опускали глаза, боязливо и смущенно, в точности как мальчишки.

Финские офицеры и солдаты все сходятся на том, что эти дети дерутся мужественно, с тем твердым, выносливым мужеством, которое как раз является противоположностью детского мужества. Все же, с военной, технической точки зрения, их достижения невелики. В этом нет никаких сомнений. И это поражает, так как сильно противоречит любому опыту. В этих физически поздно созревших мальчишках во многих аспектах развилось настоящее взрослое мужество. Чему удивляются финские офицеры и солдаты, это, прежде всего, не отставание в физическом развитии, а отставание духа, разума. Их интеллект еще в эмбриональном состоянии. Видно, что это еще дети, которые довольны тем, что живут, что чувствуют себя живыми, счастливы от того, что могут дышать, что они больше не должны ничего бояться, что избежали, наконец, кошмара и страха смерти; но я очень сомневаюсь, что они сами понимают свои собственные чувства. Я имею в виду, что у них нет никаких других проблем, кроме чисто физических, животных. Обычно в возрасте восемнадцати лет у каждого нормально развитого молодого человека, к какой бы нации и к какому бы социальному слою он не принадлежал, есть свои проблемы душевного и интеллектуального характера. У этих советских пленных, этих детей-солдат, нет никаких других проблем, кроме материальных. Они также не знают ответа даже на самые простые вопросы. При вопросе, который они не понимают, их глаза иногда заполняются слезами. Они – никто иные, как дети, в полном смысле слова. Один из примечательных симптомов их опоздавшего развития состоит в том, как легко они для своей защиты прибегают к слезам. Это как полностью соответствует психологии ребенка. Я пересек в Виипури площадь, на которой находится городская библиотека. Строение, очень современное, не повреждено, так же, как и его многие тысячи старых и современных книг, в том числе самые ценные документы об истории Виипури. Когда я свернул на улицу, ведущую к порту, я оказался перед группой советских пленных. Они были одни, без охраны. В общем, пленные работают свободно, контролируют их только патрули, которые c этой целью делают обход по улицам города. Они стояли перед пострадавшим от бомбежки модным магазином. Во время работ по расчистке они вытащили из-под мусора манекен, примерочный бюст, который используют портные. Мальчики прекратили работать и стояли вокруг бюста, они смотрели на него с любопытством, с серьезными лицами, не понимая, что это такое и для чего оно могло бы служить. Между тем один из них поднял с земли шляпку из синей и красной ткани, безобидную маленькую шляпу, на которой сбоку было украшение, что-то вроде желтой розы, надел ее на голову, и все смеялись и робко протягивали руки, чтобы коснуться розы.

Внезапно они заметили меня. Эффект был своеобразным. Их первым импульсом было убежать, спрятаться, точно как дети, когда кто-то, кто внушает им уважение, застает их врасплох за запретной для них игрой. Однако этот импульс сразу резко изменился на противоположный, они столпились вместе, боязливо и смущенно уставились на землю. Паренек со шляпкой на голове начал плакать и повернулся ко мне спиной. Я признаюсь, что я сначала озадаченно остановился и был почти смущен; мне в голову не пришло ничего лучшего, как крикнуть по-русски: – Работайте, работайте! Этим грубо произнесенным словом я вырвал их из состояния страха и замешательства. Они схватили лопаты и тяпки и снова взялись за работу. Они снова были спокойны и довольны, и смотрели на меня снизу с улыбкой.

Также в финской армии, наряду с ветеранами Зимней войны 1939-1940 годов, есть очень много солдат последних годов рождения, парни шестнадцати, семнадцати лет. Но насколько они отличаются от русских! Они уже мужчины; и если они даже не достигли физического развития, какого достигает молодой человек в этом возрасте у нас (на севере физическое развитие гораздо медленнее, чем в странах юга; у нас молодой человек восемнадцати лет уже полностью развит, на севере он еще большей частью не взрослый), то, все же, их лоб и глаза несут ту печать мужественности, которая является не физическим, а моральным признаком. Они уже мужчины: в моральном, гражданском, социальном смысле. У них уже есть зрелое, мужское сознание, которое делает их не только солдатами, но и гражданами.

Их невозмутимость в опасности, их спокойная серьезности в бою с риском для своей жизни, их объективность в оценке, строгость их обычаев – это признаки высокого осознания своего долга; я имею в виду не только их долг как солдат, но и, прежде всего, как граждан, то есть осознание того, в чем их долг перед своей страной в этот столь решающий для существования и будущего Финляндии момент. Из того, что мне рассказывают эти солдаты, особенно самые молодые, из того, что я слышу при случае, когда они говорят между собой, и что переводят мне капитан Леппо, старший лейтенант Свардстрём, и офицеры пехотного батальона на этом участке фронта между Валкеасаари и Александровкой, я каждый день все больше убеждаюсь в том, что эти финские солдаты, как ветераны, так и недавние рекруты, принадлежат не только к самым смелым в мире, но и к самым благовоспитанным в гражданском смысле. В каждом слове, в каждом действии, даже в самом свободном и самом спонтанном, всегда чувствуется их особенно чуткая и чувствительная моральная позиция. Все, даже самые молодые, в совершенстве знают политическую и военную ситуации их страны, знакомы с природой и целями войны, которая идет в Европе и мире, и они говорят об этом с серьезностью, с чувством ответственности, которые поистине достойны удивления у солдат, в большинстве своем принадлежащих к простому народу, крестьян, рабочих, лесорубов, рыбаков, пастухов оленей, приученных к трудной, бедной и одинокой жизни в лесах, на озерах, в бесконечной пустыне севера. Это «гражданские» солдаты, в наивысшем и самом благородном смысле этого слова. И именно это их бодрствующее и чувствительное моральное ощущение делает эту финскую войну, эту в высшей степени «национальную» войну, войной бескорыстной, я сказал бы, лишенной низменных интересов войной.

Когда мы сегодня утром говорили об этих молодых советских пленных, один финский солдат сказал: – Это падшие дети. Это прекрасное и печальное слово исходило из уст не ветерана Зимней войны, а семнадцатилетнего мальчика, одного из многих солдат в форме лыжника с зелеными петлицами под белым маскхалатом, с кинжалом, «Puukko», на ремне, одного из тех многих детей-солдат, с безбородым лицом и нерешительным взглядом (хотя что-то решительное, жесткое лежит все же в этих глазах), которые долгие месяцы борются на самом переднем крае, от лесов у Белого моря до траншей позиций под Ленинградом. «Падшие дети». Одно только это слово помогло бы осознать, с каким пониманием и с каким чувством ответственности (а также с какой ожесточенностью) эта ставшая совершеннолетней финская молодежь оценивает физическое и моральное состояние прошедшей в историческом и социальном плане гораздо более тяжелую проверку и в некотором отношении более несчастной молодежи России. Всякий раз, когда я на позициях, в вырытых в снегу траншеях или в «корсу» встречал этих безбородых юных финнов, их взгляд, их улыбка, их простота, их спортивное равнодушие в опасности, человечность их дисциплины заставляли меня почувствовать все рыцарское благородство, всю моральную чистоту этой финской войны. Это грубая, жесткая, непреклонная война – но чистая война. Еще у смерти есть кое-что примиряющее. Я хотел бы сказать, что ее появление просветляет только самый чистый взгляд на вещи. Там в лесу, перед «корсу», в котором я пишу, находится «лоттола», столовая «Lotta Svärd»; перед дверью две девушки готовятся мыться в чане, полном горячей воды, и иногда из облака пара выныривает голова, чтобы оглядеться, со смехом. Несколько солдат грузят на сани трупы трех русских солдат, вмерзшие в блок льда, как в хрустальный гроб. Их случайно нашли сегодня утром, когда копали маленькую шахту для боеприпасов. Лошадь скачет галопом между деревьями, за ней, крича и махая руками, бежит артиллерист. Девушки смеются, солдаты, которые грузят мертвецов на сани, отворачиваются, смеясь. Неподвижный жест мертвецов в их прозрачном блоке льда ясный, точный, светлый. А также тарахтение советских пулеметов, яростный настойчивый «та-пум» и раскаты тяжелых корабельных орудий советского флота, которые из Кронштадта обстреливают фланг нашей позиции, – и носилки, которые несут четыре солдата на плечах по лесу, раненый на носилках с полностью перевязанным лицом, и смех мальчиков, это для меня почти приятные картины и дружелюбные звуки, глубокая, чистая человечность, случаи и голоса из жизни, которая благодаря высокой рыцарской нравственности преобразилась, поднявшись над настоящим.

21. Запретный город

Под Ленинградом, апрель

Из траншей на участке Валкеасаари, Белоострова русских, на городской окраине советской Александровки, осажденная метрополия представляется моему взгляду как одна из тех точно размеренных гипсовых моделей, какие можно увидеть на градостроительной выставке. Еще и белизна снега заставляет думать о гипсе. Участок фронта, на котором я нахожусь, не всюду плоский, но местами выше равнины, на которой лежит Ленинград. Из своих окопов финские солдаты как с балкона рассматривают бывший царский город. На территории есть пологие параллельные возвышения небольшой высоты. Но и этих немногих метров хватает, чтобы дать глазу свободу, взгляду ширину и глубину.

Отсюда до пригородов Ленинграда по прямой линии всего восемнадцать километров. А оттуда, от передовых постов к северу от Александровки, к которым мы очень скоро поедем, удаление сокращается почти до шестнадцати километров. Возвышенности местности покрыты тут и там немногочисленными деревьями, другие почти голые. Уже на одном метре глубины скудной земли лопата наталкивается на гранит. На некоторых местах гранит даже выходит наружу, он образует скалистый порог высотой от четырех до пяти метров, скрывшись за которым лежат финские укрытия. Между одной и другой такой возвышенностью местность изгибается широкой кривой; на дне этих низин течет покрытый в это время года льдом ручей или собирается солоноватая вода болота, или простирается болотистый луг, из которого над замерзшей поверхностью возвышаются высокие верхушки тростника. В нескольких местах в этих низменностях растут деревья; все же, обычно эта территория голая и открывает взгляду далекий простор белоснежной поверхности.

С места, где мы находимся, то есть, с края одного из этих гранитных порогов на полдороги между лесом, в котором находится командование участка, и линией передовых дозоров, глазу открывается безгранично свободное пространство. Бесконечные леса Карельского перешейка, которые становятся тоньше и реже, чем больше мы приближаемся к пригородам мегаполиса, заканчиваются за нами, между деревнями Майнила и Валкеасаари. Это леса без высоких деревьев, преимущественно березы с их светлой листвой и серебристыми стволами между темной синевой елей. По ту сторону Валкеасаари и Александровки, напротив Ленинграда, как уже говорилась, местность пустая, превращается в открытую, прерванную тут и там жалким кустарником. И в то же время деревни встречаются чаще, превращаются в пригороды, ландшафт постепенно приобретает привычный вид окрестностей большого города.

Между этими деревнями все чаще стоят те загородные домики, которые русские называют «дачами», и в которых раньше петербургская буржуазия обычно проводила лето. Эти дачи представляют собой маленькие деревянные дома, из березы, выкрашенные в голубой, нежно-зеленый или бледно-розовый цвет. Теперь они принадлежат советским «государственным трестам», или профсоюзам или учреждениям социального обеспечения, которые отправляют туда своих членов на отдых или в очередной отпуск, рабочих и функционеров с их семьями. Несколько лет назад я случайно видел своими глазами возвращение группы рабочих с загородной прогулки, которую Ленинградский промышленный трест устроил для них в районе Александровки. Вечером я путешествовал вместе с несколькими друзьями вдоль берега Невы, когда мы увидели, как несколько автобусов, полных молодых парней и девушек, съезжали с моста неподалеку от Петропавловской крепости. Автобусы остановились сразу за Зимним дворцом; туристы вышли из них, с пением и смехом, у девушек в руках были букеты полевых цветов, которые уже увяли от жары и пыли. Это были первые весенние дни, и характерный влажный зной Ленинграда уже становился ощутимым; мужчины несли палки из свежей древесины с резными ручками и березовые ветки. Мы спросили, где они были, и они ответили, что приехали из Александровки в Карелии. Они действительно говорили об Александровке, я помню об этом потому, что я как раз писал биографию Ленина и ходатайствовал в советских органах власти о разрешении на поездку в Александровку, чтобы посмотреть, где Ленин скрывался накануне октябрьского восстания в 1917 году. В разрешении мне отказали, так как Александровка находилась около финской границы, и тем самым в военной зоне, которая была закрыта для иностранцев.

Значит, эти рабочие приходили отсюда, вероятно, с тех же лугов и тех же светлых березовых рощ, где теперь в светлом снегу блестели советские заграждения из колючей проволоки. Я смотрю через амбразуру, я наблюдаю постепенно опускающуюся к Ленинграду равнину. За зоной дач начинается необработанная территория, та «ничейная земля», усеянная мусором и отбросами фабрик, как это типично для близких окрестностей современного крупного города. Для невооруженного глаза перспективы и плоскости укорачиваются, проникают друг в друга как сильфон фотоаппарата, который скрывает детали и различия ландшафта между этими складками. Все же, как только я приближаю глаз к стереотрубе наблюдательного пункта, складки растягиваются, а взгляд проникает сквозь перспективы и плоскости, так сказать, глубоко в промежутки складок и может разведывать территорию, наблюдать ее во всех подробностях. Передо мной, вероятно, на удалении двухсот метров, появляются – настолько близко, что кажется, что их почти можно коснуться – русские сетки из колючей проволоки, ряды блиндажей и траншей, иногда прерывающихся, чтобы оставить свободное поле обстрела цементным бункерам, и зигзагообразная линия траншей. Каждый, кто пережил Первую мировую войну, узнал бы в этом ландшафте один из типичных ландшафтов позиционной войны, которые простирались перед самой передней линией. Война здесь цеплялась за землю, она вернулась к форме и манере позиционной войны. Мне, кажется, что я вернулся на двадцать пять лет назад, я считаю себя помолодевшим на двадцать пять лет. Даже беспрерывный «та-пум» русских передовых дозоров (- Они сегодня немного нервные, – замечает со смехом полковник Лукандер) стали для меня привычным звуком, дружеским голосом. И лежащие между проволочными заграждениями мертвецы, замерзшие трупы, застывшие навсегда в их последнем движении, и советский солдат вон там, стоящий на коленях между колючей проволокой, с лицом, повернутым к нам, лоб в тени покрытой снегом шапки из овечьей шерсти – как часто я уже видел их, сколько лет я уже знаю их? Ничего не изменилось за этих двадцать пять лет: те же декорации, те же звуки, те же запахи, те же движения. Но то, что придает неповторимую ценность этому привычному ландшафту позиционной войны, необычно новый и неожиданный смысл, это задний план, фон, на котором выделяется этот ландшафт. Это, в отличие от другой войны, уже не фон из голых, разрубленных взрывами высот, похожих на скелеты расстрелянных деревьев, разорванных снарядами и во всех направлениях изборожденных лабиринтом траншей равнин, руин одиноких домов на пустых полях и пашнях, засеянных касками, разбитыми винтовками, рюкзаками, пулеметными лентами: обычный печальный и монотонный фон, который был виден по ту сторону передовой линии на всех фронтах Первой мировой войны. Здесь открывается задний план фабрик, домов, улиц пригородов, задний план, который при взгляде в бинокль похож на огромную, гигантскую стену белых фасадов из цемента и стекла, похож на гигантский закрывающий горизонт слой пакового льда (погребенная под снегом равнина внушает этот образ). Один из самых больших и самых многолюдных городов мира, один из современных мегаполисов лежит там и образует фон этого поля сражения. Ландшафт, в котором самые существенные элементы были созданы не природой, не поле, лес, луг и вода, а произведения человеческих рук: высокие серые стены рабочих домов, испещренные бесчисленными окнами, дымовые трубы фабрик, голые и угловатые цементные и стеклянные блоки, стальные мосты, гигантские краны, газовые котлы и огромные трапеции высоковольтных линий. Ландшафт, который создан для того, чтобы представить истинную картину, сущностную, скрытую картину, мне хотелось бы сказать: рентгенограмму этой войны, во всех ее технических, промышленных, социальных элементах, во всем современном значении войны моторов, технической и социальной войны. Жесткий, плотный ландшафт, гладкий как стена. Как стена, окружающая огромную фабрику. И эта картина не покажется произвольной тому, кто вспомнит, что Ленинград, бывшая столица русских царей, столица коммунистической октябрьской революции 1917 года, это сегодня самый большой промышленный город СССР, один из самых больших промышленных городов мира.

Ленинград лежит в агонии. Его фабрики пусты, они лежат опустошенными, его машины стоят, его доменные печи погасли. Руки его могущественных молотов, оцепеневшие вместе со стальными кулаками, разбиты, оставались в мрачном молчании. Его восемьсот тысяч рабочих были перемещены в промышленные центры востока, по ту сторону Волги, по ту сторону Урала, частично включены в полки «технических» штурмовых частей, состоящих из специально подготовленного личного состава – профессионалов и активистов партии («спецов» и «стахановцев») и созданных для отчаянной обороны города.

Взгляд, соскальзывая с этого цементного и стеклянного фона, с ледяной бесконечной поверхности плотных, гладких стен, ищет спокойствия по краям этих жестких декораций, где покрытые снегом леса и поля снова и снова являются исполнителями главных ролей ландшафта. На севере города можно заметить черное пятно, лес, который постепенно простирается вне скопления домов вниз до морского берега. Через деревья отчетливо можно разглядеть широкие ледовые артерии Невы, которая разветвляется здесь в свою дельту. Этот лес – это ленинградский городской парк, называемый «островами». Наверное, за исключением района вокруг Сенной площади, одного из старейших районов Ленинграда, нет никакого другого места, которое было бы так сильно связано с воспоминаниями о прежней романтичной жизни в Петербурге. В этом парке, на островах, элегантное общество столицы любило проводить теплые летние ночи, «белые ночи», в бесчисленных кафе и ресторанах, которые делают это зеленое сплетение меандра каналов и кустов, дорог, аллей и киосков под деревьями чем-то вроде аристократического и деревенского Луна-парка, с одновременно изысканным и сельским оттенком.

Это там, на островах, разыгрывались некоторые из незабываемых сцен из романа Достоевского «Идиот». По этим аллеям ехала Настасья Филипповна, под глухим шепотом людей, под приливом оркестров кафе, под тусклыми взглядами Рогожина и перед тусклыми глазами князя Мышкина. Кто только не оставлял легкие или глубокие следы в пыли этих аллей, в зелени этих тропинок на лугах? Гоголь все еще там, под теми деревьями. Пушкин печально прогуливается рядом с Евгением Онегиным. Несколько лет назад я приехал летом в Ленинград, сел вечером на трамвай и поехал на острова. Я вышел в конце все еще городской широкой улицы, прошел по аллее до самого дальнего конца парка и сел на деревянную скамью перед круглой мраморной балюстрадой у моря, которая образует в этом месте что-то вроде бельведера, который наверняка хорошо знаком посетителям островов. Место и время были невыразимо печальны. Я уже не помню, было ли тогда воскресенье; все же, похоже, что да, потому что рабочие, девушки, солдаты, матросы группами тихо бродили под деревьями или молча сидели на других скамейках в бельведере. Солнце как раз зашло, однако розовый отблеск заката еще лежал, как это соответствовало времени года, на небе на западе, и уже окрашивал небеса на востоке в розовый цвет. Это был еще закат солнца, и это был уже и рассвет.

Море было спокойным, тихим, молочного цвета. Не было ни ветерка. Передо мной я узнал остров Кронштадт, закутанный в легкую тень пара. Справа от меня плавно изгибалось побережье Карельского перешейка, в светлых сумерках блекли луга вокруг Александровки, лесов Валкеасаари. Луга и леса, возле которых я нахожусь теперь; расстояние от меня сейчас до той скамейки едва ли несколько километров. Я видел отсюда эту далекую волнистую местность, сегодняшнее поле битвы.

Парк на островах больше не был тем парком прежних времен, который был святым для элегантной жизни Петербурга. Закрыты рестораны, закрыты кафе, киоски пусты, виллы превращены в рабочие клубы. Это тоже отображение новой советской жизни: серьезной, серой, в определенном смысле полной горькой строгости, но также наполненной скорбью и уединенностью. И все же, какой мягкой представляется мне в памяти эта картина, когда я думаю об агонии Ленинграда, в котором заключены пять миллионов человек, в этой гигантской клетке из цемента, стали, колючей проволоки и минных полей. Если вынуть затвор винтовки и посмотреть через ствол, то перед дулом покажется эта гигантская клетка, совсем маленькая и крохотная, не больше 6-милимметровой пули. Это агония, которая продолжается уже пять месяцев. Бесполезно останавливаться на деталях этой бесчеловечной трагедии. Трагедия, которую может представить себе, и то только частично, лишь тот, кто знает примечательные подробности советской жизни, кто хотя бы только как зритель видел своими глазами существование масс в коммунистическом обществе, кто на улицах, в трамваях, в театрах, в кино, в поездах, в музеях, в общественных садах, в «рабочих клубах» фабрик, в народных «столовых» смешивался с этими безымянными, серыми, однообразными, молчаливыми толпами СССР; с толпами Ленинграда, с этими потоками народа, день и ночь бесцельно и молча тянущимися по асфальту Проспекта 25 октября, бывшего Невского проспекта; день и ночь молча стоявшими и сидевшими перед вокзалами, казармами, фабриками, больницами; день и ночь молча затоплявшими гигантскую Адмиралтейскую площадь; день и ночь молча наполнявшими улицы и переулки вокруг Сенной площади.

Среди всех народов Европы русский народ является тем, который принимает тягостный труд и голод с самым большим равнодушием, который умирает легче всего. Это не стоицизм; это что-то иное, вероятно, что-то более глубокое. Что-то таинственное. Что сообщают столь многие: пять миллионов голодающих людей, уже добыча отчаяния, готовые к восстанию, пять миллионов проклинающих людей в ледяной, темной пустыне своих домов без огня, без воды, без света, без хлеба, все это только сказка, жестокая, страшная сказка. Действительность жестче. Разведчики, пленные, дезертиры единогласно описывают осаду Ленинграда как беззвучную, ожесточенную агонию. Как медленную смерть, серую смерть. Они умирают тысячами, каждый день, от голода, от истощения, от эпидемий. Тайна сопротивления гигантского города кроется не столько в оружии, сколько в мужестве его солдат, в этой невероятной способности страдать. За защитным валом из цемента и стали Ленинград сражается в своей смертельной борьбе под беспрерывным воем громкоговорителей, которые на углу каждой улицы бросают слова огня, слова стали на эти пять миллионов молчаливых, упрямых умирающих людей.

22. Рабочий акрополь

Под Ленинградом, апрель

Чтобы добраться к передовому посту, который лежит перед Александровкой, нужно пересечь длинный участок просматриваемой территории, протяженностью примерно один километр, который спереди и с флангов подвергается обстрелу советских снайперов. Пост лежит в острие глубоко вбитого в русские позиции клина. Сначала нужно пройти по чему-то вроде тропинки, которая является ничем иным как тонким ледовым карнизом, даже ленточкой изо льда, которая положена на глубоком рыхлом снеге. Кто сойдет с этой ледовой ленточки, вправо или влево, тот по бедра провалится в снег. Никому не пожелаешь такой неудачи: советские снайперы лежат в засаде с флангов продвинувшегося вперед клина, на удалении двухсот или трехсот метров, со своими винтовками с оптическими прицелами, и только и ждут благоприятного мгновения, чтобы пустить пулю, которая в самом благоприятном случаев просвистит у тебя мимо уха.

К счастью, воздух несколько туманен, и мы без происшествий достигаем траншеи, где попадаем в блиндаж в выкопанной в снегу пещере, который на прошлой войне назвали бы передовым постом связи. В таких снежных гротах солдаты на пути к посту оставляют свои лыжи и продолжают путь по траншее пешком, чтобы снова надеть их на обратном пути и быстро пробежать просматриваемый и простреливаемый участок до переднего края обороны.

Когда мы достигли поста, расчет которого состоял из «Korpraali» (капрала) и двух солдат, мы нашли там двух связных, которые возвратились с передового поста и как раз выбирали из большой связки прислоненных к стене лыж свои. Мы останавливаемся на мгновение, чтобы передохнуть (нужно было быстро пробежать опасный участок, так как порыв ветра мог отогнать туман и внезапно сделать нас видимыми), потом мы продвигаемся по траншее. Это узкая труба, умеренно глубокая, мы должны идти нагнувшись, чтобы не высовывать голову наружу, подвергая себя опасности. Наконец, мы добираемся до передового поста: дыра, в основании одного из гранитных порогов, о которых я говорил в описании поля сражения перед Ленинградом. Мы заползаем по винтовой лестнице и выглядываем через снежный вал: тут перед нами лежит, немного ниже, вражеская позиция, а там, далеко на заднем плане, город. Так ясно, во внезапно прозрачном воздухе, что его можно теперь рассматривать отсюда как гипсовую модель на выставке. С этой возвышенной позиции можно в огромном плотном блоке зданий отчетливо различить легкие зеленоватые тени, которые показывают направление улиц и площадей. Большое темное пятно там слева, по ту сторону района островного парка и синеватой артерии Невы, – это Адмиралтейская площадь, площадь, на которой находятся Зимний дворец и музей Эрмитаж. Прямая борозда, которая косо рассекает город, с северо-востока на юго-запад, от одного изгиба Невы к другому, – это Проспект 25 октября, бывший Невский проспект. Низкое облако, в противоположном конце Ленинграда, висит над промышленным районом Путиловского завода, одного из самых больших сталеплавильных комбинатов мира, самого внушительного гиганта советской металлургии. Облако дыма, от пожара. Если я, вернувшись по Проспекту 25 октября назад, в определенном пункте поверну налево, я увижу что-то вроде карандашного штриха, большую темно-коричневую дугу, и я узнаю Фонтанку, канал, который проходит через один из самых аристократических жилых кварталов старого Петербурга.

Я внимательно ищу в этой гипсовой планиметрии классический фасад Смольного института, аристократического девичьего пансионата, который был штаб-квартирой большевистского восстания в течение «десяти дней» в октябре 1917 года; там располагался революционный комитет. Ах, да вот же он. Каким близким кажется он отсюда! Насколько события этой ужасной зимы осады в своей аналогии заставляют задуматься о событиях октября 1917 года.

Потому что защита Ленинграда, столицы коммунистической революции, доверена тем же элементам, которые были главными силами октябрьского восстания. Оборонительная тактика военного и политического руководства Ленинграда во многих отношениях и в ее основных чертах такая же, что и тактика революционного комитета в 1917 году против казаков «Дикой дивизии», и позже против «белых» генерала Юденича. Нерв защиты Ленинграда, сегодня, как и тогда, это рабочие-металлисты и матросы Балтийского флота.

Прошлым летом я на стене в зале собраний Дома советов в Сороке на Днестре, наряду с обычными географическими картами СССР, обычной цветной печатью аграрной и промышленной пропаганды, наряду с привычными плакатами Осоавиахима (пропагандистской организации для защиты от химической и воздушной войны), наряду с неизбежными портретами Ленина, Сталина, Ворошилова и Буденного, нашел карту октябрьского восстания с нанесенной на нее боевой обстановкой, т.е. план Ленинграда, на котором вся диспозиция восстания (распределение командных пунктов, штурмовых подразделений, рабочих бригад и т.д.) была во всех подробностях изображена красным карандашом.

Ярко-красные стрелки обозначали направления наступления; в темно-красных кругах были черным цветом написаны даты занятия центров вражеского сопротивления, и три багровых флажка разной формы и величины обозначали местонахождения трех штабов революционных войск: штурмовой бригады Путиловского завода и боевых групп кронштадтских матросов и крейсера «Аврора», на котором находилось революционное командование Балтийского флота. (Крейсер «Аврора» вошел в Неву и стал на якорь посередине реки, напротив Петропавловской крепости, чтобы в решающий момент прийти на помощь подразделениям рабочих и матросов и открыть огонь по Зимнему дворцу, Адмиралтейству и различным гнездам сопротивления войск Керенского). Рядом со Смольным институтом, штаб-квартирой революции, было напечатано большое красное знамя, на котором белыми буквами было написано одно лишь слово: «Ленин». Эта карта октябрьского восстания могла бы также еще сегодня хорошо послужить для объяснения основных точек обороны Ленинграда. Вероятно, даже непременно, что чисто тактическое расположение, места командных пунктов и т.д. иные, чем тогда, и что советский штаб находится не в Смольном институте. Однако меня бы не удивило, если бы там лежал политический центр командования. Из всех сообщений и сведений, которые приходят в финский генеральный штаб из осажденного города, следует, несомненно, что оборона Ленинграда в гораздо большей степени несет политический, нежели военный характер. Как раз исключительное значение Ленинграда как столицы Октябрьской революции и оплота экстремистского коммунизма неизбежно придает защите этого города ее особенный политический и социальный характер. У меня уже был случай указать на достойное сожаления физическое состояние советских солдат последних годов призыва. И я с удивлением констатировал, что оборона Ленинграда (которая в политическом смысле является решающей для всей военной экономики России) доверена не специально отобранным, элитным в физическом и в военном отношении войскам, а недавно сформированным пехотным частям, которые большей частью состоят из очень молодого, едва обученного и поэтому малоэффективного, пусть даже и хорошо вооруженного и оснащенного, личного состава. Из установленных фактов на фронтах у озера Ильмень, под Смоленском и на Дону, т.е. на фронтах, которые несут основную тяжесть русского контрнаступления в этих последние недели, мы знаем, что лучшие соединения и части Красной армии распределены по этим самым важным участкам фронта. Но что стоит здесь под Ленинградом, за спиной этих спешно собранных частей из технически неэффективных, пусть даже смелых и стойких крестьян и детей? Это, как и в 1917 году, моряки Балтийского флота и рабочие ленинградских металлургических заводов. Если мне пришлось бы охарактеризовать политическое и военное положение Ленинграда одной непосредственной картиной, я должен был бы только напомнить о том плакате, который всегда должен будет считаться особенно типичным для иконографии коммунистической революции. На фоне дымящих фабричных дымовых труб представлены кронштадтский матрос и путиловский рабочий, оба с винтовками и в боевой позиции. Матрос в своей бело-синей полосатой тельняшке, две длинные ленты бескозырки свисают на плечи, имя «Аврора» на околыше, сам он наполовину обернулся назад, чтобы призвать к мужеству невидимые рабочие массы, винтовка в левой руке, правая рука указывает на врага. Рядом с ним рабочий, слегка повернувшийся в сторону, сжимает винтовку обеими руками, жесткое лицо, узкий темный лоб. Этот плакат сегодня, как и в октябре 1917 года, эмблема сопротивления Ленинграда. Ничто не могло бы передать лучше ясное понимание сил, чем это сильное выразительное изображение. Прежде всего, политических и социальных сил, которые являются основой обороны города.

При оценке ситуации нельзя упускать из виду один фундаментальный факт: Ленинград уже пять месяцев практически отрезан от остальной России, не имея возможности получать какие-либо подкрепления и снабжение продуктами и боеприпасами, несмотря на трассу над ледяной равниной Ладоги, самого большого внутреннего озера Европы. Эта невозможность получать подкрепления, вместе с характером Ленинграда как рабочего города и с его особенным политическим значением, побудила советское командование применять типично коммунистическую тактику штурмовых бригад рабочих и матросов для его защиты.

Огромная масса рабочих, несколько сотен тысяч способных носить оружие мужчин, которые не смогли своевременно эвакуироваться в промышленные районы восточной России, была включена в особые штурмовые формирования, в которых находятся те же самые элементы, как и при спроектированной и построенной Троцким организации октябрьского восстания 1917 года: подразделения техников, подразделения механиков для танковых и артиллерийских полков, и подразделения моряков Балтийского флота. Эти штурмовые бригады, к которым присоединяются подразделения специалистов по минной войне, применяются на самых уязвимых участках не только военного фронта, но и политического. Наскоро собранные пехотные части, которые должны нести бремя изматывающей позиционной войны на самом переднем крае, опираются на этот типично коммунистический «каркас», который выполняет, прежде всего, политические задания и сражается, используя тактику, которая не имеет ничего общего с тактикой позиционной войны: они используют типичную тактику восстания, тактику гражданской войны. Эта осада представляет собой, в какой-то мере, возвращение ленинградского пролетариата (в марксистском понимании, самого прогрессивного, самого радикального во всем Советском Союзе) к тактике и особенно к духу коммунизма. Подразделения вооруженных рабочих, без военной подготовки, но технически максимально эффективные и воодушевленные жестоким фанатизмом, сохранили признаки ударных бригад «спецов», «ударников» и «стахановцев», как бы их не называли, которые появились за пятнадцать лет интегральной индустриализации и пятилеток. Они вместе с матросами Балтийского флота, без сомнения, самые надежные и самые способные элементы Коммунистической партии. Но что является слабым местом этой военной рабочей организации, которая непосредственно контролирует не только гражданское население Ленинграда, но и военные власти, и держит в своих руках все жизненно важные центры и нервные узлы?

Слабые места – это происхождение, политическая структура и политический фанатизм в связи с особенностями осадной войны. Следует подумать, прежде всего, о чувствительных потерях, не столько из-за боев, сколько из-за голода, лишений и эпидемий – только от сыпного тифа в Ленинграде ежедневно погибает примерно две тысячи человек – которые прореживают ряды этих заводских коллективов. Партия теряет, таким образом, при пассивной защите города свои лучшие элементы, свои технически и политически самые прогрессивные и самые надежные члены. Она теряет свою рабочую аристократию. Политическое гигантское тело теряет скелет. Чтобы ограничить до минимума это ежедневное сокращение числа лучших элементов, советское командование пытается по мере возможности беречь рабочие бригады. До сих пор рабочие штурмовые бригады применялись, насколько видно, лишь на фронте у Ораниенбаума, на участке Шлиссельбурга и на участке Царского Села. На поле сражения рабочие батальоны снова доказали мужество и бесспорный технический потенциал; все же, теперь видно, что им нанесли вред пять месяцев бездеятельности и внутренняя полемика. Бездеятельность, как известно, для любых войск означает тяжелую опасность разложения. Эта опасность тем больше, когда речь идет о военных формированиях политического характера. За эти последние недели процесс распада в его типичной форме проявления в виде борьбы тенденций в рабочих массах Ленинграда неизбежно добился уже значительных успехов. Есть непосредственные сообщения о серьезном недовольстве, о жесткой борьбе между сторонниками различных направлений борьбы, о растущей тенденции подчинять чисто военные проблемы чисто политическим. Левое крыло партийцев, огромное большинство ленинградского пролетариата, ежедневно укрепляет свою критическую позицию по отношению к политическим и военным органам Москвы, которых оно упрекает в том, что они при ведении войны не применили то, что экстремисты называют «коммунистической стратегией».

То, чем может быть эта «коммунистическая стратегия» с военной точки зрения, не абсолютно ясно; но с уверенностью можно предположить, что это выражение относится не столько к военному, сколько к чисто политическому ведению войны. Это критика, исходит, без сомнения, из внутреннего вопроса, из партийного вопроса: из обычных внутренних вопросов, которые возникли из одного из многих неизбежных разбавлений и отклонений марксистской идеологии и одной из многих интерпретаций ленинизма, и сделали традиционно беспокойный и упрямый коммунистический экстремизм Ленинграда самым серьезным элементом беспокойства во всей партии. Известно, как жестоко Ленин в 1920 году проводил чистку среди рабочих Ленинграда и кронштадтских матросов, т.е. среди «старой гвардии революции», которую обвинили в том, что она угрожает единству партии и ставит на карту судьбу диктатуры пролетариата. Воспоминания об этих кровавых злодеяниях все еще живы в рабочих массах столицы Октябрьской революции и среди матросов Балтийского флота, и они наверняка не способствовали бы предупредительно-положительной позиции Ленинграда и Кронштадта в возможной политической ссоре с Москвой. Голод, бездеятельность, ужасные ежедневные сцены страданий, которые возлагает осада на гражданское население, т.е. на семьи, жен, детей этих рабочих, благоприятствуют, без сомнения, созданию отчаянных планов и подталкивают рабочие массы к поиску решения, выходу на политическую территорию борьбы тенденций и применению насилия внутри. Душевная конституция ленинградского пролетариата в высшей степени уязвима и опасна; и она готовит большие хлопоты политическим и военным руководящим структурам в Москве, так как они из-за осады не могут думать об улучшении военной ситуации города и положения с его снабжением. Москва совершенно четко понимает, что такое состояние вещей должно на длительный срок ослабить военную эффективность рабочих бригад. Прежде чем я покидаю передовой командный пункт, я еще раз смотрю вперед и рассматриваю осажденный город. Легкая пелена тумана поднимается от ледяной равнины Финского залива между Кронштадтом и дельтой Невы. Постепенно Ленинград в равномерном белом цвете ландшафта приобретает тусклый вид. Это как нереальное появление, мираж в белой снежной пустыне. Там, над промышленной зоной и Путиловским заводом поднимается под беспрерывным грохотом тяжелой немецкой артиллерии густое облако дыма. Мы поворачиваем назад, ползем по траншее, останавливаемся на мгновение у наблюдательного поста, затем быстрыми шагами выходим на узкую ледовую ленточку и стремимся использовать туман, чтобы ускользнуть от оптических прицелов советских снайперов. Уже поздно и начинает темнеть, когда мы достигаем боевой позиции. Полковник Юнквист, который удерживает участок Александровки своим батальоном, просит нас ненадолго зайти в «корсу» его штаба на чашку чая. Когда мы снова покидаем «корсу» и прощаемся с полковником Юнквистом и его офицерами, мой взгляд снова приковывает картина, которая уже знакома мне, но каждый раз снова меня удивляет: два абсолютно голых, блестящих от пота мужчины выбегают из сауны и валяются в снегу. Читатель, наверное, знает, что такое сауна. Это типично финская паровая баня, от которой финны не могут отказаться даже на самом переднем крае. В маленьком бараке, из которого состоит эта блиндажная сауна, горит печь, похожая на открытую сверху и оснащенную крепкой железной решеткой хлебопекарную печку. На эту решетку сложены несколько больших камней, которые раскаляются на огне, и на которые время от времени выливают несколько ведер воды, чтобы получить пар. Когда парящиеся примерно при температуре в 60 градусов уже хорошо вспотели, они выбегают наружу, где царит двадцати- или тридцатиградусный мороз, и валяются в снегу.

Как раз в это мгновение над нами с угрожающим ревом пролетает снаряд, не оставляя нам даже времени броситься на землю. Он взрывается примерно в двадцати метрах перед нами и засыпает нас градом осколков изо льда, снежных глыб и замерзшей земли. Капитана Леппо, стоящего возле меня, один из таких твердых кусков льда поражает в руку. Я чувствую сильный удар кулаком в бок, который лишает меня дыхания. Осколок льда, к счастью, не железа. – Ничего страшного? – Нет, ничего. Мы громко смеемся, и оба сидящие нагишом в снегу солдата тоже весело смеются. Они голые, как дождевые черви, покрытые потом. Это, конечно, только совпадение, что я чувствую на себе холодный пот.

23. Красное знамя «Авроры»

Перед Кронштадтом, апрель

Там передо мной лежит Кронштадт, остров Кронштадт, убежище и тюрьма советского Балтийского флота. С берега у Терийоки остров выделяется плоским, серым и голубым, как контур корабля, на замороженной плоскости Финского залива. Утро ясное, затопляемое необычно прозрачным легким светом. Дни становятся значительно дольше. Это первый робкий предвестник весны; однако, холод сопротивляется, сегодня утром, когда мы покидали участок Александровки, термометр показывал 25 градусов мороза. (А в Италии сейчас зеленеют поля, и деревья в цвету).

От позиций под Александровкой и Белоостровом до Терийоки всего несколько километров. Но внешние формы войны (разнообразная форма проявления этой осады Ленинграда) так изменяются на этом коротком расстоянии, что мне кажется, что я прошел расстояние в сотни и сотни километров. Фронт Терийоки – напротив Кронштадта – без сомнения, самый своеобразный и живописный из всех фронтов, которые я мог видеть на этой странной войне. Не говоря уже о политическом характере – хотя Кронштадт это только часть фронта перед Ленинградом; все же, с политической точки зрения, это сердце, акрополь, так сказать, красный оплот Ленинграда – итак, совсем не говоря об его большом политическом значении – фронт Кронштадта, без сомнения, самый интересный и в нескольких аспектах, также в военном отношении, самый трудный на всем гигантском валу от Мурманска до Севастополя. Потому что этот фронт принуждает не только к более или менее новым решениям старых проблем, как на других участках Восточного фронта, но и к решению абсолютно новых проблем, которые до сих пор никогда еще не ставили себе мастера военной профессии. Фронт Терийоки следует вдоль морского берега, плоского пляжа, в общем, с неизменной линией. Финские позиции простираются вдоль побережья; перед ними, примерно в ста метрах перед стволами пулеметов, на ледяной равнине прибрежных вод тянутся колючие проволочные заграждения, прерванные в некоторых местах брешами, «фильтрами» для прохождения дозоров. Вдоль берега, сразу в тылу позиций, проходит дорога: широкая шоссейная дорога между низкими домами и виллами, деревянными постройками, которые дружелюбно и весело стоят на голой, уязвимой сухости снежного и лесного ландшафта. Березы, ели и пихты тянутся вниз к морю, временами густо, временами редко, там непроходимо, как в глубине карельских лесов, там почти так же светло, как в городском саду, с деревянными скамьями и музыкальными павильонами, с извилистыми лесными тропинками между покрытыми мхом стволами. В царские времена Терийоки был одним из самой веселых и самых элегантных мест для летнего отдыха на всем Финском заливе, это был великолепный пляж столицы. Но нужно представлять себе его не как роскошный светский пляж, а скорее как спокойное, мирное широко разбросанное под деревьями место, на море, которое тут бледное и теплое, как большое озеро. Это было время – о, поблекшее теперь в воспоминаниях время, как пожелтевшая олеография на белой стене памяти – это было счастливое время, когда семьи петербургского общества приезжали в Терийоки, чтобы проводить там жаркие летние месяцы, в воздушной тени берез; вечером семья сидела в бледном мерцании «белых ночей» на деревянных верандах с их резными, покрашенными в зеленый, красный, синий цвет маленькими колоннами, болтая за своими стаканами с чаем. Это был мягкий, несколько женственный поток речи русских с давних времен, эти беседы и повторения разговоров, и эти разговоры всегда вращались вокруг одного и того же, в самом трудном месте повторялись разговоры о вещах, которые не существуют или едва ли существуют, грация повторения и бесцельного говорения, благородство в забвении вещей, о которых говорят, людей, времени и места – и там вдали в светлом ночном воздухе они видели светящиеся зеленым, желтым цветом сигналы становящихся на якорь у Кронштадта военных кораблей.

Сегодня это счастливое время ушло навсегда. Улицы Терийоки полны солдат, пушки тут и там блестят между деревьями, и за кучей мусора испепеленной церкви мертвые финны спокойно спят под голым лютеранским крестом. Группами пулеметчики сидят вдоль обочины на ящиках боеприпасов, возле треногих станков своих пулеметов; сани, запряженные прекрасными финскими лошадьми, с их мягкими, белокурым гривам, с их нежно женственными глазами, скользят мимо.

Этот мир, это ясное спокойствие, посреди зоны боевых действий, в подвергающейся обстрелу тяжелой советской корабельной артиллерии деревне на берегу покрытого светящейся ледовой коркой моря относится к самому особенному и самому спокойному, что я до сих пор видел на этой жесткой войне. Вероятно, в это светлое холодное утро это уже первое предчувствие весны, которая сообщает о себе другой окраской света, уже не таким жгучим морозом, уже менее белым, уже менее голубым отблеском снега и льда: вероятно, это этот запах сожженной древесины, аромат еловой древесины, аромат березы, аромат зеленых прутьев, с которыми купающиеся занимаются самобичеванием в сауне – вероятно, это этот теплый дымчатый пар, я не знаю этого: однако, сегодня для меня война присутствует здесь не как живая, жестокая действительность, а только как воспоминание, как ландшафт, который я нахожу в далекой дали моего сознания. И теперь этот мир, это ясное спокойствие – я имею в виду это воспоминание, этот ландшафт – неожиданно разрывается жестким голосом пушки. Это 381-миллиметровка с кронштадтского корабля. Сильный голос, медленный, длинный, терпеливый голос, который как радуга перекидывается между Кронштадтом и Терийоки. 381-миллиметровый снаряд взрывается позади нас в лесу: воздух разбивается на тысячи крохотных осколков стекла, взрывные волны скользят над ландшафтом, который колеблется как подвинутые ветром декорации из холста. – Они снова начинают, – говорит старший лейтенант Свардстрём, улыбаясь.

За несколько дней случилось кое-что новое, в Кронштадте. Тяжелые немецкие батареи на противоположной стороне залива беспрерывно бьют по русским колоннам, которые движутся туда и сюда над ледяной равниной моря между Ленинградом и Кронштадтом. Это странное движение, упорядоченное, методическое прибытие и убытие к определенному часу, почти как на строевых учениях. Что, черт побери, русские привозят в Кронштадт? И что, черт побери, они оттуда увозят? Данные авиаразведки в этом месте однозначны: это колонны грузовиков и пехоты, которые в определенные часы дня и ночи беспрерывно курсируют между Ленинградом и Кронштадтом. Ночи становятся короче и все светлее. Первоначальное предположение, что русское командование ввиду предстоящей весны старается усилить оборону военно-морской базы и создать на острове запасы продуктов и боеприпасов, не может быть правильным. Продуктов и боеприпасов не хватает также и в бывшей столице. Первыми, которым они бы требовались, были бы защитники самого Ленинграда. С другой стороны, Балтийского флота есть свои собственные, все еще очень большие резервы. И было бы скорее логично, что Кронштадт отправляет боеприпасы и продукты в Ленинград. Ведь осада Кронштадта, наверное, продлится дольше, чем осада Ленинграда; весьма не вероятно, что военно-морская база лишается своих резервов, и как раз в начале весны. Идет ли, вероятно, речь о людских подкреплениях? Эта вторая гипотеза тоже не может быть правильной. Кронштадт совсем не нуждается в людях. Скорее там их даже слишком много. Это можно быстро подсчитать: все экипажи Балтийского флота, затем все артиллерийские дивизионы береговых батарей вокруг острова, инженерные части флота и гарнизоны искусственных маленьких островов из цемента и стали, самый важный из которых называется Тотлебен, заграждений вокруг Кронштадта, добавим к этому заводской коллектив арсенала, всего несколько десятков тысяч человек. Гипотеза, которая на основании единогласно совпадающих сведений, пожалуй, является правильной, получается, если учесть политический характер Кронштадта. Как я уже неоднократно утверждал (еще в прошлом году, с первых дней этой войны против России), никогда нельзя оставлять без внимания как раз политический масштаб, если вы не хотите совершить серьезные ошибки при оценке Советской России, ее духа, ее стойкости, ее возможностей реакции, ее фанатичной воли. И особенно при оценке главных, решающих факторов обороны Ленинграда. Простите меня, если я повторяю снова и снова и, пожалуй, еще часто, что ключ к политической ситуации Советского Союза – это Ленинград, оплот экстремизма и коммунистического бескомпромиссного радикализма. Тот, кто не упускает эти понятия из вида, сможет понять много вещей и много событий, важность и значение которых в противном случае ускользнули бы от него. Самая вероятная гипотеза состоит в том, что русские перебрасывают большую часть экипажей Балтийского флота в Ленинград, чтобы сформировать из моряков новые штурмовые бригады, которые должны усилить войска на самом переднем крае и одновременно поддержать действия по контролю и революционную бескомпромиссность политического руководства в рамках рабочих масс и по отношению к органам военного командования. Большая часть экипажей кораблей, чисто с точки зрения флота, является излишней, так как флот, который сегодня сидит в ледяной тюрьме, а завтра, если наступит оттепель, станет пленником закрывающих Финский залив минных полей, не может выйти в море для морских битв, и поэтому защита Кронштадта – это скорее защита морской крепости, чем сил флота.

Следовательно, движение колонн грузовиков и пехоты, которые уже три или четыре дня курсируют в двустороннем направлении между Ленинградом и Кронштадтом, является ничем иным, как советским маневром, чтобы ввести в заблуждение врага об истинном направлении этих «односторонних» движений, т.е. чтобы замаскировать переброску частих экипажей кораблей Балтийского флота в Ленинград. Политический характер Кронштадта, его функция и вместе с тем его определение как «акрополя» столицы Октябрьской революции, всегда, в конечном счете, является решающим для руководства военными действиями по защите Ленинграда, для тактического использования войск и штурмовых бригад рабочих и матросов. Пройдет немного времени, пока политическая функция кронштадтских моряков и ленинградских рабочих не обнаружит свое определяющее значение также по отношению к Москве. Пока же полезно наблюдать Кронштадт вблизи и с этой выдвинутой вперед позиции представлять себе отдельные элементы этой гигантской осады во всем ее разнообразии и своеобразии. С места, на котором я нахожусь – наверху на одной из построенных из перекрещивающихся балок башен высотой примерно пятнадцать метров, которые русские строили там и тут для наблюдения за дорогами и лесами в чувствительных пограничных зонах и вблизи городов – взгляд охватывает величественную панораму обоих побережьях залива. Яркое солнце светит наискось – оно ведь в этих краях никогда не стоит на небе отвесно – бесконечную поверхность покрытого льдом моря, из которой исходит синеватый блеск, почти как будто оно освещается не сверху, а из глубины. Далеко на другом берегу залива, в направлении плацдарма у Ораниенбаума, который русские невероятно упорно защищают от немецких клещей, виден отблеск пожаров на фоне совершенно черного остро окаймленного облака. Ленинград тоже горит вон там, слева от меня. Тяжелая немецкая артиллерия беспрерывно бьет по промышленной зоне района Урицка, в которой находится Путиловский завод.

Там, посреди залива, передо мной лежит Кронштадт, закутанный в легкий, скрывающий туман, похожий на серебристый пар «белой ночи». Отсюда абсолютно ясно можно увидеть красные, желтые, зеленые, синие сигнальные лампы кораблей и искусственных маленьких островов, которые венцом лежат вокруг главного острова Кронштадт. Это нереальное явление, это вспыхивание и затухание обманчивых огней на полнеба, в серебристом паре легкого раннего тумана. Скользящие огни похожи на крылья бабочки, которые вспыхивают, пересекая солнечный луч, и сразу же гаснут, чтобы вспыхнуть вновь немного дальше в другом солнечном луче. Это как ясная летняя ночь, этот пар, ясная ночь полнолуния, светлая от беглого вспыхивания светлячков. Два высоких серых столба дыма поднимаются как гигантские деревья на обоих концах острова Кронштадт. Время от времени красноватая молния расщепляет ледовую корку между сушей и восточным краем острова. Это тяжелые немецкие батареи, которые обстреливают длинные колонны между Кронштадтом и Ленинградом. Капитан Леппо подает мне бинокль. Через синий отблеск ледяного моря передо мной отчетливо стоит лес труб и стальных мачт стоящих на якоре в гавани Кронштадта кораблей. Это внушительная сцена, весь этот флот, самый мощный флот Советского Союза, который там заключен в ледяной тюрьме, как в цементном блоке. Он не может двигаться, не может сражаться. – Он потерял ноги, – говорят финские солдаты. Весь флот, замурованный заживо. На высокой мачте шевелится что-то темное.

- Что это? – спрашиваю я капитана Леппо, – флаг? – Радио Москвы сообщило, что это флаг знаменитого крейсера «Аврора», объясняет мне капитан Леппо, – он был поднят на башне главного морского штаба в Кронштадте. Это не военно-морской флаг, это красное знамя. Знамя, которое матросы «Авроры» подняли в октябре 1917 года над царским дворцом. Красный цвет знамени отсюда нельзя увидеть. Это что-то темное, что-то тусклое. В этот момент, если хотите понять политическую ситуацию коммунистического экстремизма в Ленинграде и Кронштадте по отношению к Москве, хорошо вспомнить о том, что однажды, в решающие часы октября 1917 года, красное знамя «Авроры» испугало даже Ленина.

24. Корабли в тюрьме

Перед Кронштадтом, апрель

Это странная битва, которая уже месяцами ведется здесь за остров Кронштадт. Неповторимая битва, между замурованным заживо в цементный блок ледяного моря флотом и боеспособными сухопутными армиями, которые осаждают его со всех сторон. Морская битва на суше, хотелось бы мне сказать. Так как неповторимое в этой парадоксальной ситуации – это то обстоятельство, что русский Балтийский флот разделен со своими противниками не синей поверхностью морских волн, а беспредельным, скользким и ледяным мраморным полом, на которой финская пехота на своих лыжах пододвигается, так сказать, к абордажу русских броненосцев.

Представьте себе наглядно неподвижный, парализованный флот, втиснутый в лед, который душит его со всех сторон. Представьте себе к тому же атаку стрелков-лыжников на эти скованные корабли: так у вас будет в некоторой степени ясная (пусть даже очень отдаленная от куда более трагической, более парадоксальной действительности) картина этой битвы людей против бронированных кораблей, этой борьбы вооруженной винтовками и ручными гранатами пехоты против тяжелых орудий корабельной артиллерии. В безлунных, освещенных синим отблеском льда ночах – ведь у льда все же есть его собственная сила светоизлучения, сверкающий свет, который проникает вверх из глубин моря – лыжники выскальзывают через оставленные открытыми проходы в проволочном заграждении в свободное море. Недавно вечером я сам видел отправление одной из этих нападающих колонн. Выражение «колонна», естественно, не подходящее, так как сразу по ту сторону колючей проволоки отряд раскрывается как веер, делится на группы по два или три человека, которые потом широко растягиваются над бесконечной площадью окаменевших волн. Нет ничего более впечатляющего и волнующего, чем такое отправление стрелков-лыжников в открытое море. Самое глубокое молчание царило вдоль ледового канта моря. Отправление этой рейдовой группы, которая двигалась навстречу одной из самых сильных военно-морских баз мира, мне странным образом напомнил о выходе в море флотилии рыбацких лодок. Женщины, старики, дети машут молча на пристани, лодки под давлением весел отходят от берега. Потом раскрываются паруса, они ловят ветер, лодки удаляются, скользят прочь над поверхностью моря. Это было похоже на отход парусных лодок; и в холодном, пахнущем льдом и березами воздухе (с прохладным, тонким запахом льда и теплым и глубоким ароматом берез) я почувствовал запах водорослей, морской воды и рыбьей чешуи.

Примерно через час мы услышали первые далекие винтовочные выстрелы. Они доносились с темного и все же прозрачного горизонта. Красные и зеленые ракеты поднимались над бесконечной ледяной равниной, как струи фонтанов. Финские рейдовые группы вошли в боевое соприкосновение с русскими. Они состоят – в отличие от фронта в восточной Карелии или у Аунусе между Ладогой и Онежским озером – не из сибирских стрелков-лыжников, а из матросов Балтийского флота. Странности этой войны. Матросы спускаются со своих заключенных во льду бронированных кораблей, оснащенные лыжами, чтобы воевать на море. Они иногда осмеливаются добраться до финского побережья, до Терийоки. Снова и снова вспыхивают ожесточенные бои вокруг острова Гогланд, к западу от Кронштадта, который финны в эти дни отняли у советских матросов. Это война рейдовых, разведывательно-поисковых групп: борьба, я повторяю, людей против бронированных кораблей, стрелков-лыжников с их винтовками против стальных башен 381-миллиметровых пушек.

Финские стрелки-лыжники летают надо льдом, они тянут за собой маленькие сани с тяжелыми пулеметами и ящиками боеприпасов. И как раз на этих маленьких санях возвращаются к своим линиям раненых и погибших.

У советских матросов и финских «Sissit» (егеря, стрелки-лыжники) есть что-то общее: они не бросают своих мертвецов. Моряки – а ведь и финские стрелки-лыжники тоже большей частью моряки, рыбаки Финского и Ботнического заливов – ревниво заботятся о своих мертвых. У финских рыбаков с побережья около Турку есть песня, в которой море, под своей ледовой коркой, ревет и ругается, бьется головой по жесткой, прозрачно синей крыше, пока группа рыбаков несет мертвого приятеля над ледяной равниной. Тем не менее, не стоит думать, что осада Кронштадта исчерпывается такими эпизодами войны дозорных групп. Борьба за Кронштадт является одним из многих эпизодов осады Ленинграда; о других аспектах этой безжалостной осадной борьбы я хотел бы рассказать, когда я перейду к фронту на Ладоге и у Аунуса, за Ленинградом. Это гигантское кольцо, которое окружает столицу коммунистической революции. Чтобы полностью его объехать, чтобы познакомиться с ним во всех его частях и деталях, нужно побыть некоторое время на каждом его участке, заехать в каждый выступ, и проехать сотни и сотни километров. Например, невозможно с Карельского перешейка, где я нахожусь теперь, добраться до перешейка у Аунуса на Ладоге: нужно сначала приехать назад в Хельсинки, отправиться на север внутрь Финляндии, потом на юго-восток, общее расстояние более тысячи километров. Этого достаточно на сегодня, чтобы дать представление о трудностях, которые обнаруживает осада такого масштаба, вокруг огромного города, на территории, которая делается непроходимой зимой из-за льда, а в теплое время года из-за рек и озер.

Уже неоднократно я пытался изобразить линию прохождения осадного фронта, внешний вид этого большого, окруженного кольцом поле боя. Это что-то вроде растянутого в ширину четырехугольника, который тянется от перешейка Аунуса, между Ладогой и Онегой, до Карельского перешейка и от Шлиссельбурга до Петергофа. Защитный комплекс Ленинграда – это одна из самых мощных вещей, которые только можно вообразить: это система полевых укреплений и постоянных крепостных сооружений – из которых некоторые происходят еще из времен Петра Великого – дополненных и усиленных мощными сооружениями военной техники, с двойной линией бетонированных убежищ и стальных куполов, оснащенных всеми современными изобретениями и новейшим оснащением фортификационного искусства, согласно проекту, который в некотором смысле, в его топографии мог бы напомнить о Вобане, но исходит из опытов в Мадриде, что касается искусства – в котором коммунисты самые большие мастера – превращения в крепость современного города. Мадрид был таким опытом, который еще сегодня представляет собой актуальную ценность для осад. Отдельного комментария заслуживает тот бесспорный факт, что коммунисты в гражданской войне в Испании, а также в этой кампании в России, доказали, что они в высшей степени владеют техникой обороны города. А также от современной и сильно вооруженной и оснащенной бронетехникой армии. Из этого можно было бы даже сделать весьма интересное исследование. Так как для этого должна быть причина; и это причина не может быть только военной.

Система обороны Ленинграда не была бы полной без Кронштадта. Военно-морская база Кронштадт – в общем и целом та же самая, которую заложил Петр Великий с помощью французских военных инженеров, по образцу тех больших военно-морских баз во Франции и в Англии, которые он сам осмотрел во время своей знаменитой поездки в Англию. Но технически новым уже по своей природе могущественной крепости Кронштадт являются оба острова, Тотлебен и Красноармейский, и семь искусственных островов из бетона и стали, которые как венец протянулись вокруг острова Кронштадт. Эти семь искусственных островных скал поднимаются из глубины моря как возвышающиеся башни, как стройные острия доломита, которые поднимают из воды только лоб, и издалека выглядят как водяные черепахи. Этот образ вызывается не только их видом, потому что внешне это как раз вид черепах, а и тем фактом, что форма острова Кронштадт это форма головы гигантской морской черепахи, вокруг которой плавают Тотлебен, Красноармейский и семь других маленьких цементных черепах. Действительно всю систему обороны Ленинграда можно представить в образе вытянувшейся в Финском заливе гигантской черепахи. Кронштадт это голова, в точности поднятая над водой голова, связанная с остальным телом длинной шеей, каналом, который позволяет кораблям флота входить в ленинградский порт, даже при отливе.

Низким и серым посреди венка его укрепленных утесов представляется мне в бинокле остров Кронштадт – гладкая масса, без выемок, без впадин, без точек опоры для глаза; но мне постепенно раскрываются желтые пятна укреплений, белые пустые площади обоих аэродромов, которые лежат на двух крайних концах острова, темный блок города, обрамленного стальным кольцом старых и новых крепостных сооружений. Зеленый купол собора, железные крыши военных бараков, складов и самолетных ангаров, мощные стеклянные стены арсенала, бронированные башни вкопанных в землю вдоль берегов острова больших бункеров, резервуары с горючим время от времени ярко вспыхивают в солнечном свете. Высокая стальная трапеция радиостанции рисует тонкую паутину на бледном небе. И там, за длинной линией низких крыш, там лежат плененные корабли, корабли Балтийского флота, самого сильного флота Советского Союза.

Весь флот, состоящий из семидесяти больших и маленьких кораблей и примерно шестидесяти подводных лодок, сконцентрированный в таком тесном пространстве, должен был бы на первый взгляд являться легкой целью для атак пикирующих бомбардировщиков и для огня тяжелых орудий с обоих берегов Финского залива. И, все же, опыт прошлой осени вместе с опытом этой зимы показал, что как раз то обстоятельство, что флот был вынужден базироваться в тесноте, может как раз представлять лучшую защиту для флота. Это опасный эксперимент, от которого командование советского флота не смогло уклониться. Но подумайте, чем является кронштадтский флот: сильная крепость из стали, могущественный комплекс бронированных башен и бронированных палуб, нашпигованных зенитными орудиями и пулеметами. Можно насчитать тысячи и тысячи направленных в небо орудийных стволов с военных кораблей, с островных укреплений, с Тотлебена, Красноармейского и семи бетонных утесов. Самолеты не могут атаковать такую мощную концентрацию огня, не подвергая себя опасности гарантированного уничтожения. К тому же, хотя русское зимнее наступление оказалось стратегически безрезультатным, однако, при всем том, оно вынудило немецкое командование отодвинуть назад позиции своей тяжелой артиллерии, и тем самым воспрепятствовало обстрелу крепости Кронштадт из тяжелых пушек.

Как бы сильно ни обязывало меня мое задание не упускать из виду чисто военный фактор общей ситуации, я, все же, не хотел бы, чтобы военные аспекты этой осады склоняли читателя к тому, чтобы он позабыл о чрезвычайном значении этой осады с политической и социальной точек зрения. Потому что всякая современная русская проблема означает не только военную, но и политическую и социальную проблему. Я хотел бы даже сказать, что военная проблема осады Ленинграда является только одним из аспектов политической и социальной проблемы.

Особенный характер борьбы, которая в течение месяцев ведется за столицу Октябрьской революции, отнюдь не чужд финским солдатам, так как они, без сомнения, принадлежат к социально самым прогрессивным во всей Европе, именно они в состоянии лучше всех осознать социальные элементы в самых различных аспектах проблем. Всякий раз, когда я беседую с одним из них, меня поражают заинтересованность, интуиция этого финского народа, его совершенное восприятие справедливости; и еще больше абсолютно христианское понимание ими социальных условий, понимание и греха тоже как социального факта. Еще никто – насколько мне известно – не показал тот очевидный факт, что на Ленинградском фронте сталкиваются два менталитета, принадлежащих к самым радикальным и самым экстремистским менталитетам Европы: если Ленинград это прочный оплот ленинской бескомпромиссности, коммунистического экстремизма, то Финляндия это с некоторой точки зрения крепкий бастион того лютеранства, которое ощущается больше как дело совести, а не как историческое событие, это значит, больше внутренний, нежели внешний факт, и которое поэтому использует социальные проблемы как базис своего отношения к жизни.

Только сегодня утром я беседовал с одним из финских солдат, которые как раз возвратились из рейда. Он улыбался. От побережья у Терийоки до острова Тотлебен только семь километров; чепуха для этих неутомимых лыжников, которые за сутки могут пробежать несколько сот километров. Мы сидели в «Лоттоле», столовой «Lotta-Svärd», под деревьями расположенного прямо перед Терийоки леса. «Лоттола» была полна солдат: они молчаливо сидели за столами, перед ними стаканы, наполненные розовым напитком, чем-то вроде горячего сиропа с приятным вкусом. «Лотты» в серой форме ходили между столами и несли подносы со стаканами. Солдат возле нас зашивал дыру в своей куртке. Многие писали, многие другие читали. Потом зашел один артиллерист с гармонью и начал играть народную песню, что-то похожее на жалобу любви, в одинокой мужской скорби. Солдаты постепенно подтягивали мелодию инструмента; это был приглушенный хор, и негромкие голоса, как будто они уважали тишину этого часа и этого места, делали печальную музыку более мягкой и более волнующей. Иногда дребезжали стекла. Это были тяжелые калибры корабельной артиллерии Кронштадта, их снаряды взрывались недалеко от деревни в лесу. Едкий дым взрывов порывами проникал в помещение, всякий раз, когда открывалась дверь. Это была простая, ясная сцена, «интерьер», полный хорошего расположения духа и невозмутимости. Мы находились в двадцати шагах от самой передней линии (достаточно было только перейти дорогу, чтобы споткнуться о брустверы стрелковых окопов), под огнем тяжелых орудий Балтийского флота.

Солдат спокойно обратился ко мне, улыбаясь, на своем наивном и полном непонятных финских слов немецком языке. Он рассказал мне, что искусственные острова, если смотреть вблизи, действительно похожи на морских черепах: при самом тихом шуме они поднимают голову над ледовой коркой, осматриваются вокруг яркими глазами прожекторов и начинают подметать ледяную равнину яростными пулеметными очередями. Он говорил мне, что русские матросы смелы, но слишком сильно направлены на технику. (Он хотел этим сказать, что их техническая специализация им мешает. Этот финский солдат был рабочим, для его внимания факты технического вида как раз представлялись помехой, которая возникает для рабочего из его специализации, если он вынужден делать работу, специалистом в которой он не является). Они так передвигаются на льду, по этой бесконечной ледяной равнине, как если бы они находились на палубе броненосного крейсера. Как будто они озабочены тем, чтобы не препятствовать движениям пушек, аппаратов и оружия на борту корабля. Они слишком сильно связаны со своим кораблем, чтобы они могли бы вести войну разведывательно-поисковых групп на поверхности моря, которая является свободной войной, войной не только максимальной подвижности, максимальной свободой маневра, но одновременно также «командной» войной. (Он, естественно, понимал команду как рабочий, как заводскую группу рабочих, не в военном смысле). Солдат, с которым я говорил, был молодым человеком примерно тридцати лет; он работал до войны на целлюлозной фабрике в Хямеэнлинне во внутренней части Финляндии. Я заметил в его словах, в его жестах, в его спокойном и серьезном выражении лица, в его прямом и открытом взгляде общую черту всех этих финнов, любого класса: черту однозначной традиции самоуправления, социальной организации и технического прогресса. В его словах звучало что-то вроде горького обвинения по отношению к рабочим и солдатам СССР. Он как будто упрекал противника за то, что те называют себя коммунистами, ссылаются на Маркса и Ленина, и демонстрируют при этом абсолютное непонимание той разнообразной пользы, которую получил финский народ от своей социальной организации. – Финляндия, – говорил он, – не народ капиталистов; это народ рабочих. Как всегда, как для каждого финского рабочего, эта проблема для него была проблемой совести, социальной совести. И я впервые, когда разговаривал с этим солдатом в «Лоттоле» у Терийоки, почувствовал, что стоит за этой войной финнов против Советского Союза: сознание бороться не только, чтобы защитить территорию государства, но и за свои социальные достижения, свою честь и свободу рабочих.

Позже мы вышли наружу, мы шли вдоль берега моря. В нескольких сотнях метров за заграждениями из колючей проволоки позавчера произошел бой между разведывательными группами. Мы дошли до места этого боя, ощупью осторожно искали дорогу между деревянными колышками, которые отграничивают минные поля. Лед был засеян оружием, шапками, пальто и меховыми рукавицами, расколотыми лыжами: всем, что осталось от поисковой группы из двадцати кронштадтских матросов, которые, вероятно, заблудились в пурге, вероятно, надеялись застать финские посты врасплох. Я поднял шапку русского матроса, сзади с которой еще свисали две темно-синие ленты. Лента с именем корабля была снята, вероятно, самим матросом, прежде чем он отправился в рейд. Как печальны эти скудные остатки на застывшей ледяной поверхности моря. Как остатки кораблекрушения экспедиции к Ледовитому океану, которые затвердевшее море спустя много лет выталкивает на поверхность пакового льда: неожиданные, трагические свидетельства. Когда мы возвращаемся, начинает идти снег. Ландшафт окутывает себя. В мягком отблеске снега я вижу предметы, трещины во льду, самые маленькие детали как будто увеличенные линзой, с чрезвычайной резкостью. Одинокий ботинок, расколотая лыжа, спичечный коробок с серпом и молотом на этикетке, след валенка, комок черных от крови бинтов в сплетении проволочного заграждения, и на берегу, рядом с его оружием, пулеметчик, который спокойно, с полузакрытыми глазами, сморщенным, морщинистым ртом курит свою сигарету. На дороге мимо нас скользят группы стрелков-лыжников, «Sissit», и приветствуют нас улыбками. Голос тяжелых орудий Кронштадта глухо звучит над морем, ритм взрывов постепенно становится более оживленным, попадания тут и там в лесу Терийоки приближаются. Воздух дрожит, как будто огненные глотки пушек Кронштадта произносят тайные, таинственные слова, полные робкой, стеснительной, стыдливой силы.

25. Рабочая кровь

Белоостров, апрель

Из Терийоки я поздно вечером возвратился в Александровку, и я спал в «корсу» командования участка, когда глухой грохот сильного обстрела тяжелых орудий поднялся над Ленинградом. Было два часа ночи. Я выпрыгнул из своей кровати и выбежал наружу. Погода снова была ясная. Блеск луны золотил огромную площадь лесов Карелии, лежал над светящейся белизной снега. Небо над юго-западными пригородами было сплошным заревом пожара. Канонада была сильна в районе Урицка, в месте нахождения металлургического Путиловского завода, Кировского завода, металлургического завода имени 25 октября, доменных печей завода имени Ворошилова. Из траншей перед Александровкой берег Терийоки, напротив Кронштадта и справа от нас (отсюда по прямой всего несколько километров до Терийоки), не виден, он скрыт от взгляда легким возвышением местности, на которой и стоит сама Александровка. Все же, небо и в направлении Кронштадта было медно-красным, рассеченным длинными вертикальными черными полосами, наверное, столбами дыма.

Дальнобойная артиллерия флота Кронштадта (в могущественном хоре отчетливо слышались голоса тяжелых орудий обоих больших советских броненосных крейсеров «Марат» и «Октябрьская революция») отвечала на огонь немецких мортир сильным ответным огнем, который с каждой минутой становился яростнее и плотнее. Купол церкви Александровки выделялся жестким и острым контуром на фоне раскалено красного неба. Это был внушительный спектакль, сцена дикой, голой и насильственной красоты, с которой странно контрастировало глубокое молчание, которое нависло над финскими траншеями. Солдаты передвигались вокруг меня без шума, они тихо говорили друг с другом. Слышно было только легкое скольжение лыж по снегу, сопение лошадей из загона в лесу, сухой треск замков орудий, которые артиллеристы готовили на случай заградительного огня при возможном нападении противника. Но и советские позиции, в паре сотен метров перед нами, тоже лежали в самом глубоком молчании. Ни голоса, ни выстрела. Даже не было неразличимых шумов, последовательности коротких, металлических звуков (удар винтовочного приклада по кухонной посуде, по брустверу траншеи, по ящику с боеприпасами), которые сообщают о тревоге, беспокойстве, неуверенном, боязливом ожидании последней подготовки. Без сомнения, русские пехотинцы тоже поднимали в этот момент взгляд над низкой обратной стеной котлованов, в сторону города, чтобы рассмотреть сцену артобстрела. Иногда облака красных искр поднимались над районом Урицка, похожие на огромные рои светлячков: внезапно сильные деревья дыма поднялись вверх и сразу рухнули, как мощные гейзеры.

Артобстрел города из-за его ужасных воздействий даже отдаленно не напоминает обстрел траншейной позиции. Даже если бы дома могли состоять из мертвой, инертной материи, то все равно это выглядит так, как будто обстрел вдыхает в них судорожную жизнь, передает им могущественную жизненную силу. Грохот взрывов между стенами домов и дворцов, между кулисами зданий, на опустошенных улицах и местах, звучит как хриплый, беспрерывный, ужасающий вой. Дома будто сами ревели от страха, вскакивая, изгибаясь в огне, ломаясь в вихре или взрывах. В примечательных высказываниях Каструччо Кастракани, синьора Лукки, о которых рассказывает Макиавелли на последних страницах своей «Vita di Castruccio» («Жизнь Каструччо»), есть описание, которое потом присвоил себе Пиранделло. Это картина «домов, которые хотели бы убежать из их собственных дверей, когда они чувствуют приближение землетрясения». Перед моим еще заспанным духом, проникнутым ужасом этого вида, стояла картина домов и заводов Урицка, которые, полные ужаса, убегают из собственных дверей (полуголые дома, с развевающимися волосами в вихре дыма и искр, с широко раскрытыми глазами, прижимающие руки к вискам, с раскрытыми ртами, так они с криком вырывались из своих собственных дверей, в трескающиеся взрывы, в пурпурном отблеске пожаров), это накладывалось тут на не менее внушительную картину неподвижно сидящих в траншеях перед нами солдат, которые поворачивали взгляд назад на лежащий в агонии город.

Для нас, которые не заключены во вражескую клетку осады, для тех, кто, как мы, следим за трагедией издали, агония Ленинграда теперь больше не может быть ничем другим, как ужасным спектаклем. Спектаклем, и ничем иным. Трагедия этого города так велика, имеет такие сверхчеловеческие пропорции, что участвовать в ней можно только зрительно. Не существует христианского ощущения, сострадания, сочувствия, которое было бы так велико, так глубоко, что оно могло бы осознать такую трагедию и сочувствовать ей. Ее природа – как природа некоторых сцен у Эсхила и у Шекспира: дух зрителя как бы побежден такой большой, такой громадной силой, стоит как бы перед нечеловеческим спектаклем, вне природы и человеческого существа, даже вне истории человеческих фактов. И есть что-то необычайное в том, что коммунисты могут тоже взирать на такую трагедию, что они могут испытывать ее как человеческое происшествие, как человеческий факт, как элемент их учения, их логики, их жизни. Потому что из объяснений всех пленных и всех перебежчиков (включая около двадцати испанских коммунистов, которые после крушения Красной Испании убежали в Россию и несколько дней назад попали в плен здесь на фронте) следует однозначный, бесспорный факт: трагедия Ленинграда – это для коммунистического менталитета лишь естественный и логичный эпизод в классовой борьбе, которую основные действующие лица переживают с твердой волей и даже без тени ужаса. Я всегда очень интересовался тем экземпляром человека, которого создал коммунизм. Что удивило меня в России больше всего, были не только социальные и технические достижения, внешние контуры коллективного общества, но куда больше его внутренние, сердцевинные элементы, еще больше экземпляр человек, «машина человек», созданный за двадцать лет марксистской дисциплины, стахановского движения, бескомпромиссности ленинизма. Меня удивляла моральная сила коммунистов, их абстрактность, их безразличие к боли и смерти.

Я говорю, само собой разумеется, о чистых коммунистах, верных коммунистах, не о том необозримом классе функционеров партии и профсоюзных организаций, служащих государства и промышленных и сельскохозяйственных трестов, которые в России под новым именем и в новых формах увековечивают слабости, эгоизм и жалкие компромиссы прежней мелкой буржуазии, одним словом, которые увековечивают характерную обломовщину русской мелкой буржуазии.

«Заданием моей жизни является преодолевать Обломова», так писал Ленин. Обломов – это герой знаменитого романа Гончарова, который воплощает лень, инертность, фатализм русской буржуазии, все то, из-за чего слово «обломовщина» вошло в поговорку. Коммунисты, которые защищают Ленинград, созданы из совсем другого материала, чем эти бесчисленные обломовы в партии и государстве. Эти экстремисты, фанатики, «жесткие». В Европе только очень смутно представляют, на что способна идея, безжалостный фанатизм «жестких» коммунистов.

Рабочие и матросы штурмовых бригад истекают кровью в последние несколько дней во время яростных атак против немецкого фронта осады, от Шлиссельбурга до Петергофа. Артобстрел, который докрасна раскалил небо над городом, это не что иное, как немецкий заградительный огонь в тылу наступающих бригад. Борьба в высшей степени трудна, потери русских ужасны. Штурмовые бригады пытаются проломать кольцо осады, или они надеются, что, по крайней мере, помешают немецким исходным позициям, что оттянут этим весеннее наступление. Большая часть наступающей пехоты состоит из частей регулярной армии, Красной армии; но ядро штурмовых подразделений было образованно из рабочих и матросов. Это бойня профессиональных рабочих, стахановцев, техников: цвета советского промышленного рабочего класса.

Если задуматься над усилиями, учебой, жертвами, заботами, годами и годами технического отбора, которые требуются, чтобы из простого крестьянина, простого подсобного рабочего, простого сельскохозяйственного рабочего, любого фабричного рабочего сделать квалифицированного профессионального рабочего, «техника» в настоящем, в современном смысле этого слова, тогда можно оцепенеть при мысли об этой гекатомбе рабочих, лучших рабочих Советского Союза. Столица революции, советская «Гора», интернациональная «коммуна» – это Ленинград, не Москва. И как раз здесь, в Ленинграде (больше чем в любой другой части бесконечного русского фронта), рабочие борются и умирают за защиту революции.

26. Так бродят мертвецы по пустым домам

Куоккала, напротив Кронштадта, апрель

В прошлом году во время югославского похода я провел Пасху у турок на острове Адакале на Дунае, чтобы своими глазами увидеть прорыв Железных Ворот. Немецкие штурмовые отряды перешли реку и неожиданно овладели сербским берегом; я остался на острове и ждал лодку, которая должна была привезти меня на румынский берег. Это было умеренно теплое и ясное воскресенье. Я огорченно бродил среди этих усердных турок, в жирном аромате рахат-лукума в витринах сотен маленьких кондитерских лавок и в превосходном аромате того белого табака, который в восточных странах называют бородой султана. В эти военные дни в Адакале нечего было есть, и я должен был довольствоваться двумя коробками рахат-лукума и несколькими маленькими чашками кофе. В этом году я провел счастливую Пасху в траншеях Терийоки, Келломяки и Куоккалы, на фронте Кронштадта, с финскими солдатами. И впервые, с тех пор как я нахожусь на фронте осады Ленинграда, небо было ясным и чистым, безоблачным, без малейшего следа тумана. Я провел ночь на вилле, занятой командованием участка Келломяки, которая до революции принадлежала одной аристократической петербургской семье. Дом был построен не из березы и полярной сосны, как большинство вилл на этом самом элегантном пляже царской резиденции, а из камня и кирпичей. Внутренняя часть обставлена в том забавном плохом вкусе, роскошном, странном, фривольном, который характерен для русских домов второй половины прошлого века. Вкус, который, в отличие от итальянского, французского или немецкого, не изменился существенно в начале двадцатого столетия, а остался неизменным, остановился на пороге нашего века и склонился только лишь перед грацией и кокетством начинающегося модерна. Стены из фальшивого мрамора, колонны из штукатурки с позолоченными капителями, большие, очень высокие печи из белого кафеля, с классическими барельефами (минервы в золотых шлемах, двуглавые орлы, странные монограммы, вплетенные между дворянскими коронами, зеленовато-синие эмалированные гербы, голые ангелы, такие, которых я бы по-русски назвала «беспартийными»), предоставили мне самый спокойный сон, который был у меня с конца февраля.

Я смертельно устал после трудного дня на фронте Александровки, куда я сопровождал моего друга графа Фоксу, испанского посланника в Хельсинки, который прибыл туда, чтобы допросить некоторых из плененных финнами красных испанцев. Нам приготовили временную постель на зеленом ковре огромного бильярдного стола с гигантскими точеными ножками, которые выглядели как купола храма Василия Блаженного на Красной Площади в Москве; лежа сбоку от посланника Испании, я думал об этих минервах, этих орлах, этих гербах, позолоченных капителях, и о счастливой и трагической жизни дворянства царской России.

Вилла командования участка Келломяки лежит всего в двухстах метрах от самого переднего края: всю ночь пулеметы пели хор лягушек Аристофана; советские разведгруппы тут и там тщетно пытались грызть финские позиции; пушки острова Тотлебен с интервалами обстреливали дорогу на Куоккалу: все же, ни тарахтение пулеметов, ни грохот пушек среднего калибра не могли вырвать нас из сна. Около семи часов утра нас разбудил радостный крик «hyvää Pääsiäistä», веселой Пасхи, который финские офицеры на командном пункте кричали друг другу. Майор Л. (которого все здесь называют его прозвищем Виппа) пришел передать нам поздравления и принес два больших бокала, полных коньяка. У нас кружилась голова, когда мы с капитаном Леппо, лейтенантом Свардстрёмом и лейтенантом Курьенсаари отправились в путь в Куоккалу, чтобы пожелать веселой Пасхи «старику Репину». Граф Фокса – поэт с самым тонким современным вкусом, человек культуры; он точно знал, что я хотел сказать своей фразой «пожелать старику Репину веселой Пасхи».

Так мы шагали вдоль моря, по краю траншей. Перед выкопанными в снегу «корсу» брились солдаты, с голым торсом, перед ними повешенные на стволах деревьев или поставленные на лафетах противотанковых пушек маленькие зеркала. Когда мы проходили, они с намыленными щеками смотрели на нас и любезно говорили «hyvää Pääsiäistä!» Стаи собак с растрепанной серой шкуркой, собаки «Sissit» и артиллеристов, бежали по льду вдоль проволочных заграждений и лаяли; из печей столовых «Лоттала» уже поднимались коринфские колонны светлого дыма и объявляли солдатам, что чай готов. Это была Пасха, Пасха с изобилием солнца, счастливый день. И радостное настроение было у всех, солнце блестело на ледяном панцире, который покрывал море, на медных оболочках снарядов противотанковых пушек, на стволах пулеметов. Далекое жужжание спускалось с чистого синего неба, белые снежинки противовоздушной обороны изображали путь трех советских машин с серебристыми крыльями в блеске солнца. Любое чувство опасности, чувство войны, таяло в свежем тепле этого весеннего солнца.

После полутора часов пути мы достигли Куоккалу, любимый пляж русских деятелей искусства поколения Тургенева, Чайковского, Чехова, Андреева. Мне говорили, что в Куоккале, в парке своей виллы, похоронен Репин, самый великий русский художник. Капитан Леппо, который еще знал Репина, обещал мне, что проведет меня, чтобы «пожелать счастливой Пасхи» доброму старому Илье Ефимовичу. Время от времени хорошо открывать окно в гладкой и плотной стене войны; и рассматривать оттуда тайный ландшафт, который каждый из нас несет в себе, чистый и ясный мир. Даже если окно выходит на могилу, открывается на мир мертвецов. На этой жестокой, немилосердной социальной войне один час с Репиным, с великим стариком в его могиле, под огнем пушек Кронштадта, казался мне моим долгом, не только перед Репиным, но и перед самим собой.

В немногих шагах в стороне от морского берега посреди плотного парка черных елей, сосен медного цвета и белых берез лежит вилла Репина: деревянная постройка, в той странной русской архитектуре первых лет этого столетия, которая уже напоминает о декорациях Бакста для балетов Дягилева; большой дом, с выдающимися вперед и отступающими назад частями, с изгибами и кантами, с широкими подковообразными окнами, с выдолбленными из блока здания террасами, и наверху на крыше, вместо обычного купола, высокая пирамида из стволов деревьев. «Православная» архитектура, хотел бы я сказать, в том смысле, который русские вкладывают в слово «православная». Это дом странного и своенравного духа, дом художника: но, все же, русского художника, который тесно связан с его временем и с судьбой его поколения. На фасаде большевики во время короткого оккупации Куоккалы в 1940-41 годах установили деревянную памятную доску, с выжженной надгробной надписью: «В этом доме жил Илья Ефимович Репин, великий русский художник, родился в 1844, умер в 1930 году».

Мы входим. И уже в вестибюле нас встречает странный ландшафт, который разворачивает свои тайные перспективы, грацию своих капризных и милых интерьеров, резных деревянных рам вокруг окна и дверей, большой белой изразцовой печи. Из вестибюля мы входим в освещенную широкими окнами комнату, где нас торжественно и печально, под латунным подсвечником с раскрашенным фарфоровым колоколом, встречает стол с огромными резными ножками в форме когтистых львиных лап. На окнах еще висят занавески из поблекшего и изношенного полотна, на земле лежат пыльные остатки растрепанных и бесцветных персидских ковров. В углу комнаты спит кресло с круглыми ножками, которые перетекают в изящные человеческие ноги, они напоминают ноги женщины. Странное впечатление производит эта своеобразная мебель на меня, которая уже так близка к сюрреалистической мебели Сальвадора Дали, так близка к скульптурам Джакометти, пластичным машинам Архипенко, столам и стульям с женскими ногами, спинками с резными девичьими грудями, креслами, похожими на сидящих девушек, которые населяют, а не меблируют интерьеры Юго для «Орфея» Кокто, пейзажи художников-сюрреалистов, фотографии Макса Эрнста. То, что сюрреализм перенял из вкуса Fin de siècle Европы последних лет правления королевы Виктории, из вкуса напыщенного буржуазного века Фальера, Д'Аннунцио, Жана Лоррена, наследие, которое не может отрицать даже Сальвадор Дали; особенное обаяние есть в том, чтобы здесь, в доме Репина, под гром пушек Кронштадта, в этом пригороде Ленинграда, обнаружить предков, непосредственных предков очень явно выраженной магической и фрейдистской сюрреалистической мебели. Илья Ефимович Репин это, без сомнения, до сегодняшнего дня самый выдающийся русский художник. В сравнении с живописью Запада искусство Репина обладает, несомненно, более культурно-исторической, чем художественной ценностью: но все-таки это искусство современников Толстого, Достоевского, Мусоргского, и оно обладает тайным смыслом этого времени, фоном горькой и жестокой печали (даже в его самых парижских тонах, в его акцентах Гойи из вторых рук, в его светской элегантности).

Я вспоминаю, как я в Москве и Ленинграде стоял перед его картинами, пораженный и почти опечаленный его полной близостью с его временем, с судьбой его поколения, с судьбой его народа. Мне показалось, будто я понял, что в нем заранее была решена русская трагедия. То, что он в своей живописи, вероятно, со слишком большой легкостью, решил самые многослойные и самые драматические проблемы его времени и будущего. Что-то вроде Кейзерлинга живописи, так сказать, что-то вроде Бердяева.

Может быть, что его величие, самый чистый звук его природы и его искусства, состоит как раз в этой его очевидной моральной легкости. И, все же, коммунистическая революция октября 1917 года, и крушение царской империи, и большое бедствие его народа были также для него, как и для столь многих других, как даже для Леонида Андреева, мучительной неожиданностью, внезапным пробуждением; кажется, что до тех пор Репин ничего не постиг из судьбы своего поколения. Он убежал из Петербурга, приехал сюда в Куоккалу на финской земле, на удалении всего двух или трех километров от новой русской границы, куда двумя месяцами раньше убежал Ленин, чтобы ускользнуть от полиции Керенского. Репин не захотел больше вернуться назад к своему народу, но не сумел и отделиться от него. Здесь он умер, здесь в своем деревянном доме; и теперь он спит в тени деревьев его парка, под огнем русских батарей острова Тотлебен. Мы вступаем в большой зал, мы стоим перед высоким мутным зеркалом. Ничто не впечатляет больше, чем это мертвое невредимое зеркало в большом ледяном помещении. На покрытой налетом и морщинистой от старости стеклянной поверхности собственной рукой Репина нарисовано несколько нежных бледных цветов в розовых, желтых, зеленых, фиолетовых тонах. У этих призраков цветов – естественно, я думаю о «призраке розы» – в этот час, в этом месте, при этих обстоятельствах есть чрезвычайная сила магического заклинания. Кто садится рядом с зеркалом на широкую кушетку без спинки и подлокотников, которая стоит под зеркалом возле лестницы, тот увидит в помутневшем стекле косо за блеклыми, призрачными цветами картину комнаты, ее ромбовидные перспективы, свисающую с потолка керосиновую лампу, большую изразцовую печь с зелеными и синими дисками эмали, придуманный и изготовленный Репиным стол для закусок (круглый стол, с колесом в центре, который начинает вращаться при самом тихом толчке), мебель с капризными цветочными волютами, поблекшими и потрепанными обоями, и снаружи перед окнами деревья парка, желтые пятна солнца на яркой белой снежной поверхности, бледное небо из синеватой бумаги, и сзади в комнате, на лежащей в полумраке стене, он медленно заметит как бы выходящую из синей пыли древней ночи голову Эзопа, которую рисовал Веласкес, и которая хранится в музее Прадо в Мадриде. Потом мы поднимаемся по деревянной лестнице на верхний этаж и вступаем в мастерскую Репина: в ясном холодном свете зенита, спускающемся с окон на потолке, мне представляются две висящие на стене посмертные маски из гипса; в одной я узнаю маску Петра Великого, его бычьи глазницы, его надменные усы, его тяжелые губы, его вульгарный нос, жесткий упрямый лоб. Кого представляет другая маска, я не знаю; я, пожалуй, ошибся бы, сказав, что это маска Гоголя. За массивной изразцовой печью стоит, зажатый между печью и стеной и наполовину скрытый, гипсовый бюст. Это изображение девушки, работа Павла Трубецкого. В рукавах фонариком, в высокой прическе, в жесте прислоненной к щеке руки, в движении плеч, на приветливом, чуть сморщенном лбу лежит вся грация раннего миланского Трубецкого. Это магическое женское присутствие в опустошенном доме здесь на крутом обрыве войны, как бы парящего на подоконнике, особенно волнует меня. Это тайное присутствие, скульптура женщины с таинственным и непроизносимым именем.

Я на несколько минут остаюсь один в ателье художника. В ясном и холодном свете я медленными шагами вперед-назад, как будто у меня завязаны глаза. Война стучит мягкими пальцами в стекла, Это глухой рокот, эхо далекого грохота. Спокойный порядок, точная гармоничность еще живет между этими голыми стенами; это картина, которая отражает дух большого художника, неизгладимый след на предметах, в ландшафте человеческих вещей. Время от времени звук, голос, скрип придают этой мертвой тишине акцент живого. По прошествии некоторого времени эта странная тишина запутывает и огорчает меня. Это молчание в засаде, почти угрожающее. Я прислоняю лоб к стеклу, смотрю через окно на берег Кронштадта, который лежит там, высокий и белый, как утесы Дувра, большой зеленый купол собора, нефтяные баки, дым, поднимающийся над арсеналом. Там Тотлебен, совсем близко, немного слева от меня, с отвесными, пробитыми амбразурами казематов флангами. Иногда короткий свист, острый, как лезвие бритвы, вытесняет блики солнца на ледяном панцире моря. Треск взрыва в глубине леса, за Куоккалой, мягко, как волна, скользит над стволами деревьев. На улице скользят мимо нас санные поезда и группы стрелков-лыжников. Кусок штукатурки отделяется от карниза белой изразцовой печи. С глухим звуком он падает на дощатый пол. Дом Репина умирает, часть за частью, постепенно. Я покидаю мастерскую почти в бегстве, выхожу на террасу, на которой спал Репин. Она – спальня художника: открытая веранда, окруженная балюстрадой с маленькими резными деревянными колоннами. Репин за всю свою жизнь, за все свои восемьдесят шесть лет, никогда не спал в комнате. Даже в путешествиях, в Париже, в Берлине, в Вене он вытягивал кровать на балкон. Самой глубокой русской зимой, с ее морозом в тридцать, сорок градусов ниже нуля, Репин растягивался под открытым небом на своей постели: это была не настоящая кровать, а что-то вроде кушетки без спинки. Он спал, так сказать, растянувшись на краю горизонта. У него был ужас перед закрытым помещением, страх перед тюрьмой. Типично русский ужас. Русский народ как птица, которая поглотила свою собственную клетку. Типичное стремление к побегу, ужас перед закрытым – это не что иное, как обратная сторона его любви к тюрьме: стремление взломать тюрьму, которую он носит в себе, но не стремление вырваться из нее. Это то противоречие, из которого состоит русская душа, «широкая натура» русских.

Голос граф Фокса зовет меня из парка. – Пойдем посетить могилу Репина, – зовет он меня. Мы бредем между деревьями и по колено проваливаемся в снег. Могила должна быть где-то там, над ней должен возвышаться большой голый крест. Мы напрасно бродим вокруг, ищем в путанице парка. Наконец, на поляне, сзади нас, я, кажется, обнаруживаю что-то похожее на холм. Это и есть могила. Креста на ней больше нет. Большевики убрали крест и соорудили на холме, по своему обычаю, деревянную стелу, на которой выжжено имя Репина, его год рождения – 1844, и год смерти – 1930. Это так, как будто бы он мертв уже сто лет. Как далек этот мир, как далеко в прошлом осталось это время. Он был современником великих русских гениев девятнадцатого века, он пережил Толстого, Достоевского, Тургенева, Мусоргского. Он пережил также смерть Репина, он пережил себя самого. Он умер в эмиграции, но больше в эмиграции от своего времени, своего мира, чем от своего народа. Настоящая его могила не здесь, между деревьями парка, под сооруженной большевиками деревянной стелой: Репин похоронен в зеркале, в том магическом ослепшем от возраста и морщинистом зеркале, под бледной, призрачной тенью цветов, которые он рисовал в свои молодые годы, под духами этих юных цветов.

Мы склоняем голову перед этим покрытым снегом холмом, и я вслух говорю Репину традиционное пасхальное приветствие русских: – Христос воскрес! Де Фокса тихо отвечает тоже по-русски: – Воистину воскрес. Канонада звучит с той стороны деревьев, пулемет тихо гогочет за последними домами Куоккалы. И, все же, нет человеческого звука, который мог бы сломать тишину этой могилы.

Мы возвращаемся, и я еще раз вхожу в покинутый дом. Я поднимаюсь на меандры лестниц, открываю десять, двадцать дверей, останавливаюсь в голом лабиринте комнат и коридоров. Все безумие, вся неизвестность, все беспокойство русского духа есть в этом доме, который построен как «Boîte à Surprises“, шкатулка с секретами. Всякий раз, когда я распахиваю дверь, мне кажется, будто какая-то секретная пружина пустила в ход мелодию музыкальной шкатулки. Это дом, который был построен, как кажется, специально для магических заклинаний, для невидимых присутствий, для призраков вещей.

Я сажусь на мгновение на кушетку под зеркалом: и между стеной и кушеткой я вижу на земле кучку маленьких цилиндров из черного блестящего материала. Это старые фотонегативы. Я разматываю один пыльный рулончик за другим. И там передо мной стоит Репин, живой, я вижу, как он выходит из короткого черного блестящего зеркала фотопленки. Высокий, худой, элегантный. Вот он в Петербурге, в Париже, в Куоккале. Вот он перед Трокадеро. Вот он в парке Ле Нотр, рядом с греческой мраморной амфорой. Вот он в санях на улице в Куоккале. А вот на пороге своего дома. И грациозный женский образ наряду с ним – это, конечно, дорогая спутница его жизни, его эмиграции. Эти картины мертвого времени, эти призрачные картины глубоко смущают меня, вливают в меня что-то вроде преисполненного любви страха. Как будто Репин действительно возродился здесь передо мной. Его до сих пор невидимое присутствие становится живым и конкретным для моего взгляда, приобретает человеческую форму. Я закрываю глаза, и слышу в доме шаги. Легкие, мягкие, почти воздушные шаги, прикосновение к вещам, как будто, чтобы погладить их. Так бродят мертвецы по покинутым домам.

27. Ангелы, люди и животные в лесах на Ладоге

В лесу Райккола, за Ленинградом, апрель

С тех пор как я нахожусь на этих южных берегах Ладожского озера, на крайнем северо-восточном углу Карельского перешейка и вместе с тем на крайнем левом фланге фронта осады, у меня такое впечатление, что мы стоим здесь, чтобы ударить защитникам Ленинграда в спину. Потому что крайняя точка длинных позиционных линий, которые тянутся от широкой водной поверхности Ладоги, самого большого европейского озера (русские называют его «Каспийским морем Европы»), до Александровки и Терийоки напротив Кронштадта, выдвинута намного дальше на восток, чем весь остальной фронт. Можно сказать, что она охватывает осажденный город с тыла.

Траншеи Белоострова, Александровки и Терийоки лежат напротив западных пригородов Ленинграда, так называемого района островов, который так и называется по-русски «Острова». Кировские острова, край Петровского района (который относится к старейшему ядру творения Петра Великого), районы острова Декабристов и Васильевского острова, наконец, Ленинградский порт, в устье Большой Невы, которое является самым большим и самым южным из трех рукавов большого потока. Но здесь, в траншеях на Ладоге и в лесу Райккола, мы находимся напротив пригорода Выборгского, и пространной территории «качающейся земли», которая от восточного пригорода Красногвардейского, названного в честь Красной гвардии, от Пискаревки и от Рыбальской на берегах Большой Охты, от Парголово и Шувалово постепенно теряется в лесах и болотах, которые окружают город на этой стороне.

Если в промышленных пригородах на юго-западе с самыми большими сталеплавильными комбинатами всего ленинградского района, которые относятся к самым важным заводам Советского Союза, живут рабочие массы, то северные пригороды заселены смешанным населением, пожалуй, самыми бедными людьми города, преимущественно поденщиками, огородниками, рыбаками, ремесленниками. Я знаю эти северные пригороды, потому что я часто приезжал туда, когда писал первые главы моей «Техники государственного переворота» и делал заметки для моей книги о Ленине.

Маленький дом в пригороде Выборгский, в котором Ленин в октябре 1917 года, накануне коммунистического восстания, скрывался несколько дней (Ленин вернулся из Финляндии, из Куоккалы и Разлива, где он после ареста Троцкого и других вождей неудавшейся попытки июльского восстания вместе с Зиновьевым провел летние месяцы в избе в лесу на берегу маленького озера Разлив), скромное строение из древесины и серых кирпичей, маленький рабочий дом, окруженный заросшим сорняком скудным садом. Несколько комнат, скудных, бедных и пустых. Я вспоминаю, что как раз в этом доме я впервые увидел на стене в грубой деревянной рамке впечатляющую фотографию Ленина, переодетого рабочим-металлистом (которую я позже воспроизвел в моей книге «Bonhomme Lenin»): Ленин без усов и бакенбард, в кожаной кепке, надвинутой на лоб, в рубашке без воротника и в стеганой куртке. В этой странной маскировке, которая в вечером 25 октября 1917 года, в вечер восстания, рассмешила в Смольном институте Троцкого и заставила побледнеть Дана и Скобелева, Ленину удалось не попасться в руки полиции Керенского, которая искала его, и безмятежно оставаться в своем убежище в пригороде Выборгский, где он записывал свои знаменитые «пункты» о предстоящей революции. Я думал обо всем этом два дня назад, когда я с фронта у Терийоки, т.е. от побережья Финского залива, ехал сквозь Карельский перешеек на фронте у Райкколы на берегах Ладоги. Я пересек бесконечный лес зоны Таппари, которая тянется от реки Вуоксен через рощи Райкколы до болотистых лесов при Лумисуо. Это дикая и непроходимая местность, с невыразимой торжественностью, отчаянием и строгостью. Шел снег, и деревья со стороны дороги напоминали две высокие стены коридора в тюрьме. Толпы воронов, каркая, летали низко над верхушками елей и арктических сосен, стволы которых покрыты чешуей медного цвета. Огромные блоки красного гранита, знаменитый гранит Карелии, блестели тут и там в чаще леса: на самом деле казалось, будто из них исходили молнии, из белой и черной почвы снега и леса. Впервые в моей жизни и гораздо сильнее, чем в джунглях Джиммы в Эфиопии я чувствовал весь ужас леса. Насколько отличается этот фронт Ладоги от фронта Александровки и Терийоки! В траншеях Александровки и Терийоки чувствуются уже пригороды огромного мегаполиса: дома, виллы, улицы, заборы, которые окружают сады вилл, телеграфные мачты, покрашенные в синий цвет почтовые ящики, вывески, воздух пропитан запахом дыма, газа, угля, асфальта, у них уже есть цвет города, они уже передают типичную атмосферу города мирового значения. Это человеческий запах, который чувствуется в Куоккале, в Александровке, в Белоострове.

Здесь на фронте у Ладоги все по-другому. Присутствие Ленинграда не ощущается, о нем, самое большее, смутно догадываются: его вид скрывают бескрайние леса Карелии, которые дотягиваются до пригородов на северо-западе огромного города. И, все же, это живое присутствие: немое присутствие в засаде между высокими плотными стенами леса. Это было почти так, как будто чувствовалось пыхтящее дыхание лежащего в агонии города. Но главное действующее лицо этого фронта – это лес: он владеет, поглощает, давит все и каждого, мощно и дико; и здесь запах человека побеждается сильным, едким и все же мягким, тонким и ледяным запахом листвы, удивительно запутанного сплетения ветвей, колоннад черных, белых и красных стволов. Уже поблизости от Вуоксен жесткое и сильное дыхание бескрайнего леса Райкколы, который встречал меня под висящими низко облаками (пока буря на горизонте поднимала вверх снежный вихрь), наполнило меня ужасом. Это было мрачное приветствие, угрожающее возвещение. Я чувствовал себя потерянным, охваченным унынием, утратившим бодрость, и причину этого я сначала не мог объяснить самому себе. И внезапно, чтобы вырвать меня назад из моего замешательства, появились три советских самолета, которые сверлили дыру в низкой крыше плотных серых облаков и показались справа от меня, уже почти за мной, в направлении деревни Саккола. Их металлическое жужжание, зловещие серебристые блики на алюминиевых крыльях неожиданно вернули мне чувство реальности, масштаб и веса моих человеческих границ, как неожиданное и насильственное свидетельство человеческого бытия. Против враждебной силы природы, против силы и жестокости, которую лес с удручающей интенсивностью выражает гораздо сильнее, чем море и высокогорье, у людей, даже если они враждебны друг другу, нет никакой другой помощи, нет никакого другого успокоения, никакой другой уверенности, кроме осознания общего человеческого бытия. Иногда это болезненная иллюзия. И это действительно была засада, обман моей потерянности: ибо когда я спустя несколько часов вошел в бескрайний лес, мне пришлось объяснить себе, что ничего не делает людей настолько враждебными друг другу, ничто так сильно не настраивает одного против другого и не бросает их друг против друга, ничто не делает их такими жесткими и непреклонными, как эта сверхчеловеческая сила леса. Человек находит в лесу свои древнейшие инстинкты. Его самые глубокие хищные порывы вырываются на поверхность, разбивают тонкую сеть нервов, светят вне лакировки форм, обычаев, предубеждений, в их великолепной и безотрадной девственности. Неожиданное появление русских самолетов (мягкое, высокое жужжание на жестком ландшафте, этот голос в пустыне) заставило меня инстинктивно сердцем и взглядом искать вокруг себя какой-то признак человека, все те человеческие признаки, те картины человеческой жизни, которые могли бы поставить границу, цель моей внутренней потерянности. Первая человеческая картина, которая встретила меня из ледяной, голой первоосновы этого существенного ландшафта, была необычным явлением. Два демона в засаде, почти два «черных ангела», которые были сброшены с темно-синего подоконника божественного гнева, два жалких и достойных сожаления Люцифера. Остатки двух русских парашютистов, которые висели вверху между ветвями елей, на незначительном удалении друг от друга. Группа финских солдат прибыла с лестницами и инструментами, чтобы снять их, а потом похоронить. Оба несчастных тела напоминали два висящих на деревьях мешка. Тем не менее, в самом по себе явлении не было ничего мрачного. Тело скорее предчувствовали, чем видели, между зияющими дырами тяжелой летной формы, комбинезона с толстой, сшитой крестиком, набивкой, похожего на толстое плотное одеяло, приспособленное к форме человека. Из дыр этого толстого одеяла, которое напоминает костюм игроков в крикет, видна была не советская форма табачно-коричневого цвета, а разорванная в нескольких местах серо-стальная финская форма. В этих бесформенных мешках безвольные тела, с качающимися руками, свисающей книзу головой. Холодное, ледяное лицо, того бледного цвета, который имеют лица обмороженных. Они висели там наверху. Свинец финских «Sissit», которые днем и ночью бродят по лесам, охотясь на парашютистов, наполовину уничтожил их еще в воздухе, пока они спускались с неба. Почти каждый день русские самолеты сбрасывают во вражеский тыл группы парашютистов, большей частью в финской форме, чтобы сбить противника с толку. Я повторюсь, в этом явлении не было ничего отталкивающего. Это было чем-то вроде тех сцен, которые рисовали примитивные люди, на которых чувство священного ужаса сопровождается изображениями «черных ангелов», демонов. И то, что я чувствовал, действительно было священным ужасом; как будто перед моим взглядом появилось свидетельство гнева Божьего, последний акт трагедии в сверхчеловеческом, неземном царстве, эпилог греха гордыни, измены, восстания «черных ангелов». Я не думаю, что Уильям Блейк в своих видениях ада когда-нибудь видел что-то настолько грандиозно ужасное, настолько чисто библейское; даже тогда, когда он изображал своих сидящих между ветвями дерева ангелов, как на том эскизе для свадьбы неба и ада, который хранится в Галерее Тейт в Лондоне.

У одного из двух жалких тел упал ботинок, который лежал в снегу у подножья дерева. Это было что-то чрезвычайно живое, настоящее, этот одинокий ботинок у подножья дерева, этот пустой ботинок, из жесткой, замерзшей кожи, этот безотрадный, заблудившийся, испуганный ботинок, который больше не мог ходить, который не мог убежать. Ботинок – мне хотелось бы сказать в духе По – который «смотрит наверх», с боязливым выражением, с чем-то животным. Как собака, которая смотрит на своего хозяина, чтобы вымолить помощь или спасение.

Я подошел к обоим деревьям. «Падшие ангелы» висели слишком высоко над землей, чтобы я мог дотронуться до них. У одного из двоих в руке было что-то блестящее. Большой пистолет, «наган», знаменитый советский пистолет. Вокруг на снегу лежали разбросанными несколько патронных гильз. Он спустился с неба, стреляя: он извергал дикие крики, как рассказывали мне солдаты. На вершине обеих елей белые полосы парашютов укутывали мощные ветви как два огромных мертвых крыла. Белка прыгала по снегу, в нескольких шагах от меня, и смотрела на меня своими маленькими блестящими глазами. Вороны, каркая, скользили над верхушками елей, иногда слышался глухой звук. Вокруг нас было жесткое молчание, холодное и прозрачное как хрустальный блок. За это время солдаты приставили к обоим деревьям лестницы и взобрались наверх. Мрачное и жалостливое снятие с креста. Чем дальше я продвигаюсь вперед по моей дороге к берегу Вуоксен, тем чаще и отчетливее становятся человеческие признаки в огромной, непроницаемой власти леса. Это знаки битвы, которая ожесточенно бушевала в течение многих месяцев в этих глубоких лесах: оружие, разбитые винтовки, русские татарские шапки, серебристо-серые финские барашковые шапки, гильзы, патронные обоймы, мотки колючей проволоки, все признаки человека, блестящие, жалкие признаки человека. Пока я, наконец, не достигаю реки. Лес здесь делает что-то вроде паузы, показывает что-то вроде раскаяния: он послушно раскрывается рекой, которая протекает по широкой низменности, с низкими берегами. Но там, на другом берегу, лес начинается снова, жестче, плотнее, сильнее. Тарахтение пулеметов доносится издали, «та-пум» винтовок, глухой отзвук взрывов между деревьями. И на заднем плане этого ландшафта звуков и цветов, в щели леса, блестит что-то синее, что-то светящееся, как дрожь нереального побережья: Ладога, простирающаяся бесконечно замороженная площадь Ладоги.

Хотя Ленинград лежит отсюда на совсем небольшом расстоянии, война в этих лесах, кажется, теряет свой политический и социальный характер. Она представляется мне лишенной силы «рабочей морали» Советов; зато притесненной еще более жесткой силой, силой первобытного хищного характера природы и человека. Он приобретает более конкретный, более простой (и поэтому более страшный) характер без идеологической или моральной надстройки. Это война в ее самой абсолютной форме. В полной мере инстинкт, в полной мере природа, в полной мере хищный зверь. Советские части, защищающие этот участок фронта, это не рабочие штурмовые бригады как на фронте Александровки или Белоострова. Это войска из Северной России, сибиряки из тайги, солдаты с Урала, люди, которые родились и выросли в лесах. И финны, которые противостоят им, это тоже люди, которые родились и выросли в лесах. Лесные сторожа, крестьяне, пастухи. Люди, как те, так и другие, в самом простом и самом ясном смысле слова. Но, ни в коей мере не желая принизить смелость русских солдат, нужно сказать, все же, что в лесной войне русские однозначно уступали финнам. Не в мужестве, не в жертвенности, даже не в элементарных человеческих качествах. Но, пожалуй, в их более слабом чутье, в индивидуальной интуиции, в более слабой технической успешности.

На войне в лесах, где кроме инстинкта необходимы крайняя решимость и инициативная сила, финн всегда обладает превосходством над более медленным, неуверенным, более ленивым и, что важнее больше всего, превосходящем по численности противником. Так как именно то, что русские превосходят финнов по численности, это тяжелая помеха для них в лесу. Русские разведывательно-дозорные отряды состоят из тридцати, пятидесяти, иногда даже ста человек. Финские – это маленькие, очень подвижные, в высшей степени быстрые группы по десять человек. Финские егеря, «Sissit», на своих лыжах со всех сторон набрасываются на противника, окружают его, уничтожают его точным огнем своих пистолетов-пулеметов. Русские, без лыж, без башмаков-снегоступов, маршируют пешком, по пояс проваливаясь в снег. Они дерутся отчаянно, но они проигрывают. Я считаю, что это превосходство финнов происходит не только из более острого чувства леса, из более сильного инстинкта, более чувствительной, почти животной интуиции, но и из того обстоятельства, что каждый финн – лесной сторож, крестьянин, рыбак, пастух оленей – в сравнении с противником поддерживается высоким уровнем технического прогресса, который достигнут в Финляндии, где господствующая мораль – это «рабочая мораль», которая социально прогрессивнее, чем русская, она более индивидуальная, более дифференцированная, значительно сильнее определяемая техникой и механизацией.

Кроме того, нужно учесть, что вопреки важной индустриализации сельского хозяйства, всей советской жизни, вопреки пятилеткам и стахановскому движению в колхозах, в шахтах, на лесопильных заводах, в «рыболовных трестах» и т.д., бесспорно то, что воздействия этой индустриализации еще не продвинулись вперед в крайние северные области европейской и азиатской России, т.е. как раз в те области, из которых происходят русские войска на этом участке фронта.

В этом смысле можно сказать, что финн в самом общем плане, также как швед или норвежец, это лесной сторож, крестьянин, пастух, рыбак и в то же время он же и рабочий. Его мораль это «рабочая мораль», а вовсе не крестьянская мораль: у него есть быстрая решимость и инициативная сила, индивидуальное ощущение и так далее. Таланты, которыми рабочие, бесспорно, обладают в более высокой мере, чем крестьяне; это справедливо для всех стран мира. Финское превосходство над русскими лежит не только в инстинкте, оно лежит в морали. Само собой разумеется, что я понимаю под моралью не то, что относится к нравам или к осознанию добра и зла, а то, что означает мораль в социальном и техническом отношении, не в чисто человеческом отношении.

Человек, я уже говорил это, показывает здесь себя в своей самой абсолютной форме, в эссенции своей сущности. Человек в лесу – это первобытный человек: вся его сила лежит в его возвращении к инстинкту, в его преданности темным силам этой неисследованной дикой местности, которая шумит глубоко внутри человеческого рода. Уже одна его чрезвычайная жизненная сила убедила бы нас, что простота природного человека в нем является одним и тем же с почти неестественной дистанцией до телесного мира. Он как каменный блок, как ствол дерева; он невосприимчив к тяжелой работе, к лишениям, к ранам, к физической боли. Он принимает смерть с легкостью, которая поражает, которая почти ужасает.

Полковник Мерикаллио, который командует участком фронта у Райкколы, рассказывает мне о своих солдатах с тем заботливым пониманием, которое возникает из общей жизни и из общей простоты, с которой все, солдаты и офицеры, берут на себя войну в лесу и смерть в лесу. Полковник Мерикаллио – мужчина сорока двух лет, с молодым лицом, с глубокими, светлыми глазами: он говорит, смеется, передвигается с сухой, невинной элегантностью. Он человек с севера, родом из Оулу в Восточной Ботнии. Мы сидим в его «корсу» посреди леса, поблизости от разрушенной деревни. Снаружи внутрь убежища проникают спокойные голоса солдат, скольжение лыж по снегу, сухой звук топора, бьющего по стволу дерева, скрип саней.

Солнце уже опускается, синий отблеск Ладоги постепенно гаснет на небе, которое блестит как ледяной свод. Мы стоим перед входом в «корсу». Конюшни лежат в ста шагах перед нами. Слышно тихое ржанье лошадей, которые ждут свою целлюлозную кашу. При отсутствии свежих кормов финские лошади питаются целлюлозой. За грубым столом четыре «лоты» приступают к потрошению своими удивительно острыми кинжалами Puukko нескольких больших рыб, которых «Sissit» поймали в пробитых во льду озера прорубях. Сильный запах рыбы проникает к нам с легкими порывами ветра из леса. Группа солдат стоит перед низким бараком. Это санчасть. – Что тут? – спрашивает полковник Мерикаллио какого-то артиллериста. – Вероятно, раненый, – отвечает артиллерист. Мы подходим к санчасти. Санитарка «Лотты», белокурая девушка с прекрасной, нерешительной улыбкой, подает солдату стакан коньяка. – Посмотрите на этого человека, – говорит полковник Мерикаллио и нажимает мне на руку.

Это высокий, сильный, коричневый, очень бледный парень. Он стоит с непокрытой головой, у него посреди лба красное пятно. Маленькое красное пятно чуть повыше точки пересечения бровей. Солдат берет стакан спокойной рукой, подносит его к губам, опустошает одним глотком. Он улыбается. Когда он поворачивается, чтобы вернуть «Лотте» стакан, мы видим его затылок. У него посреди затылка дыра, из которой медленно сбегает струйка крови. Это выходное отверстие раны. Пуля прошла череп насквозь, каким-то образом не задев жизненный центр. Раненый говорит, смеется, он пешком добрался от передового поста до перевязочного пункта, через лес. Кто-то подает ему сигарету. Раненый берет ее, делает несколько затяжек, у меня почти возникает страх увидеть, как дым пойдет из дыры посреди лба. Я очень неохотно рассказываю о таком событии: читатель недоверчив, у него много подозрений к таким необычным вещам. Но это – истинное происшествие. И я не могу сделать ничего другого, кроме как добавить здесь: раненого зовут Линнала Путтели Йоханнес Пентти. Пентти – это его фамилия. Вот он стоит перед дверью санчасти, он смеется и говорит так, как будто ничего не произошло. Он говорит: – Я почувствовал сильный удар спереди в самую середину лба, как будто камнем. Внезапно я сидел на земле. Все вокруг него смеются. Он бледный как мраморная статуя. Это не только человек: это камень, растение, дерево. – Вот такие они все, – говорит полковник, улыбаясь, – они принадлежат к лесу, они на самом деле как кусок леса. Мы идем дальше по тонкой тропинке сквозь чащу деревьев. Полевые орудия распределены в лесу, они стоят под защитными крышами из необтесанных веток. Весь лес вокруг полон звуков, слабых голосов, едва слышного треска и скрипа. Полковник Мерикаллио рассказывает мне, что финские рейдовые группы поддерживают между собой связь с помощью звуков, которые подслушаны у природы: крики птиц, шум белки в листве, часто зов кукушки, священной птицы Карелии. «Sissit» при ходьбе держат в руке сухую ветку, от которой они все время пальцами отрывают кусочек и при этом искусно регулируют и модулируют шум. «Sissit» соседней группы расшифровывают треск ломающейся ветки, они отвечают, они говорят друг с другом с помощью этого голоса природы. Чтобы сообщить дальнему разведывательному дозору об опасности, один из стрелков-лыжников карабкается на ствол березы и мягко двигает верхушкой, как будто это делает белка. Верхушка другой березы отвечает издалека.

Гром орудий с берегов Ладоги. Треск взрывов распространяется от одного ствола дерева к другому, как биение крыльев, дрожь ветвей, трепет листвы. И высоко над этим живым молчанием, которое одинокий «та-пум», далекие раскаты орудий подчеркивают с небрежной самоочевидностью, настойчиво, монотонно и чисто, как колокольчик, поднимается зов кукушки, зов, который постепенно приобретает что-то человеческое. Ку-ку, ку-ку, снова и снова это ку-ку. Полковник Мерикаллио начинает напевать «Reppurin laulu», песню карельских лесных сторожей:

Stell' mie mierolaisna lauloin

kun ees oll' mieron piha

Karjalan maill Kuldakäköset kukkuu.

Холодная дрожь пронзает всего меня. Это не страх, это что-то более глубокое, что-то более таинственное: ужас в лесу, ужас перед непроницаемой силой и властью леса.

28. К «мертвецу» в бесконечном лесу

В лесу при Лумисуо, за Ленинградом, апрель

Несколько лет назад я сидел в кресле оркестра в Большом театре в Москве, прежней Императорской опере и самом большом театре Советского Союза, и смотрел представление знаменитого балета «Красный мак», который тогда привел в восторг рабочие массы русской столицы. Действие балета происходит во время первой коммунистической революции в Китае, той, которой руководили Чан Кайши и советский комиссар Карахан, красный диктатор Китая. Я сидел рядом с писателем Булгаковым, автором пьесы «Дни Турбиных». В определенном месте на сцену устремляется масса одетых в красное танцоров, которые символизируют китайских коммунистов, и большая толпа танцоров в желтой одежде, которая представляют контрреволюционные силы. Битва между обеими армиями цветов, армией красных маков и армией лотосов, увеличивается до предельной силы, она повинуется хореографической архитектуре, которая богата волютами, дугами, спиралями, и производит чрезвычайное, поразительное воздействие. Утонченное искусство балетной школы прежнего Императорского театра, которое была восстановлено советским правительством, гигантская хореография – в апогее битвы участвовали примерно тысяча двести танцоров – вся эта удивительная, абсурдная и все же по-детски символическая фантазия, молниеносное, легкое скольжение ног, тысяч быстро раскрывающихся и так же быстро закрывающихся рук, внезапные повороты и вращения более тысячи танцоров создавали в гигантском помещении театра, в котором бесчисленная, состоящая преимущественно из рабочих публика сидела в сжатом молчании, неповторимая, насыщенная удрученным ожиданием атмосфера.

Масса зрителей сидела, с неподвижно направленными на сцену глазами, вцепившись руками в подлокотники кресел, напряженно нагнув тела вперед, в лихорадочно возбужденном ожидании. Медленный, тяжелый аромат мака, кажется, наполнял зал, капал сверху на толпу, закутывал ее в тепловатую, плотную волну странной дремоты опиума. Ослепленные контрастом красного и желтого, глаза в огромном светящемся колесе видели вращение лепестков, пестиков, тычинок, цветы и цветы, цветы из плоти. И из этой опиумной дремоты возникало что-то вроде страха, истинное и реальное боязливое ожидание.

Потом внезапно музыка лопнула в громком крике и замолчала, вихрь маковых цветов и лотосов остановился одним рывком, и под трепетным крылом лепестков, двигающихся запыхавшимся дыханием танцоров, появились сотни и сотни человеческих лиц, еще вздрагивающих от усилий танца. Это было как освобождение. Масса зрителя на несколько мгновений оставалась в глубоком молчании, как будто убитая наповал. Одна молодая работница, которая сидела передо мной, воскликнула со вздохом облегчения: – Ах, я думала, это были бы действительно настоящие цветы! Потом последовали неистовые аплодисменты, без конца, буря неистовых криков.

Я вспомнил об этом событии вчера, когда я с группой офицеров и солдат двигался к самым передним позициям в лесу Лумисуо. Потому что идущий во главе нашей колонны стрелок-лыжник неожиданно остановился, внимательно слушая, мы все остановились и внимательно слушали, напрягая слух, сверля взглядом лесную чащу.

Лес вокруг нас постепенно оживал, наполнялся странными шумами, особенными, таинственными звуками. Казалось, будто деревья передвигались, бежали на цыпочках по снегу. Вокруг мы замечали шелест, шорох, очень легкое шелестение, вроде как дыхание, как будто не одна, а сто, не тысяча, а сто тысяч веток и сучков там и тут ломались в чаще леса с едва слышным треском. Это был тот же самый таинственный шум, который произвела бы толпа людей, которая молча бредет по большому лесу. Мы остановились и затаили дыхание. И внезапно справа от нас, между стволов деревьев появилась финская разведгруппа, «Sissit». Осторожно они скользили по снегу, белые маскхалаты исчезали и тотчас же снова появлялись между елями прозрачным теням. Я изверг вздох облегчения и воскликнул: – Ах, я думал, что деревья на самом деле маршируют! Мы смеялись; вздох, смех сняли мое подавленное состояние. Потому что у неподвижности и молчания леса есть тысячи голосов, они снимают плотный покров с продолжающегося, состоящего из тысяч внезапных отдельных движений общего движения. Лес это живое животное, огромный лежащий в засаде хищник. И страх, который лес внушает каждому, кто не знаком с его сущностью, происходит как раз из этого инстинктивного перевоплощения только представляемого в действительное, этой «веры» и этого «чувствования», что деревья действительно двигаются вперед, что у них есть пасти, глаза и руки, чтобы реветь, высматривать и хватать.

Вскоре после этого мы достигли маленького лагеря. Две палатки поднимались сбоку дороги, рядом с несколькими русскими солдатскими могилами. Это были останки разведывательно-дозорной группы из двадцати человек, которая днем раньше просочилась через финские позиции и добралась сюда, чтобы умереть. Простые, еще свежие могилы, над каждой в снег воткнута маленькая деревянная планка, и на планку надета советская шапка, войлочная татарская треуголка. На дереве выцарапаны имена погибших, и имена финских солдат, которых они убили. Внутри палатки, в которую я вошел, несколько полуголых солдат сидели на корточках вокруг примитивной печи, которые стоят в каждом «корсу» и в каждой палатке. Светлый дым и приятный аромат березы наполнял палатку. Было жарко. При нашем появлении солдаты сказали «hyvää päivää», добрый день, внимательно смотрели на нас, не говоря больше ни слова. (В лесу никто не говорит. Да и нечего говорить. Люди в лесу – это камни, кусты, животные: не только люди). Они осматривали нас, рассматривали с большим любопытством мою форму, мою шапку альпийских стрелков; но все равно не говорили ничего, как будто они были немыми статуями из гранита или древесины. Их только что сменили на посту. Усталые и почти голые они сидели вокруг печи и сушили себя. Брюки, гимнастерки, маскхалаты висели на натянутой через палатку железной проволоке. Солдаты безмолвно из рук в руки передавали друг другу пачку сигарет, которую я предложил одному из них. Когда я встал, чтобы идти, они снова сказали «hyvää päivää», ничего больше. Они продолжали сидеть вокруг печи и курить; их маленькие серые глаза светились в полумраке.

Офицеры, которые идут со мной, сообщают мне, что две советских разведгруппы проникли в лес, за линией дозоров. Мы молча продолжаем путь по узкой тропе, медленно и осторожно, стараясь не шуметь, пристально глядя по сторонам. Винтовочные выстрелы и пулеметные очереди разносятся тут и там в глубине леса, прерываемые длительным, глубоким молчанием. Рой шальных пуль с шипением жужжит нам нами, сломанные ветки падают на снег. В тишине вокруг нас тысячи едва слышных трещащих шумов, похожих на легкий беспрерывный зловещий шорох змеи в траве. Лес выглядит на первый взгляд покинутым и пустынным, совершенно нетронутой остается вязь фигур из теней крон и ветвей на ковре из снега.

Из белой листвы березовой чащи совершенно внезапно выныривает навстречу нам финский стрелок-лыжник, «Sissi», скользит перед нами, прижимая рукой готовый к бою «Konepistooli» (чудесный маленький финский пистолет-пулемет. Светлые тени «Sissit» беззвучно скользят слева от нас между деревьями. Я могу отчетливо разглядеть их в сумерках леса, который становится все плотнее. Тусклый свет стекает сквозь высокие ветви пихт, елей и берез. Кукушка настойчиво и монотонно повторяет свой манящий зов, звучащий как чистый металл. Мы в районе, где разведгруппы обоих противников сталкиваются часто. Это девственная местность, можно сказать, что-то вроде промежутка между самой передней финской боевой линией и невидимо разбросанными в лесу гнездами сопротивления.

Внезапно сверху дребезжит гортанный звук. Как хриплый любовный призыв птицы. Я гляжу вверх и вижу, что высоко между верхушками деревьев на фоне лесных сумерек выделяется деревянная вышка, что-то вроде трапеции из перекрещенных балок, высотой пятнадцать метров, которая все больше сужается кверху и заканчивается маленькой площадкой с остроконечной защитной крышей над ней, похожей на монгольскую шапку. Ступеньки в нескольких местах ведут наверх к платформе, подобно винтовой лестнице. Это одна из тех наблюдательных вышек, которые русские тут и там сооружают в лесах за самой передовой линией. Теперь она в руках финнов. Наверху из башни финский наблюдатель следит за большой частью леса, следует взглядом за извилистой дорогой разведгрупп «Sissit», обнаруживает засады русских патрулей, и всегда готов предупредить о них, по телефону или световыми сигналами. Гортанный звук, который мы слышали, это знак нам, что дорога свободна. Хриплый звук, как любовный призыв птицы, говорил я. Потому что в лесу нужно изменять свой голос. Крик зверя, треск ветки, сухой звук ломающейся ветви – это иногда не что иное, как измененные человеческие голоса. Мы достигаем, между тем, самой передовой позиции. Она представляет собой длинную зигзагообразную траншею, вырытую в замерзшей земле. Глубокая траншея постоянной позиции, покрытая гладкими светящимися березовыми ветвями и еловыми ветвями, ветвями прекрасной желто-красной арктической ели и бледно-желтой березы. В определенных интервалах вдоль траншеи можно увидеть шахту «корсу», блиндажа, пулеметную позицию, противотанковую пушку, миномет. Все размещено совершенно, аккуратно, чисто, гладко, ухожено с максимальной тщательностью, в чем выражается не только природа финской дисциплины, которая основывается, прежде всего, на любви к регулярному порядку, но и хладнокровный, любящий точность менталитет этого народа, мне даже хотелось бы сказать, его лютеранский характер, его любовь к простому, ясному, важному. Тем не менее, это порядок, который похож на каркас, лишенный фантазии, строгий и трезвый.

Тут и там в лесу, с обратной стороны траншеи, на стойках высотой в несколько метров вертикально установлены лыжи «Sissit», рядом с каждой парой лыж висят палки, снегоступы, большие перчатки из шкуры оленя или собачьей шкуры. (Они прекрасны, эти перчатки из собачьей шкуры, но, все же, длинная мягкая шкура возбуждает мучительную фантазию. Я никогда не забуду впечатление, которое произвел на меня в Хельсинки вид собачьей шкурки в витрине, вся дубленая шкура вместе с головой). У входа в каждый блиндаж, в каждый «корсу», возле ведущих вниз ступенек, на каркасе из протравленной древесины с маленькой защитной крышей от снега стоят винтовки, карабины и «Konepistooli» (пистолеты-пулеметы) солдат, которые живут в этом убежище. Оружие тщательно смазано жиром, блестит, деревянные части выглядят только что отлакированными, в кожаные ремни втерт тонким слоем вазелин, чтобы они не стали жесткими на морозе. Этот совершенный порядок передает чувство спокойствия, доверия, надежности. Вокруг на снегу нет ни клочка бумаги, ни следа какого-то мусора. Снег выглядит абсолютно свежим и неприкосновенным, сбоку от тонких тропинок и следов лыж. Мы идем вдоль длинного участка траншеи и наблюдаем прилегающую территорию. Между нами и советскими линиями простирается цепь маленьких передовых постов, на расстоянии около трехсот метров, не больше. Каждый из этих маленьких передовых постов, которые по-фински называются «Vartiot», связан телефоном с передовой линией. Между одним и другим постом расстояние составляет примерно сто метров, вполне достаточно, чтобы в случае нападения прийти друг другу на помощь. В то время как мы осматриваем предполье, сильный пулеметный огонь начинается слева от нас. – Это они, – говорит один из офицеров, с которыми я иду. Несколько последних дней русские стали нервными и агрессивными. Они боятся, что финны что-то готовят. Их разведгруппы пытаются просочиться через позиции противника, чтобы взять нескольких пленных, доставить их живыми к своим, и допросить. Сегодня ночью сильная русская поисковая группа напала на маленький передовой пост перед нами. Один из двух солдат был убит, другому, несмотря на ранение, удалось поднять тревогу по телефону. Русские связали раненого и хотели по снегу перетащить его к своим позициям, когда группа «Sissit» пришла на помощь своему товарищу и после жестокого рукопашного боя с применением финских ножей смогла отбить раненого у русских и вернуть его к своим. – Это незначительный инцидент, – замечает мне офицер, – но война в лесу состоит из таких маленьких взаимных вежливостей. Он добавляет, что в течение нескольких дней русские только снова и снова пытаются подкрадываться и нападать на передовые посты. Но финские солдаты вокруг нас спокойны, как будто ничего не происходит. На ящике с боеприпасами возле станка-треноги своего пулемета сидят пулеметчики, совершенно спокойно что-то читают. Финская страсть к чтению удивительна. На передовой действует запрет на продажу спиртных напитков, табака здесь мало. Солдаты пьют молоко и читают: романы, специальные книги о технике, электричестве, радиоустановках. Я останавливаюсь возле одного из этих пулеметчиков и смотрю в книгу, которую он как раз читает. Это естественнонаучная статья о фауне в экваториальной Азии. Цветные таблицы показывают тигров, слонов, змей. И вокруг страниц книги, пестрых иллюстраций с ее хищниками и желтыми и красными растениями под солнечным жаром снег натягивает жесткую белую рамку, в сильном контрасте к тому миру животных и растений на экваторе.

На грубо сколоченном маленьком каркасе, возле пулемета, я вижу маленькую библиотеку, поставленную в ряд: детективные романы, книги об истории и географии, технические инструкции и справочники. Наряду с ними несколько русских книг, которые нашли в домах и школах деревень или забрали у пленных. Ах, ну давайте посмотрим, что читают русские солдаты. Из этих книг большинство тоже работы о технике. Потом есть книга о Сталине, богато иллюстрированная. Солдат подает мне этот том с ироничной улыбкой. Страницы перемежаются иллюстрациями, сплошные фотографии Сталина, портреты Сталина во всех возможных позах. Под фотографией размером в целую страницу написано: «Сталин и Киров в Ленинградском парке культуры (физкультуры)». Оба мужчины стоят рядом. Киров немного выше Сталина, более худой, волосы растрепаны ветром. Сталин улыбается и указывает протянутой рукой на футбольную команду. За ними видны беговые дорожки, теннисные и футбольные площадки, тиры, весь широкий ландшафт Луна-парка на площади для развлечений в красной метрополии. Киров, председатель ленинградского совета и вероятный преемник Сталина на посту диктатора советской страны, несколько лет назад погиб, став жертвой покушения троцкистских элементов.

В прошлом году, на Украине, я тоже видел много из таких книг, много афиш на стенах в советских домах, народных судах, кооперативах, библиотеках колхоза, которые изображали рядом стоящих Сталина и Кирова, на фоне фабричных труб, тракторов, динамо и сельскохозяйственных машин. Киров был человеком, потерю которого сталинское крыло Коммунистической партии публично и глубоко оплакивало. Ответные меры после его убийства были кровавыми и жестокими. Количество расстрелянных в Ленинграде в день его похорон рабочих исчислялось тысячами. Гигантские похороны, с совершенным театральным воздействием. Но рабочие массы Ленинграда верны своему экстремизму, своей троцкистской «ереси».

Финский солдат указывает пальцем на Сталина и улыбается. Прежде чем он ставит том на свое место возле русских технических книг, он перелистывает последние страницы с ироничным вниманием. Они полны рисунков машин и соответствующих фотографий. Под кожей «советизма» течет удивительная лимфа «американизма». Элементы этого американизма весьма очевидны в русском мировоззрении и в ежедневной жизни. Они видны, как символ, не только в определенных заявлениях и подчеркнутых формулировках Ленина («американское» определение: Советы + электрификация = большевизм), но и в некоторых из его характерных особенностей, прежде всего, в последние месяцы его жизни, когда он на своей вилле под Москвой уже боролся со смертью. Дни непосредственно до своего конца Ленин проводил, часами сидя в шезлонге, и неразборчиво царапал карандашом на бумаге контуры машин и небоскребов. В музее Ленина в Москве есть целая стена, которая покрыта такими его рисунками: динамо-машины, краны, стальные мосты и небоскребы, небоскребы, небоскребы, целый огромный ландшафт могущественных, очень сложных небоскребов. Это было чем-то вроде одержимости. Впрочем, об этом родстве «американизма» и «советизма» есть целая и очень интересная литература, которая состоит из сообщений американских, английских французских, скандинавских, чешских техников и рабочих, которые работали на русских промышленных заводах. Это большей частью простые записи на основе иногда трудного, но всегда очень интересного опыта трехлетнего, четырехлетнего и пятилетнего пребывания на фабриках и верфях, колхозах и шахтах Советского Союза, и они опубликованы серьезными, непартийными издателями. Все они единогласно подчеркивают «американский» характер коммунистической морали, коммунистического общества. Многое можно понять, также в связи с политикой США и СССР, если обратить внимание на эту аналогию.

Мы покидаем траншею и двигаемся дальше вперед по лесу по направлению к передовым постам. Справа и слева от дороги простирается шахматная доска минных полей. Нужно передвигаться осторожно, нельзя делать даже самого тихого шума. Там, перед нами, русские посты внимательно вслушиваются в треск наших ботинок. Мне кажется, будто снег страшно хрустит под резиновой подошвой моих «Vibram». На определенном месте мы должны рассредоточиться и идти дальше под защитой деревьев. Так мы добрались до поста. Это земляное укрепление в форме полумесяца из еловых стволов, усиленное камнями и твердо утрамбованным снегом. Прислонившись к защитному валу, едва вытягивая голову над краем временного укрытия, финский часовой внимательно всматривается в лес. Это «мертвец», Vartio, часовой на передовом посту, которого мы когда-то в Первой мировой войне называли «sentinella morta», мертвый часовой.

Это солдат в возрасте уже давно за тридцать лет, со смуглой кожей, маленького роста. Лицо изборождено тонкими концентрически сбегающимися к глазам и рту складками кожи. Очень старое лицо, выглядит чахнущим; и ледяной отблеск снега, синеватый свет леса превращают лицо в маску из смятой бумаги. Глаза пристально смотрят, челюсти неподвижно твердо сжаты. Толстые слезы капают из глаз по морщинистому лицу вниз. Мужчина, кажется, плачет. Но это холод, нервное напряжение, неподвижность этого резкого ледяного вида, выжимают у него из глаз слезы. В этом виде беззвучного плача, мужского плача есть что-то необычное, таинственное, захватывающее. Плачущий мужчина, один в лесу, в двух шагах от смерти. Он как будто вовсе не дышит. Когда мы стоим за ним, он даже не поворачивается. Это «Vartio», «мертвец», труп. Вся жизнь убежала у него в глаза и уши. От него не ускользнет самый незначительный звук, самый маленький шорох, который мои уши непрофессионала никогда бы не услышали.

То, что для меня означает тишину и молчание, для Vartio тесное сплетение голосов, бескрайний хор немых звуков. Vartio как человеческая антенна, которая перехватывает звуковые волны леса. Враг там, перед ним, на удалении двухсот метров. Десять, двадцать глаз высматривают его сквозь стволы деревьев. Профиль его лица равномерно парит перед десятью, двадцатью нацеленными винтовками. Vartio – это уже не просто человек. Он дикий зверь, его животные инстинкты собраны в его зрачках, в слуховом проходе, на кончиках нервов. Он не двигает даже веком, голова неподвижна. Только ноздри показывают нервное мерцание. У меня такое впечатление, что если бы пуля поразила его в висок, этот неподвижный глаз не погас бы, эта дрожь бескровных ноздрей продолжалась бы. Свет постепенно становится плотнее, как будто он поднимается, как легкий дым, и оставляет в тени подножья деревьев, кустарник. Это серый свет, с полосами нежных голубых бликов. Странный синеватый свет, текучий, неподвижный как свет озера.

Внезапно «мертвец» поворачивает голову, он рассматривает меня. Это чистый, ледяной взгляд. Он проникает в мое тело как один из тех обнаженных мечей, которые заталкивают фокуснику в горло. Вероятно, это улыбка, которая появляется над этими губами, которая застыла на этом изборожденном слезами лице. Все же, это одно мгновение, только молния. Vartio поворачивает назад голову, снова застывает в своей неподвижной позе статуи. И я тоже медленно начинаю воспринимать теперь тысячи немых звуков этого бескрайнего молчания.

Это как сдержанное дыхание, шептание, тихий шум. Ветка трещит. Березовый лист падает, кружась, на землю. Тяжелая птица летит между листвой. Белка лезет вверх по стволу березы. И сразу я «слышу» взгляд вражеских часовых, невидимых вон там, перед нами, на удалении двухсот метров. Я «слышу», что они смотрят на меня. Я останавливаю дыхание. Справа от нас поднимается внезапно протяжный крик, дрожащий, болезненный, длинный крик как смех. Это почти смех, жесткий и злой. Как крик белки. И сразу смех разрывается пулеметной очередью; пули со свистом летят над нашей головой. Кто-то бежит на снегу, вон там. Слышно, как трещат ветки, пыхтящее дыхание. Потом молчание.

«Мертвец» не шевельнулся, даже ресница у него не вздрогнула. Как каменная глыба, как ствол дерева в бруствере маленького убежища. Странная война, эта война в лесу. Странные подробности этой огромной осады. Там, по ту сторону этого защитного экрана деревьев, по ту сторону бесконечной площади леса Лумисуо, смутно угадывается огромный город в лихорадке своего отчаяния и своей фанатичной воли, улицы пригородов, пронизанные траншеями и проходами, порт, полный скованных кораблей, вокзалы, битком набитые вагонами и парализованными поездами, площади, наполненные молчаливой толпой перед карканьем динамиков. И здесь, в этом лесу, цепь «мертвецов», самый крайний авангард хладнокровный, невосприимчивой, беззвучной армии. Пока я размышляю над этим странным процессом, над жесткими контрастами этой осады Ленинграда, неожиданно слышится быстрый треск ружейно-пулеметного огня, глухие разрывы ручных гранат слева от нас. Vartio отступает от бруствера, поднимает трубку телефона, говорит в нее несколько слов, тихо, очень медленно, снова кладет трубку и возвращается в свою прежнюю позу у маленькой стены из стволов и камней. – Они атакуют пост слева от нас, – шепчет мне в ухо старший лейтенант Свардстрём. Мы вынуждены возвращаться. Прежде чем я покидаю пост, я кладу на бруствер, рядом с Vartio, две пачки сигарет. «Мертвец» даже не смотрит на них, как будто он их не увидел. В складках его лица устало и глубоко отражается синеватый свет леса. Его лицо кажется сделанным из синей бумаги. И вновь расплывчатое молчание между стволами деревьев. Пока мы один за другим возвращаемся по узкой тропке, шальная пуля задевает меня за ухо, и с шипением впивается в ствол дерева. Я вижу перед собой это полное морщин лицо, это изборожденное слезами лицо, плач Vartio, одинокого в бесконечном лесу.

29. Ледяные маски

За Ленинградом, апрель. На берегу Ладоги

До озера можно добраться сквозь густой кустарник, между огромными красными гранитными блоками, посреди разорванного воронками русских снарядов леса. Неожиданно бесконечно синяя площадь Ладоги, «Каспийского моря Европы», раскрывается перед нами. Как серебряное зеркало, вставленное в жесткую рамку лесов. Еще замерзшая поверхность отражает небо с чистым сильным блеском. Лед сегодня утром чист, с оттенком стекла, прекрасного сине-зеленого цвета стекла из Мурано. На горизонте неясно растягивается советский берег, едва видимый в прозрачном серебристом паре с его перламутровыми отблесками.

Здесь мертвая точка кольца осады. Здесь отсутствует звено в цепи. От этого берега вплоть до выдвинутой вперед немецкой позиции у Шлиссельбурга простирается огромная ледяная равнина Ладожского озера. Когда прошлой осенью финские войска от Таппери достигли этого крайнего пункта берега Ладоги, и немцы, обходя Ленинград, немедленно заняли Шлиссельбург (в месте, где Нева покидает озеро и течет навстречу городу), кольцо осады могло считаться твердо запаянным, и старая царская столица полностью окружена. Действительно некоторое время никакая помощь не могла прорваться сквозь блокаду и дойти до города. Но потом наступила зима. Озеро покрылось толстым ледяным панцирем. И случилось то, что предвидели немецкое и финское командование: чтобы достичь осажденного города, советское руководство попыталось использовать ледовый мост Ладоги. При всей своей смелости разработанный техниками русских инженерных войск план на первый взгляд ни в коем случае не мог казаться неосуществимым. Речь шла ни о чем ином, как построить двухколейную железную дорогу длиной примерно пятьдесят километров на замороженной поверхности озера. Английская пропаганда представила сообщение об этом как достоверное и говорила о железной дороге над Ладогой как о свершившемся факте.

Все же, очень быстро проявились большие трудности. Первая часть железной дороги, примерно десять километров длиной, была готова: но поставленный на путь пробный поезд сошел с рельс.

Хотя ледяная равнина озера не обнаруживает больших шероховатостей (в отличие от поверхности моря, где внезапный сорокаградусный мороз может заставить на ходу затвердеть волны, из-за чего можно видеть своими глазами движение волн во внезапных углублениях, в подобных гребню ледовых барьерах высотой в один метр и выше), однако, ледовое зеркало Ладоги довольно волнистое, прервано глубокими складками и высокими, жесткими и очень острыми стеклянными барьерами. К этому добавляется тепловой феномен, из-за чего ледовая корка находится в постоянном движении и почти ежедневно, в зависимости от колебаний температуры, меняет свой вид. Эти движения оказывают на структуру льда, эластичные качества которого известны, весьма чувствительные воздействия: поэтому от железнодорожного проекта пришлось отказаться, и работы, после того, как одна треть расстояния была уже проложена, прекратились. Второй проект: проложить над озером снятую с одной из улиц Ленинграда трамвайную колею (ее планировали положить на особенную систему шпал на гребенчатых колесах и балках-балансирах, которые должны были перехватывать и компенсировать движения льда), по разным техническим причинам, которые нельзя объяснить в двух словах, оказался неосуществимым. Потому было принято решение о строительстве двухполосной дороги для грузовиков. Вопрос снабжения гражданского населения и армии в Ленинграде продуктами и боеприпасами – это огромная и во многих отношениях едва ли разрешимая проблема. Очень нелегко по дороге, которую обстреливает артиллерия и самолеты, снабжать город с почти пятью миллионами жителей. Необходимые для такого гигантского предприятия транспортные средства в Ленинграде отсутствуют: несмотря на мобилизацию всех имеющихся в распоряжении в осажденном городе машин, было необходимо стянуть к берегу Ладоги много сотен грузовиков из области вокруг Москвы и направить на плацдарм большую часть английских и американских машин, которые начали поступать в Россию морским путем через Мурманск.

Речь шла не столько о том, чтобы создать надежную и окончательную соединительную трассу, сколько о том, чтобы использовать зимние месяцы для того, чтобы дать кислород осажденному городу. Шесть тысяч машин – так много было их нужно, чтобы с пользой применять эти грузовые колонны – требовали не менее двенадцати тысяч только водителей, и это не считая механиков для сооруженных на советском берегу Ладожского озера ремонтных мастерских. Несмотря на гигантские трудности, строительство автодороги над озером было доведено до конца, и по этому гигантскому ледовому мосту начал течь поток снабжения. В течение дня для авиаразведки дорога лежит покинутая и пустая: только иногда проезжает отдельная машина, и в туманные дни несколько колонн грузовиков с большими интервалами. Регулярное движение на «ледовом мосту» разворачивается по ночам. И ночь глубокой зимой – это жестокий враг. По поверхности озера беспрерывно метут сильные северо-восточные ветры, дующие сюда из онежской низменности. Это ветры Арктического моря: настоящая пурга, ураганы опустошительной силы. Над бесконечной ледовой коркой кружатся сильные вихри, которые срывают и поднимают вверх крохотную ледовую чешую, скользят над высокими ледяными снежными воронками. В аду штормового ветра катятся русские колонны грузовиков по трассам, которые, начинаясь от советского берега у Кабоги и Лидни (так у автора: Kaboga, Lidnie, возможно, имеются в виду Кобона и Леднево? – прим. перев.), тянутся до противоположного берега, в Морье, к северо-западу от Шлиссельбурга. Сначала часто случалось так, что машины отклонялись от трассы и теряли путь или были вынуждены часами ждать помощи посреди озера. В некоторых случаях брошенные водителями машины днем бомбила немецкая и финская авиация. Недавно разведывательная группа финских «Sissit», которая соскользнула на озеро для разведки, услышала на рассвете шум моторов, прямо перед собой в белом вихре бури; это был «ледовый экспресс», который отклонился от дороги и приближался, ничего не подозревая, к финским позициям. «Sissit» осторожно скользили по льду рядом с колонной грузовиков и сопровождали его долгий участок пути с целью дать ему как можно ближе подъехать к финскому берегу. Однако внезапно «поезд» описал широкую кривую и повернул назад. Он заметил ошибку. Тогда разведгруппа атаковала грузовики в хвосте колонны. Хотя у стрелков-лыжников были только винтовки и несколько «Konepistooli», им удавалось отрезать несколько машин и зажечь их. Необычная операция, которая по своим обстоятельствам, так как бой был посреди озера, и тактикой «Sissit» напоминает нападении флотилии торпедных катеров на корабельный конвой.

С тех пор грузовые колонны сопровождаются легкими танками. Цепь светофоров сооружена на расстоянии длиной пятьдесят километров. Патрули сибирских стрелков, которые исполняют, так сказать, задание дорожной полиции, постоянно бродят вдоль трассы. И движение машин над Ладожским озером с грехом пополам осуществляется с определенной регулярностью. Однако трудно подвести баланс о фактической помощи этого ледового моста сопротивлению осажденного города. Без сомнения, баланс активный. Но не в той мере, чтобы он позволил советскому командованию рассчитывать на достаточные запасы продуктов и боеприпасов для предстоящего возобновления борьбы весной. Ясный симптом ситуации: деятельность русской артиллерии изо дня в день ощутимо слабела за последние два месяца. Из тех цифр, которые собрали финские командные пункты на фронте на Карельском перешейке и особенно на участках фронта у Валкеасаари (Белоостров) и Александровки, самых тяжелых во всем кольце осады, следует, что в январе русская артиллерия ежедневно расходовала примерно тысячу пятьсот снарядов малого и среднего калибра на пять километров линии фронта. Это довольно высокое среднее значение. Когда я впервые прибыл на фронт под Ленинградом, т.е. в конце февраля, это среднее значение упало уже до шестисот снарядов в день. Две недели назад их было всего двести пятьдесят. Кроме того, нужно учесть, что в январе и феврале русская артиллерия атаковала рейдовые группы противника и пыталась заставить замолчать громкоговорители на финских позициях огнем своих легких и средних орудий, но уже примерно два последних месяца она лишь пытается только пулеметным огнем и несколькими минометами уничтожить разведгруппы и приостановить работу финских громкоговорителей. Одни эти факты могли бы доказать, что «ледовый мост» не принес результатов, которых ожидало советское командование. Количество материала, продуктов и боеприпасов, ввезенных в город, наверняка было не таким, чтобы очень активная оборона стала возможной.

Но в ближайшие дни «мост» рухнет. Оттепель уже рисует странные узоры на ледяном панцире, который с высокого финского берега выглядит как один из тех украшенных узорами доспехов эпохи Возрождения, на которых сплетены друг с другом чисто декоративные геометрические элементы с человеческими фигурами, паноплии, гирлянды из фруктов и фантастические архитектурные перспективы. Чудесные светящиеся доспехи, с большими тусклыми пятнами, зонами, которые предвещают весеннюю болезнь льда, своего рода чесотку, мерцание воздушных пузырьков, которые образуются во льду при первой мягкой весенней температуре и объявляют о его предстоящей смерти. Движение над озером, сначала ограничившееся из-за становящихся все короче ночей – дни неожиданно быстро удлиняются: даже сейчас ночи это только все больше короткие паузы молочного света, светлой тени – стало затем опасным из-за сомнительной прочности ледяной равнины. Световые сигналы среди ночи становятся все чаще: красные, зеленые, белые ракеты, которые неожиданно вырываются над ледяной равниной, сначала пронзают небо как молнии, потом все медленнее спускаются по нему, пока луч света не испаряется в воздухе и расплывается с перламутровым отблеском теперь уже светлой ночи.

С тех пор как я нахожусь на этом фронте у Ладоги, я обычно дожидаюсь утра на морском берегу, на маленьком пляже, откуда лыжные патрули егерей отправляются в свою ночную разведку. Здесь они поднимают якорь, в этом мелком заливе: он, так сказать, порт патрулей «Sissit». Здесь все устроено как в настоящем порту: каркасы для лыж и винтовок, держатели одежды для белых маскировочных халатов выглядят здесь как разложенные для сушки рыболовные сети; штабеля ящиков боеприпасов похожи на те штабеля товаров, которые в речных портах ждут парома; вывески с кабалистическими знаками служебных инстанций, стрелки, которые обозначают минные поля, похожие на баржу сани для перевозки раненых, оружия и боеприпасов (некоторые сделаны из ткани или из резины, своего рода поставленные на полозья надувные лодки, другие – настоящие деревянные лодки с низким килем, точно как на море), все это способствует тому, чтобы создать атмосферу, чтобы передать иллюзию маленького порта. Каждые несколько часов совершается «спуск на воду» патруля. «Sissit» становятся в шеренгу на пляже, скользят в воду, как бы отталкиваются от берега, так сказать, и быстро исчезают в синеватом мерцании льда. Там вдали советский берег, нашпигованный орудиями для защиты ледового моста и канала имени Сталина, гигантской транспортной артерии, которая была построена большевиками, чтобы связать Белое море с Невой, то есть, с Финским заливом и Балтийским морем. Светлыми ночами можно невооруженным глазом заметить красное сверкание маяков, которые обозначают место выгрузки для прибывающих с моста конвоев грузовиков. Это ритмичное сверкание огней, регулярное мигание маяков, похоже на то, которое издалека объявляет на море о приближении к порту. Это было на рассвете сегодня утром, когда один пост сообщил о нескольких ракетах в направлении «моста». Я отправился с несколькими офицерами на косу, с которой открывается широкий вид на озеро. И немного мгновений позже я смог очень отчетливо различить в коротких интервалах пять, девять, двенадцать зеленых и красных сигнальных ракет, на расстоянии примерно десяти километров. Это был конвой, который пытался проехать. Все же, должно быть, что-то произошло, так как на этот раз примерно через десять минут сигналы повторились, с очень короткими промежутками. Конвои постепенно становятся все более редкими. Это последние. «Мост» уже хрустит, вдоль берега ледовый край уже становится мутным, крошится, покрывается белыми шрамами, площадь становится менее морщинистой, снег тает и оставляет хрустальную поверхность непокрытой, и сквозь это стекло можно увидеть дно озера (Ладожское озеро не очень глубокое: максимум пять или шесть метров), землю наносного грунта, в гладких складках, как плиссированная юбка. Это складки, которые сделали волны в наносном грунте. В нескольких местах, где глубина невелика, ледовая корка настолько толста, что она касается дна. Видны целые семьи рыб, которые заключены в тюрьму в хрустале, пленены в этой огромной морозильной камере. Солдаты идут ловить их с киркомотыгами, разбивают лед молотками и резцами, и вытаскивают рыб как из глетчера.

При первом таянии озеро открывает его необычные тайны. Позавчера я гулял поблизости маленького, затененного густыми светлыми березами залива. Группа солдат ударами кирки, сильными и осторожными движениями разбивала что-то похожее на большой зеленый хрустальный блок, в который вмерзли достойные сожаления тела нескольких финских солдат. (На соляном руднике Величка в Польше я в прошлом январе видел плененные в солевых кристаллах крохотные рыбы, морские растения, раковины). И когда я вчерашним утром путешествовал на берегу Ладоги, у устья одного спускающегося из леса Райккола ручья, я внезапно заметил, что я как раз гулял на ледяном своде, который покрывал реку. Подо мной я слышал, как бурлит вода, заглушенный шум течения. Я посмотрел вниз и увидел, как быстро течет вода прямо под моими ногами. Мне показалось, будто я иду по стеклянной пластине. Я почти парил в пустоте. Внезапно что-то вроде головокружения охватило меня. Втиснутый в лед, смоделированный в прозрачном кристалле, под подошвами моих сапог появился ряд удивительно красивых человеческих лиц. Ряд стеклянных масок. Как византийские иконы. Они смотрели на меня, пристально рассматривали меня. Губы были тонкими и бледными, волосы длинными, носы резкими, глаза большими и водянисто-светлыми. (Это не были человеческие тела, это не были трупы. Если бы это было так, то я умолчал бы о событии.) То, что представилось мне в ледяной пластине, было чудесной картиной, полной выражения мягкого, захватывающего сострадания. Это было как преходящая, живая тень людей, которые исчезли в тайне озера. У войны, у смерти иногда бывают такие таинственные нежные формы проявления высокого, поэтического дыхания. Война порой умеет превращать свои реалистичные картины в красоту, как будто ее саму внезапно одолевает сострадание, которое человек обязан проявлять к своему ближнему, которое природа должна проявлять к человеку. Нет никакого сомнения, это были образы русских солдат, которые погибли при попытке переехать реку. Бедные тела, которые всю зиму торчали скованными во льду, были унесены прочь первым весенним течением освобожденной из ледовой удавки реки. Но их лица остались выдавленными в стеклянной пластине, смоделированными в чистом, холодном, сине-зеленом хрустале. Они рассматривали меня спокойно и ясно, мне казалось, как будто они следовали взглядами за мной. Я стоял, наклонившись надо льдом. Я встал на колени, я водил рукой по льду над этими прозрачными лицами. Уже теплое солнце проникало сквозь лица, и вода, которая, бурля, текла мимо, отражала солнечные блики, отбрасывала их назад, водой, они зажигали что-то похожее на светлый огонь вокруг бледных, прозрачных лбов. Во второй половине дня я еще раз пришел к стеклянной могиле. Солнце уже почти расплавило эти мертвые картины. Они были только лишь воспоминанием, тенью лиц. Так исчезает человек, погашенный солнцем. Его жизнь ненадежна. Сегодня утром я не мог бриться перед зеркалом. Нет, я был не в состоянии делать это. Я закрыл глаза, я брился с закрытыми глазами.

30. Как фабричный двор после неудавшейся забастовки

На Ладожском озере, за Ленинградом, май

Нельзя понять тайну социальной жизни России и советской морали, если не учитывать тот основной факт, что огромное большинство советского народа – я имею в виду молодежь и взрослые до сорока, сорока пяти лет, т.е. всех те, которые не знали царского режима, так как они родились либо уже после революции, либо были в октябре 1917 года еще почти детьми – не имеет никакого представления о жизни после смерти, никакого ожидания и никакого подозрения о существовании потустороннего мира. Оно надеется, и оно не верит в будущий святой ореол. Оно не ожидает ничего. Это народ, который встречает смерть с закрытыми глазами и не надеется, что сможет открыть их вновь по ту сторону гладкой белой стены смерти. Когда я несколько лет назад был в Москве, я посетил могилу Ленина на Красной Площади. Меня сопровождал один рабочий, с которым я разговорился, когда стоял в очереди среди массы рабочих и крестьян (почти исключительно молодежь, среди которой очень много женщин) перед входом в Мавзолей. Наконец, я смог войти. В маленьком помещении, ясно освещенном ослепительно белым и холодным светом мощных прожекторов, я увидел перед собой Ленина в стеклянном гробу. Черный костюм, рыжая борода и рыжие волосы (совсем немного волос на большом голом черепе), белое как воск лицо с множеством желтых веснушек, правая рука прижата к бедру, левая на груди, со сжатым кулаком, крохотным белым, веснушчатым кулаком, так спал Ленин на красном знамени Парижской коммуны 1871 года. Круглая голова с мощным лбом отдыхала на подушке. «Череп Ленина похож на череп Бальфура», писал Герберт Уэллс. Четыре часовых с примкнутыми штыками стояли в карауле по четырем сторонам помещения, размер которого не превышает четыре квадратных метра. Рациональная капелла с четким контуром, ее вполне мог бы спроектировать Джио Понти. Капелла для сохранения реликвий святого, мощей из синтетической смолы и бакелита современного святого. Останавливаться перед стеклянным гробом запрещено. Масса людей медленно проходит мимо, один за другим, не останавливаясь. Я рассматривал забальзамированный труп Ленина. Теперь он мумия, мумия с внушительным присутствием в этом тесном помещении, в этом стеклянном гробу, под белым ослепительным светом электрических рефлекторов.

Я спросил рабочего, который шел со мной, с несколько укоризненным тоном: – Зачем вы забальзамировали его? Вы сделали из него мумию.

- Мы не верим в бессмертие души, – был ответ.

Этот ответ был ужасен, но понятен и честен. Впрочем, он мог бы быть немного более подробным. Так как вопрос не исчерпывается тем, что они не верят в бессмертие души. Уважение к мертвецам, культ мертвецов может стать высоким и благоговейным образом мыслей, даже и без веры в бессмертие души. Я думаю, речь здесь идет о представлении о смерти в ее голой эссенции. Смерть для коммунистов это плотная, гладкая, безоконная стена. Она ледяной, запертый сон. Пустой мир.

Я думал об этом сегодня утром, когда я вошел на советское солдатское кладбище. На краю леса Райккола, около Ладоги, на высотах – это не настоящие холмы, а мягкие, низкие возвышения, длинные почвенные складки – рядами стоят советские кладбища: голые огороженные участки, окруженные простыми заборами из штакетника или оградой из колючей проволоки. Это концентрационные лагеря для мертвецов. У входа на каждое кладбище возвышается что-то вроде триумфальной арки, окрашенный в красный цвет деревянный свод с серпом и молотом и несколькими словами, написанными белыми буквами. На этих кладбищах гораздо лучше, чем в антирелигиозных музеях и в пропагандистской литературе безбожников можно уяснить для себя представление, которое есть у коммунистов о смерти. Это абстрактная идея, которая застывает в своих физических, материальных формах, превращаясь в холодный и голый догматизм. Я хотел бы сказать – и я надеюсь, что внимание читателя на мгновение остановится на этом выражении – я хотел бы сказать, что «смерть для коммуниста – это остановившаяся машина». Остановившаяся машина: вот правильное слово. Прекрасная современная машина, из светящейся стали, из той почти синей стали, с ее колесами, ее цилиндрами, ее клапанами, ее системами рычагов, ее поршнями, теперь безжизненная и парализованная. Коммунистическая смерть. Танатос из хромированной стали. Машина, а отнюдь не моральный факт. Чисто физический, механический процесс, а вовсе не процесс моральной природы. И, все же, у машины тоже есть ее метафизическая сторона, машина тоже принадлежит к миру метафизики. Коммунисты еще не продвинулись вперед к этой более высокой точке воззрения на смерть как на «метафизическую машину». Все в коммунистической морали и мировоззрении связано с миром чувств, с миром живущих и живых вещей. Я хотел бы сказать, что коммунистическое кладбище – это превосходное, конкретное отображение абстрактной коммунистической морали, особенно в ее отношении к миру чувств в определенном смысле. Символы, которые украшают советские могилы, стоящие на могильных холмах стелы, с непосредственной экспрессивной силой воплощают один из основных элементов коммунистической морали, элемент ежедневного сосуществования с машинами, со «стальными живыми существами», отшлифованную и, я хотел бы сказать, почти «стилизованную» рабочую мораль. Однажды можно будет сказать, какая доля участия была у машины, у доверенного знакомства с машиной, в формировании морального мира коммунизма. Какова мера ответственности у машины и техники при определении коммунистической морали. Стелы вместо крестов стоят в строгой симметрии на могильных холмах. В большинстве случаев это металлические стелы. Очень редко они из камня.

У Майнилы, на фронте Валкеасаари, я видел советское солдатское кладбище, в котором стелы сделаны из камня, из того прекрасного красного гранита Карелии, из которого в значительной степени были построены старейшие дворцы и монументы города Петра Великого. На гранитных стелах стоят имена погребенных, которые почти все принадлежали к личному составу советской танковой части: наверху, над рядом имен – каждый могильный холм скрывает остатки нескольких солдат – высечено восходящее солнце, нашпигованное лучами, похожее на шестерню. В солнечном диске серп и молот. Меня удивил необычный факт, что стелы были из камня. Но когда я прошел вдоль рядов могил, я заметил, что на обратной стороне стел стояли еще следующие имена, и на этот раз это были финские имена. Только имя на каждой стеле. И над именем был выдолблен крест, голый лютеранский крест. Это были надгробные камни с кладбища финской деревни, которые русские сняли, так сказать, с законных могил, чтобы воспользоваться ими как надгробными камнями для своих собственных погибших. Я должен добавить, что это советское солдатское кладбище обустроено хорошо, с определенной заботливой тщательностью. Ограда не из колючей проволоки, а низкие перила из березы; и перед кладбищем короткая аллея, по обе стороны те же поставленные друг на друга гранитные блоки, которые соединены между собой гусеницами разбитых танков, экипажами которых были похороненные здесь танкисты. Но, впрочем, это единственное кладбище с надгробными камнями, которое я мог видеть, у всех других только железные могильные стелы. Эти симметрично сооруженные в голой земле железные стелы – ничто иное как полосы из тяжелой жести, или таблички для траншей, или куски брони или части кузовов машин и грузовиков, или маленькие чугунные колонны, которые непонятно откуда здесь взялись (пожалуй, это были маленькие колодезные колонны на площадях в центре деревни), а иногда даже уличные вывески или простые обитые жестью деревянные доски. Имена похороненных написаны на них неуклюжим шрифтом, в большинстве случаев кисточкой. Эти особенные могильные стелы, эти всходящие солнца как шестеренки, придают кладбищу вид двора на металлургическом заводе. Одного из тех дворов, на котором лежат разбросанные тут и там или сложенные в углу вдоль ограждающей стены сырые или наполовину обработанные металлические части, детали заржавевших машин, передаточные механизмы, которые ждут монтажа, или куски старых, превращенных в лом машин, которые должны отправиться на переплавку на литейный завод. Я вспоминаю, как я несколько лет назад посетил заводы Круппа в Эссене. И теперь, вспоминая об этом, перед моими глазами снова появляется огромный фабричный двор Круппа, как гигантское советское кладбище, усеянное стальными могильными стелами, маленькими чугунными колоннами, слитками, ржавыми шестернями, коленчатыми валами, частями котлов, металлическими листами, шестернями, похожими на восходящие солнца, гигантскими кранами. Это было в 1930 году, и заводы Круппа были в кризисе. Двор казался покинутым. Шлем полицейского возвышался перед решеткой рядом с входом. Изнутри колоссального ангара доносился ритмичный грохот металла, как удары огромного тамтама. Может, молот для обработки металла, может, пресс.

И теперь снова отражается этот ритмичный грохот, эти удары падающих молотов по серому стальному листу горизонта, этот глухой, низкий тамтам здесь в этой ледяной тишине не как канонада, а как металлический треск копра по слитку чугуна. Мне чуть ли не захотелось сказать, что это кладбище только что покинули рабочие. Потому что в странном сплетении мыслей это кладбище вызывает в моей памяти картину двора фабрики после неудавшейся забастовки, когда в тусклом свете поражения предметы, машины, орудия труда, все принимает необычный вид, необычную форму, почти убогую, жалкую форму, которая производит большое впечатление в ее тусклости и ее покорном отказе. Как предметы, машины, странные стальные животные, которые стоят перед запертыми воротами, перед белой гладкой и компактной стеной. Как символы жизни, которая натянута точно до границы, по другую сторону которой машина больше не живет. У имен, абстрактных символов, которые вырезаны или нарисованы на железных стелах советских кладбищ, есть тот же вес, то же значение (это вовсе не является выражением недостаточного уважения или христианского сострадания по отношению к погребенным под этими низкими холмами человеческим останками), что и красные и черные знаки на манометре, как написанные мелом на табличках возле котлов цифры, как температурная шкала на термометрах, как венки цифр на указателях скорости динамо-машин на электростанциях, как колеблющиеся красные стрелки в неоновых трубках радиопередатчиков. Также свет над лесом и над холмами, ледяной, неподвижный, синеватый похож на холодный яркий свет электростанции, химической лаборатории, прокатного стана на сталеплавильном комбинате. Что-то ужасно точное, абстрактное, математическое. Всюду эта одержимость техникой, специализацией, всегда голая и неумолимая атмосфера стахановского движения.

Можно почти спросить себя, нет ли у символов и имен на железных стелах того же веса, того же значения как у тех колонок цифр, которые на стенных досках у входа отдельных цехов советской фабрики сообщают о состоянии и среднем значении сделанной работы, о самом высоком и самом низком состоянии элементов производства, о достигнутом отдельным рабочим и всем коллективом уровне стахановских достижений. На железных стелах советских кладбищ могло бы быть написано не: «Здесь лежит...», а: «Высшие трудовые достижения погребенных под этими холмами товарищей...» Не содержат ли эти советские могильные символы, возможно, что-то религиозное? Эта страсть к смерти, эта одержимость смертью (смесь из садизма и мазохизма, которая весьма свойственна русскому народу), которая характеризует так много аспектов советской жизни? Также недостаток религиозности, отчаяние, абсолютная темнота, возможно, они и есть темные знаки бессознательного религиозного чувства, именно потому что они обратная сторона веры? Эти советские солдаты, которые так просто умирают, которые принимают смерть с таким неосознанно жадным, прожорливым равнодушием, ничего не знают о какой-нибудь религиозной грамматике, о каком-нибудь метафизическом синтаксисе. Они даже не знают, что существует евангелие. То, что они знают о Христе, они знают из картин в антирелигиозных документальных фильмах, детской иконографии антирелигиозных музеев, кощунственного фанатизма пропаганды безбожников. В одной московской церкви под распятием висит плакат с надписью: «Иисус Христос, мифическая личность, которая никогда не существовала». Ее цитирует также Андре Жид в своей книге «Возвращение из Советского Союза». Они знают, что они умрут, как умирает камень, как умирает кусок дерева. Как машина. Каким является или мог бы быть политический и социальный аспект этого состояния души, нелегко осознать или почувствовать. Слишком много элементов внутренней ситуации в России не доступны нашему пониманию, чтобы мы могли судить об этом. Но уже сейчас понятно, что этому народу не чуждо ничто человеческое, ничто нечеловеческое. Все в этой колоссальной трагедии ломает правила и границы вещей и человеческих фактов. Сегодня это уже народ, которого ненавидит Бога в себе самом, который ненавидит сам себя не только в подобном ему, но и в живых существах.

Я покидаю кладбище, отправляюсь в путь в деревню. Вокруг меня на холмах изгибаются триумфальные арки советских кладбищ. Лес Райккола закрывает горизонт своей высокой синей стеной. На дороге я встречаю группу пленных, которых сопровождает финский солдат. На носилках, которые несут четыре пленных, лежит русский раненый. Он, собственно не лежит, а почти сидит. Одна его нога разорвана взрывом ручной гранаты. Потом пленные, несущие носилки останавливаются, чтобы смениться. Они ставят носилки в снег, они останавливаются на мгновение, чтобы отдохнуть. Из барака выбегает собака, приближается к раненому, обнюхивает пропитанный кровью бинт. Раненый мягко берет ее за ошейник, он гладит ее, и в это же время он поднимает осколок льда, берет его в руку острым краем наружу и быстро бьет им зверя в лоб. Собака ревет от боли, вырывается, освобождается из железной хватки и бежит. Из зияющей раны на лбу течет кровь.

Раненый смеется! Пленные смеются. – Pois, pois! Дальше, дальше! – кричит конвоир. Маленькая процессия снова приходит в движение и исчезает в лесу.

31. Ариведерчи, Ленинград

Белоостров, ноябрь

Похоже, пришло время прокричать Ленинграду мое сердечное прощание. Уже почти целый год, с тех пор как я впервые прибыл на этот фронт, я снова и снова добираюсь до края траншей позиций под Белоостровом и из стрелковых ячеек маленьких передовых постов смотрю на огромный город, который лежит там, холодный и серый, в своей рамке из лесов и болот. И всегда, всякий раз, когда я покидаю этот фронт, я ощущаю неопределенную скорбь, мне кажется, будто я покидаю место, которое за это время стало дорогим моему сердцу из-за еще столь живых воспоминаний о трудной жизни во время этой зимы в этих темных лесах Карелии.

Ленинград сопротивляется. Мои прогнозы за прошлый февраль, когда многие поспешно предсказывали предстоящее падение осажденного города голодом, оправдались. Нынешние условия существования Ленинграда гораздо лучше, в некотором отношении, чем прошлой зимой. Большая часть населения за летние месяцы была эвакуирована через Ладожское озеро. На место понесших огромные потери из-за страданий ужасной зимы частей прибыли новые войска.

Теперь война вокруг «рабочей крепости», кажется, приспособилась к спокойствию, к отказу, почти к застою. Это уже не жесткая осадная война прошедших месяцев, постоянные обстрелы тяжелой артиллерией промышленных пригородов на юго-западе, яростный ритм атак и контратак. Что-то зрелое и усталое есть в висящем над крышами Ленинграда воздухе: это атмосфера чего-то угрожающе предстоящего, и в то же время бессознательной передышки. Мне почти хотелось бы сказать, атмосфера воспоминания. Бескрайний город до последних дней лежал в бледном мерцании его «белых ночей», которые постепенно уступали матовым и туманным осенним пространствам, в зеленоватом брезжащем полумраке. Тени финских солдат между деревьями призрачно ныряли в этом свете вечных сумерек. И русские разведывательные группы вдоль светлого края березовых лесов там перед нами передвигались медленно, как будто они устали, как будто они истощены светящейся неуступчивостью дня. И скоро уже будет зима, вновь никогда не кончающаяся зимняя ночь. Мне хотелось, чтобы у меня было время, чтобы описать меланхолию прохладного, влажного лета этого года, после такой жестокой зимы; монотонное падение осеннего дождя на листья, на железные крыши бараков, на клеенчатые дождевики солдат, на блестящие крупы лошадей. И я хотел бы суметь описать огромный город, так, как он лежит этой неповторимо мягкой поздней осенью перед моим взглядом через маленькое прямоугольное окно этого «корсу», этого убежища на самой передней линии передовых позиций у Белоострова. Это маленькое окно, в березовой раме. Через слегка запылившееся стекло пейзаж всегда выглядит несколько бледнее и несколько меньше, чем в действительности. Между краями окна картина города представляется мне как старая печатная гравюра, которая висит на стене «корсу», запыленная старая картинка с несколькими пятнами гнили тут и там. Небо немного смято в одном углу, справа вверху. Хмурое небо, тут и там залитое светлой голубизной (точно как будто река – вероятно, это мираж Невы – разливается на небе за свои берега и затопляет бледные белые низины, на которых разбросаны облака как острова парящего, прозрачного архипелага). Я внимательно рассматриваю цвет неба, цвет крыш, лесов: не является ли серый цвет действительно преобладающим тоном в этом ландшафте, на этой старой гравюре? Или, все же, это розовый цвет и неопределенный, мягкий отголосок коричневых и зеленых тонов в сверкающей синей яркости листвы деревьев? Город, кажется, зафиксирован карандашом художника в мгновение усталости и ожидания; точно в длинное, бескрайнее мгновение, в котором даже неживые вещи, кажется, иногда как живые существа, сожалея, желая, страстно хотят вернуться к навсегда умершему или из разочарования обманутому времени. Да, это так: в мгновение разочарования. Что-то прошло, что-то умерло в судьбе Ленинграда.

Кто точно наблюдает свет, который дождем падает вниз с неба этой старой гравюры, материю, из которой сделаны ее полумрак и ее тени, для того станут видны многочисленные знаки, открывающие тайну ее разочарования, подобные тому виду отказа, который в определенные моменты дня, кажется, охватывает пейзаж, прокрадывается в эту игру теней и света, как будто приближается конец природы, как будто печальный рок уже нависает над жизнью растений и животных, над перспективами деревьев, скал, водоемов, облаков. Не тень ли это, вероятно, войны, которая скрывает пожелтевший свет этой старой гравюры? Вероятно, это присутствие какого-то более глубокого чувства, аура, эмблема чего-то более интимного, более тайного, более рокового.

Я здесь, в этом «корсу» у Белоострова, перед маленьким окном с запылившимся стеклом. Когда я смотрю в него, я вижу профиль города, вырезанный на нежном горизонте. Уже почти целый год я свидетель этой осады, и для меня все еще невозможно в душевном состоянии простого свидетеля переживать эту безжалостную трагедию. Война получила теперь здесь очень точные очертания, приобрела однозначный характер. Она почти отделилась от нас. Она теперь больше похожа на картину, чем драму. Древняя картина. Больше чем на других участках русского фронта, война получила здесь вид и смысл антитезиса, противопоставления. Это не обычное и слишком простое противопоставление между Востоком и Западом, между Азией и Европой, а что-то вроде сравнения между обеими силами, которые сталкиваются внутри самой западной культуры. Здесь Запад поражает самого себя, в своем самом чувствительном и самом уязвимом месте. В месте, в котором самый древний и самый современный дух Европы встречаются, меряются силами, испытывают друг друга. Бесполезно повторять то, что писал Андре Жид в своем «Возвращении из Советского Союза»: «Ce que j'aime le plus dans Leningrad, c'est Saint-Petersbourg». То, что я больше всего люблю в Ленинграде, это Санкт-Петербург. Как можно понять драму Ленинграда, которая является синтезом всей русской драмы, если не охватывать одним и тем же взглядом, одним и тем же ощущением не только дворцы, церкви, крепости, сады, памятники императорского города, но и строения из цемента, стекла и стали, фабрики, школы, больницы, рабочие кварталы, эти неподвижные, точные, холодные, исключающие строения, которые возникли на краю старого города и даже в сердце царской столицы? Потому что невозможно в судьбе Ленинграда отделить «императорское» от «пролетарского», то, что является Святой Россией, от того, что представляет собой коммунистическую, атеистическую, техническую, научную Россию. Судьба Ленинграда предлагает нам пример чрезвычайной непрерывности и логики. «Окно», которое Петр Великий открыл в сторону Западной Европы, – это ничто иное как окно, открытое на светящийся и печальный мир машин, на опустошенный хромированный мир техники.

Жест царя, который широко распахнул «окно Санкт-Петербурга» в русской стене, – это также предвосхищение революционной воли Ленина, которая хочет сделать город Петра Великого не столицей азиатского государства, а столицей рабочей Европы. Теперь судьба огромных красных заводов «Красного Путиловца» та же, что и судьба Зимнего дворца, Таврического дворца, Исакиевского собора. Стальные машины, которые остановились на покинутых фабриках, теперь то же самое, что и позолоченная мебель в залах императорских и княжеских дворцов вдоль Фонтанки. Портреты Ленина, Сталина, Урицкого, Кирова на стенах фабрик, школ, спортивных залов, столовых и рабочих клубов, показывают теперь ту же пустоту и разочарованную скорбь, что и портреты царей, князей, бояр, генералов, адмиралов, послов, придворных, которые висят на стенах в приемных и залах Зимнего дворца и Адмиральского дворца. Даже советские солдаты, которых я вижу через окно этого «корсу», как они выделяются на краю траншей у железной дороги напротив Белоострова, как побледневшие картины на краю прошедшей истории, разочарованной, уже «прежней» жизни. Нечеткие картины, я хочу сказать, уже вне времени, «этого» времени. Война мчится по разрезам лет. Почти кажется, будто осада Ленинграда – это не что иное, как давно прошедшее событие, как будто она принадлежит далекой истории. Эти картины как человеческие фигуры, которые художник гравирует по краю гравюры, чтобы придать пейзажу человеческий масштаб и человеческие пропорции. Я этим хочу сказать, что люди на этой войне имеют значение только как элементы масштаба, сравнения, пропорции. В свете этих вечных сумерек севера купол Исаакиевского собора, величественно качаясь, поднимается на горизонте. Прозрачнее и призрачнее, чем тогда, когда я в прошлом феврале впервые увидел, как он ясно и незапятнанно поднимался на фоне зимнего ландшафта. Воздушно и призрачно как купола церквей на декорациях испанского религиозного спектакля «ауто сакраменталь», «священного действа»: как в том «дне» «El Majico prodijoso», «Волшебного мага» Педро Кальдерона де ла Барки, где купол Антиохии колеблется на зеленом небе за Киприаном и Дьяволом, в «belisimo laberinto de arboles, flores y plantas», «в красиво-стройном лабиринте стеблей, деревьев и цветов». Был светлый зимний день в мягких сероватых тонах, пронизанный глубоким синим безмолвием. Когда я поднял взгляд, я неожиданно увидел, как над крышами медленно качаясь над лежащим в тумане городом, поднимается огромный купол Исаакиевского собора. Это было похоже на пузырь воздуха в трубе стеклодува, как принесенная ветром личинка насекомого или как поднимающаяся с морского дна медуза. Постепенно он захватывал все небо, в точности как гиганская медуза.

Все же, сегодня купол только легко колеблется, отвесно поднимаясь над зеленым и розовым осенним ландшафтом, все кажется забытым, война кажется забытой, и на переднем плане истинная трагедия осажденного города приобретает форму и олицетворенный вид: это не война, не осада, а конец «их» запада. Теперь их трагедия уже не трагедия только одного города, но трагедия времени, эпохи, мифа. Час, место, время года и это растянувшееся молчание, подчеркнутое несколькими одинокими винтовочными выстрелами, несколькими далекими разрывами снарядов, дают темы для фантазии, для безучастных грез. Купол Исаакиевского собора взрывается беззвучно в бледном небе. Моторы, машины, приборы из сверкающей стали на красных фабриках лежат в агонии на цементных полах. Опустошенные улицы, усеянные трупами лошадей и расстрелянными машинами, отражаются в поблекших стеклах царских дворцов. Атмосфера разрядки, спокойствия, почти дали скрывает и смягчает формы проявления войны. Ленинград уже лежит вне нашего века, уже стоит на краю этого времени, этой войны.

Ариведерчи, Ленинград. Завтра я должен отправиться в ледяную уединенность Лапландии, на крайний север, на фронт Петсамо. Но однажды я вернусь, и снова буду сидеть здесь у этого окна, в этом финском «корсу» на самой передней линии, и снова буду задумчиво рассматривать этот меланхоличный ландшафт из деревьев и бетона.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Почему Волга – европейская река

Написано в 1948 году и позже как предисловие к новому изданию

Когда в июне 1941 в начале немецкого похода в Россию мои сообщения с украинского фронта начали появляться в «Corriere della Sera», они возбудили в итальянской публике большое удивление. Это был почти скандал. В английской, американской, скандинавской и швейцарской прессе их перепечатывали в больших отрывках, международное общественное мнение ценило их как единственное объективное сообщение, как единственное беспристрастное свидетельство о полях сражения в стране Советов. При всем том многим людям в Италии показалось, что мои наблюдения и рассуждение исходили не из честного, мужественного намерения говорить правду, а из моей особой симпатии к коммунистической России и, таким образом, из пристрастного и произвольного взгляда на события.

То, что я писал, было полной противоположностью всему тому, что писали и думали тогда в итальянской прессе о легкой и короткой войне против России. И так как мои репортажи открыто противоречили сообщениям всех других корреспондентов, в том числе и «Corriere della Sera», многие читатели сделали вывод, что меня мотивирует партийный дух. И было много таких, кто подозревал во мне пораженца и громко требовал моего немедленного отзыва с русского фронта и наказания. Сегодня любой может проверить, что я был дальновиден, и что симпатия, в которой меня упрекали, была только объективным проницательным пониманием коммунистической России, как мне даже заявил Тольятти, когда он посетил меня на Пасху в 1944 году и поздравил с моими сообщениями. Но объективное понимание было также в те времена преступлением. В сентябре 1941 года после вмешательства Геббельса немецкие военные власти выслали меня с русского фронта, вопреки протестам генерала Мессе, командующего итальянским экспедиционным корпусом в России. Хотя фашистская цензура, как военная, так и гражданская, пусть порой и неохотно, разрешала публикацию моих репортажей, Муссолини угрожал мне, что снова вышлет меня на остров Липари. Потом продержал меня четыре месяца в карантине, пока он в январе 1942, когда военные события – отступление Гитлера от Москвы до Смоленска – не подтвердили мою оценку и мои прогнозы, не приказал снова использовать меня на русском фронте. На этот раз я попросил и добился того, чтобы меня отправили в Финляндию, где у Гитлера не было непосредственной командной власти. И два последующих года до падения Муссолини я оставался в Финляндии. Через два дня после его отстранения от власти, 27 июля 1943 года, я вернулся в Италию.

Нельзя также оставлять без внимания, что я был военным корреспондентом Италии, в том же самом положении как остальные триста журналистов, прикомандированных к итальянским войскам на всех фронтах, в Ливии, на Балканах и в России: потому никто не удивился бы тому факту, что я находился при войсках держав «Оси», а не у англичан или у русских. Это не было моей личной виной, если я был гражданином одной из стран «Оси», и если русские, англичане и американцы были гражданами государств союзников.

С начала русской войны мое знание Советской России и ее проблем очень помогало мне обсуждать и оценивать природу событий и предвидеть их неизбежное развитие.

То, что я наблюдал на полях сражений, было только подтверждением, доказательством того, что я уже на протяжении двадцати лет писал о коммунистической России. («La rivolta dei Santi maledetti» в 1921 году, «Intelligenza di Lenin» в 1930, «Техника государственного переворота» в 1931, «Le bonhomme Lenin» в 1932).

Исходя из личного опыта касательно русских проблем, я всегда отказывался оценивать Советскую Россию с точки зрения, которую можно было называть «буржуазной», т.е. по необходимости необъективной. «Объективность не является основным элементом буржуазного интеллекта», писал я в 1930 году в моем предисловии к книге Рене Фюлёп-Мюллера «Лицо большевизма». И дальше я там говорил, что «самая надежная защита от опасности большевизма для буржуазного интеллекта должна была состоять в том, чтобы понять революционные феномены современной эпохи. Непонимание этих феноменов – это самый отчетливый знак декаданса буржуазии». И не только итальянской буржуазии, но и всей европейской буржуазии; английской в особенности. Еще сегодня самым интересным, в известном смысле окончательным приговором в ее адрес является тот, который либеральный английский экономист Кейнс высказал в своем знаменитом труде «A short view of Russia» в 1929 году. Я не согласен, что можно понять Советскую Россию, не избавившись до этого от своих буржуазных предубеждений; и ясно, что тот, кто не понял Советскую Россию, не может с ней бороться и тем более не может победить.

Среди многих буржуазных предубеждений о коммунистической России самым упрямым является тот, который представляет большевизм как типично азиатский феномен. Это объяснение большевистской революции и проблем, которые она ставит перед Европой, слишком простое и удобное, чтобы можно было надежно принять его. Название этой книги, «Волга рождается в Европе», как раз и хочет указать на этот жалкий ошибочный приговор. Уже в 1930 году я писал, что «лицо большевизма вовсе не имеет, как некоторые думают, азиатские черты. Это европейское лицо». Правда состоит в том, что коммунизм представляет собой типично европейский феномен. За дорическими колоннами пятилеток, за колоннами статистик Госплана, простирается не Азия, а другая Европа – «другая Европа». В том же самом смысле, как Америка тоже является другой Европой. Стальной купол марксизма + ленинизма + сталинизма (гигантская динамо-машина СССР в уравнении Ленина: советская власть + электрификация = большевизм) – это не мавзолей Чингисхана, а – как раз в том смысле, который не нравится буржуа – другой Парфенон Европы. «Волга», говорит Борис Пильняк, «впадает в Каспийское море». Да, но ее исток не в Азии, она берет свое начало в Европе. Она европейская река. Темза, Сена, Тибр (и Потомак тоже) – ее притоки.

Об этой правде тогда, в 1941 году (как и сегодня) нужно было напоминать, так как многие стали жертвой поверхностного предположения, мол, немецкая война против Советской России – это просто война Европы против Азии. В 1941 году немецкая Европа боролась против европейских народов, против европейских идеологий. Тогда, когда она воевала против Англии и Америки, и тогда, когда она вела войну против Советской России. «Если однажды», писал я тогда, «шум оружия утихнет и можно будет судить со спокойным чувством, тогда станет понятно, что эту войну против Советской России нельзя понимать как борьбу против монгольских орд нового Чингисхана. Ее надо понимать как одну из тех социальных войн, которые всегда предшествуют новому политическому и социальному порядку народов и подготавливают его».

Тогда эти слова были правильны, и они еще более правильны сегодня. Так как сегодня тот лозунг немецкой войны (четко выраженной гражданской войны) против Советской России, «Европа против Азии», стал лозунгом Североатлантического договора. И сегодня – как в 1941 году – обе противостоящих силы тоже не Европа и Азия, а мораль буржуа и мораль рабочего. Поэтому эта книга актуальна еще и сегодня, не столько потому, что она показывает «социальный» характер как последней, так и любой возможной будущей войны против Советской России, а потому что она раскрывает основную проблему сегодняшней Европы – непримиримость буржуазной морали и рабочей морали. И последняя из них – это мораль современного мира. По моему первоначальному замыслу эта книга должна была получить название «Война и забастовка». Не потому, что это название своим звучание вызывало бы в памяти «Войну и мир» Толстого (не существует аналогии между войной Германии против Советского Союза и романтичным, непродуманным походом Наполеона), а потому что он, как мне казалось, лучше, чем любой другой, подчеркивал социальный характер этой войны, и то основополагающее значение, которым обладала тогда и будет обладать завтра «рабочая мораль» в советской военной мощи, где наряду с оружием и такими элементами военного искусства как дисциплина, техническая подготовка, тактическая организация и т.д., преобладали и преобладают все те социальные элементы классовой борьбы и революционной техники пролетариата, которые можно обобщенно передать словом «забастовка».

Фашистская цензура запретила название «Война и забастовка», без сомнения, исходя из оправданной обеспокоенности, что читатели истолковали бы это название как противопоставление факта «забастовки» и факта «войны» и могли бы прийти к мысли, что самым эффективным оружием против войны, против любой войны, могла бы стать забастовка. Я хотел своим названием дать понять и то и другое. Поэтому я был вынужден утверждать то, что и фашистской цензуре нелегко было бы оспорить – источник Волги действительно находится в Европе, и Волга – это европейская река. Но также и это новое название не могло воспрепятствовать тому, что моя книга не была доставлена читателям: типография издательства «Bompiani», в которой тираж уже был упакован и лежал готовым к отправке, 18 февраля 1943 года стала жертвой воздушного налета, и весь тираж сгорел. Книга была во второй раз набрана в другой типографии, напечатана там и появилась в конце августа 1943 года. Но через немного дней, 15 сентября, немецкие военные власти, которые после перемирия 8 сентября превратились в оккупационные власти, приказали изъять ее: книгу пустили под пресс, и только в 1948 году она вышла новым изданием в Париже [затем в 1952 году в Италии, где это издание совершенно неожиданно завоевало большой успех у публики]. Из всего моего литературного творчества девять книг во время фашистского режима были запрещены или конфискованы. Название «Война и забастовка» казалось мне, во всяком случае, наиболее подходящим, чтобы подвигнуть умного читателя, который знает проблемы нашего времени и знает, что их нельзя решить без долгой и трудной борьбы, к серьезным размышлениям над более глубоким смыслом войны Германии против России и к тому, чтобы проследить моральные, социальные, технические элементы в этой борьбе не на жизнь, а на смерть между нацизмом и коммунизмом, которые делают ее эпизодом – до сегодняшнего дня самым страшным эпизодом – не многовековой борьбы между Европой и Азией, а классовой внутри самой Европы.

Немецкая война против Советского Союза была только «буржуазным» прологом пролетарской трагедии. Позвольте мне, пусть даже с необходимой осторожностью, представить здесь мое представление о трагедии, о которой сообщает этот пролог. Это будет пролетарской трагедией, так как в игре больше не будут участвовать политические и социальные учреждения, как они соответствуют буржуазии: мы испытаем борьбу уже не между буржуазными политическими и социальными учреждениями на одной и пролетарским политическим и социальным учреждениями на другой стороне, а борьбу между пролетарскими учреждениями демократической формы и демократического духа и пролетарскими учреждениями антидемократической формы. Это будет, при новых аспектах, повторение старой, вечной борьбы между демократией и антидемократией. Но на этот раз это больше не будет борьбой между двумя классами, «буржуазией» и «пролетариатом», а между двумя фракциями, на которые уже раскалывается пролетариат: демократической фракцией и антидемократический фракцией. Немецкая война против Советской России была последней попыткой буржуазии противостоять русскому коммунизму; эта попытка потерпела неудачу. Теперь буржуазная Европа больше не в состоянии ничего сделать – и я думаю, что не ошибаюсь в этом – против пролетарской России. Она отдала карты своей игры большой «буржуазной» демократии Америки. Мне представляется неизбежным, что будет и американская попытка противостоять русскому коммунизму. Даже если бы Америке удалось разгромить советскую власть, ее победа оставила бы без решения проблемы в Европе, которые будоражат дух пролетарских масс. Европа, мы не забываем этого, бедна: никогда она не могло бы стать демократической в американском понимании этого слова. Одна из основных ошибок антикоммунистической политики Америки в том, что там верят, что победа Америки над Советской России могла бы принести в Европу американскую демократию, которая является политической, социальной, экономической формой богатых стран, но не бедных стран. Американцы как в 1919, так и в 1945 году совершили одну и ту же ошибку: они полагали, что победа над Германией сначала Вильгельма II, а потом Гитлера, принесет Европе американскую демократию. Я не знаю, было ли это для них неожиданностью или разочарованием, когда они узнали, что последствиями их победы в 1919 году стали коммунизм и фашизм; сегодня они не меньше поражены и разочарованы, когда они констатируют, что Европа после 1945 года под воздействием страха перед предстоящей войной между США и СССР намеревается развиваться в антидемократическом смысле. Если же, напротив, конфликт между Америкой и Россией должен будет произойти только через много лет, если, следовательно, долгое мирное время позволило бы пролетарским массам Западной Европы пройти неизбежное развитие в демократическом смысле, тогда я твердо верю, что борьба между демократическими и антидемократическими принципами произойдет не в виде войны между буржуазной американской демократией и русским коммунизмом. В таком случае конфликт должен будет произойти между пролетарской демократией Западной Европы и пролетарской диктатурой России, между «рабочей моралью» Западной Европы и «рабочей моралью» Советской России. Вероятно, что в этой борьбе буржуазная американская демократия поддержала бы пролетарскую западноевропейскую демократию и еще раз дралась бы в интересах Европы, на войне, которая несла бы все аспекты и все характерные черты «европейской» войны, даже если бы в нее втянулись народы не только Европы, но и других частей света. Америка могла бы играть в этой борьбе только вторичную роль и внести свою долю только в форме веса своей материальной силы. Америка могла бы осуществлять чисто американскую политику, вероятно, в любой другой части мира, но не в Европе: раньше или позже Америка всегда придет к тому, чтобы следовать в Европе за политикой своих европейских союзников и драться в их интересах. Это похоже на то, что уже произошло с Персией, когда она вмешивалась во внутреннюю борьбу эллинского мира. И это похоже на то, что неизбежно произойдет также с Советской Россией: она втянется в конфликт с буржуазной американской демократией и с пролетарской демократией Западной Европы не в своих азиатских интересах, а в интересах европейских государств, которые она контролирует (Польша, Чехословакия, балканские страны, и т.д.) и где она поддерживает более или менее замаскированные формы пролетарской диктатуры. Она будет драться для Европы, в интересах европейских пролетарских диктатур. Наконец, Азия всегда следовала за политикой европейских государств, и всегда будет следовать за нею; то, что справедливо для Персии и для России, справедливо также для этой Азии Запада, которой для Европы теперь является Америка.

Эта книга – первая, которая делает видимым скрытый смысл этой европейской трагедии немецкой войны против Советской России. Она показывает не только природу и судьбу «социальной войны», но и советских солдат на поле боя: как они сражаются, как они атакуют, как они обороняются, как они убегают, как они сдаются, как они, часто до смерти, сопротивляются. Она показывает их дух, их военную тактику, их «рабочую мораль». При чтении этой книги никогда не забывайте это выражение: рабочая мораль. В этой книге вы своими глазами увидите и испытаете рабочую мораль, т.е. мораль современного мира, впервые на поле сражения.

Следовательно, главная проблема сегодняшней Европы такова: может ли буржуазная мораль защититься от рабочей морали? Возникнет ли будущее Европы из столкновения между буржуазной моралью и рабочей моралью, или из столкновения рабочей морали Западной Европы, воплощенной в неуклонно наступающей пролетарской демократии европейского Запада, с пролетарской диктатурой Советского Союза?

О войне в России есть несколько книг русских военных корреспондентов, и самой замечательной из них, пожалуй, можно назвать книгу Константина Симонова «Дни и ночи в Сталинграде» (так у автора, имеется в виду книга «Дни и ночи»). Все эти книги так пропитаны патриотической риторикой, так сильно подчинены потребностям коммунистической пропаганды, что их объективная и документальная ценность близка к нулю. В этих советских военных книгах русские офицеры и солдаты похожи на персонажей из «Bibliotheque Rose» графини де Сегюр, урожденной Софьи Ростопчиной. Забавно думать о том, что автор романов «Bibliotheque Rose» была дочерью того ужасного и причудливого графа Ростопчина, который приказал поджечь Москву. Авторы русских военных книг все подобны внукам графини Сегюр, женившимся на внучках графа Ростопчина. Русские офицеры и солдаты, которых вы встретите в таких книгах, сплошные герои, только золотые души, преисполненные нежных чувств, – это лишь бравые парни, способные к самым благородным жертвам и абсолютно неспособные на даже самый незначительный нечестный поступок. Никто из них никогда не боится, никто не убегает, никто не предает, никто не совершает акта жестокости или трусости. Но – и я с сожалением теперь обязан утверждать это – Советская Армия была единственной из всех участвовавших в этой войне армий в мире, которая предоставила врагу, т.е. армиям Гитлера, многочисленные «антисоветские» военные соединения, которые набирались из русских лагерей для военнопленных. Если бы у немцев были средства для этого, то они могли бы вооружить и использовать два миллиона советских пленных, большей частью украинцев, белорусов, кавказцев, черкесов, туркменов, татар. Это значит, что коммунизм, по крайней мере, примененный в России, недостаточно силен как идея, чтобы в рамках СССР сплавить в единое целое народы, отличные от русских по расе, языку и религии. В своей знаменитой речи 8 мая 1945 года Сталин благодарил все народы Советского Союза за их вклад в победу, за их непоколебимую верность: «но, прежде всего, русский народ».

Мораль, которая, кажется, подчиняются в этих русских военных книгах офицеры и солдаты, – это не «рабочая мораль», а мораль, которая только мало отличается от морали буржуа в общепринятом смысле. Чтобы подтвердить эту мою оценку, достаточно военных репортажей английских и американских корреспондентов, наиболее примечательными из которых, вероятно, являются те, которые Эрскин Колдуэлл, автор «Табачной дороги», собрал и позднее опубликовал под названием «Moscow under Fire» («Москва под огнем»). Эти американские и английские репортажи из-за их неестественного тона, неточного способа выражения, бессмысленности слишком обычных и повторяемых в пересказе героических эпизодов дают понять, что они рассказывают все, опираясь на слухи, а не на непосредственно пережитый опыт. Они писали вдали от полей сражения, по ту сторону Москвы, так как советские органы власти запрещали им ехать на фронт. И это частично объясняет, почему английские и американские военных корреспонденты, вопреки их претензии на то, что они свободны – самые свободные и самые мужественные в мире, в сравнении, по крайней мере, с нами, бедными романцами, трусливыми и лживыми, какими мы есть – должны были довольствоваться тем, что раздували официальные советские сообщения, часто писали под диктовку, и, как все советские военные корреспонденты, следовали директивам московской пропаганды. Я не сидел ни в Риме, ни в Берлине, и тем более не в Москве: я был на русском фронте, сначала с итальянскими и румынскими войсками на Украине, позже в финской армии в Карелии и Лапландии. Я описывал войну в России, и старался всего лишь объективно изображать то, что я видел, и предоставлял итальянской цензуре заботу вычеркивать из моих сообщений то, что они считали нецелесообразным или опасным сообщать итальянской публике. С другой стороны, я должен констатировать, что опубликованные тогда в «Corriere della Sera» и напечатанные здесь снова тексты за исключением лишь нескольких деталей представляют собой именно то, что я писал.

Естественно, что то, что читали между строками, было гораздо интереснее того, что я писал открыто. После двадцати лет фашизма, это значит, цензуры, итальянские писатели и журналисты стали мастерами в искусстве писать между строк. Впрочем, это типично итальянское, очень древнее искусство, так как уже много веков в Италии для писателя не было свободы. И итальянская публика достигла большого мастерства в чтении между строками. Также для иностранного читателя сегодня будет легко читать между строками моей книги, так как события, которые я предсказывал, позже стали реальностью и известны всем. Однако летом 1941 года, в начале войны с Россией, когда я писал главы «Волга рождается в Европе», было нелегко предвидеть поражение Германии, и было опасно делать благоприятные прогнозы для России. Нельзя забывать, что я был военным корреспондентом «Corriere della Sera», т.е. итальянской газеты. Читатель тем правильнее сможет оценить независимость моих оценок и выводов, если он вспомнит то лето 1941 года, когда все газеты союзников, включая английские, и вся нейтральная пресса, включая американскую, и общественное мнение всех стран, включая Францию, единогласно считали поражение России неизбежным.

Отношение Италии к войне против России существенно отличалось от отношения к этой войне Германии. Хотя на русском фронте воевала итальянская армия (200 тысяч человек, из которых только 14 тысяч, это семь процентов, вернулись на родину), общественное мнение Италии рассматривало войну против России как чисто немецкое дело, которое не вписывалось в рамки ограниченного Средиземным морем и Ливией итальянского ведения войны. Муссолини даже не утаивал – о чем сегодня свидетельствует дневник Чиано – своих расхождений с Гитлером по вопросу похода против России. Первый раз Гитлер переиграл Муссолини в августе 1939 года, когда Германия, не спрашивая и не подготавливая его, заключила союз с Россией и разрушила, таким образом, Антикоминтерновский пакт. Во второй раз Гитлер переиграл его в июне 1941 года, когда Германия, не спрашивая и не подготавливая его, объявила России войну.

Муссолини был, как известно, очень чувствителен, и его досада и злоба часто вырывались наружу. До тех пор, пока немцы побеждали везде и всюду, итальянцы были побиты на всех фронтах, кроме как на море. «Ах, если бы Бог в своей справедливости снизошел бы до того, чтобы подарить Гитлеру маленькое, совсем маленькое поражение!» Любую неудачу немцев Муссолини и итальянский народ восприняли бы с удовлетворением, почти как моральную компенсацию (согласно тому закону, который управляет всеми заключенными против природы союзами). Из-за этой психологической ситуации неудивительно, что в июне 1941 года, в начале войны с Россией, мои первые фронтовые репортажи вызвали большое удивление и почти скандал в Италии. Подавляющее большинство «буржуазных» читателей «Corriere della Sera» – тех, которые в душе желали, чтобы немцы сначала победили русских, а потом союзники победили бы саму Германию, но только Германию, разумеется, а не Италию заодно с ней, – эти читатели удивлялись не только тому, что я рискнул писать в абсолютном противоречии с тем, что писали все без исключения другие военные корреспонденты, а и тому, что то, что я писал, позволяли публиковать. Весь буржуазный мир был одновременно доволен и разозлен моими сообщениями. В рабочих кварталах больших промышленных городов севера мои сообщения пробуждали к новой жизни старые надежды, от которых никогда полностью не отказывались. Эудженио Реале, один из руководителей Коммунистической партии Италии, после войны посол в Варшаве и государственный секретарь в Министерстве иностранных дел, рассказывал мне, как на острове Понца, куда его сослали во время войны, все ссыльные и особенно коммунисты с понятным напряжением ждали мои сообщения и жадно их читали. – Из ваших репортажей, – говорил он мне, – мы начинали понимать, что Германия уже проиграла войну.

Я привожу свидетельство Реале, как раньше уже приводил свидетельство Тольятти, чтобы ответить тем, которые из моей и моих коллег функции военных корреспондентов на русском фронте хотят сделать вывод, что мы были дружественно настроены к Гитлеру. Должен ли я на самом деле снова повторить, что Германия была нашим союзником? Что было бы странно, если бы мы, вместо того, чтобы общаться с чиновниками, офицерами и солдатами Гитлера, поддерживали бы знакомство с чиновниками, офицерами и солдатами Сталина? Я уже упоминал о моем отзыве с фронта в Италию, последовавшее после немецких протестов. Войска Гитлера стояли перед воротами Москвы, русская армия, вопреки моим прогнозам, казалась окончательно и бесповоротно разбитой. Что побудило меня к тому, что я с самого начала был убежден, что Германия проиграет войну с Советским Союзом?

Уже в первые дни этого похода, в июне 1941 года, я наблюдал неповторимый факт: эта война впервые противопоставила друг другу не две армии, которые состояли обычным образом из крестьян, из сельских жителей (как французская, польская, итальянская, югославская, румынская армия), а две армии, которые в значительной степени состояли из рабочих; да, мораль как русской, так и немецкой армии больше не была «буржуазной моралью» сражавшихся до сих пор армий, а новой «рабочей моралью» этих высокоразвитых в промышленном отношении стран. До тех пор, т.е. с 1939 по 1941 годы, состоявшие преимущественно из крестьян армии не могли сопротивляться стальному немецкому удару кулаком, т.е. немецким рабочим армиям из маленьких, но исключительно подготовленных и оснащенных частей высококвалифицированных индустриальных рабочих и техников. Неожиданное крушение польской армии в 1939 году, французской армии в 1940 году, югославской армии в 1941 году объясняется также и, прежде всего, тем фактом, что крестьянским армиям, организованным как в Первой мировой войне и построенным на направленной на человека дисциплине, противостояли армии рабочих, которые удерживались дисциплиной, направленной на машину.

Мораль пехоты с давних времен, традиционных армий, почти исключительно основывалась на ценности человека, на чувстве сплоченности, которое привязывает человека к человеку, на корпоративном духе, который является формой солидарности между людьми одного и того же подразделения. Мораль современных армий, «рабочая мораль», основывается почти только на технических ценностях, в которых ценность человека находит только небольшое пространство, на чувстве сплоченности, которое привязывает человека к машине, на спаянном командном духе работы над отдельными частями, на технике.

В современных армиях человек зависит от машины, а не машина от человека. В обычных крестьянских армиях винтовка, т.е. индивидуальное оружие, пулемет, пушка зависят от человека, а не он от них. Крестьянские армии зависят от обуви, от улиц и дорог, от естественных преград, от времени года. Машины современных армий не знают естественных преград. Крестьянин медленен, он медлит, у него отсутствует фантазия и готовность быстро принимать решения. Рабочий быстр в своих решениях, и эта быстрота разрабатывается и поддерживается скоростью машины. Я добавлю, что машина обладает большей фантазией, чем человек, большей моральной свободой. Обе противостоящие друг другу армии, немецкая и русская, были созданы и построены одним и тем же способом – это были две рабочих армии. Но теперь немецкий военный потенциал, который на узком фронте и в быстром походе бесконечно показал свое превосходство над польским, французским или югославским военным потенциалом, на огромном русском фронте не мог справиться со своим заданием. Предпосылкой тактики молниеносной войны, чтобы она могла быть применена с успехом, является противник, сконцентрировавший все свои силы на узком фронте. В бескрайней ширине русской равнины немецкая армия потерялась как река в песке.

Если в первых дни похода против России гитлеровская армия внешне представляла собой огромную фабрику на марше, то всего две недели спустя она уже напоминала веер тонких моторизированных колонн, разбросанных по безграничному и качающемуся в пустоте пространству. Немецкий генеральный штаб оставил надежду на успешную молниеносную войну на русском фронте и вернулся к пехоте. В то время можно было наблюдать весьма необычный спектакль: та же гитлеровская армия, которая перешла русскую границу покрытая прочными стальными корпусами танков и автомобилей, постепенно превращалась в массу пехоты, вооруженную, оснащенную, обученную и организованную в соответствии с традиционными методами армий прежних времен. Немецкие солдаты продвигались пешком, под грузом своего снаряжения, с винтовками на плече, с ручными гранатами с длинной ручкой на портупее и в голенище сапог, точно так же, как я видел их когда-то в июле 1918 года, когда они во Франции, на фронте Шампани, шли против нас.

Причинами страшного урона в автомобилях с немецкой стороны были, прежде всего, огромные расстояния, состояние дорог или, лучше сказать, троп, которые частые дожди превращали в болота, и свойства территории, которая вовсе не была, как представляли многие и как она казалась на первый взгляд, плоской однообразной равниной, простирающейся в бесконечность без единой складки, без единого разлома, но представляла собой ряд маленьких плато, каждые пятнадцать или двадцать километров прерывавшихся впадинами глубиной до сотни метров, на дне которых медленно струился небольшой ленивый водоток, с немногочисленными деревнями на его берегах, в защищенном положении. Чтобы пересекать эти овраги с их крутыми, грязными склонами, немецким машинам приходилось прилагать огромные усилия; те автомобили, которым удалось не соскользнуть, не скатиться с крутого склона, разбившись на дне оврага, вынуждены были карабкаться на противоположный склон, и при этих усилиях у машин отказывали моторы, деформировались рамы шасси, ломались болты и оси, отваливались колеса. Каждый из этих оврагов стал кладбищем машин.

Нужно признать, что в 1941 году немецкие автомобильные колонны больше не были унифицированы, как это было в 1939 и 1940 году, т.е., состояли уже не из ограниченного количества типов машин немецкого производства, для которых в колоннах самоходных мастерских, которые следовали за каждой большой частью, лежали наготове запасные части. В 1941 году немецкие моторизированные колонны на русском фронте состояли из машин самых различных типов и марок, не только из немецких, но и из французских, итальянских, чешских, английских, американских («Пежо», «Рено», «Фиат», «Ситроен», «Форд» и даже «Роллс-Ройс»), которые немцы реквизировали в оккупированных странах. Если с одной из машин случалась авария, подвижная автомастерская не всегда могла предоставить ей запчасти, и автомобиль оставался лежать на дороге. Во время наполеоновского похода в 1812 году дороги Польши и Литвы, которые Великая армия использовала во время своего марша на Москву, были усеяны трупами лошадей, телегами для фуража и боеприпасов со сломанными осями. В 1941 году использованные немцами дороги были усеяны перевернутыми на бок автомобилями. Нужно добавить, что как только начинал идти дождь – а дождь каждый день шел полчаса или целый час – дороги покрывались тонким слоем липкой, скользкой грязи, похожей на слой глицерина, на котором колеса грузовиков буксовали вхолостую, и в этих напрасных усилиях двигатели и рамы ломались на куски. Роковой ошибкой немцев было то, что они вбили себе в голову, что им нужно любой ценой маршировать дальше вместо того, чтобы подождать, пока земля подсохнет.

Однажды один русский пленник объяснил немцам – но было уже слишком поздно: немецкие моторизированные колонны уже превратились в кучу покореженного ржавого железного лома – что русские, как только начинал идти дождь, получали приказ остановиться и ждать на месте, пока местность снова не высохнет, именно для того, чтобы не растрачивать без пользы машины и горючее, наверняка зная, что враг вопреки всем своим усилиям все равно не сможет продвинуться ни на шаг. Интересно отметить, что при достижении берега Днепра, недостаточно моторизированные итальянская и румынская армии были в гораздо лучшем состоянии, чем гитлеровские войска. Если мы не будем принимать во внимание разные политические соображения, которые могут иметь лишь небольшое значение для оценки ценности войск, нужно справедливости ради признать, что как итальянская, так и румынская армия показали на русском фронте великолепные доказательства мужества, стойкости и боевой мощи, и погибли, пусть даже и напрасно, с достойным удивления духом самопожертвования и исполнением долга. На украинских равнинах итальянская армия возместила свой несчастный и позорный поход в Греции – несчастный для войск, позорный для генерального штаба и для Муссолини. Я уже говорил, что из двухсот тысяч солдат армии генерала Мессе только четырнадцать тысяч вернулись домой; о румынах можно сказать, что ни один румынский солдат не увидел вновь свою страну. После первых военных месяцев в борьбе наступила непредвиденная перемена: на одной стороне огромная немецкая армия, которая превращалась постепенно в армию пехоты; на другой стороне маленькие, очень подвижные группы русских танков, экипажи которых в значительной степени состояли из рабочих с металлургических заводов Волги и Урала; хочется сказать: на одной стороне армия, которая все больше и больше становилась пешей крестьянской армией, на другой – армия, которая в значительной степени состояла из рабочих советской тяжелой промышленности, и из сельскохозяйственных рабочих, из рабочих сельского хозяйства, которое превратилось в промышленность. В первых главах этой книги я изобразил немецких солдат без ненависти и без симпатии, с абсолютной объективностью, причем я старался фиксировать их характер рабочих и не так сильно их характер солдат. Меня упрекали после войны, что я при моем общении с немецкими солдатами любых званий не сделал «даже жеста сопротивления». Но в чем такой жест, пожалуй, мог бы состоять? Я был репортером, и долг, который я возложил на самого себя как добровольный риск, был долгом объективно информировать, не считаясь с ограничениями фашистской пропаганды. Мой жест сопротивления – это мои статьи, эта книга «Волга рождается в Европе». Я родился в Прато, рабочем городе, я знаю рабочих, их характер, их мораль, их проблемы, своеобразный вид их человеческого бытия. Я отдаю предпочтение рабочему перед любым другим видом человека. Я никогда не противопоставлял себя рабочим, и никогда не буду делать это, даже тогда, когда они неправы. Это одна из причин, из-за чего некоторые полагали, что находят противоречия в моей жизни, которые являются, все же, только мнимыми противоречиями. В немецких солдатах я все больше искал рабочего, нежели солдата, меня все больше интересовал их социальный, нежели их военный характер. На русском фронте меня часто сбивало с толку сознание того, что я присутствую на ужасном процессе: одна рабочая армия пытается уничтожить другую рабочую армию. И тем, что меня волновало и возмущало, был тот факт, что немецкая рабочая армия была только инструментом этого «немецкого феодального коммунизма» (Карл Маркс уже в Манифесте 1848 года говорит о феодальном социализме), который можно было осознать как основной компонент нацизма. Германия – это страна, в которой индустриализация достигла высокого уровня. И все же немецкое сельское хозяйство осталось привязанным, хотя оно и использовала в широком масштабе современную технику и химию, к понятию частной собственности, и это понятие является понятием индивидуалистического происхождения и, следовательно, представляет собой преграду для широкой индустриализации сельского хозяйства. В Советской России, напротив, колхозы в гигантском масштабе полностью индустриализировали сельское хозяйство. Русские «крестьяне», в особенности на юге страны, это уже настоящие и истинные технические рабочие: они носят синие рабочие комбинезоны, у них наголо постриженные головы, они бреют свои большие, широкие, прямоугольные лица, которым борода прежнего «мужика» придавала тот определенный оттенок элегантности и серьезности. Их рабочие инструменты это больше не мотыга, лопата, коса, плуг и грабли, а сельскохозяйственные машины. Каждый колхоз владеет многими сотнями сельскохозяйственных машин, сотнями тракторов. Колхоз это не крестьянская усадьба, это фабрика. Шум от моторов тракторов, молотилок и плугов разносится по русской земле до горизонта. Чем глубже мы проникали на украинские равнины, тем чаще мы находили в колхозах каждой деревни сотни поставленных в ряд сельскохозяйственных машин, которые русские оставили во время своего отступления, не испортив их. Они взяли с собой только трактора и забрали пригодных для ношения оружия сельскохозяйственных рабочих.

И об армию сельскохозяйственных рабочих, поддержанных танковыми частями фабричных рабочих, разбилась на Волге немецкая армия. От Воронежа на восток вплоть до Волги советское отступление приобрело характер беспорядочного бегства. Нерусские войска (татары, белорусы, казаки, кавказцы) массово сдавались без единого выстрела, они требовали присоединиться к гитлеровской армии, чтобы бороться против большевиков. Но на Волге стояла рабочая армия. С первых страниц этой книги я утверждал, что та из двух противостоящих армий, которая обладает более широкой рабочей моралью, победит; этой фразой можно обобщить основную тему книги «Волга рождается в Европе». И победила Советская Армия, это колоссальное творение пятилеток: фаланга из рабочих-стахановцев, ударников и спецов, войска пехоты из сельскохозяйственных рабочих колхозов, дисциплинированных сельскохозяйственных фабрик, обученных сельскохозяйственных рабочих. Победоносная армия была армией из фабричных рабочих и из крестьян-рабочих, которые были инструментом рабочей идеологии. И эта идеология была тверже, сильнее, беспощаднее, менее индивидуалистической, менее разложившейся, чем немецкая мораль из-за ее исторических и психологических пережитков, которые остались в немецких массах в результате нацистского разложения «буржуазной морали».

Это не моя вина, если то, что я вчера писал о Германии, сегодня справедливо по отношению к русским. Поэтому коммунисты до вчерашнего дня хвалили меня, а теперь поливают меня грязью. Все в Европе из многовекового исторического и литературного опыта знают, что ответственность за события, которые угнетают человечество, всегда неизбежно падает на свободных людей, на тех, у кого есть мужество говорить правду.

Как тяжело быть в Европе свободным человеком: в предисловии к моей вышедшей в 1936 году книге «Побег в тюрьму» я писал: «Человеку свойственно не жить свободно на свободе, а свободно жить в тюрьме». Это определение положения свободных людей в Европе. Никого в Европе не ненавидят больше, не боятся больше, чем свободного человека, ни на кого больше не клевещут и никому не грозят больше, чем ему. Потому что свободный человек – это не ставшая осознанной человеческая свобода, а подсознательное всех их, кто не ведет со свободой свою игру, кто страдает в кабале. И никогда рабы не прощают свободного человека, за то, что он свободен и высказывает страдания и надежды порабощенных. Внутри сегодняшнего разложения Европы (и коммунизм это только особенное выражение разложения Европы) такова цена свободы: ненависть, оскорбление, обида, клевета. Трусы, лицемеры, подхалимы, рабы не терпят того, что свобода гуляет под солнцем.

Перевод с немецкого: В.К., 2013 г.

Content

Малапарте Курцио Волга рождается в Европе (ЛП)