АЛЕКСАНДР II. ТРАГЕДИЯ РЕФОРМАТОРА

Люди в судьбах реформ, реформы в судьбах людей

Сборник статей

Предисловие

В первой половине 2011 г. большинство российских научных и образовательных учреждений гуманитарного профиля, а также общественных организаций, претендующих на значимое место в политической жизни, сочли своим долгом отметить 150-летие освобождения крестьян от крепостной зависимости в России. Во многом это объясняется повышенным вниманием к данному юбилею. По данным опроса, проведенного в 2011 г. Всероссийским центром изучения общественного мнения (ВЦИОМ), отмену крепостного права в 1861 г. самым значимым событием российской истории XIX в. считают 62% россиян. Для сравнения: Отечественная война 1812 г. и восстание декабристов получили соответственно 28 и 22% голосов.

Такое внимание к событию, произошедшему полтора века назад, во многом было спровоцировано активной актуализацией реформ Александра II в массмедиа, энергичной эксплуатацией символики «освобождения», «прогресса» и т. д. («Александр II поныне остается единственным царем, при котором обществу удалось примириться с властью хотя бы на миг. Не его вина, что ни одну полноценную реформу нельзя в России довести до конца, не заплатив за это кровью». — Телепроект «Имя Россия — Александр II», телеканал «Россия», эфир 30 ноября 2008 г.). Немалое значение имело и то, что 19 февраля 1861 г. уже давно стало общепринятым рубежом разделения России на «старую» и «новую». Таким оно укрепилось и в сознании современников, и в дореволюционной историографии. Советские историки назначили этот день переходным от одной формации к другой: от феодализма к капитализму. Само выражение «девятнадцатое февраля» для образованного россиянина стало таким же понятным и значимым паролем, как «четырнадцатое декабря», «семнадцатое октября», «двенадцатый год», т. е. выражением, маркировавшим подобные переломные моменты — восстание декабристов в 1825 г., издание Манифеста о политических свободах 1905 г., победу над наполеоновской Францией в 1812 г.

Дополнительную значимость юбилею придало внимание к нему со стороны властных структур. 3 марта 2011 г. президент России Д.А. Медведев выступил на конференции «Великие реформы и модернизация России» в Петербурге и возложил цветы к могиле Александра II. Последнее символическое действие прямо указывало на желание нынешнего главы государства продемонстрировать некую преемственность между преобразованиями 1860–1870-х гг. и изменениями в политической и социально-экономической сферах 2000–2010 гг. В своем докладе президент заявил буквально следующее: «По сути, мы все продолжаем тот курс, который был проложен полтора века назад». Присутствовавшим в Мариинском дворце ясно давалось понять, что реформы обеих сравниваемых эпох требовали жертв, неоднозначно воспринимались в обществе, а их инициаторы и проводники в жизнь нередко подвергались несправедливой критике современников и потомков. Тем не менее преобразования Александра II открыли «путь России к экономическому прогрессу, к развитию, к развитию внутреннего рынка, к развитию промышленности». Президент не обошел своим вниманием вопрос, являющийся, по сути, ключевым при оценке преобразований 1860–1870-х гг.: какова их роль в том, что произошло в стране в начале XX в.? Почему Россия семь десятилетий шла своим особым, чрезвычайно трагическим путем? Подоплека этого вопроса в устах политика очевидна: какие уроки можно извлечь из истории александровских реформ при проведении и подготовки реформ нынешних?

Как известно, за преобразованиями 150-летней давности закрепилась характеристика «половинчатые и противоречивые», поскольку наследство царя-освободителя заключает в себе не только «славное», но и «неоднозначное». И вновь слова президента звучат как оправдание сегодняшних проблем: «Политические и социальные преобразования должны быть продуманными, рациональными, постепенными, но неуклонными». Недобрым словом был помянут один из столпов самодержавия — «военно-бюрократическая вертикаль власти», а в заочном историческом споре Николая I, Сталина и Александра II Медведев назвал победителем царя-освободителя и завершил свое выступление словами: «…главное мы поняли: поняли, что свобода всегда лучше, чем несвобода».

3 марта 2011 г. специальное торжественное заседание в храме Христа Спасителя в Москве провели иерархи Русской православной церкви, перед которыми выступил патриарх Кирилл с речью «Великие реформы императора Александра II — успешный пример модернизации». Прежде всего глава РПЦ обратил внимание на то, что эти преобразования прошли «без смуты и братоубийства, мирно и упорядоченно — в первую очередь благодаря мудрым и решительным действиям как государственной власти, так и общества».

Первый важный урок, который должна усвоить Россия сегодняшняя, — важные и мирные преобразования стали плодом «соработничества различных общественных групп», придерживавшихся различных идеологических направлений. Второй важный урок, по мнению патриарха Кирилла, заключался в том, что «впервые в послепетровской России модернизация национального масштаба не была связана с механическим копированием чужого опыта государственного управления, социального устройства и технического оснащения, но осуществлялась с опорой на нравственные нормы, духовную и культурную традицию народа». Далее, призывая к укреплению социального мира, патриарх сделал довольно двусмысленное заявление, сравнивая тогдашний отказ дворянства от части наследственных привилегий с сегодняшней необходимостью для имущих слоев России поделиться материальными благами со слоями малоимущими.

Юбилей крестьянской реформы 1861 г. оказался очень кстати, поскольку он пришелся на время обострения дискуссии о модернизации России уже в первой четверти XXI столетия. При этом дискуссия выходит далеко за академические рамки, поскольку она тесно связана с выбором пути, с формированием конкретного плана действий в экономической, социальной и политической сфере. При всем своем многообразии идеи преобразований складываются в два принципиально отличающихся друг от друга комплекса. Первый запускает необратимый и бюрократически неуправляемый процесс коренных социальных и культурных перемен перехода к гражданскому обществу с глубокой демократизацией системы государственного управления. Второй комплекс предусматривает установление границ информационного обмена, мобилизационную модель развития, выстраивание новой социальной иерархии, направленное государственное регулирование. Цели модернизации и движущие силы в обеих моделях радикально различаются. В первом случае процесс завершается глубинной перестройкой всего общества, во втором случае дело ограничивается только техническими заимствованиями. Для перестройки требуются усилия политически активного, ответственного общества, «технологическое обновление» может провести и «просвещенная бюрократия» в союзе с другими элитными группами{1}. Выбор между этими путями модернизации стоял перед Россией середины XIX в., перед таким же выбором стоит и Россия начала XXI в.

Дополнительную остроту дискуссиям о путях дальнейшего развития страны и дополнительный импульс к использованию исторического опыта александровских реформ придает видимое невооруженным взглядом сходство внутренней и внешней политической ситуации. В 1860-е гг. Российская империя приходила в себя после поражения в Крымской войне. В 2010-е гг. Россия (ее часть с имперским мышлением) переживает неудачу в войне холодной, закончившейся распадом СССР. Как в далекие годы, так и сейчас обществу пришлось испытать крайне болезненное усвоение новых представлений о справедливом и несправедливом порядке распределения собственности. Важным обстоятельством является и то, что правительственный аппарат как 150 лет назад, так и сегодня автономен по отношению к обществу. Это, с одной стороны, облегчает проведение непопулярных мероприятий, но с другой — делает проблематичным представление правительственной программы модернизации как проявления народной воли.

Актуализация истории реформ Александра II, акцентированная дидактичность опыта преобразований полуторавековой давности стали причинами того, что в центре внимания общественности и научных кругов находится не столько сама крестьянская реформа и даже не ее исторический контекст, а ее «уроки», возможность использовать ретроспективный материал в качестве аргументов в сегодняшнем политическом и научном диспуте. Об этом свидетельствуют сами названия юбилейных конференций: «Освобождение человека — реформаторские идеи в России и Европе (XIX–XXI вв.)» (ИНИОН, Германский исторический институт в Москве, Франко-российский центр); «Российский опыт реформ. К 150-летию Манифеста императора Александра II об освобождении крестьян от крепостной зависимости» (РГТЭУ, Российское дворянское собрание и Общероссийское общественное движение «За Веру и Отечество»); «Александр II и Авраам Линкольн» (Отделение историко-филологических наук РАН, Институт всеобщей истории РАН, Исторический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова, Государственный архив Российской Федерации); «Предтеча великих реформ. К 200-летию В.Г. Белинского и к 150-летию отмены крепостного права в России» (Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН). Конференция «Великая крестьянская реформа 1861 г. и ее влияние на развитие России» прошла в Темирязевской сельскохозяйственной академии. Российский государственный гуманитарный университет совместно с фондом «Русский мир» также провел конференцию «Великая реформа 1861». Здоровый дух позитивизма исходит от программы очень традиционной по своей направленности международной (до 1991 г. называлась бы всесоюзной) конференции «Реформы Александра П. К 150-летию отмены крепостного права», проведенной в Московском университете туризма и сервиса. Однако даже на ней темы почти половины заявленных докладов (19 из 41) отражают тягу скорее к «осмыслению», нежели к «изучению» преобразований 1860–1870-х гг.

На фоне многочисленных конференций особенно заметна «пассивность» научных журналов. Хотя традиция издания научных трудов «по случаю», порожденная отечественной историографией, заметно угасает, тем не менее такой активирующий момент, как общественно значимый юбилей, нельзя сбрасывать со счетов. И что же мы видим? В журнале «Вопросы истории» за 2010 и 2011 гг. статей о реформе не опубликовано. В журнале «Власть», где имеется довольно большой раздел «Отечественный опыт», такая же картина. Не посчитали нужным откликнуться на юбилей реформы и такие внимательные к отечественной истории журналы, как «Мир России. Universe of Russia* и «Новое литературное обозрение». В «Российской истории», в первом номере за юбилейный 2011 г., под грифом «К 150-летию Великой реформы» появилась аналитическая статья А.Н. Медушевского «Великая реформа и модернизация России», а также несколько публикаций, посвященных истории аграрных реформ{2}. Научная состоятельность последних бесспорна, однако при всей своей актуальности они уходят в «пограничье» крестьянской реформы. К этому же «пограничью» следует отнести и опубликованную во втором номере за 2011 г. работу И.А. Христофорова «Между частным и казенным: крестьянская реформа в государственной деревне, либеральная доктрина и споры о собственности»{3}, посвященную преобразованиям графа П.Д. Киселева 1830–1840-х гг. и развитию казенной деревни в 1860–1880-е гг. Несколько смягчает ситуацию публикация в № 4 основательной историографической статьи О.В. Большаковой «Между двумя юбилеями: англоязычная историография отмены крепостного права»{4}.

Анализ библиографии позволяет сделать вывод: за последние два десятилетия в отечественной исторической науке не назрела потребность в появлении новой основательной работы о реформе. Книга Б.Г. Литвака «Переворот 1861 года в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива» вышла в свет в 1991 г., и опять же ее основные тезисы связаны с претворением в жизнь положений 19 февраля. Напрашивается вопрос: в изучении подготовки реформы поставлена точка?

Создается впечатление, что в преддверии действительно значимого юбилея крестьянской реформы самым заметным явлением в сфере публикации научных трудов стало переиздание сборника Л.Г. Захаровой{5}. Особого внимания в этом сборнике заслуживает статья «Путь к теме», где показана логика исследования и дана впечатляющая картина условий работы историка во времена, когда работники незримого идеологического фронта зорко присматривали за работниками творческими. Научная значимость трудов Л.Г. Захаровой не вызывает никаких вопросов. Вопрос вызывает обоснованность фактического отказа от продолжения фундаментальных исследований крестьянской реформы, а именно такой вывод напрашивается при анализе отечественной библиографии и историографии. Дополнительную остроту данной ситуации придает то, что практически всем региональным работам по истории отмены крепостного права также впору отмечать 30–50-летние юбилеи своего выхода в свет{6}. Заметных успехов в изучении аграрной истории России добились исследователи, применяющие математические методы, — профессор Санкт-Петербургского государственного университета С.Г. Кащенко{7} и группа молодых ученых, защитивших кандидатские диссертации под его руководством.

Итоги отечественного и зарубежного изучения александровских реформ подведены в статьях Л.Г. Захаровой «Великие реформы 1860–1870-х гг.: поворотный пункт российской истории?»{8}и О.В. Большаковой «Между двумя юбилеями: англоязычная историография отмены крепостного права». Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что российские историки и их зарубежные коллеги имеют сходные мнения по целому ряду основных вопросов, связанных с проблемами изучения реформ Александра II. В качестве предпосылки преобразований уже не рассматривается пресловутая «революционная ситуация». Главной причиной перемен называется стремление сохранить за Россией статус великой державы. Прочные позиции занимают тезисы о том, что, несмотря на переживаемые трудности, крепостническая система была еще вполне жизнеспособна, но в обществе нарастало неприятие ее с моральных позиций. Дворянство все более и более испытывало душевный дискомфорт, связанный с «владением рабами». Хотя мнение современников о невыгодности подневольного труда не соответствовало действительности, оно играло важную роль в мотивации реформаторов.

Существование целого ряда фундаментальных трудов и большого числа исследований, проводившихся по разным методикам, не привело историческое сообщество к согласию по многим дискуссионным вопросам. Один из главных: углубляло ли освобождение крестьян и другие реформы 1860–1870-х гг. разделение страны на традиционное и вестернизированное общество, или, наоборот, смягчало? Так, «модернизаторы» полагали, что пореформенное устройство России не обеспечило условий для социального и технологического обновления, усилило разделение общества на две части — европеизированную и традиционную.

Интерес к изучению процесса модернизации в экономической сфере угас, а вопрос о культурном расколе остался. Требует тщательного осмысления правомерность и целесообразность разделения реформ первой, второй и третьей четверти XIX столетия, а также того, что получило название «контрреформ». Л.Г. Захарова предлагает избегать «прямолинейности в оценках Великих реформ, которая порой заметна в историографии, когда подчеркивается то непроходимая пропасть между эпохами, то полная непрерывность в поступательном движении самодержавия по пути преобразований»{9}. В дополнительных исследованиях нуждается вопрос о том, обладала ли либеральная бюрократия основательными знаниями о ситуации в стране, или применяла в России европейский опыт без должного учета особенностей ее предыдущего развития.

Продуктивным выглядит подход к изучению реформ, при котором отмена крепостного права рассматривается не как фундамент, на котором крепятся конструкции (прочие реформы), а такой, при котором преобразования эпохи Александра II представлены как более сложный механизм, когда действия одних узлов (реформ) оказывают на другие узлы неоднозначное влияние. По-прежнему преобразования изучаются изолированно одно от другого. До сих пор нет фундаментального исследования социально-экономических последствий военной реформы.

Требует основательной ревизии укоренившееся мнение о громадном воздействии преобразований на рост экономики во второй половине XIX в. Американский историк П. Готрелл сумел доказать, что при всем своем социальном и политическом значении влияние реформ на промышленность, сельское хозяйство и банковскую сферу следует оценивать осторожно{10}. Рано считать достаточно изученным и вопрос о последствиях отмены крепостного права для развития помещичьего и крестьянского хозяйства.

При том, что «рубежность» 1861 г. никем не оспаривается, глубина произошедшего перелома еще далеко не выяснена и в этом направлении исследователям еще многое предстоит сделать. Все понимают, что на следующий день после подписания любого закона ситуация в сфере, которую этот закон регулирует, остается практически той же самой. Сколько потребовалось времени для ощутимых изменений, когда ситуация оказывалась соответствующей букве и духу принятого закона? В этой связи продуктивным выглядит углубленное изучение институтов деревни, ее быта, сельскохозяйственных технологий и других социокультурных реалий. В равной степени это относится и к прочим сферам, претерпевшим преобразования в 1860–1870-е гг. (повседневность городская, университетская, военная, управленческая, банковская и т. д.). Разумеется, здесь речь идет об анализе того, как действие реформы проявлялось в конкретных жизненных ситуациях и как жизненные реалии влияли на проведение преобразований.

Одним из направлений в изучении российских реформ второй половины XIX в. является внимание к действующим лицам. Это объясняется как обоснованным признанием роли либеральной бюрократии в подготовке и проведении преобразований, так и пониманием того, что уже в николаевскую эпоху в государственном аппарате появилось большое число людей, готовых к переменам. Однако до сих пор в фокусе исследовательского внимания оказываются в основном главные персоны и ожидают своего часа те, кто обеспечивал проведение преобразований в губерниях, кто поддерживал реформаторов-политиков в недрах столичных канцелярий. Этот изъян в изучении процесса реформ становится еще более очевидным на фоне признания необходимости изучать интеллектуальный климат эпохи Александра II. Приведенный перечень проблем, которые трудно назвать решенными, можно было бы продолжить, однако его контуры не являются незыблемыми. Как отметила в своей статье О.В. Большакова, они меняются в соответствии с поворотами в подходах к изучению прошлого, зависят от «интеллектуальной моды». Поэтому в 1980-е гг. в зарубежной русистике интерес к истории конституционализма и перспективам либерализма в России объясняется заостренным вниманием к проблеме построения гражданского общества. В этом контексте освобождение крестьян стало рассматриваться как одна из предпосылок зарождения в Российской империи гражданского общества. Уход в небытие модернизационной парадигмы повлек за собой заметное снижение внимания англоязычных историков к Великой крестьянской реформе. Поскольку «проблема российской отсталости перестала быть idee fixe для большинства исследователей, отмена крепостного права утратила свою проблематичность и превратилась в непреложный факт, не требующий глубокого анализа»{11}. Изменения исследовательской конъюнктуры повернули взоры англоязычных специалистов на период 1890–1940-х гг., по отношению к которому Великие реформы являются далекой предысторией. Внимание ряда зарубежных историков сосредоточилось «на “периодах стабильности”, когда происходили, казалось бы, незаметные, но глубинные трансформации в структурах семьи, частной собственности, национальной и тендерной идентичности, — это вторая половина XVIII в., николаевское царствование. В таком контексте отмена крепостного права и как крупное политическое событие, и как акт “социальной инженерии” оказывается вне поля зрения исследователей (или же выступает в качестве фона, на котором разворачивается изучение какой-либо проблемы)»{12}.

14–15 марта 2011 г. Европейский университет в Санкт-Петербурге и Санкт-Петербургский институт истории РАН при поддержке федерального государственного унитарного предприятия «Гознак» провели конференцию, ставшую отправной точкой для публикации предлагаемого на суд читателей сборника. Выбор дат был не случаен: после громогласно отмечавшегося 3 марта (обратим внимание, по новому стилю) 150-летия отмены крепостного права 130-я годовщина трагической гибели царя-освободителя по большей части была обойдена вниманием. Объединяя две памятные даты, мы хотели бы говорить не только и не столько об отмене крепостного права, сколько обо всей эпохе Великих реформ, продолжавшей свое существование в исторической памяти народов Российской империи (см. статьи М.А. Коркиной и Н.Н. Родигиной, М.А. Витухновской-Кауппала). Главная идея конференции заключалась в попытке помещения процесса подготовки и осуществления преобразований 1860–1870-х гг. в «человеческое измерение». Отсюда — подзаголовок и название двух секций: «Люди в судьбах реформ» и «Реформы в судьбах людей». В первую очередь речь шла о влиянии на реформы личностного фактора: каким образом отдельные люди, не только император Александр II и его ближайшее окружение, но и менее титулованные, а подчас и малоизвестные реформаторы, влияли на судьбы преобразований. Каковы были будни реформаторов, их путь во власть, личные связи, взгляды, проекты. Больше всего внимания было уделено вел. кн. Константину Николаевичу (К.В. Сак) и «Константиновнам» (А.П. Шевырев, В.Л. Степанов). Неожиданной в сонме реформаторов оказалась фигура главы III отделения В.А. Долгорукова (О.Ю. Абакумов). Судьба реформатора в провинции была освещена на примере личности Е.И. Барановского (СВ. Любичанковский).

На другом полюсе находился вопрос о влиянии реформ на судьбы отдельных людей и целых народов (П. Кауппала), не только коренное переустройство различных сфер жизни (Н.Г. Патрушева), но и малозаметные на первый взгляд изменения в повседневной жизни (В.В. Лапин). Работа еще одной секции — «Царствование Александра II: реформы символики, символы реформ» — сосредоточивалась на реформе городской и территориальной геральдики, а также на воплощении идей и настроений александровского царствования в невербальной форме, в виде символов разного рода. Наконец, участники четвертой секции — «Репрезентация, память, историография» — в своей работе касались всех сторон процесса коммеморации как самого императора Александра II, так и его деяний (В.В. Ведерников, Ю.А. Сафронова).

Б.М. Фирсов (почетный ректор ЕУСПб), внимательно наблюдая за ходом конференции, во время своего выступления в дискуссии привел строки из записной книжки Ильфа и Петрова, которые удивительно точно характеризуют современное состояние исследований истории Великих реформ и представлений о них власти и общества: «Всю дорогу пели волжские песни, играли в карты, а на Волгу так и не взглянули». И действительно, в докладах и прениях основное внимание обращалось на образ реформы и реформаторов, сложившийся в умах современников и потомков, на историческую память об этом событии и т. д., тогда как о самой реформе говорилось совсем немного. Это — явная тенденция, причем проявляющаяся в различных проблемных полях. Так, международные конференции, посвященные Отечественной войне 1812 г. (сентябрь 2012 г. — Франко-российский центр гуманитарных и общественных наук; май 2012 г. — Германский исторический институт в Москве), называются соответственно: «Наполеоновские войны на ментальных картах Европы: историческое сознание и литературные мифы» и «После грозы. 1812 год в коллективной памяти России». С особой рельефностью смена парадигм проявилась в выступлении на «французской» конференции участника, который на основании военных архивов предпринял традиционную попытку ликвидировать одно из «белых пятен» в истории кампании 1805 г. Выглядело это как сообщение на неведомом языке в отсутствие переводчика.

Поскольку научные конференции всегда рассматриваются как своеобразная «проба пульса», они очень важны для выявления тенденций в развитии научной мысли. В этой связи резонными являются вопросы одного из участников (Б.И. Колоницкого): какие темы предлагать аспирантам, исходя из представлений об общественном «запросе», и насколько в ходе конференции удается выявить логику развития профессии историка и истории как научной дисциплины?

В ходе дискуссии был затронут и вопрос о причинах того, почему историческая значимость Александра II, несмотря на эпохальный характер его царствования, остается весомой лишь в сравнительно узком кругу профессиональных историков. Было предложено объяснение (А.П. Шевырев) сравнительного «безразличия» к фигуре Александра II. Советская историография обходила вниманием личность этого императора отчасти по причине негласного запрета на описание всех самодержцев, кроме Ивана IV и Петра I, а отчасти потому, что сама фигура «освободителя» оказалась крайне неудобной для ее «втискивания» в рамки существовавших историографических схем. В постсоветский период, с его характерной тягой к радикальной ревизии прежних представлений о прошлом, в центре внимания оказались Павел I, Петр III, Александр III, Николай II, т. е. те самодержцы, о которых ранее писали «плохо». Образ Александра-Освободителя, равно как и Александра Благословенного, не требовал пересмотра, чем и объясняется индифферентность исторического сообщества к этим фигурам. Была названа еще одна возможная причина этого явления (В.В. Лапин). Как известно, советская историография отличалась «безлюдностью»: все события развивались как будто без участия действующих лиц. Когда произошла «историческая контрреволюция», маятник качнулся в другую сторону: стали писать о персоне без ее деятельности, и этот царь сразу поблек на фоне грандиозных событий его царствования.

Значительным проблемным узлом истории преобразований Александра II назван (В.В. Ведерников) раскол между реформаторами и революционерами, которые до 1859 г. выступали единой командой (М.Н. Катков, вел. кн. Елена Павловна, М.П. Погодин, А.И. Герцен, Н.Г. Чернышевский). Еще одну проблему формирования образа Александра II в советской историографии (по мнению М.Д. Долбилова) создала двусмысленность темы народовольческого террора.

В ходе дискуссии указывалось на необходимость и продуктивность сравнительного подхода (Е.А. Правилова) со ссылкой на проведение семинара о реформах в Турции в 1860-е гг., на котором рассматривался вопрос о превращении этого государства в европеизированную страну, быстро преодолевающую социально-экономическое отставание. При этом помещение реформ 1860-х гг. в перспективу выбора и возможностей подталкивает к выводу, что роль личностей в этом процессе оказывается не столь уж и значительной. Также в дискуссии прозвучало предложение рассматривать долгосрочные последствия перемен, оценить роль реформы в создании революционной обстановки (Ю.И. Басилов), как это произошло, по мнению некоторых немецких историков, в Германии. Там реформы 1807–1813 гг. создали «горизонт ожиданий» для социальных сил, оставшихся недовольными так называемыми половинчатыми реформами, которые и привели Пруссию к революции 1848 г. В результате проведения земской и городской реформы в России появились новые люди — носители новой политической культуры, которым было откровенно тесно в рамках самодержавия, не способного к радикальным реформам и к диалогу с политическими оппонентами. В дискуссии отмечалось (М.Д. Долбилов), что заметное в историографии и в ходе данной конференции тяготение к уже упоминавшемуся «историческому контексту» реформы 1861 г. создает сомнительное впечатление достаточно основательной изученности самого эпохального события, его подготовки и проведения. На самом же деле здесь немало дискуссионных проблем. Одна из них — личное участие царя в подготовке и проведении реформ, другая — особенности работы бюрократического аппарата в условиях радикальных социально-экономических перемен. В фокус внимания историков должны попасть сложные взаимоотношения внутри российской элиты, взаимодействие ее различных влиятельных представителей.

Подведение итогов конференции позволяет сделать вывод о том, что трудно ожидать возврата к эпохе, когда создавались работы, подобные уже упоминавшейся монографии Л.Г. Захаровой. Сегодня главное — осмысление событий прошлого на основе уже введенных в оборот источников, их новое прочтение, предложение и обоснование новых подходов к изучению эпохи Великих реформ Александра II.

Владимир Лапин

Владимир Ведерников.

ВЕЛИКАЯ РЕФОРМА ИЛИ РЕВОЛЮЦИОННАЯ СИТУАЦИЯ?

(к оценке движущих сил преобразований в отечественной историографии 1871–1986 гг.)

В историю общественной мысли и общественного движения России середина XIX в. вошла как важная переломная эпоха, сопоставимая, пожалуй, только с временем Петровских реформ. При этом основное ее содержание оценивалось в научной и публицистической литературе неоднозначно. Одним из первых, кто проанализировал преобразования 60-х гг. как внутренне единый процесс, был публицист и общественный деятель А. А. Головачев, опубликовавший в 1871–1872 гг. цикл статей «Десять лет реформ». В своем труде, отличавшемся критической направленностью по отношению к уже проведенным преобразованиям, он доказывал, что окончательный разрыв с прошлым еще не достигнут. «Мы не видим в новых законах ограждения новых начал от старых принципов», — писал автор{13}. Причину же реформ он усматривал в поражении России в Крымской войне{14}. Вышедшая двадцатью годами позже книга Г.А. Джаншиева была написана в форме «исторических справок» к юбилеям реформ. Появившаяся в период ревизии реформ, она отстаивала наследие 60-х гг. от покушений реакции. Поэтому Джаншиев старался не замечать недостатков преобразований, а причину их склонен был усматривать в духе гуманизма, сочувствия к крестьянам, характерном для людей сороковых годов. По его убеждению, крестьяне спокойно ждали своего освобождения, а слухи о возможных беспорядках были безосновательны и инспирировались в целях противодействия реформам реакционной партией{15}.

История преобразований была подробно изложена в курсе лекций А.А. Корнилова. Его работа, написанная вскоре после Первой русской революции, проникнута скепсисом по отношению к реформистским потенциям власти. В его изображении Александр II — умеренный консерватор, который «сделался сторонником реформ не в силу своей симпатии к людям, произносившим в сороковые годы свои аннибаловы клятвы против крепостного права, а в силу прочно сознанного им в эпоху Крымской войны убеждения в необходимости умеренных преобразований»{16}. Из-за слабости общественного движения именно умеренные консерваторы и были главными двигателями реформ. Крестьяне же, «пока разрабатывалась реформа, с необыкновенным терпением в течение четырех лет ждали решения своей участи»{17}. С еще большим скептицизмом оценивал результаты преобразований Н.А. Котляревский. Если для Корнилова реформы, при всех их недостатках, все же символизировали разрыв дореформенной и пореформенной эпох, то для Котляревского «шестидесятые годы, как и последующая вереница лет, вплоть до событий 1905 г., были эпилогом дореформенной России, а не первыми годами России обновленной и возрожденной»{18}. Считая, что накануне освобождения «народная масса успела сильно озлобиться», а «крестьянские волнения и бунты учащались»{19}, Котляревский все же ни им, ни радикальному направлению общественного движения не отводил решающей роли в подготовке преобразований. «Иные силы двигали тогда нашей жизнью и не радикальным кругам тогдашнего общества обязаны мы той подготовительной работой, которая в 1861 г. надломила главный устой дореформенного строя», — писал он{20}.

50-летие реформы вызвало поток документальных публикаций, научных и публицистических статей. В числе писавших о реформе были и ведущие марксистские публицисты Г.В. Плеханов и В.И. Ленин. Плеханов крайне критично оценивал реформу 1861 г., равно как и либеральную апологетику освобождения крестьян. Указывая на возрастание числа крестьянских волнений, он тем не менее не считал их силой, способной побудить правительство к отмене крепостного права. Главную причину реформы Плеханов, исходя из марксистской доктрины, усматривал в экономическом факторе, который приводил «наиболее образованных помещиков к той мысли, что поддержание крепостной зависимости не так выгодно для их сословия, как это думают его невежественные представители»{21}.

Эта идея Плеханова была конкретизирована в работах М.Н. Покровского — единственного историка-профессионала, стоявшего на марксистских позициях. По его мнению, повышение хлебных цен на мировом рынке делало для помещика невыгодной барщинную систему хозяйства и заставляло искать выход в крестьянской реформе, исходившей «не от юридических или моральных соображений, а от чисто экономического расчета»{22}. Правительство, обескураженное поражением в войне, было напугано не столько уже существующими крестьянскими волнениями, сколько самой возможностью их возникновения в ослабленной поражениями стране. Революционному движению Покровский также не отводил сколько-нибудь значимой роли. «В руках Чернышевского и его кружка никакой реальной силы не было», — писал он, показывая, что радикалы не имели никаких контактов ни с крестьянским, ни с рабочим движением. Результаты реформ Покровский оценивал чрезвычайно высоко, считая, что Россия превратилась в «буржуазную монархию». Само содержание эпохи оценено исследователем неоднозначно. В «Русской истории с древнейших времен» раздел назван нейтрально: «Шестидесятые годы», но в вышедшем несколько ранее томе «Истории России в XIX веке» Покровский называл 19 февраля «революцией сверху»{23}.

Итак, дореволюционная историография, несмотря на существенную разницу в теоретико-методологических подходах и оценке последствий преобразований, решающую роль в осуществлении реформ отводила правительственному аппарату и не рассматривала ни крестьянские волнения, ни радикальное крыло общественного движения в качестве силы, противостоящей режиму. Справедливости ради отмечу, что революционная тема присутствовала в публицистике современников реформы. Как «революцию» оценил готовящиеся преобразования А.И. Герцен. Однако эту «революцию» он трактовал исключительно как радикальную смену внутриполитического курса, последствием которой и будет освобождение крестьян. По его словам, «для этой перемены достаточно было одной несчастной войны и ряда уступок общественному мнению со стороны правительства»{24}. Иначе говоря, своеобразие «революции» заключалось в том, что она могла реализоваться без массового народного движения, без насилия, благодаря солидарным действиям власти и общества.

Совершенно иное содержание имеет революционная тема в публицистике В.И. Ленина, концепция которого выглядит достаточно противоречиво. В статье «Гонители земства и Аннибалы либерализма», опубликованной в 1901 г., Ленин еще говорил не об объективной возможности революционного взрыва в России, а о субъективной оценке таких факторов, как национально-освободительное движение, требования политических реформ, студенческие волнения. Поэтому «самый осторожный и трезвый политик должен был бы признать революционный взрыв вполне возможным и крестьянское восстание опасностью весьма серьезной»{25}. В этой работе Ленин использовал доступные исторические источники, в частности мемуары Л.Ф. Пантелеева, письма К.Д. Кавелина А.И. Герцену, а также работы по истории общественного движения М.П. Драгоманова и В.Л. Бурцева{26}. Возможно, поэтому факторы общественного подъема описаны достаточно конкретно и узнаваемо, а вот стержневой для проблемы революции вопрос о крестьянских выступлениях охарактеризован чрезвычайно неконкретно.

Двойственно и содержание ленинских статей 1911 г., посвященных юбилею освобождения. Придавая наибольшее значение революционерам, которые «играли величайшую историческую роль в общественной борьбе и во всех социальных кризисах даже тогда, когда эти кризисы вели к половинчатым реформам»{27}, Ленин одновременно констатировал крайнюю слабость «тех общественных элементов, интересы которых требовали преобразования»{28}. Слабым и распыленным выглядит в его изображении и крестьянское движение. Примечательно, что в числе причин реформы оно оказывается на последнем месте после экономического фактора и поражения в Крымской войне{29}. Только в работе 1915 г. «Крах II Интернационала» Ленин называет период 1859–1861 гг. «революционной ситуацией», ничем не аргументируя свое мнение. Никакого влияния на профессиональное сообщество историков работы Ленина не оказали, да и не могли оказать, поскольку они были политической публицистикой, преследовавшей не научные, а актуальные политические задачи. Поэтому нет ничего удивительного в том, что ленинские работы остались вне поля зрения не только историков немарксистского направления, но и М.Н. Покровского.

После победы революции марксизм утвердился как единственно верная методология, а Покровский стал признанным лидером школы историков-марксистов{30}. Поэтому формирование взглядов историка на роль революции и ее связи с реформой представляет интерес в рамках нашей темы.

Как известно, внимание Покровского к марксизму было обусловлено теми поисками новых социологических идей, которые характеризовали развитие исторической науки на рубеже веков. Старший современник Покровского П.Н. Милюков вспоминал, что его поколение, отвергая значение истории повествовательной, желало приблизить принципы исторического исследования к экспериментальному научному знанию, перейти «от истории событий к истории быта»{31}. Этой потребности отвечал экономический материализм. Концентрированное выражение идеи экономического материализма получили в предисловии Покровского к его «Очерку истории русской культуры». По утверждению ученого, «исторический материализм является не чем другим, как попыткой приложить общенаучные методы к изучению исторических явлений». По мнению историка, ход исторического процесса объясняется закономерностями, лежащими вне воли и сознания отдельной личности. Важнейшей сферой, влияющей на поведение человека, является экономика, «поскольку человек физиологически подчинен тем же законам, как и все органические существа, стало быть, главной его потребностью является потребность питания («все, что живет, питается и все, что питается, живет»), а с другой стороны, его сознательная жизнь предполагает, как необходимое условие, его жизнь органическую (организм умерший лишен сознания), то потребность в поддержании организма, потребность питания, есть основная потребность человека, как и всякого другого живого существа; только после удовлетворения этой потребности он может думать о других — и его деятельность, направленная к удовлетворению этой потребности, есть основная деятельность человека. Значит, “главными” культурными фактами являются факты экономической культуры, история хозяйства — ибо основной задачей хозяйства является добывание пищи»{32}. Такая трактовка исторического процесса не исключала возможности революционного преобразования действительности, но рассматривала эту возможность лишь как реализацию через действия людей объективных экономических закономерностей. Следовательно, любая альтернативность исторического процесса была совершенно исключена, а значит, в концепции Покровского вовсе не находилось места для революционной ситуации[1]. Революция, как известно, в марксистской социологии связана с переходом от одной формации к другой. Покровский же считал, что стержнем, определяющим ход русской истории, была борьба между торговым и промышленным капиталом — частями одной капиталистической формации.

Правда, Покровский иногда называл преобразования 1860-х гг. «революциями сверху», что было для него синонимом радикальности реформ. Вплоть до конца 1920-х гг., оценивая мотивы реформ 1860-х гг., он не отводил решающего значения крестьянскому движению и подчеркивал крайнюю слабость революционного подполья. Полемизируя с некими «буржуазными» историками, Покровский иронично замечал: «Как ни изображали это событие как уступку, вырванную у царизма благородными борцами за свободу, борцы как-то очень мало обнаружили себя именно в это время»{33}. Достаточно критично оценивал Покровский и деятельность Н.Г.Чернышевского, у которого он находил «меньшевистскую тактику», заключавшуюся в том, чтобы «постепенно, путем мирного давления образованных классов… добиться от царя всяких уступок»{34}. Крестьянское же движение, на которое возлагали огромные надежды настоящие революционеры — «коммунисты» «Молодой России», не оправдало себя. Как пишет Покровский, «обманутые крестьяне немножко поволновались, довольно, впрочем, энергично… но, в общем, большого крестьянского движения не получилось, революции не вышло», так как «крестьянство не оправдало надежд и оказалось состоящим не только не из прирожденных социалистов, но даже не из прирожденных революционеров, оказалось весьма мало революционным»{35}. В сущности, его оценка причин реформы аналогична тем оценкам, которые давала старая «буржуазная» историография.

Нельзя не отметить, что позиция исследователя в рамках избранной марксистской методологии непротиворечива и согласуется с фактами. Признав признаком революционности наличие идеологии и (или) массового народного движения и не обнаружив на рубеже 1850-х и 1860-х гг. ни того, ни другого, историк сводит причины реформ к экономическому фактору, который вынуждает правительство проводить серьезные преобразования.

Подводя итог, следует отметить, что в трактовке содержания революционности у Покровского очень много неясного. Так, признавая революционное значение за выступлением Пугачева, ученый явно затруднялся ответить на вопрос о том, какой общественный класс стоял за этим выступлением и носителем какой именно идеологии были восставшие. Пугачевщина у Покровского изображается то раннебуржуазной революцией{36}, то стихийным казацко-крестьянским восстанием, в котором активное участие принимают также угнетенные поволжские и уральские народности{37}, то рабоче-крестьянским выступлением, напоминающим политическую смычку пролетариата и крестьянства в начале XX в.{38} Похоже, что любое более или менее массовое движение, направленное против центральной власти, историк был склонен считать революционным. Одновременно он говорил и о «революциях сверху», подразумевая радикальные реформы.

В середине 1920-х гг. И.В. Сталин сделал ставку на так называемый большой скачок, который позволил бы стране в сжатые сроки добиться значительных успехов в индустриализации. Предпосылкой такой политики он объявил наличие сплоченной партии, обладавшей политической волей{39}. Место закономерной эволюции занимала мгновенная и чудесная трансформация, возможная благодаря железной воле вождя. В этих условиях упование на объективные экономические факторы воспринималось как «правый уклон». Поэтому Покровский резко изменил свою позицию. В декабре 1928 г., выступая на заседании Общества историков-марксистов, он заявил об ошибочности ряда положений, сформулированных в «Очерке истории русской культуры», в частности об истории как естественнонаучном процессе, ход которого не зависит от воли и сознания людей. Покровский, ссылаясь на поздние работы Ф. Энгельса, доказывал возможность воздействия «базиса» на «надстройку». Претерпевает изменения и концепция причин и движущих сил реформы 1861 г. К 100-летию со дня рождения Н.Г. Чернышевского Покровский подготовил тезисы, согласованные с Отделом агитации, пропаганды и печати (АППО) ЦК и Московского комитета (МК) ВКП(б), в которых, в частности, утверждалось, что «в России эпохи Чернышевского не было и не могло быть революционной буржуазии», но Чернышевский (тут Покровский цитирует Ленина) «был революционным демократом». Революционную массу «представляло почти одно крестьянство — городская мелкая буржуазия была ничтожна и экономически и политически, пролетариат только начал выделяться как самостоятельный класс. Все это скрадывало характер крестьянской революции в России 1850–1860-х гг. как революции буржуазной»{40}.

В статье «Н.Г. Чернышевский как историк» Покровский вновь доказывал, что Чернышевский «был вождем… крестьянской революции и призывал к новой пугачевщине. Только сознательной, а не стихийной, как была пугачевщина XVIII века». Наконец, в статье «Чернышевский и крестьянское движение1850-х годов» Покровский предпринял попытку пересмотреть вопрос о размахе крестьянского движения. Свой вывод о росте крестьянского движения Покровский основывает на цитате из доклада шефа жандармов царю от 1858 г., в котором говорится: «Хотя случаев неповиновения было в сложности довольно много, но в обширной империи они почти незаметны. Если же взять во внимание покорность крестьян в большей части помещичьих имений, то можно сказать, что общее спокойствие сохранено, и что беспорядков доселе происходило несравненно менее, чем ожидали и предсказывали». Хотя документ скорее свидетельствует о том, что крестьянское движение не вызывало у правительственных кругов особой тревоги, тем не менее Покровский сделал вывод: «Приходилось радоваться, что не разразилось общего бунта!»

В качестве примера «сознательности» и размаха крестьянского движения Покровский приводил данные о борьбе крестьян за перевыборы сельской крестьянской администрации, о применении телесных наказаний к крестьянам («В 1860 г., по одним официальным данным, было запорото насмерть 65 крестьян»). Наконец, историк упоминал и о «громадном» движении крестьян против откупов, имея в виду трезвенное движение, и о «грандиознейших» волнениях железнодорожных рабочих, «т. е. рабочих, которые строили тогда железнодорожную сеть и бунтовали во Владимирской губернии, и в Крыму, и в Области Войска Донского, и везде, где строилась железная дорога».

Вывод Покровского сводился к тому, что Чернышевский «вовсе не был слишком ранней предтечей слишком медленной весны, — это был рупор, через который говорило негодование широчайших масс… <…> Через него, через его писания смотрит на нас та революция, которая начала развертываться в России в 1859–1861 годах, которая дала яркую вспышку пламени 1905 года и которая победила в 1917 году»{41}. Нетрудно заметить, что историк прибегнул к явным натяжкам лишь для того, чтобы доказать априорно принятые положения. Так, «грандиозные» выступления рабочих на строительстве железных дорог сводились к групповым уходам-побегам со строительства{42}. Столь же трудно причислить к «революционным» выступления крестьян против распространения кабаков и основание обществ трезвости, даже если это движение и принимало временами характер погрома кабаков. Тем не менее по крайней мере видимость объективного научного исследования сохранялась, поскольку Покровский пытался опираться на факты, хотя и тенденциозно подобранные. В последующем же историк оперировал уже не фактами, а ленинскими цитатами. В выступлении на Первой конференции историков-марксистов, которая открылась 28 декабря 1928 г., Покровский не только покаялся в грехе экономического материализма, но и сформулировал своеобразный символ веры историка-марксиста: «Не только экономический материализм, то есть экономическая интерпретация истории, но экономический материализм плюс борьба классов — это все-таки не марксизм. И только тот, кто признает политические выводы из марксизма, признает диктатуру пролетариата, тот — настоящий марксист».

Все последующие годы, вплоть до своей кончины, Покровский не столько занимался научным исследованием прошлого, сколько пытался убедить партийное руководство в ортодоксальности своих взглядов. В этом отношении весьма показательна его статья «Ленин и история», которая представляет собою комбинацию ленинских цитат с небольшими авторскими комментариями или, скорее, логическими связками. Из 405 строк текста 220 — прямые цитаты из трудов Ленина!{43}

К началу 1930-х гг. основные элементы концепции революционной ситуации были сформированы в рамках школы М.Н. Покровского и стали частью учебной литературы{44}. В качестве примера можно привести учебное пособие одного из учеников М.Н. Покровского С.А.Пионтковского. Правда, сам термин Пионтковский употребляет походя, в качестве характеристики настроений крайне радикальных кругов. По его утверждению, «в своем первом выступлении Зайчневский и его товарищи ставили вопрос о том, что в России налицо революционная ситуация»{45}.

Однако все элементы теории и подтверждающая теорию аргументация наличествуют в работе Пионтковского. Итак, историку необходимо было доказать, что к моменту крестьянского освобождения в России наблюдалось достаточно мощное народное движение и существовали элементы революционной идеологии. Вероятно, наибольшая сложность возникла с обоснованием утверждения о размахе крестьянского движения. Не приводя конкретики, историк заполнял логические пустоты общими словами о росте крестьянского движения, которое якобы заставляло «помещиков понять, что нужно изменить “закон”, что нужно принять меры, чтобы сохранить монополию на власть, на землю»{46}.

В работе Пионтковского идеологами крестьянской «буржуазной революционности» выступали В.Г. Белинский, А.И. Герцен и Н.Г. Чернышевский. Настроения первого (тут автор сослался на работу В.И. Ленина «О “Вехах”») отражали позицию крепостного крестьянства. Создатель «Колокола» помог пробуждению разночинцев. Автор романа «Что делать?» был представлен наиболее последовательным революционным демократом, сторонником крестьянской революции. По утверждению Пионтковского, крупнейшие революционные организации 1860-х гг. — «Молодая Россия» и «Земля и воля» — «находились под непосредственным идейным влиянием Чернышевского». Таким образом, Пионтковский впервые высказал мысль о существовании единого прокламационного плана, идейным руководителем которого был Чернышевский. Впоследствии этот тезис активно отстаивала М.В. Нечкина.

Середина 1930-х гг. отмечена резким переломом в отношении к школе Покровского. Были подвергнуты критике социологические схемы, частично восстанавливалось в правах понятие патриотизма. И вместе с тем поколение советских историков призывалось «преподать нашей молодежи марксистские, научно-обоснованные определения»{47}. Теперь Покровский, чье лидерство среди историков-марксистов выглядело непререкаемым, в сущности, отлучался от марксизма. По словам К. Радека, Покровский «был демократическим историком, не имеющим понятия о марксизме, а затем примкнул к легальному марксизму»{48}. Критика школы Покровского преследовала цель восстановить преемственность истории, сохранив видимость верности марксистской схеме, или, как удачно выразился П.Н. Милюков, «одеть теоретическую и спорную “генеральную линию” в живой национальный костюм»{49}. Разумеется, невозможно было соединить несоединимое: утверждение о «прогрессивности» государства с апологетикой не менее «прогрессивной» классовой борьбы против того же государства, революционную традицию с имперской. При этом составителям новой версии учебников необходимо было брать на вооружение безграмотные с точки зрения марксистской теории утверждения Сталина о некоем «дофеодальном» периоде истории страны, ее полуколониальном положении и т. д. Известно, какое влияние на отечественное антиковедение оказала формула Сталина о «революции рабов». В той же речи Сталин упомянул и о революции крепостных крестьян, которая «ликвидировала крепостников и отменила крепостническую форму эксплуатации»{50}. Примечательно, однако, что это последнее указание серьезного влияния на отечественную историческую науку не оказало. Возможно, это было связано с тем, что в позднейших директивных документах, подготовленных советским руководством, утверждалось, что «крестьяне вне руководства рабочего класса были способны лишь на стихийные и неорганизованные движения»{51}.

Важным является то, что ни в одном из «основополагающих» партийных документов революционная ситуация не упоминалась. Нет ее в замечаниях партийных вождей по поводу конспекта учебника по истории СССР, понятие революционной ситуации отсутствует и в «Кратком курсе истории ВКП(б)». В программной статье Н.И. Бухарина, посвященной проблемам методологии истории, справедливо указывалось, что термины «революция» и «контрреволюция» Покровский употребляет произвольно, «без точных, специфически-исторических характеристик»{52}, но это замечание не было конкретизировано, Россия кануна крестьянской реформы не упоминалась.

Примечательно, что автор критической статьи в первом из антипокровских сборников признавал, что Покровский «затрагивает отдельные элементы революционной ситуации, как ее определяет Ленин», упрекая автора лишь в том, что «отдельные элементы разбросаны в разных местах и не объединены в цельную и полную картину»{53}. Если иметь в виду общую тональность сборников, то нельзя не признать, что данное замечание носит исключительно мягкий характер. Покровский действительно не успел закончить конструирование концепта революционной ситуации, и честь создания этой идеологической конструкции принадлежит его ученице М.В. Нечкиной.

В качестве цельной идеологической конструкции революционная ситуация впервые фигурирует во втором томе вузовского учебника по истории СССР, который вышел под редакцией М.В. Нечкиной. Глава 21 носит заглавие «Революционное движение 50-х годов. Назревание революционной ситуации». Она начиналась с канонического набора цитат из ленинских произведений («Крах Второго Интернационала», «Гонители земства и Аннибалы либерализма»). В качестве непосредственного толчка к общественному возбуждению выступает, однако, не крестьянское движение, а поражение в Крымской войне, которое «с поразительной ясностью вскрыло технико-экономическую и политическую отсталость России». Дополнительные рекрутские наборы стали причиной новых бедствий трудящихся и вызвали рост народных выступлений. Оценка этих выступлений крайне противоречива, что отражает, вероятно, кричащее противоречие директивных партийных указаний. С одной стороны, движение было стихийным, не было силы, способной его возглавить, с другой — «массовая крестьянская борьба имела важное историческое значение. Ликвидация крепостничества была неизбежна» (явный отголосок концепции революции крепостных крестьян). При этом погодные данные о числе крестьянских выступлений не могут не вызвать сомнений в их размахе и масштабах. Вслед за крестьянским движением идет характеристика идеологов революционной демократии — Чернышевского, Добролюбова и Герцена. Последний хотя и «не считал путь революционной классовой борьбы единственным средством разрешения социальных вопросов, предпочитая подчас “путь мирного человеческого развития”», но все же отличался от либералов, так как «был и оставался искренним и твердым защитником народных крестьянских интересов». Третьим «действующим лицом» назывался правительственный лагерь, который был вынужден перейти к политике реформ «под влиянием революционной ситуации». При этом никакого фактического обоснования, кроме известной цитаты из речи Александра II московскому дворянству, не приводилось. Хотя совершенно очевидно, что царь говорил не об актуальной угрозе крестьянских выступлений, а только о возможных печальных последствиях в будущем, если не решиться на реформу сверху. Александр II характеризовался как монарх «слабый и нерешительный, лишенный серьезных интересов и преданный удовольствиям», поклонник политической системы своего отца. Ближайшее окружение монарха — вел. кн. Константин Николаевич, вел. кн. Елена Павловна, игравшие столь заметную роль в подготовке реформы, вообще обойдены молчанием{54}.

Текст производит двойственное впечатление. Автор, несомненно, владел фактическим материалом, поэтому даже тот минимальный набор фактов, который приведен в учебнике, разрушал концепцию. Исходным моментом кризиса политики становилась Крымская война, уровень крестьянского движения в великорусских губерниях выглядел относительно невысоким и не мог вызвать беспокойства у правительства. Революционный лагерь представляли три публициста, между которыми нет полного единства. В конечном счете и противоречивые указания И.В. Сталина порождали у вдумчивого читателя сомнения: если крестьянство, лишенное сознательного руководства, не могло подняться на революцию, то была ли возможность таковой (революционная ситуация) вообще?

Автором указанной главы значится известный специалист в области истории общественного движения и общественной мысли Ш.М. Левин. В то же время в многочисленных историографических обзорах, посвященных революционной ситуации, в том числе и опубликованных при жизни Левина, М.В. Нечкина и ее ученики о роли Левина не упоминали, зато всегда говорили о приоритете ответственного редактора издания{55}. Проблему разрешает запись в дневнике С.С. Дмитриева. Излагая ход дискуссии по второму изданию вузовского учебника, он пишет: «Козьмин страшно затянул и всячески критиковал взгляды Нечкиной на Герцена, Огарева, революционную ситуацию 1859–1861 гг. и проч. Взгляды эти развиты в главах Левина. Козьмин вопрошал Левина, как последний — такой знаток вопроса и проч. — мог писать такие вещи. Левин в своем выступлении отвечал, что он таких вещей не писал, в главы, значащиеся за его фамилией, вещи эти вписаны без его согласия редактором, т. е. Нечкиной»{56}. Можно высказать предположение, что очевидное противоречие между фактическим содержанием и концепцией обусловлено не только противоречием руководящих идеологических установок, но и тем, что у главы было фактически два автора, не вполне солидарных друг с другом. Нет сомнений — приоритет в разработке концепции революционной ситуации (точнее, придание завершенности этой концепции, которая в основных чертах содержалась уже в работах М.Н. Покровского) принадлежит М.В. Нечкиной. Свой приоритет она закрепила, опубликовав статью о деятельности Н.Г. Чернышевского в 1859–1861 гг. В сущности, автор попыталась дать развернутую систему аргументации, которая призвана убедить читателя в том, что в стране накануне проведения крестьянской реформы наличествовало разветвленное революционное подполье во главе с идейно единым центром, и целью этого подполья было руководство крестьянской революцией. Аргументы исследователя не могут не поражать своей легковесностью. Оказывается, еще со студенческой скамьи Чернышевский «был центром, около которого группировался революционный коллектив». Дополнительным аргументом служит и прокламация «Барским крестьянам», в принадлежности которой перу Чернышевского у Нечкиной никаких сомнений не было. Но дело даже не в этом. Вероятность того, что документ был действительно написан Чернышевским, крайне высока. Призыв прокламации к крестьянам организовываться и ждать сигнала «доброжелателей» Нечкина считала весомым аргументом в пользу того, что революционное подполье действительно существовало. По ее словам, «дать совет ждать сигнала революционной организации в то время, как организации-то никакой не было — чистейший авантюризм. Трезвый политический деятель, подлинный политик, Чернышевский никак не может быть заподозрен в политическом авантюризме. Подобное “подозрение” надо с негодованием отбросить»{57}. Итак, не исследование проблемы, а внутренняя убежденность историка служила порукой справедливости утверждения. Заметим, однако, что прокламация призывала крестьян к самоорганизации, а не к немедленному восстанию (что, конечно, было бы авантюризмом). Призвать же к самоорганизации было возможно и до возникновения сильной подпольной группы. И второе: история революционного движения начала 1860-х гг. знает примеры, когда организация, слабая и немногочисленная, призывала к немедленному революционному действию. Именно с таким призывом обратился к молодежи автор «Молодой России» П.Г. Заичневский, который написал прокламацию, находясь в заключении{58}.

Не менее поразителен и аргумент в пользу того, что между Герценом и Чернышевским была достигнута договоренность о единстве действий. Известно, что после лондонской поездки Чернышевский назвал своего собеседника «Кавелиным в квадрате». Нечкина задается вопросом: «Правильна ли формулировка («Кавелин в квадрате». — В.В.) по существу? Неужели же Герцен 1859 г., Герцен, только что резко порвавший с Чичериным, действительно был “Кавелиным”, либералом, да еще не просто, а “в квадрате”? Это утверждение не соответствует действительности. Герцен никогда не был просто либералом. Ленин, как известно, дал сложную и точную формулировку: “при всех колебаниях Герцена между демократизмом и либерализмом, демократ все же брал в нем верх”»{59}. Но ведь «неправильное» высказывание Чернышевского как раз и фиксирует его, Чернышевского, субъективное мнение об издателе «Колокола». Почему оно должно соответствовать позиции В.И. Ленина, остается загадкой.

Концепция Нечкиной, конечно же, определялась современной ей политической конъюнктурой, была политикой, опрокинутой в прошлое. С точки зрения историка, на рубеже 1850–1860-х гг. в России сформировалась мощная и сплоченная революционная партия (аналог партии большевиков) во главе с «вождем» Чернышевским (предшественником то ли Ленина, то ли Сталина). Массы были готовы поддержать партию, и только отсутствие рабочего класса сделало революцию невозможной.

Итак, к началу 1940-х гг. концепция революционной ситуации стала составной частью учебных программ, в МГУ с завидным постоянством защищались дипломные работы по этой теме. С.С. Дмитриев сетовал: «Слушаешь и думаешь: неужели вся история России сводится к четырем годам — 1825, 1859–1861 гг.? И каждый год одно и то же с постоянством идиота»{60}. В то же время у этой концепции была «ахиллесова пята»: она возникла не в связи с руководящими партийными указаниями, а по инициативе М.В. Нечкиной. Примечательно, что в юбилейном сборнике, подводящем итоги развития советской историографии, эта концепция не удостоилась упоминания{61}. Это открывало некоторые возможности для ее осторожной критики. Одновременно с выходом статьи М.В. Нечкиной в «Литературном наследстве» были опубликованы публицистические работы Н.П. Огарева периода эмиграции. Публикации предшествовала обширная статья известного исследователя истории русского революционного движения Б.П. Козьмина. Не отрицая принадлежности Огарева и Герцена к революционной демократии, Козьмин приходил к выводу, что вплоть до конца 1860-х гг. для Огарева «путь мирных реформ предпочтительнее пути, связанного с “кровопролитием”». Считая, что исход преобразований зависит от позиций правительства и дворянства, Огарев апеллировал к призраку пугачевщины с одной целью: побудить правительство пойти на значительные уступки в крестьянском вопросе, воспринимая возможность крестьянской революции без всякого энтузиазма. Целью организации тайного общества, о чем Огарев писал в 1860 г., была не подготовка восстания, а мирная пропаганда «необходимости реформы русского социально-политического строя» с целью предотвращения революции{62}. Таким образом, эта статья Козьмина, опиравшаяся не на шаткие гипотезы, а на факты, диссонировала с выводом о наличии в канун реформы единого революционного центра. Продолжая работу с идейным наследием Герцена, Козьмин опубликовал две статьи, посвященные лондонскому свиданию двух лидеров «революционной демократии», которое, по мнению Нечкиной, привело к образованию единого революционного центра. Козьмин же, напротив, считал, что разногласия не были преодолены, полемика «Колокола» с редакцией «Современника» в 1860 г. возобновилась, так что ни о каком единстве действий говорить не приходится. Характерно, что о революционной ситуации Козьмин ни разу не упомянул. Историк призвал своего оппонента «воссоздать картину прошлого во всей ее полноте, правдивости и исторически обусловленной противоречивости… а не насиловать исторические факты и события в угоду предположениям, может быть, и очень заманчивым и увлекательным, но не имеющим твердой опоры в реальных фактах действительности»{63}.

Итак, полемические статьи Козьмина ставили под сомнение наличие единого революционного центра, что наносило серьезный удар по построениям Нечкиной. В ответных статьях исследовательница прежде всего приводила аргументы идеологического порядка. По ее утверждению, взгляды Козьмина являются «не чем иным, как трансформацией известной либерально-буржуазной концепции, считавшей Герцена либералом и резко разрывавшей Герцена и Чернышевского, противопоставляющей их друг другу»{64}. Если убрать негативную идеологическую окраску, то с этим утверждением, пожалуй, стоит согласиться. Козьмин действительно в очень сложных условиях пытался сохранить лучшие черты исследовательских школ дореволюционной исторической науки{65}.

Крайне противоречиво выглядит процесс подготовки отмены крепостного права в коллективном труде по истории страны, который охватывал период с 1856 по 1894 г. Том, по-видимому, готовился еще до войны, так как в числе авторов значится профессор Е.А. Мороховец (1880–1941). Примечательно, что М.В. Нечкина не входила в авторский коллектив. По-видимому, это позволило авторам, формально декларируя верность концепции революционной ситуации, поставить ее под сомнение. В главах, посвященных подготовке реформы, авторы (Ш.М. Левин и Е.А. Мороховец) указывали на поражение в Крымской войне как на непосредственный фактор, который оказал воздействие на правительство. Не забывая указать на «размах» крестьянского движения, Левин одновременно цитирует А.И. Герцена, который в конце 1859 г. писал о «тихом океане крестьянского мира, ожидающего в величавом покое уничтожения позорного рабства». И далее следует поразительно смелый вывод: «Крестьянское движение в эти годы не приняло такого характера и таких размеров, чтобы вырвать все дело из рук царской бюрократии и помещичьего класса и разрешить его по-революционному, в соответствии с интересами народа»{66}.

В главе, посвященной подготовке реформы, автор (Е.А. Мороховец) показывал, как программа крестьянского освобождения рождалась в борьбе различных группировок правительственной бюрократии и помещиков. Важно, что автор отказывался изображать правительство выразителем помещичьих интересов, а сами помещики представали как крайне неоднородный социальный слой{67}. Вслед за Б.П. Козьминым авторы указывали, что, по крайней мере до конца 1850-х гг., А.И. Герцен «определенно высказывался за мирный характер реформы, против революционных потрясений»{68}. Правда, Н.Г. Чернышевский изображался последовательным (за исключением нескольких месяцев после издания рескриптов Назимову) революционером. К сожалению, это издание так и не вышло в свет, остался лишь макет, отпечатанный ограниченным тиражом.

Новый удар по концепции Нечкиной нанесли работы П.А. Зайончковского о подготовке и проведении крестьянской реформы. Процитировав дежурные высказывания В.И. Ленина о революционной ситуации, Зайончковский, обращаясь к фактическому материалу, поставил, в сущности, концепцию Нечкиной под сомнение. Во-первых, исследователь высказал критические замечания в адрес тех авторов, которые занимались исследованием крестьянского движения. По словам Зайончковского, они стремились «преувеличивать размеры крестьянских волнений (руководствуясь принципом: чем больше крестьянских волнений, тем ценнее исследование)». Реальный уровень крестьянского недовольства накануне реформы не представлял серьезной угрозы. Основываясь на выводах В.К. Яцунского, исследователь утверждал, что участники крестьянских выступлений составляли «несколько десятых процента общей численности мужского взрослого населения крепостных крестьян»{69}. Резко возрастает число крестьянских выступлений не в период подготовки реформы, а после объявления воли{70}. Иными словами, не подъем крестьянского движения вызвал реформу, а реформа, разочаровавшая крестьянство, породила подъем крестьянского движения. При этом, однако, сам подъем был крайне недолгим, и уже с июня 1861 г. начинается спад.

Второй важный аспект заключается в том, что исследователь показал крайнюю слабость революционного подполья. В ходе подготовки преобразований не только Герцен и Огарев, но и Чернышевский, по крайней мере до 1859 г., искали возможность компромисса с правительством и либеральной общественностью. Зайончковский одним из первых обратил внимание на так называемые либеральные статьи публициста «Современника», прославлявшие реформу и ее инициатора Александра II. Чернышевский, по словам Зайончковского, пытался сплотить «все силы, заинтересованные в отмене крепостного права»{71}. Утверждению Нечкиной о наличии в канун реформы мощной революционной организации противоречит тот факт, что количество «подстрекателей» из числа разночинцев, которые вели революционную агитацию среди крестьян, было крайне невелико. В 1861 г. было арестовано всего лишь 22 человека, при этом материалы не позволяли утверждать, что они были членами организации «Земля и воля»{72}.

В этих условиях становится понятным, что правительство было не пассивной стороной, вынужденной идти на уступки под давлением революционной угрозы, а активным проводником реформистского курса. Вызывает реформу не крестьянское движение и угроза революционного взрыва, а «объективный ход истории», отставание страны от ведущих европейский держав, наглядно продемонстрированное печальным исходом Крымской войны. Важным было и наблюдение Зайончковского о расхождениях правительственного курса с нуждами и чаяниями дворянства. Таким образом, правительство под пером историка приобретало значение достаточно самостоятельной силы.

Книга П.А. Зайончковского вызвала резкую и пристрастную критику академика. По словам М.В. Нечкиной, революционная ситуация фигурирует у Зайончковского «лишь как абстрактное определение», а сама книга «во многом откатилась назад в историографическом плане»{73}.

Итак, уже к середине 1950-х гг. многие фундаментальные составляющие концепции революционной ситуации были поставлены под сомнение. Необходимость ее модернизации была обусловлена и началом «оттепели», которая привела к своеобразной реабилитации идейного отца революционной ситуации и одновременно к ревизии основополагающих конструкций той концепции, у истоков создания которой он находился. Попытку обновить концепцию предприняла сама М.В. Нечкина. В 1958 г. при Институте истории была организована группа по изучению революционной ситуации, которая начала выпуск непериодических сборников «Революционная ситуация 1859–1861 гг.» (с 1960 по 1986 г. было выпущено 9 сборников). Серьезно расширилась источниковая база. По инициативе М.В. Нечкиной было осуществлено факсимильное переиздание «Колокола», «Полярной звезды» и другой печатной продукции Вольной русской типографии. Новые источники по истории польско-русских революционных связей и истории русского революционного движения были опубликованы в связи со 100-летием Польского восстания 1863 г.{74}, вышли в свет тома «Литературного наследства», содержавшие документы из «пражской» и «софийской» коллекций, об уровне и формах крестьянской борьбы позволяли судить документальные сборники «Крестьянское движение в России», охватившие период 1856–1869 гг. Некоторое ослабление идеологического контроля позволяло расширить круг исследовательских тем. Новые задачи, стоявшие перед исследователями, сформулировала в ряде программных статей М.В. Нечкина. Принципиально новым было признание правительственной политики проблемой, заслуживающей самостоятельного изучения, наряду с комплексным изучением всей совокупности реформ, правда, опять-таки как побочного продукта классовой борьбы{75}. Был поставлен вопрос о выходе исследовательской проблемы за «канонические» рамки 1859–1861 гг. Признано, что революционная ситуация формируется с началом Крымской войны, а заканчивается не ранее Польского восстания. Положение на национальных окраинах (прежде всего в Польше, Западном крае и Прибалтике) также выделяется в отдельный предмет изучения. В сборниках, редактируемых М.В. Нечкиной, широко представлены статьи, посвященные истории либерального движения периода подготовки реформы. Благодаря переизданию «Голосов из России», снабженного объемным и добротным комментарием, расширилась источниковая база изучения либерального движения.

Вместе с тем М.В. Нечкина продолжала предпринимать титанические усилия, чтобы навязать коллегам единственно правильную схему изучения времени преобразований. Правительственным мерам в крестьянском вопросе, по мнению исследовательницы, всегда предшествует подъем крестьянского движения. В пылу увлечения собственной концепцией Нечкина готова была выдать желаемое за действительное. Казалось бы, какую опасность для правящих кругов может представлять трезвенное движение? Однако, по ее утверждению, «невиданное ранее “трезвенное движение” крестьян 1859–1869 гг. потрясало губернии. <…> Это были не спорадические вспышки гнева крестьян против жестоких помещиков — уже что-то новое чувствовалось в протесте против правительственного мероприятия — “винных откупов”»{76}.

Расширение источниковой базы и тематики исследований, в сущности, разрушало концепцию. И разрушали ее прежде всего авторы редактируемого Нечкиной сборника «Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг.». Для примера использую первые издания, которые содержат богатейший материал: интереснейшая статья Ю.И. Герасимовой неопровержимо доказывает, что Александр II был убежден в спокойствии деревни, шаги к освобождению крестьян он предпринимал вовсе не как вынужденную, но, скорее, превентивную меру для предотвращения возможных проявлений недовольства в будущем{77}. Обычно ни один автор, писавший о кризисе правительственной политики, не обходил вниманием известный цикл писем М.П. Погодина, в котором содержалась наиболее полная и детальная программа реформ. Появление этих писем чаще всего рассматривалось как выражение страха «верхов» перед растущим народным недовольством. По словам Ш.М. Левина, «Погодина страшила перспектива полного разоблачения царизма в глазах народа, он был глубоко озабочен изысканием средства для спасения и упрочения самодержавной монархии»{78}. Историк Крымской войны И.В. Бестужев по-иному подошел к уже известному источнику. Он указал, что основой внешнеполитической программы Погодина была идея славянского союза во главе с Россией и разрушения Австрии. Осуществление этой широкой программы было невозможно без свободы Польши и внутренних реформ{79}. Привязка фактического материала к концепции революционной ситуации носила у обоих авторов ритуальный характер. Герасимова и Бестужев характеризовали «размах» крестьянского движения, ссылаясь на подсчеты современных советских историков, которые, конечно, современникам событий известны не были.

Противоречия концепции революционной ситуации отразились в главе коллективного труда по истории СССР, издававшегося Институтом истории АН. Ее автором был Н.М. Дружинин, выдающийся историк государственной деревни, тонкий знаток общественного движения первой половины XIX в. Первое большое исследование историка было посвящено изучению помещичьих проектов реформирования деревни кануна отмены крепостного нрава. В ранней работе Дружинина реформа представлена как следствие «экономического распада» крепостнической системы, распада, под влиянием которого в ряды сторонников крестьянского освобождения включалось и среднепоместное дворянство. Оно отстаивало вариант крестьянского освобождения, альтернативный правительственному, но вовсе не было противником отмены крепостного права. Последний вывод крайне не понравился М.Н. Покровскому, который обвинил автора в апологии консервативного дворянства{80}. Впоследствии, отдавая дань политической конъюнктуре, историк упоминает революционную ситуацию, отводя все же решающую роль не ей, а экономическому фактору{81}.

Характеризуя подготовку реформы, Дружинин указывает на серьезные противоречия между правительственной программой и помещичьими проектами упразднения крепостного права. По его словам, «правительство выступало наиболее самостоятельно, вопреки притязаниям крайних крепостников». Либералы рассматриваются не как придаток правительственного лагеря, а как самостоятельная сила, вносившая «раскол в ряды господствовавшего сословия». Наряду с термином «революционная ситуация» автор использует в качестве равнозначного понятия точнее соответствующий действительности термин «демократический подъем», заимствованный из ленинской статьи «Карьера». При этом в работе есть шаблонные упоминания о росте общественного движения, формировании революционного подполья{82}.

Завершающим этапом в создании концепции стал выход коллективной монографии, приуроченный к 150-летию со дня рождения Н.Г. Чернышевского. Ее редактором, автором вступительной главы и заключения выступила М.В. Нечкина. Несомненным достоинством сборника является то, что в нем декларировалась необходимость представить цельную картину эпохи. В отдельный раздел было выделено исследование правительственной политики и либерального движения, которое начиная с середины 1950-х гг. становится объектом пристального изучения советских историков{83}. В то же время в ходе реализации концепции была ярко продемонстрирована ее ограниченность. Отметим, что ключевой тезис — воздействие крестьянского движения и движения революционной демократии на курс правительства, которое, опасаясь революционного взрыва, вынуждено идти на уступки, — не был доказан. Авторы работы вообще не ставили вопрос о том, как само правительство оценивало реальную возможность крестьянского восстания. По-прежнему фигурировали детальные подсчеты советских историков, которые современникам, конечно, известны не были.

Слуга Хлестакова Осип готов был взять у благодарных купцов и веревочку, которая в хозяйстве пригодится. В данном случае роль такой веревочки играли любые сведения о крестьянском недовольстве: здесь и известное нам движение за волей после Крымской войны, и трезвенное движение. В соответствии с концепцией угроза крестьянской революции должна была нарастать. На деле же этого не происходило. Авторам приходилось использовать различные речевые фигуры, чтобы спасти концепцию. Вот один из примеров. По словам авторов, «в 1860 г. в помещичьей деревне сложилась еще более напряженная обстановка, нежели в 1858–1859 гг., хотя по численности зарегистрированных волнений 1860 г., быть может, и уступал 1858–1859. Период 1860 — февраль 1861 г. можно с полным правом охарактеризовать как предгрозовую обстановку, предшествующую взрыву массовых крестьянских волнений»{84}. Более разительного противоречия между посылкой и выводом трудно представить.

Поскольку революционное и крестьянское движение выходило на первый план, то правительственная политика в монографии представала не просто побочным продуктом классовой борьбы, но и побочным сюжетом. Правительство выступало не как самостоятельная сила, а, скорее, как орган власти «крепостников». Думаю, что именно поэтому в монографии отсутствует специальный раздел, посвященный российскому консерватизму, а проекты российских «олигархов» анализируются в главах, посвященных правительственной политике. Вообще правительство в изображении авторов лишено даже минимальной самостоятельности и действует либо под влиянием «крепостников», либо под воздействием страха перед нарастающим крестьянским движением. Поэтому зигзаги правительственного курса очерчены крайне невнятно — в частности, в монографии отсутствует сюжет, связанный с обнародованием манифеста по случаю заключения Парижского мира, который содержал первый набросок необходимых реформ.

Разумеется, в монографии крайне преувеличена организованность «революционной демократии». Так, признавая ограниченность источников, касающихся встречи Чернышевского и Герцена в Лондоне, И.Е. Баренбаум утверждает, что встреча была глубоко законспирирована, поскольку ее участники говорили «о каких-то очень серьезных целях», а так как Герцен и Чернышевский стояли по одну сторону баррикад, то «они не могли не протянуть друг другу руку братской помощи, товарищеской солидарности»{85}. Игнорируя достижения предшественников, коллективная монография выглядит крайне архаично и представляет собой шаг назад по сравнению с коллективным трудом по истории страны, вышедшем в виде макета в 1952 г.

Коллективная монография ярко продемонстрировала тупики концепции. Царизм действует под влиянием страха, но в конечном счете «массовое движение было жестоко подавлено, революционно-демократическому лагерю нанесены тяжелые удары». Почему же власть не решилась на этот шаг ранее, когда движение было слабым? Угроза революции была реальной, но в то же время «у революционной ситуации не оказалось возможностей перейти в революцию»{86}. И вновь возникает вопрос: если революция осуществиться не могла, то была ли ситуация действительно революционной? Механизм подготовки и осуществления реформы не проанализирован. Важнейшая часть концепции — воздействие массового крестьянского движения на выработку программы — декларирована, но не доказана. Фактический материал вступает в явное противоречие с предвзятыми выводами. На это обратила внимание и сама М.В. Нечкина. Она с удивлением констатировала, что новые исследовательские подходы к изучению эпохи 1860-х гг. характерны не столько для историков, которые «удовлетворялись старыми “привычными” решениями, рожденными устарелой методологией», сколько для литературоведов, юристов, экономистов. Трудно сказать, задумывалась ли она, видный советский исследователь, над тем, что именно революционная ситуация и была тем шаблонным подходом, который мешал живому творчеству историков.

Показательно, что почти одновременно с выходом этой монографии появилась еще одна коллективная работа, которая напрямую противостояла выводам академика{87}. В ней содержится вывод о крайней слабости как крестьянского движения, так и революционного подполья в канун «освобождения». Непосредственная причина реформы — поражение в войне, которое заставляет правительство выступить инициатором преобразований. Очень важной была и постановка вопроса о «цене» революций. Авторы показывали, что идеологи радикального направления — Чернышевский, Герцен, Писарев — осознавали издержки революционного процесса и готовы были к поиску компромисса с реформистским крылом как либеральной общественности, так и правительственного лагеря. Именно трезвый учет баланса сложившихся общественных сил представляет, по мнению авторов, критерий, позволяющий отделить «подлинных» революционеров от радикальных экстремистов вроде С. Г. Нечаева. Поэтому внимание исследователей привлекли не только революционные прокламации, но и «либеральные» статьи Чернышевского, в частности его работа «Письма без адреса». Книга около 10 лет лежала в издательстве, встречая противодействие М.В. Нечкиной, а ее появление вызвало негативную оценку академика на страницах журнала «Коммунист»{88}.

Определенную роль в развенчании концепции М.В. Нечкиной сыграли труды зарубежных исследователей, проходивших стажировку под руководством П.А. Зайончковского{89}. Концепция революционной ситуации была подвергнута критическому анализу в работе Ч. Адлера{90}. Д. Филд и Т. Эммонс детально проанализировали отношение к реформе российского дворянства, позиция которого не привлекала особого внимания отечественной историографии. С точки зрения Эммонса, причины реформы носили комплексный характер. При этом поиски путей к разрешению крестьянского вопроса были характерны и для русского дворянства, которое желало освободиться от тяжелого бремени ипотечной задолженности. Эммонс указывал на неоднородность самого дворянства. По его утверждению, наиболее последовательными противниками реформ были мелкопоместные дворяне, в то время как более образованное среднепоместное и крупнопоместное дворянство настаивало на их необходимости. Эммонс не отрицал, что дворяне испытывали страх, особенно после галицийской резни 1846 г., перед возможностью крестьянских выступлений. Это чувство страха умело эксплуатировала власть, для того чтобы заставить дворян согласиться с правительственным вариантом реформы. Однако реальной угрозы крестьянской революции не существовало{91}.

Еще более радикальная переоценка причин реформы была осуществлена Д. Филдом. В его изображении крестьянская реформа была победой самодержавия над зарождающимися элементами гражданского общества. Он попытался понять, «как осторожный и традиционалистский режим отважился разрушить фундаментальный устой российской жизни и сделал это вопреки дворянству, признанной первой опоры самодержавия»{92}. Если советские историки делали упор на изучении объективной стороны предреформенных лет, скрупулезно подсчитывая количество крестьянских выступлений и выявляя кризисное состояние экономики, то Филд пытался выяснить, воспринимались ли эти факторы в качестве серьезной угрозы представителями власти. Он последовательно отвергает воздействие таких факторов, как кризис крепостнической экономики, поражение в войне и угроза новой пугачевщины. Исследователь явно приуменьшал негативную реакцию и общества и правительства на поражение в Крыму, но с оценкой крестьянского движения как фактора, который не оказал значительного влияния на реформу, трудно не согласиться. В частности, Филд подчеркивал, что очевидный подъем крестьянского движения последовал не до, а после освобождения крестьян{93}. Книга Филда была замечена отечественными историками{94}. Развернутое изложение концепция исследователя получила в реферате ученицы П.А. Зайончковского Л.Г. Захаровой{95}.

Вскоре Л.Г. Захарова выпустила фундаментальное исследование о подготовке реформы. Конечно, автор отдавала неизбежную дань сложившейся методологии, декларируя во введении, что задача исследования — «выявить классовую сущность правительственной программы отмены крепостного права». Неизбежным было и заявление о значении ленинских работ, в которых «сформулированы важнейшие методологические положения о первой революционной ситуации, о реформе как побочном продукте революционной борьбы»{96}. Точкой отсчета, однако, становятся последствия Крымской войны. Если М.В. Нечкина и ее ученики рассматривали войну прежде всего как катализатор народного движения, то для Л.Г. Захаровой война — показатель отсталости России, преодоление которой требует радикальных реформ. И ранее историки не проходили мимо «Писем» М.П. Погодина, но только в работе Захаровой «Письма» характеризуются не только как самостоятельная, цельная и детально проработанная программа реформ, но и как документ, появившийся ранее программных заявлений русских либералов и радикалов. Подчеркивая относительную самостоятельность правительственного лагеря, Захарова детально анализировала влияние борьбы различных правительственных группировок на выработку правительственной программы. Изменение программы реформ, ее радикализация были связаны не столько с угрозой крестьянской революции, сколько с желанием «сыграть на опережение», предотвратив саму возможность революционных потрясений для России. И здесь царь и его ближайшее окружение учитывали не только российский, но и западноевропейский опыт. Как и П.А. Зайончковский, Л.Г. Захарова не просто анализировала уровень крестьянских выступлений, но показывала, как крестьянские настроения учитывались реформаторами. Сведения о крестьянском движении император получал от министра внутренних дел С.С. Ланского. Последний констатировал напряженное ожидание «воли» и отсутствие сколько-нибудь значимого народного движения. М.В. Нечкина и ее ученики однозначно считали крестьянское движение тем фактором, который вынуждал правительство радикализировать программу преобразований. По словам же Л.Г. Захаровой, «стремление Ланского убедить Александра II и Главный комитет в отсутствии опасности серьезных крестьянских волнений может объясняться и тактикой министра: консервативно-реакционные силы в “верхах” обосновывали свою программу, в частности проект повсеместного введения генерал-губернаторств, угрозой крестьянских выступлений»{97}. Следовательно, взаимосвязь реформы и революций не столь уж однозначна. Здесь также можно вспомнить, что наиболее радикальные преобразования на окраинах были проведены не в охваченной восстаниями Польше, а в сравнительно спокойной Финляндии.

Важным оказывается не просто размах движения, а, так сказать, его контекст. Так, достаточно мощное крестьянское выступление в Мегрелии 1856–1857 гг. никакого воздействия на программу реформ не оказало, в то же время менее масштабное выступление в Эстляндии («война в Махтре», 1858 г.), показав возможные последствия безземельного освобождения, заставило правительство пересмотреть первоначальную программу{98}. Л.Г. Захарова указывала, что на программу реформ оказывало влияние и дворянство. При этом расхождения наметились не только между консервативным дворянством и правительством, но и между реформаторской группой дворянства, настаивавшей на ограничении власти, и правительственными реформаторами, которые не желали поступаться властью. Таким образом, реформа представляется результатом сложного взаимодействия, а также борьбы различных политических сил и массовых движений; из абстрактной схемы «побочного продукта революционного движения» она превращается в сложный и противоречивый процесс живого творчества.

Концепция Л.Г. Захаровой встретила определенное идеологическое противодействие. К рукописи было предъявлено два упрека: самодержавие не может быть инициатором реформ, а Ленина следует упоминать не реже государя-реформатора. Изменять название автор не стала, а для сохранения идеологического баланса в тексте имя Александра II заменялось словами «самодержец», «император» и т. д. Работа Л.Г. Захаровой стала точкой отсчета для нового этапа отечественной историографии реформы. Примечательно, что она вскоре была переведена на английский язык, что свидетельствовало о сближении позиций отечественных и зарубежных исследователей{99}.

Таким образом, концепция революционной ситуации проделала показательную эволюцию. Родившись в сфере партийной публицистики, в конце 1930-х гг. она стала магистральной в области изучения переломного для страны периода реформ. Ее догматическое прочтение было связано не столько с директивными партийными установками, сколько с инициативой части профессионального исторического сообщества. Основные составляющие концепции можно найти уже в творчестве позднего М.Н. Покровского и его учеников, а свою догматизированную форму она приобрела под пером М.В. Нечкиной. С началом «оттепели», расширением круга источников концепция была несколько модернизирована, но уже к середине 1980-х гг. стало очевидно, что она нуждается в радикальном пересмотре.

Александр Шевырев.

ВО ГЛАВЕ «КОНСТАНТИНОВЦЕВ»: ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ И А.В. ГОЛОВНИН[2]

Эпоха Александра II — время, когда в политический лексикон прочно входит слово «партия». В это слово вкладывался тогда совсем иной смысл, чем в языке современной политологии. Существенно отличался он и от того значения, которое обрело это слово спустя всего несколько десятилетий. В конце 1850-х — 1860-е гг. на слуху были партии «прогресса», «крепостников», «ретроградная» партия и под этими выражениями подразумевались группировки чиновников в правительстве, а также помещиков в губернских комитетах или дворянских собраниях.

Появление таких партий было обусловлено целым рядом причин. Во-первых, пришедшие с началом нового царствования «оттепель» и гласность позволяли индивидуумам открыто и публично заявлять о своей политической позиции. Разумеется, пределы открытости были установлены, и речь шла лишь об умеренной критике правительственного курса, да и то главным образом минувшего царствования. Однако благодаря этой открытости возникает публичная сфера обмена политическими суждениями и выявление через этот обмен политических единомышленников.

Во-вторых, сам Александр II — в отличие от отца, дяди, деда и прабабки — не имел ясно осознанной политической программы. Он постоянно нуждался в советах и был озабочен поиском людей, на которых он мог бы положиться. Ему необходимы были не простые исполнители его воли, а чиновники, имеющие политические программы, реализацию которых можно было бы им и доверить. Обладание собственными политическими взглядами уже не служило препятствием в карьере, а при известных обстоятельствах оказывалось фактором, ей способствующим. Острый публицистический опус курляндского губернатора «Дума русского во второй половине 1855 года» не остановил его карьеру, а, скорее, помог достичь ему шесть лет спустя министерского поста. Цитирование этой записки в приказе и публичное распространение приказа не только принесли главе флота, великому князю Константину Николаевичу, популярность в обществе, но и упрочило его положение в глазах брата-императора.

В-третьих, предпосылками формирования партий были социокультурные процессы, происходившие в первой половине XIX в.: «создание министерств, формирование профессиональной бюрократии, открытие высших учебных заведений», что «положило начало медленному процессу деперсонализации борьбы в высших эшелонах власти, перехода ее в идейно-политическую плоскость»{100}.

«Партии», которыми современники именовали политические группировки или даже политические комбинации в правительстве Александра II, существовали на протяжении всего царствования этого монарха. А. Рибер отмечал, что в эпоху Великих реформ в российском управлении сосуществовали два политических стиля: «протекционизм и профессионализм, которые иногда могли сливаться в случае, если занимавшие высокие посты официальные лица и придворные брали под свое покровительство какую-либо группу чиновников-профессионалов». При этом он выделял «четыре основные бюрократические “партии”, сложившиеся на основе общности групповых интересов: “экономисты”, “инженеры”, “военные” и фракция Шувалова». Особый характер, по мнению американского исследователя, имела группировка «константиновцев», служившая «ярким примером переходной формы от сообщества “клиентов” влиятельного покровителя к группировке, отстаивающей политические интересы»{101}.

Существование партий определяло и колебания правительственного курса, и его противоречивость. Правительство ни один день не обходилось без представителей как «партии прогресса», так и «ретроградной партии». Система управления через всеподданнейшие доклады всегда давала возможность краткосрочного доминирования той или иной группировки.

Несмотря на то, что возникновение «партий» относится к времени Александра II, зарождение их, по крайней мере «партии прогресса», началось еще в царствование Николая I. Царскосельский лицей, Министерство внутренних дел, салон великой княгини Елены Павловны, Русское географическое общество — здесь воспитывались, общались, здесь задумывали будущие реформы те, кого историки впоследствии объединят термином «либеральная бюрократия». В начале 1850-х гг. одним из центров притяжения ее сил становится и Морское министерство.

Роль Морского ведомства в формировании «партии прогресса» была обусловлена тем, что с 1853 г. во главе его стоял второй сын Николая I Константин Николаевич. 25-летний великий князь, носивший с детства звание генерал-адмирала, которое давало ему право высочайшего покровительства флоту, к моменту своего назначения уже зарекомендовал себя в глазах общественного мнения как человек незаурядных способностей и неординарного образа действий. С 1850 г. он состоял председателем комитета по составлению Морского устава и в этой кодификационной работе продемонстрировал отступление от привычных для николаевского времени принципов. К составлению устава Константин Николаевич приступил лишь «по внимательном соображении законов прошедшего времени, узаконений иностранных и мнений всех отличных моряков»{102}. Особенно непривычной была рассылка отдельных глав проекта адмиралам и отдельным офицерам с предложением присылать на них свои замечания и демонстрация через это готовности прислушиваться к мнению тех, для кого этот устав писался.

Поэтому, когда великий князь вступил в управление Морским министерством, от него ожидали еще более смелых и нестандартных действий. И генерал-адмирал оправдал эти ожидания. Прежде всего он произвел кадровые перестановки, и среди новых начальников оказалось немало чиновников, пришедших в Морское министерство со стороны. Это были Д.А. Оболенский, Д.А. Толстой, Б.П. Мансуров, Д.Н. Набоков, М.Х. Рейтерн, Н.М. Голицын. Именно им суждено было составить весьма заметную «партию», получившую название по имени ее лидера — «константиновцы». В здание Адмиралтейства они попадали из разных министерств, но объединяло их всех знакомство не с самим генерал-адмиралом, а с его скромным личным секретарем — А.В. Головниным. С кем-то из «константиновцев» он учился вместе в лицее, кого-то встречал в салоне Елены Павловны, а некоторых привечал в Русском географическом обществе, где Головнин с момента его основания в 1845 г. исполнял должность секретаря.

Партия «константиновцев» оказалась в конечном счете эфемерным созданием. Впоследствии все «константиновцы» покинули Морское министерство и разошлись по разным ведомствам: М.Х. Рейтерн на протяжении большей части царствования Александра II возглавлял Министерство финансов, Д.Н. Набоков также дослужился до министерской должности, возглавив ведомство юстиции, Б.П. Мансуров занимался палестинскими делами, Д.А. Оболенский готовил цензурную реформу, а потом служил по ведомствам финансов и государственных имуществ. Два * Константинову» — А.В. Головнин и Д.А. Толстой — последовательно возглавляли Министерство народного просвещения, проводя противоположные по направлению политические курсы. С оставлением Морского ведомства у «константиновцев» ослабевала связь и с их патроном, а иные, как Д.А. Толстой, превращались в его политических оппонентов. Из всех «константиновцев» самым последовательным и самым преданным оказался именно Головнин. Он сохранил близкие отношения с великим князем до самой своей смерти.

Среди «константиновцев» Головнин занимает особое место. Его отношения с патроном отличались не только особой близостью, но и тем, что Головнин, в отличие от своих собратьев по клану, служил не столько исполнителем замыслов великого князя, сколько идеологом и до известной степени манипулятором его деятельности. Своими действиями Головнин направлял активность великого князя в то русло, которое он сам считал верным.

Знакомство Константина Николаевича и Головнина состоялось в 1845 г., когда последний принял на себя обязанности секретаря только что учрежденного Русского географического общества, председателем которого стал юный генерал-адмирал. К этому времени Головнин успел сделать первые робкие шаги по карьерной лестнице, прослужив три года в канцелярии по управлению женскими училищами и богоугодными заведениями, состоявшими под покровительством императрицы Александры Федоровны, и еще два года — в особенной канцелярии Министерства внутренних дел. Головнин получил прекрасное образование, окончив с золотой медалью Царскосельский лицей. Физический недостаток — большой горб — не позволял ему предаваться светским развлечениям, поэтому он «много читал, особенно сочинений по наукам политическим», «редко бывал на балах и в театре, но старался часто видеться с лицейскими товарищами, общество коих доставляло ему удовольствие»{103}. В своей карьере болезненный юноша, еще в 10-летнем возрасте потерявший отца, рассчитывал на поддержку лицеистов, главным образом на помощь сослуживцев его родителя, известного адмирала Василия Михайловича Головнина. Именно через связи с моряками — в частности, по приглашению адмирала Ф.П. Литке — Головнин оказался в Русском географическом обществе. Близко сойтись с великим князем в первые годы их знакомства Головнину, по-видимому, не удавалось, несмотря на его секретарские обязанности в обществе. Председательство Константина Николаевича в Русском географическом обществе было тогда в какой-то степени номинальным, и к тому же значительную часть времени он проводил в заграничных поездках и плаваниях{104}.

В 1848 г. Головнин оставляет службу в Министерстве внутренних дел и в том же году поступает в Морское министерство благодаря другому своему покровителю — начальнику Главного морского штаба св. кн. А.С. Меншикову, через которого осиротевшее семейство Головниных получило в свое время пенсию в 6000 рублей ассигнациями{105}. Меншиков взял молодого человека к себе и сделал его чиновником для особых поручений. Служба при Меншикове оказалась совсем необременительной, поскольку тот «не давал Головнину никаких поручений, никаких занятий, но, принимая ласково, разговаривал о разных предметах, касавшихся других ведомств, и часто сам отыскивал в своей богатой библиотеке разные замечательные книги и давал ему для прочтения»{106}. Карьера складывалась неплохо, и при том усердии, которым отличался Головнин и которое высоко ценилось в николаевской административной системе, можно было рассчитывать на дальнейшее продвижение по службе.

Однако та генерация чиновников, к которой принадлежал Александр Васильевич, искала в своей службе нечто большее, нежели грамотное и каллиграфическое составление записок и отчетов. Их честолюбивые устремления подкреплялись хорошим образованием в Царскосельском лицее, Училище правоведения, университетах, критическим отношением к тем явлениям, с которыми они сталкивались по долгу службы, и пытливостью в познании собственной страны. Они не чурались знакомств с литераторами, критиками, мыслителями, далекими от придворных кругов. Через службу в Министерстве внутренних дел Головнин познакомился с Н.И. Надеждиным, Ю.Ф. Самариным, И.С. Тургеневым, братьями Д.А. и Н.А. Милютиными, братьями Н.В. и Я.В. Ханыковыми. Став секретарем Русского географического общества, он «старался привлечь к участию в его деятельности свежие силы и для того склонял к поступлению в число членов русских молодых людей, выдающихся своим образованием и дарованиями»{107}.

Помимо ученых-географов в Русском географическом обществе оказались чиновники, весьма далекие от серьезных занятий географической наукой, — П.А. Валуев, Д.Н. Замятнин, Д.А. Оболенский, М.Х. Рейтерн. Эти молодые люди с презрением относились к старшему поколению как чиновников, так и ученых. Их возмущала академическая косность, «высокомерное отношение ученых специалистов к попытке не принадлежащих к их касте членов Общества служить целям его, работать на обширном поприще географии России»{108}. Сам Головнин, служа в Министерстве внутренних дел, негодовал против бесчестных методов полицейского преследования разного рода преступлений. Его возмущала практика доносов, осуждения преступников в административном порядке, преследования раскольников. На этой почве он даже осмелился дерзнуть своему начальнику В.И. Далю, назвав действия министерства по отношению к раскольникам инквизицией, на что тот, ошалевший от такой выходки подчиненного, «заставил Головнина два раза повторить это слово», правда, без каких-либо для того последствий{109}.

В 1850 г. Меншиков назначает Головнина секретарем при великом князе Константине Николаевиче для работ по составлению Морского устава. Для молодого генерал-адмирала более близкое знакомство с Головкиным означало вовлечение в круг его контактов той когорты чиновников, в общении с которой он больше всего нуждался. Выделявшийся среди своих братьев своей образованностью и интеллектом, Константин Николаевич сознавал свою неординарность и обладал огромным честолюбием. С раннего детства определенный родителем к морской службе, в юности он мечтал о военных подвигах и победах, но с годами обнаружил в себе более серьезные амбиции.

Придворные правила этикета ограничивали членов императорской фамилии в выборе круга общения. Не всякий частный салон был доступен им для посещения, да и сами устраивать журфиксы, на которые могли бы приходить люди нечиновные, они были не вправе. Даже знаменитый салон великой княгини Елены Павловны, в котором встречались и чиновники, и дипломаты, и литераторы, и музыканты, формально был салоном ее фрейлины баронессы Э.Ф. Раден. Поэтому поиск свежих сил, неординарных личностей за пределами круга официальных лиц был для Константина Николаевича затруднен. Головнин же, спектр деятельного общения которого был весьма широк, становился той нитью, которая связывала генерал-адмирала с петербургским обществом.

Головнин надолго становится личным секретарем великого князя, и между ними завязывается дружба, которая протянулась почти на сорок лет, до самой кончины Александра Васильевича. Скоро определились и роли каждого в их совместной деятельности. Головнин принял на себя бремя фактотума Константина Николаевича, педантично выполнявшего все его поручения, а генерал-адмирал стал патроном своему другу, которому он доверял свои сокровенные тайны, мысли и чувства и при этом всячески содействовал его служебной карьере. Помимо того, что лежало на поверхности, в их отношениях присутствовали и скрытые роли, содержание которых, однако, было достаточно заметно окружающим.

Эти роли хорошо просматриваются в их переписке, которая велась на протяжении всего периода их дружбы — с 1851 по 1886 г. До ухода генерал-адмирала в отставку в 1881 г. эта переписка носила преимущественно односторонний характер: объем эпистолярного творчества Головнина в десять раз превосходил объем писем великого князя. Константин Николаевич был довольно ленив на писание и, занятый многочисленными делами, не утруждал себя частной перепиской. Головнин же, напротив, обладал фантастической работоспособностью. Даже будучи министром, он «стремился лично во все вникать» и «не только неизменно правил, дополнял и редактировал наиболее важные документы, составленные чиновниками министерства, но и сам много писал»{110}.

Их письма отложились в трех архивохранилищах: в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (в фонде А.В. Головнина) хранятся письма Константина Николаевича за 1851–1864 гг.; в Государственном архиве Российской Федерации (в фонде Мраморного дворца) находятся его же письма за 1881–1886 гг.; в Российском государственном архиве Военно-морского флота (в фонде вел. кн. Константина Николаевича) сохранились письма Головнина почти за весь период их отношений — с 1856 по 1886 г. Внутри этих больших периодов переписка сохранилась только за те годы, когда корреспонденты были в разлуке.

Откровенность корреспондентов в переписке, особенно когда письма переправлялись «с оказией» («надеюсь написать Вашему Высочеству кой-что любопытного в первый раз, когда удастся писать не по почте», — писал Головнин в одном из писем 1856 г.{111}), имела следствием неполноту сохранившегося эпистолярного наследия двух сановников. Осторожность Головнина, возможно, была причиной несопоставимо малого количества писем генерал-адмирала, отложившихся в архивах. Некоторые письма адресаты по прочтении уничтожали. Так, Головнин писал Константину Николаевичу в Варшаву, что сильно взволновался, узнав, что адресат не уничтожает его письма. Он предупреждал великого князя о том, что при неблагоприятных обстоятельствах («когда Вам придется поспешно оставить Варшаву») они могут стать достоянием гласности. «Могу ли я после этого писать Вам о разговорах с Государем, — вопрошал он своего корреспондента, — о том, что происходит в Совете министров и т. п. Есть ли кто другой, кто пишет Вам это и кто пишет так часто и откровенно, как я? Посему, если Вашему Высочеству угодно, чтоб я продолжал так же писать, необходимо: или чтоб Вы собственноручным письмом обещали мне жечь мои письма, никому не показывая их; или, если хотите сохранить для справок, чтоб возвращали мне с карандашной отметкой, а я по накоплении их передам в Мраморный] дворец в запечатанном картоне»{112}.

Много позже, после своей отставки, генерал-адмирал пенял Головнину за то, что он все по тем же соображениям безопасности вырезает из его писем целые куски: «Я очень сожалею, что Ты из моих писем сделал вырезки и сжег их». Поскольку же Головнину приходилось играть роль своеобразного PR-агента великого князя в Петербурге и частенько зачитывать отрывки из великокняжеских писем в беседах с разными сановниками, он просил патрона сортировать письма на те, которые можно показывать другим, и на те, которые он «должен уничтожить или хранить про себя». Этот труд великий князь, не склонный обременять себя мелочной работой, перекладывал на своего бывшего секретаря: «Ты сам потрудись взять на себя роль цензора, и изволь красным карандашом отмечать, что Ты найдешь нецензурного, и этого другим не читай»{113}.

Для лиц, сколь-нибудь сведущих в отношениях в высших сферах, была очевидна роль серого кардинала, которую исполнял Головнин при генерал-адмирале. Известный знаток придворных нравов и разоблачитель политической кухни князь П.В. Долгоруков писал об Александре Васильевиче: «Тонкий и хитрый, он скрывает при дворе свою тонкость под маской благодушия и полнейшей простоты; глубокий знаток человеческого сердца, никто, как он, не знает, к каким сердечным струнам следует обращаться, какие пружины надо нажать; он поразительно умеет влиять на людей, руководить ими, направлять их»{114}. Близость Головнина с великим князем и его влияние на него вызывали у многих раздражение. «Хитрым честолюбцем» называл его М.А. Корф{115}. П.А. Валуев, дополняя корфовскую характеристику, называл Головнина «неугомонным и энциклопедическим Serigneur'ом великого князя»[3]. Особую неприязнь к Головнину питали те лица, которые видели в нем соперника в борьбе за влияние на Константина Николаевича. Так, для морских офицеров он был бюрократом, который разрывал живую связь между генерал-адмиралом и его флотом и считал моряков «за рабов, обреченных на повиновение придуманному им порядку вещей». «Мы, военный дом великого князя, — сетовал в своих воспоминаниях адмирал И.А. Шестаков, — …занимали положение илотов в устроенной Александром Васильевичем афинской правительственной комбинации»{116}.

Для Головнина главными орудиями воздействия на великого князя были предоставление ему политической информации и поддержка его честолюбивых амбиций. Отличаясь высокой деловитостью, способностью прочитывать большой объем материалов, прекрасной памятью, высокой плодовитостью в создании разнообразных текстов, Головнин заваливал Константина Николаевича материалами, которые должны были направлять его действия в том направлении, которое казалось Головнину наиболее оптимальным.

Он часто пересказывал патрону содержание прочитанных книг, а иногда советовал ему самому прочитать то или иное произведение. В 1856 г. он переправил генерал-адмиралу «в дополнение к находящемуся уже в [его] библиотеке собранию русских книг, напечатанных Герценом в Англии», очередной выпуск «Голосов из России» и с необходимой осторожностью рекомендовал ознакомиться с ним: «Эту книжку стоит прочесть в свободные минуты, хотя в ней есть много ошибочного»{117}. Через пару дней он обратил внимание великого князя на недавно вышедшие в свет «Старый порядок и революция» А. Токвиля и роман «Дред» Г. Бичер-Стоу. Головнин проводил при этом прямую параллель между Старым порядком во Франции и современным положением в России: «Сочинение его содержит много весьма поучительного и особенно для нас русских именно в теперешнюю эпоху много полезного». Что касается творения американской писательницы, то он рекламировал и более ранний, более знаменитый ее роман — «Хижину дяди Тома», «написанный против рабства в Америке и который после Библии есть книга, имевшая наибольшее число экземпляров. В новом сочинении, — писал Головнин, — она преследует ту же цель и представляет, какое вредное влияние имеет рабство на владельцев рабов и на государственное управление и финансы»{118}.

Спустя четыре года Александр Васильевич с удовлетворением отмечал, что книга Токвиля понравилась великому князю и что его патрон сделал из нее именно те выводы, которые уже сформулировал сам ментор: «Мне помнится, что Ваше Высочество читали с большим интересом сочинение Tocqueville L'ancien regime et la revolution и находили большое сходство между положением Франции до революции и нынешним состоянием России»{119}. Теперь он рекомендовал обратиться и к источникам, из которых Токвиль черпал свои суждения о Старом порядке, а именно к сочинению Артура Юнга «Путешествия по Франции», и просил великого князя иметь в виду его «мысли при окончательном обсуждении положения о крестьянах»{120}.

На следующий год Головнин настаивал на прочтении нового сочинения Токвиля — «Демократия в Америке», из которого можно было почерпнуть и идеи пореформенного устройства крестьян, и образцы общинного устройства в управлении, и практические рекомендации по председательству в Главном комитете об устройстве сельского состояния. Другие сочинения, с которыми знакомился в это время Головнин и которые он рекомендовал генерал-адмиралу, это «О свободе» и «Размышления о представительном правлении» Дж. Милля, «История цивилизации в Англии» Г. Бокля, «О централизации и ее последствиях» О. Барро. В этих работах Головнин находил аргументы против идей о необходимости введения в России конституционного правления: «Подобная мера была бы гибельна для России в настоящую эпоху, — полемизировал он с П.В. Долгоруковым и другими сторонниками конституции, — и если б Русский Государь, увлекаясь идеями Александра Павловича, задумал для нас такой подарок, я из любви к отечеству стал бы противодействовать таковому намерению. Самые либеральные современные писатели Buckle, Mill и Odilon-Barrot подтверждают справедливость моих мыслей»{121}.

Помимо ознакомления Константина Николаевича с передовыми идеями того времени Головнин информировал его и о более практических вещах. В 1860 г. он на несколько месяцев уехал из Петербурга в свою рязанскую деревню, а затем совершил путешествие на юг страны. В преддверии отмены крепостного права, вскоре после того как великий князь возглавил Главный комитет по крестьянскому делу, Головнин фактически диктовал ему программу крестьянской реформы. Он писал, что из разговоров его «с крестьянами и расчетов средним урожаям и средним ценам выходит, что оброк и выкупная цена усадьбы, назначенная Редакционными Комиссиями, несоразмерно высоки и что огромное большинство здешних крестьян не в состоянии будет платить их»{122}, писал о необходимости предоставить крестьянам возможность выкупа земли и, «назначив большой оброк, назвать часть его поземельной рентой, а другую часть выкупным процентом»{123}, о том, что «освобождением крестьян надо воспользоваться, чтобы примерить оба сословия и искоренить враждебное чувство их одно к другому»{124}. Ключевым пунктом этой программы, по справедливому утверждению исследователя В.Е. Воронина, «являлась предстоявшая после отмены крепостного права реформа аграрных отношений в России на началах функционирования двух типов хозяйств: крупного помещичьего, основанного на вольном найме, и мелкого крестьянского»{125}.[4]

В своем политическом влиянии на патрона Головнин позволял себе принимать роль наставника в его общекультурном развитии. В одном из писем, по прочтении сочинения Шарля Левека «Наука прекрасного в ее применениях и истории», он обращал внимание Константина Николаевича «на то, что у нас при воспитании эстетика вообще упускается из виду, тогда как сознательное наслаждение красотами в природе, в поэзии, искусствах и особенно прекрасным в нравственном мире, есть чувство совершенно бескорыстное и ничто более не облагораживает и не возвышает души. Не упустите этого из виду при воспитании Николая Константиновича». И тут же он добавлял: «Жаль, что у Вас нет свободного времени. Мне кажется, Вам надобно бы попросить для себя отпуска на несколько времени, чтоб пожить с природой и книгами, подобно тому, как делают весьма часто английские государственные мужи, когда они удаляются в свои замки»{126}. В другом письме Головнин сообщал некоторые сведения о Карловом университете в Праге и Альбертине в Кенигсберге, мотивируя это тем, что «по случаю назначения Путятина министром народного просвещения в Совете министров, вероятно, будут повторяться рассуждения о наших университетах». «Мне бы очень хотелось, — продолжал он, — чтоб при этих суждениях Ваше Высочество, как часто бывало, блеснули знаниями, коих нет у других членов»{127}.

Помимо воспитания чтением Головнин позволял себе и прямые советы своему патрону. Особенно сильно его беспокоили обуревавшие иногда великого князя желания бегства из Петербурга. Вспыльчивая натура Константина Николаевича испытывала большие трудности при встрече с серьезными препятствиями на пути к осуществлению своих амбициозных планов. В таких случаях он был склонен отказываться от активной политической деятельности, которая лишала его «возможности заниматься специально своей морской частью», в то время как он «желал бы быть только генерал-адмиралом, управлять только флотом и чаще ходить в море с эскадрами»{128}.

В 1858 г. Головнину не удалось отговорить генерал-адмирала от эскапистского решения, хотя для этого ему пришлось прервать собственное лечение за границей и срочно вернуться в Петербург. Однако два года спустя, узнав о том, что у великого князя возникло желание отправиться в Германию, Головнин прибегнул к лести — излюбленному приему прикосновения к струнам души своего покровителя. Процитировав строки Г.Р. Державина о том, что «бессмертная прямая слава есть цепь цветущих вечно благ», и перечислив те благодеяния великого князя, которые, безусловно, можно отнести к подобной цепи, Головнин напомнил о тех задачах из политической программы, решением которых предстояло заняться генерал-адмиралу: «…преобразование судебных учреждений, которое должно дать всем служащим в морском ведомстве справедливый суд; преобразование учебных заведений… учреждение пенсионной кассы для матросов, коего высокая цель — прекратить несправедливость правительства к этим людям… освобождение черноморских адмиралтейских поселян от крепостного права морского ведомства; меры к развитию купеческого флота; участие в делах Крестьянского комитета с целью сделать добро обоим сословиям, развязать их и заменить нынешнюю вражду дружелюбным расположением и создать для 22-х миллионов вольный труд; участие в Финансовом комитете — с целью уменьшить тягость народную и разложить равномерно на богатых и бедных, тогда как теперь она преимущественно лежит на последних. Вот какая блестящая и, главное, полезная деятельность предстоит Вам на 1860/61 год». Завершал он эту картину блестящей будущности риторическим вопросом: «Неужели можно променять ее на прогулку по германским дворам?»{129}

Вообще лесть была для Головнина одним из наиболее эффективных способов влияния на своего патрона. Он самым серьезным образом заботился о создании и поддержании в глазах публики положительного имиджа генерал-адмирала. До 1861 г. Головнин занимался составлением погодной биографии великого князя, в которой превозносилась его успешная деятельность, отмечалась его популярность и порицались его недоброжелатели{130}. Головнин воздействовал не только через настоящее, но и через будущее. «Материалы о деятельности» должны были придать Константину Николаевичу уверенность, что потомки узнают о нем именно то, что представит в этих материалах Головнин.

Склонного к опусканию рук при неудачах генерал-адмирала Головнин ободрял с помощью писем. Особенно эффективным было напоминание о благодеяниях, сделанных великим князем для простого народа: «…пособия севастопольским раненым, помощь потерявшим имущество в Севастополе, пособия на воспитание детей, выдачи из 67 т[ысяч] р[ублей], средства, данные флоту для умственного образования (Мор[ской] сборник и заграничные плавания); освобождение охтенских поселян; освобождение кантонистов; исследование и улучшение жилищ нижних чинов; улучшение одежды и пищи их; деятельность Ваша по крепостному крестьянскому вопросу, в Финансовом комитете; в делах о раскольниках; старания об улучшении положения православных поклонников, увеличение содержания во флоте; в министерстве и портах, учреждение Пароходн[ого] общества и пр. Не есть ли все это целая цепь содеянных Вами благ?»{131} И конечно, генерал-адмиралу приятно было читать о том, каким его образ сохранится в народной памяти: «Князь Константин Николаевич… любя русских матросиков более всего на свете, много сделал для них доброго и много для них потрудился. Мне бы хотелось, чтобы со временем сложились в народе о нем сказки и поверья и чтоб он жил в памяти народной как князь, который отличался любовью к народу. При всей скромности, согласитесь, для этого уже накоплено в течение Вашей жизни много материалов»{132}.

Из переписки Константина Николаевича и А.В. Головнина хорошо видно, что их отношения были по-настоящему дружескими. Головнин был для великого князя самым близким человеком, с которым он мог быть откровенным во всех, даже интимных, делах. Сам же Головнин был натурой довольно закрытой и в переписке никогда не забывал своего положения и соблюдал дистанцию, которая отделяла его от члена императорской фамилии. Головнин был старше Константина Николаевича по возрасту, но разница была незначительной — всего шесть лет. Тем не менее в их переписке статусная иерархия неизменно соблюдалась: один свысока тыкал другому и называл его Головненком, другой обращался к первому на «Вы» и величал Высочеством.

Дружба двух сановников раздражала как противников, так и сторонников генерал-адмирала. Беспокоило главным образом то, что менторская роль Головнина в отношениях с великим князем была слишком очевидной. Головнину приходилось вести упорную борьбу с окружением Константина Николаевича за сохранение и укрепление своего влияния. Труднее всего ему приходилось преодолевать сопротивление великой княгини Александры Иосифовны. По этой причине в биографии генерал-адмирала он не пожалел черных красок в осуждении пагубного влияния великой княгини на мужа и не постеснялся описать ее как «весьма ограниченную от природы, хотя и не без хитрости, не получившую никакого образования и не прочитавшую в жизнь свою ни одной дельной книги»{133}.

Чтобы снизить риск быть обвиненным в пагубном влиянии на генерал-адмирала, Головнин добивался от него самого признания в пользе информации, которую тот получал от своего друга. Такое признание явно ожидалось в ответе на его письмо генерал-адмиралу в июне 1860 г.: «В течение этого месяца… написал Вам более 10 писем. Может быть, Вы этих писем вовсе не читаете или находите их весьма неинтересными или бесполезными, но мне кажется, я поступаю по совести, стараясь из деревенской глуши знакомить Вас с подробностями сельского быта ввиду предстоящих вам осенью суждений о крестьянском вопросе в Глав[ном] Комитете»{134}. Разумеется, Константин Николаевич благодарил за «частые и весьма любопытные письма» и просил «и впредь продолжать дарить… ими»{135}. Именно такой ответ и нужен был Головнину: «Теперь, видя, что письма мои Вами одобряются, буду продолжать их»{136}.

Два года спустя, когда великий князь пребывал в Варшаве, Головнин, которого в Петербурге обвиняли во вредном влиянии на варшавского наместника, почти в категорической форме потребовал от того ответа на свой вопрос: «Если мои совершенно откровенные письма приносят Вам вред, то, конечно, я должен прекратить их, но… я считаю долгом обратиться прямо к Вам с вопросом: правда ли это? Если я не получу письменного собственноручного ответа, то приму это молчание за приказание прекратить откровенную переписку и буду писать только полуофициально]»{137}. И на этот раз Головнин получил ожидаемый ободряющий ответ: «Твои цыдулы мне всегда доставляют большое удовольствие, и я всегда их читаю с величайшим интересом.

Пожалуйста, не верь сплетням и слухам и продолжай мне писать по-старому. Чрез Тебя одного я узнаю, что делается в Питере, а это мне необходимо»{138}.

Для Константина Николаевича, человека, богатого на разного рода мысли, но, по собственному признанию, «не способного к писанию вообще»{139}, Головнин был идеальным секретарем, легко схватывающим его идеи и искусно облекавшим их в ясную форму. «Плодовитый мыслями, но ленивый в изложении их, требовавшем усидчивого труда, великий князь сообщал их наметавшемуся в деловой редакции секретарю, — писал И.А. Шестаков, — и через час, много два, получал свою идею в крови и плоти, т. е. на бумаге и в чернилах, готовую для сообщения кому заблагорассудится»{140}. Но роль редактора чужих идей не слишком увлекала Головнина. Ему гораздо более по душе было конструировать собственные теории и программы. Если верить одному из мемуаристов, Головнин относился к генерал-адмиралу лишь как к «гениальному усвоителю чужих мыслей и превосходному орудию для исполнения чужих намерений»{141}.

В политических и карьерных замыслах Головнина великому князю отводилась очень важная роль. Разумеется, он рассчитывал на августейшее покровительство при восхождении по лестнице чинов и должностей. Исполнение политической программы для Головнина было, пожалуй, не менее важной целью, чем карьерный успех. В конечном счете, его собственная карьера была частью этой программы.

Головнин действительно был склонен к конструированию и реализации собственных программ, но он щедро приписывал их своему патрону ради того, чтобы тот принял на себя их исполнение. В 1857 г. великокняжеский секретарь сформулировал программу желательных реформ, но в биографии великого князя он выдал ее как программу его действий. Она включала в себя отмену крепостного права, реформу суда и полиции, введение веротерпимости, либерализацию экономики, снижение централизации в управлении, требование «более свободы мысли и слова»{142}. Наиболее ценной частью этой программы были предполагаемые способы ее выполнения. Помимо личного влияния генерал-адмирала на своего старшего брата и на лиц, «которые находятся во главе разных частей государственного управления», Константин Николаевич мог приготовлять «всеми зависящими от него способами способных людей для действия сообразно с помянутой целью в разных частях управления», доставлять «им необходимое для этого положение», а также проводить в^Морском ведомстве преобразования, «которые могли бы служить примером и руководством в других ведомствах»{143}. По замыслу Александра Васильевича, «константиновцы» — именно их он имел в виду, говоря о приготовлении способных людей, — должны были со временем рассесться по министерским и другим высокопоставленным креслам. Разумеется, что и сам он надеялся занять какой-нибудь важный государственный пост.

Головнин был не только генератором идей для Константина Николаевича, он стал, по сути, идеологом и строителем партии «константиновцев». С его подачи в те первые годы, когда Морским министерством управлял великий князь, в него переходили на службу молодые чиновники — Д.Н. Набоков, Д.А. Оболенский, М.Х. Рейтерн, Д.А. Толстой и др. Он же содействовал через великого князя выдвижению многих из них на высокие посты в государственном управлении. Если сплачивались «константиновцы» вокруг Константина, то направлялась их деятельность Головниным. Двигался вместе с ними наверх и сам партийный идеолог, достигнув в 1861 г. министерской должности и продержавшись на ней около пяти лет.

Партия «константиновцев» включала в себя людей разных убеждений. Белой вороной оказался в ней Д.А. Толстой, который в 1860-е гг. стал одним из главных оппонентов «константиновцев», и в особенности А.В. Головнина, и который сменил его в конце концов на посту министра народного просвещения. Да и идеалы Константина Николаевича не совсем корреспондировались с политическими симпатиями его идеолога. Великий князь слыл рьяным славянофилом: «Он нередко высказывал неодобрение тому пристрастию ко всему иностранному, коим заражено петербургское общество, и выражал сожаление, что просвещение России совершилось насильственным путем, которое воспрепятствовало самостоятельному развитию чисто русской природы, а покорило ее влиянию чужеземному»{144}. Головнин же, как отмечал в некрологе ему А.Ф. Кони, между западниками «был одним из самых цельных и искренних»{145}. По наблюдению Н. Элиаса, в династических монархиях, в отличие от индустриальных национальных государств, «семейные отношения (привязанность или соперничество), личная дружба и личная вражда были в числе обычных факторов, влиявших на правительственные и прочие официальные дела»{146}.

Противоречия в идеалах не препятствовали объединению в стенах Морского министерства под знаменем «прогресса» молодых реформаторов. Во-первых, программу широких реформ во второй половине 1850-х гг. поддерживали и славянофилы, и западники. Во-вторых, знаменем «константиновцев» был сам Константин. Пока он был в фаворе, он открывал своим подчиненным путь наверх. Его звезда засияла в 1861–1862 гг., когда великий князь прославился как один из главных деятелей крестьянской реформы и отправился в Варшаву, чтобы либеральными методами умиротворить неспокойное польское общество. Последовавшая затем неудача его польской политики означала начало заката его карьеры. Тогда же начала распадаться и партия «константиновцев». Они уже не нуждались в покровительстве потерявшего былую силу и влияние Константина Николаевича. Только Головнин оказался и последовательным приверженцем либеральной политики, и самым преданным «клиентом» своего патрона. Парадокс его положения заключался в том, что он пытался построить бюрократическую партию, объединенную вокруг политической программы, а вынужден был действовать в рамках придворного этоса.

Валерий Степанов.

МИНИСТР ФИНАНСОВ М.Х. РЕЙТЕРН И АЛЕКСАНДР II: ИСТОРИЯ ОТНОШЕНИЙ И СОТРУДНИЧЕСТВА

«Преобразовательное движение, обнимавшее по воле императора Александра II все стороны государственной и общественной жизни России, нигде не проявилось столь решительно и наглядно, как в переустройстве финансового управления и в находящейся в прямой зависимости от него области народного хозяйства», — подчеркивает крупнейший биограф царя-освободителя С.С. Татищев{147}. И это объясняется вполне определенными причинами. Император вступил на престол в тот момент, когда Россия переживала глубокое финансовое расстройство, вызванное неудачной для империи Крымской войной 1853–1856 гг. Следствием колоссальных расходов стали хронический дефицит бюджета и стремительный рост государственного долга. Массовая эмиссия не обеспеченных золотом и серебром кредитных билетов привела к дезорганизации денежного обращения, инфляции и падению курса рубля.

Война наглядно продемонстрировала общую и военно-техническую отсталость России от передовых стран Запада. Для Александра II и его окружения было очевидно, что без достаточной финансовой базы, развитой промышленности и современной транспортной инфраструктуры империя не может сохранять статус великой державы. Модернизация требовала огромных средств, что неизбежно предполагало преобразование и совершенствование финансовой системы. Поэтому император нуждался в компетентном министре, который был бы способен возглавить и реформировать эту отрасль государственного управления. В марте 1858 г. Александр II принял отставку главы финансового ведомства П.Ф. Брока, который по своему уровню не подходил на роль руководителя, а также не пользовался авторитетом в правительстве и обществе.

Преемником Брока стал A.M. Княжевич. Это назначение изначально рассматривалось как временное из-за преклонного возраста последнего. Расчет строился на том, что опытный Княжевич, много лет прослуживший в министерстве, сумеет подобрать сильную команду и начать преобразование финансовой системы. При нем были сделаны принципиально важные шаги — образована Податная комиссия для подготовки перестройки налоговой системы (1859), учрежден Государственный банк (1860), введена гласность бюджета (1861), отменены винные откупы (1861), упразднена казенная соляная монополия (1861) и др. Однако Княжевичу не удалось преодолеть послевоенные экономические трудности и кардинально изменить ситуацию к лучшему. В обстановке всеобщего недовольства его политикой он был вынужден подать в отставку.

После ухода Княжевича выбор самодержца пал на Михаила Христофоровича Рейтерна (1820–1890). Выпускник Царскосельского лицея, он с юных лет живо интересовался экономическими вопросами. Свою карьеру Рейтерн начинал в Министерствах финансов и юстиции. Во время служебных поездок по стране он старался изучить хозяйственные особенности каждого края. Впоследствии Рейтерн говорил Александру II, что «всю жизнь готовился к должности министра финансов»{148}. В 1854 г. он поступил на службу в Морское министерство. Назначение состоялось по рекомендации его лицейского друга А.В. Головнина, который был секретарем управляющего этим ведомством генерал-адмирала российского флота, великого князя Константина Николаевича. Под его руководством Морское министерство первым в России приступило к преобразованиям. Рейтерн стал консультантом Константина Николаевича по экономическим вопросам. Генерал-адмирал высоко ценил специальные знания и редкую исполнительность нового подчиненного.

В 1855 г. по ходатайству великого князя Александр II санкционировал командировку Рейтерна за границу для изучения «финансового строя» передовых западных стран. Будущий министр посетил Пруссию, Францию, Великобританию и Северо-Американские Соединенные Штаты. Возвратившись в Петербург в 1858 г., Рейтерн представил императору содержательный отчет о поездке. Он произвел на Александра II благоприятное впечатление и был пожалован званием статс-секретаря. Это свидетельствовало о начале блестящей карьеры. В 1858–1861 гг. Рейтерн занимал должности управляющего делами Комитета железных дорог и делами Комитета финансов, члена Совета министра финансов и Ученого комитета Министерства финансов, входил в состав комиссий, занимавшихся подготовкой проектов отмены крепостного права, преобразования налогообложения и кредита, устава земских ипотечных банков, упразднения винных откупов и др. Это позволило ему на практике ознакомиться как с общими направлениями экономической политики, так и с текущими делами финансового ведомства.

В январе 1862 г. Александр II отправил Княжевича в отставку, а на его место по рекомендации Константина Николаевича назначил Рейтерна. К этому моменту новый министр финансов уже располагал собственной программой экономической политики, изложенной в записках на имя великого князя и нескольких статьях в «Морском сборнике»{149}. Рейтерн был сторонником либерально-экономической концепции классической школы, которая тогда была очень популярна в российском обществе. Причину хозяйственных трудностей он видел во всевластии государства и подавлении личной инициативы. По его мнению, только освобождение «духа предприимчивости» от бюрократических оков сможет обеспечить России экономическое процветание. В своих работах Рейтерн высказался за ограничение расходов казны на содержание государственного аппарата, сокращение армии и флота, реорганизацию бюджетно-сметной системы, введение эффективного финансового контроля, отчуждение в частные руки государственных имуществ, преобразование податной системы на подоходных принципах, развитие частного кредита, упорядочение денежного обращения и ряд других мер.

Император одобрил концепцию экономической политики, которую отстаивал Рейтерн. Поворот в правительственной политике произошел еще в годы Крымской войны, когда государство в условиях финансового кризиса стало поощрять частное предпринимательство. Ставка на частный капитал рассматривалась министром финансов и его единомышленниками как важнейшее условие модернизации. Но при этом они стремились использовать развитие предпринимательства прежде всего в интересах государства. Их программа была основана на принципе «смешанной» экономики и предусматривала партнерство казны и частного капитала в развитии народного хозяйства.

Самодержец с доверием относился к Рейтерну и всячески выказывал ему свое расположение. Он любил расспрашивать его о финансовых делах и планах на будущее. Все записки и проекты по экономическим вопросам, поступавшие на высочайшее имя, обязательно передавались на заключение министра финансов{150}. Александр II не раз защищал его от критики со стороны руководителей других ведомств. Однако первое же крупное мероприятие Рейтерна едва не привело к краху его карьеры. Возглавив финансовое ведомство, он сразу же поставил перед собой задачу восстановить свободный размен кредитных билетов на звонкую монету, запрещенный в годы войны. Получив заем от лондонских и парижских Ротшильдов, Рейтерн добился от Александра II издания указа от 25 апреля 1862 г. с повелением приступить с 1 мая к размену в Государственном банке бумажных денег на золото и серебро. Однако он проявил поспешность и выбрал для операции неподходящий момент. Подобному шагу не благоприятствовали ни экономические, ни политические обстоятельства. В январе 1863 г. вспыхнуло Польское восстание, подавление которого потребовало огромных расходов. Востребование золота и серебра резко увеличилось. Министру финансов не удалось заключить новый заем и пополнить опустевший металлический фонд. В итоге в ноябре 1863 г. операцию размена пришлось прекратить. Понесенный казной ущерб исчислялся десятками миллионов рублей.

Эта неудача нанесла тяжелый удар по репутации Рейтерна. На министра финансов посыпался град обвинений в бездарности и некомпетентности, появились слухи о его скорой отставке. Однако Рейтерн удержался на своем посту. Александр II проявил великодушие и не стал упрекать его за провал разменной операции. По-настоящему угроза отставки нависла над Рейтерном только через три года, когда в бюрократических кругах и обществе ему было поставлено в вину отсутствие ощутимых улучшений в экономике. Оказавшись под огнем критики, министр финансов ходатайствовал перед императором об отставке. Александр П не стал возражать, но запросил мнение Рейтерна о возможном преемнике. Самодержец отверг кандидатуры члена Государственного совета Н.А. Милютина, имевшего репутацию «красного», и члена совета министра финансов А.А. Абазы, известного как азартный игрок. Он согласился лишь на кандидатуру директора канцелярии морского министра С.А. Грейга, который, правда, имел о финансах смутное представление. Чтобы дать Грейгу возможность освоиться в новом ведомстве, Александр II назначил его товарищем министра финансов. Но Рейтерну удалось удержался на своем посту. В мае 1866 г. на заседании Комитета финансов от него потребовали представить программу антикризисных мероприятий. Министр финансов, не терпевший вмешательства в дела своего ведомства, наотрез отказался. Спор разрешил Александр II. Он поручил Рейтерну подготовить доклад для себя лично. Министр передал дела Грейгу и все лето проработал над программной запиской, которая была составлена к середине сентября{151}.

В этом документе Рейтерн дал высокую оценку либеральным преобразованиям 1860-х гг. «История всех народов доказывает, — писал он, — что революции могут быть предупреждены только благовременными реформами, дарующими народу мирным путем то, чего он сам ищет в революциях, т. е. устранения обветшалых форм и укоренившихся злоупотреблений». Вместе с тем, по его мнению, в эпоху глобальных изменений в жизни общества «невозможно рассчитывать на скорое и совершенное улучшение финансового нашего положения». Поэтому «много еще времени, много трудов, много жертв потребуется прежде, чем Россия выйдет из переходного состояния и твердо установится на новых, разумных основаниях». В записке Рейтерн назвал основные недуги российской экономики: дефицит бюджета, расстройство денежного обращения, слишком медленные темпы казенного железнодорожного строительства, нехватку капиталов, вызванную ростом непроизводительных государственных расходов и утечкой народных «сбережений» за границу.

Министр финансов обозначил ключевые задачи будущей политики своего ведомства: 1) прекратить отток капиталов за границу, укрепив доверие к правительству посредством «привития к гражданской жизни главных начатых реформ» и невмешательства в конфликты между другими державами; 2) ликвидировать дефицит бюджета, строго соблюдать режим экономии казенных средств, заключать займы исключительно на производительные затраты, субсидировать только прибыльные отрасли экономики; 3) повысить существующие налоги, поскольку введение подоходного обложения в России в ближайшие годы не представляется возможным; 4) активизировать платежный баланс страны — сократить заграничные платежи, увеличить вывоз, привлечь иностранные капиталы, убедить отечественных и западных предпринимателей в доходности российских железных дорог, создать выгодные условия для сооружения линий силами частных компаний. «При таком образе действий, — говорилось в заключении, — можно надеяться, что в течение немногих лет экономические силы России окрепнут; преобразования, составляющие славу царствования Вашего Императорского Величества, не будут в развитии своем остановлены по недостатку средств, а, напротив, дадут обильные плоды, и, наконец, Россия из переходного и тревожного времени, естественно и неизбежно следующего за переворотами в гражданском и хозяйственном устройстве, выйдет еще более сильной и богатой, чем когда-либо»{152}.

Внимательно прочитав и одобрив записку, Александр II приказал ознакомить с ней высших сановников. В конце сентября — начале октября она обсуждалась в Комитете финансов и Совете министров. Рекомендации Рейтерна были признаны долгосрочной правительственной программой экономического развития{153}. Положение министра финансов в «верхах» сразу же значительно упрочилось, и разговоры о его отставке прекратились. К тому же к осени выяснилась полная непригодность Грейга как преемника Рейтерна. Коллеги даже подозревали министра в том, что он намеренно предложил императору заведомо неподходящего кандидата с целью доказать свою незаменимость. А.В. Головнин предсказывал, что Рейтерн удержится в министерстве, «ибо государь чрезвычайно его ласкает, так как решительно никого нет в виду, кем можно бы заменить его»{154}.

В дальнейшем финансовое ведомство в своей политике придерживалось пунктов программной записки Рейтерна. Это проявилось в сокращении ведомственных расходов, утверждении нового таможенного тарифа 1868 г., применении концессионной системы в сооружении железных дорог. Во второй половине 1860-х гг. началось оживление экономической жизни. В 1869–4.873 гг. Россия пережила бурный хозяйственный подъем, который выразился в стремительном росте акционерного учредительства, развитии основных отраслей промышленности, широкомасштабном железнодорожном строительстве, увеличении торговых оборотов, расширении экспорта. В этот период была достигнута некоторая стабилизация финансов. Позитивные перемены в экономике и усиление налогообложения позволили значительно увеличить поступления в казну. В первой половине 1870-х гг. обыкновенный бюджет, как правило, сводился с профицитом, значительно повысился курс рубля.

Достигнутые успехи высоко подняли авторитет Рейтерна в «верхах» и укрепили доверие к нему государя. Вместе с тем, поддерживая в целом курс финансового ведомства, Александр II неоднозначно относился к стремлению министра сократить непомерные военные расходы, которые препятствовали сбалансированию бюджета. Выступая за «бережливость», Рейтерн не раз заявлял о своей готовности подать в отставку, если его требования не будут выполняться. Почти сразу же после назначения на свой пост он предложил военному министру Д.А. Милютину сократить ведомственную смету на 15 млн. руб. В противном случае Рейтерн угрожал вообще прекратить платежи{155}. И хотя Александр II не счел нужным произвести столь значительное сокращение, министр финансов не отступал. Начались его столкновения с Милютиным, и самодержцу нередко приходилось выступать в роли арбитра между ними.

В начале 1873 г. на заседании Государственного совета Рейтерн в очередной раз заявил, что будет вынужден просить об увольнении со своего поста в случае отказа Военного министерства сократить свою смету, хотя «ему было бы крайне тяжело и прискорбно находиться вдали от государя после того, как 11 лет имел счастье быть столь близким его величеству». Как вспоминал А.В. Головнин, «государь встал, взял его за обе руки и сказал: “ты совершенно прав” — Рейтерн, очевидно, выиграл во мнении и расположении государя»{156}. Сопротивление финансового ведомства заставляло Д.А. Милютина несколько умерять требования о выделении новых ассигнований. Однако император проявлял огромную заинтересованность в реформировании и перевооружении армии. Поэтому расходы Военного министерства постоянно увеличивались и в 1865–1875 гг. составляли почти треть государственного бюджета.

Александр II неоднократно обсуждал с Рейтерном вопросы внешней политики и обычно прислушивался к его советам{157}. Во всеподданнейших докладах и личных беседах министр финансов призывал императора к сохранению мира и прекращению новых территориальных захватов, неизбежно связанных с международными конфликтами и значительными финансовыми затратами. В частности, в феврале 1863 г. на заседании Комитета министров он категорически возражал против расширения наступательных действий в Средней Азии, указывая на трудность «привлечения в новый край рабочей силы и капиталов» и «нежелательность отвлечения этих сил от сердца России». Александр II и часть высших сановников с пониманием относились к требованиям министра финансов. Однако военное командование, во многом вопреки воле петербургских властей, предпочитало активные наступательные действия. Поэтому экспансия в среднеазиатском регионе постоянно нарастала{158}.

Стремлением избежать даже отдаленной угрозы военной конфронтации была продиктована позиция Рейтерна во время переговоров в 1867 г. с Северо-Американскими Соединенными Штатами о продаже Аляски. На заседании Особого совещания под председательством Александра II он решительно высказался за эту сделку. Министр финансов считал, что подобный шаг избавит Россию от владения, которое она в ходе войны с одной из морских держав не сможет защитить. В противном случае могут произойти столкновения Российско-Американской компании с американскими торговцами и моряками из-за открытых в начале 1860-х гг. на Аляске золотых россыпей, что нанесет непоправимый ущерб дружеским отношениям России с САСШ{159}.

Опасением спровоцировать международные осложнения объясняется поведение Рейтерна во время обсуждения в «верхах» декларации канцлера A.M. Горчакова об аннулировании унизительных для России статей Парижского трактата 1856 г. о нейтрализации Черного моря. Это стало возможным после поражения Франции в войне с Пруссией 1870–1871 гг. Проект декларации содержал пункт о возвращении России отторгнутой Южной Бессарабии. На заседании Совета министров во главе с Александром II в октябре 1870 г. Рейтерн выступил против каких-либо территориальных притязаний, чтобы не допустить конфликта с европейскими державами. Но император был полон решимости одобрить текст декларации. Вечером того же дня министр финансов отправил Горчакову письмо с подробной аргументацией своей позиции. Канцлер представил это письмо Александру II, и оно вернулось от него с отметкой: «Это ничего не меняет в моих мыслях». Однако через день по докладу Горчакова, убедившегося в правоте Рейтерна, император согласился исключить из текста декларации пункт о возвращении Южной Бессарабии. «Таким образом, — вспоминал А.В. Головнин, — Рейтерну удалось оказать России огромную услугу, предотвратить массу страшных страданий и сохранить сотни миллионов рублей, расход коих лег бы тяжелым бременем на нынешнее и будущие поколения»{160}.

Однако министр финансов не смог удержать Александра II от объявления войны Турции. Вплоть до середины 1876 г. император был настроен вполне миролюбиво, резко отзывался о славянофильской агитации и неоднократно говорил Рейтерну о своей решимости не допустить втягивания России в балканский конфликт. Однако затем его настроение стало меняться. В конце сентября министр финансов получил от императора приглашение приехать в Ливадию. По прибытии 1 сентября в резиденцию Александра II Рейтерн нашел его «в совершенно воинственном духе» и «лихорадочном возбужденном состоянии». Самодержец заявил о невозможности урегулировать противоречия с Османской империей мирным путем. Перед Рейтерном была поставлена задача поиска средств на ведение войны. Он пытался возражать, но император прервал его, дал указание переговорить с другими министрами и затем доложить ему о результатах.

Для Рейтерна это стало настоящим потрясением. По опыту Крымской кампании он хорошо представлял себе последствия очередной войны. Положение усугублялась тем, что в этот момент народное хозяйство вновь оказалось в кризисе, который характеризовался сокращением железнодорожного строительства, снижением выпуска продукции легкой промышленности, замедлением темпов развития тяжелой индустрии, неустойчивостью хлебного экспорта, ухудшением торгового баланса. Кризис сопровождался биржевой паникой, огромными убытками и банкротством многих частных предприятий и банков. Это вызвало соответствующую реакцию на Западе, подорвало международный кредит страны, вызвало отлив иностранных капиталов за границу, падение курса рубля и российских ценных бумаг на европейском денежном рынке.

В подобной ситуации вступление в войну должно было неизбежно привести к полному финансовому краху. Между тем Рейтерн быстро убедился в воинственном настрое большинства своих коллег в правительстве. И все же он попытался переубедить императора. 3 октября 1876 г. министр финансов направил ему записку, в которой указал на неизбежные гибельные последствия войны. Он доказывал, что она приведет «к погрому наших финансовых и экономических интересов». Только за счет займов казне не удастся покрыть предстоящие расходы, поэтому неизбежно придется прибегнуть к «пагубному средству» — выпускам кредитных билетов, результатом которых будет «совершенное расстройство нашей денежной системы». Россия, подчеркивал Рейтерн, «будет подвергнута такому разорению, с которым никакие бедствия в ее прошедшем сравниться не могут. Сообразно с этим расстроится и финансовое ее положение, и пройдут десятки лет, если не целые генерации, прежде чем она поправится»{161}.

На следующий день Александр II выразил министру финансов недовольство его позицией. С запиской он ознакомил только наследника престола великого князя Александра Александровича. 3 октября император созвал совещание нескольких министров, на котором обрушился на Рейтерна с упреками. «Государь сказал, — вспоминал тот, — что записка произвела на него самое грустное впечатление, что я порицаю все реформы его царствования, доказывая, что эти реформы ослабили Россию; что я вовсе не указываю на средства для ведения войны и предлагаю унизить Россию. Что этого ни он, ни сын его не допустят». Министр финансов отверг обвинения в порицании преебразований 1860-х гг. и повторил свои аргументы. Однако, как вспоминал Д.А. Милютин, «государь возвратил ему записку, сказав, что он вызвал его не для того, чтобы узнать его мнение, следует ли начать войну или нет, а чтобы изыскать средства к покрытию тех издержек, которые вызовет война». На слова Рейтерна об отсутствии необходимых финансовых ресурсов Александр II резко ответил: «Средства есть, но надобно уметь и хотеть их достать!» Однако, несмотря на размолвку, перед отъездом министра финансов в Петербург император сказал ему «несколько милостивых слов»{162}.

Рейтерн твердо решил для себя уйти в отставку после окончания войны, а до того момента выполнять свой долг. Он предпринял ряд срочных мер, чтобы собрать хотя бы часть необходимых средств. Между тем Александр II со временем несколько отошел от своей воинственной позиции и всячески демонстрировал министру финансов свое расположение. «По мере того, как государь после возвращения из Ливадии приходил все более в прежнее свое мирное настроение, — вспоминал Рейтерн, — он становился ко мне на прежнюю доверчивую милостивую точку; это уже не изменилось до самого конца; напротив, он мне показывал какую-то особую мягкость, как бы человеку, которого надобно беречь». Министр финансов старался склонить императора к отказу от военного вмешательства. Во время всеподданнейшего доклада 12 ноября 1876 г. он сказал Александру II, что суммами, которые поступят в казну в ближайшие месяцы, можно будет покрыть лишь первоначальные расходы, поэтому придется истощить разменный фонд и наводнить Россию бумажными деньгами. 10 декабря Рейтерн вновь доложил об очевидной нехватке средств и невозможности «начать войну, не зная, чем ее довести до конца». Эти заявления произвели на императора сильное впечатление{163}.

17 декабря 1876 г. Рейтерн прочел Александру II новую записку, предназначенную для обсуждения в Комитете финансов. Он еще раз подчеркнул, что эмиссия денежных знаков неизбежно приведет к инфляции, падению курса рубля и «нарушит все основания нашего экономического быта и государственных финансов». Император с большим вниманием отнесся к этим предостережениям и говорил с министром финансов «весьма милостиво». Во время всеподданнейшего доклада 4 февраля 1877 г. он сказал Рейтерну, что надеется разрешить дело мирным путем. 8 февраля на совещании под председательством Александра II министр финансов заявил, что «Россия окончательно погибнет не только в случае войны, но даже и тогда, если долго еще будем держать армии на военном положении». В записке от 11 февраля министр финансов указал императору на опасность конфликта с Турцией как для народного хозяйства, так и для государственных устоев империи. «Я глубоко убежден, — подчеркивал он, — что война остановит правильное развитие гражданских и экономических начинаний, составляющих славу царствования его величества; она причинит России неисправимое разорение и приведет ее в положение финансового и экономического расстройства, представляющее приготовленную почву для революционной и социалистической пропаганды, к которой наш век и без того уже слишком склонен»{164}.

Однако в итоге Александр II так и не внял советам Рейтерна. 12 апреля 1877 г. он подписал манифест об объявлении войны Турции. Начало боевых действий было успешным для русской армии. От прежних миролюбивых настроений у императора не осталось и следа. На совещании 18 мая 1877 г. в присутствии нескольких министров и послов он «очень сильно высказал упрек тем из наших государственных людей, которые доводили боязнь войны до того, что сами прокричали о нашем бессилии; он прямо указал на министра финансов и припомнил записку, поданную им в Ливадии прошлой осенью»{165}.

В ходе войны Рейтерн сделал все возможное для покрытия чрезвычайных расходов путем заключения займов и эмиссии бумажных денег. Как он и предсказывал, эта кампания вызвала катастрофическое расстройство российских финансов. Военные издержки превысили миллиард рублей, бюджет сводился с огромным дефицитом, резко возрос государственный долг, еще более упал курс рубля. Плоды многолетних усилий Министерства финансов были утрачены. Оживление промышленности и торговли в 1878–1880 гг., вызванное благоприятной военной конъюнктурой, вскоре сменилось кризисом перепроизводства, который в 1882 г. охватил ведущие отрасли промышленности.

Получив известие о завершении работы Берлинского конгресса, Рейтерн подал в отставку. На аудиенции 30 июня 1878 г. Александр II пытался удержать его. По свидетельству Рейтерна, император заявил, что «моя просьба ставит его в затруднение, что я, пользуясь полным его доверием, прошу об увольнении от такой важной должности, в которой моя опытность и знание теперь особенно необходимы, что лучше бы мне уехать на некоторое время за границу, отдохнуть, и осенью, если я не поправлюсь, подумать о том, что сделать». Но министр остался твердым в своем решении. «На прощание, — вспоминал он, — государь сказал мне с большим чувством весьма милостивые слова. Он был, видимо, тронут и я также. <…> Общее впечатление, которое я вынес из этой аудиенции, что государь с самого начала решился принять мою просьбу об увольнении и что он уговаривал меня остаться только потому, что желал показать внимание к старому и верному слуге». Император пожелал, чтобы Рейтерн сообщил преемнику свои «мысли о финансах». Тот ответил, что еще в феврале 1877 г. передал С.А. Грейгу записку под названием «Финансовое духовное завещание» с изложением основных соображений по вопросам экономической политики{166}.

Рейтерн был уволен от должности с лестным высочайшим рескриптом. Александр II сам вручил его бывшему министру 7 июля 1878 г. Рейтерн впоследствии так вспоминал об этом событии: «Государь мне сказал: “Я подписал твое увольнение и хотел сам тебе отдать, прочти”. Содержание грамоты и этот необыкновенный способ вручения ее меня сильно тронули, и я мог только сказать: “Государь, я жалею, что у меня нет детей, которым я мог бы оставить этот документ в наследство”. Государь дал мне руку и сказал: “И каждое слово истинная правда”»{167}. В правительственных кругах бывший министр финансов продолжал пользоваться высоким авторитетом. И хотя пик его бюрократической карьеры миновал, в царствование Александра III он занимал почетные посты председателя Комитета министров (1881–1886) и председателя Комитета финансов (1885–1890). Незадолго до кончины он получил графский титул.

Взаимодействие и сотрудничество Рейтерна и Александра II отражают соотношение приоритетов при выработке правительственного курса. Вступив на престол в момент финансового кризиса, император в своей политике стремился учитывать состояние и потребности экономики. В этом он проявлял определенную последовательность и оказывал министру финансов поддержку как при подготовке и проведении реформ, так и во время конфликтов с другими ведомствами. Это способствовало достижению существенных успехов в стабилизации финансов и развитии народного хозяйства. Однако Рейтерн потерпел неудачу в попытке охладить воинственный пыл императора и его ближайшего окружения. Несмотря на долгие колебания, Александр II решился на объявление войны Турции. Политические соображения в очередной раз взяли верх над экономическими расчетами. Это привело к очередному финансовому кризису и отставке Рейтерна. Последствия Русско-турецкой кампании для экономики страны были в значительной степени учтены в царствование Александра III, когда правительство стремилось проводить более рациональную внешнюю политику и избегать военной конфронтации с другими державами.

Ксения Сак.

ОТЕЦ И СЫН: РЕФОРМАТОР И ПОЭТ

(вел. кн. Константин Николаевич и вел. кн. Константин Константинович)

Время жизни великого князя Константина Николаевича и великого князя Константина Константиновича охватывает колоссальный по своему значению отрезок истории петербургского периода императорской России, он занимает 88 лет. На долю двух поколений одной семьи выпали реформы, изменившие традиционный уклад России. Безусловно, ключевым событием была отмена крепостного права и последующие за ней Великие реформы. Столь коренные изменения не обошли стороной и положение династии. Отсюда возникает вопрос: как реагировали на это члены императорской фамилии разных поколений, для которых интересы престола должны были стоять превыше всего? Были ли различия в их мировоззрении, отразившиеся во взглядах на роль в жизни государства? Ответы на эти вопросы помогут осветить состояние династического института и монархии с точки зрения восприятия августейших особ своей роли в политических событиях второй половины XIX в.

Основой правового положения династии были Акт о порядке престолонаследия и «Учреждение об императорской фамилии», подписанные императором Павлом I 5 апреля 1797 г., в день его коронации. Монарх, чьему правлению предшествовала серия дворцовых переворотов и эпоха Екатерины II, стремился прежде всего установить непоколебимый порядок в передаче власти. Его сын Николай I, для которого династия стала краеугольным камнем «сценария власти»{168}, в 1832 г. включил эти акты с небольшими изменениями в Свод законов Российской империи: они составили второй раздел Свода Основных государственных законов. Таким образом, «Учреждение об императорской фамилии», в котором освещались все права и обязанности членов императорского дома, получило статус «фундаментального» закона Российской империи{169}. Царствующий император объявлялся главой семейства, ее попечителем и покровителем.

Члены императорского дома соблюдали в отношении императора ряд установленных правил. Как люди публичные, они обязывались относиться к монарху с «совершенным почтением, повиновением, послушанием и подданством» и хранить семейную тишину и согласие. Предполагалось, что члены династии будут согласовывать с императором любые решения, которые могли касаться интересов семейства. Особое место отводилось порядку заключения браков. Таким образом, семейное право, регулирующее отношения внутри правящей династии, целенаправленно ставилось на один уровень с Основными государственными законами{170}. Отождествление династии и государства было положено в основу российского образа правления и стало его отличительной чертой. Члены императорской фамилии должны были воплощать этот закон и подавать остальным подданным пример законности, нравственности и образцового служения престолу и Отечеству. Таким был идеал, однако время внесло свои коррективы.

Все эти принципы Николай I стремился наглядно воплотить в своей семье, воспитывая в своих детях чувство долга перед монархом и Отечеством. Не стал исключением и великий князь Константин Николаевич. Свою государственную деятельность он начал в Морском министерстве, заняв там в 1853 г. должность управляющего. Одной из первых его реформ на этом посту стала модернизация флота, показавшего свою несостоятельность во время Крымской войны. Это дало начало и другим преобразованиям, ставшим в дальнейшем примером для правительства в реформировании всей государственной системы{171}. В 1858 г., поздравляя Константина Николаевича с днем рождения, Александр II написал: «Да сохранит тебя Бог, твое семейное счастье (под семейным счастьем император имел в виду рождение великого князя Константина Константиновича. — К.С.). Да подкрепит он тебя и физически и морально, чтобы продолжать служить Матушке нашей России, как ты начал, т. е. верой и правдой!» Константин Николаевич поспешил поблагодарить брата за теплые слова и, в свою очередь, написал: «Твое расположение ко мне, которое ты мне так ясно высказал, переполняет мою душу, и я не знаю, что было бы мне невозможно для тебя, моего брата и моего Государя. Самая большая награда для меня — доброе слово от тебя, самая большая гордость — быть твоим первым и самым верным подданным. Служа тебе, ведь мы продолжаем службу нашему незабвенному Папа»{172}.

Не случайно, что после отставки графа А.Ф. Орлова Александр II назначил председателем Главного комитета по крестьянскому делу Константина Николаевича, выступавшего за выкуп «поземельной собственности при помощи и гарантии правительства». 10 октября 1860 г. после первого заседания Константин Николаевич написал письмо брату. Он обещал ему с Божьей помощью исполнить «свой долг верою и правдою». В тот же день, исполненный чувством долга и ответственности перед предками, он долго и усердно молится перед могилой покойного «Папа» «о ниспослании… сил свыше»{173}.

Великий князь Константин Николаевич принимал участие и в реформировании земства. По его мнению, именно в этой среде должна была образоваться прочная опора либеральному курсу правительства{174}. В перспективе он видел земскую реформу, утвержденную Александром II 1 января 1864 г., как первый шаг на пути переустройства государственного управления России. При этом он понимал, что подобные перемены со временем должны будут привести к конституции. Условием для нее было новое гражданское сознание, основанное на чувстве справедливости. Великий князь писал: «После освобождения крестьян это, по-моему, самая важная реформа в России, гораздо важнее судебной реформы, потому что от удачного образования земства зависит вся будущность политического строя и существования России. В тесной с ним связи и конституционный вопрос, который к нам навязывается так неотступно. Мы увидим, зрелы ли мы для самоуправления и как силен в нас дух правды»{175}. Таким образом, его не пугало, что институт монархии может претерпеть изменения, если это пойдет на пользу Отечеству.

Непосредственного участия в составлении проекта земской реформы Константин Николаевич не принимал. Не посчитал он нужным и своевременным открыто выразить свое мнение по этому вопросу Александру II. Однако сам император признавал вклад августейшего контр-адмирала и в эту реформу, и 24 января 1864 г. он написал: «Дай Бог, чтобы земские учреждения принесли ту пользу, которую мы ожидаем. Часть этого важного дела принадлежит, в основании своем, также тебе»{176}.

Более 16 лет великий князь Константин Николаевич занимал пост председателя Государственного совета (с 1 января 1865 г. по 13 июля 1881 г.), высшего законосовещательного органа. Свой выбор Александр II объяснил предельно просто: «Он действует совершенно по моим мыслям»{177}. По инициативе великого князя в Государственный совет перешло рассмотрение судебной реформы. 19 октября 1865 г. Константин Николаевич возглавил Комитет для введения судебного преобразования. Через Государственный совет под председательством Константина Николаевича были также проведены реформы поземельного устройства государственных крестьян, печати и многие другие. Уже после назначения шефом жандармов П.А. Шувалова и усиления охранительных начал в политике благодаря деятельному участию Константина Николаевича были проведены Городская реформа 1870 г. и Военная реформа 1874 г.

Высшим проявлением доверия между двумя братьями было Двукратное назначение Константина Николаевича председателем Секретной комиссии, созданной для управления государством. Первый раз это произошло во время болезни цесаревича Николая Александровича в марте-апреле 1865 г., когда Александр II был вынужден оставить столицу и находиться у одра умирающего сына в Ницце. Второй — в 1867 г., когда Александр II пребывал во Франции{178}.

Активное участие Константина Николаевича в государственных делах порождало множество слухов. Так, говорили, что он желает занять место своего брата на престоле. Подозрения эти зародились еще в 1866 г., после покушения Д.В. Каракозова. В этот день заседание Государственного совета под председательством великого князя длилось дольше обычного. Столичная публика посчитала, что великий князь организовал это преступление и хотел, чтобы после убийства Александра II члены Государственного совета тут же провозгласили его императором{179}. Подобные слухи циркулировали по Петербургу и в 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце. Константина Николаевича анонимно обвиняли в братоубийстве, в том, что он стоит во главе социалистов, и угрожали расправой{180}. Как видно из государственной деятельности Константина Николаевича, слухи не имели никакого отношения к его взглядам и намерениям. Скорее, они были результатом того, что Константин Николаевич благодаря своей реформаторской деятельности занял особое положение во власти. К тому же, движимый соображениями пользы Отечеству, он часто действовал вразрез с общепризнанным мнением и интересами высшего сословия.

Внезапная гибель Александра II подвела черту под реформаторской деятельностью великого князя Константина Николаевича. В прошлое уходила эпоха Великих реформ, и вместе с ней с политической арены уходили люди времени царя-освободителя. Все они подали в отставку, многие навсегда покинули столицу, не находя себе места в новых политических условиях. Не стал исключением и великий князь Константин Николаевич. 13 июля 1881 г. Александр III издал указ о его увольнении со всех занимаемых должностей с оставлением почетного звания генерал-адмирала и почетного председателя Государственного совета. По-видимому, великий князь так сильно переживал коснувшиеся его перемены, что рассказал своей семье о том времени лишь спустя два года. Константин Константинович после разговора с отцом записал в дневнике: «Папа, хотя и нехотя, рассказал нам, как в последние дни прошлого царствования было решено приступить к вызову выборных от всех сословий. В утро 1 марта покойный государь подписал бумагу, которая должна была решить участь России. 8-го марта у нового государя собрался совет: Папа тоже тут был. И государь, вместе с прочими подписавшими знаменитую бумагу, не решился привести ее в исполнение. Через месяц Папа уже не звали к государю на совет. 8 апреля было решено ни к чему не приступать без ведома всех министров сообща. Тогда Победоносцев с Катковым составили манифест, о котором не знали ни один из министров. Тогда-то все они один за другим стали подавать в отставку»{181}.

Константин Николаевич не принял консервативного курса венценосного племянника, шедшего, по его мнению, вразрез с либеральными преобразованиями эпохи царя-освободителя. Вскоре после событий марта-апреля 1881 г. великий князь уехал сначала в свое имение в Крыму, в Ореанду, а затем за границу. Находясь в «изгнании», Константин Николаевич писал А.В. Головнину, сожалея о том, что больше не может служить Отечеству: «Мне так совестно и так стыдно неимоверно блаженствовать, когда бедная больная, истерзанная Россия далеко не блаженствует, когда вся ее будущность находится под вопросом. Грустно иногда становится, когда чувствуешь, что в тебе есть еще силы и способности и некоторая энергия, чтоб быть в состоянии работать и дело делать, и пользу приносить, и бороться, и что все эти силы и способности и энергия пропадают даром без возможности употребить их в дело и в пользу»{182}. В то же время Константин Константинович писал в дневнике о своем отце и Александре III, что «эти два человека непременно ненавидят друг друга», что «Папа боится своего возвращения в Россию, своих отношений с государем. Он его не уважает, не любит и не может его считать честным человеком»{183}. Уже после возвращения великого князя в Петербург в 1883 г. Константин Константинович написал: «Люди нынешнего царствования, начиная с государя, ему невыносимы, он сердится, когда ему приходится бывать при дворе. Все ему не нравится: и урядники земской полиции, и верховые казаки, ездившие по дороге в Петергоф для охраны государя, и мои сапоги, сшитые не по старому образцу, а по новому, с закругленными носами»{184}.

В 1886 г. великий князь Константин Николаевич, вопреки воле Александра III, официально запретившего празднование двадцатипятилетия освобождения крестьян, скромно, в домовой церкви Мраморного дворца, отметил это событие. 19 февраля Константин Константинович описал в дневнике, как проходил домашний праздник: «Дома в 12^1/2 был молебен, в церкви, по случаю исполнившегося двадцатилетия[5] со времени освобождения крестьян. Папа собрал на это небольшое домашнее торжество всех имеющих на лице участников дела освобождения: обоих дядей, Головнина, Буша, Грота, Зарудного, Галагана, Семевского и нескольких других, некоторых по именам не знаю. Все это были не первые деятели в то время: из заседавших тогда в Государственном совете в живых остались только Папа и его два брата. Дьякон провозгласил вечную память покойному Государю и многолетие всем потрудившимся великому делу освобождения крестьян»{185}.

Утешением в столь непростое для великого князя Константина Николаевича время оставался сын и наследник Константин, который к началу 80-х гг. достиг совершеннолетия и должен был определиться в выборе своего поприща. Однако и здесь отставного почетного контр-адмирала ждало разочарование.

В 1858 г. Константин Николаевич искренне радовался появлению на свет будущего, как ему представлялось, моряка. «Маленький Костя тоже хорош», — писал он вскоре после рождения сына Александру II. Августейшего младенца по установленному в доме Романовых порядку назначили шефом Тифлисского гренадерского полка и определили в лейб-гвардию Конного и Измайловского полков и в Гвардейский экипаж. Счастливый отец был уверен в том, что наследник его морского дела полюбит своих сослуживцев и «будет им добрым товарищем»{186}. Его переполняла радость, когда он видел, «как его сын полюбил Москву, ходил и осматривал ее святыни»{187}. На деньги, полученные Константином Константиновичем после совершеннолетия, он купил картину, до слез поразившую августейшего контр-адмирала. «Когда мой сын достиг совершеннолетия, — рассказывал великий князь П.И. Бартеневу, — ему по утверждению императорской фамилии выданы были на расходы личные 7000 рублей, и первое на что он их тратил, была картина, которую я Вам покажу… он подвел меня к большой картине, изображающей шведских брабантов, которые несут на носилках тело героя Швеции Карла XII, подстреленного под Страпезундом вслед за возвращением его из Бендер, где он так долго жил после Полтавского поражения. Выражение горя и преданности своему королю растрогали в[еликого] к[няз]я»{188}. Отвага и храбрость была свойственна и Константину Константиновичу: за участие в Русско-турецкой войне он был награжден орденом Св. Владимира 3-й степени.

В 1874 г. роль великого князя Константина Константиновича в семье изменилась. Тогда в Мраморном дворце произошел скандал. Обнаружилось, что старший сын, великий князь Николай Константинович, украл драгоценности из оклада венчальных икон родителей. На вырученные деньги он хотел жениться на американской танцовщице Фани Лир и бежать с ней за границу. После расследования его признали душевнобольным и навсегда выслали из столицы. Константин Константинович был объявлен старшим из сыновей Константина Николаевича, а в 1883 г. великий князь был высочайше утвержден наследником.

Константин Константинович походил на отца своей религиозностью, одаренностью в искусстве, любовью к Отечеству и почитанием императора. Однако при некотором сходстве их характеров отношения между ними складывались непросто. Семейные раздоры и незаконная связь Константина Николаевича с балериной Мариинского театра Анной Васильевной Кузнецовой положили начало непониманию между отцом и сыном. Константин Константинович трепетно любил свою мать, великую княгиню Александру Иосифовну, и болезненно переживал неверность отца. Выражаясь словами Константина Константиновича, в семье нередко происходили «сцены и тому подобные неприятности»{189}. «Когда он в хорошем настроении, — записал Константин после семейного обеда, — я чувствую к нему прилив нежности, и его Присутствие меня не стесняет, что случается каждый раз, если он мрачно и раздражительно настроен»{190}. Далее Константин Константинович продолжает: «Он так порабощен своими привычками и требует подражания им, что чувствуешь себя как в деспотическом государстве. Может, я и преувеличиваю сравнение, но совершенно от него не отказываюсь»{191}. Жесткий характер Константина Николаевича в первую очередь выражался в его убеждении, что сын, как и он сам в свое время, должен безропотно следовать указаниям отца. Отец же определяет, чем следует заниматься сыну на службе Отечеству и императору.

В 1870 г., в 12 лет, Константин Константинович отправился в свое первое учебное плавание, в связи с чем получил в подарок от отца кожаный дневник. Но если первые выходы в море были для него овеяны романтикой, а перерывы между ними превращались в томительное ожидание, то с возрастом его любовь к флоту остыла. В день восемнадцатилетия он был произведен в мичманы и получил мундир. Александр II в Царском Селе лично вручил своему племяннику эполеты: «Государь взял эполет, дал мне его и сказал: “Вот эполеты Гвардейского экипажа, ты должен стараться быть достойным их”. Я обнял его и ничего не говорил… Государь вошел, поцеловал меня и повторил, что я должен быть вдвойне достоин звания офицера. Я понял, это вдвойне относилось к тому, что я должен восстановить честь моих родителей, пострадавшую от поведения Николы»{192}.

Однако вскоре чувство долга перед отцом сменяется тяжелыми сомнениями. В отличие от отца, который имел вполне определенные планы на сына, Константин Константинович в юности смутно представлял себе свое будущее: «Я слишком много думаю и обыкновенно совершенно непроизводительно. Впечатления долго у меня не остаются, а беспрестанно сменяют друг друга. То я сочиняю стихи, то пишу музыку, то собираюсь приняться за коллекцию старинных вещей, то готовлюсь в государственные люди»{193}. В свои 22 года куда больше он мечтал о том, чтобы «жениться и зажить себе счастливой семейной жизнью» в доме «в чисто русском стиле, вроде теремов»{194}. В 1881 г., пребывая на Афоне, в одном из разговоров с монахом он поделился, что хочет «посвятить жизнь свою на улучшения быта духовенства и под старость принять на себя Ангельский образ, быть архиереем, приносить великую пользу»{195}. Ту же мысль он высказал своей старшей сестре, великой княгине Ольге Константиновне, королеве Греческой: «На обратном пути говорил Оле про свои мечты быть женатым, сделаться обер-прокурором Святейшего Синода и, в конце концов, постричься в монахи и стать архиереем»{196}.

Во время плавания по Средиземному морю в 1880–1881 гг. Константин Константинович принял твердое решение оставить морскую службу, пойдя, таким образом, наперекор воле Константина Николаевича и императора. Предчувствуя, насколько тяжело будет отцу принять это решение, Константин обратился в письме к своему кузену великому князю Сергею Александровичу и попросил содействия. Через несколько дней он получил длинный ответ: «Он (Сергей. — К.С.) говорит, что передал “куда следует” о моем желании бросить морскую службу, выбрать другое поприще деятельности. Догадываюсь, что “кому следует” должно означать Государя и Алексея. Они были огорчены моим намерением… Но несмотря на огорчение, поняли мое желание и по моему возвращении из плавания примут его к сведению»{197}. Не оставил Константин Константинович своего намерения и после прибытия в Петербург: «Когда порою припомнится какой-нибудь предмет в моей каюте, то сердце сжимается. Часто плавание представляется мне зловещим кошмаром»{198}.

Этот поступок нанес тяжелейший удар по ожиданиям Константина Николаевича: «Папа крайне раздражен моим оставлением флота и не хочет мешаться ни в какие мои дела. Ни за что не допускает мысли, чтобы я продолжал носить морской мундир. Обвиняет меня в многолетнем лицемерии, предоставляет служить и прислуживаться в разных канцеляриях и министерствах, но без флотской формы»{199}. Решение сына в корне расходилось с принципами августейшего контр-адмирала, заложенными еще в детстве. Всю свою жизнь старший великий князь чтил отца и преклонялся перед ним. Неслучайно, что своего первого сына Константин Николаевич назвал в его честь. Такого же отношения к себе он ожидал от великого князя Константина Константиновича: «Папа начал с того, что мое нежелание служить во флоте и заявление о том его глубоко огорчает, что я нанес ему тяжелый удар, и что теперь, когда он и так уже сряду имел неприятностей, эта рана останется неизлечимой до конца его жизни. У него слезы были на глазах… Папа так смотрит на вещи: отец определяет будущность сына, невзирая на его наклонности. Сын должен повиноваться беспрекословно. Так думал и поступал Николай I, и дети его не сопротивлялись»{200}.

Однако это было не последнее разочарование Константина Николаевича. Еще одним ударом для него стала новость о том, что сын решил посвятить себя поэзии. Все в том же 1881 г. в «Вестнике Европы» были напечатаны стихотворения, автор которых скрылся под криптонимом К.Р. Но Константин Николаевич сразу догадался, кому принадлежат прочитанные им стихи, и вызвал сына на разговор. Он говорил, что «каждый раз эти стихи возбуждали в нем самое неприятное чувство» и что ему было стыдно. Со слов отца Константин Константинович пишет в дневнике, что тот сам в юности увлекался поэзией. Но когда об этом узнал Николай I, последовал строгий выговор: «Николай Павлович сказал: Je voudrais fair mon fils mort plus tot que poete[6]». Он не допускал мысли, чтобы великий князь мог и подумать о каком-либо занятии вне службы государству. «Папа заметил мне, — продолжает К.Р., — что, вероятно, его слова будут мне неприятны, но что он человек старого времени и своих взглядов переменить на новый лад не может»{201}.

«Новый лад» для Константина Николаевича заключался в тех принципах и идеях, которые развивались во время царствования Александра III. В отличие от Александра II, который с большой охотой привлекал образованных и талантливых людей к участию в государственных преобразованиях, новый император стремился ограничить круг государственных деятелей. Не был он и сторонником того, чтобы другие члены императорской фамилии имели значительный вес в политических делах. Он не только отстранил их от управления, но и задумался об уменьшении принадлежавших им по закону прав. Отношение Александра III к августейшим родственникам отчетливо выразилось в том, что он внес значительные изменения в «Учреждение об императорской фамилии». Их суть состояла в ограничении числа членов дома Романовых, которые могли бы претендовать на то, чтобы называться великими князьями и иметь соответствующие привилегии, в том числе получать немалое содержание из государственной казны. По новому установлению правнуки монарха и последующие поколения получали титул князей крови императорской{202}. Заметно сокращалось и их содержание: в отличие от внуков императора, которые по совершеннолетию получали 150 тысяч рублей в год, им стали выделять всего 30 тысяч{203}. Также замедлялось продвижение по службе.

Нововведения стали настоящим потрясением для августейшего семейства, ведь теперь дети здравствующих внуков императора едва ли могли рассчитывать на уже ставшие привычными привилегии: «Кто-то из них в шутку назвал их Указом о Сидоровых козах, так как эти будущие потомки не имеют определенного имени»{204}. Впрочем, у Александра III были основания задуматься об ограничении «для будущего»{205}, как он говорил, числа «высочеств», тем более что он не видел в них помощников в деле государственного управления. Если при Николае I великих князей было 5, то при Александре III их стало уже 24, а впоследствии, при Николае II, — 22 и 13 князей крови императорской, не считая герцогов Лейхтенбергских, князей Романовских. Чем больше становилось великих князей, тем легче им было затеряться в окружении императора. Все дальше отходили они от участия в жизни государства, отдавая предпочтение личным интересам.

Константин Константинович начал службу приблизительно в одно время с вступлением Александра III на престол. Ожидания К.Р. от нее вполне соответствовали отношению нового императора к правительственной деятельности великих князей. Августейший поэт признавался, что в политике смыслит мало и его воззрения «шатки и неопределенны». «У меня только одно чутье, может быть, совсем неверное», — говорил он императрице Марии Федоровне{206}. Такой взгляд на свою роль в государстве способствовал тому, что в отличие от отца, который порицал «решительно все», что «творилось» при Александре III, Константин Константинович, напротив, относился к императору с глубоким почтением и уважением. «Я чувствую к нему, — писал он в дневнике в 1885 г., — какую-то бесконечную привязанность, преданность; к этому еще примешивается благоговение как перед чем-то священным. Он для меня не только сильный, прямодушный человек, с чистым добрым сердцем, но и Царь-помазанник Божий. Хорошо бы за него в огонь и в воду»{207}.

Константин Константинович, отказавшись от службы во флоте, в феврале 1884 г. в возрасте 26 лет принимает командование ротой Измайловского полка (для сравнения, Константин Николаевич в 26 лет возглавил Морское министерство). В 1888 г., в день своего тридцатилетия, он подвел промежуточный итог своей жизни, так контрастирующий с достижениями в этом же возрасте его отца, и записал в дневнике: «Жизнь моя и деятельность вполне определились. Для других я военный, ротный командир, в близком будущем полковник, а там, лет через 5–6, — командир полка и, как мне хотелось бы, Тифлисского, моего, на Кавказе. Для себя же — я поэт. Вот мое истинное призвание»{208}. Поэзии Константин Константинович отводил особое место, что, в частности, отразилось в его программном стихотворении «Баловень судьбы», в котором он заявляет о своем желании совершить «священный подвиг певца» «во славу матушки России».

Увлечение Константина Константиновича поэзией придало ему известности в творческих и научных кругах. Еще в юности у него проявился особый интерес к русской литературе. В 20 лет он знакомится с Федором Михайловичем Достоевским, сыгравшим определенную роль в выборе великим князем своего литературного поприща. В 1883 г., в годовщину смерти Достоевского, К.Р. записал в дневнике, что «читал “Господи и Владыко живота моего” с усердными земными поклонами и молился за покой души»{209}. А в 1891 г. он, вспоминая о своем знакомстве с писателем, оставил следующую запись: «Он относился ко мне с расположением и, помню, предсказал мне великую будущность. Я верю, что он обладал даром пророчества»{210}. Произведения Ф.М. Достоевского великий князь будет не единожды перечитывать в течение всей своей жизни. Однако И.Л. Волгин, рассмотрев в своей монографии воздействие самого писателя и его творчества на Константина Константиновича и дав ему довольно точную характеристику человека с «обостренным чувством вины», несколько преувеличил значение своего героя{211}. Далеко не только творчество автора «Бесов», любимого романа К.Р., повлияло на его мировоззрение.

В 1880 г. на вечере у графини А.Е. Комаровской великий князь познакомился с «почтенной наружностью и умной и игривой речью» — писателем И.С. Тургеневым, произведшим на него самое приятное впечатление. «Он, по-видимому, веселого нрава и привык вращаться в светских кружках, — записывает в тот же вечер начинающий поэт, — он знает, что на него смотрят, как на выходящего из ряда вон человека, знает, что все развешивают уши, как только он откроет рот, и нисколько не конфузится этим»{212}. Великий князь задумывал даже литературный вечер с писателем в Мраморном дворце. Однако, боясь скомпрометировать великую княгиню Александру Иосифовну, он отменил встречу, так как его гость «несколько раз подозревался в революционном направлении»{213}. Теплые отношения связывали великого князя и И.А. Гончарова, который стал одним из доверенных критиков творчества К.Р. Они вели длительную переписку. Константин Константинович не раз бывал у него в гостях: «У него две маленькие, низенькие комнатки; письменный стол еще тот самый, на котором писал Обломов. Я с благоговением за него подержался»{214}. С благоговением относился к великому князю и сам Гончаров: «Раз, в присутствии Кони, он получил от меня записку и прочел ему ее. Кони попросил его подарить ему конверт с адресом, написанным моею рукою… Ив[ан] Александрович], не говоря ни слова, спрятал конверт в ящик и запер на ключ»{215}. Писатель также пророчил молодому поэту «величие»: «Я могу стать великим, говорил он. Не это ли моя мечта? Мечта самая заветная, самая пламенная; ужели она осуществится?»{216} Высоко Константин Константинович оценивал творчество и Л.Н.Толстого, с которым тщетно искал встречи. Так, о пьесе «Власть тьмы» великий князь писал, что «задача художества выполнена неподражаемо… а конец вполне достоин Достоевского»{217}. Одним из любимых писателей К.Р. был Николай Семенович Лесков. Его «Соборяне» «усладительно питали и душу мою, и ум, и воображение»{218}. В Мраморном дворце бывал А.А. Фет. Тесно Константин Константинович общался и с другими своими современниками — А.Н. Майковым, Я.П. Полонским, Н.Н. Страховым.

Широкие знакомства Константин Константинович имел и в музыкальных кругах. Так, великий князь с юности увлекался музыкой и считал ее самым возвышенным искусством, «как самое отвлеченное и менее других поддающееся разбору и законам, по которым прекрасное отличается от дурного»{219}. Его учителем был композитор Р.В. Кюндингер, профессор фортепьяно в Санкт-Петербургской консерватории, в числе учеников которого одно время был П.И. Чайковский. Константин Константинович уделял много времени разучиванию музыкальных произведений, сам сочинял романсы и музыку на стихи. В 1880 г. Константин Константинович завел дружбу с Петром Ильичом Чайковским: «Он воспитывался в училище правоведения, был очень несчастлив в семейной жизни и теперь исключительно занимается музыкой»{220}. В том же 1880 г. П.И.Чайковский приезжал на музыкальные вечера в Мраморный дворец, где вел разговоры с Константином Константиновичем о музыке и опере. В лице Петра Ильича великий князь нашел близкого друга. Не прошло и двух недель с их знакомства, как он записал в дневнике, что ощущает себя с ним так, как будто они «давно знакомы и даже дружны»{221}.

Константин Константинович был ценителем и изобразительного искусства. Он не пропускал ни одной сколько-нибудь значительной выставки. Примечательна история, связанная с картиной А.И. Куинджи «Ночь на Днепре». В 1880 г. проходила очередная выставка, на которой демонстрировалось это полотно. О нем К.Р. узнал от Тургенева. В тот же день Константин Константинович отправился взглянуть на творение Куинджи собственными глазами: «Захватывает дух, не можешь оторваться от ослепляющей, волшебной картины, душа тоскует»{222}. Он был настолько поражен необычным эффектом, что не замедлил приобрести этот шедевр. В воспоминаниях его сына, Гавриила Константиновича, эта история также нашла свое отражение: «Отец любил живопись. В его приемном кабинете в Мраморном дворце, среди других, висела картина Куинджи “Ночь на Днепре”; отец купил ее, будучи молодым морским офицером. Картина ему понравилась, и он решил ее приобрести. Куинджи ответил, что “она не для вас, молодой человек”: он не узнал отца. Картину отец все-таки приобрел и, уходя в плавание, решил взять с собой. Узнав об этом, Куинджи собирался возбудить процесс, считая, что его знаменитая картина в плавании испортиться. Но отец картину все-таки взял, и никакого процесса не было»{223}.

Возможно, погруженность великого князя Константина Константиновича в мир искусства, многочисленные знакомства с известными писателями, композиторами, художниками и учеными, его неподдельный интерес к развитию культуры стали причиной того, что в 1889 г. Александр III через министра народного просвещения графа Ивана Давыдовича Делянова предложил великому князю занять пост президента Императорской Академии наук. Отнесся он к новому назначению серьезно и ответственно: «Эта честь так велика, так ослепляет меня, что я молю Бога вразумить меня, помочь мне не возгордиться и служить смиренно и деятельно новому высокому призванию»{224}. Неожиданным поворотом в карьере сына остался доволен и великий князь Константин Николаевич: «За обедом Папа расспрашивал меня про академические дела, про академиков и про мои к ним отношения. Я с удовольствием заметил, что он весьма участливо и доверчиво смотрит на мое назначение президентом, на мою способность справиться с этой обязанностью и на пользу, которую я бы мог принести академии»{225}. Константин Константинович стремился распространить просвещение и помогал многим учебным заведениям. Он был попечителем Педагогических курсов при петербургских женских гимназиях и содействовал созданию Женского педагогического института и Константиновской женской гимназии. Под его покровительством находились и школы Императорского русского технического общества. По инициативе великого князя в Петербурге был открыт Пушкинский Дом.

Вскоре после радостного для Константина Николаевича назначения состояние здоровья контр-адмирала стало заметно ухудшаться. Во время болезни он жил со своей женой великой княгиней Александрой Иосифовной в Павловске, куда часто приезжал Константин Константинович навестить отца. В июне лечащий врач И.П. Мержеевский предупредил членов семьи о возможности паралича сердца или одной половины тела. 7 июля Константин Константинович записал в дневнике, что Мержеевский и морской врач В.Н. Дмитриев определили «паралич правой стороны лица и языка с полупараличным состоянием всей правой половины тела»{226}. Константин Николаевич, находясь в совершенном сознании, не мог смириться с постигшим его ударом. В тот день он «плакал, видя свое беспомощное состояние, подходил к зеркалу и всматривался в свое лицо, как бы желая заметить на нем признаки болезни, разглядывал свою еще более ослабевшую руку, выражая нетерпение и бессильную раздражительность, а на предложение написать что-нибудь не мог этого сделать»{227}. В первые дни после приступа врачи избегали лишних волнений для больного и не допускали к нему родных. Через неделю после удара Константин Константинович повидал отца: «Жалкий вид его, бессвязные звуки, вырывающиеся вместо слов, жалобные стоны, беспричинный плач и смех действуют на меня до того мучительно, что я не в силах подвергать себя такому испытанию»{228}. Спустя чуть менее четырех месяцев великого князя навестили император Александр III и императрица Мария Федоровна. Младший великий князь присутствовал при этой встрече и написал о ней в дневнике: «Папа плакал, закрывал лицо рукою, притягивал к себе государя и целовал его… И государь, и государыня были сильно взволнованы видом бедного больного»{229}.

Болезнь Константина Николаевича продолжалась три года. В ночь с 12 на 13 января 1892 г. Константин Константинович получил телеграмму о приближающейся кончине отца и прибыл в Павловск: «Я подошел к кровати. Дыхание видимо слабело и замедлялось. Приближалась полночь. Заметно стало, что конец не далек. Хрипение стало еле слышно. Мы все тихо опустились на колени. Д[окто]р Дмитриев, стоявший напротив Мама у изголовья и поминутно утиравший губы Папа, перекрестился и поцеловал его в лоб. Не хватало минут 4-х до полуночи. Зашипели часы, и стало бить 12. Вдруг еще слабый вздох, голова слегка качнулась, и лицо приняло тихое, спокойное выражение: душа отлетела…»{230}Потянулась цепочка траурных церемоний и прощаний. Александр П1, по-видимому, так и не примирился со своим дядей. Он был на панихидах «всего 2 раза» и весьма сдержанно выразил свои чувства, сказав лишь: «Царствие ему небесное, и да простит Господь ему все грехи, вольные и невольные»{231}.

Казалось бы, влияние Константина Николаевича на судьбу сына прекратилось. Но это не так. Через 13 лет Россия переживала первую революцию. Все возраставший хаос и отчетливо звучавшие требования конституции и ограничения монархии ставили под вопрос положение правящей династии. Желая положить конец смуте, 17 октября 1905 г. Николай II обнародовал Манифест об усовершенствовании государственного порядка. Отныне ни один закон не мог быть принят без одобрения Государственной думы. Большинство членов императорской фамилии восприняли это как прямую угрозу династии.

Августейшее семейство, не зная, как реагировать на события революции, ждало указаний со стороны главы семьи, императора Николая П. Однако он молчал, не желая делиться с родственниками своими мыслями о сложившемся положении. На эту особенность в поведении императора обращали внимание многие великие князья и княгини. Константин Константинович писал о том времени: «Власть пошатнулась, и в безволии государя вся наша беда. Нет ничего определенного… Смута растет, и чувствуется впереди что-то неведомое, но неминуемое и грозное»{232}.

Великие князья ясно видели, что Николай II по каким-то причинам не желает обратиться к ним за поддержкой. Следовало ожидать, что кто-нибудь из них сам проявит себя, как это было в Царствование Александра II. Тогда, после поражения в Крымской войне, страна переживала кризис, когда от императора и его помощников требовались твердые и решительные действия. Именно в это время на политическую сцену выдвинулся великий князь Константин Николаевич. В конце же правления Александра II, когда участились покушения на его жизнь, Константин Николаевич снова проявил себя как преданный слуга и активно участвовал в разработке «конституционных» преобразований. Но могли кто-нибудь из великих князей, которые начали свою государственную деятельность при Александре III, проявить инициативу и стать опорой государю?

Из дневников Константина Константиновича следует, что существовало как минимум два проекта объединения великих князей, которые, однако, были не проявлением воли членов императорской фамилии, а предложениями придворных лиц. И именно к сыну Константина Николаевича они были обращены. Первое предложение поступило в июне 1904 г. от некоего Белова. Его Константин Константинович характеризовал как «73-летнего старичка, хорошего бескорыстного русского человека, нигде не состоящего на службе»{233}. Он предупреждал великого князя, что министры «окружили царя непроницаемой стеной» и забрали власть в свои руки, используя ее в личных интересах. По его мнению, только великие князья, как наиболее заинтересованные в сохранении своего положения и ближайшие к императору люди, могли спасти Николая II и его родственников от грозящей династии опасности. При этом Белов напомнил Константину Константиновичу о той роли, которую сыграл его отец во время осуществления Великих реформ: «Белов указывает на царствование Александра II, когда важнейшее из его деяний — освобождение крестьян — было возложено на облеченного неограниченным его доверием моего отца, действовавшем помимо каких-либо министров»{234}.

Соглашаясь с доводами «73-летнего старичка», Константин Константинович не посчитал нужным последовать примеру отца-реформатора. Во-первых, он не хотел вступать в союз с предложенной Беловым кандидатурой — великим князем Александром Михайловичем, так как не доверял ему и упрекал его в склонности к личной выгоде. Во-вторых (и это представляется более важным для понимания того, как великий князь представлял свою роль в политике), Константина Константиновича смущала моральная сторона поступка — «втираться в доверие государя, насильственно добиваться влияния над ним, хотя бы и во имя высших целей — благородно, достойно ли? Цель оправдывает ли средство?»{235} Второй проект был представлен великому князю в середине 1906 г. князем Михаилом Михайловичем Андрониковым, который был убежден, что если не остановить революцию, то династии придет конец. Константин Константинович не изменил себе и на этот раз, теперь уже не веря, что члены императорской фамилии могут на что-то повлиять: «Настаивает, что кому-нибудь из нас надо известить царя о грозящей опасности. Но разве это поможет?»{236}

Константин Константинович, не желая оказывать влияния на императора, все же оставался верным и преданным престолу. Накануне обнародования Высочайшего манифеста 17 октября великий князь записал в дневнике о разговоре между его женой, великой княгиней Елизаветой Маврикиевной, и великим князем Николаем Михайловичем, который «напугал жену, говоря, что всех нас — императорскую фамилию — скоро погонят прочь и что надо торопиться спасать детей и движимое имущество». Константин Константинович был возмущен этим предложением и считал такой поступок «ниже своего достоинства»{237}.

Константин Константинович не увидел конца империи — революций 1917 г. и кровавой расправы с членами императорской фамилии. Он умер в 1915 г., не пережив гибели любимого сына Олега, также писавшего стихи, в сражении на фронте Первой мировой войны. В ночь на 18 июля 1918 г. трое сыновей К.Р. — Иоанн, Константин и Игорь — вместе с великой княгиней Елизаветой Федоровной, великим князем Сергеем Михайловичем, князем Владимиром Палеем были расстреляны и сброшены в шахту под Алапаевском. 8 июня 2009 г. они были реабилитированы Генеральной прокуратурой РФ. В настоящее время великие князья причислены к лику святых. Елизавета Маврикиевна и четверо детей — Татьяна, Вера, Гавриил, Георгий — эмигрировали.

Таким образом, отношения великого князя Константина Николаевича и великого князя Константина Константиновича к своей роли в жизни империи резко различались. Во многом причиной тому было время, на которое пришлась государственная деятельность двух великих князей. «Оттепель» 50–60-х гг., доверительные отношения между Константином Николаевичем и его венценосным братом, императором Александром II, побуждали великого князя к участию в преобразованиях и давали возможность воплотить в жизнь многие его проекты. Новый император ограничил доступ членов императорской фамилии к высоким государственным должностям, не желая видеть родственников в политике. Поэтому Константин Константинович мог позволить себе искренне считать своим главным делом поэзию.

Смена царствований, переход от эпохи Великих реформ к «контрреформам», стала своего рода разделительной чертой и для династии. Часть членов правящего дома, пока еще немногочисленная, активно порицала действия монарха и его политику. При Николае II возникла еще одна группа родственников, которая пыталась влиять на решения императора, преследуя свои интересы. Большинство же заняли позицию, при которой политика играла второстепенную роль. Это пошатнуло фундамент, на котором должен был строиться правящий дом, что отчетливо проявилось во время Первой русской революции 1905–1907 гг. Тогда обнаружилось, как далеко зашел процесс отхода членов императорской фамилии от тех основополагающих принципов функционирования династии как института, которые были заложены Николаем I.

Олег Абакумов.

РЕФОРМАТОРЫ ИЗ III ОТДЕЛЕНИЯ: ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЛИЦИЯ В БОРЬБЕ ЗА РЕФОРМЫ

На рубеже 1850–1860 гг. детище Николая I–III отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии — пользовалось крайне негативной репутацией и воспринималось русским обществом как символ произвола, беззакония, реакции. Современники буквально состязались в уничижительных характеристиках этого ведомства. Оценка III отделения как «разбойничьего вертепа у Цепного моста»{238}, «светской инквизиции»{239}, «всероссийской помойной ямы»{240} основывалась на представлениях (во многом мифологизированных) о тщательно скрываемой деятельности в области политического сыска, надзора и административных расправ.

С началом правления Александра II во главе этого ведомства оказался бывший военный министр князь В.А. Долгоруков. И если особых талантов государственного деятеля современники в нем не видели, то почти единодушно характеризовали его как «человека в высшей степени безвредного и благонамеренного»{241}. С этим назначением В.А. Долгоруков стал в правящих кругах фигурой весьма влиятельной. Он имел постоянный доступ к императору, сопровождал его в поездках по стране и за границу, регулярно представлял ему сведения о «состоянии умов» в государстве. Подбор, трактовка городских слухов, сведений перлюстрации, данных агентурных наблюдений позволяли руководству тайной полиции влиять на политические настроения Александра II. Шеф жандармов, казалось, располагал всесторонней системой сбора сведений о настроениях, страхах и ожиданиях, поэтому его суждения, замечания, указания, сделанные в комитетах, в которые он был включен, имели особый вес, мотивированный целями охраны государственной безопасности и общественного спокойствия. Закрытость правительственных сфер обеспечивала простор для циркуляции слухов, распространения имиджевых оценок, которые не вполне соответствовали действительности, но отражали настроения и накал политической борьбы в верхах. Непосредственно участвовавший в разработке крестьянской реформы П.П. Семенов-Тян-Шанский отмечал, что надежды помещиков на защиту своих сословных интересов связывались с высшими сановниками (в числе их назван и В.А. Долгоруков){242}. А.В. Никитенко относил шефа жандармов к главам партии, которая «враждебная так называемому прогрессу, не желающая ни освобождения крестьян, ни развития науки, ни гласности, — словом, никаких улучшений»{243}. Д.А. Милютин, перечисляя тех, кто «были положительными противниками всяких либеральных реформ, а в особенности крестьянской»{244}, не забыл упомянуть и В.А. Долгорукова.

Категоризму суждений современников вторили исследователи. «Оппозиция крестьянской реформе большинства дворянства, бюрократии и высших сановников государства (курсив мой. — О.А.) делали борьбу либерального правительственного меньшинства весьма трудной», — писал И. Иванюков{245}. Нынешние исследователи продолжают эту оценочную традицию. Л.Г. Захарова находит место В.А. Долгорукову «среди влиятельных крепостников Секретного комитета»{246}; отказывает в реформаторском потенциале шефу жандармов, вышедшему «из николаевского инкубатора»{247}, и Б.Г. Литвак. Более осторожную и выверенную позицию занимает И.А. Христофоров, справедливо отмечая, что вряд ли можно сомневаться в том, что В.А. Долгоруков не испытывал «энтузиазма по поводу готовившейся реформы». Анализ отношений петербургских аристократических кругов и сановников дает исследователю основание полагать, что «картина была гораздо более сложной»{248}. Был ли руководитель политической полиции крепостником-ретроградом, бросившим весь контролируемый им административный ресурс на противодействие преобразованиям, или же шеф жандармов был сподвижником императора, оберегавшим власть от скоропалительных решений? Какие факторы определяли практические шаги руководителя III отделения? Все это и предстоит выяснить.

Занятия Секретного комитета начались 3 января 1857 г. Определяя направление его деятельности, Александр II достаточно категорично заявил приглашенным сановникам, что «вопрос о крепостном праве давно занимает правительство» и «крепостное у нас состояние почти отжило свой век»{249}. Затем предстояло обсудить: «Следует ли приступить теперь к каким-либо мерам для освобождения крепостных людей?» Протокольный стиль изложения («Собрание признало единогласно…») не передает деталей дискуссии. Любопытно зафиксированное в журнале понимание членами комитета того, что «волнение умов» «все-таки существует и, при дальнейшем развитии, может иметь последствия, более или менее вредные, даже опасные». Важен и весьма радикально звучащий тезис о том, что «само по себе крепостное состояние есть зло, требующее исправления»{250}. В присутствии императора все приглашенные высказали убеждение в том, что «в настоящее время и для успокоения умов, и для упрочения будущего благосостояния государства необходимо приступить безотлагательно к подробному пересмотру» всех действующих постановлений и имеющихся проектов о крепостных крестьянах с целью определения исходных начал, которые позволили бы приступить к будущему освобождению. Принципиальный характер носило уточнение: «впрочем, к освобождению постепенному, без крутых и резких переворотов, по плану, тщательно и зрело во всех подробностях обдуманному». При этом в журнале комитета четко зафиксировано: «Государь император, выслушав сии рассуждения и заключение, изволил вполне оные одобрить»{251}. Собственно, в этих словах и виден достигнутый компромиссный успех: комитет приступил к немедленному рассмотрению предложенного императором вопроса, не связав себя обязательствами скорого его разрешения.

17 января на заседании, посвященном определению программы работ комитета, попутно возник вопрос о гласности. Я.И. Ростовцев предложил успокоить «брожение умов» именным указом Сенату, в котором объявлялось бы о намерении пересмотреть прежние указы о крестьянах. Это предложение было поддержано большинством членов комитета как мера, направленная на успокоение помещиков и подтверждавшая незыблемость прав собственности и умеренность планов реформ. И если возражения оппонентов — П.П. Гагарина и Д.Н. Блудова — касались сути указа декларируемых начинаний, то В.А. Долгоруков говорил о последствиях этой меры.

Признавая, что «брожение умов» действительно существует, шеф жандармов отмечал, что «оно преувеличено и поддерживается более страхом самих помещиков, которые с ужасом воображают, что они должны лишиться всей собственности и сделаться жертвою переворота крестьян». Говоря о барщинных крестьянах, он признавал, что «они действительно состоянием своим не довольны». Подчеркивая, что «правительство непременно должно заняться без замедления изысканием средств к улучшению крепостного состояния», В.А. Долгоруков считал, что обнародование предлагаемого указа «не только не нужно, но может иметь последствия более вредные, нежели полезные». Более того, по его мнению, «в подобных делах необходимо действовать со всевозможною осторожностью и давать всем обсуживаемым мерам как можно менее гласности». Отстаивая свою точку зрения, шеф жандармов исходил из опыта прошлых лет: «почти всякий указ и всякое распоряжение правительства перетолковывались неблагонамеренными людьми несогласно с видами правительства» — и потому считал, что этот указ «даст новый повод и случай людям злонамеренным объяснять его иначе и чрез то возбудить крестьян к новым, может быть, еще сильнейшим волнениям». Более «удобным» он находил решительное применение полицейских мер и с этой целью полагал необходимым расширить власть местной администрации. Это должно было гарантировать порядок и обеспечить комитету «полную возможность совершить возложенный на него труд без излишней, с несомненным вредом сопряженной поспешности»{252}.

Как видим, в мнении главы тайной полиции звучит довольно важная мысль о том, что правительство должно заняться «улучшением» крепостного состояния «непременно», «без замедления». Гласность в этом вопросе воспринималась им как угроза безопасности и стабильности, которые надлежало защищать самыми решительными мерами.

Переход крестьянского вопроса из абстрактной проблемы в режим поиска конкретной программы его разрешения многих сановников застал врасплох. Неопределенность замыслов, отсутствие на тот момент собственной позитивной программы у шефа жандармов видны из его беседы с К.Д. Кавелиным летом 1857 г. в Дармштадте. Из дневниковых записей последнего видно, что шеф жандармов «выпытывал» у него не только конкретные детали проекта, подготовленного для вел. кн. Елены Павловны. Его интересовало и отношение к общим вопросам эмансипации, бывшим в центре дискуссий Секретного комитета («что я думаю о необходимости скорого решения этого вопроса, об опасности затянуть его, о возможности разрешить об нем печатать, и не лучше ли будет предложить вопрос на обсуждение дворянства по губерниям, определив главные начала, которым правительство желает следовать в разрешении вопроса»). Оценивая суждения шефа жандармов, К.Д. Кавелин отмечал, что В.А. Долгоруков не показался ему дремучим ретроградом: «Я готов назвать его благонамеренным в этом деле». Далее в дневнике следует весьма образная характеристика интеллектуальных способностей главы тайной полиции: «Но обидно, что голова его, как дурной желудок, варит худо, вяло и даже не переваривает; какая-то упрямая тупость мешает этому человеку до конца посмотреть на дело как следует»{253}.

Обдумывая состоявшуюся беседу («разговор, чуть-чуть не требование совета»), К.Д. Кавелин объяснял действия этого сановника, сделанные с «заметным неудовольствием», позицией Александра II: «Очевидно, государь настоятельно требует эмансипации, и окружающие его видят, что делать нечего, почему и стараются как-нибудь отклонить решительные действия»{254}.

Действительно, в резолюции на присланном к царю в Киссинген докладе кн. А.Ф. Орлова о ходе работ Секретного комитета Александр II требовал вполне определенного заключения: «…как к сему приступить, не откладывая оного под разными предлогами в долгий ящик. Гакстгаузен отгадал мое главное опасение, чтобы дело не началось само собой снизу»{255}.

В то время когда В.А. Долгоруков прогуливался с К.Д. Кавелиным в экипаже по окрестностям Дармштадта, управляющий III отделением А.Е. Тимашев замещал своего начальника на заседаниях Секретного комитета и делился с ним своими впечатлениями: «Из того, что я видел и слышал, сумлеваюсь, чтобы скоро пришли к какому-нибудь заключению, не только об отношениях, на которых этот важный вопрос должен быть разрешен, но даже о том, как приступить к делу»{256}. В ответ шеф жандармов отправлял в Петербург какие-то рекомендации. Сохранилась карандашная записка, отосланная им с документами 8 (20) августа 1857 г. в Санкт-Петербург: «Препровождаю при сем несколько бумаг по делу о крепостном состоянии. В записке литера А выражены мои мысли по этому предмету, но се надо сжать и более сократить общее изложение. Хотя у меня здесь времени свободного должно быть довольно; но я не успел ее обработать и потому предоставляю взять из нее то, что признается полезным или удобоприменимым»{257}. Заметим, что у шефа жандармов даже на отдыхе не хватило времени на подготовку основательного документа, но все же какие-то ключевые идеи он сформулировал. Можно предположить, что сохранившаяся в фонде Главного комитета по крестьянскому делу записка А.Е. Тимашева выражает общую, согласованную позицию руководителей политической полиции.

Текст записки отражает весьма решительный антикрепостнический настрой авторов. Оказывается, «в России давно уже чувствуется необходимость уничтожения крепостного состояния. Ныне необходимость такой меры увеличилась до такой степени, что требуется поспешность в исполнении». Руководство тайной полиции не только не против отмены крепостного права, но даже выступает за скорейшее решение этого вопроса. Мотивация Д.Е. Тимашева основывается на интересах безопасности: «Слухи об освобождении распространились по всем губерниям, помещики в недоумении; крестьяне во многих местах томятся в ожиданиях и близки к неповиновению. Недоразумения и взаимное недовольствие сословий неминуемо будут более и более усиливаться. Возвратить старый порядок вещей невозможно, а оставлять умы в настоящем волнении опасно. Поэтому правительству необходимо предупредить могущие возникнуть беспорядки и самому совершить то, что в случае его медлительности сделает народ»{258}. Собственно, здесь слышно перефразирование всем памятного высказывания Александра II о том, что «гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу»{259}.

По мнению управляющего III отделением, освобождение «не должно совершиться разом». Он в некоторой степени солидаризировался с Я.Н. Ростовцевым, высказавшим идею о трехэтапном разрешении вопроса. На первом этапе должно произойти «безотлагательное умягчение крепостного права» и начаться составление положения о преобразованиях. Во второй период «следует ввести в исполнение новое положение, не объявляя крестьян свободными, это будет переходным состоянием их, которое продолжится до исполнения ими всех условий… Третий период; когда означенные условия будут исполнены, крестьяне окончательно сделаются свободными»{260}. А.Е. Тимашев считал, что уже на первом подготовительном этапе можно будет упразднить самые тягостные формы крепостнических отношений, вызывавших как злоупотребления помещиков, так и протестное сопротивление крестьян («воспретить вмешательство помещиков в браки крепостных людей и отправление ими рекрутской повинности», «лишить владельцев права телесно наказывать их, ссылать в Сибирь и отдавать в арестантские роты без судебного приговора» и др.{261}).

Касаясь вопроса о собственности на землю, он категорично заявлял: «…одна земля есть единственная и прочная собственность дворян, одно управление населенными имениями суть занятие, приличное служащему и неслужащему дворянину». В то же время он полагал, что крестьяне должны быть освобождены с землей: «Хотя крестьяне, по нашим законам, также составляют правильную собственность владельца, но тут встречается закон, высший человеческого, закон природы и религии, по которому крепостным людям следует дать свободу и пред которыми должны умолкнуть все другие права, причем необходимо наделить их землею». Противоречие прежнего крестьянского законодательства разрешалось достаточно абстрактным посылом: «…по законам нашим и по справедливости никто даже в самых крайних случаях не должен быть лишен собственности без вознаграждения, и настоящее дело надлежит устроить так, чтобы помещик при освобождении крестьян остался, сколь возможно, при нынешнем достатке»{262}. Способ такого обустройства надлежало найти в будущем.

Принципиальным был вопрос о механизме подготовки реформы. По мнению А.Е. Тимашева, необходимо было «основания устройства крестьян выработать в Петербурге, передав в частные комитеты по губерниям и даже по уездам этот проект. Проводить новое положение не разом повсеместно, но по губерниям и районам»{263}. Этим в руки дворянства должен был быть передан только практический ход реформы.

Наиболее важным с точки зрения определения программы предстоящих преобразований были заседания 14, 17 и 18 августа. Их итог зафиксирован в журнале: «Комитет пришел к положительному убеждению, что ныне невозможно приступить к общему освобождению крепостных у нас крестьян, что они вовсе не приготовлены к получению внезапно и вдруг свободы». «Улучшение быта» помещичьих крестьян следует «производить осторожно и постепенно» в течение трех длительных периодов{264}.

П.А. Зайончковский, анализируя план подготовки отмены крепостного права, разработанный Секретным комитетом, обратил внимание «на полное совпадение» его с предложениями Я.И. Ростовцева{265}. СВ. Мироненко полагает, что решение Секретного комитета о трех периодах было принято по предложению вел. кн. Константина Николаевича{266}. Но такое предложение было и в записке А.Е. Тимашева. Допускал он и возможность обсуждения практических мер реформы в губернских и уездных комитетах при условии выработки главных начал в Петербурге, как об этом говорил и вел. кн. Константин Николаевич. Во всяком случае видно, что позиция руководителей III отделения в Секретном комитете противостояла взглядам крайне правой группы комитета — П.П. Гагарина, В.П. Буткова, А.Ф. Орлова, стремившихся отказаться от решения крестьянского вопроса, не признавая его актуальным. Позиция А.Е. Тимашева была близка не только центристской позиции Я.И. Ростовцева, но и той, которую СВ. Мироненко определяет как направление «действительной подготовки отмены крепостного права, хотя и крепостническим путем» (позиция С.С. Ланского, А.И. Левшина и вел. кн. Константина Николаевича){267}.

В целом же абстрактно-компромиссное решение Секретного комитета вполне соответствовало настроениям руководства III отделения. Такой же была и позиция Александра II; в помете на письме В.А. Долгорукова он назвал план комитета «очень разумным и единственно практическим»{268}.

Далее события приобрели более стремительный ход. Воспользовавшись обращением дворян прибалтийских губерний, стремившихся к пересмотру инвентарных правил, Александр II 20 ноября 1857 г. дал рескрипт на имя генерал-губернатора Виленской, Ковенской и Гродненской губерний В.И. Назимова, в котором был изложен правительственный подход к предстоящей реформе{269}. В то время как большинство членов Секретного комитета полагало, что рескриптом решается частный вопрос, Александр II видел в нем практическое начало крестьянской реформы{270}.

В «Политическом обозрении» отчета III отделения за 1858 г., подготовленном для Александра II, шеф жандармов без маскирующей деликатности писал: «Первые Высочайшие рескрипты об изменении крестьянского быта произвели грустное и тревожное впечатление. Хотя, по предварительным слухам, все этого распоряжения ожидали; но выраженное официально, оно озаботило даже тех, которые прежде одобряли означенную меру. Большая часть помещиков смотрит на это дело как на несправедливое, по их мнению, отнятие у них собственности и как на будущее их разорение». Далее он весьма пессимистично описывал первые шаги начавшейся реформы. Говоря о расстановке сил в губернских комитетах, В.А. Долгоруков показывал неприятие большинством дворянства правительственной политики: «видам правительства» содействует лишь малое число «современных (курсив мой. — О.А.) людей», большинство же придерживается «прежних правил»{271}.

1858 г. был этапным, рубежным и с точки зрения радикализации правительственной программы по крестьянскому вопросу. Правительственная политика не была ровной, в ней наблюдались свои эмоционально-репрессивные всплески. В апреле 1858 г. с подачи шефа жандармов был оскорбительно отставлен от преподавания наследнику К.Д. Кавелин; поводом послужила публикация в «Современнике» его записки, в которой в противовес рескриптам отстаивалась идея освобождения крестьян с полевым наделом за выкуп. Далее последовали цензурные ограничения для статей, касавшихся вопросов освобождения крестьян. На постепенное изменение взглядов Александра II оказала «война в Махтре» — крестьянские волнения в Эстляндии, переросшие в кровавые столкновения с войсками{272}.

Александр II чутко прислушивался к настроениям, к известиям с мест. Об этом свидетельствует практика еженедельных докладов министра внутренних дел и управляющего III отделением о ходе крестьянской реформы. О панических настроениях дворян сообщала и перлюстрация. Пессимизм дворянства проявлялся в готовности спасать себя самостоятельно. При этом, по признанию В.А. Долгорукова, некоторые «выходили из пределов осторожности, требуемой нынешними обстоятельствами»{273}. Чтобы не спровоцировать крестьянские выступления, был предпринят ряд мер, ограничивавших помещичий произвол: объявлен запрет на перенесение усадеб и переселение крестьян, на освобождение крестьян без земли и др.

Наряду с примерами злоупотреблений помещиков и сведениями о случаях неповиновения крестьян в отчете за 1858 г. дается и обобщающая характеристика крестьянских выступлений: «Беспорядки, наиболее теперь случающиеся, состоят в том, что крепостные люди или уклоняются от платежа оброка и от других повинностей, или оказывают неповиновение старостам и самим владельцам. Волнения целых деревень, требовавшие личного действия высших губернских властей или пособия воинских команд, происходили там, где помещики в распоряжениях своих не сообразовывались с настоящим духом времени или где являлись подстрекатели». По оценке шефа жандармов, случаи неповиновения носили локальный характер, хотя и отмечались в 25 губерниях{274}.

Б.Г. Литвак, анализируя крестьянские выступления накануне реформы, отмечал, что крестьянские настроения легко поддавались воздействию, отсюда и широкая практика «увещевательного умиротворения» без применения средств насилия. Чем ближе к 1861 г., тем меньше доля выступлений, подавленных военной силой{275}. Это наблюдение подтверждается и строками отчета III отделения: «Ни одна смута не принимала значительных размеров и долго не продолжалась. Хотя случаев неповиновения было в сложности довольно много; но в обширной империи они почти не заметны»{276}.

Каким же образом воздействовало крестьянское движение на правительственную политику? Насколько опасным оно было для верхов, сколь серьезно с ним считались? Прежде всего, крестьянские волнения были аргументом в спорах политиков. Причем силу крестьянского движения преувеличивали именно либералы, обосновывая реформу необходимостью умиротворения крестьян. Оценки крестьянского движения жандармским ведомством были достаточно спокойные: 1858 г. — «общее спокойствие сохранено», 1859 г. — «народное спокойствие, хотя в некоторых губерниях и нарушалось, но было восстановлено скоро и без особых затруднений»{277}.

Дворянская фронда приковывала к себе большее внимание тайной полиции. В.А. Долгоруков докладывал Александру II: «Равным образом, хотя почти все дворяне не довольны и хотя некоторые из них выражаются иногда даже с ожесточением; но подозревать их в злоумышленном противодействии правительству или в наклонности к каким-либо тайным замыслам нет еще оснований. Весь ропот их проистекает от опасений, что достаток их уменьшится, а у многих даже уничтожится, и эти опасения столь близки к сердцу каждого, что ропот дворян есть явление весьма естественное»{278}.

О том, насколько серьезным было давление на власть со стороны помещиков, свидетельствовал и вывод В.А. Долгорукова: «При начале работ, возложенных на Главный комитет, я твердо надеялся, что в течение двух или трех лет ими можно будет заниматься без всяких затруднений и без успокоительных указов, о коих в то время так много говорили. Надежды мои с помощью Божьею оправдались, но ныне обстоятельства другие, терпению при ожиданиях есть предел; следовательно, окончанием означенных работ долго медлить невозможно»{279}. Эта цитата из отчета III отделения часто используется исследователями для подтверждения положений о влиянии крестьянских выступлений на правительственную политику{280}. Несомненно, крестьянское «нетерпение» существовало, но, думается, в данной фразе главным образом имеется в виду дворянское оппозиционное движение. В том же отчете относительно случаев неповиновения крестьян шеф жандармов отмечал: «…можно сказать, что общее спокойствие сохранено и что беспорядков доселе происходило несравненно менее, чем ожидали и предсказывали». С этим тезисом согласился и Александр II: «Это так действительно, и надобно благодарить Бога»{281}.

Если рассматривать буквальный смысл признания В.А. Долгорукова, что «ныне обстоятельства другие», то оно подразумевало, что возможность работы над реформой «без затруднений и успокоительных указов» исчерпана. «Затруднения» правительству создавали не крестьяне, а дворяне-помещики, не просто роптавшие, но и объединившиеся в губернских комитетах в устойчивое крепостническое большинство. И именно «успокоительные» цели преследовало привлечение экспертов-помещиков в редакционные комиссии и последовавшее затем приглашение депутатов губернских комитетов в столицу.

Не случайно раздел «О крестьянском вопросе» «Нравственно-политического обозрения» за 1859 г. посвящен главным образом отстаиванию интересов дворянства. Главный удар был обращен против деятельности редакционных комиссий (собранные статистические данные не точны, не учтены местные особенности, влиявшие на доходность поместий, и т. д.{282}). Использование ошибочных расчетов привело бы к катастрофическим последствиям. По мнению помещиков (в изложении шефа жандармов), «утверждение того расчета, по которому раздел земли определен редакционными комиссиями для полосы черноземной, нечерноземной и степной, две трети их должны будут лишиться всей земли без остатка». Далее отмечалось, что «крестьяне, неумеренно наделенные землею, не будут иметь ни времени, ни надобности работать по найму, или несоразмерно возвысят цену за труд… от этого помещичьи земли останутся невозделанными… за тем неизбежно последует многолетний недостаток хлеба, застой торговли, дороговизна, расстройство дворянства и самих крестьян, а быть может — и беспорядки в государстве»{283}.

Нельзя утверждать, что это — точка зрения шефа жандармов. Он подчеркивал, что так «помещики думают», что это их «замечания». Однако иной точки зрения в обозрении нет. В.А. Долгоруков еще раз обращал внимание Александра II на позицию, высказанную членами губернских комитетов первого приглашения.

Последовательная защита дворянских интересов вполне объяснима. От частных суждений и кулуарного брюзжания помещики стали переходить к демонстративным акциям: подаче коллективных адресов и индивидуальных записок, проектов. Негодование, вызванное мерами, предлагаемыми редакционными комиссиями, дополнялось вполне определенно звучащим требованием привлечения выборных от дворянства к участию в управлении государством. Подобное домогательство (независимо от его масштаба — местного или общероссийского уровня) встречено было Александром II резко негативно.

10 октября 1860 г. редакционные комиссии были закрыты и выработанные проекты поступили в Главный комитет (обсуждение проходило с 10 октября 1860 г. по 14 января 1861 г.), где и подверглось массированной атаке консерваторов. Среди них активную позицию занимал и В.А. Долгоруков, бывший, по словам П.П. Семенова-Тян-Шанского, «принципиальным противником признания за крестьянами права на бессрочное пользование частью поместных земель с их выкупом и сторонником сохранения за помещиками в той или другой форме патримониальной власти над крестьянами»{284}. В условиях обострившейся борьбы он решился на весьма нетрадиционный для сановного вельможи способ действия и задумался о возможной отставке. П.А. Валуев свидетельствовал (запись от 5 ноября 1860 г.): «Кн. Долгоруков говорит, что ввиду общего неудовольствия дворянства, ежедневно заявляемого получаемыми на высочайшее имя письмами, он, кн. Долгорукий, не отвечает за общественное спокойствие, если предложения редакционных комиссий будут утверждены, что он решился не отступать от своего мнения и скорее сложит себя свое звание, что он это заявил государю…»{285} Главные возражения В.А. Долгорукова касались недопустимости отстранения дворянства от подготовки реформы. Он считал (его мнение передано П.А. Валуеву А.А. Зеленым), что размер надела должен превышать минимум, предложенный редакционными комиссиями, и определяться на местах, там же должны быть установлены повинности крестьян в соответствии с принятыми в столице инструкциями.

Фрондирование В.А. Долгорукова скоро получило организационное оформление. В союзе с М.Н. Муравьевым и при содействии «закабаленного служить» П.А. Валуева, в результате напряженной работы (порой до 1–2 часов ночи) к 10 ноября начала «выясняться и система контрпроекта». По признанию П.А. Валуева, «разрешение возникавших вопросов и установление главных начал окончательно принадлежали князю Долгорукову»{286}. Массированному натиску пытался противостоять вел. кн. Константин Николаевич. Вот запись из его дневника (26 ноября 1860 г.): «Вечером часа 2 сидел спорил с Долгоруким об его системе уменьшения наделов и доказывал ему всю опасность ее, но тщетно. Его ослепление слишком велико»{287}.

Однако В.А. Долгоруков не был столь непоколебим. Гибкая натура царедворца брала верх. В тот же день беседы с вел. кн. Константином Николаевичем П.А. Валуев записывал о В.А. Долгорукове и М.Н. Муравьеве, что «у них недостает духа завершить начатое дело». На следующий день (27 ноября 1860 г.), откликаясь на настроения М.Н. Муравьева несколько увеличить размеры наделов в черноземных губерниях, он подчеркивал, что «все это следствие нового визита кн. Долгорукова и желания подделаться под предполагаемые воззрения государя. Но кн. Долгоруков и ген[ерал] Муравьев вместо сознания выгод своего положения и памятования своих принципов робеют перед мыслью, что “могут сказать” государю, что они “дают мало земли крестьянам”»{288}. Терзания сановников-бюрократов весьма показательны.

Дозволяемое фрондирование, долгие переговоры и поиски компромисса оставляли надежду, что проекты еще возможно пересмотреть в Государственном совете. П.А. Валуев свидетельствовал: «Кн. Долгоруков объяснялся с великим князем Константином Николаевичем и, как видно, с государем. Его величество смотрит на дело благоприятно. Его высочество вследствие сего уступчив. Очевидно, это тот именно факт, что проект кн. Долгорукова и ген. Муравьева готов в параграфной форме и потому не только может быть внесен в Государственный совет, но и, по всей вероятности, им будет принят, испугал партию редакционной комиссии». 19 декабря П.А. Валуев записывал, что, по словам М.Н. Муравьева, после объяснения Александру II его и В.А. Долгорукова расхождений с редакционными комиссиями и некоторыми членами Главного комитета государь казался пораженным тем, что ему говорили{289}.

В более определенном и систематизированном виде мысли В.А. Долгорукова и М.Н. Муравьева изложены в так называемом «проекте трех» членов Главного комитета (к ним примкнул A.M. Княжевич){290}. Исследователи по-разному оценивают этот документ. П.А. Зайончковский считал, что сформулированные в проекте положения «сводились к стремлению составить проект “Положений” соответственно с пожеланиями губернских комитетов»{291}. Д. Филду альтернативный проект казался «нелепой пародией»{292}. Л.Г. Захарова полагает, что отдельные положения проекта «фактически перечеркивали весь труд Редакционных комиссий»{293}. Соглашаясь с этим заключением, И.А. Христофоров тем не менее вполне обоснованно его корректирует, утверждая, что данный проект «имел явно компромиссный характер, поскольку программа РК открыто в нем не отвергалась»{294}. Тем не менее «последний бой» в Главном комитете был проигран, контрпроект не получил поддержки и в Государственный совет не вносился.

С 23 января по 17 февраля 1861 г. проект реформы обсуждался в Государственном совете. Несмотря на торжество мнений консервативной оппозиции по ряду принципиальных вопросов, Александр II поддержал мнение меньшинства Государственного совета. Уступки «крепостникам» были незначительны: была понижена норма «высшего» надела, установлен «дарственный» надел и др. Активность В.А. Долгорукова на заседаниях заметно снизилась после того, как 1 февраля Александр II утвердил мнение меньшинства о способе определения наделов. Таким образом, система В.А. Долгорукова — М.Н. Муравьева об установлении норм надела на местах была окончательно отвергнута{295}. На дальнейшие дискуссии он оказывал лишь косвенное влияние. От былой фронды не осталось и следа. Шеф жандармов уже беспокоился об обстоятельствах, связанных с реализацией реформы.

Идея единства государственного управления — что называется, по долгу службы — волновала III отделение. Часто во всеподданнейших отчетах этого ведомства звучали жалобы на разобщенность действий министров. Первая завуалированная попытка унификации правительственной политики была связана с идеей создания Комитета по делам книгопечатания (1859 г.). В одной из записок А.Е. Тимашев проводил мысль, что учреждение это должно быть проникнуто «мыслью общей государственной системы и частным воззрением каждого из министров». Для этого глава каждого ведомства должен был изложить свою программу, которую надлежало обсудить в Совете министров и передать на утверждение императору{296}. О таких целях создания комитета свидетельствовал и хорошо информированный князь Н.А. Орлов, слова которого о членах «новоучрежденного литературного “троемужья”» (А.Е. Тимашев, Н.А. Муханов, А.В. Адлерберг) привел в своем дневнике А.В. Никитенко: «Они хотят присвоить себе контрольную власть над всеми министерствами, а литература служила так, предлогом»{297}.

Вопрос создания объединенного правительства с особой остротой встал осенью 1861 г. Это было вызвано не только необходимостью «объединить усилия всего государственного аппарата для борьбы с революционным движением, проведения неотложных преобразований»{298}, но и поиском влиятельными сановниками путей корректировки правительственного курса в интересах консервативно настроенного большинства. Инициатором новой попытки создать в России некое подобие «кабинета», возглавляемое премьером и состоящее из лиц одного политического направления, был П.А. Валуев. Свои взгляды он изложил в записке Александру II, поданной 22 сентября 1861 г. П.А. Валуев рассчитывал добиться некоторого усиления роли министров за счет императорской власти{299}.

Фактическая сторона подготовки закона 12 ноября 1861 г., конституировавшего существование Совета министров, изложена в монографии В.Г. Чернухи{300}. Император существенно скорректировал идеи П.А. Валуева, сохранив председательство и полный контроль за деятельностью этого органа. Кроме того, он основательно изменил состав министров, удалив (либо переместив) ряд консервативных деятелей: A.M. Княжевича, Е.В. Путятина, М.Н. Муравьева, В.Н. Панина, Д.Н. Блудова.

Проведенная реорганизация не решила проблемы координации правительственной политики. В 1862–1864 гг. П.А. Валуевым при поддержке В.А. Долгорукова неоднократно предпринимались попытки добиться в той или иной форме участия министров в выработке общего решения до представления его императору. В.Г. Чернуха отмечает, что этот план имел и скрытую цель — избежать по возможности случайных и произвольных решений, которыми было чревато председательствование императора{301}.

В феврале 1862 г. П.А. Валуев безуспешно добивался созыва совещания (под председательством В.Н. Панина) нескольких министров для обсуждения политических проблем. В мае 1863 г., казалось бы, он добился положительного решения вопроса о разделении председательствования в Государственном совете и аналогичной позиции в Комитете министров и назначения главой последнего В.А. Долгорукова. Это решение было воспринято как премьерство, и В.А. Долгоруков готов был даже оставить пост главы III отделения{302}. Однако дальнейшего хода это дело не имело.

В 1864 г., в марте и ноябре, уже В.А. Долгоруков выступал с инициативой создания «малого Совета». Вот что об этом писал П.А. Валуев: «По дознанной непригодности многоголового и многоязычного Совета министров к направлению дел кн. Долгоруков желает, чтобы по важнейшим вопросам государь выслушивал предварительно несколько особо доверенных лиц, которым, таким образом, было бы предоставлено главное совещательное в делах участие и которым впоследствии должны были бы подчиняться другие»{303}. Но и эта попытка не имела каких-либо организационных последствий. Состоявшееся в январе 1865 г. назначение П.П. Гагарина председателем Комитета министров не отвечало интересам тандема П.А. Валуев — В.А. Долгоруков. Таким образом, видно, что если Александр II и делал внешнюю уступку настойчивым домогательствам министров, то внутренняя суть их предложений искажалась императором до неузнаваемости, фактически обеспечивая существование абсолютистского status quo.

Разработка в правительственных верхах крестьянской реформы не могла не затронуть и другие стороны общественного и государственного устройства России. «Давние жалобы на лицеприятие в судах и злоупотребления в судах убедили, что упрощение судопроизводства необходимо без отлагательства», — отмечал шеф жандармов в отчете за 1859 г.{304}

Н.М. Колмаков вспоминал, что, преследуя по своим понятиям зло и стремясь к добру, III отделение часто выполняло функции судебных мест. «Так, оно определяло вины лиц по делам неполитического свойства, брало имущество их под свою охрану, принимало по отношению к кредиторам на себя обязанности администрации и входило нередко в рассмотрение вопросов о том, кто и как нажил себе состояние и какой, кому и в каком виде он сделал ущерб. Одним словом, круг деятельности III отделения в области суда был весьма обширен», — заключал мемуарист{305}.

Идеи о необходимости судебной реформы (гласного, независимого от администрации суда, разделения полицейской и судебной власти) звучали в вольной и подцензурной печати, на дворянских собраниях и во всеподданнейших адресах. Непременным следствием общественного пробуждения являлось требование уважения личности, защиты и обеспечения ее прав. Поэтому пафос обличительной публицистики был направлен против всесильного III отделения. Показателен тот факт, что подобные мысли высказывали не только либералы, но и управляющий III отделением П.А. Шувалов. По словам С.С. Громеки, при вступлении своем в должность летом 1861 г. он представил В.А. Долгорукову записку, в которой указывал на существующее в обществе нерасположение к тайной полиции. «При имени III отделения всякий чувствует невольный трепет и смущение… — писал П.А. Шувалов. — Страшно в нем не то, что оно делает, а то, что может сделать. А может оно во всякую минуту вторгнуться в каждый дом и семейство, схватить оттуда какую угодно жертву и заключить в каземат, извлечь из этой жертвы какое угодно признание, не прибегая к пытке, а потом может представить государю все дело в таком виде, в каком пожелает»{306}. По мнению П.А. Шувалова, опасным было соединение в одном ведомстве права ареста, следствия и суда. Он предлагал отделить от тайной полиции судебную власть и право производства следствия, передав их в руки обыкновенных судов и судебных следователей, а также объединить политическую и исполнительную полиции под властью министра внутренних дел. Каких-либо серьезных последствий данная записка не имела.

Анализируя ход разработки и принятия основных начал судебной реформы в правительственных верхах, В. Набоков отметил, что «по таким кардинальным вопросам, как вопрос о введении суда присяжных или о несменяемости судей, или о гласном и устном производстве, или об учреждении суда кассационного, все были согласны между собою, — и представители новых взглядов, убежденные сторонники либеральных начал судебной реформы, не встречали противодействия (по крайней мере, явного) со стороны таких людей, как граф Панин, свободных от каких-либо заподозрений в склонности к либерализму»{307}.

Тем не менее по целому ряду вопросов уже в Государственном совете были внесены изменения в подготовленный проект «Основных положений преобразования судебной части в России». В частности, особым порядком ведения политических дел делалась попытка вписать в новую судебную систему III отделение. Так, еще при рассмотрении названного проекта в соединенных департаментах Государственного совета было решено изъять из компетенции присяжных заседателей рассмотрение дел о государственных преступлениях, учредив суд сословных представителей. Аргументация, содержащаяся в журнале Общего собрания Государственного совета, отражает полицейскую заботу о «незрелом» русском обществе. Там отмечалось, что политические преступления «не всегда и не во всех членах общества возбуждают такое отвращение, какое возбуждают другие преступления, особенно если прикрываются ложною наружностью мнимого желания общественного блага». Передать такие дела на суд присяжных означало бы «оставить государство, общество и власть без всякой защиты»{308}.

Не менее важный и болезненный для общества вопрос — о наказании за преступления и проступки только по суду — был решен с оговоркой, фактически сохранявшей почву для произвола тайной полиции. При рассмотрении статьи I «Основных начал уголовного судопроизводства» (эта статья содержала гарантии неприкосновенности личности) трогательную заботу о III отделении проявил В.Н. Панин. Из дневниковой записи Д.А. Ровинского о заседании департаментов Государственного совета видно, что 3 сентября 1862 г. министр юстиции потребовал предоставления права Министерству внутренних дел и III отделению «забирать в тюрьму и подвергать надзору в виде предупреждения преступления». Это относилось к тем политическим преступлениям, когда «доказать нельзя, что он опасное делает». Его нельзя «судить, а достав[ить]… в тюрьму целесообразно…»{309} Итогом обсуждения явилось принятие примечания к статье I, в котором определялось: «Административная власть принимает в установленном законом порядке меры предупреждения и пресечения преступлений и проступков»{310}.

Совместно с В.Н. Паниным В.А. Долгоруков выступал в Общем собрании Государственного совета за сохранение права императора утверждать приговоры судов по делам о лишении дворянства, чинов, орденов и т. п. Несмотря на то что большинство членов совета были за равенство дворян перед судом, император поддержал мнение меньшинства, видимо, не желая «без особой нужды трогать то, что выставлялось как некая сословная привилегия»{311}.

В то же время безуспешным было отстаивание ими требования о сохранении практики предания гражданских лиц военному суду по обвинениям в восстании, насильственном сопротивлении распоряжениям правительства и подстрекательстве военнослужащих к нарушению их обязанностей. Это положение было оставлено только для местностей, объявленных на военном положении{312}.

После высочайшего утверждения (29 сентября 1862 г.) и обнародования «Основных положений» вопрос о соотношении деятельности III отделения и системы нового судоустройства не был еще окончательно прояснен. 6 ноября 1862 г. для шефа жандармов в III отделении была подготовлена специальная записка, в которой отмечалось, что грядущая судебная реформа «не останется без огромного влияния на деятельность как государственной администрации вообще, так и органов высшей наблюдательной полиции в особенности». В документе прежде всего отмечалось расширение компетенции судебных органов за счет деятельности административных властей: как путем прямой передачи из ведения администрации в судебное ведомство, так и за счет сокращения определенных законом случаев возможного административного вмешательства.

Далее автор записки касался практики рассмотрения политических дел: «Точно так же правительство может без опасения предоставить преобразованным судам обсуждение политических преступлений и проступков, не прибегая, как прежде, ни к военному суду, ни к учреждению чрезвычайных комиссий. Здесь нельзя не заметить, что последние годы III отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии, применяясь к потребностям времени, само усвоило постепенно образ действия, отличный от прежнего и заключающийся в том, чтобы возникающие дела по важным политическим преступлениям направлять к судебному рассмотрению». Подобное заключение любопытно не только как признание факта эволюции методов действия тайной полиции, но и как свидетельство возрастающего доверия правительственных сфер к обществу, убеждения в том, что гласное рассмотрение дела и наказание по суду будут поняты и поддержаны.

Должна была сократиться и сфера деятельности жандармских штаб-офицеров: «… учреждение мировых судей сделает ненужным примирительное разбирательство в жандармских управлениях дел гражданских, а со введением гласности в судах, секретный надзор в губерниях чрез жандармских офицеров утратит часть своего прежнего значения, так как об отправлении правосудия правительство получит возможность иметь сведения иными путями». Главная идея записки заключалась в обосновании возможности сохранения в неизменном виде жандармской организации, так как «помимо судебной части останется много предметов, за которыми в интересах правительства иметь через особые органы постоянное бдительное наблюдение на местах, особенно с развитием общественных отношений»{313}.

Как видим, грядущая судебная реформа внушала оптимизм не только образованному обществу, лелеявшему мысль об избавлении от административного произвола, но и руководителям самого одиозного института российского абсолютизма — III отделения. Они достаточно уверенно смотрели в будущее, вполне резонно полагая, что спрос на тайные услуги не уменьшится.

Правительственный курс не был до конца последовательным. После принятия в 1864 г. Судебных уставов продолжала существовать Следственная комиссия, работа которой противоречила уставу уголовного судопроизводства. В начале 1870-х гг. руководители III отделения признавали, что оно «при новых Судебных уставах поставлено в совершенную невозможность действовать самостоятельно в делах политического свойства»{314}. Это положение «поправил» закон 19 мая 1871 г., установивший производство дознаний по политическим делам жандармами и начавший законодательное наступление на судебную реформу{315}.

Наряду с конкретными вопросами совершенствования и новой организации «хозяйственного механизма для удовлетворения местных нужд и потребностей» земская реформа подспудно преследовала и политические цели. Она «была для правительства в первую очередь средством консервации самодержавной формы правления, предоставления обществу самоуправления на низшем, провинциальном уровне, чтобы не допускать его в столицу»{316}. По мнению министра внутренних дел П.А. Валуева, «необходимо было положить предел возбужденным по поводу образования земских учреждений несбыточным ожиданиям и свободным стремлениям разных сословий»{317}.

Проект реформы в июле-октябре 1863 г. обсуждался на заседаниях соединенного присутствия департамента законов и государственной экономии Государственного совета с приглашением ряда высших должностных лиц, в числе коих был и В.А. Долгоруков. 14,18,19 декабря 1863 г. проект рассматривался в Общем собрании Государственного совета и 1 января 1864 г. «Положение о губернских и уездных земских учреждениях» было утверждено императором.

Не случайно главным предметом спора стал вопрос о составе земских учреждений, поскольку, по словам участвовавшего в обсуждении Д.А. Милютина, круг деятельности земств обусловливался их составом. Считая конституционные проекты неприменимыми для российской действительности того времени, Д.А. Милютин вполне определенно противодействовал идеям ограниченного представительства П.А. Валуева — В.А. Долгорукова. Д.А. Милютин и его сторонники в Государственном совете при обсуждении реформы стремились в будущем растворить заявлявшую о себе в дворянских собраниях помещичью фронду в более демократичном составе земских собраний, а ее политическую активность направить на разнообразную хозяйственную деятельность. И хотя высочайшее одобрение получила позиция Д.А. Милютина, вполне определенно заявлявшего, что «земским учреждениям не дается значения ни политического, ни сословного; а лица, способные к занятию делами хозяйственными, каковыми должны быть дела земских учреждений, находятся во всех классах»{318}, его политические оппоненты настойчиво отстаивали интересы высшего сословия дворянства.

Наиболее откровенно дворянские интересы поддерживала сановная аристократия при обсуждении порядка определения числа гласных. Отстаивая зафиксированный в проекте «перевес элемента землевладельцев», сторонники этой позиции (в том числе и В.А. Долгоруков) доказывали, что «для успеха же земских учреждений такой перевес желателен и даже на первое время необходим, потому что большинство землевладельцев принадлежит к классу наиболее способному, образованному, привычному к делам управления…» При этом они всячески маскировали и одновременно опровергали обвинения в защите сословных привилегий дворянства. Их аргументы несут на себе печать явной демагогии: «…землевладельцы принадлежат ко всем классам общества и предоставление им некоторого перевеса в земском представительстве не имеет ничего общего с привилегиями сословными», численный перевес гласных от землевладельцев поведет «только к принятию ими большего участия в устройстве земского управления»{319}. Утверждено императором было все же мнение меньшинства Государственного совета, корректировавшее несоразмерность числа гласных.

Немало споров возникло при обсуждении вопросов, связанных в той или иной степени с тщательно оберегаемой III отделением сферой обеспечения общественного спокойствия. К этой области относится вопрос о допущении духовенства к участию в избирательных съездах и земских собраниях. В.А. Долгоруков выступал в числе противников этого положения. Аргументы предлагались следующие: подобного не требуют имущественные интересы духовенства, существенным будет вред от отлучек их по делам земства, при отстаивании интересов какой-либо одной части населения могут возникнуть неприязненные отношения в другой части прихожан и «нравственное влияние духовенства на сельское население может поколебаться»{320}. У шефа жандармов был еще один важный аргумент — сельские священники довольно часто выступали ходатаями по крестьянским делам, т. е. по ведомству III отделения проходили как «подстрекатели» крестьян к неповиновению{321} и могли при выборах составить конкуренцию благонадежным помещикам.

С большой откровенностью полицейские опасения были изложены при рассмотрении вопроса о круге избирателей, из которых каждый избирательный съезд может выбирать гласных. Признавая необходимость выбирать их из своей среды, Государственный совет считал возможным сделать исключение для крестьян, «потому что между ними мало грамотных и способных быть гласными», но с оговоркой, разрешающей выбирать крестьянскими избирательными съездами гласных из числа землевладельцев, имеющих право ими быть{322}.

Исключительно с позиций благонадежности решался вопрос о председателях уездного и губернского земского собраний, потому было признано «крайне неосторожно предоставить назначение председателей самим собраниям по выбору большинства голосов». Принятое решение предусматривало, что возглавит уездное собрание местный предводитель дворянства, а на губернском уровне председательствовать будет губернский предводитель дворянства, если император не назначит для этого особое лицо{323}.

При рассмотрении вопроса об исполнительных органах земства было принято решение об утверждении правительственной властью председателей управ «как учреждений, исполняющих и несущих на себе известные как перед обществом, так и пред правительством обязанности»{324}. Тем самым обеспечивался правительственный контроль и влияние на их деятельность.

В Общем собрании Государственного совета при обсуждении раздела о существе и пределах власти земских учреждений возник вопрос о том, не следует ли предоставить министру внутренних дел право закрывать земские собрания. В.А. Долгоруков в числе большинства высказался, что данное право «было бы в прямом противоречии с основным началом предпринятого преобразования, началом доверия к новым учреждениям». Это «поставило бы их с самого начала в неприязненные отношения к административной власти, от произвола которой зависела бы деятельность собраний». Однако из дальнейшей аргументации, изложенной в журнале, видно, что «доверие» подстраховывалось: начальники губерний, министр внутренних дел должны были осуществлять надзор за тем, чтобы собрания «не выходили из круга вверенных им дел, не превышали предоставленной им власти», могли останавливать исполнение постановлений, противоречащих законам. Не исключалась возможность испрашивать в чрезвычайных ситуациях высочайшие повеления, которыми восполнялся любой пробел в законах. Вспомнился и прокламируемый хозяйственный профиль земства: «При том значении, какое предполагается дать земским собраниям как учреждениям хозяйственным, едва ли могут быть опасения насчет направления, какое они примут»{325}.

Изменения, внесенные Государственным советом в первоначальный проект «Положения», способствовали демократизации состава земских учреждений. Принципиально важным было и расширение, несмотря на сопротивление консервативной оппозиции, круга деятельности земских учреждений: предоставление им попечения о народном образовании, народном здравии, о тюрьмах, но «преимущественно в хозяйственном отношении и в пределах, законом определенных»{326}. Однако создана была лишь схема. То, каким содержанием наполнится деятельность земских собраний, зависело от конкретной внутриполитической обстановки и от общественных настроений.

Деятельность руководителей российской политической полиции осуществлялась в русле и рамках политического курса Александра II, а потому идеи о необходимости модернизации экономики и государственного строя, некоторой европеизации политической и общественной жизни страны осмыслялись на свой лад. В.А. Долгоруков, как шеф жандармов, не был свободен в пропаганде и воплощении личных взглядов и убеждений. Свои мысли, наблюдения, предложения он представлял на суд императора во всеподданнейших докладах и записках, по его резолюциям и устным суждениям корректируя и выстраивая свою траекторию действий. Он следовал долгу чиновника, явно «не испытывая энтузиазма» от направления и масштабов грядущих преобразований. Единственный раз он почти решился на индивидуальный протест (по-европейски собравшись в отставку), но угроза оказалась не реализованной.

Идеи буржуазного права (свобода личности, разделение властей, верховенство закона, неприкосновенность частной собственности), на европейском примере доказавшие свою жизнеспособность и политическую привлекательность, весьма своеобразно адаптировались В.А. Долгоруковым к российской действительности. Необходимость личного освобождения крестьян сочеталась у него со стремлением к максимальному сохранению собственности помещиками, признание принципов буржуазного судопроизводства — с особым порядком ведения политических дел, сохранением некоторых сословных ограничений; идеи разделения властей (объединенного правительства, независимого суда) — с изъятием должностных лиц от судебной ответственности и недопустимостью обжалования действий администрации{327}; поддержка сословного представительства — с ограничением компетенции земств, с защитой полицейских, попечительных функций государства. Для отстаивания традиционных ценностей и устоев он уверенно использовал новую либеральную фразеологию.

С точки зрения либералов, активность консервативно настроенных сановников несколько ухудшила окончательный вариант разрабатывавшихся на рубеже 1850–1860-х гг. реформ. Это тормозящее воздействие не повлияло на общее поступательное движение к буржуазному государственному устройству. Умеренность руководителя политической полиции была своеобразным забеганием вперед, в «эпоху контрреформ». Именно в период корректировки правительственного курса были услышаны идеи «проекта трех» о волостном попечителе, избираемом из среды местных землевладельцев[7], предложения о жандармской специализации на политических делах и закреплении особой роли дворянского представительства в земских учреждениях. Шеф жандармов В.А. Долгоруков показал себя как сторонник консервативной, осторожной, контролируемой модернизации, сохранявшей и укреплявшей экономическое, политическое и культурное значение дворянского сословия.

Сергей Любичанковский.

П.А. ВАЛУЕВ И Е.И. БАРАНОВСКИЙ: ИСТОРИЯ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ

(к вопросу о механизмах карьерного роста и падения реформаторов эпохи Александра II)

Граф Петр Александрович Валуев (1815–1890) — личность, без преувеличения, историческая. Его деяния на высоких государственных постах[8], литературная деятельность[9] принесли ему известность среди современников и заслуженный интерес потомков{328}. Найденные нами в Государственном архиве Оренбургской области воспоминания Е.И. Барановского позволили выявить ряд любопытных моментов, касающихся характера П.А. Валуева и методов решения им государственных дел.

Что за человек был Егор Иванович Барановский и какое он имеет отношение к Петру Александровичу Валуеву? Личность — замечательная, и отношение к Валуеву Барановский имел самое непосредственное. Именно его «Личные записки о служебной деятельности»{329} сохранили интересную информацию об истоках карьеры Валуева и о той части его деятельности, которая была связана с увольнением губернаторов. Эти воспоминания, безусловно, субъективны, как, впрочем, все источники такого рода: автор стремится предстать в них жертвой непорядочности и мстительности П.А. Валуева, которого постоянно награждает эпитетами вроде «государственный младенец», «квазигосударственный человек», «легковесный», «неустойчив», «беспринципен» (кстати, схожую характеристику дают ему и некоторые современные исследователи[10]). Но при всей субъективности оценок и отбора фактов такая мемуарная литература чрезвычайно важна как для выяснения взглядов, психологии отдельных государственных деятелей, так и для характеристики эпохи в целом, ибо она доносит до нас такие сведения, которые редко попадают в официальные биографии. Упомянутая запись сделана в 1895 г. для Оренбургской ученой архивной комиссии.

Егор Иванович Барановский (1821–1914) прожил долгую и насыщенную жизнь, безусловно требующую отдельного разговора. После окончания в 1840 г. Петербургского училища правоведения он начал свою трудовую деятельность младшим советником секретаря одного из отделений третьего департамента Сената, затем перешел в ведомство Министерства юстиции. Для нас важно, что в 1847–1848 гг. он работал правителем канцелярии рижского военного генерал-губернатора{330}, и Петр Александрович Валуев был у него в подчинении. После конфликта с последним работал в Министерстве государственных имуществ, Министерстве внутренних дел. В 1853 г. был определен оренбургским вице-губернатором, с 1859 г. он — оренбургский гражданский губернатор, в 1861 г. был переведен губернатором в Саратов. В 1862 г. ушел в отставку, причиной которой всю жизнь считал интриги Валуева. Уехал вместе с семьей на родину, в Могилевщину. В 1863 г. он стал представителем Русского общества пароходства и торговли в Италии. Чтобы изучить возможности расширения торговли с Индией и Китаем, он совершил кругосветное путешествие. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Егор Иванович стал представителем общества Красного Креста. Вместе с братом он создал на территории Румынии госпиталь для лечения больных и раненых воинов русской армии, сражавшихся за освобождение братьев-славян. Эта война стала тяжелым испытанием для семьи Барановских. В боях за освобождение Болгарии от османского ига погиб их единственный сын{331}. Впоследствии Барановский управлял московским Вдовьим домом, был почетным членом опекунского совета учреждений императрицы Марии. До самой последней минуты своей жизни он сохранял трезвость ума и даже… сам организовал свои похороны![11]

Светлый ум, высокое чувство ответственности, умение доводить всякое дело до конца способствовали быстрому продвижению молодого правоведа по службе. В 1853 г. его, уже имевшего чин статского советника, назначают оренбургским вице-губернатором. На посту вице-губернатора Егор Иванович проявил себя энергичным, умелым администратором. Гражданский губернатор Я.В. Ханыков, оценив деловые качества своего заместителя, на время своих отъездов или недомогания часто поручал Е.И. Барановскому исполнять свои обязанности. В формулярном списке Е.И. Барановского, составленном в июне 1856 г. в связи с присвоением ему в 35 лет чина действительного статского советника (IV класс «Табели о рангах», соответствующий воинскому званию генерал-майора), указывалось, что он «исправлял должность гражданского губернатора с 25 августа по 11 сентября и с 17 сентября по 5 октября 1853 г., с 5 по 28 июня и с 31 августа по 26 сентября 1854 г., с 12 по 24 декабря 1854 г. и исправляет таковую должность с 16 февраля 1855 г. по настоящее время (1 июня 1856 г.)»{332}.

В марте 1858 г. Е.И. Барановский стал гражданским губернатором и с головой окунулся в хлопотливое дело по подготовке крестьянской реформы или, как тогда говорили, по «улучшению быта помещичьих крестьян»{333}. Это был человек широких взглядов. Крестьянскую реформу 1861 г. он считал безусловным благом для России. По свидетельству сенатора Я.А. Соловьева, принимавшего деятельное участие в подготовке реформы, из всех российских губернаторов во время подготовки этой реформы горячо сочувствовали ей только четверо. В их числе был и Е.И. Барановский{334}.

Понимая значимость предстоящей реформы, Е.И. Барановский энергично взялся за ее подготовку. Вместе с губернским предводителем дворянства он объехал многие уезды губернии, назначая сроки и объясняя порядок проведения уездных съездов дворян по выборам членов в губернский дворянский комитет. Понимая, что по итогам этих выборов в губернском комитете окажется крепостническое большинство, он стремился включить в состав комитета людей, либерально настроенных. С подачи Е.И. Барановского членом комитета от правительства стал его будущий преемник на посту гражданского губернатора сын писателя С.Т. Аксакова Григорий Сергеевич Аксаков. Он, как и его братья, придерживался прогрессивных, демократических взглядов, был близок к славянофилам. Стать членом комитета от правительства Е.И. Барановский предложил и известному оренбургскому писателю, связанному с А.И. Герценом, Михаилу Васильевичу Авдееву, но последний от этого предложения отказался.

Чтобы ознакомиться с подходом к решению крестьянского дела в других губерниях, Е.И. Барановский совершил специальную поездку по России. Он принимал самое активное участие в работе Оренбургского губернского дворянского комитета, строго следил за его постановлениями, нередко опротестовывал их и давал собственные предложения по тем или иным вопросам, выступая неизменно «горячим защитником интересов крестьян». Оценивая выработанное комитетом постановление по проведению реформы, Е.И. Барановский считал, что его условия «весьма стеснительны для крестьян», что постановление является «нарушением строгой справедливости». Опубликованный исследователем начала XX в. И.П. Кречетовичем полный текст обширного, в 24 страницы, «Заключения гражданского губернатора Барановского по предложениям Оренбургского дворянского комитета об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян…»{335} убедительно свидетельствует о прокрестьянской позиции Е.И. Барановского. Так, комитет предлагал, чтобы крестьяне при освобождении выкупали усадьбы площадью, равной по 0,5 десятины на двор, по 60 рублей серебром, а Е.И. Барановский в своем «Заключении» писал, что «было бы, по моему мнению, вполне справедливым и благоразумным решением вопроса об усадьбах в Оренбургской губернии безвозмездная уступка строений крестьянским обществам»{336}.

Касаясь вопроса о крестьянских наделах земли, начальник губернии отмечал, что сведения помещиков о наделах «не имеют полной достоверности», они явно занижены. Поэтому выведенный комитетом средний надел «везде почти окажется меньшим против существующего в действительности… Это едва ли поведет к улучшению настоящего положения крестьян». Е.И. Барановский предлагал «оставить на время переходного состояния в пользовании крестьян ныне существующий надел»{337}, поскольку в многоземельной губернии это не нанесет ущерба помещикам.

Развивая вопрос об улучшении земельной обеспеченности крестьян при получении личного освобождения, Е.И. Барановский в своем «Заключении» писал: «Я полагал бы необходимым увеличить поземельный надел еще выгонной земли до 1/4 десятины на душу». Денежный оброк, по мнению губернатора, надо было уменьшить с 23 до 18 рублей серебром с тягла. Он предлагал исключить пункт о том, что только с разрешения помещика крестьяне могут производить распашку лугов{338}.

Прокрестьянская позиция Е.И. Барановского проявилась и в вопросе о выкупе крестьянами своих наделов. По решению комитета крестьяне должны были за надел уплатить 160 рублей серебром с души, а начальник губернии считал, что размер выкупа не должен превышать 100 рублей. Комитет, где большинство составляли убежденные крепостники, отверг все предложения Е.И. Барановского.

Для характеристики Е.И. Барановского, его гражданской позиции, взглядов в период пребывания на посту оренбургского губернатора интересна его переписка с писателем-петрашевцем А.Н. Плещеевым в 1859–1860 гг. Обращаясь к своему единомышленнику, А.Н. Плещеев писал в конце одного из писем: «Прощайте пока, дорогой и уважаемый Егор Иванович. Пишите, когда выдастся свободная минутка. Вы один из тех немногих, которые делают и не шутят своими убеждениями, не меняют их каждый день, как перчатки, и потому к Вам лежит сердце, и Ваше слово западает в него». «Ваше мнение, — писал он в другом письме, — что за оппозицией дворян таятся самые узенькие сословные интересы — совершенно справедливо». Под оппозицией дворян понималось их сопротивление, нежелание дать крестьянам землю{339}.

Естественно, взгляды и дела Е.И. Барановского не могли не вызвать противодействия и открытой вражды со стороны местных крепостников-дворян и поддерживавших их правительственных чиновников.

Выступая против жестокого обращения помещиков и горнозаводчиков со своими крепостными людьми и используя свою власть гражданского губернатора, Е.И. Барановский начал расследование вопиющих злоупотреблений в имениях помещиков Жадовского, Тимашевых, заводчиков Пашкова, Сухозанета и др. Следственные материалы об этих «плантаторах», носившие обличительный характер, вскоре были опубликованы А.И. Герценом в его «Колоколе». Как установили исследователи, Е.И. Барановский послал эти материалы своему другу С.Т. Аксакову, а один из его сыновей — Иван Сергеевич, отправившийся за границу, взял их с собой и передал А.И. Герцену. Прочитав записку о жестокостях «плантатора» Жадовского, С.Т. Аксаков писал Е.И. Барановскому, что это — «еще более страшное явление», чем описанный им в «Семейной хронике» тиранствующий помещик Куролесов. «Этот изверг, которому и имени нет. Скажите, неужели он не сослан на каторгу?» — заключал С.Т. Аксаков{340}.

В «Записке» о системе разнузданной эксплуатации и бесчеловечных измывательствах в имении оренбургского помещика генерала Жадовского, опубликованной А.И. Герценом в приложении к «Колоколу», имевшем характерное название «Под суд!», описывалось, как этот изверг-крепостник запретил своим крестьянам сельца Анастасьино иметь огороды, пользоваться лесом, уходить на заработки, по всякому поводу и без повода штрафовал и жестоко избивал крепостных, отбирал у них скот и имущество, в пьяном виде с дубиной гонялся за ними по улице, поджег некоторые крестьянские избы и в итоге довел крестьян до крайнего разорения и рабской зависимости, установил в своем имении режим самого настоящего плантационного рабства{341}. В «Колоколе» же была опубликована и статья самого Е.И. Барановского в соавторстве с писателем М.В. Авдеевым. Она касалась «дела» заводчика Сухозанета.

Интересно, что на эти материалы обратил внимание и сам император. Известно, что «Колокол», хотя и был запрещен цензурою, но читался в Зимнем дворце. Александр II повелел разобраться в сути описанных в «Колоколе» событий, благодаря чему произволу местных крепостников был положен конец. Однако М.В. Авдеев, обвиненный в связях с А.И. Герценом, при этом был сослан в Пензу.

В общем, не случайно местные дворяне называли Е.И. Барановского «красным» губернатором.

В июне 1861 г. Е.И. Барановский получил указ Сената о переводе его в Саратовскую губернию гражданским губернатором{342}. Позднее он вспоминал, что в Саратов прибыл «с весьма неудобной для начальника губернии репутацией безусловного пристрастного защитника во что бы то ни стало одного крестьянского сословия в ущерб дворянам-помещикам». На новом месте губернатор продолжал проводить линию по отстаиванию интересов крестьян. По воспоминаниям современника, Е.И. Барановский — «человек умный, но принадлежал к партии “красных”, объезжая губернию, он никогда не заезжал к помещикам и мировым посредникам, собирал крестьян без нас и расспрашивал их, не жестоко ли с ними обращались помещики, не теснят ли их и т. п., в то время эти расспросы были то же, что подливать масло в огонь»{343}. Вскоре «красный» губернатор ушел в отставку.

Будучи правительственным чиновником, он тем не менее был в добрых отношениях со многими «политическими» и сыграл важную роль в судьбах сосланных в степной край Т.Г. Шевченко, «политических поляков» Б. Залеского и Э. Желиговского. Среди друзей Барановского были К.П. Победоносцев и Ю.Ф. Самарин, А.А. Северцев и А.Н. Плещеев, М.В. Авдеев и А.П. Беклемишев, семейство Аксаковых{344}. И все они отзывались о нем как о честном и порядочном человеке. Что же он пишет о П.А. Валуеве?

О раннем этапе карьеры Валуева, в сущности, известно немного. Опубликованный «Дневник» министра{345} не касается этого периода его жизни. Современный исследователь пишет, что в 1831 г. приехавший в Москву «Николай Первый обратил на Петра Александровича внимание и определил на службу в первое отделение собственной… канцелярии». Валуев «оказался удачлив и в службе, и в личной жизни. Женился он на дочери П.А. Вяземского, который успешно делал карьеру при Николае, подружился с интересными и нужными людьми. Да и работа под руководством М.М. Сперанского не могла пройти бесследно для будущего графа. В 1855 г. Валуев, находившийся на посту курляндского гражданского губернатора, пишет свою знаменитую “Думу русского…”»{346}.

Барановский рассказывает об этой части жизни нашего героя несколько иначе. Валуев, отмечал он, принадлежал к старинному дворянскому роду; отец Петра занимал значительные придворные должности и был в милости у самой Марии Федоровны. Сам Петр, подобно другим его сверстникам из московской аристократической среды, начал службу «архивным юношей» в Москве. Красивый и ловкий, Валуев на одном из балов у князя Д.В. Голицына обратил на себя внимание императора, который велел перевести его в собственную канцелярию, к М.М. Сперанскому. В высшем петербургском обществе его прозвали «Высочайше утвержденный образец». После кончины отца светская жизнь и женитьба на дочери П.А. Вяземского[12] совершенно расстроили состояние Петра Александровича. Молодые супруги из-за недостатка средств должны были оставить Петербург и переселились в Варшаву, где глава семьи «продолжал вести праздную жизнь, ничего не делая, кроме умножения прежних долгов, которые привык делать» в столице. Здесь его бросила жена, оставив себе двоих детей. Барановский не счел нужным описывать эту грязную историю, хотя, вращаясь в высших сферах, безусловно, знал ее. Однако он заметил, что «причины семейного разлада были таковы, что Валуев вынужден был оставить Варшаву». Он нашел приют в Риге, так как мать Петра была дочерью тамошнего гражданского губернатора. Эти родственные отношения помогли ему попасть в число балтийских дворян по Лифляндской губернии. Таким образом, в Ригу будущий министр внутренних дел попал из-за некрасивой истории, обремененный долгами, «без малейшей служебной опытности и без привычки к труду», правда, уже в заслуженном на балах чине камер-юнкера[13] (не будем забывать, что эта характеристика принадлежит его сослуживцу).

Генерал-губернатор Е.А. Головин — довольно известный в свое время государственный деятель, уже в 1840-е гг. работавший над ослаблением крепостных уз в своем крае, — определил Валуева на должность чиновника особых поручений и, в память о его деде, оказывал ему всяческое покровительство и даже помогал материально. Но Петр Александрович, утверждаясь в губернском дворянском обществе, посчитал возможным примкнуть к местной оппозиции против своего благодетеля и вследствие этого «к серьезному делу… оказался совершенно неспособен». Единственное задание, которое ему было поручено выполнить, это перевод немецкого текста постановлений ландтагов об улучшении быта крестьян, который, впрочем, Валуев сделал «довольно верно и недурно»; его литературные способности были признаны окружающими уже в то время.

Февральская революция 1848 г. во Франции сильно пошатнула позиции управляющего приграничным генерал-губернаторством реформаторски настроенного генерала Головина. И вот тут-то Валуев показал свое истинное лицо: мемуарист свидетельствует, что Валуев на деньги, данные ему Головиным, поехал в Петербург интриговать против своего благодетеля! Ему удалось сколотить против генерала широкий альянс влиятельных балтийских дворян, включая сына варшавского наместника князя И.Ф. Паскевича[14], и столичной богемы. Результатом их действий стало решение Николая I заменить Головина на посту рижского военного генерал-губернатора. Так Петр Александрович, пользуясь политическим моментом, напомнил о себе при дворе и продемонстрировал свою благонадежность. Конечно, неблаговидная роль чиновника по особым поручениям в смещении собственного начальника стала известна в Риге, и когда Валуев, вернувшись из столицы и находясь в приемной Головина, протянул главе губернаторской канцелярии Егору Ивановичу Барановскому ладонь для рукопожатия, последний, в присутствии множества сослуживцев, не подал ему руки. Был скандал. Через полвека умудренный жизненным опытом мемуарист признает, что поступил «по молодости, непрактично», но — честно. Будущий министр внутренних дел сначала вызвал его на дуэль, а затем драться раздумал. Барановский оставил свою должность; через некоторое время ее занял Валуев. А вскоре после этой истории его произвели в действительные статские советники[15] и назначили курляндским гражданским губернатором.

Итак, именно подлостью еще молодой, по понятиям николаевской бюрократии, человек[16] добился видного административного положения, которое послужило ему «стартовым капиталом» в восхождении по служебной лестнице. «Вот начало блистательной и быстрой карьеры Валуева», — с иронией написал Барановский.

Свой давний конфликт с Валуевым Барановский оценивал как основную причину, вынудившую его подать в отставку с поста саратовского гражданского губернатора в бытность Петра Александровича министром внутренних дел. Не отвергая этой точки зрения, мы, однако, склонны видеть здесь общую тенденцию — борьбу с губернаторами, поддержавшими реформу 1861 г. По мнению современных исследователей, это было одной из характерных черт деятельности Валуева в качестве главы Министерства внутренних дел{347}. Именно в это время в отставку ушли знаменитые А.Н. Муравьев, К.К. Грот и В.А. Арцимович[17]. Как министр добился такого результата? Насколько нам известно, в исторической литературе этот вопрос не выяснен. Поэтому чрезвычайно любопытны «Записки» Барановского, в которых автор — непосредственный участник событий — подробно описал механизм собственного устранения.

Из записей следует, что первый шаг Валуева в этом направлении состоял в перемещении Барановского с поста оренбургского гражданского губернатора на ту же должность в Саратов в июне 1861 г.{348} Этот ход позволил поместить Егора Ивановича, который имел стойкую репутацию человека, жестоко преследующего помещиков и владельцев горных заводов, в заранее враждебно настроенную против него местную дворянскую среду. Саратовский губернский предводитель дворянства князь В.А. Щербатов даже специально уехал из города, чтобы не встречаться с новым губернатором при вступлении его в должность. То, что Валуев рассчитывал на это, сомнений не вызывает. Уже в самом уведомлении о перемещении губернатора он выразил мысль о трудности положения Барановского и пожелал ему успеха «на трудной саратовской почве». Однако кипучая деятельность Егора Ивановича на основе приверженности букве и духу «Положения» 19 февраля, его правило «быть безгранично откровенным и высказывать как помещикам, так и крестьянам самые неприятные и горькие для них истины в случаях уклонения от закона» сумели переломить ситуацию. В течение года Барановский заслужил почти всеобщее к себе расположение и крестьян, и саратовского дворянства, сумев сменить гнев последнего на милость.

Второй шаг Валуева заключался в травле близкого окружения губернатора. Следует отметить, что жена Егора Ивановича, Екатерина Карловна, также была человеком передовых взглядов. Она усиленно следила за злободневными вопросами политической жизни, читала герценовский «Колокол» и другие демократические издания. Она вела переписку с писателем М.В. Авдеевым, занималась сбором средств для того, чтобы приговоренный к ссылке в Сибирь поэт-революционер М.Л. Михайлов следовал туда не пешком, а на лошадях. Обнаруженные полицией письма Е.К. Барановской ускорили увольнение ее мужа. Следствие по этому делу, проводившееся Особенной канцелярией Министерства внутренних дел, склонялось к тому, что основная доля вины в этой ситуации лежит именно на супруге Е.И. Барановского, которая в своих посланиях «самым дерзким образом выражалась о государе императоре и пересылала ему (М.А. Авдееву) запрещенные заграничные издания»{349}. Однако П.А. Валуев дал установку рассматривать данное дело как отрицательную характеристику именно губернатора Барановского, который, как высказался сам министр, «ни разу не обнаружил какого бы то ни было сознания в неловкости его положения после писем его жены»{350}. Ознакомившись с содержанием писем, министр внутренних дел П.А. Валуев еще более убедился, что Е.А. Барановского «надо уволить».

В июле 1862 г. Барановский получил от министра внутренних дел письмо, в котором тот, ссылаясь на неназванные источники и пословицу «нет дыма без огня», заявлял, что «от лиц, часто бывающих в Вашем доме, к Вам более или менее близких или Вами более или менее благосклонно принимаемых, слышны речи, которые странно звучат в губернаторском доме». Никаких фамилий названо не было. В ответном письме министру возмущенный Барановский отверг все обвинения в свой адрес, поручился за свое окружение, указал на круг тех лиц, которые могли распространить клевету, а в заключении объяснил Валуеву, что «не намерен изменять своего образа жизни и действий и что, если человек с такими убеждениями и с такой обстановкой невозможен в должности губернатора, то я прошу… доложить государю об увольнении меня от службы». Выяснив щепетильность и бескомпромиссность своего адресата в этом вопросе, Петр Александрович всю дальнейшую интригу повел именно в этом направлении.

Для начала он отправил губернатору дерзкую по форме (обычную вежливую форму письма, очевидно, счел излишнею) записку. Благодаря мемуаристу у нас есть возможность привести ее буквально:

«Конфиденциально. Покорнейше прошу Ваше Превосходительство объявить Г. Минкевичу, что я знаю хорошие об нем отзывы с медицинской стороны, но что в кругу общественной деятельности служащего медика есть элементы и немедицинские. Нельзя иметь на мундире одно, а на языке другое. Прошу Вас дать Г. Минкевичу семидневный срок на выезд. Буде же он не желает продолжать службу, то прошу Вас предварить его, что тогда ему назначено будет МВД другое местожительство, вне Саратовской губернии. Об исполнении Ваше Превосходительство не оставите меня уведомить немедленно. Валуев. 11. 07. 62»{351}.

Записка возымела свое действие. Диктаторское распоряжение министра ясно давало понять его недоверие к губернатору, ведь последнего даже не спросили о Минкевиче, решение было принято на основании доноса. Кстати сказать, речь шла о добросовестном враче, честно относящемся к своим обязанностям, который прихотью Валуева лишился плодов восьмилетней деятельности и средств для обеспечения престарелой матери и младшего брата. Барановский вновь выразил министру сомнение в возможности оставаться в своей должности, подчеркнув, что это связано именно с «изменившимися требованиями и направлением МВД»[18], которое стало позволять себе оскорбительные местной власти вещи.

Валуев не возражал. Валуев действовал. На третьем этапе интриги в Саратовскую губернию был командирован флигель-адъютант Мезенцев[19], официально — для осмотра воинских команд, больниц и тюрем гражданского ведомства. Однако друзья сообщали Барановскому другое: ревизор заявил в Нижнем Новгороде, что едет смещать саратовского губернатора, что ему «велено показать… кулак». И действительно, приехав в губернский город, Мезенцев вместе с подручным жандармским офицером занялся настоящими провокациями «с переодеваниями, посещением базаров, расспросами кого попало и тому подобными приемами». Говоря современным языком, он явно искал компромат. При первой же встрече с ним Барановский заявил, что «ни ему, ни кому бы то ни было кулаков себе показывать» не позволит и сумеет сохранить как человеческое достоинство, так и достоинство места, на которое призван высочайшей властью. Смущенный флигель-адъютант все отрицал, однако, уехав в Пензу, всем там рассказывал, что «в Саратове он нашел целую шайку революционеров», чем, естественно, дискредитировал гражданского губернатора. В отчете этого жандармского офицера, поступившем в III отделение, делалось заключение, что «оставить губернию под управлением г. Барановского было бы небезопасно потому, что вследствие вредного направления даже некоторыми чиновниками ухищренно проводится дух непокорности между крестьянами»{352}.

Одновременно с этими событиями Валуев, чувствуя, очевидно, что терпение Барановского на исходе, в очередной раз грубо вмешался во внутренние дела губернии: во-первых, приказал закрыть все воскресные школы; во-вторых, арестовал и отправил в казематы Петропавловской крепости личного друга Егора Ивановича, непременного члена губернского по крестьянским делам присутствия М.В. Авдеева[20].

Этого Е.И. Барановский не выдержал. Он подал в отставку, прошение о которой было удовлетворено императором 12 октября 1862 г. Валуев мог торжествовать. Он добился своего. Интрига заняла полтора года.

Итак, в статье на основе впервые вводимых в научный оборот архивных документов из личного фонда Е.И. Барановского (Государственный архив Оренбургской области) проанализированы взаимоотношения крупного реформатора эпохи Великих реформ П.А. Валуева и так называемого красного губернатора, выдающегося представителя бюрократической элиты своего времени Е.И. Барановского. Последний, будучи с 1853 г. вице-губернатором Оренбургской губернии, а с 1858 г. по 1861 г. ее гражданским губернатором, отличался бескомпромиссной позицией по отношению к местным крепостникам, сотрудничал с «Колоколом» (!) и занял откровенно прокрестьянскую позицию в возглавляемом им по должности местном дворянском комитете в период подготовки отмены крепостного права. Стараниями Е.И. Барановского Оренбургский комитет стал единственным из всех губернских дворянских комитетов, не расколовшимся при выработке проекта крестьянской реформы на большинство и меньшинство. П.А. Валуева и Е.И. Барановского связывали давние служебные отношения.

Анализ содержащихся в воспоминаниях Е.И. Барановского сведений об истоках карьеры самого П.А. Валуева, который служил под началом Е.И. Барановского в 1847–1848 гг. в канцелярии рижского военного генерал-губернатора, позволяет понять, что в это время П.А. Валуев примкнул к дворянской оппозиции против генерал-губернатора, отличавшегося прогрессивными взглядами на крестьянский вопрос, и фактически возглавил интригу, следствием которой стало смещение последнего и быстрый рост по карьерной лестнице самого П.А. Валуева. «Неглянцевая» реконструкция пути П.А. Валуева в большую политику и роли его личных связей и личных характеристик в этом процессе представляет значительный научный интерес для понимания процесса формирования слоя реформаторов последующей эпохи Великих реформ в целом.

Реконструкция описанного в воспоминаниях Е.И. Барановского механизма его собственного отстранения от губернаторской должности в 1861–1862 гг. позволяет прийти к выводу, что данная отставка была инициирована именно П.А. Валуевым, для которого как для министра внутренних дел была характерна линия поведения, направленная на борьбу с губернаторами, недвусмысленно поддержавшими реформу 1861 г. Вследствие этой политики в тот период в отставку ушли А.Н. Муравьев, К.К. Грот, В.А. Арцимович и Е.И. Барановский. В исторической науке вопрос о конкретном механизме данной деятельности не раскрыт. Воспоминания Е.И. Барановского, позволяющие восстановить его буквально пошагово, являются уникальными. С их помощью стало возможным наполнить конкретным историческим содержанием сюжет о методах и способах устранения из бюрократической элиты времен Александра II наиболее радикальных реформаторов (с помощью их более умеренных коллег «по цеху»). Помимо сказанного проделанный анализ позволяет несколько по-иному взглянуть на «бюрократические будни» такого крупного реформатора, как П.А. Валуев.

Наталья Патрушева.

ЦЕНЗУРНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ И ЦЕНЗОРЫ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ СИСТЕМЕ ПОРЕФОРМЕННОЙ РОССИИ

В отечественной историографии цензурной реформой принято называть принятие Временных правил о печати от 6 апреля 1865 г., положивших начало переходу от предварительной цензуры к карательной{353}. В данной работе мы остановимся на трех аспектах темы — законодательстве, цензурных учреждениях и чиновниках цензурного ведомства.

Законодательство

В середине XIX в. в условиях общественно-политического и экономического кризиса российское правительство вынуждено было приступить к подготовке реформ. Вопрос об управлении печатью занимал одно из важных мест во внутренней политике. Являясь единственно возможным средством для выражения общественного мнения в стране, где отсутствовали парламентские учреждения, печать стала огромной силой и, завоевывая право на участие в обсуждении важнейших проблем, приобретала все больший вес. Юридически печать подчинялась цензурному уставу 1828 г., закрепившему систему предварительной цензуры: сочинения рассматривались в рукописи и ответственность за их содержание после выхода в свет нес цензор. Россия оставалась одной из немногих европейских стран, использовавших предварительную цензуру. Видя несостоятельность существующей системы и тщетность попыток приспособить ее к новым условиям с помощью циркуляров и инструкций, правящие круги вынуждены были поставить вопрос о реформе, которая должна была изменить основной принцип системы — перейти от цензуры предварительной к цензуре карательной, при которой издание проходит контроль после напечатания, но до его обнародования.

Впервые этот вопрос был поставлен министром народного просвещения Е.В. Путятиным в записке «О средствах к более успешному достижению цели учреждения цензуры» от 9 ноября 1861 г.{354} Путятин обратил внимание на увеличение количества изданий и возросшее влияние периодической печати. Он отметил усиливающуюся критику правительственной политики и государственных чиновников, религиозных и нравственных принципов, что, по его мнению, могло иметь вредное влияние на общество. Путятин подчеркнул, что уголовные наказания издателей, редакторов и цензоров, существовавшие по закону, очень трудно было использовать для «обуздания журналистики и направления ее на должный путь», так как наказание журналиста, имевшего поддержку в обществе, легко могло спровоцировать нежелательные конфликты, а наказания цензоров — привести лишь к их частой смене.

22 ноября 1861 г. под председательством члена Главного управления цензуры А.А. Берте был создан особый комитет для пересмотра цензурного устава и обсуждения вопроса о передаче цензуры из Министерства народного просвещения в Министерство внутренних дел. Цель комитета состояла в подготовке материалов для будущей комиссии по пересмотру всего цензурного законодательства. 15 февраля 1862 г. отчет о деятельности комитета был представлен новому министру народного просвещения А.В. Головнину. В нем подчеркивалось, что существовавшая система цензуры не могла справиться с антиправительственным направлением печати и нуждалась в скорейшем пересмотре, однако общего решения комитетом выработано не было. Члены от Министерства народного просвещения выступили за смешанную предупредительно-карательную систему, а члены от Министерства внутренних дел — за карательную. А.В. Головнин был сторонником более гибких мер контроля над печатью и перехода к карательной системе. 10 марта 1862 г. был принят указ о преобразовании цензурного управления, согласно которому цензура оказалась одновременно в ведении двух министерств. Была создана комиссия для пересмотра цензурного устава под председательством Д.А. Оболенского. Ее работой руководил А.В. Головнин{355}.

Во время работы комиссии 12 мая 1862 г. были утверждены Временные правила по цензуре, составленные А.В. Головниным{356}. Оставляя в силе действовавший Устав о цензуре 1828 г., правила предписывали: охранять учение церкви, неприкосновенность верховной власти, уважение к особам царствующего дома и царствующим иностранным государям и членам их семейств, к сословиям, должностям государственной службы и чести подданных, основные законы страны, нравственность; не допускать сочинений, пропагандирующих социалистические и коммунистические теории, направленных к уничтожению существовавшего строя. В научных изданиях определенного объема разрешалось критиковать существующие законы, неосновательность которых стала уже очевидной (не называя имен и государственных учреждений). Министру народного просвещения и министру внутренних дел предоставлялось право в случае «вредного направления» периодического издания приостанавливать его на срок не более 8 месяцев. Правила содержали два приложения с инструкциями для цензоров. Первое касалось порядка цензурования статей по военным, судебным и финансовым вопросам. Второе отменяло все постановления и распоряжения по цензуре, изданные с 1828 по 1 января 1862 г., кроме 22 циркуляров, оставшихся в силе. По словам А.В. Головнина, правила ставили целью «изменение системы слабого цензирования»{357}.

К концу 1862 г. комиссией Д.А. Оболенского был выработан проект{358}, по которому предполагалось ввести смешанную предварительно-карательную цензуру. Образцом для него послужило французское законодательство. Проект получил в основном отрицательные отзывы как представителей обоих министерств, не видевших в нем надежной защиты своих интересов, так и литературной общественности, пожелания которой не были учтены.

Указом от 14 января 1863 г.{359} цензура была окончательно передана из Министерства народного просвещения в Министерство внутренних дел, что знаменовало усиление контроля над печатью. Руководство подготовкой реформы перешло к П.А. Валуеву. В течение 1863–1865 гг. над проектом реформы работала вторая комиссия Д.А. Оболенского, затем Валуев и члены Государственного совета. На разных этапах обсуждения в документ вносились значительные поправки. После обсуждения проекта в Государственном совете 6 апреля 1865 г. Александр II утвердил в качестве Временных правил закон «О даровании некоторых облегчений и удобств отечественной печати»{360}.

Наряду с предварительной цензурой, функции которой определялись по-прежнему уставом 1828 г. и Временными правилами от 12 мая 1862 г., вводилась карательная цензура для ряда изданий. От предварительной цензуры в Петербурге и Москве освобождались периодические издания, получившие разрешение министра внутренних дел, оригинальные сочинения объемом не менее десяти печатных листов и переводы объемом не менее двадцати. Повсеместно — научные издания, а также чертежи, планы и карты. Освобожденные издания должны были доставляться в цензуру после их отпечатания, но за несколько дней до предполагаемого выпуска в свет. Цензуре предоставлялось право держать книги три, а ежемесячные журналы два дня, затем или разрешать их выпуск, или задерживать издание и возбуждать против него судебное преследование. Ежедневные и еженедельные газеты и журналы должны были доставляться в цензурные комитеты одновременно с началом печатания тиража. Власти оставили за собой право немедленно останавливать выпуск в свет сочинения, одновременно начав судебное преследование.

В случае нарушения закона издания подвергались судебному преследованию, а периодика — еще и административным взысканиям{361}. Дела о «преступлениях» печати разбирались судом первой ступени в особых присутствиях уголовной палаты в Петербурге и Москве и поступали по апелляции в Сенат. Министр внутренних дел имел также право делать периодическим изданиям предостережения с указанием статей, подавших к этому повод. По третьему предостережению издание приостанавливалось не“свыше, чем на шесть месяцев. Для изданий, освобожденных от предварительной цензуры, был установлен залог в размере 2500 руб., а для ежедневных или выходящих не менее шести раз в неделю газет — 5000 руб. Чтобы открыть типографию, литографию, книжный магазин или кабинет для чтения в столицах, необходимо было получить разрешение от генерал-губернатора. Иностранная и духовная цензура в своих действиях руководствовались цензурным уставом 1828 г. и более поздними постановлениями. Частное книгоиздание и периодическая печать в провинции по-прежнему подчинялись правилам о предварительной цензуре. Надзор за печатью и книжной торговлей на местах велся губернским начальством. Губернатор давал разрешение на открытие типографий и литографий, надзор за которыми осуществлялся чиновниками особых поручений, им же назначенными.

Цензурная реформа явилась значительным шагом вперед в истории цензурного законодательства, положив начало переходу к закону о печати, основанному на свободном книгопечатании с ответственностью за нарушение правил исключительно в судебном порядке. Однако одни параграфы устава предоставляли печати определенную свободу, другие — резко снижали их значение.

На практике новые законы применялись крайне односторонне. Первые же судебные процессы по делам печати показали, что обновленное судопроизводство не отвечает интересам администрации, которая не привыкла подчиняться законам. Прокурор мог поддерживать обвинение перед судом против автора или издателя только в том случае, если публикация определенного произведения нарушала какую-либо статью законодательства. Часто в ходе судебного процесса судебное преследование прекращалось за недостаточностью оснований, а иногда дело заканчивалось даже оправданием обвиняемых. П.А. Валуева не устраивала независимость суда от администрации, и он призывал судебные власти оказывать содействие в сдерживании стремлений литературы к независимости. В записке «О положении дел печати» (8 февраля 1868 г.) Валуев подчеркивал, что пресса стремится к ответственности по суду, так как она научилась объясняться с читателями при помощи «оговорок или недоговорок», а суд «не имеет права догадываться»{362}. В отчете Главного управления по делам печати за 1868–1870 гг. подчеркивалось, что бесполезно применять судебное преследование, пока «суды не поймут, что они также учреждения правительственные, а потому в делах печати, возбужденных правительством, должны быть с ним солидарны, то есть при полном беспристрастии разделять его взгляды на смысл и применение законов»{363}. Цензоры предпочитали применять по возможности административные методы, не прибегая к судебному преследованию.

Практика применения закона не удовлетворила правительство. Д.А. Оболенский считал, что четыре года, прошедшие со дня принятия закона, «можно назвать временем обоюдных недоразумений между печатью и цензурною властью». По его мнению, Временные правила были плохо согласованы с новым порядком судопроизводства, что привело к недоразумениям между Министерством внутренних дел и Министерством юстиции по вопросу о преследовании злоупотреблений печати, а Главное управление по делам печати, «сохранив прежний цензурный взгляд на печать и не видя средств правильным путем преследовать замеченные… нарушения, ухватилось за предоставленное ему право административных взысканий и начало, без внимательного разбора, отмахиваться этим тяжеловесным орудием»{364}. В дальнейшем, несмотря на неоднократные попытки привести цензурное законодательство в порядок и осуществить переход к карательной системе, новый цензурный устав так и не был разработан.

2 ноября 1869 г. была учреждена Особая комиссия для пересмотра действующих постановлений о цензуре и печати под председательством главноуправляющего II отделением собственной Его Императорского Величества канцелярии С.Н. Урусова. Она должна была составить новый устав о цензуре, который, с одной стороны, предоставил бы льготы печати, а с другой — дал бы возможность административной и судебной властям держать печать в определенных рамках. 4 февраля 1872 г. по распоряжению Александра II было учреждено Совещание для рассмотрения проекта{365} и согласования различных редакций, после чего все работы над проектом были прекращены. В «Кратком историческом очерке законодательной деятельности по цензуре с 1828 по 1874 г.» это объяснялось следующими обстоятельствами: «Вследствие изменившихся вскоре взглядов высшего правительства на дело цензуры и в виду особых политических условий, мысль об издании полного законодательства о печати, с преобладающим значением судебной ответственности, была оставлена. Взамен этого было признано необходимым усилить власть министра внутренних дел как по отношению к отдельным бесцензурным изданиям, так и к изданиям периодическим»{366}. Под «особыми политическими условиями» подразумевались начавшиеся тогда политические процессы над народниками{367}.

В октябре 1880 г. было образовано Особое совещание для пересмотра цензурного законодательства под председательством П.А. Валуева. Министр внутренних дел М.Т. Лорис-Меликов и начальник Главного управления по делам печати Н.С. Абаза считали невозможным более сдерживать печать административными мерами и предписали комиссии разработать проект, предусматривавший переход к карательной системе цензуры. В ноябре 1880 г. члены комиссии П.А. Валуев, С.Н. Урусов, Э.В. Фриш и Н.С. Абаза начали разрабатывать основы будущего цензурного устава и в конце февраля представили документы, в которых отмечалось, что авторы не сумели прийти к общему решению по вопросу о подсудности преступлений по делам печати. Не смогли они и разрешить разногласия между Министерством внутренних дел и Министерством юстиции. Валуев настаивал на необходимости возвращения к основным положениям реформы 1865 г. Преступления и проступки печати, по его мнению, должны были подчиняться общему порядку уголовного судопроизводства, т. е. рассматриваться в окружных судах, а все недоразумения, возникающие между цензурными учреждениями и прокурорским надзором, могли разрешаться министром внутренних дел и министром юстиции. Абаза, Урусов и Фриш придерживались другого мнения. Они предлагали сохранить закон от 12 декабря 1866 г.{368}, по которому дела о печати рассматривались в судебных палатах, а полномочия по разрешению разногласий между министерствами передать первому департаменту Сената при участии Министерства внутренних дел.

По новому проекту{369} сохранялись обе цензурные системы — предварительная и карательная. Предполагалось постепенно распространить карательную систему в тех местностях империи, где будет проведена судебная реформа. Норма, дающая право печатать отдельные издания без цензуры, снижалась с десяти до пяти печатных листов для оригинальных сочинений и с двадцати до десяти листов для переводных. От предварительной цензуры освобождались все периодические издания в столицах и в тех городах, на которые распространится действие карательной системы. Исключению подлежали издания для народа, эстампы и рисунки. Денежный залог для освобожденных от цензуры газет в Петербурге и Москве был увеличен: для выходящих более трех раз в неделю — с 5000 до 8000 руб., для еженедельных изданий залог устанавливался в 5000 руб., для остальных — 4000 руб. В проекте предполагалась отмена административных взысканий. Подчеркивалось, что приостановка и прекращение периодических изданий, а также уничтожение книг могут последовать лишь по решению суда. За административной властью были оставлены следующие права: выдача разрешений на новые периодические издания и утверждение ответственных редакторов; воспрещение обсуждения в печати «неудобных» вопросов; получение определенного числа экземпляров каждого издания перед выпуском его в свет; арест и возбуждение судебного преследования. 28 февраля состоялось последнее заседание Особого совещания. После убийства народовольцами Александра II работа комиссии не возобновлялась{370}.

Уже через год после введения в действие Временных правил от 6 апреля 1865 г. началось постепенное ограничение цензурной реформы. Правительство приняло ряд законов, сужавших пределы гласности, расширявших возможности экономического воздействия на печать.

Первым был принят закон от 17 октября 1866 г.{371},[21] запрещавший редакциям периодических изданий, подвергшихся приостановке, издавать и выдавать подписчикам отдельные сочинения, переводы или сборники от имени этой же редакции. Он пополнил арсенал экономических методов воздействия на печать — редакция в этом случае теряла подписчиков. К законам, расширявшим возможности экономических мер воздействия, относится закон от 14 июня 1868 г., предоставивший министру внутренних дел право запрещать розничную продажу периодических изданий{372}. Запрещение розничной продажи заметно сказывалось на финансовом положении издания, так как редакция, кроме потери определенной суммы от продажи, несла убытки еще и из-за сокращения поступлений от рекламы и объявлений.

Пытаясь избежать убытков в случае запрещения книги, освобожденной от цензуры, предприимчивые издатели стали печатать с набора только несколько оттисков для предоставления в цензуру, а тираж — только после выпуска книги в свет. Такая практика была прекращена законом от 19 апреля 1874 г., по которому книги, печатаемые без предварительной цензуры, должны были быть представлены в цензурный комитет после отпечатки всего тиража и после того, как набор был бы разобран{373}. Таким образом, в случае запрещения сочинения издатель нес убытки за весь тираж. 5 сентября 1879 г. был принят закон, по которому министр внутренних дел мог запретить помещать частные объявления в периодическом издании на срок от двух до восьми месяцев{374}.

Серию постановлений, ограничивавших обсуждение в печати различных вопросов, открывал закон от 13 июня 1867 г., по которому постановления, отчеты и прения в дворянских, земских и городских собраниях, а также выступления их участников могли быть опубликованы в печати только с разрешения губернского начальства{375}. Закон от 30 января 1870 г.{376} запрещал оглашать в печати факты, обнаруженные дознанием или предварительным следствием до судебного заседания или прекращения дела, а закон от 4 февраля 1875 г.{377} запрещал обнародовать материалы закрытых судебных процессов. По закону от 16 июня 1873 г. министр внутренних дел получал право изымать на неопределенный срок из обсуждения в печати темы, признанные правительством неудобными. Редакции получали циркуляры, запрещающие им касаться определенных вопросов{378}. За нарушение закона издание могло быть приостановлено на срок до трех месяцев{379}.

С помощью ряда законов дела о печати постепенно были изъяты из ведения судов. 12 декабря 1866 г. был принят закон, по которому дела о преступлениях печати передавались из ведения окружных судов на рассмотрение судебной палаты и Сената, — таким образом, преступления по делам печати исключались из общей системы судопроизводства и не подлежали рассмотрению суда присяжных{380}. Затем законом от 7 июня 1872 г. министру внутренних дел предоставили право запрещать выход в свет «особенно вредных» книг или журналов, издававшихся без предварительной цензуры. Эти дела передавались из ведения судебных палат в ведение Комитета министров. Возбуждение судебного преследования становилось необязательным. Был также увеличен срок между представлением в цензуру книг и журналов и выходом их в свет с трех до семи и с двух до четырех дней{381}. По указу от 5 апреля 1879 г. генерал-губернаторам было предоставлено право приостанавливать или запрещать издание газет и журналов, направление которых будет признано «вредным», а также задерживать и высылать за пределы губерний неугодных лиц{382}.

И наконец, 27 августа 1882 г. были приняты очередные Временные правила{383}. Согласно закону, каждый номер изданий (выходивших не реже одного раза в неделю), возобновленных после временной приостановки, следовало представлять в цензурный комитет накануне дня выхода в свет не позднее двадцати трех часов, хотя они и считались освобожденными от предварительной цензуры. Цензурному комитету разрешалось приостанавливать выпуск этих изданий без возбуждения судебного преследования. Срок действия наказания устанавливал министр внутренних дел. Таким образом, после приостановки газеты как бы вновь подчинялись предварительной цензуре, да еще ставились в тяжелые условия, так как после двадцати трех часов никакие материалы уже не попадали в номер и издание теряло оперативность в освещении событий. Редакции газет и журналов, выходивших без предварительной цензуры, обязаны были сообщать по требованию министра внутренних дел фамилии авторов анонимных или подписанных псевдонимами статей. Вопрос о совершенном прекращении или о приостановке периодических изданий решала Верховная комиссия по печати, состоявшая из министров внутренних дел, народного просвещения, юстиции и обер-прокурора Синода при участии руководителя ведомства, по инициативе которого рассматривался данный вопрос. Так называемое Совещание четырех министров имело право лишить редактора и издателя возможности когда-либо в будущем редактировать или издавать другой периодический орган. Таким образом, наказание, которое раньше мог наложить только суд на срок не свыше пяти лет, было переведено в разряд административных взысканий. Закон распространялся на все периодические издания, в том числе и на арендуемые у правительственных и учебных заведений{384}.

Таким образом, в 1882 г. правительство завершило контрреформу: в законодательном порядке была уничтожена суть правил 1865 г. — судебная ответственность за нарушение закона. В таком виде цензурные законы просуществовали вплоть до 1905 г., когда правительство опять вынуждено было начать работу по пересмотру цензурного устава.

Цензурные учреждения

Во второй половине XIX в. цензурные учреждения Российской империи осуществляли внутреннюю цензуру, которая следила за отечественными изданиями, иностранную цензуру, контролировавшую ввоз изданий из-за рубежа, и инспекторский надзор, отвечавший за соблюдение законов владельцами типографий, книготорговцами и содержателями библиотек. Цензурная реформа затронула не только законодательство о печати, но изменила также ведомственное подчинение, структуру и состав цензурных учреждений.

В первой половине XIX в. цензура существовала при Министерстве народного просвещения, структура и штаты цензурного ведомства были связаны с университетами{385}. До 1826 г. обязанности центрального цензурного учреждения выполняло Главное правление училищ. В дальнейшем наблюдается, так сказать, профессионализация цензуры. С 1828 г. к цензуре стали привлекать чиновников Министерства народного просвещения, не связанных с университетами, — вводились должности сторонних цензоров. Во второй половине XIX в. произошли коренные изменения в структуре учреждений. Цензурные комитеты, существовавшие при университетах, были преобразованы и по закону от 19 июля 1850 г.{386} полностью отделены от университетов. Был введен новый штат цензурного ведомства, по которому количество служащих увеличилось. Через 10 лет, 14 января 1860 г.{387}, был утвержден новый штат и количество цензоров увеличилось еще больше. В Санкт-Петербургском и Московском цензурных комитетах на должность председателей вместо попечителей учебных округов стали назначать особых председателей.

Указом от 10 марта 1862 г.{388} центральное цензурное учреждение, существовавшее с 1828 г., — Главное управление цензуры — было упразднено, и началась постепенная передача цензуры из Министерства народного просвещения в Министерство внутренних дел, проходившая в несколько этапов. Первоначально цензура оказалась в ведении двух министерств одновременно. Общее наблюдение за печатью было возложено на Министерство внутренних дел. Для этого в министерство были переведены члены Главного управления цензуры и чиновники особых поручений. Однако все цензурные учреждения оставались по-прежнему в подчинении министра народного просвещения, а канцелярия Главного управления цензуры была преобразована в Особенную канцелярию министра народного просвещения. Затем указом от 14 января 1863 г.{389} цензура окончательно была передана в Министерство внутренних дел. Для управления цензурным ведомством было создано два новых учреждения. Руководящим органом цензуры стал Совет министра внутренних дел по делам книгопечатания (к нему перешли обязанности членов Главного управления цензуры), а исполнительным — Центральное управление по цензурному ведомству (выполняло функции канцелярии с 16 января 1863 г. до 1 сентября 1865 г.). В Министерство внутренних дел были переданы все цензурные учреждения, существовавшие по штату, утвержденному 14 января 1860 г.{390}: Санкт-Петербургский, Московский, Рижский, Виленский, Киевский и Одесский цензурные комитеты, отдельные цензоры по внутренней цензуре в Казани, Ревеле и Дерпте, Комитет цензуры иностранной и переведены суммы на их содержание. Попечители учебных округов, председательствовавшие в цензурных комитетах, были освобождены от этих обязанностей. По указу от 25 января 1863 г.{391} главой цензурного ведомства временно стал председатель Санкт-Петербургского цензурного комитета (до июня 1863 г., когда в Совет министра внутренних дел по делам книгопечатания был назначен особый председатель).

Законом от 14 мая 1862 г. в Санкт-Петербурге и Москве был учрежден специальный надзор за типографиями и книжной торговлей: при управлении обер-полицмейстеров назначалось по 5 специальных чиновников. В губерниях эти обязанности возлагались на чиновников особых поручений при губернаторах. Правила вводили концессионный порядок основания типографий и литографий, т. е. обязательное получение специального разрешения властей, учитывавших «благонадежность» просителя; устанавливалась также система штрафов за нарушение правил работы этих заведений.

По Временным правилам от 6 апреля 1865 г.{392} заведование цензурой сосредоточивалось в новом центральном учреждении — в Главном управлении по делам печати под наблюдением министра внутренних дел. Оно состояло из начальника, Совета, цензоров драматических произведений, чиновников особых поручений и канцелярии. В его компетенции находилась цензура внутренняя, иностранная, драматическая, ему принадлежал надзор за типографиями и книжной торговлей. В отличие от Главного управления цензуры, состоявшего в основном из представителей различных министерств и ведомств (товарищ министра народного просвещения, президент Академии наук, управляющий III отделением, попечитель Санкт-Петербургского учебного округа, представители от Духовного ведомства, Министерств внутренних и иностранных дел, царства Польского), Главное управление по делам печати имело штат собственных цензоров{393}.

С 1 сентября 1865 г. цензурные учреждения были преобразованы согласно проекту нового штата: Главному управлению по делам печати подчинялись местные цензурные учреждения: Санкт-Петербургский и Московский цензурные комитеты, Комитет цензуры иностранной, отдельные цензоры по внутренней цензуре в Дерпте, Ревеле и Казани. Рижский и Одесский цензурные комитеты были разделены на комитеты цензуры иностранной и отдельных цензоров по внутренней цензуре; вместо Виленского и Киевского цензурных комитетов были учреждены должности отдельных цензоров по внутренней и по иностранной цензуре в Вильне и Киеве и вновь созданы должности отдельного цензора по внутренней цензуре в Митаве и отдельного цензора по иностранной цензуре в Ревеле и Москве. На вознаграждение за рассмотрение книг в Рите и Дерпте на латышском и эстонском языках, в Санкт-Петербурге, Вильне, Киеве, Одессе и Житомире — на еврейских, в Вильне — на литовском и жмудском, в Казани — на восточных и в других местах — на других языках было выделено по 4500 руб. в год (от 100 до 500 руб. одному чиновнику). На вознаграждение за рассмотрение неофициальной части губернских ведомостей в губерниях и областях, в которых не было цензурных учреждений, выделялось по 7350 руб. в год (от 100 до 300 руб. одному чиновнику). Новый штат цензурного ведомства состоял из 86 чиновников, включая секретарей и письмоводителей, не считая лиц, работавших по вольному найму. В распоряжение министра внутренних дел предоставлялась указанная в проекте сумма по 219 500 руб. в год в течение трех лет, начиная с 1 сентября 1865 г., и кредит по 11 800 руб. в год на расходы по надзору за типографиями и книжной торговлей (всего 231 300 руб.). На доработку штата было предоставлено два года. 26 мая 1867 г. расписания должностей по временному штату были утверждены{394}. Действие этого штата продлевалось в 1868, 1870 гг. и, наконец, в 1872 г. было продлено без указания срока{395}.

В дальнейшем увеличение книгопечатания и книжной торговли привело к росту сети цензурных учреждений. По указу от 17 сентября 1869 г. на цензуру в губерниях царства Польского были распространены законы, действовавшие в империи, и утверждено положение о Варшавском цензурном комитете, образованном из существовавших Цензурного комитета и Отдела периодической печати. Новый комитет стал подчиняться Главному управлению по делам печати. В целом на цензурные учреждения царства Польского отпускалось 22 320 руб. в год{396}.

Во второй половине XIX в. цензура на Кавказе находилась в ведении кавказского наместника. Кавказский цензурный комитет как самостоятельное учреждение был основан в 1849 г. 3 ноября 1874 г.{397} был утвержден его новый штат. В 1882 г. Комиссия по составлению проекта положения об управлении Кавказским краем подчинила Кавказский цензурный комитет Главному управлению по делам печати.

11 января 1883 г.{398} штат инспекторов типографий и книжной торговли в Санкт-Петербурге и Москве был увеличен на двух чиновников. Общая сумма расходов на инспекторский надзор составила 25 080 руб. в год. 20 января 1886 г.{399} было учреждено по одной должности инспектора типографий в Вильно, Киеве, Одессе и Риге; 22 ноября 1899 г.{400} в Лодзи, а 5 мая 1903 г.{401} в Одессе была учреждена должность младшего инспектора.

В городах, в которых не было цензурных учреждений, работу по просмотру рукописей, книг и периодики выполняли чиновники, не состоявшие в цензурном ведомстве. В первой половине XIX в. это были учителя гимназий и училищ, преподаватели университетов. Цензура неофициальной части губернских ведомостей также осуществлялась чиновниками учебного ведомства. Как правило, за работу по цензурному ведомству все эти чиновники жалованья не получали, только изредка им давали вознаграждение. Во второй половине XIX в. цензуру частных периодических изданий осуществляли чиновники губернской администрации. Для них эти обязанности были также дополнительной неоплачиваемой работой. Надзор за типографиями и книжной торговлей по-прежнему велся чиновниками особых поручений при губернаторах. По указу от 30 сентября 1881 г.{402} цензура частных периодических изданий была возложена на вице-губернаторов (без особого вознаграждения) или на исправлявших эту должность, когда вице-губернаторы вступали в управление губернией. В некоторых городах, где цензорской работы было особенно много, вице-губернаторы приглашали себе в помощь чиновников губернского правления за вознаграждение.

Рост книгопечатания и развитие журналистики неизбежно приводили к увеличению объема работы всех учреждений. К концу XIX в. в Центральном комитете цензуры иностранной нагрузка утроилась{403}, в Санкт-Петербургском цензурном комитете — увеличилась более чем в 10 раз, в Московском — не менее чем в пять. Цензор Санкт-Петербургского комитета должен был просматривать по 19 печатных листов в день, Московского — более десяти{404}. Рабочий день петербургского цензора длился почти 19 часов{405}, казанского* — 8–9 часов{406}. Штаты цензурных учреждений и денежное содержание цензоров перестали соответствовать потребностям. Это положение констатировалось в документах комиссии, созданной для пересмотра штатов цензурного ведомства в 1896 г. Необходимость увеличения сумм на содержание учреждений была продемонстрирована данными о денежных ассигнованиях по смете цензурного ведомства и действительных расходах. Начальник Главного управления по делам печати М.П. Соловьев указывал на стремительное развитие периодической печати, особенно в провинции, на быстрый рост многочисленных изданий для народа, обусловленный развитием грамотности населения и потребности в чтении. Он писал, что за 30 лет деятельность цензурных учреждений изменилась «количественно и качественно» и поэтому требовалось усиление их кадрового состава и финансирования. Необходимость повышения жалованья чиновников объяснялась изменившимися экономическими условиями в стране — повышением стоимости всех предметов потребления, квартир, содержания детей, медицинской помощи и др. Указывалось, что в других государственных учреждениях эти изменения принимались в расчет при введении в действие новых штатных расписаний, и должностям, состоявшим в IV–V классе по «Табели о рангах» (к их числу принадлежали должности цензоров), присваивалось большее содержание{407}.

В конце 1902 г. в Харькове, Екатеринославе, Нижнем Новгороде, Саратове, Ростове-на-Дону, Томске и Владивостоке были назначены особые чиновники для исполнения цензорских обязанностей. Они подчинялись Главному управлению по делам печати и имели права штатных отдельных цензоров{408}. А указом от 8 июня 1903 г. в этих городах были учреждены штатные должности отдельных цензоров{409}.

Новые Временные правила 1905–1906 гг. не внесли существенных изменений в штатное расписание. По закону от 26 апреля 1906 г.{410} цензурные комитеты в Санкт-Петербурге, Москве, Варшаве и Тифлисе были переименованы в Комитеты по делам печати, цензоры — в членов комитетов по делам печати, отдельные цензоры по внутренней цензуре — в инспекторов по делам печати. Штат цензурных учреждений остался прежним. Закон предоставил право министру внутренних дел создавать особые Временные комитеты по делам печати (по примеру комитетов в Киеве{411} и Казани{412}, образованных соответственно 17 мая и 4 ноября 1906 г.) и командировать в их состав должностных лиц из ведомства Главного управления по делам печати, а также приглашать лиц из других ведомств (кроме судебного). 9 марта 1907 г. Временный комитет по делам печати был образован в Вильне{413}, 23 марта 1909 г. — в Одессе{414}, 3 января 1915 г. — в Риге{415}. Преимущества Временных комитетов цензоры видели в том, что работа распределялась более равномерно, экономились средства на канцелярские расходы; считалось также, что надзор становился более интенсивным. Для этих же целей в комитеты стали приглашать представителей других ведомств.

Отмена предварительной цензуры в 1905 г. повлекла за собой рост печатной продукции, особенно периодических изданий, объем которых также увеличивался. Работа цензора при предварительной цензуре считалась более легкой: чтобы запретить статью в газете, достаточно было зачеркнуть ее красными чернилами, а чтобы запретить рукопись, нужно было выдать свидетельство, что она запрещается на основании определенной статьи Устава о цензуре и печати. При карательной цензуре для запрещения номера периодического издания или книги необходимо было наложить на него арест и возбудить судебное преследование, для чего нужно было написать несколько бумаг, в том числе два отношения на имя прокурора{416}.

В 1913 г. в качестве причины неудовлетворительного надзора за печатью указывались недостаточное число наблюдающих лиц и низкие оклады чинов цензурного ведомства, из-за чего было очень трудно привлечь на службу образованных и подготовленных к «столь ответственному делу» чиновников. Неудовлетворительная оплата труда вынуждала цензоров искать дополнительный заработок на стороне, что отрицательно сказывалось на выполнении ими своих непосредственных обязанностей{417}.

Состав цензурного ведомства

Во второй половине XIX в. произошли некоторые изменения в составе цензорского корпуса. Главную роль в этом сыграла не столько сама реформа, сколько законодательные акты, предшествовавшие ей.

Профессора университетов, занимавшие цензорские должности по Уставу о цензуре 1804 г.{418}, постепенно к середине XIX в. сменились чиновниками Министерства народного просвещения. По закону от 19 июля 1850 г.{419} на должность цензора мог претендовать чиновник, получивший образование в высших учебных заведениях (или имевший «основательные в науках сведения»), разбиравшийся в истории и литературе. Цензоры, занимавшиеся иностранной цензурой, должны были владеть иностранными языками. Совмещение должностей запрещалось; таким образом, университетские профессора больше не были главными судьями науки, литературы и публицистики.

Александр II придавал большое значение фигуре цензора. В ответ на запрос министра народного просвещения А.С. Норова в январе 1858 г. об указаниях о действиях цензуры император написал: «Успех действия цензуры… зависит главнейше от самого выбора цензоров. Лица сии при необходимых для их занятий познаниях и совершенной благонадежности должны обладать столь же необходимою сметливостью для распознания духа и благонамеренности сочинения, не допуская к печатанию сочинений и статей, содержащих в себе какое-либо противодействие мерам правительственным»{420}. Е.В. Путятин, предложивший перевод цензуры в Министерство внутренних дел, опасался, что правительство могли обвинить в том, что в таком случае наука будет находиться «в руках полиции». Чтобы избежать этого, он считал, что цензорами должны были остаться люди образованные, а лучше всего — профессора университетов{421}.

После смены ведомственного подчинения цензуры резкой смены цензорского корпуса не произошло. 67 чиновников, начавших свою службу в цензуре при Министерстве народного просвещения, в 1863 г. перешли в Министерство внутренних дел. Они постепенно уходили в отставку или переходили на службу в другие ведомства: в 1860-е гг. ушли 30 цензоров, в 1870-е — 15, в 1880-е — 13, в 1890-е — 7, последние двое, старшие цензоры Центрального комитета цензуры иностранной, завершили службу в начале XX в.: в 1904 г. скончался М.Л. Златковский и в 1906 г. ушел в отставку Н. Дукша-Дукшинский[22].

Цензурная реформа 1865 г. повысила юридический статус цензорской профессии. По штатам Министерства народного просвещения 1850 и 1860 гг. должности цензоров соответствовали VII–VIII классу по «Табели о рангах», жалованье петербургских цензоров было 2500–3000 руб. в год, в Москве — 2500, в других городах — 2000 руб. В 1865 г. должности цензоров были переведены в IV–VI класс, жалованье в Санкт-Петербурге и других городах в целом осталось прежним (только члены Совета Главного управления по делам печати и председательствующие в цензурных комитетах стали получать соответственно 4000 и 2500 руб. в год), в Москве жалованье повысилось до 3000 руб.

Оклады содержания оставались неизменными до упразднения цензурного ведомства. Если для середины XIX в. это были большие суммы (известно свидетельство А.В. Никитенко, относящееся к 1855 г., о высокой зарплате цензоров{422}), то в начале XX в. содержание чиновников цензурного ведомства, оставаясь в целом на уровне 1865 г., существенно отставало от зарплаты служащих такого же ранга других министерств.

Годовой доход, получаемый чиновником, складывался из оклада содержания, пособий, премий, наград и пенсий. Так, например, начальник Главного управления по делам печати, кроме положенного ему по должности содержания — 8000 руб., обычно получал еще 3000 руб. к Рождеству и 3000 руб. квартирных. Такие суммы получали С.С. Татищев, А.В. Бельгард, Н.А. Зверев{423}. Член Совета Главного управления по делам печати П.А. Вакар с 1876 г. получал к штатному содержанию добавочное — 2000 руб. в год, всего 6000 руб.{424} А.Г. Петров в 1887 г. получал 4000 руб. жалованья, пенсию — 1622 руб. 41 коп. и 2000 руб. аренды, всего 7622 руб. 41 коп. в год{425}. А. И. Кишмишев, состоя в должности старшего цензора восточных языков Кавказского цензурного комитета, в 1892 г. за 20 лет службы получил премию в размере полного оклада содержания — 1500 руб.; в 1901 г., оставаясь на службе, он стал получать пенсию в размере годового оклада как чиновник, «с отличным усердием и опытом» исполнявший «трудные и ответственные» обязанности, «весьма полезные» для комитета (всего 5500 руб. в год){426}.

В отличие от первой половины XIX в., когда подавляющее большинство цензоров имело дворянское происхождение, во второй половине XIX в. из дворянских родов происходили только 203 цензора из 465 (43,6%)[23]. 60 цензоров были разночинцами (12,9%); у 16 в формулярных списках отмечено, что они происходили «из иностранцев» (3,4%); из купцов — 15 чиновников (3,2%); из мещан — 13 (2,7%); из духовного звания — 36 (7,7%); 9 цензоров имели крестьянское происхождение (1,9%); двое — из цеховых (0,4%), а С.А. Мелик-Меграбов вел свою родословную от персидских ханов.

Образование играло большую роль в системе государственной службы. Для лиц как дворянского, так и не дворянского происхождения оно давало юридическую возможность относительно быстро продвинуться по служебной лестнице и достичь наиболее высоких чинов, лица без образования могли рассчитывать на получение лишь низких должностей.

В пореформенной России образование стало доступно для всех сословий и открывало возможности для поступления на гражданскую службу. Среди цензоров выпускники университетов составляли 298 человек (64,3%)[24]: Санкт-Петербургского (71 человек), Московского (65), Дерптского (22), св. Владимира в Киеве (15), Харьковского (13), Варшавского (12), Казанского (8), Новороссийского (7), Львовского (3), Виленского (2). Высшее образование получили выпускники Александровского лицея (15), Училища правоведения (12), Лазаревского института восточных языков (7), Ришельевского лицея (6), Военно-медицинской академии (2), Медико-хирургической академии (2), Института корпуса путей сообщения (2), Главного педагогического института (2), Петровской сельскохозяйственной академии (1), Историко-филологического института (1), Восточного института (1), Духовных академий: Санкт-Петербургской (6), Московской (6), Киевской (4), Казанской (1), Виленской духовной коллегии (1). Четыре цензора сдали экзамены по курсу университета. Четыре цензора получили высшее образование за границей. Неоконченное высшее образование имели 9 чиновников (1,9%), домашнее образование было у шестерых (1,3%), военное образование — у 23-х (4,9%). Среднее и среднее специальное образование, включая духовные семинарии, имели 46 человек (9,6%), неоконченное среднее — 5(1%), начальное — 5(1%).

Большинство цензоров закончило учебные заведения по различным специальностям: цензорами становились юристы, историки, филологи, но были и военные, математики, врачи. Особая группа — отставные чиновники, которые после выхода на пенсию пробовали себя в новой профессии. Такое разнообразие полученных специальностей объяснялось тем, что, как и в первой половине XIX в., одной из особенностей цензорской профессии было то, что выучиться на цензора было невозможно: ни одно учебное заведение России не готовило таких специалистов.

Как в первой половине XIX в., так и во второй до прихода в цензурное ведомство чиновники имели опыт работы в государственных учреждениях по разным министерствам, но в первой половине они приходили преимущественно из Министерства народного просвещения, а во второй — из Министерства внутренних дел. Отметим, что для второй половины века наиболее типичен был переход в цензоры с должностей чиновника особых поручений при министре внутренних дел или при губернаторе или генерал-губернаторе, или советника губернского правления, или служащего канцелярий глав губерний. Таких было более 28% от пришедших из Министерства внутренних дел.

Во второй половине XIX — начале XX в. в цензурном ведомстве служили писатели, переводчики, историки литературы, поэты, публицисты, литературные и музыкальные критики, композиторы, драматурги: А.Н. Алфераки, П.Е. Астафьев, Н.Н. Боборыкин, А.А. Венкстерн, Е.Е. Волков, И.А. Гончаров, Г.П. Данилевский, С.И. Донауров, В.А. Истомин, П.И. Капнист, Д.И. Каменский, А.Ф. Крюковской, И.И. Лажечников, К.Н. Леонтьев, Г.А. Лишин, М.Н. Лонгинов, В.В. Львов, А.С. Любовников, А.Н. Майков, П.А. Матвеев, Э.К. Метнер, С.В. Назаревский, П.И. Небольсин, А.В. Никитенко, В.Ф. Одоевский, Н.И. Павлищев, А.П. Плетнев, В.М. Площанский, Д.М. Позняк, Я.П. Полонский, А.Н. Похвиснев, Н.А. Ратынский, М.Н. Ремизов, И.В. Росковшенко, Е.А. Салиас-де-Турнемир, П.К. Симони, Д.П. Скуратов, К.К. Случевский, Н.М. Соколов, B.C. Соловьев, Н.Н. Страхов, С.С. Татищев, Ф.М. Толстой, Н.А. Трескин, Ф.И. Тютчев, Р.А. Фадеев, Е.М. Феоктистов.

Чиновникам без образования достичь должности цензора удавалось с помощью большого стажа и опыта в цензурном деле. Они поднимались по служебной лестнице постепенно, сначала занимая посты канцелярских чиновников, секретарей, помощников цензоров, и только потом получали должность цензора.

Так же как и в первой половине XIX в., цензоры должны были быть политически благонадежны. При приеме на службу в цензурное ведомство необходимо было представить, кроме метрического свидетельства и документа об образовании, удостоверение о политической благонадежности.

Такими же остались и правила приема в цензоры. Хотя по закону чиновник, претендовавший на должность, не обязан был сдавать никакого экзамена, однако председатели цензурных комитетов иногда проверяли способности кандидатов. Часто подготовка цензоров происходила на рабочем месте под руководством опытного наставника. В формулярных списках встречается отметка, что чиновник был «откомандирован для занятий» в Главное управление по делам печати или цензурный комитет, что означало его стажировку перед получением должности. Следует отметить, что экзамены и предварительная подготовка в комитетах были скорее исключением, чем правилом. Руководители цензурных подразделений были озабочены подготовкой кадров, поскольку иногда и пройденный экзамен, и стаж в цензурных органах не гарантировали успешной службы.

К концу XIX в. все сложнее было находить подходящих цензоров из чиновников Министерства внутренних дел. Особенно ярко показывают проблему с кадровым составом в цензуре, связанную с низкой оплатой труда, материалы ревизии в Вильно 1914 г. Член Совета Главного управления по делам печати С.Е. Виссарионов, проводивший ревизию, отмечал в отчете, что «из всего состава Виленского комитета по делам печати один только… Кеммерлинг получил высшее филологическое образование. Остальные члены Комитета не имели даже среднего образования и не обладали никакой подготовкой для наблюдения за печатью в столь серьезном месте, как гор. Вильно: братья Миллерштейны ранее были мелкими почтовыми чиновниками, а Ярошевский состоял в различных полицейских должностях»{427}. В 1914 г. А. П. Плетнев писал, что среди цензоров Одесского комитета цензуры иностранной лишь он один знал английский и немецкий языки{428}.

Так же как и в первой половине XIX в., средний возраст цензоров был различным. Средний возраст получения цензорской должности составлял 42 года[25], а возраст ухода определялся в 54 года[26]. Цензорами становились молодые люди, почти сразу после окончания учебного заведения определившиеся в цензуру. В возрасте 20–29 лет 46 человек (9,9%) получили должность цензора. В возрасте 30–39 лет цензорскую должность получили 119 человек (25,8%), в возрасте 40–49 лет — 129 человек (28%), в возрасте 50–59 лет — 84 человека (18,2%). Закон не предусматривал верхнего возрастного предела в гражданской службе, поэтому, если позволяло здоровье, служить можно было всю жизнь. В возрасте 60 лет и старше цензорами стали 22 человека. Так, А.П. Есипов служил в немецком отделении Комитета цензуры иностранной до 73 лет и, по словам А.Е. Егорова, засыпал «от дряхлости в своем кресле»{429}. Цензор Санкт-Петербургского цензурного комитета Д.П. Скуратов (из отставных военных) служил с 61 года до 80 лет, члены Главного управления по делам печати Н.И. Пантелеев — с 28 до 77 лет, А.Г. Петров — с 56 до 84 лет.

Одна из особенностей организации цензурного ведомства и надзора за печатью состояла в том, что во второй половине XIX в. наблюдалась, с одной стороны, так сказать, профессионализация цензоров, с другой — использование хорошо образованных чиновников и ученых из Министерства народного просвещения в качестве совместителей. Университетские профессора привлекались в цензуру для просмотра рукописей и изданий на мало распространенных иностранных и национальных языках в Комитете цензуры иностранной и Санкт-Петербургском комитете, а также в провинции, где отсутствовали квалифицированные кадры из местной администрации. В этот период некоторые профессора занимали штатные цензорские должности — например, в Казани и Киеве, где они назначались отдельными цензорами, или работали по совместительству (в 1860-е гг. — в Дерпте, в 1900-е гг. — во Владивостоке). Служили в цензуре, одновременно занимая какую-либо другую должность, 38 человек (8,2%). Среди них было 11 профессоров, 5 доцентов и 1 лектор. Кроме 17 совместителей из высших учебных заведений, еще 21 цензор одновременно служил в других ведомствах. Большинство из них вторую должность имели по ведомству Министерства внутренних дел, остальные — по Министерству народного просвещения и др.

Во второй половине XIX в. средний стаж в цензурном ведомстве был более 11 лет[27]. Одни цензоры служили менее года, другие отдавали этой профессии 20–30 лет жизни. Ф.П. Еленёв, например, служил 36 лет, А.Е. Егоров — 40, А.И. Певницкий — 45, Н.И. Пантелеев — 49, Н.Е. Лебедев — 57 лет.

Варианты цензорской карьеры были разнообразны. Российский цензор второй половины XIX — начала XX в. мог быть дворянином или выходцем из непривилегированных сословий, в основном православного вероисповедания. Образовательный уровень цензоров был достаточно высок — более половины имели высшее образование (или неоконченное высшее и домашнее), около 10% — среднее и среднее специальное, у некоторых было начальное образование. Цензором мог быть молодой человек, получивший должность почти сразу после окончания учебного заведения, и солидный господин, в прошлом имевший опыт государственной службы по разным министерствам. Многие цензоры отдали профессии более 20 лет жизни. Цензор мог быть штатным чиновником или совместителем.

* * *

Необходимость реформы была вызвана ростом печатных изданий и невозможностью управлять ими старыми методами. В сфере законодательства, несмотря на неоднократные попытки подготовить новый устав о цензуре и перейти к карательной системе, правительство ограничивалось Временными правилами. Реформа была проведена только в Санкт-Петербурге и Москве и не коснулась провинции. В дальнейшем серия дополнительных законов уничтожила главные завоевания реформы. Только в 1905–1906 гг. очередные Временные правила отменили предварительную цензуру и все дела о печати были переданы в ведение суда. Это был значительный шаг вперед по сравнению с цензурной реформой 6 апреля 1865 г.

Окончательное отделение цензуры от университетов в 1850 г., передача цензуры из ведения Министерства народного просвещения в Министерство внутренних дел в 1863 г. и новые штаты цензурного ведомства 1865 г. изменили структуру и состав цензурных учреждений. Но в дальнейшем они увеличивались не пропорционально развитию книжного дела, а гораздо медленнее, не поспевая за ним. Частичная отмена предварительной цензуры и рост печатных изданий изменили характер цензурования и увеличили служебную нагрузку цензоров. Суммы, выделяемые на цензуру, не соответствовали необходимым расходам. С одной стороны, это отражалось на качестве выполнения задач, которые ставила власть перед цензурой, с другой — вредило развитию книжного дела. Несмотря на работу двух специальных комиссий, не удалось существенно расширить штаты и увеличить содержание цензоров.

Реформа повысила юридический статус цензорской профессии. К середине XIX в. университетские профессора в законодательном порядке были отстранены от цензуры. После смены ведомственного подчинения цензоры заменялись постепенно, в дальнейшем их набирали в основном из чиновников Министерства внутренних дел. Однако в нарушение закона в тех городах, где не хватало квалифицированных кадров, к цензуре привлекали совместителей, которыми были профессора, преподаватели гимназий и чиновники других ведомств.

Владимир Лапин.

РЕФОРМА ПОСТОЙНОЙ ПОВИННОСТИ В РЯДУ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ ЭПОХИ АЛЕКСАНДРА II

8 июня 1874 г. Александр II утвердил мнение Государственного совета «О преобразовании воинской квартирной повинности». В действие новый закон вводился с 1 января 1875 г. на всей территории России за исключением Польши, Финляндии, Кавказа и Туркестана. Суть его заключалась в отмене постоя натурой в мирное время{430}. Обыватели ждали этого закона более полутора веков. Они избавлялись от необходимости держать в своем доме служилого человека на основании положения о натуральной постойной повинности, юридически оформленной в начале XVIII столетия. В отличие от крепостного состояния крестьян, рекрутчины, подушной подати, барщины и прочих реалий позднефеодальной России, представления о которых имеют все, кто знаком с отечественной историей, постойная повинность не столь известна. Поэтому резонно предварить анализ радикальных перемен в этом сегменте обязательств податного населения перед государством историческим экскурсом.

В допетровскую эпоху стрельцы, чины солдатских и рейтарских полков, дворяне и их вооруженные слуги имели собственное жилище. В первой четверти XVIII в. без крыши над головой оказалась стотысячная регулярная армия. Казарменный вариант был невозможен из-за высокой стоимости строительства и эксплуатации зданий, а также неопределенности в выборе места дислокации. Военно-политическая обстановка могла потребовать концентрации армии в Прибалтике, Таврии, Литве, Молдавии, на Кавказе, т. е. в регионах, удаленных друг от друга на сотни и тысячи верст. Огромные корпуса (на десятки тысяч людей) в одних местах пустовали бы годами, тогда как в других местах потребности в размещении солдат и офицеров все равно бы не удовлетворялись. В некоторых случаях строились полковые слободки, но и это не могло решить проблему. Выход нашли в размещении военнослужащих в домах мирных обывателей согласно постойной повинности, которая была всесословной. Нормативная база постоя складывалась из различных актов, как это часто бывало в первой половине XVIII столетия. При этом правила, определенные для одного населенного пункта, становились универсальными, как, например, «Пункты, данные санкт-петербургскому генерал-полицмейстеру» о размещении войск в столице от 26 мая 1718 г., на проекте которых рукой самого Петра Великого было приписано: «Солдат ставить всем на дворы по пропорциям, какого б кто рангу ни был»{431}. Впоследствии вышло еще несколько указов, регламентировавших квартирную повинность, причем особое внимание постоянно уделялось соблюдению принципов уравнительности, строгой очередности и «безобходности». В 1756 г. действительный статский советник В.И. Демидов был наказан двойным постоем за «выталкивание в шею постояльцев» со своего петербургского двора{432}. Даже по знаменитому Манифесту о вольности дворянства солдаты не размещались только в самом помещичьем доме. Прочие же принадлежавшие дворянину здания, в том числе и жилые, могли стать временным пристанищем для военнослужащих. Освобождение от постоя рассматривалось как важная и почетная льгота, но и в этом случае неприкосновенным становилось только то жилье, которым пользовался владелец льготы, и только по одному адресу{433}. Слова известного романса «О бедном гусаре замолвите слово»: «Ваш муж не пускает меня на постой, но женское сердце нежнее мужского…» — с исторической точки зрения безгрешны только в том случае, если они адресовались попадье или поповской дочке, — священнослужители были наиболее многочисленной категорией населения, чьи жилища освобождались от постоя. В среднем по России доля городских домов, куда не могла ступить нога постояльца, составляла 25%, хотя колебания были значительные — от 10 до 49%.

Взаимоотношения между домохозяевами и постояльцами регулировались указом императрицы Анны Иоанновны от 11 декабря 1738 г. Постой ставили уравнительно по числу покоев, включая в это число бани и поварни. Разрешалось строить специальные помещения из расчета 4 квадратных метра на человека, но при этом следовало снабдить их мебелью, домашней утварью, дровами и свечами, выделить особый чулан, сени и нужник. Если же солдаты жили вместе с хозяевами, то никаких дополнительных предметов не требовалось. Летом полки должны были уходить в лагеря. Время выхода традиционно совпадало с переводом скота на подножный корм, а возвращение — с началом его стойлового содержания{434}.

В начале царствования Екатерины II жители нескольких городов предложили за свой счет построить казармы и тем самым избавиться от постоя. Специальная комиссия в своем докладе от 10 апреля 1765 г. выступила против подобного проекта. Императрицу устрашили разорительными для государственного хозяйства дополнительными расходами на отопление и освещение. Допускалось только возведение зданий для военно-административных и хозяйственных служб{435}.

Военные (а их мнение в решении подобных вопросов учитывалось в первую очередь) в подавляющем большинстве были сторонниками сохранения постоя, который стал важной частью военного хозяйства, армейского быта. Именно проживание на зимних квартирах позволяло осуществлять незаконные, но освященные традицией хозяйственные манипуляции, деликатно именуемые «экономией». Солдат питался со стола хозяина, армейские лошади паслись на общинных пастбищах, а зимой ели крестьянский овес и сено. Перед уходом в лагеря полагалось все эти расходы возмещать, однако на практике последнее происходило крайне редко. Сэкономленные таким способом деньги пополняли так называемую артельную сумму (форма солдатской кооперации), полковую казну и карманы офицеров. Отмена натурального постоя стала бы сильным ударом по устоявшейся схеме обеспечения вооруженных сил. Большую часть «экономии» командиры частей расходовали не на личное обогащение, а на нужды своих полков. Существовавшая табельная система выдачи казенного довольствия натурой (обмундирование, обувь, провиант, хозяйственный инструмент, упряжь и т. д.) не соответствовала жизненным реалиям, и это несоответствие ликвидировалось не вполне законным способом. Поэтому командиры рот и полков (это были не только тактические, но и хозяйственные единицы) с трудом представляли себе, как обойтись без проживания в домах обывателей. На зимних квартирах сберегались обмундирование и обувь, так как солдаты переодевались в армяки, кафтаны и валенки.

Сторонники постоя имели еще один неоспоримый довод. Вчерашние крестьяне получали своеобразный отпуск, «отдыхали» от дискомфортной казенной обстановки, на время возвращались в сферу привычного деревенского быта. «Солдат с радостью уходил на “вольные квартиры”, потому что его там ждали и отдых, и относительная свобода… ждали и деревенские праздники с пивом, и “ряженье” на святках, что очень любили в те времена солдаты», — отмечал один из военных бытописателей{436}. Казарменная обстановка, наоборот, оказывала гнетущее психологическое воздействие и увеличивала число дезертиров. Бывали случаи, когда после перевода в так называемые тесные квартиры из одного полка ежемесячно бежало более чем по взводу — до 40 человек. При размещении по деревням беглых было намного меньше{437}. В «отпуске» чувствовали себя и офицеры, поскольку «рассеянное» расположение полков и ненастная погода освобождали от утомительных строевых занятий, смотров и пр. Нередкими были случаи, когда большая часть офицеров-помещиков разъезжалась по своим родовым гнездам, оставив часть на попечение проверенных унтеров.

Военное начальство имело еще один повод не форсировать строительство казарм. На постое солдаты находились в лучших санитарных условиях, чем в казенных зданиях, которые, как правило, были переполненными сверх всякой меры, холодными и сырыми, уступали по комфортности даже курным избам. Заболеваемость в первом случае оказывалась более высокой. Шанс подцепить опасное легочное или желудочно-кишечное заболевание в казенном доме был выше, чем в незащищенной от эпидемии деревне, поскольку именно скученность способствовала распространению «прилипчивых» болезней. В 1855–1861 гг. в вооруженных силах России только от легочных болезней умерло 70248 нижних чинов, причем едва ли не такое же число вышло в отставку «безнадежно больными». Печальными лидерами здесь были гвардейские полки, большая часть которых располагалась в казармах{438}. Еще более ярким показателем является фактическое равенство в уровне смертности нижних чинов на Кавказе и в Польше. Губительный для европейцев климат, частые случаи заболевания на Кавказе чумой и холерой, постоянное «проживание» там малярии и брюшного тифа полностью уравновешивались убийственным микроклиматом бараков, в которые во избежание нежелательных контактов с населением помещали солдат в Привислянском крае.

Трудно записать в число противников постоя и тех правительственных лиц, которые отвечали за финансы. В 1820-е гг. армия тратила на закупку провианта, овса и сена около 5 млн. руб. ежемесячно. 7–9 месяцев в году солдаты жили на зимних квартирах и соответственно 5–3 месяца в лагерях, где уже кормились из казенного котла. Несложные расчеты показывают, что на зимних квартирах армия потребляла бесплатно обывательского хлеба и фуража на 40–45 млн. руб. ассигнациями ежегодно. Эти расходы не фиксировались ни в каких документах и не учитывались никакой статистикой. В районах, где топливо стоило денег, постой требовал дополнительных расходов на обогрев помещений, занятых военными. В 1814–1816 гг. квартирная повинность оценивалась в 2 млн. руб. ассигнациями{439}. Отмена ее в натуральном виде и перевод в денежную форму означали повышение прямых и уже не «скрытых» расходов на военные нужды и, как следствие, поиск источников для их покрытия, неизбежность крайне непопулярных мер в виде повышения налогов.

Таким образом, правительство в лице военных и гражданских чиновников в целом было заинтересовано в сохранении натуральной формы постойной повинности. Для населения же она была едва ли не самой социально травматичной, с чем были согласны не только сами обыватели, но и люди в армейских мундирах. Действительно, вторжение постороннего человека в жизнь дома, в жизнь семьи подчас обходилось обывателю дороже, чем выплата какого-нибудь фиксированного налога или отправление другой, пусть и тяжелой физически, затратной, но не столь «хлопотной» повинности. Отношения домовладельцев и военных нередко напоминали отношения оккупантов и побежденных: «Солдат, помещенный… у крестьянина, мог бы сделаться его другом, мог бы помогать ему в его работах и взамен этого пользоваться от него хорошей пищей… и это иногда случается в особенности в Великороссии, где крестьяне горды и смелы, как солдаты, которые, не смея слишком дурно обращаться с ними, находят для себя более выгодным жить с ними в ладу. Но в Малороссии, в завоеванных областях (Литва, Белоруссия, Польша. — В.Л.)… русский солдат является бичом своего хозяина: он распутствует с его женой, бесчестит его дочь, выгоняет хозяина из его постели и иногда даже дома, ест его цыплят, его скотину, отнимает у него деньги и бьет его непрестанно… Солдат должен кормиться тем, что отпускает ему казна, но обычай удержал верх, и крестьянин кормит солдата вместе с собой и позволяет ему его муку продавать или получать деньгами. Если ему отказывают в этом и если это случается в Великороссии, где солдат не смеет употреблять насилие, то последний придумывает тысячи ухищрений, чтобы склонить его на это: он производит по ночам учение, днем командует, беспрестанно кричит, и в конце концов крестьянин, утомленный докучливостью солдата, кормит его даром при условии, что он не будет с таким усердием относиться к службе…. Каждый месяц перед выходом из мест квартирования должны собирать крестьян, опрашивать их о претензиях и отбирать у них подписи. Если они довольны, что бывает редко, то они выдают их вполне охотно… и солдатские провиантские деньги частью поступают в артель, а частью в карманы полкового и ротного командиров. Если же крестьяне недовольны, то их поят вином, напаивают их, ласкают, и они подписывают. Если же, несмотря и на все это, они отказываются подписывать, то им угрожают, и они кончают тем, что умолкают и подписывают. Если же жалобы таковы, что их невозможно затушить, то входят в соглашение с помещиком или капитан-исправником: этот последний должен быть защитником крестьян, но он всегда держит сторону полковых командиров, которые или платят ему, или делают подарки…»{440} Жалобы на безобразия военных постояльцев можно найти практически во всех региональных архивах.

Постой в натуральной форме считался главным препятствием на пути развития городских поселений, о чем свидетельствуют многочисленные данные о боязни обывателей строить просторные дома: чем больше покоев, тем больше шансов получить докучливого постояльца{441}. Особые неудобства испытывали жители тех мест, где размещались полковые штабы, поскольку в таком случае требовались следующие помещения: квартиры для 25 офицеров, дома для 620 солдат, лазарет на 84 койки, аптека, 2 кухни, 2 пекарни, прачечная, 2 бани, цейхгауз, пороховой погреб, квартира для 32 человек так называемой слабосильной команды, 5 комнат для канцелярии, 2 комнаты для гауптвахты, помещения для 4 школ (полковая, горнистов, музыкантов, барабанщиков), для 5 мастерских (сапожная, ложечная, оружейная, швейная, плотничья), для кузницы, конюшня на 75 лошадей, сарай на 60 обозных повозок, сенной сарай, склады для сбруи, манеж, ледник. По существовавшему обычаю вместе со штабом полка размещался 1-й батальон, что увеличивало число постояльцев на 1000 человек и требовало дополнительных помещений площадью около 6 тысяч квадратных метров.

Как известно, один из столпов представлений о справедливости в России — принцип уравнительности. Важной, а зачастую и главной причиной недовольства налогами была не столько их тяжесть, сколько обида на то, что соседи по улице или по уезду оказывались по какой-то причине в более выгодном положении. При натуральной форме постоя соблюдать сколько-нибудь справедливую «раскладку» не представлялось возможным. Особенности географического положения России, военно-стратегическая обстановка на ее границах приводили к крайне неравномерному распределению войск на территории страны. Большинство полков и артиллерийских бригад даже в мирное время располагалось в Западных и Юго-Западных губерниях, так как малая подвижность войск, неразвитость транспортной сети требовали их концентрации неподалеку от возможных театров военных действий. В одиннадцати пограничных губерниях (Выборгская, Санкт-Петербургская, Эстляндская, Лифляндская, Курляндская, Виленская, Гродненская, Волынская, Подольская, Херсонская, Таврическая) на 3 июля 1801 г. размещалось более половины сухопутной армии. На территории Архангельской, Олонецкой, Вологодской, Пензенской, Тамбовской и Астраханской губерний вообще не было полевых войск. По всему Поволжью и Сибири было размещено 6 пехотных, 3 кавалерийских и 2 егерских полка — столько же, сколько в одной Волынской губернии{442}. В первой половине XIX в. радикальных перемен в расквартировании армии не произошло. В фонде Н.А. Милютина в РГИА имеется специально составленная таблица с данными о плотности постоя по губерниям за 20 лет (1840–1860 гг.). Она учитывает только кадровые полевые войска, из подсчетов исключались внутренние войска, рекрутские партии, комиссии, ремонтеры и т. д. Авторы таблицы резонно ввели «коэффициент чина» — постой одного обер-офицера приравнивался к размещению 10 рядовых, батальонного командира — к 50, генерал-майора — к 100 и т. д. Согласно этой таблице 13 губерний вообще не видели полевых войск. В остальных 27 губерниях Европейской России число «постояльцев-дней» колебалось от 177,3 до 1,0 надушу населения мужского полка (Петербургская и Костромская губернии). В числе наиболее обремененных постоем оказались Западные и Юго-Западные губернии.

Неуравнительность при отбывании этой повинности объяснялась еще тем, что спрос военных на различные виды жилья был неодинаковым. Материалы ревизии квартирных комиссий свидетельствуют: владельцы лучших домов имели наибольшие шансы получить постояльца. Структура постоя в городе Михайлове Рязанской губернии в 1843 г. была достаточно типичной для всей страны: из домов, имевших 1 покой, было занято 17%, из имевших 2 покоя — 49%, из имевших 4 покоя — 73%, из имевших 8 покоев — 90%. Занято было и единственное в городе 15-ком-натное здание. Опасно было иметь лучший дом в городе. Купец 3-й гильдии Шеляпин из города Холма Новгородской губернии разобрал полы в своем особняке, запер его на висячий замок, заложил кирпичом двери в нежилые помещения и уехал, не оставив адреса, чтобы избежать вселения генерала. Однако по распоряжению градоначальника двери были вскрыты с понятыми, дом отремонтирован, а жалобы домовладельца на самоуправство властей и пропажу ценностей на 3 тысячи рублей остались без последствий{443}. Неуравнительность постоя была причиной потока жалоб, докучавших как военной, так и гражданской администрации, она противоречила укоренившимся понятиям о справедливом налогообложении, снижала хозяйственную активность населения. Войска передвигались в соответствии с оперативной обстановкой, в интересах интендантства (в места с более дешевым провиантом и фуражом), в карантинных целях и пр. В этой связи всякого рода очереди оказывались не более чем раздражающими фикциями. Несмотря на настойчивые упоминания об уравнительности в нормативных актах, власти оказались не в силах существенно изменить сложившуюся ситуацию.

Есть основания полагать, что дружный протест горожан против угнетающего и разорительного постоя объяснялся прежде всего моральным фактором. Появление огромного (для тогдашних городов и сел) числа потребителей способствовало активизации торговли и ремесла. Для проверки гипотезы о стимулирующем воздействии гарнизона на городское хозяйство был произведен подсчет прироста городского населения во второй четверти XIX в., увеличения числа каменных и деревянных домов, а также лавок в городах сорока губерний{444}. Полученные данные сопоставлены с данными таблицы о плотности постоя на территории европейских губерний. Анализ полученных динамических рядов позволяет опровергнуть мнение о постое как о главном препятствии на пути развития городов. Нет никакой видимой связи между плотностью постоя и социально-экономическими показателями населенных пунктов. Херсонская губерния, например, имела лучшие показатели, чем Курская или Могилевская, несмотря на то что в ней находилось в 4 раза больше солдат и офицеров. Корреляционный анализ также показал, что нет явной зависимости между плотностью постоя, с одной стороны, и динамикой числа жилых строений и лавок — с другой, так как соответствующие коэффициенты корреляции составляли (-)0,143 и (-)0,078. Это свидетельствует о том, что постойная повинность в натуральной форме к середине XIX в. требовала отмены, поскольку не соответствовала моральным нормам. Экономический же ущерб от нее по меньшей мере компенсировался активизацией хозяйственной жизни в местах расположения полевых войск.

Следует учитывать еще одну сторону проблемы постоя. На зимних квартирах армия, по мнению ряда военных, частично утрачивала боевой дух. Павел I намеревался «навести порядок» в вооруженных силах, и одним из главнейших преобразований он считал перевод войск в казармы, которые должны были стать не только жилищем солдата, но и местом его воспитания. Император полагал крайне вредным постоянный контакт военных с мирным населением на постое, а также проживание солдат в слободах, где они не отрешались от хозяйственных забот. Всем губернаторам приказали «убедить» горожан строить казармы. Средство убеждения выбрали незатейливое, но эффективное — усиленный постой. Павел I повелел все пехотные полки в 1796 г. перевести в города «и только в крайней невозможности по ближайшим к городам селениям»{445}. Это означало ликвидацию льгот, поскольку строительство оплачивали все, даже имевшие льготу по постою. Петербуржцы и москвичи поначалу охотно сдавали деньги, рассчитывая на то, что избавятся от принудительного вселения военных, не отличавшихся примерным поведением. Но построенные здания вместили только половину гарнизона обеих столиц, и 23 тысячи военнослужащих по-прежнему оставались в обывательских квартирах{446}. И в дальнейшем, несмотря на возведение казарм, постой перестал быть кошмаром для жителей Москвы и Петербурга только в середине XIX в., причем часть гвардейских полков по-прежнему «квартировали» в ближайших окрестностях Петербурга. Что касается армейских полков, то ни один из них не имел постоянных казарм и зимними квартирами для него служили дома мирных обывателей.

Важным этапом на пути развития законодательства о постое стал указ от 25 июня 1807 г. «Об уравнении постоя в городах и об учреждении квартирных комиссий». С этого времени все полковые службы должны были размещаться в зданиях, нанятых для этих целей. Отвод помещений натурой под лазареты, штабы, склады и мастерские отменялся, но реализация указа затянулась как из-за недостатка средств, так и по причине постоянных перемещений войск в турбулентную эпоху Наполеоновских войн. После окончания войны с Францией Александр I надеялся решить проблему постоя в ходе создания военных поселений, но провал этого масштабного социального эксперимента вновь поставил правительство перед вопросом: как размещать армию? В 1827 г. Комитет министров и Государственный совет признали отягощение населения постоем главным препятствием на пути развития городов. К тому времени в ряде мест отчаявшиеся обыватели в складчину нанимали помещения, избавляясь тем самым от принудительного вселения беспардонных служивых. Эти примеры стали важным доводом в пользу перевода этой повинности в денежную форму. В 1830–1840-е гг. несколько городов получили специальные положения и превратились в своего рода испытательные участки. Образцовым положением стал закон о постое в городе Старая Русса в Новгородской губернии. Все жители, имевшие недвижимость, выплачивали 1,5% ее стоимости по полугодиям. Оценку недвижимости производила специальная комиссия, состоявшая из полицмейстера и двух выборных от местного дворянства и мещанства. Не имеющие недвижимости платили 25 копеек с податного рубля, купцы — 25% стоимости гильдейского свидетельства. Должники наказывались натуральным постоем. Допускалось бесплатное размещение проходящих войск, но не более чем на 3 суток. Если сборы не покрывали потребностей, недостающая сумма бралась из городской казны. Каждому чину — от солдата до генерала — полагалась определенная сумма, которая выдавалась квартирной комиссией на руки (нижним чинам — в руки ротных командиров). Помещения арендовались «по вольному найму». Такая система перекладывала всю тяжесть повинности на имущие слои: беднота освобождалась от натурального постоя и взносов на наем квартир в связи с малой ценностью недвижимости, облагаемой налогом. Одновременно правительство не отказывалось от идеи строительства казарм за счет казны или путем сбора взносов с населения в обмен на освобождение от постоя. Но здесь препятствием стало казнокрадство и неэффективное расходование средств. В Курске, например, на скромный барак для гарнизонного батальона потратили сумму, достаточную для возведения приличного дворца{447}.

Положение о постое продолжало обсуждаться, причем дело заметно тормозилось сторонниками сохранения натуральной формы этой повинности. В 1852 г. было принято решение начать со строительства так называемых штабов, т. е. главных полковых «дворов» с их массой административных и хозяйственных структур, но его осуществлению помешала Крымская война. В конце 1850-х гг. работа над законом о постое возобновилась, и в 1861 г. он был внесен в Государственный совет в следующем виде:

1. Повинность следует перевести в денежную форму, как это сделано в Европе.

2. Перевод осуществлять постепенно — сначала в городах, затем в пригородных и торговых селах.

3. В селениях, имеющих натуральный постой, сократить государственный земской сбор.

4. Для компенсации этих потерь увеличить сбор с земли и с купцов.

5. Полевые войска содержать за счет государственного земского сбора, а гарнизонные — за счет губернского сбора и городских средств

6. Необходимые суммы получать следующим образом: обложить добавочным 5%-ным сбором пошлины на торговые и промышленные свидетельства, установить сбор с удобных земель в половинном размере против имеющегося уже губернского земского сбора, недостающую сумму взимать в городах с обывательских имуществ и промыслов, а в селениях — с податных лиц. Издержки на гарнизонные войска взимать с горожан каждого города отдельно. Городские сборы подкрепляются 1,5%-ным сбором с объявленного капитала независимо от других сборов. Если же и в этом случае не хватит, то недостающую сумму следует разложить на владельцев недвижимости в городе независимо от сборов в городские доходы. Если город оказывался неспособен выплатить нужную сумму, ему выдавалось пособие из губернского земского сбора. Нетрудно заметить, что предлагаемые меры имели два существенных недостатка: во-первых, система носила чересчур дробный характер, во-вторых, основную нагрузку предполагалось возложить на горожан, в то время как одной из главных целей нововведения было облегчение именно их положения. Правительство смущала высокая стоимость перемен. По предварительным подсчетам в 1861 г. для перевода этой повинности в денежную форму только в городах требовалось 7,1 млн. рублей, при отмене постоя офицеров — 5 млн. рублей и генералов — 4,3 млн. рублей{448}.

Одновременно с движением в законодательных структурах империи появились бумаги с проектом закона о постойной повинности, эту проблему стали обсуждать в прессе. «Военный сборник» поместил большую статью без подписи «Постойная повинность в России», где фактически осветил деятельность специального «Комитета о полковых штабах». Это объяснялось тем, что главную проблему, как уже говорилось, для военных и для местного населения составляли трудности по размещению штаба полка с его многочисленными службами. Комитету поручалось выбрать пункты для размещения командных армейских структур, решить вопрос о сборе денег на эти цели. Комитет предложил собирать в губерниях, не обремененных постоем, специальные квартирные деньги и на них устроить и ремонтировать здания штабов. Поскольку значительная сумма нужна была сразу, предлагалось взять ее из ломбарда на правилах 24-лстнсго займа и затем погасить за счет уже упоминавшегося сбора. Сумма получилась внушительная — 127,5 млн. рублей ассигнациями. Министерство финансов не без оснований посчитало такие расходы непозволительными для казны и предложило ограничиться следующим: 1) обеспечить квартирование гарнизонов за счет пособия из земских повинностей, 2) дрова и свечи покупать за счет городов, 3) разрешить городам организовывать сборы «компенсационных» денег, 4) построить несколько полковых дворов в «нужнейших местах». Министерство внутренних дел предложило ограничиться освобождением городов от главной тяжести — от отвода помещений для лазаретов, мастерских и складов и от бесплатного отвода квартир генералам и офицерам. Категорически отрицалась целесообразность выдачи квартирных денег солдатам, поскольку «простолюдины» имели достаточно места для размещения нижнего чина, но затруднялись платить дополнительный сбор звонкой монетой.

Кроме того, автор статьи предостерегал от увлечения строительства казарм: «Не должно забывать того, что все казенные здания строятся у нас непрочно, а между тем обходятся до чрезвычайности дорого. Все делавшиеся опыты устройства казарм были очень неудачны. Расходы всегда превышали первоначальные сметы, здания, прежде окончания их, требовали уже значительных исправлений, по окончании же делались по разным причинам вовсе необитаемыми. Были даже примеры, что с переведением войск в казармы расходы, падавшие на обывателей, не сокращались, а возрастали»{449}.

Примечательно, что первый пункт проекта (в конечном счете и реализованного) указывает на необходимость привести положение о постое к европейским стандартам. Это еще одно свидетельство в пользу того, что экономические и социальные условия России середины XIX в. еще не вынуждали правительство отменять квартирную повинность в натуральной ее форме. Однако вторжение государства в личную жизнь подданных (в лице незваного постояльца) во времена Александра II уже выглядело варварством.

Реализация реформы постоя проводилась поэтапно. Согласно «Правилам о квартирном довольствии генералов, штаб- и обер-офицеров» от 31 мая 1872 г. отменялся отвод квартир всем генералам и классным чиновникам натурой во всех городах России за исключением обеих столиц, Кавказского, Туркестанского, Варшавского и Финляндского военных округов. Все офицеры получали от казны специальные квартирные деньги и самостоятельно нанимали жилье по «вольным» ценам, покупая дрова и средства освещения за свой счет. Аппетиты домовладельцев умеряли статьи 5–6, предусматривавшие ситуацию, при которой квартирные оклады оказывались ниже рыночных цен. В таком случае военные вносили положенные деньги в городскую казну, а взамен получали жилье натурой. Те хозяева, чьи дома в таких случаях были заняты, могли рассчитывать на дополнительную компенсацию за счет городских сборов. По новому положению военные против воли домовладельцев могли занимать помещения только в военное время и в местностях, объявленных на военном положении, что полностью соответствовало европейским нормам. Однако реформа постойной повинности, как и другие реформы Александра II, имела несколько особенностей, которые в советской историографии традиционно назывались «пережитками крепостничества». В мирное время в дверь российского обывателя мог постучать человек с ружьем и потребовать ночлега: а) когда войска совершали марш в холодное время года; б) когда полк прибывал в новое место дислокации и требовалось время для решения квартирного вопроса. Хотя в обоих случаях постояльцам на обустройство отводилось не более трех дней, российская практика правоприменения открывала довольно значительные возможности для злоупотребления со стороны военных. Холодное время года в ряде губерний растягивалось от середины сентября до середины мая, и «исключения» действовали 8 месяцев в году. Абсолютный запрет устанавливался только на занятие помещений учебных, медицинских, производственных, складских, а также церквей, мечетей, синагог и прочих культовых зданий. Нельзя было «определять» воинских чинов и в городские дома, имевшие не более одного покоя, но крестьянские избы (за городской заставой) закон от вторжения чужаков не ограждал. Ни при каких обстоятельствах нельзя было занимать здания, принадлежащие казне, удельному ведомству, церковные и монастырские, церкви, мечети, синагоги и прочие культовые сооружения, учебные, благотворительные и богоугодные помещения. Даже в военное время запрещалось вселять солдат и офицеров в производственные и торговые помещения.

Квартирные деньги выдавались из государственного земского сбора. В пособие сбору устанавливались дополнительные налоги: 10%-ный сбор со стоимости торговых и промысловых свидетельств всех видов, дополнительный сбор с городской недвижимости — 40% с общей суммы налога в казну. В 31 городе взамен всех видов сбора производилась раскладка определенной стабильной суммы, и 12 городов попадали в льготные условия{450}. В пособие казначейству перечислялось из государственного земского сбора 3540 тыс. руб. Кроме того, устанавливался ряд дополнительных сборов с торговых и промышленных свидетельств и с городской недвижимости. Последний сбор разрешалось заменять частью городских доходов.

Все войска, не имевшие казенных казарм (солдатских и офицерских), получали специальные суммы (квартирные деньги) для найма помещений «по вольным ценам». Все населенные пункты разделили на пять разрядов. В первый разряд входило 25 губернских центров, во второй — 21 губернский и 12 уездных городов, в третий — 69 городов (из них 6 губернских). Двенадцать городов, имевших большие гарнизоны или обремененных наличием других лиц, которые претендовали на получение казенных квартир, пользовались особыми льготами (Брест-Литовск, Керчь, Нижний Новгород, Уфа, Севастополь, Оренбург, Феодосия, Царское Село, Павловск, Петергоф, Гатчина, Липецк){451}.

27 марта 1873 г. в «Правила» было внесено дополнение, предусматривавшее предоставление городскими властями помещений для командного состава вместо «вольного найма» квартир. Возникавшие в таких случаях споры решались специальной комиссией, составленной из представителей обеих сторон — военного начальства и местной гражданской администрации{452}.

8 июня 1874 г. натуральная постойная повинность была окончательно отменена. Все прежде существовавшие выплаты из городских средств прекращались, и предоставление крова военнослужащим в мирное время стало заботой государства{453}. Новое положение содержало ряд уточнений в размерах окладов квартирных денег. Кроме того, опытным путем за время, прошедшее от «Правила» 1872 г., были приведены ближе к реальности суммы, выдаваемые на найм помещений в регионах, различных по стоимости жизни.

В самых дорогих городах (Санкт-Петербург, Москва и Одесса) на одного нижнего чина полагалось 15 руб. в год. Далее следовали 23 губернских центра (по 13 руб.) — второй разряд, затем — еще 33 крупных и средних города (10 руб.). К четвертому разряду правительство отнесло 64 уездных центра (6 руб.). Во всех остальных населенных пунктах «солдатская» квартирная норма определялась в 6 руб. В соответствии со стоимостью жилья определялись и суммы, которые выделялись казной на съем помещений для различных воинских учреждений (штабы, лазареты, мастерские и пр.).

О «прежних временах» горожанам приходилось вспоминать и в тех случаях, когда спрос превышал предложение или «узаконенная» сумма выплат не дотягивала до планки реальной стоимости жилья. Тогда домовладельцам приходилось против своей воли принимать постояльцев, получая установленную денежную компенсацию. Если же стоимость жилья значительно превышала таковую, разница покрывалась за счет средств города (читай — за счет самих горожан). Если такая ситуация не менялась в течение трех лет, губернские власти могли ходатайствовать об увеличении квартирных денег для военнослужащих, расквартированных в их губернии. Всем известно, с какой скоростью вертелись «колесики» российской бюрократической машины в тех случаях, когда их движение не сопровождалось настойчивым высочайшим понуканием. Все практические вопросы найма и отвода помещений решали органы местного самоуправления.

Реформы — дело затратное. На квартирное довольствие потребовалось 3,5 млн. руб. из государственного земского сбора и в дополнение к тому — средства, полученные от повышения сборов на 10% с торговых свидетельств всех видов, от повышения на 15% табачного акциза и от роста налога на городскую недвижимость по специальным нормам. На первый взгляд на многострадальный русский город легла дополнительная тяжесть в виде квартирного налога. Однако на самом деле город больше выиграл, чем проиграл. Во-первых, жилище становилось «крепостью», недоступной для вторжения чужаков, как это было ранее. При строительстве или покупке дома его владелец мог исключить вероятность временной утраты части жилой площади, что значительно повышало привлекательность домовладения. Торговые и промышленные заведения освобождались от обложения, и потому их владельцы не имели помех в производственной деятельности. Во-вторых, многие владельцы недвижимости получили возможность заработать на сдаче жилья военнослужащим. В-третьих, пособие городам от земства составляло солидные суммы, причем это были «живые» деньги, которые горожане при других обстоятельствах просто не имели возможности получить из-за слабой интенсивности товарообмена между городом и деревней.

Реформа квартирной повинности была теснейшим образом связана с радикальными изменениями в системе комплектования вооруженных сил рядовым составом. 1 января 1874 г. Александр II окончательно ликвидировал рекрутчину, подписав указ о переходе к системе всесословного призыва на службу в армии. Если ранее податное население «по раскладке» выставляло определенное число новобранцев с 500 душ мужского пола, то теперь все подданные вне зависимости от социального статуса были обязаны явиться на призывные участки. Четверть призывников (вытянувших жребий) и не имевших льгот по образованию и семейному положению отправлялись служить на 3–4 года, после чего зачислялись в резерв и возвращались к своим прежним занятиям. Резкое сокращение сроков службы (с 20 до 3 лет) предусматривало более интенсивное обучение солдат, что предполагало их компактное проживание. Перевод повинности в денежную форму позволял арендовать помещения, где военнослужащие не только находились под постоянным контролем, но и могли осваивать военное ремесло. Кроме того, реформа постоя сопровождалась усиленным строительством казарм.

При длительной службе солдат проходил глубокую повторную социализацию, превращавшую его из крестьянина в «слугу отечества», готового дать отпор врагам как внешним, так и внутренним. При новой форме воинской повинности на перевоспитание отпускался гораздо меньший срок, и неформальные отношения «постоялец — хозяин» мешали желательному властям разделению армии и народа. Новая форма отбывания воинской повинности и здесь соответствовала «видам правительства».

Отмена натурального постоя нанесла сокрушительный удар по существовавшей в течение полутора столетий полулегальной «экономии», составлявшей важнейшую часть военного хозяйства России. По мере реализации законов 1872 и 1874 гг. было повышено денежное довольствие военнослужащих. Обеспечение провиантом, фуражом и обмундированием сдвинулось в сторону соответствия норм и реальностей. Это выводило значительную область государственного хозяйства из сферы обычного права в сферу права писаного, что также полностью соответствовало новой эпохе. Изменились и отношения внутри военных коллективов, поскольку уменьшилось влияние «теневых» механизмов, ослаб «хозяйственный уклон» в службе строевых офицеров и генералов. Оклады квартирных денег, определенные в 1872 г., оказались явно недостаточными для аренды жилья по рыночным ценам и уже в 1874 г. они были увеличены в среднем на 35%. Примечательно, что наибольший скачок совершили оклады командиров полков и рот, расквартированных в наиболее «дорогих» и наиболее «дешевых» регионах (около 50%). Эти воинские начальники, как уже говорилось, при отмене натурального постоя оказались в сложном положении из-за резкого снижения доходов от так называемой экономии.

Натуральный постой порождал многочисленные и практически неискоренимые злоупотребления как со стороны военных, так и со стороны местной администрации. Этому способствовала запутанная система льгот и очередности предоставления помещений. Несмотря на формально всесословный характер повинности, и в нормативных актах, и в практике легко увидеть явное предпочтение, отдаваемое представителям «первенствующих сословий». При новой форме торжествовал буржуазный принцип зависимости тяжести повинности от имущественного положения.

Реформа постойной повинности, так же как и большинство других преобразований эпохи Александра II, «выросла» из разработок первой половины XIX в. Здесь следует отметить два аспекта. Первый — сбор и анализ необходимой информации, предварительная разработка проектов отмены натурального постоя, разного рода эксперименты на отдельно взятых территориях. Второй — попытки довести прежнюю форму повинности до возможного совершенства с помощью детальной и даже мелочной регламентации. Эта характерная для николаевского царствования идея «наведения порядка» играла важную роль в ходе подготовки александровских реформ. Противники преобразований убеждались в исчерпанности возможностей для совершенствования прежних систем и в необходимости решительных изменений.

Как и большинство реформ Александра II, изменения в сфере постойной повинности имели гораздо больше противников, чем сторонников. Императору пришлось пойти на меры, крайне непопулярные в военной среде. В то время внимание общества и армии было приковано к вопросам изменения комплектования войск, означавшего коренной перелом в социальном устройстве России. С 1 января 1874 г. официально отменялось многовековое разделение на служилых и тяглых. Именно этим переключением внимания можно объяснить слабый интерес россиян к отмене натурального постоя.

После вступления в силу закона от 8 июня 1874 г. система обеспечения военных жильем приняла в целом тот вид, что и в большинстве стран Западной Европы, где военнослужащие получали либо казенные помещения, либо специальные деньги. Реформа постоя, безусловно, носила буржуазный характер, поскольку де-факто означала неприкосновенность жилища. Включение расходов на казармы в бюджет означало ликвидацию натуральной постойной повинности, придало буржуазный характер данной стороне отношений армии и государства к народу, так как постой имел отпечаток правовой архаичности, натуральной формы хозяйствования. Все это вполне соответствовало эпохе реформ 1860–1870-х гг. Расквартирование войск оказалось той сферой российской жизни, которую правительство хотело и решилось преобразовать по европейским образцам. Не было надобности объявлять натуральный постой непреходящими самобытными ценностями, отказ от которых грозил вселенской катастрофой{454}.

В 1880–1890-е гг. в сфере квартирной повинности не наблюдалось чего-то похожего на «контрреформы», взаимоотношения военных и домовладельцев омрачались только традиционной российской схемой правоприменения, когда прав тот, у кого больше прав.

Пекка Кауппала.

АЛЕКСАНДР II И ПОДЪЕМ ФИНЛЯНДСКОЙ АВТОНОМИИ: ОТЗВУКИ КРЫМСКОЙ ВОЙНЫ

К наиболее значительным достижениям Александра II относится серьезное расширение автономии Финляндии, а также действенные и систематические мероприятия по ускорению ее индустриализации и экономического роста{455}. Можно сказать, что, проведя эти мероприятия, Александр II создал основу для современной независимой Финляндии, которая в течение полутора сотен лет, будучи когда-то одним из самых бедных регионов, выдвинулась по уровню жизни в первые ряды.

Важный вопрос, который здесь возникает: какими мотивами руководствовался император? Обычно объяснениями служат его либеральные пристрастия. Поскольку экономический и политический либерализм исторически часто связан со стремлением централизировать государственную власть и унифицировать ее управленчески-административные функции, невозможно найти объяснение этому феномену, используя только концепт либерализма. В этой статье я постараюсь выяснить, какие из забытых позже по политическим причинам феноменов финской жизни повлекли за собой изменение курса финской политики Александра II.

Реальная автономия Финляндии перед Крымской войной

Исследования последних десятилетий ясно показали, что автономия Великого княжества Финляндского внутри Российской империи не основывалась на единой законодательной базе и ее логичной реализации{456}. Созданное в 1808 г. Великое княжество должно было — правда, по мысли его основателей, особенно Михаила Сперанского, — существовать в рамках широкой автономии. Тем не менее ее практическая реализация при изменившихся в период Отечественной войны реальных политических условиях была весьма ограниченной.

Правда, консервативный дух, присущий этому времени и обусловивший подозрительное отношение к любому изменению, не способствовал масштабному унификационному сближению финского общества с Россией, но на деле император, даже ориентируясь на унаследованную от Швеции конституцию, смог действенно внедрять автократический стиль в управление Финляндией. Прибегая к классической автократической уловке, правитель уклонялся от необходимости разгона сословного органа представительства (сейма), просто не созывая его, формально, таким образом, не нарушая законодательство. Правление осуществлялось через генерал-губернатора, который решал важнейшие дела, касавшиеся Великого княжества.

В период правления Николая I администрация не выказывала особенного доверия ни к финнам, ни к элите края — шведскому меньшинству. Шведов подозревали в «скандинавизме»[28] и желании вернуть Финляндию в лоно Швеции. Эти опасения возрастали все больше и больше сами собой, поскольку в начале XIX в. Швеция, претерпевшая серьезное обновление на либеральной основе, вновь становилась притягательным примером в атмосфере консервативного застоя, характерного для николаевского царствования. Финские политические движения подозревались в стремлении к социальному обновлению, т. е. в том, что они рассчитывали уменьшить социальную и политическую власть элиты (шведов). В 1850 г. даже запретили публикацию на финском языке любой литературы, кроме религиозной и экономической.

Сложившаяся к 1853 г. в мировой политике крайне невыгодная для России конъюнктура, приведшая ее к борьбе в одиночку против наиболее технологически развитых в те времена государств — Великобритании и Франции, стала неким «моментом истины», показав, какова была лояльность Финляндии и ее народов в час беды, который пробил для империи. И ответ на этот вызов неожиданно для российской власти оказался очень позитивным. Выступление Николая I в Хельсинки в начале войны, в 1853 г., показывает те чувства, которые он испытывал: с одной стороны, недоверие, а с другой — надежду, что в атмосфере, в которой партнеры совсем не понимали друг друга, произойдут изменения. Во время своего выступления в торжественном зале университета в присутствии финских высокопоставленных слушателей император драматически объявил, что Великобритания представляет угрозу всему мировому спокойствию, и выдержал после этого театральную паузу. Поскольку публика внезапно начала бурно аплодировать, царь вначале разгневанно посмотрел на слушателей, однако вскоре улыбнулся, осознав, что публика ничего не поняла из его речи на русском языке и решила, что он закончил выступление{457}.

Финляндия в Крымской войне в представлениях россиян

Для понимания реакции России и русского общества на события Крымской войны в Финляндии следует обратиться к особенностям национального самосознания русских в тот период. В первой половине XIX в. для России было типичным устойчивое сохранение средневековых ценностей, в то время как в Западной Европе они выталкивались из общественного сознания светскими и буржуазными ценностями Нового времени. Те слабые ростки просвещения, которые пробивались в сознании русских элит в конце XVIII в., были сильно «подморожены» в 1820-е гг. Политическая система вновь обратилась к неизменным «уникальным» ценностям религии, преданности и традиции, которые никогда и не подвергались сомнению в крестьянском массовом сознании. Для этого мировоззрения, обращенного в прошлое, характерным был также романтический идеализм. Движущей силой государства, его духовным стержнем считалась верность царю, роль которого понималась не в западноевропейской традиции как «первого из дворян», а в византийской парадигме «Царь — образ и подобие Христа на земле»{458}. Учение о преданности всегда содержит в себе и другую сторону — доверие к тем подданным, которые доказали свою преданность, особенно на поле брани. Эти люди получали большую свободу, и их частные дела не подлежали жесткому регулированию. Бесчисленные привилегии и особые свободы таких вассалов также, несомненно, принадлежали к сформулированной нами выше средневековой картине мира, как и неоспоримость самодержавия{459}.

Эта традиционная политическая философия оказалась полезной для учреждения финской автономии в 1809 г. Русский консервативный традиционализм всегда стремился избегать социальных потрясений и быстрых изменений в покоренных регионах. Поэтому самые значительные достижения Швеции 1720–1770-х гг., так называемого времени свободы (такие как конституция, большой передел[29], а также традиционная для шведского общества личная свобода крестьян), удалось без проблем перенести в новую конструкцию финляндской автономии. И все же в период ужесточения консервативного курса в русской политике возникла проблема, заключающаяся в том, что Финляндию больше не считали готовой моделью для грядущих осторожных либеральных реформ, как, логически размышляя, имел в виду Михаил Сперанский. Вместо этого генерал-губернаторы в 1820–1840-х гг. все больше и больше открывали доступ в финляндскую политику российской унификационно настроенной бюрократии и искали союза с наиболее консервативно настроенными финляндскими деятелями. Становясь все более и более авторитарными и бюрократизированными, органы управления, со своей стороны, давали все больше стимулов для распространения в Финляндии, как мы уже упоминали, скандинавистских настроений, в особенности в среде финляндских шведов. В этой ситуации формировавшееся финское национальное движение в качестве своей основной стратегии выбрало следующий концепт, который впоследствии показал свою успешность: чем сильнее национальное самосознание и самобытность, тем более подчеркивается преданность хоть и конституционной, но все равно очень сильной власти великого князя, а также личная преданность Романовым.

Николай I и его управленческий аппарат в Финляндии (канцелярия генерал-губернатора) заметили и смогли оценить эти тенденции. Примером того, с каким пониманием относились к этим процессам, стало, например, разрешение в 1848 г., в разгар европейских революций, в исключительном порядке устройства ставшего впоследствии популярным националистического студенческого праздника День Флоры на поле Гумтект (Gumtakt, по-фински — Kumtahden kentta) в Хельсинки, на котором впервые был исполнен тогда еще неофициальный финский национальный гимн «Наша страна». Этот праздник, как указывает Матти Клинге, с одной стороны, создавал атмосферу национального подъема, а с другой — был исполнен консервативного духа и восхищения правителем{460}.[30] Однако недоверие, сопровождавшееся систематическим бюрократическим контролем, не исчезало, и сокращавшиеся понемногу автономные права укреплять не собирались. Оставались сильными опасения, что при более свободных ветрах финны либо устроят социальные потрясения, либо все-таки окажутся в плену у скандинавизма. Эти страхи были более сильными, чем желание укреплять экономику посредством ослабления опеки и более либеральной политики — сначала в Финляндии, а потом и в России. Вдохновленная духом консерватизма, Россия поставила для самой себя заслоны на пути к собственному экономическому росту. Это привело к тому, что относительное ослабление военной мощи России оказалось неизбежным.

Проблемы России в период Крымской войны

Вскоре после начала Крымской войны дела пошли из рук вон плохо. Уровень технологического развития сверхконсервативной супердержавы не выдерживал сравнения с таковым Великобритании и Франции. Сама по себе русская армия воевала в Крымской войне дисциплинированно и эффективно, но техника подводила везде: дальность стрельбы самых лучших русских пушек была в несколько раз меньше, чем английских. Падение в 1854 г. мощной крепости и города Бомарзунд, расположенного на Аландских островах в Финляндии, являлось логическим следствием этого. Со своей стороны, недостаток железных дорог препятствовал достаточному снабжению войск, сражавшихся в Крыму, хотя в восточной части России было достаточно зерна. Зерно доставляли гужевым способом, но во время длительных перегонов лошади, которые питались перевозимым зерном, полностью его съедали{461}.

Причин для ликования во время войны в России не было. Было слишком мало вдохновляющих новостей и много печальных.

Первые сражения Крымской войны в Финляндии

Крымская война началась на территории Финляндии весной 1854 г., когда с заливов сошел лед. Сразу после освобождения акватории ото льда здесь появилась могучая англо-французская эскадра, задачей которой была подготовка вторжения в Санкт-Петербург. Стратегической задачей в связи с этим был последовательный захват трех крепостей, которые преграждали путь к столице: Бомарзунда на Аландских островах, Свеаборга напротив Хельсинки и Кронштадта. Но опытное английское командование эскадры понимало, что эту сложную задачу невозможно выполнить в течение одного летнего сезона и к захвату нужно хорошо подготовиться. Поэтому англичане решили, что сначала нужно уничтожить все финские суда и строительные материалы, чтобы финские морские силы не могли помешать выполнению их планов. С этой целью англичане систематически в течение двух летних сезонов нападали на каждый более или менее крупный финский портовый населенный пункт на морском побережье{462}. Это означало, что финляндцам, хотели они этого или нет, нужно было решить, на какой стороне они будут выступать в ходе этой войны.

С первым военным отпором английские корабли столкнулись в местечке Витсунд (Vitsund), неподалеку от городка Экенес (Ekenas, по-фински — Tammisaari), с 19 по 20 мая 1854 г. Российскому артиллерийскому отряду, в состав которого входило много финляндских бойцов и которым руководил генерал Андерс Эдвард Рамсей (Anders Edward Ramsay), происходивший из старого шведско-финского дворянского рода, удалось отбить атаку. Кораблям пришлось вернуться, не выполнив задачу; в битве с обеих сторон были павшие.

Так в Финляндии началась война, и финской элите нужно было решить, какую позицию занять в этих новых обстоятельствах. Первым, и весьма однозначно, откликнулся на этот вызов самый популярный журналист Финляндии Сакариас Топелиус, который в то время был соискателем места профессора истории в Хельсинкском императорском университете. Идентичность самого Топелиуса была сложной и отражала почти весь спектр типов идентичностей тогдашней Финляндии. Будучи по рождению шведом, он был воспитан финкой и выступал за эмансипацию финского языка, но при сохранении прав шведского. Топелиус также ратовал за расширение автономных прав Великого княжества, испытывал уважение к его шведскому прошлому, но без стремления к нему вернуться. В своем большом стихотворении «Первая капля крови» он, в частности, писал:

Мы верили в добро и праведность Британии,

Наварив, Трафальгар известны были нам.

Блистательный Шекспир или дворец хрустальный

Всегда были милы отзывчивым сердцам!

Но гордые сыны седого Альбиона

Набросились на нас — собратьев во Христе.

Европы хлебный край — в пожарах, воплях, стонах!

Как понимать такое служение мечте?

Когда ваш грозный флот, непревзойденный в мире,

Геройски стал топить торговые суда,

Беспомощных людей расстреливать, как в тире, —

Уж так ли благородно и славно, господа?

И вот, когда ворвались вы с целью грабежа,

Чтоб уничтожить гавани, чтоб обескровить нас,

И вот на этих мирных торговых рубежах

Капля крови первая снова пролилась!

Если вы, люди юга, приведете свой флот

Снова в гавани наши, вам придется познать,

Как за родину финское сердце умрет —

Как бесстрашно мы будем ее защищать{463}.

Далее автор призывает финнов к защите своих рубежей:

Один Бог видит,

Чего эта первая капля требует от нас и вас!

Не мы начали эту несчастную битву,

И не мы запятнали кровью красоту весны,

И не мы помешали ее святому покою.

Мы защищаем наше побережье

И сражаемся за нашу страну,

И не ляжет на нас позор

Кровавого долга.

И запутанные нити политики,

Европу, Магомета —

Мы всё забыли,

Потому что с нами Финляндия![31]

Стихотворение Топелиуса было сигналом, что финнам следует ощущать эту войну, как свою. Ставший впоследствии финским признанным писателем и философом, Топелиус, правда, не хотел втягивать Финляндию в идейную войну против ислама, но в дальнейшем в народных представлениях эта тонкая градация исчезла.

Самый значительный морской успех Российской империи, 1854 г.

В разгар Крымской войны, 7 июня 1854 г., в порту Халкокари финского городка Коккола (по-шведски — Karleby, что соответствует тогдашнему русскому названию Гамлакарлебю), расположенного на западном побережье, состоялась битва, которая завершилась убедительной победой русско-финского оружия. Попытка двух английских военных кораблей высадить десант, для того чтобы уничтожить суда и склады древесины самой значительной гавани тогдашней Средней Остроботнии, закончилось для них полным поражением. Как минимум двадцать англичан погибло, и одна десантная лодка со всем экипажем была захвачена в плен. Военнопленные вместе с захваченной пушкой и флагом были торжественно провезены вдоль всего побережья Финляндии и доставлены в Петербург. Решающую роль в этой победе сыграли коккольские ополченцы со своей изобретательной военной стратегией.

К вопросу об истинном значении сражения при Халкокари для рождения финского государства пе обращаются почти никогда. Немногие финны, жившие за пределами Средней Остроботнии, хотя бы слышали об этом сражении, а те, кто хоть что-то об этом знает, думают, что это был маленький эпизод в глобальном противостоянии Англии и России. И все же эта битва является одним из коренных событий, отразившихся на том, что унификационная политика России в отношении Финляндии была прекращена. На следующем этапе Александр II продолжил линию укрепления финской автономии, следуя уже забытым моделям 1810-х гг.

При поверхностном взгляде сражение при Халкокари может действительно считаться незначительным — ведь число военных потерь не дотягивало до 50 человек! Но ведущий специалист по английским морским сражениям Эндрю Ламберт обратил внимание на то, что иерархия значимости сражений в Крымской войне была искажена в резуг ьтате преувеличенного внимания к числу их жертв. Это повлекло за собой перенесение центра тяжести на события в Крыму и, соответственно, инспирировало и само название войны. По мнению Ламберта, главным театром военных действий в Крымской войне было не Черное, а Балтийское море. Ведь Россия в любом случае пережила бы падение Крыма, а вот как насчет падения столицы? Эти рассуждения подводят нас к выводу, что финские сражения Крымской войны, несмотря на незначительное число жертв, были главным театром войны{464}.

Но психологическое значение победы при Халкокари было еще более важным. Успех самостоятельных военных действий финнов поднял их веру в себя. Как писал приват-доцент, будущий сенатор и министр Вяйно Валин (Vaino Wallin, позже — Войонмаа, Voionmaa), благодаря победе при Халкокари воинственный пыл финнов достиг апогея{465}. А кроме того, наконец-то для русской прессы нашлось что-то вдохновляющее, о чем можно было долго и восторженно писать, ощущая на своей стороне Бога, судьбу и историю. Вспомним, что за все время войны кроме сражения при Халкокари было только два события, столь же победных и пригодных для демонстрации успехов: Синопская морская битва в ноябре 1853 г. и захват Карса в 1855 г. Но в этих двух случаях, более масштабных в отличие от Халкокари, русские войска все же не сражались со своим главным и могучим противником — Англией, а били еще более консервативного и технологически отсталого, чем Россия, союзника Англии — Турцию. А для сверхдержавы своего времени, Англии, Халкокари был самым унизительным и печальным провалом за всю Крымскую войну. Командир британского Балтийского флота адмирал Чарльз Напьер (Charles Napier) называет это поражение «меланхолической катастрофой».

Теперь посмотрим, что писал по этому поводу полуофициальный рупор российского правительства, газета «Московские ведомости», в своем длинном рассказе о Халкокари в номере от 12 июня 1854 г. Эту статью целиком перепечатал также «Русский инвалид». Отметим при этом, что обычно для стиля обеих газет был характерен, как правило, деловой тон, лишенный экстатических и восторженных интонаций.

«Проехав почти вдоль всего Ботнического залива — от Або до Брагестада[32], я имел удовольствие лично убедиться в тех чувствах пламенной любви к государю и искренней привязанности к России, какими теперь переполнены все сословия в Финляндии, без различия народности. Прежде между вазасскими шведами можно было, хоть изредка, встретить остатки некоторой симпатии к Швеции; но буря настоящей войны решительно искоренила и последние эти остатки, наполнив сердца всех финляндцев единодушною преданностию к престолу. Бедствия войны научают ценить благодеяния мира: вот почему настоящая война могла так усилить привязанность финляндцев к России, под покровительством которой они наслаждались миром столь продолжительным.

Вместе с чувствами любви и преданности к Всемилостивейшему ИМПЕРАТОРУ (как всегда выражаются финляндцы) пылает в их душе ожесточение на англичан, которые, “как настоящие разбойники, нападают на беззащитные города, жгут частную собственность и идут против Веры Христовой, поддерживают турка!” Можно сказать, что англичане в Брагестаде и в Улеаборге[33] зажгли неугасимую ненависть к ним народа и что черные пятна пожарища останутся черными пятнами на имени англичан и тогда, когда на месте сожженных верфей будут красоваться новые верфи и корабли. Все жители желают драться с англичанами, “стрелять тетеревей”, как иные выражаются иносказательно»[34].

После этого текста следовал пространный рассказ о самой битве, в которую решил вмешаться даже сам Господь, наславший бурю, заставившую англичан отложить их выступление на один день. Это дало русским возможность успеть с доставкой легкой артиллерии из далекого гарнизона Baca (Vasa/Vaasa; на самом деле речь шла о гарнизоне в селе Нярпес/Narpes, по-фински — Narpio). Все происходило, как в сказке с хорошим концом, и закончилось громогласными криками «ура!», под которые уводили английских пленных и которые в финале усилились до еще более мощных восклицаний в честь императора{466}.[35]

Главный русский морской военный журнал «Морской сборник» дает ясное представление о том значении, которое русская пресса придавала сражению при Халкокари. Рассказ о сражении занимает в журнале целых 13 страниц{467}.[36] За весь 1854 г. в этом журнале ни один рассказ о сражении не был столь длинным. Это явно свидетельствует о том, что из всех военных морских событий того года бой при Халкокари был главным. Таким образом, не может быть никакого сомнения, что российские власти предержащие были в курсе событий в Коккола, и мы, нисколько не преувеличивая, можем предположить, что это повлияло на их представление о Финляндии. И особенно это касается бывшего тогда наследником престола Александра Николаевича, будущего императора Александра II, который в годы войны входил в группу наиболее влиятельных персон российской политики — тех, кто внимательно следил за событиями в Финляндии и отвечал за координацию общероссийской и финляндской политики.

Халкокари глазами русских

Какие же российские коллективные мечты и надежды нашли отражение в тех картинах битвы при Халкокари, которые появились в русской публицистике? В этих повествованиях простой крестьянский парод смело восстает против превосходящего в военно-техническом отношении врага, который нападает на его страну. Кроме того, здесь подозревавшиеся русскими в скандинавизме финские шведы из Остроботнии беззаветно разделяют единый порыв любви к императору, который воодушевляет все народы страны. Они не просто помогают русским солдатам, но сами инициируют сопротивление, призывая русских поддержать их в этом, — и Бог, вознаграждая финнов, обеспечивает, как в романах, в решительный и последний момент помощь русских. В совместном сражении уже нет различий между народами, но всех объединяют одни и те же мысли и упоение битвой.

Эта картина соответствует мечте российских консервативных кругов о глубокой любви к государю, которую, как они верили, питали крестьяне в самых отдаленных уголках страны. Им казалось, что этот беззаветно любящий царя народ придет ему на помощь в годину тяжелых испытаний. Отметим, что для российской имперской идеи этническая русскость никогда не была важным критерием «настоящей русскости»; гораздо более существенным критерием была вера в общие христианские идеалы. В этом смысле представленная в русской прессе картина сражения при Халкокари была в определенном смысле воплощением русской консервативной мечты.

Идеологическое значение битвы при Халкокари дополнительно усилилось еще благодаря тому, что в 1855 г. коккольцам удалось вторично отразить нападение англичан. В конечном итоге стало совсем ясно, что речь шла не о некой случайности, но о решительном желании местных добровольцев защищать свою страну. После войны на героев Халкокари начал изливаться поток почестей и наград. Александр II дал поручение написать портреты купца Андерса Доннера, на чьи деньги и чьими усилиями было организовано народное ополчение, а также особенно прославившегося снайпера, крестьянина Маттса Канкконена, и поместить их в императорском (ныне — президентском) дворце в Хельсинки. Саму битву запечатлели на картине, множество литографических копий которой было распространено среди русской образованной публики. Источники сообщают и о том, что были отлиты памятные монеты.

Другие события и битвы Крымской войны в менее театрализованной форме укрепляли ту основную картину, которая была создана на основании Халкокари: финляндцы, включая и финских шведов, отчетливо идентифицируют себя с русской стороной в этом конфликте, так же как и разделяют предлагавшуюся этой стороной идеологему: Россия воюет в защиту единой христианской веры. Они тоже, как могли, и часто смело и изобретательно, участвовали в сражениях, предлагая русским столь важную помощь.

Все же наиболее важным, что влияло на отношение к войне простых крестьян из глубинки, было то, что финские лютеранские священники охотно распространяли в народе представление о страшном магометанском турецком противнике, который действует в интересах дьявола, нападая на весь христианский мир{468}. Один из наиболее известных пиетистских проповедников своего времени, пастор Фредрик Габриэл Хедберг (Fredrik Gabriel Hedberg), по просьбе архиепископа Эдварда Бергенхейма (Edvard Bergenheim) анонимно написал сочинение; в нем Турция представлена хищным зверем из Апокалипсиса, библейскими слугами которого являются Франция и Англия{469}. Это произведение было издано в десятках тысяч экземпляров как на финском, так и на шведском языке.

В самом прославленном финском романе Алексиса Киви «Семь братьев» (1870 г.) апофеозом повествования является сон одного из братьев — безграмотного крестьянина Симеона. Он спал в незнакомом, чужом лесу и видел во сне:

«И так я видел круг всего мира, видел английскую державу, турецкую землю, город Париж и американскую державу. Потом я увидел поднимающегося Великого Турка, который все ужасно сокрушал; и за ним следовал огромный рогатый Мамона, который гонял род человеческий из края в край, как волк овечью стаю. Так он носился и сгонял людей и укротил в конце концов весь мир и американскую державу»{470}.

Одновременно Финская гвардия (так в Финляндии называлось главное финское подразделение русской армии — Финский лейб-гвардии 3-й стрелковый батальон, дислоцирующийся в Лифляндии) даже не могла участвовать в защите родного края, подчиняясь приказам российского командования. В связи с транспортными сложностями это подразделение не могло принести пользу и ни на каком другом фронте, при этом бездарно теряя почти половину своих бойцов от болезней. Нельзя было придумать более наглядного примера для демонстрации того, что результативной для России может стать только собственная военная инициатива финнов.

После размышлений о русской мечте, воплотившейся в Финляндии во время Крымской войны, стоит вернуться к разговору о негативных мыслях и страхах тогдашней русской элиты. Перед войной, и особенно во время ее, русские более всего боялись, что англичанам удастся высадить морской десант в Финляндии, который поддержали бы финские шведы и частично этнические финны — возможно, еще и в союзе с жаждущей реванша Швецией. В этом случае русские войска в Финляндии были бы нейтрализованы финскими коллаборантами и восставшими, что дало бы возможность англичанам и их финским союзникам нанести удар и с земли и с моря на столицу, Санкт-Петербург.

У этого сценария, трагического для России, была и реальная основа, поскольку Британия окончательной целью своих операций на Балтийском море считала нападение на Санкт-Петербург. Немецкий исследователь Крымской войны Винфрид Баумгарт обратил внимание на то, что английский премьер-министр лорд Пальмерстон стремился, как к «beau ideal», к решительному территориальному уменьшению России, при котором Финляндия была бы от нее отторгнута{471}. В Швеции же существовала сильная и постоянно укреплявшаяся оппозиция, которая стремилась к тому, чтобы страна активно подключилась к войне на стороне Англии и Франции с надеждой на возвращение Финляндии.

Последствия

Новый царь Александр II во время своего визита в Финляндию в последние дни войны, в марте 1856 г.{472},[37] говорил в своей речи о благодарности и удовлетворенности ролью Финляндии в войне. Он обещал также, что ущерб от войны, понесенный Финляндией, будет щедро возмещен: «Благодарю вас и всех моих верных финских подданных от всего сердца за вашу готовность содействовать защите страны. Мой отец надеялся на вас, и вы все исполнили свой долг. Вам известны намерения моего отца относительно мер на пользу и блага Финляндии; я унаследовал эти намерения. <…> Если мы, что я надеюсь, достигнем мира, то рассчитываю на вас для развития благополучия Финляндии…»{473}

Особенно интересно то, что император и великий князь финляндский вернулся в своей речи к использованию тех понятий и языковых формул, которые были приняты в период основания Великого княжества Финляндского в 1809 г. Он читал речь, как и его дед Александр I, по-французски, подчеркивая тем самым особое положение Финляндии, а некоторые фразы произносил также и по-шведски{474}. Удивительной была, кроме того, найденная Александром формула, с помощью которой он выразил конституционный статус Финляндии. В ней император тщательно избегал называть Финляндию частью России. Вместо этого он высказал мысль, что финнам нужно помнить о том, что они являются частью более широкого сообщества. Александр, председательствуя в финском сенате, провозгласил: «…оставаясь добрыми финнами, вы вместе с тем составляете часть того большого общества, главой которого является Император Российский»{475}.

Тогда еще не сложилась теория, рассматривавшая Финское государство как независимое образование, находившееся в персональной унии с Россией; не стремились также и отвергать мысль о том, что Финляндия фактически является частью империи. В этом смысле можно предположить, что Александр действовал по своей инициативе, отдавая отчет, что в Финляндии распространено мнение об ее отдельности от России. Наверное, мысль о том, что царь сам, помимо всех общероссийских административных органов, управляет Финляндией, казалась ему даже приятной, поскольку в этом случае его личная роль еще более подчеркивалась, а ему, возможно, представлялось, что российская бюрократическая система затемняет его собственный вклад[38].

В этом смысле Александр II сам является пионером известной финской теории унии, которую Лео Мехелин (1839–1914) позже оформил в понятиях международного права{476}. Неудивительно, что очень скоро в Финляндии нашлись желающие поддержать и развить ту позицию, которая была обозначена самим императором в вопросе финской государственности.

Сразу после войны Александр повернул финскую политику в сторону значительного расширения автономии и поддержки экономического развития. Первый сделанный им шаг уже принес огромную выгоду Великому княжеству, поскольку, частично за счет России, были введены новые таможенные правила, которые способствовали развитию финской промышленности. Продолжение последовало, когда был созван сейм. Эта уступка, кстати, не была задумана Александром сразу после войны. Он хотел бы решиться на этот шаг только после удачи реформ «сверху» — как задумывалось и для России. Был еще очень велик страх, что, «помогая реформам», созванный парламент попытается взять руководство государством в свои руки, по примеру революционной Франции. И то, что Александр отважился на это, когда в Финляндии началось мощное общественное давление, показывает, как твердо он был уверен в лояльности своих финских подданных, доказавших это в сражениях Крымской войны. И отсутствие в то время недовольства, или, во всяком случае, его публичного выражения в российских консервативных кругах, демонстрирует, что это доверие широко распространилось в кругах российской политической элиты.

Продолжая свою деятельность по укреплению финской автономии, Александр II издал манифест о финском языке, дававший ему статус второго официального языка Великого княжества, одобрил создание национальной финской валюты — марки и т. д. Финская административная система обрела черты реальной автономии только после мероприятий Александра.

Итак, значение Крымской войны для Финляндии совсем не было локальным, оно имело национальный и даже международный характер. Но почему же как национальное, так и международное значение этой войны прочно забыто — как в России, так и в Финляндии? Мечты и мифы обычно сильно политизированы. Мечта, возникшая в сражении при Халкокари, основывалась на мысли о взаимном доверии финнов и русских. Оно, в свою очередь, основательно поколебалось уже в «периоды угнетения» в 1899–1907 и 1907–1917 гг., потом во время русской революции и финской гражданской войны, не говоря уже о Второй мировой В0ИН6. У/Кб историк Михаил Бородкин, известный как «пожиратель Финляндии» (Suomi-syoja), интерпретировал Халкокари в своей объемной «Истории Финляндии» (1908 г.) как «незначительную битву», а всю Крымскую войну в Финляндии — только как операции на ее территории русских войск. Редкие проявления коллаборационизма во время Крымской войны, фактически локализованные только на особой и изолированной территории Аландских островов, обретают в его исследовании значительные масштабы. Память о самодеятельной инициативе финнов больше была не нужна, нуждались лишь в слепой покорности. Со своей стороны, независимая Финляндия, в начале своего пути ощущавшая себя «форпостом Запада против Востока», не нуждалась в памяти о совместных сражениях с Россией против западных держав.

Результатом в конечном итоге стало максимально глубокое недоверие между независимой Финской республикой и Советской Россией, которые оказались по разные стороны железного занавеса. Правда, память об Александре II еще была нужна для новых идеологических концепций, для того чтобы оттенить деятельность «пожирателей Финляндии» или «реакционеров», но та из мотиваций его действий, которая была основана на военном доверии, более не была востребована ни по одну сторону границы.

Заключение

Взаимосвязь между расширением финляндской автономии в 1850–1860-е гг., между участием Финляндии в Крымской войне и личностью Александра II изучали до нашего времени лишь очень ограниченно. В традиционной финской и советской историографии подъем финляндской автономии объяснялся прежде всего как следствие либеральных намерений Александра II. И все же изучение русско-финских связей во время Крымской войны (и, в частности, поездки Александра II в марте 1856 г. в Финляндию) дают основание для иной интерпретации, Александр II, а также как либеральные, так и консервативные круги империи находились под глубоким впечатлением от финского вклада в военные усилия России. Они знали и о том, что Финляндия сильно пострадала от войны в экономическом смысле. Две трети ее торгового флота, который играл огромную роль в ее экономике, было уничтожено или конфисковано англичанами. Русская элита рассматривала активность и жертвы, понесенные Финляндией, как доказательство ее лояльности России, включая и этнический шведский компонент населения.

Эту лояльность стремились и вознаградить и поддерживать в дальнейшем с помощью экономической помощи Финляндии и выполнения ее специфических политических пожеланий. Помимо того, эта помощь была направлена на символическую и реальную компенсацию ущерба, причиненного Финляндии во время войны. Этими процессами была обусловлена и особая симпатия Александра II к Финляндии. Не игнорируя значения либеральных намерений царя в целом, мы стремились показать, что исходную и толчковую роль в его деятельности по расширению финляндской автономии в 1850–1860-е гг. сыграли упомянутые в нашем сообщении обстоятельства.

Юлия Сафронова.

«ВЧЕРА УБИТ НА УЛИЦЕ ГОСУДАРЬ АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ»

(восприятие монарха как «мишени» для террористов)

С тех пор как короли-чудотворцы перестали исцелять больных золотухой наложением рук, исследователи монархии и монархизма оказались в трудном положении. Не доверяя официальным заявлениям и коленопреклоненным молитвам подданных «рационального» XIX и тем более XX в., не имея возможности однозначно утверждать, что именно думали зрители о разыгрываемых перед ними «сценариях власти», они пытаются «поймать» человека на его низменных инстинктах. Подлинность «верноподданнических чувств» проверяется невоздержанностью, гневом и жадностью, когда священная особа оскорбляется подданным, пребывающим в «нетрезвом виде», или превращается в товарный знак, придающий дополнительную стоимость любому продукту{477}. Не отвергая ни один из предложенных путей, я хотела бы подвергнуть эти чувства испытанию па прочность иначе. В статье речь пойдет не о какой-то ситуации в жизни человека, когда он волей-неволей демонстрирует свое отношение к монарху, но о чрезвычайных обстоятельствах в жизни самодержца. Моя цель — понять, как мог верноподданный помыслить об императоре всероссийском в ситуации немыслимой, новой, не имеющей готовых моделей понимания, когда он превратился в «мишень» для террористов.

Российские самодержцы не раз становились жертвами убийц. Между убийством Александра II и его деда Павла I, чья насильственная смерть в 1801 г. еще не вошла в гимназические учебники истории, но уже была общеизвестным фактом, прошло всего 80 лет. Отличие покушений на Александра II от имевшегося исторического опыта было точно схвачено в одной фразе И.Д. Делянова, бывшего в 1881 г. директором Императорской публичной библиотеки: «Да, но это на улице», язвительно прокомментированной редактором «Нового времени» А.С. Сувориным в дневнике: «В комнатах можно душить, а на улице нельзя!»{478} Покушения на жизнь монарха, произведенные революционерами, не обладавшими «легитимностью» аристократии и военной элиты, не поддерживавшими более законного претендента на престол, были несопоставимы с событиями эпохи дворцовых переворотов. Потому последняя не могла служить ориентиром при размышлениях о возможном цареубийстве. В то же время их невозможно было в полной мере сопоставить с террористическими актами, направленными на должностных лиц. Опыт осмысления насильственной смерти шефа корпуса жандармов или харьковского прокурора не годился, когда речь шла о священной особе государя императора.

Несомненно, что на отношение представителей общества к царю оказывало влияние огромное количество самых разных обстоятельств: полученное воспитание, личные неудачи или, напротив, успехи, которые можно было связать с его царствованием, слухи о «недостойном» поведении императора и членов царской фамилии и, разумеется, отношение к внутриполитическому курсу и политические взгляды. Покушения на Александра II в полной мере проявили те основные модели восприятия императора, которые сложились задолго до событий 1866–1881 гг. Официальная пропаганда могла подправить их лишь отчасти.

«Венценосный мученик»: официальная пропаганда о покушениях на монарха

В 1866 — начале 1881 г. правительство в освещении покушений на императора шло по пути ограничения информации о деятельности террористов. В этот период появилось 7 циркуляров, запрещавших обсуждать в печати вопросы, прямо или косвенно связанные с террором (в том числе аресты по политическим делам), систему образования и возможное введение представительной формы правления{479}. Одновременно придворная цензуpa, охотно дававшая разрешение на публикацию стихотворений о верноподданнических чувствах, написанных по поводу того или иного покушения{480}, с сомнением относилась к сочинениям о террористических актах, написанных в любых других жанрах. Попытка в преддверии двадцатипятилетия правления Александра II включить в «Краткий очерк царствования» описание четырех покушений вызвала «недоумение» в Санкт-Петербургском цензурном комитете и требование «исключить» от Министерства императорского двора{481}. С такой же позиции Министерство двора подошло к сочинению коллежского советника Подчерткова, пожелавшего после 1 марта 1881 г. опубликовать брошюру с рассказом обо всех покушениях на императора. Сочинение, хотя и написанное «с самым верноподданнейшим чувством», было сочтено «неуместным»{482}. Очевидно, власти опасались, что изложение на нескольких страницах истории семи покушений на монарха может вызвать иную реакцию, нежели та, на которую рассчитывал сочинитель. Столь же последовательно канцелярия министра двора запрещала печатать изображения террористических актов. На несколько запросов издателя «Всемирной иллюстрации» о дозволении опубликовать рисунки взрыва в Зимнем дворце последовала резолюция А.В. Адлерберга: «О взрывах не разрешаю»{483}.

Сосредоточив усилия на установлении контроля над подцензурной прессой, власть предоставила выработку официальной интерпретации покушений на монарха Русской православной церкви. «Правительственный вестник», кроме кратких информационных сообщений, публиковал после каждого взрыва наиболее удачные проповеди, подтверждая тем самым, что правительство придерживается аналогичного объяснения происходящего. Подцензурная пресса, стремясь избежать вполне вероятных затруднений и санкций со стороны властей, вплоть до 1 марта обходила фигуру императора как «мишени» террористов молчанием.

Русская православная церковь через своих проповедников предложила объяснение терроризма, основанное на провиденциальном видении мира. Неудачи покушений 19 ноября 1879 г. и 5 февраля 1880 г. однозначно истолковывались церковью как чудеса, но в то же время и как нечто само собой разумеющееся. «Помазанника Божия» нельзя убить: «Ни пуля, ни огонь, ни другие измышления, адские орудия врагов, не похитят от нас царя, пока на то будет Святая Воля Божья», — убеждали священники паству{484}. При такой начальной посылке проповедникам необходимо было объяснять не причины покушений, а причину Божьего «попущения» злоумышлении на императора. Возможность наказания самого Александра II исключалась. Протоиерей Василий (Нечаев), напоминая прихожанам историю Иова Многострадального, специально оговаривал: Россия не должна впасть в заблуждение, в которое впали друзья Иова, посчитавшие, что его муки — кара за грехи. «Остережемся думать, что Господь покарал царя за его личные грехи, которые притом нам неизвестны», — наставлял он{485}. Оставалось единственно возможное объяснение: «попуская» совершаться покушениям, Бог «поучает событиями» «нерадивых чад»{486}.

В речах священников Александр II представал как идеальный христианский православный царь — милосердный, незлобивый, кротко несший бремя власти. Великие реформы, прежде всего отмена крепостного права{487}, «христианское служение» императора во время Русско-турецкой войны{488}, и ранее в официальной пропаганде представлявшиеся подчас как духовные, а не политические акты{489}, были наполнены новым смыслом. Все они оказывались деяниями христианина, заслужившего через праведную жизнь, положенную во имя других, мученическую смерть, а следовательно, и мученический венец. Совпадение цареубийства и последовавших за ним обрядов с Великим постом позволили проповедникам вплести событие 1 марта 1881 г. в канву евангельского мифа. Церковь настаивала даже не на сходстве отдельных моментов, но на внутреннем, мистическом родстве событий в Иудее и Петербурге: император, как Помазанник Божий, был принесен в жертву ради искупления грехов русского народа{490}. Священники в один голос наставляли паству: следует молиться, чтобы царь-освободитель по смерти удостоился высшей награды — был сопричислен «к лику святых страстотерпцев, мучеников, положивших живот свой за Веру, Царский Престол и Отечество»{491}, покрыт «славным венцом мученика»{492}.

Проповедникам удалось предложить интерпретацию 1 марта 1881 г., которая превращала его из события, безусловно подрывающего престиж монархии, свидетельствующего о глубоком кризисе империи, в событие, прославляющее самого монарха. Образ царя-мученика, многократно воспроизводившийся не только проповедниками и журналистами, но и самими подданными, свидетельствовавшими монарху в адресах свои «верноподданнические чувства», тем не менее едва ли мог удовлетворить потребность в осмыслении покушений на Александра II. В статьях журналистов и даже в некоторых проповедях представление об императоре как о мученике приписывалось «народу», «простому русскому мужичку, знающему цену страданиям»{493}. В таком приписывании, однако, всегда есть оттенок превосходства. Если обратиться к личным документам представителей общества, то окажется, что в них очень мало упоминаний об императоре-мученике в том религиозном смысле, который вкладывали в этот образ проповедники{494}. Напротив, в записках, адресованных представителям власти, они довольно часто «проговаривались», употребляя понятие «мечение» отнюдь не в том значении, на котором настаивала церковь. Убитого императора называли «мучеником за идею государства и общественного порядка, благоустройства»{495}или «мучеником всей этой государственной безурядицы»{496}, тем самым свидетельствуя о неудаче официального толкования покушений.

Размышляя о террористических актах, представители общества использовали три разных образа государя. Формирование мнения о возможном цареубийстве зависело от того, кого именно видел в Александре II подданный — монарха, политика или человека.

Покушения на монарха

Анонимный корреспондент М.Т. Лорис-Меликова, уверяя в феврале 1880 г. главного начальника Верховной распорядительной комиссии, что он «средний человек», «масса», а потому может говорить от лица всего общества, писал: «Социалистические покушения задевают меня, по-видимому, не прямо, а в лице моего царя, но я ведь без него обойтись не могу. Если не станет Александра II, Александра III, если бы, наконец, не стало бы всех, то я непременно создам царя, потому что не могу жить без него, как без Бога»{497}. Это письмо — квинтэссенция такой модели восприятия монарха, когда значение имеет не конкретный носитель власти (можно убить Александра II, Александра III и всех прочих), а его сакральный статус «Помазанника Божия»: верноподданный не может жить без государя.

Вероятно, уверения дворян Санкт-Петербургской губернии, что они «с давних пор привыкли и с детства привычны к безграничной преданности царствующему государю» именно потому, что «в течение стольких веков» видели в нем «точку опоры и своего главу»{498}, равно как любые подобные высказывания в верноподданнических адресах, можно рассматривать как риторическую традицию, а не выражение искренних чувств. Дневник гимназиста VII класса В.В. Половцова (будущего известного ботаника), не предназначенный для чужих глаз, может отчасти опровергнуть подозрения в неискренности всех подобных заявлений. 27 марта 1881 г. он анализировал свою реакцию на сообщение об убийстве императора: «Странно как-то это: я никогда не видел государя, лично мне или даже, пожалуй, вообще дворянам он не сделал особенных благоволений, но все-таки я чувствовал к государю особенную привязанность, так что с радостью умер бы за него, по крайней мере, мне это так кажется»{499}.

Корреспонденты сановников, стараясь оправдать свое обращение к высочайшим адресатам, порой ссылались не на право представителя общества, озабоченного политическими неурядицами, но на более священное право: «Каждый честный верноподданный должен стремиться, чтобы снасти своего обожаемого государя», — писал 5 марта 1880 г. капитан А. Андреев М.Т. Лорис-Меликову{500}. Тот же долг верноподданного побуждал свидетельствовать «чувство искреннейшей и глубочайшей верноподданнической преданности к возлюбленному монарху»{501}. Отставной коллежский асессор Ф.И. Закрицкий писал государю о «душевных страданиях», вызванных известиями о покушениях, которые не дают ему «покойно ни съесть куска хлеба, ни уснуть»{502}.

При таком взгляде на монарха верноподданнические чувства должны были быть сильнее любых других чувств, даже родительских. Примером последнего может служить письмо болховского уездного предводителя дворянства В. Филатова, который обещал министру внутренних дел отказаться от своего сына, если тот окажется замешан в каком-либо политическом деле, мотивируя это «беспредельной преданностью» государям и Отечеству{503}. Даже если не верить обещаниям отца, который таким образом, вероятно, пытался выгородить своего сына, арестованного 3 марта в Петербурге по подозрению в принадлежности к «противозаконному сообществу», это письмо нельзя сбрасывать со счетов. Оно демонстрирует если не то, что чувствует верноподданный, то, во всяком случае, что ему должно чувствовать. Случай семьи Филатовых был не единственным. И.С. Мережковский, чиновник дворцового ведомства, 1 марта 1881 г., услышав от старшего сына Константина речь в защиту «извергов», «закричал, затопал ногами, чуть не проклял сына и тут же выгнал его из дому»{504}.

Отдельные случаи семейных неурядиц легко было перенести на отношения общества к террористам: даже если они — «дети» русских «отцов», это обстоятельство не должно служить для смягчения их участи, потому что они смеют посягать на царя. Штабс-капитан И.И. Астапов, корреспондент московского генерал-губернатора, «старый кавказец», обещал сделать «военный суд и расправу» над своими сыновьями-студентами, если те «не будут меня почитать». Своим отношением к детям он хотел явить пример для подражания: так же надлежит поступать правительству с бунтующей молодежью{505}.

Безусловное осуждение любых покушений на монарха в силу того, что он является «Помазанником Божьим», влияло на рассмотрение других вопросов, которые поднимали события 1879–1881 гг. Возможно было осознавать несовершенство системы образования, видимый упадок религии, произвол администрации и т. д., но ни одно из этих обстоятельств не могло послужить для оправдания действий террористов в глазах тех представителей общества, которые считали, что государь должен быть «неприкосновенен»{506}.

Представление о русском монархе как о «Помазаннике Божьем» существовало во многом отдельно от личности правителя, находящегося в тот или иной момент у власти. И.Д. Делянов, проговорившийся, что цареубийство в принципе возможно, лишь бы оно совершалось с соблюдением «приличий», т. е., устраняя конкретную личность, не наносило бы удар по идее неприкосновенности священной особы государя императора, в своих взглядах не был одинок. С.Ю. Витте в воспоминаниях утверждал, что некоторые из «самых близких к покойному государю» людей в ответ на его расспросы о гипотетическом продлении царствования Александра II еще на десять лет высказывали мнение, что в этом случае «главное влияние утвердилось бы в совершенно невозможных руках». При этом они добавляли: «Об этом не надо говорить, чтобы не ослабить силу сокрушающего впечатления, которое может в будущем укрепить и нравственно объединить Россию»{507}.

Покушения на человека

Размышлявшие о цареубийстве представители русского общества редко поднимались до такого уровня абстракции, чтобы не замечать, что террористы покушаются именно на Александра II. Отношение к личности монарха явно или неявно присутствует в большинстве рассуждений о террористических актах «Народной воли».

Р. Уортман пишет о том, что все правление Александра II было основано на «сценарии любви». Официальная пропаганда подчеркивала такие черты личности императора, как любовь к подданным, доброту, жертвенность{508}. Обращаясь к власти, подданные апеллировали к образам царя-освободителя, предлагавшимся официальной пропагандой и поддерживавшимся церковью и легальной печатью. В письмах и стихотворениях, адресованных Александру II и Александру III, упоминались «великие и достославные благодеяния светлого и радостного для России царствования»{509}. Императору приписывалось желание «освобождать людей, чтобы все назывались людьми без различия и чтобы никто не сделал зла ближнему»{510}. Речь шла не только об отмене крепостного права («Который среди всех невзгод / Из рабства вывел свой народ»{511}), но и об освобождении братьев-славян («И за скалистыми горами / Мильонам Ты свободу дал»{512}). При этом, казалось, подданным куда важнее были черты христианина («во всем мире не было и нет из царей подобных на земле ангельской души Твоей от начала мира, чтобы из царствующих особ кто бы так сердобольно ходил по баракам на войне за больными»{513}), чем политика. Упоминания о даровании «нового суда»{514} терялись среди рассказов о спасении «убогих» от «нужд и лишений», любви к детям и т. п.{515}

Особенный интерес представляет мотив милосердия «царя-ангела» к покушающимся на него «злодеям». Сюда относится не только помилование части преступников, осужденных на казнь по делу 16-ти{516}, но и приписанные Александру II Я. Постоевым в записке министру народного просвещения А.А. Сабурову слова резолюции на делах преступников-гимназистов: «Это не преступники, а дети. Оставьте их без третьего блюда»{517}. Наиболее полно отношение монарха к террористам было описано в стихотворении Б. Гроссмана:

Ты снисходил порой, как Бог,

Ты много зла прощал,

Ты всем врагам отмстить бы мог,

А ты о них страдал…{518}

Уверенность, что Александр II — «человек дивного сердца», по отношению к которому «просятся на уста слова: “твое бо есть еже милостивны”»{519}, находим не только в записках, предназначавшихся высочайшим корреспондентам, но и в дневниках современников{520}. Важно подчеркнуть, что на рассуждения о личных качествах императора их авторов провоцировали сообщения об очередном покушении. Образ «царя-ангела» приходил в непреодолимое противоречие с попытками цареубийства. Гласный Санкт-Петербургской городской думы Н.В. Латкин, размышляя о покушениях, писал: «Все отдают Ему (Александру II. — Ю.С.) должную справедливость, сожалеют Его, говорят, что истинно Он добрый человек, любит Россию и свой народ… А смотрите, в Его Императорское Величество стреляют, Его хотят взорвать на воздух, как нелюбимого человека, а между тем все и вся Россия искренне Его любит и, вероятно, те же самые социалисты не могут не сознавать истины, что он добрый монарх и любит свой народ (курсив мой. — Ю.С.)»{521}.[39]

Решения вопроса о том, как возможны покушения на «доброго государя», предлагались разные. Известный хирург Н.И. Пирогов приписывал террористам отношение к монарху именно как к символической фигуре, утверждая, что ими движет ненависть не к государю, но к государственности{522}. После цареубийства он писал в дневнике: «Высоко гуманная личность Александра II не могла быть прямой целью цареубийства»{523}. Другой возможный ответ на этот вопрос был тесно связан с мнением о внутреннем положении страны. Не государем, но правительством «недовольны многие, почти все на Руси»: Александр II оказался заложником этого недовольства{524}. Наконец, существовал ответ, вытекавший из идеи верноподданнической любви: «Нелюбим ими (цареубийцами. — Ю.С.) был Благодетель»{525}.

Признание высоких личных качеств Александра II не гарантировало одобрения его внутренней политики или частной жизни. Примером может послужить Б.Н. Чичерин, который, считая императора за «благодушного монарха, совершившего величайшие дела, заслужившего беспредельную благодарность всех русских людей», писал в воспоминаниях, что «провидение», послав императору мученическую смерть, избавило его от «позора» коронации Е.М. Юрьевской (Долгорукой){526}. Скандальный роман Александра II, завершившийся заключением брака 6 июля 1880 г., немало способствовал подрыву личного авторитета монарха. 2 января 1881 г. К.П. Победоносцев в письме к Е.Ф. Тютчевой писал: «Прости, Боже, этому человеку (Александру II. — Ю.С.) — он не ведает, что творит, и теперь еще менее ведает. Теперь ничего не отличишь в нем, кроме Сарданапала. <…> Даже все здравые инстинкты самосохранения иссякли в нем: остались инстинкты тупого властолюбия и чувственности»{527}. Если обер-прокурор Синода искренне негодовал из-за нарушения нравственности, то недовольство бюрократии по большому счету вызывалось отнюдь не «аморальностью» ситуации, а влиянием Е.М. Долгорукой и ее окружения на императора, приводившего к перераспределению власти{528}. Соединение возмущения попранием нравственных принципов с опасениями чрезмерного влияния любовницы на государя рождало порой гневные тирады. Предводитель петербургского дворянства А.А. Бобринский в ноябре 1880 г. посвятил «madam Екатерине Третьей» несколько страниц своего дневника, приводя в качестве экспертного мнения «народа» и «третьего сословия»: «Как они себя позорят! <…> Мы все кутили, я сам был студентом, такие дела скрываются, а не выставляются напоказ»{529}. В этих наблюдениях А.А. Бобринского видно прежде всего его собственное негодование, справедливость которого он подчеркивал, ссылаясь на мнение «города». Слухи о Е.М. Юрьевской проникали далеко за пределы столицы, мешаясь с другими известиями об императоре. В Полтавской губернии дворянин К.А. Чайковский, возмущенный требованием Статистического комитета сообщить о количестве земли в его имении, заявил в волостном правлении 10 февраля 1881 г.: «Наш государь женился на подданной и уехал за границу, а от нас требуют сведений, сколько у нас десятин»{530}. Землевладелец выступал против непопулярной меры, которую не следует проводить без того непозволительно ведущему себя монарху.

Петербургские сплетники попытались связать покушения на императора и его роман. Так, после взрыва в Зимнем дворце началось активное обсуждение, каким образом злоумышленникам удалось проникнуть в императорскую резиденцию. Хотя дворец находился вне сферы действия полиции, подчиняясь министру двора, ответственность за взрыв была возложена на петербургского временного генерал-губернатора И.В. Гурко. Е.М. Феоктистов, близкий друг последнего, в воспоминаниях утверждал, что А.В. Адлерберг препятствовал генерал-губернатору в подчинении дворца полиции, потому что там проживала Е.М. Долгорукая, ходить к которой с конвоем государю было бы «неудобно»{531}.

Предпринимались попытки обнаружить какую-то мистическую связь между «безнравственным» поведением императора и покушениями на него. Например, ходил слух о том, что преждевременная смерть ждет того из Романовых, кто женится на Долгорукой. При этом намекали на судьбу Петра II{532}. В то время как проповедники убеждали паству, что Бог наказывает русский народ за грехи, «попуская» совершаться покушениям, некоторые представители общества могли воспринимать их как «Божью кару» самому Александру II за «попрание божеских и людских законов»{533}.

Впрочем, династический скандал, активно использовавшийся революционной пропагандой для дискредитации Александра II, едва ли следует рассматривать как главный фактор, определявший отношение к императору как «мишени» террористов. Любовные похождения императора легко становились дополнительным поводом для негативной его оценки, но они же могли служить доказательством «дееспособности» шестидесятитрехлетнего монарха[40]. При формировании мнения об Александре II, таким образом, на первое место выходило отношение к его внутриполитическому курсу.

Покушения на политика

1879–1881 гг. были для Российской империи временем общего «недовольства» «существующим порядком вещей». Среди «охранительно» настроенной части общества выделялся круг лиц, чьим духовным лидером, несомненно, был К.П. Победоносцев. Знакомые и незнакомые ему люди, подчас анонимные корреспонденты, писали о том, каким видится им положение страны. Большинство из них соглашалось с мнением самого обер-прокурора, констатировавшего в письмах наследнику отсутствие «твердого правительства», «единства власти, воли и направления»{534}. В этих кругах испытывали почти болезненную ностальгию по «системе покойного Муравьева»{535}, печально знаменитого усмирителя царства Польского. В царствовании Александра II некоторые представители общества видели «систему подтачивания всех коренных начал, созданных русской историей»{536}. Особенное опасение этих кругов вызывали разговоры о грядущем «увенчании здания», которое становилось все более реальным в эпоху «новых веяний».

С другой стороны, можно выделить людей, также придерживавшихся правых взглядов, которые иначе расставляли акценты. Известный публицист генерал-майор Р.А. Фадеев писал, что общество в большинстве своем проникнуто «недоверием ко всему правительственному строю» в силу «гнетущего произвола бюрократии»{537}. С его точки зрения, «разлад» между обществом и правительством связан не с общим неверным направлением действий властей, а с конкретными проявлениями чиновничьего произвола{538}. Корреспонденты М.Т. Лорис-Меликова обличали «беспредельные траты двора, безграничное хищничество казны, чрезмерные оклады и всякие дары высшим сановникам», «негодность администраторов по всем отраслям правления, продажничество мест», «искажение законов» и т. п.{539}

В этом вопросе взгляды умеренных «охранителей» совпадали с мнением людей, заявлявших о своих либеральных убеждениях. К.Д. Кавелин указывал М.Т. Лорис-Меликову в феврале 1880 г. на «нестерпимый гнет» «небывалого даже у нас казнокрадства, бесправия, систематического подавления света и мысли, насилия, наглого и бессмысленного попирания самых элементарных и безобидных прав»{540}. В записке двадцати пяти московских земцев утверждалось, что «корень зла» в «бюрократическом механизме»: «Ничто так не унижает и не раздражает общество, как сознание того, что оно находится в подчинении у людей, не внушающих… уважения»{541}.

При таких оценках обществом внутриполитического курса остро стоял вопрос о личной ответственности императора за все неурядицы. Существовало два диаметрально противоположных взгляда на эту проблему. С точки зрения одних людей, вся вина лежала на правительстве. Именно нерадивые или преступные исполнители монаршей воли поставили страну на грань гибели, поскольку «государь не в силах объять живучесть и полную применимость даруемых им преобразований»{542}. Автор одной из анонимных записок заканчивал письмо, в котором живописал административный произвол, горьким сетованием: «О если бы государь знал все это! До чего нас довели люди, близко стоящие к его трону»{543}.

Покушения на императора, а затем цареубийство были наглядными доказательствами преступности «камарильи», которую Н.И. Пирогов даже приравнял к «крамоле»{544}. Обвинения высшей администрации в «беспечности» и «несостоятельности» нарастали от взрыва к взрыву{545}. «Трудно верится, что так мало охраняют царя», — писала хозяйка великосветского салона А.В. Богданович 11 февраля 1880 г.{546} После 1 марта громко зазвучали обвинения. «Убили нашего бедного государя благодаря этой грубой и беззаботной манере высокопоставленных господ нашего несчастного государства», — писал 8 марта А.А. Бобринский в дневнике{547}. Два года спустя В.М. Жемчужников, один из создателей Козьмы Пруткова, чиновник Министерства путей сообщения, с не меньшей страстью утверждал: «У нас постоянно преобладает забота о “казаньи” перед сущностью, и ради этого, напр[имер], попускалось столько покушений на ныне покойного государя, а затем попущено и убийство его!»{548}

Существовала противоположная точка зрения: правительство и монарх суть одно, потому Александр II несет ответственность как за проводящуюся в жизнь политическую программу, так и за подбор лиц, отвечавших за ту или иную сферу управления. В брошюре «Черный передел реформ Александра II», изданной в 1882 г. в Берлине, М.М. Стасюлевич, рассказывая об отношениях между уже покойным монархом и М.Т. Лорис-Меликовым, утверждал: «Император принадлежал к числу таких личностей, которых можно было обмануть не иначе, как с их молчаливого согласия»{549}. Как писал В.М. Флоринский, профессор Казанского университета, «все промахи и недочеты общественное мнение ставило на счет государю, будто бы не умевшему выбирать себе талантливых и честных сотрудников»{550}.

Цареубийство 1 марта 1881 г.

Ситуация цареубийства, нарушив устоявшиеся за многие годы традиции оплакивания усопшего монарха, принудила подданных решать, каким образом им следует воспринимать не смерть, но убийство государя. Первые дни после цареубийства были временем господства эмоций, попытки рационально осмыслить произошедшее стали предприниматься лишь спустя какое-то время{551}.

Начало марта во всех городах империи было схожим: телеграф приносил известие о смерти императора, узнав о которой, люди стекались в церкви — услышать новости, отстоять панихиду, принести присягу. С 3 марта (2 марта была присяга Александру III) страна погрузилась в траур. В Петербурге «фасады зданий, фонари, мосты, придворные экипажи и лица высших чинов, даже частных лиц, все было одето в черное с белым. На Думской каланче и повсюду развевались черные с белым флаги»{552}. Отставной ротмистр В.В. Воейков в воспоминаниях писал: «Публика и та потемнела, ни на ком не было видно ярких цветов и пестрых материй, все были в черном. Многие дамы с флером, а статские с трауром на рукавах и цилиндрах. Военные надели глубокий траур»{553}.

Чрезвычайную важность произошедшего цареубийства для общества почувствовали дельцы, спешившие удовлетворить спрос не только на атрибуты траура (черный креп, банты, бумагу с траурной каймой и «экстренно выписанные из Парижа» траурные платья «изящнейших и удобнейших покроев»{554}), но любые предметы, связанные с покойным государем. Особый ажиотаж вызывали изображения в бозе почившего государя императора на смертном одре. 2 марта придворный фотограф B.C. Левицкий сделал снимок усопшего, а художник К.Е. Маковский написал посмертный портрет. Эти два изображения стали основой для последующих гравюр и олеографий. С картины К.Е. Маковского были сняты фотографии, продававшиеся в художественных магазинах Фельтена, Дициаро, Беггрова, на передвижной выставке и у фотографа Левина{555}. Возмущаясь стоимостью изображений, журналисты спрашивали: «Неужели г. Левицкий назначил цену маленького снимка, в величину фотографической карточки, 2 рубля?»{556} Посмертный портрет государя с картины К.Е. Маковского продавался еще дороже — за 3, 6 и 12 рублей, в зависимости от материалов, на которых он был исполнен. Последний прижизненный фотопортрет «во всех магазинах» стоил: «лакированный кабинетный» — 1 рубль, «большой роскошный портрет с художественною отделкой» — 10 рублей{557}.

Газеты сообщали, что в магазинах «плакали многие дамы, глядя на всем нам знакомые, но увы! непощаженные смертью дорогие черты лица со следами мученических ран»{558}. А.Н. Бенуа в воспоминаниях писал, что фотографии «лежавшего в гробу, одетого в форму государя, до пояса закрытого покровом (жутко было подумать, что там, где должны быть ноги, были лишь какие-то «клочки»), висели затем годами в папином кабинете и у Ольги Ивановны (Ходеневой, горничной. — Ю.С.) в ее каморке»{559}.

Решения увековечить память Александра II приобретением икон и установлением лампад, во множестве принимавшиеся в течение марта на собраниях различных корпораций и учебных заведений, привели к тому, что резко возрос спрос на образ св. благоверного князя Александра Невского. Изображение на бумаге можно было приобрести за 75 копеек, на дереве — за 2 рубля 50 копеек{560}.

Кроме изображений, печатались брошюры «Венок на гроб Государя-Освободителя», «Скорбь всея Руси по в Бозе почившему Государю-Освободителю Александру II», «Скорбь народа. Подробности ужасного преступления 1-го марта 1881 г. (с планом местности, где оно совершено)» и т. п., содержавшие официальные сообщения правительства, выдержки из газет и стихотворения. Они также продавались «во всех магазинах» и стоили от 15 до 75 копеек{561}. Издатели, зная медлительность канцелярии Министерства императорского двора, дававшей разрешения на такие издания, торопили ее служащих: «Не найдете ли Вы в возможно скором времени исходатайствовать о разрешении о напечатании его (стихотворения. — Ю.С.) отдельно, чтобы оно могло поступить в продажу в день погребения в Бозе почившего Императора, так как, по моему мнению, появление стихотворения произвело бы наибольшее впечатление на публику именно в этот скорбный для всей России день»{562}.

С.И. Григорьев поднимает вопрос об обнаружении «монархического сознания» через анализ потребления товаров, содержащих упоминания о носителях верховной власти. С его точки зрения, таким образом российские подданные практически подтверждали свои монархические чувства{563}. Американская исследовательница К. Верховен на примере коммерческого успеха портретов Осипа Комисарова, спасшего Александра II от выстрела Д.В. Каракозова, убедительно показывает отрицательное отношение населения Российской империи к покушению 1866 г.{564}

О чем говорит масса товаров, связанных с цареубийством? О том, что на них существовал спрос, а их высокая цена свидетельствует, что рассчитаны они были на богатую публику. Если ношение траура для военных и служащих было обязательным, если приобретение посмертных изображений убитого императора хотя бы отчасти можно объяснить любопытством к его ранам, то все остальные товары являются свидетельством монархического чувства, жившего в том числе в русском обществе. Представители общества могли критически высказываться об Александре II при его жизни. Его смерть напомнила им о верноподданнических чувствах, которые некоторые из них могли и не подозревать в себе.

За реакцией на цареубийство всех слоев населения пристально следила власть. В разосланном начальникам губерний 27 марта циркуляре Министерства внутренних дел утверждалось, что 1 марта повергло страну в «ужас», вызвало «всеобщее рыдание по в Бозе почившему Царю и выражения искренних верноподданнических чувств к Его Царственному Преемнику»{565}. С мест губернаторы и начальники губернских жандармских управлений подтверждали: «Все сословия приняли эту ужасную весть о кончине обожаемого монарха с подавляющею тяжкою скорбью. Чувства эти особенно выразились при совершении панихиды, слезы присутствующих были явным доказательством непритворной, глубокой грусти каждого»{566}. Сообщения о реакции населения отличались однотипностью: «все население», «все граждане города», «все жители без исключения» чувствуют «скорбь и негодование»{567}.

Подобные отчеты вызывают сомнение, особенно если речь в них идет о скорби «всего населения» Варшавы. Более того, они противоречат параллельно поступавшим с мест сообщениям о студенческих волнениях, «неприличном» поведении ссыльных или произведшем «скандал» профессоре Демидовского лицея в Ярославле Н. Д. Сергиевском, который явился в собор на панихиду по Александру II в «крайне неприличной формы пиджачке»{568}.

В противоречие с донесениями местных властей и свидетельствами различных собраний и обществ приходят многочисленные известия о том, что скорбь по поводу цареубийства не была «всеобщей». Источники фиксируют безразличное отношение к цареубийству. Отправившийся 1 марта на прогулку генерал А.Н. Витмер не заметил «никакой горести, никакого массового проявления сожаления… Люди шли равнодушные, говорили о своих делах, о мелких интересах»{569}. В.И. Дмитриева услышала в толпе сожаление о том, что закроют театры{570}. В сельскохозяйственном клубе Е.М. Феоктистов увидел «странное зрелище»: «…как будто не случилось ничего особенного, большая часть гостей сидели за карточными столами, погруженные в игру; обращался я и к тому, и к другому, мне отвечали наскоро и несколькими словами и затем опять: “два без козырей”, “три в червях” ит. д.»{571} К сообщениям о равнодушии людей следует подходить с большой долей осторожности. Они, скорее, показывают реакцию авторов сообщений, которые по контрасту с собственными сильными переживаниями оценили менее бурные выражения эмоций как безразличие.

Успех «Народной воли» на Екатерининском канале вызвал ликование среди радикально настроенной части общества. Брат С.Л. Перовской В.Л. Перовский в воспоминаниях писал: когда он 3 марта узнал о смерти императора, «радость в душе чувствовалась сильно»{572}. С большим размахом «отметили» смерть Александра II ссыльные города Киренска Иркутской губернии. По свидетельству местного исправника, они «в красных рубахах, пьянствовали, пели запрещенные песни и при выезде в ту же ночь врача (одного из участников «праздника». — Ю.С.) из города в округ провожали его выстрелами из револьвера»{573}.

1 марта 1881 г. вызвало производство большого количества дел о «выражении преступной радости» в связи со смертью императора, а также о произнесении «неприличных слов» в его адрес. Обращу внимание лишь на те дела, обвиняемые по которым признали свою вину. 1 марта 1881 г. при известии о цареубийстве служащая в воспитательном доме девица Климашевская в присутствии воспитанников «выразила сочувствие к виновникам катастрофы»{574}. Впрочем, полиция признала, что слова были сказаны обвиняемою «по необдуманности и ветрености и без всякой мысли оскорбить государя императора»{575}. Смоленская землевладелица О. Шершова «сочувственно отнеслась к злодейскому покушению и иронически смеялась кончине Его Величества»{576}, а бывший санитарный врач дворянин Л. Кули-шов после известия о смерти Александра II говорил: «Зачем жалеть о том, что государя убили, по другим государствам совсем нет царей»{577}. Наконец, дворянин К.А. Чайковский сказал в корчме 9 марта: «О пустяках жалеете, убили одного, как сукина сына, убьют и этого. Если бы мой сын был там, то не от того бы… Собаке собачья честь»{578}. Единственный из всех он был приговорен к шести месяцам тюремного заключения ввиду «крайней дерзости» преступления{579}.

В связи с событием 1 марта «дерзко» повели себя некоторые представители учащейся молодежи. П.А. Аргунов вспоминал, как он, ученик 8 класса иркутской гимназии, вечером того дня, когда было получено известие о цареубийстве, и его товарищи, пансионеры гимназии, в столовой «нарочито громко говорили, хохотали, пробовали петь», наигрывали на гитаре «веселые мотивы». Свое поведение в этот день пятьдесят лет спустя автор попытался объяснить протестом против «общего, столь лицемерного, похоронного уныния»{580}. В Житомире гимназисты решили отпраздновать убийство императора выпивкою: 2 марта несколько учеников принесли в ранцах из ближайшего шинка три полуштофа водки и «распили со своими единомышленниками»{581}. В Ярославле кто-то из учащихся Демидовского лицея завязал двум бродячим собакам густые траурные банты и пустил по главной улице{582}. В Петербурге в первых числах марта было арестовано несколько студентов университета за расклеивание прокламаций, сбор денег для «преступников», поздравления с «победой», беседу о 1 марта «в неудобных выражениях»{583}. Стоит уточнить, что «неудобным» санкт-петербургский градоначальник назвал высказывание студента А. Машковца «слава богу, избавились от Романова»{584}.

Кроме собственно революционной среды и части учащейся молодежи, без того заподозренной обществом и правительством в «неблагонадежности», одобрение по поводу убийства императора было высказано в среде оппозиционно настроенной интеллигенции, непосредственно связанной с деятелями «Народной воли». Одним из центров, где радикальные литераторы журналов «Отечественные записки», «Дело», «Слово» пересекались с народовольцами, была библиотека Эртеля, которую посещали, по свидетельству публициста Н.С. Русанова, члены редакции «Народной воли» А.П. Корба, А.И. Иванчич-Писарев, Л.А. Тихомиров, а также племянник К.М. Станюковича М.Н. Тригони{585}. 1 марта вечером фрондирующие литераторы собрались в редакции журнала «Дело». Как вспоминал один из участников этого собрания, «большинство литературной братии отдавалось, напротив (в отличие от Н.В Шелгунова, который «был сдержан, но, очевидно, внутренне доволен». — Ю.С), всецело чувству радости и строило самые радужные планы. Старик Плещеев и соредактор Николая Васильевича по “Делу” Станюкович особенно врезались мне своим оптимизмом в память»{586}. К.Ф. Головин в воспоминаниях, ссылаясь на рассказ профессора А.И. Воейкова, писал о коллеге последнего, «одном известном ученом», произнесшем 1 марта вечером «тысячу раз позорные слова, выражавшие полную солидарность с случившимся»{587}.

Свидетельств того, что представители общества «сочувственно» или же с радостью отнеслись к цареубийству 1 марта 1881 г., осталось немного. С одной стороны, вероятно, что осторожные люди старались подобные чувства не афишировать. П.П. Шувалов, один из организаторов «Священной дружины», в записке утверждал, что в обществе есть довольно много людей, которые «редко и лишь в задушевных разговорах высказывают свои крайние убеждения; вообще же они располагают умением прикрывать их самыми благонамеренными побуждениями»{588}. Более вероятным мне кажется другое объяснение. Малочисленность подобных высказываний на фоне выражаемых публично и приватно скорби и негодования в связи с событием 1 марта 1881 г. свидетельствует о коренном переломе в общественном мнении, совершившемся после убийства императора. Экспертами в этом вопросе могут выступить лица, принадлежавшие к революционному лагерю и разочарованные в своих надеждах на поддержку общества. «Как только Александр II был повержен, симпатии этих (либеральных и демократических. — Ю.С.) слоев к террористам сначала приостановились на одном уровне, а потом, словно отливная волна после точки прилива, неудержимо пошли на убыль <…> Надо было читать все эти изъявления преданности, которые полетели к подножью престола… от городских и земских учреждений, адвокатских, профессорских и иных корпораций! Как мало было во всем этом верноподданническом хаосе соболезнований, поздравлений, благословений, проклятий, лести за страх и лести за совесть — как бесконечно мало было в них выражения гражданских чувств, политических мыслей, дум о России, а не только о ее царе», — писал Н.С. Русанов{589}.

* * *

Чрезвычайная ситуация, в которой оказался император Александр II, стала временем проверки на прочность «верноподданнических чувств». Подданные самодержавного государя — а на какой бы ступени социальной лестницы эти люди ни стояли и какого бы мнения о своей роли в государстве ни придерживались, они оставались в глазах монарха, да и в своих собственных, верноподданными — должны были решать, каким образом следует относиться к попыткам его убийства, предпринимаемым другими подданными во имя каких-то идеалов.

Основополагающее значение имел при этом опыт отношения к монархии вообще и к конкретному ее представителю в лице Александра II. В государе можно было видеть «Помазанника Божия», чей сакральный и символический статус не позволяет помыслить о каком-либо злоумышлении. Он же был человеком, совершающим как благие дела, так и ошибки, даже грешащим. Наконец, он был политиком, ответственным перед страной и ее народом за общее благополучие. В действительности эти точки зрения не существовали отдельно друг от друга. Их переплетение приводило подчас к формированию сложных и противоречивых мнений. Презирая человеческие слабости и осуждая политику Александра II, возможно было с негодованием относиться к любым покушениям на него, видя в царе воплощение монархического принципа. Прямо противоположной была точка зрения многих радикалов: сам по себе император мог оцениваться как неплохой человек, но его следовало убить именно как главу режима, с которым следует бороться любыми методами. Все же чаще отношение к монарху складывалось под влиянием целого комплекса факторов, на первое место среди которых выходила оценка его политики. Не только действия императора, но также все меры высшей и местной администрации, все промахи полиции в конечном счете возможно было возложить на главу государства, ответственного за них хотя бы в силу того, что именно им делаются назначения на те или иные посты.

Отношение к Александру II как к «мишени» террористов, обусловленное разными моделями восприятия монарха, мало изменялось от воздействия череды покушений, следовавших одно за другим. Особенно это касалось модели, когда монарх рассматривался как «Помазанник Божий». Во всех остальных случаях можно наблюдать колебания, спровоцированные такими заметными событиями, как повторный брак императора или смена политического курса, но они не были значительными. На убеждение, что Александр II является воплощением милосердного монарха (или «старого развратника»), мало воздействовали внешние события. То же, как ни парадоксально, характерно для тех, чье отношение к императору определялось оценкой его политического курса. Репрессивные меры, проводившиеся в жизнь до февраля 1880 г., были недостаточны для того, чтобы смягчить «охранительные» круги, обвинявшие власть в «бездействии» (показателен выпад статского советника Т.Т. Кириллова, который в ноябре 1881 г. анализировал события последних нескольких лет: «Самое применение репрессий производилось с крайней нерешительностью, а в некоторых случаях даже в тайне, как будто устыжая власть»{590}). «Диктатура сердца» только укрепила их в этом мнении. Равным образом либералы сосредоточили свои недолгие надежды и ликования вокруг фигуры М.Т. Лорис-Меликова, не перенося свое восхищение на того, кто подписал это назначение. Отсутствие скорых и видимых успехов либеральной программы постепенно умеряло их восторги. При такой устойчивости моделей восприятия Александра II практически не имеет значение, когда высказывалось то или иное мнение о цареубийстве — после покушения 19 ноября или 5 февраля.

1 марта 1881 г. было поворотной точкой. Несмотря на череду покушений, а может быть, как раз благодаря им цареубийство стало неожиданностью для общества. Годы «охоты на царя» создали иллюзию, что император не может быть убит. Реакция большей части общества на смерть Александра II, воспринятая народовольцами и сочувствовавшими им радикалами как «предательство», «трусость», отсутствие «гражданской позиции»{591}, на самом деле нелогичной была только для них. На фоне единичных смелых статей газет «Страна» и «Голос», написанных, как впоследствии выяснилось, отнюдь не представителями либерального лагеря, на фоне немногочисленных попыток заявить в адресах Александру III политические требования вместо верноподданнических чувств, телеграммы, венки, благотворительные инициативы для увековечивания памяти «царя-мученика» представляли собой массовое явление.

Наталия Родигин, Мария Коркина.

ЮБИЛЕЙ РЕФОРМ АЛЕКСАНДРА II КАК ФЕНОМЕН ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ РОССИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX в.

Феномен юбилеемании второй половины XIX — начала XX в. привлекал к себе внимание таких историков, как К.Н. Цимбаев, Р. Уортман, А.И. Буслаев{592}. Однако до сих пор специальных исследований, посвященных юбилеям либеральных реформ и памятным датам правления царя-освободителя, не предпринималось. Изучение юбилейных репрезентаций не только конкретизирует существующие в исторической науке представления об эволюции оценки сущности и значения преобразований Александра II в разные годы пореформенной эпохи, но и позволяет выявить контексты актуализации темы либерального реформирования в общественной мысли Российской империи, установить факторы, предопределившие содержание отзывов о реформаторской деятельности императора.

Задача настоящей статьи — выяснить, какие цели ставили перед собой власть и различные идеологические сообщества при организации празднования юбилеев правления Александра II и его реформ. Мы предполагаем, что конкурирующие акторы политического процесса использовали юбилейные церемонии для формирования национальной и мировоззренческой идентичностей русского образованного общества, его консолидации, конструирования его «фигур и мест памяти». В центре внимания — публикации периодических изданий различной общественно-политической ориентации, посвященные юбилейным датам, источники личного происхождения, исходившие от представителей разных мировоззренческих и социальных групп пореформенной России.

Как уже замечено историками, юбилейная культура Российской империи полностью вписывается в общеевропейскую праздничную культуру. Начиная с 1890-х гг. юбилеемания аналогично проявлялась во многих европейских странах (Германия, Франция) и носила идеологизированный и милитаристский характер. Как показал К.Н. Цимбаев, во второй половине XIX в. правительство при помощи празднования годовщин знаменательных событий пыталось найти пути решения актуальных политических, социальных, национальных проблем. Желая сохранить незыблемость самодержавия, власть стремилась внушить народу утопические образы благоденствия настоящего положения страны и идеализированного общественного устройства вместо реально требуемых изменений. Юбилейным празднествам, рассчитанным на максимальный охват аудитории, отводилось одно из главных мест в создании иллюзии благополучия в стране; именно они, по замыслам организаторов, были призваны нести в сознание масс представления власти о прошлом, настоящем и будущем страны{593}.

Одним из ярких официальных юбилеев эпохи Александра II можно назвать 25-летие его царствования. Как и предшествовавшие юбилеи времени правления царя-освободителя (например, празднование тысячелетия Руси осенью 1862 г.), данный юбилей репрезентировал такие ключевые компоненты императорского сценария власти, как «нежная привязанность, благодеяние и признательность верноподданного населения своему монарху», неразрывная связь всех сословий земли Русской с правительством{594}. Идея «освободительных» реформ как основного достижения правления Александра II не стала главным смыслом юбилейных торжеств. Как ранее отмечено Р. Уортманом, царь не воспользовался символическим потенциалом таких памятных дат, как 150-летие со дня смерти Петра I или сооружение памятника Екатерине II, которые давали возможность заявить о себе как о правопреемнике реформаторских традиций в России{595}.

Итак, ключевой идеей юбилея стала демонстрация единства монарха и благодарного ему народа. Особое звучание юбилейным церемониям придавал тот факт, что они состоялись через две недели после очередного покушения на царя в Зимнем дворце. Верховная распорядительная комиссия во главе с М.Т. Лорис-Меликовым настаивала на отмене всех публичных мероприятий{596}. Несмотря на все предостережения, юбилей состоялся. В начале XX в. историк А.А. Шумахер, характеризуя основные события царствования Александра II, отметил в их числе и «незабвенный день» 25-летия его правления, «с неподдельным воодушевлением» отпразднованный как в обеих столицах, так и по всей России{597}.

Юбилею предшествовала большая подготовительная работа, в которой активно участвовала официальная и консервативная периодическая печать. Стремясь моделировать лояльное к власти социальное поведение современников, создать иллюзию единства всех сословий и национальностей империи с ее монархом, авторы властного дискурса пытались вдохновить население на совместное деятельное служение подданных стране и ее вождю. При этом служение Родине и служение монарху, как правило, отождествлялось. В брошюре, выпущенной типографией А.С. Суворина к юбилею, например, читаем: «Присоединим же свои труды к усилиям и заботам правительства, пусть всякий из нас, где бы ему ни случилось приложить свою работу: в поле, в торговле или на фабрике, в школе или в кабинете ученого, в суде или в управлении, в рядах армии или в представительстве народной политики перед иностранными державами, неуклонно и по долгу совести исполняет свое назначение. Да не смущает нас мысль, что труды эти не видны, что мы не дождемся плодов их: всякий должен честно и усердно исполнять обязанности гражданина и положить свою, хотя песчинку, на устройство и укрепление своего государства»{598}.

«Московские ведомости» 23 января 1880 г. посвятили передовую статью тому, как нужно встретить предстоящий юбилей. Наряду с традиционными призывами помогать нуждающимся консервативное издание в присущем ему менторском тоне предостерегало от помощи крамольным и мятежным студентам, а также критиковало земства за недостаточную активность при подготовке к юбилею{599}.

Катковские издания зафиксировали подробности празднования юбилея в Москве, акцентируя внимание на всенародном характере праздника{600}. Судя по публикациям «Московских ведомостей» и «Русского вестника», юбилейные торжества проходили по традиционному для таких юбилеев сценарию: совершались литургии и молебствия в монастырях и храмах; в Политехническом музее и народных читальнях были устроены чтения и бесплатная раздача брошюры, посвященной 25-летию правления царя-освободителя; в два часа дня был бесплатный концерт с участием хора Общества любителей музыкального и драматического искусств, театров, театрального оркестра и трех хоров военного оркестра. На Девичьем поле проходило народное гулянье с каруселями и качелями. В доме генерал-губернатора состоялся званый обед для высшего сословия и именитых лиц Москвы, на площади весь день играл хор военной музыки. В общей сложности в московском праздновании 25-летнего юбилея царствования Александра II приняло участие более 11 тысяч человек{601}.

Празднование императорского юбилея продолжалось по всей России с февраля по сентябрь 1880 г. В честь императора совершались не только традиционные церковные службы, народные гулянья и устройства чтений в народных читальнях, но и открывались разные богоугодные заведения, возводились часовни. Из разных концов России присылались телеграммы и адреса с выражением верноподданнических чувств государю императору{602}. Широко отмечался юбилей в провинциальных городах. Улицы Брянска, например, были украшены флагами, транспарантами, разноцветными фонариками, вечером «для иллюминации» жгли бенгальские огни и смоляные бочки, во всех церквях шли многочасовые службы с провозглашением долголетия монарху{603}. Жители Тюмени 31 мая 1880 г. вспоминали день, когда Александр Николаевич, будучи еще наследником, посетил город в 1837 г. Именно эту дату в губернии приурочили к юбилейному торжеству. В честь царя в храмах города были проведены службы с вознесением молитв о его здравии и многолетии{604}. В Семипалатинске местные купцы выступили с идеей возвести на собственные деньги каменную часовню в ознаменование двадцатипятилетнего царствования государя. Предполагалось, что в часовне будет установлена икона Св. Благоверного Александра Невского и каждый год будут совершаться крестные ходы в день тезоименитства императора — 30 августа и в день его престолонаследия — 19 февраля{605}. В Омске 30 августа 1880 г. недалеко от новой женской гимназии был заложен пансионат, названный в честь императора Александровским{606}.

Одним из ярких событий в зауральской провинции, приуроченных к годовщине престолонаследия монарха, стала подготовка к открытию первого университета в Сибири в городе Томске. 26 и 27 августа 1880 г. прошли торжества, посвященные двум праздникам — празднованию дня коронования Александра II и закладке университетского главного корпуса. Подготовка к памятному для Сибири событию началась заранее. Высочайше учрежденный Строительный комитет заблаговременно известил об этом торжестве все высшие учебные и ученые учреждения России, все города Томской губернии, Восточной и Западной Сибири. В ответ на это извещение от некоторых сибирских городов были получены уведомления о присылке своих депутатов на общий сибирский праздник, от других — письменные адресы и телеграммы. Из Красноярска, Минусинска, Бийска, Барнаула прибыли на праздник городские главы. От Омска в качестве представителя учебного ведомства Западной Сибири присутствовал главный инспектор училищ Н.Я. Максимов, от учебного ведомства Восточной Сибири — инспектор училищ Енисейской губернии А.С. Елененев{607}.

Для церемонии закладки и торжественного акта на месте сооружаемого главного университетского корпуса был возведен временный крытый павильон для защиты от дождя, способный вместить не менее 2–3 тысяч человек. На одной стороне павильона стояла кафедра, напротив нее был помещен портрет Александра II, окруженный гирляндами живых цветов. Здесь же были развешаны планы университетских зданий. Колонны и карнизы павильона были украшены гирляндами зелени и цветов. Над местом постройки были водружены на длинных шестах флаги. Городской парк в университетской роще украшали более пяти тысяч разноцветных фонарей{608}. 26 августа с утра в главном соборе города прошла торжественная литургия и был совершен молебен с коленопреклонением за здравие и долгоденствие царя, потом был проведен крестный ход в университетскую рощу в сопровождении громадной толпы народа. После молебствия и освящения места епископом был заложен первый камень с памятной доской на месте будущего университета{609}. На торжественном собрании присутствовали представители Строительного комитета, местная администрация, духовенство, почетные жители и гости города, воспитанники мужских и женских гимназий. Вечером были устроены народные гулянья, выступление церковного хора и военного оркестра; завершился первый день праздника фейерверком и балом в здании бывшего общественного собрания. 27 августа Томское городское общество устроило парадный обед, на который были приглашены «почетные и именитые» жители и гости Томска{610}.

В столице 19 февраля 1880 г. было объявлено выходным днем. Были организованы торжественный выход императора, парад военных полков, приветствие военных оркестров возле Зимнего дворца, салют, торжественная встреча с военными, представителями чиновничества, дворянства, купечества, воспитанницами женского института и женских гимназий{611}.

Неоднократно отмеченное стремление власти придать юбилейным церемониям характер единения монарха со своим народом зафиксировано и в обращении Государственного совета 19 февраля 1880 г.: «Гордое венценосным своим вождем, отечество с молитвой торжествует ныне 25-летие его царствования. Стекающиеся из всех концов обширной империи от всех сословий и обществ горячие заявления о неизменной преданности и благодарности Его Императорскому Величеству, сопровождаемые щедрыми пожертвованиями на богоугодные цели, свидетельствуют о беспредельной любви к монарху его верноподданных, желающих добрыми делами привлечь на его главу новые благословения. Учреждение училищ, облегчение обремененных и неимущих и призрение страждущих — вполне достойное чествование царя-освободителя»{612}.

Консервативная периодика разделяла правительственный замысел юбилея, о чем свидетельствует, например, стихотворение А.Н. Майкова, опубликованное в февральском номере «Русского вестника» за 1880 г.:

Ты, Государь, с твоим народом —

Одна душа! Господь продли

Твой век земной, да с каждым годом

Крепчает мощь родной земли!

Да просветляется в сознании

И в заблудившихся умах

То, что святится, как преданье,

Как долг, как Божье указанье

По всей Руси, во всех сердцах!{613}

В этом же выпуске журнала читаем описание реакции населения столицы на появление императора на балконе Зимнего дворца, выходившего на плац-парадную площадку, и исполнение оркестром гимна «Боже, царя храни!»: «Раздалось такое восторженное “ура”, что оно мгновенно заглушило звуки колоссального соединенного оркестра. Войска, при виде своего верховного вождя, милостиво благодарившего своих доблестных воинов за приветствие, пришли в энтузиазм. Всякое видимое различие служебное исчезло. Офицеры и солдаты смешались в одном чувстве благоговейного восторга. Крики “ура” не умолкали. Каски и кепи бросались вверх, но особое великое значение придавал этой сцене неподдельный восторг, исходивший из народных масс, покрывавших площадь. Двадцать минут продолжалась эта по истине всенародная овация царю-освободителю»{614}.

Умеренно-либеральный еженедельный журнал «Всемирная иллюстрация» в январе 1881 г. (ровно за два месяца до убийства Александра II), подводя итоги прошедшего года, писал: «Торжественное празднование 25-летнего юбилея царствования государя императора показало, как прочна связь верховной власти с народом и как малочисленны противники нормального развития общества»{615}.

Несмотря на усилия власти, направленные на демонстрацию уверенности монарха и презентацию народной его поддержки, многие современники отмечали атмосферу тревоги в связи с ожиданием новых террористических актов, обращали внимание на замкнутый характер юбилейной церемонии. Попечитель Казанского университета П.Д. Шестаков вспоминал о том, что после 5 февраля (взрыва в Зимнем дворце) по Казани ходили «сильные, настойчивые» слухи о намерении социалистов прибегнуть к поджогам учебных заведений, о готовящихся взрывах кафедрального собора и университета, назначенных на 19 февраля{616}.

Опасались и новых покушений на жизнь царя. «На душе у всех было тяжело. Вблизи от Белой залы, все знали, тихо умирала в это время императрица, верная спутница царя-юбиляра в это истекшее 25-летие. А когда государь, обратившись к представителям войска, сказал: когда меня не будет, я надеюсь, что вы так же верно будете служить моему сыну, — у многих выступили на глаза слезы, у всех стеснилось больно и очень больно сердце, и невольно все взоры устремились на стоявшего рядом возле государя его наследника… Оба приветствия — от Государственного совета, прочитанное великим князем Константином Николаевичем, и от сената — были прекрасно изложены, и в ответ на каждое из них государь после благодарности выразил надежду, что скоро окончатся печальные дни… Увы, нам всем было грустно потому, что этой надежды на скорый конец этих беспорядков мы не испытывали», — вспоминал известный консерватор В.П. Мещерский{617}. О «грустном» праздновании юбилея упоминал в своих записках славянофил А.И. Кошелев: «Народ и значительная часть интеллигенции любили государя, были ему благодарны за освобождение крепостных людей и другие его реформы, но вместе с тем все чувствовали, что дела шли не так, как следовало, и все были более или менее не довольны. Надежды, возлагавшиеся на верховную комиссию и особенно на ее начальника, животворно действовали на население и на общественное мнение страны; но все чего-то ждали и еще более опасались»{618}.

Тревога ощущалась и в публичных выступлениях представителей власти и церкви на юбилейных мероприятиях. В обращении Сената, в частности, говорилось: «Временная потребность принятия чрезвычайных мер к искоренению ненавистной для всей России горсти крамольников не поколебала веры царя в преданности престола народу русскому. Россия сильна любовью царя и непоколебимой преданностью своему народу»{619}. Драматичность текущего момента осознавалась не только в столице, но и в провинции. Типична в этом смысле речь архимандрита Митрофана 19 февраля 1880 г. на торжественном собрании Переславской городской думы (Владимирская губерния). Перечислив все реформы, которыми отмечен «широковетвистый и роскошно-цветистый» 25-летний период царствования, священнослужитель сделал акцент на «тяжести креста такого царствования», омраченного «происками убийц», и в соответствии с традициями царственных юбилеев призвал трудом, добросовестным исполнением закона и молитвой поддержать «обожаемого отца своего, венценосного монарха»{620}.

Многочисленные описания официального празднования 19 февраля 1880 г. позволяют, вслед за К.Н. Цимбаевым, определить этот юбилей как военно-религиозное торжество{621}. Главными атрибутами юбилея были символы самодержавной власти: герб, национальные флаги, громадный щит с вензелями государя и медальонами, на которых были указаны года важнейших событий этого царствования. В праздновании юбилея принимали активное участие церковь (проведение литургии и молебствий в храмах), армия (парад, военный оркестр и хор).

Отношение общественного мнения к юбилею достаточно определенно проявлялось в номинациях юбиляра и перечне его заслуг перед подданными. В хвалебных отзывах о 25-летнем царствовании императора консервативная пресса именовала его «хозяином Русской земли», «державным преобразователем», «обновителем народной и государственной жизни»{622}. Консерваторы подчеркивали высоконравственный облик императора, которому были присущи «истинно русские черты»: милосердие, «долготерпие», самоотвержение и смирение перед Богом. С точки зрения сотрудников М.Н. Каткова, Александр II как поборник справедливости и гуманности встал на путь преобразований не в угоду собственным интересам, а по велению Божьего промысла. Главным его подвигом было снятие многовекового гнета с крепостных крестьян. Именно отмена крепостного права стала началом других преобразований, среди которых консерваторы выделяли судебную реформу, образование земских учреждений, реорганизацию армии, глубокое и существенное преобразование школы. Консервативные публицисты, с одной стороны, возвеличивали деяния императора, обозначая их как «великие дела», а с другой стороны, называли их «тяжким бременем» царской власти{623}. По их мнению, после преобразований Александра II в обществе активизировались революционные идеи и дух отрицания, начались брожение и крамола{624}. Только благодаря самодержавной власти и народной любви к монарху Россия смогла остаться единым и сильным государством.

В консервативной прессе, исторических очерках, брошюрах, посвященных Александру II и его преобразованиям, выделяется несколько сюжетных линий, в рамках которых формировался и трансформировался образ монарха на протяжении всей второй половины XIX в. — от образа «царя-освободителя» к образу «царя-мученика», «реформатора-мученика»{625}.

На протяжении всего изучаемого периода Александр II описывался как самодержавный царь, «венчанный вождь», «державный покровитель», «преобразователь», «защитник», «владыка русского народа», «отец Отчизны»{626}. Консерваторы делали акцент на преимуществах единовластного правления, на непоколебимости основ русской монархии. Усиление образа сильной царской власти достигалось с помощью притяжательных местоимений — «наш отец», «твой народ»; прилагательных и причастий — «державный», «венценосный», «венчанный», «властвующий» и др. Наиболее ярко деятельность и заслуги монарха иллюстрируют следующие слова-маркеры: «перерождение России»{627}, «великое слово освобождения»{628}, «преобразование в самых коренных основаниях»{629}, «новый плодовитый строй», «память благородного потомства», «славная эпоха великих реформ», «дела в духе гуманности и свободы»{630}, «славные твои дни царствования», «снял оковы рабства»{631}, «муж-зиждель нравственного порядка», «гений нашей будущности и гений настоящего»{632}.

Впечатляет обилие указаний на величие, историческую значимость реформ, обширность сердечного милосердия и человечности царя{633}. Прилагательные «великий», «гуманный» употребляются как при описании реформ Александра II, так и при характеристике самой личности монарха. Использование словосочетаний, указывающих на человеческие качества царя, в том числе любовь к ближнему, неистощимая благость, мудрость, свидетельствуют о стойкости стереотипа «светлый царь-освободитель».

Однако если в 1850–1860-е гг. образ монарха и его деяния рассматривались консервативными политиками и интеллектуалами как новые «надежды»{634}, «зиждительная сила», плодотворная жизнь{635}, то с 1870–1880-х гг. основной акцент делается на бренность, мученичество, «жертвоприношение», «жертву искупления»{636}.

После трагической гибели Александра II среди публицистических клише, употребляемых авторами журналов и брошюр, встречаются такие, которые подразумевают вину русского народа в смерти царя, упоминают о необходимости покаяния{637}. В конце 1880 — начале 1890-х гг. основной обсуждаемой консерваторами темой становится вопрос о последствиях реформ, наследстве 1860-х гг. Таким образом, в отзывах консервативной прессы не столько давалась положительная оценка реформам Александра II, сколько возвышалось самоотверженное служение императора своему Отечеству, его жертвенность во благо народа.

Либеральная часть общества считала 25-летие царствования поводом для актуализации идеи дальнейшего реформирования страны, ожидала декларации власти о конституционных намерениях. Особые надежды возлагались либералами на М.Т. Лорис-Меликова. Не случайно некоторые из них время деятельности Верховной распорядительной комиссии сравнивали с весной политической жизни{638}. Саратовский юрист И.Я. Славин в своих воспоминаниях указывает на то, что в связи с предстоящим юбилеем среди провинциальной интеллигенции распространялись слухи о «великих и богатых милостях сверху, о каких-то “конституциях”, чувствовались ласковые и доверчивые жесты со стороны власти по адресу общественности, самоуправления»{639}.

Стремлением показать бесперспективность и безнравственность террористических актов и обосновать целесообразность либерализации государственной жизни проникнуто «Внутреннее обозрение» «Вестника Европы», посвященное юбилею царствования Александра II. Призывая извлечь уроки из истории покушений на жизнь монархов, правителей и государственных людей, обозреватель настаивает на том, что террористические акты обостряют взаимную вражду, угрожают бесконечными репрессиями, сеют страх, равнодушие к чужому горю, лишают надежды на лучшее, колеблют уважение к человеческой жизни — первому и высшему условию правильного развития{640}.

Либеральный журнал акцентировал внимание на том, что у России есть возможность другого пути, — пути мирного, правильного развития, открытого реформами Александра II. Подчеркивая выдающееся историческое значение отмены крепостного права, судебной, земской, военной и других реформ, обозреватель «Вестника Европы» рассматривал их как закономерный результат общественного развития страны начиная с петровских преобразований. С его точки зрения, основным следствием реформ стало уменьшение общественной пассивности, вовлечение в общественную жизнь широких масс народа, появление земского самоуправления, бессословного суда, расширение гласности, распространение грамотности среди непривилегированных слоев населения. При этом основной пафос либеральной оценки значения реформ сводился к необходимости дальнейшей совместной преобразовательной работы власти и общества, направленной на сохранение законности в сфере суда, продолжение реформы уголовного законодательства, справедливое распределение налогового бремени, устранение неполноправного статуса имперских окраин, отмену уголовной ссылки в Сибирь, пересмотр пенсионного устава, расширение числа средних и высших учебных заведений{641}.

Таким образом, власть и общество использовали 25-летний юбилей правления императора Александра II для достижения своих целей. Власть при помощи юбилейных церемоний репрезентировала незыблемость монархии, одним из оснований которой являлась народная поддержка императора и его политического курса. Общественное мнение обращалось к юбилейной дате как к поводу предложить свою интерпретацию значения и последствий реформ и показать свои версии перспектив развития страны.

Как известно, 20-летие, 25-летие, 30-летие крестьянской и других либеральных реформ были проигнорированы правительством Александра III. Для презентации мифа об «истинно народном царе» и «отце Отечества» с соответствующим ему сценарием власти, подразумевавшим разрушение петровского образа монарха как воплощения западной монархической культуры в России, напоминания об александровских преобразованиях были не актуальны. Официальный перечень юбилеев напоминал главным образом о религиозных событиях: 500-летии Тихвинской иконы Божьей Матери, 100-летии со дня смерти Тихона Задонского, 1000-летии Кирилла и Мефодия, 900-летии крещения Руси, 500-летии со дня смерти Сергия Радонежского{642}. В 1885 г. широко отмечался 100-летний юбилей Жалованной грамоты дворянству, наглядно демонстрируя новые идеологические и сословные приоритеты правления Александра III.

По представлению министра народного просвещения И.Д. Делянова, утверждавшего, что публичное празднование отмены крепостного права может «возбудить народные страсти и неприязненные чувства к дворянству», товарищ министра внутренних дел И.Н. Дурново 20 сентября 1885 г. разослал специальный циркуляр о запрете особого празднования любых 25-летних юбилеев{643}.

В.Г. Короленко так описывал общественно-политический контекст празднования юбилея крестьянской реформы в феврале 1886 г.: «Подходила 25-я годовщина освобождения крестьян, и в литературных кругах этот юбилей возбуждал много оживленных толков. Юбилей оказался “опальным”. Крестьянская реформа довольно откровенно признавалась в известных кругах роковой ошибкой. Смерть Александра II изображалась трагическим, но естественным результатом этой ошибки, и самая память “Освободителя” становилась как бы неблагонадежной. Говорили о том, что намерение одного из крупных городов поставить у себя памятник Александру II было признано “несвоевременным”, и проект, уже составленный Микешиным, был отклонен. Статьи Джаншиева и других сотрудников “Русских ведомостей” о великой реформе звучали как вызов торжествующей реакции. Ждали, что даже умеренные статьи, которые неизбежно должны были появиться 19 февраля, повлекут репрессии, и гадали, какая степень одобрения освободительных реформ может считаться терпимой»{644}.

Схожее настроение передает запись в дневнике государственного секретаря А.А. Половцова, сделанная 19 февраля 1886 г.: «25-летие освобождения крестьян. Какие не страницы, а библиотеки написаны историсю с того дня, когда я в Исаакисвском соборе слушал манифест, написанный, как говорили, Филаретом. Какой шаг шагнула Россия в малоисследованную, можно сказать, неведомую территорию и как не хватило у ее правителей ясности и твердости мысли, чтобы сознать, куда идти вслед за тем! Как мало понимают и сегодня смысл пережитого, обязательность и необязательность его для будущего в том или другом отношении! Кто подумал бы пять лет тому назад, что правительство запретит праздновать 25-летие со дня воспоследования этой меры! Во время моей киевской ревизии не один мировой посредник меня уверял, что народ привыкает в этот день среди крестного хода носить портрет Александра II и что портрет этот, несомненно, попадает в ряд образов, находящихся в церкви и изображающих святых. Сегодня же день ознаменовался тем, что Грессер посылал полицейских солдат разгонять несколько десятков молодежи, собравшейся на кладбище служить панихиду по Кавелине»{645}.

Несмотря на официальный курс «забвения» реформ, либеральная и народническая общественность 1880-х гг. — начала XX в. отмечала юбилейные даты «эмансипационных» реформ, превратив последние в «места памяти» тех «мы-групп», которым были близки по духу либеральные преобразования. Отношение к Великим реформам было одним из идентификационных оснований, позволявших мировоззренческим сообществам, в большей или меньшей степени оппозиционных официальному курсу, отличать «своих» от «чужих».

Примечательно, что празднование юбилеев реформ в середине 1880-х гг. проходило все по тому же сценарию «единения освобожденного народа и царя “Освободителя”», который лег в основу предыдущих официальных юбилейных торжеств. Часто повторялись даже организационные формы юбилейных мероприятий: исполнение военным оркестром монархических маршей, чтение брошюр, посвященных предшествующему царствованию, раздача портретов Александра II, оформление места проведения юбилея государственной символикой (флагами, транспарантами, гербами). Так, в Одессе в аудитории народных чтений празднование юбилея отмены крепостного права было начато с исполнения оркестром Модлинского полка и хором архиерейских певчих гимнов «Боже, царя храни» и «Коль славен наш Господь в Сионе». Затем собравшимся (около 1000 человек) была прочитана брошюра о правлении Александра II, розданы литографические портреты погибшего императора. Закончился юбилей показом «туманных картин» под оркестровую музыку{646}. Попутно отметим, что, несмотря на общее «поправение» правительственного курса и негативное отношение к либеральным реформам со стороны правящей элиты, годовщины отмены крепостного права отмечались и в предшествующие се 25-летию годы. Так, помещая ксилографический снимок бюста Александра II работы бывшего министра внутренних дел А.Е. Тимашева, газета «Всемирная иллюстрация» в феврале 1882 г. сообщала: «…19 февраля все с благоговением вспомнили многознаменательный день, когда на престол вступил царь, с которого началась новая для России эпоха реформ и новой жизни, и церкви наполнились молящимися, многие местности заявили ходатайство об установлении в этот день празднества на вечные времена, в других же — годовщина ознаменовалась открытием различных богоугодных заведений и поставлением икон в храмах»{647}.

Главным героем юбилейных мероприятий для либеральной интеллигенции становится Александр II, вскоре после смерти превращенный частью русских интеллектуалов в «фигуру памяти». Миф об истинно народном царе (в отличие от презентовавшего себя таковым Александра III), освободившем народ и пострадавшем во имя народа, начал активно формироваться с 1 марта 1881 г. и поддерживался до завершения изучаемого нами периода. Наглядное воплощение, риторику «народного вождя» можно найти, например, в стихотворении А.Н. Яхонтова, написанного к 25-летию крестьянской реформы:

Как был в тот день прекрасен и велик

Народный вождь, народом окруженный!

Как подвигом великим озаренный,

Был светел, благ го спокойный лик!

…

Он знал народ свой верующий, сильный,

Он был с народом — плоть одна и кровь,

Источник в нем кипел любвеобильный,

Жила в нем к человечеству любовь!

Благословен твой подвиг величавый,

Благословен да будешь ты вовек,

Жизнь обновленную нам давый,

Освободитель, царь и человек!{648}

Народную любовь к царю-освободителю редакция либерального исторического журнала «Русская старина», издававшегося М.И. Семевским, подчеркивала при помощи публикации материалов о памятниках Александру II, сооруженных на средства крестьян{649}. На страницах названного журнала помещались статьи и документы, освещающие подготовку Великой реформы, биографии ее «отцов». Особый интерес представляют сообщения о ежегодных торжественных обедах членов редакционных комиссий. На юбилейном обеде 1886 г. под председательством К.К. Грота было свыше 30 приглашенных из оставшихся в живых членов редакционных комиссий, представителей высших законодательных учреждений и «трудившихся по крестьянскому делу». В их числе: А.А. и В.А. Арцимовичи, Н.Х. Бунге, С.И. Зарудный, СА. Мордвинов, Н.П. и П.П. Семеновы, М.Е. Салтыков, М.И. Семевский, Н.П. Стояновский и др. Были приглашены Ю.Н. Милютин и Н.Я. Ростовцев в память заслуг их отцов{650}. Речи, поздравительные телеграммы, тосты, звучавшие на обеде, свидетельствовали о сакрализации реформы его участниками, о восприятии ее как «святого дела», главного итога своей жизни, а соратников, готовивших «освобождение», — как семьи.

Миф о Великой реформе как о самом выдающемся событии в истории страны нашел достаточно яркое воплощение в редакционной статье «Русской старины», посвященной ее 25-летнему юбилею: «19-ое февраля обычный ежегодный всероссийский, хотя и неустановленный никакою табелью, праздник. Есть ли уголок на Святой Руси, где бы в этот день с чувством беспредельной, благоговейной любви к памяти великого государя-освободителя не было бы произнесено его имя! В Петербурге, в месте, где именно поднял свой бессмертный труд незабвенный монарх, где еще живы не только многочисленные свидетели этого труда, но и некоторые из главнейших его участников, конечно, особенно дороги воспоминания, соединенные с днем 19-го февраля, днем подписания величайшего в летописях России законодательного акта, положенного в основание всего нового строя свободной от крепостного ига России»{651}. О всенародном характере «дня великого избавления» писала «Всемирная иллюстрация», поместившая в одном из февральских выпусков 1886 г. несколько рисунков, посвященных эпохе Александра II, и стихотворение Беземана «Памяти Царя-Освободителя»{652}.

Несмотря на попытки либеральной общественности придать празднованию 25-летия крестьянской реформы широкий характер, юбилей не стал событием, сплотившим оппозиционные силы и заставившим власть вернуться к идее «увенчания здания» — продолжения либерального реформирования страны, учреждения парламента и конституции. «Газета А. Гатцука» 21 февраля 1886 г. сообщала о том, что «день величайшего в истории России события — уничтожения в ней рабства, пройден у нас совершенным молчанием как со стороны вольных и невольных освободителей, то есть помещичества, так и со стороны освобожденных»{653}. Основной причиной молчания автор статьи считал сохранение рабского сознания у русского народа. Именно потому, что русский народ остался рабом и понимает свободу так, как ее понимает раб, «не умея к ней приладиться и с ней управиться», он не смог осознать истинного значения «великого дела царя-освободителя».

Мемуары русских интеллектуалов о середине 1880-х гг. демонстрируют и поколенческие различия в интерпретации значения либеральных (в первую очередь, крестьянской) реформ и тем самым расширяют наши представления об идейном контексте празднования ее 25-летнего юбилея. Достаточно распространенную эволюцию восприятия крестьянской реформы ее современниками раскрывают размышления историка литературы, беллетриста, редактора газеты «Живописное обозрение» П.Н. Полевого.

Вспоминая 19 февраля 1861 г., он упоминал о своем восторге и преклонении перед «великостью подвига царя», подарившего новую жизнь двадцати миллионам своих подданных. «Освобождение крестьян, — писал он, — представлялось нам… чем-то вроде магического талисмана, до которого трудно было только добраться, которым трудно было только овладеть, но овладев им, его можно было всюду и смело пускать в ход — и при одном прикосновении этого магического талисмана все должно было оживать, расцветать, молодеть, воскресать физически и нравственно. Против этого талисмана, как нам казалось, не сильны были никакие законы физической инерции, никакие условия исторического роста и последовательности событий… И какою радужною, какою светлою, какою изумительно-прекрасною представлялась нам будущность России, освобожденной от векового укора и постыдного неравенства сословий»{654}. Спустя четверть века стало понятно, что всходы «нового посева» были тягостны и болезненны, многие иллюзии развеялись, а сам факт освобождения крестьян давно утратил значение магического талисмана{655}.

Отношение к либеральным преобразованиям нового поколения социально активной молодежи, «ровесников» реформ отражено в мемуарах В.А. Маклакова. Примечательно, что именно время преобразований Александра II лидер кадетов выбирает в качестве точки отсчета собственной биографии и истории своего поколения. Его воспоминания начинаются с таких строк: «То поколение, которое сейчас вымирает, а начинало жить активной жизнью во время освободительного движения, своими юными годами близко подходило к эпохе Великих реформ. И если нам вспоминать свою жизнь и то, что она сделала с нами, надо начинать с этого времени, то есть с наших отцов и дедов. Мы многих от них унаследовали»{656}. Характеризуя реакцию студенческой молодежи середины 1880-х гг. на либеральные реформы, Маклаков отмечал ее неоднозначность. Либеральное студенчество считало себя наследниками деятелей 1860-х гг. и даже в годы реакции по-прежнему верило в возможность развития начал того нового строя, которые были даны либеральными реформами. Для более радикальных их сверстников реформы 1860-х гг. не казались уже драгоценным растением, которое нужно только беречь и выращивать. Из понимания крестьянской реформы как «великого грабежа крестьянской земли для помещика» выросло не только сопротивление продолжению и «увенчанию» Великих реформ, но и распространилась идея цареубийства{657}. Таким образом, отношение к реформам и для ближайших потомков оставалось одним из идентификационных оснований, позволяющих конкретизировать их мировоззренческие ценности.

20-летие и 25-летие судебной, земской, образовательной и других либеральных реформ, а также 35-летие крестьянской реформы не имели такого общественного резонанса, как четвертьвековой юбилей отмены крепостного права. Как правило, празднование этих дат ограничивалось торжественными обедами, чтением рефератов в различных общественных объединениях и публикацией статей на соответствующую тему в либеральных и народнических периодических изданиях{658}.

Как и на протяжении всей изучаемой эпохи, в 1890-х гг. умеренно оппозиционная общественность обращалась к юбилеям реформ для обоснования своей позиции по актуальным вопросам политической и социально-экономической жизни страны. Наиболее емкую оценку реформ либеральной и народнической интеллигенции дали В.Г. Короленко и Н.Ф. Анненский в выпуске «Русского богатства», приуроченном к 19 февраля 1896 г. Признавая громадное значение «великого законодательного акта», освободившего свыше 22 миллионов помещичьих крестьян, они утверждали, что работа над устранениями последствий крепостного права остается злобой дня. Крестьянская и последовавшие за ней судебная и земская реформы способствовали развитию общественного самосознания, формированию навыков общественной работы, вовлечению в эту работу большого числа людей. Между тем перестройка всей общественной организации, начатая либеральными реформами, не закончена. Остались нерешенными три основные задачи, выдвинутые великой реформой по отношению к рабочей крестьянской массе. Во-первых, личное освобождение и, как результат, гражданское равноправие крестьян по отношению к другим сословиям. Обсуждение вопросов о семейных разделах крестьян, об освобождении крестьян от телесных наказаний свидетельствует о том, как были сильны пережитки крепостничества и через 35 лет после его отмены. Во-вторых, сохранились черты незавершенности в сфере крестьянского самоуправления и суда, о чем свидетельствует полная зависимость этих учреждений от администрации. В-третьих, самой нерешенной оказалась основная задача положений 19 февраля 1861 г. — обеспечение материального благосостояния и экономической самостоятельности крестьянской массы. Сточки зрения публицистов, крестьянство и накануне 35-летнего юбилея не представляло собой граждански самостоятельной группы, способной защищать свои интересы в области экономической деятельности и сознательно относиться к событиям текущей жизни. Таким образом, решение задач, поставленных либеральными реформами 1860-х гг., было объявлено насущной задачей современности и основным смыслом юбилея{659}.

Итак, как свидетельствуют имеющиеся в нашем распоряжении источники, российские юбилейные мероприятия второй половины XIX в. далеко не всегда были инициированы сверху. У власти и общественности был свой, часто различный, перечень юбилеев. И власть, и конкурировавшие идеологические сообщества позднеимперской России преследовали свои цели в организации тех или иных юбилейных торжеств. Если во время правления Александра II задача празднований первоначально заключалась в популяризации реформаторских мероприятий власти, а затем в демонстрации своей уверенности на фоне террористических актов, то во время пребывания у власти его преемников их цель сводилась к тому, чтобы избегать намеков на возможность любой реформаторской деятельности и общественных потрясений.

Размышляя о причинах пристального внимания русской общественности к годовщинам реформ, можно сделать вывод, что реформы в сознании образованной части общества не были сугубо достоянием власти, они расценивались как опыт совместного реформаторства власти и общества, поскольку принятию реформ предшествовал этап их общественного обсуждения, своеобразной «общественной экспертизы». Известно, что в мемуарах русских интеллектуалов период «реформаторского сотворчества» общества и власти описывался как «весна нашей юной общественности», «начало новой жизни нашего отечества», «эпоха умственного пробуждения России»{660}. К примеру, будущий земский статистик И.М. Красноперое писал о начале 1860-х гг. — времени своей юности: «Для нас, еще тогда молокососов, наступило точно воскресение. Какая-то радость, какое-то высокое одушевление наполняли наши сердца. Но мы знали, что перед нами открывался новый широкий путь знания и служения дорогой родине. Это была золотая идиллия юности, исполненной мечтаний, невозвратное время, когда самонадеянному уму всякая высь казалась доступной, всякая преграда — легко устранимой. Жизнь, не омраченная ни единой тенью, была в наших глазах озарена ослепительным светом…»{661} В воспоминаниях М.В. Голицына, бывшего студента Московского университета, читаем: «…это была еще та эпоха, которую можно назвать медовым месяцем великих реформ, когда все дышало светлыми надеждами на лучшее будущее»{662}. Можно предположить, что юбилеи реформ были поводом для рефлексии по поводу современного состояния взаимоотношений власти и общества.

На примере празднования юбилеев правления царя-освободителя и реформ 1860-х гг. во второй половине XIX в. видно, что либеральная общественность использовала названные юбилеи для мобилизации своих единомышленников как напоминание власти о необходимости продолжения либеральных преобразований. Востребованность символического потенциала юбилейных церемоний консерваторами объясняется их желанием продемонстрировать ценность и «укорененность» в русской жизни «православия, самодержавия и народности», дать свою оценку внутриполитической ситуации, предостеречь от «пагубных влияний» власть и общество, а также обозначить круг «врагов» империи в текущий период ее развития.

Марина Витухновская-Кауппала.

«ОН СНОВА С НАМИ!»: АЛЕКСАНДР II В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ ФИННОВ В НАЧАЛЕ XX в.

Роль Александра II в истории становления финского национального государства трудно переоценить. Уже начало царствования будущего царя-освободителя, совпавшее с поражением России в Крымской войне, стало переломным событием в истории Великого княжества Финляндского. Инициированные императором либеральные экономические реформы, призванные прежде всего компенсировать ущерб, нанесенный прошедшей войной, стали толчком к ускоренной модернизации края. Его программная речь, прозвучавшая еще до официальной коронации в мае 1856 г., обозначила важнейшие пункты развития Финляндии (содействие торговле и мореплаванию, открытие школ, строительство транспортных путей).

С именем Александра II связан ряд успешных реформ в экономике и политической жизни Финляндии. Отмена ограничений на лесопиление в 1861 г. вкупе с разрешением на строительство паровых лесопилок предопределили бурное развитие деревообрабатывающей промышленности{663}. Это, в свой черед, дало толчок развитию сельского хозяйства, поскольку продажа деловой древесины стала в Финляндии источником доходов крестьян. У них появился отсутствовавший ранее стартовый капитал для модернизации сельского хозяйства, которое, в свою очередь, стимулировало модернизацию в других областях экономики. Развитие лесопереработки обусловило возникновение бумагоделательной промышленности, а резко возросший из-за этого объем грузоперевозок повлек за собой развитие транспорта. Следствием либеральных реформ в Финляндии стало развитие сети железных дорог и шоссе, умножение числа банков (первый банк был открыт в 1862 г.), введение собственной валюты (в 1865 г.), переход к золотому денежному обращению (в 1879 г.){664}. Специалист по теориям развития Дитер Сенгхааз в своем классическом труде «Учиться у Европы» характеризовал финляндский путь в XIX и XX вв. как наиболее яркий пример «скандинавского пути развития», предполагающего сопротивление тенденции к периферизации{665}. Ядром финляндского «экономического чуда» Сенгхааз считал удачное соединение лесного и сельского хозяйства.

Программа модернизации Великого княжества, инициированная новым государем, включала в себя создание системы народных волостных школ, получавших поддержку из государственной казны. Окончательный переход к системе народных школ был одобрен Александром II в 1866 г.{666} В 1872 г. была осуществлена школьная реформа, создавшая ту систему школьного образования, которая сохранялась в Финляндии до 1960-х гг.{667} При правлении Александра II произошли и принципиальные изменения в общественном климате Великого княжества. Деятели подспудно созревавшего гражданского общества, сформировавшегося национального движения получили поддержку, цензура стала более мягкой. Вершиной и одновременно символическим выражением этого процесса стало возвращение одного из виднейших фенноманов Йохана Вильгельма Снельмана на должность профессора университета (1856), а чуть позже (1863) — его назначение на должность сенатора и начальника финансовой комиссии Сената. Чуть раньше два сенатора, наиболее видные приверженцы консервативных идей, Ларе Габриель фон Гартман и Казимир фон Коттен, были отправлены в отставку. В 1868 г. были вновь легализованы упраздненные в 1852 г. студенческие землячества, традиционно бывшие носителями национальных и протестных политических идей{668}.

В обострившейся борьбе между финским и шведским языком, развернувшейся в Финляндии начиная с 1860-х гг., русская власть встала на сторону фенноманов. Идеи Снельмана и его единомышленников заключались в том, что шведский язык должен был уступить свои ведущие позиции финскому. В 1863 г. Снельман добился подписания Александром II манифеста о финском языке. В соответствии с этим поистине эпохальным документом финский язык следовало постепенно вводить в официальное делопроизводство, в результате чего после 20-летнего переходного периода он должен был получить официальный статус наряду со шведским{669}. Так, при помощи царя финский национализм одержал серьезную победу. Финский язык стал теснить шведский «на всех фронтах»: именно во время правления Александра II, в 1858 г., была создана первая средняя школа с обучением на финском языке (это был лицей в Ювяскюля, его создателем был врач Вольмар Шильдт){670}, были защищены первые диссертации на финском языке (первая — в 1858 г.), расширился круг финских газет (уже в 1870-е гг. число финских газет сравнялось со шведоязычными), расцвела финноязычная литература. В 1872 г. был основан Финский национальный театр.

Наибольшую благодарность финнов царь снискал тем, что после более чем пятидесяти лет перерыва позволил возобновить деятельность финляндского сословного парламента — сейма[41]. Решение о созыве сейма, которого так ждали в Финляндии, далось Александру II нелегко, оно несколько раз откладывалось, в том числе и по причине Польского восстания, начавшегося в январе 1863 г. Однако стремление к стабилизации ситуации в стране, как и желание «наградить» лояльных финнов в противовес бунтующим полякам, привело к решению о созыве этого представительного собрания. В сентябре 1863 г. царь лично открыл первое заседание речью на французском языке, в которой сказал: «Вам, представителям Великого княжества, с достоинством, умеренностью и спокойствием в суждениях предстоит доказать, что в руках народа мудрого, готового действовать заодно с государем, с практическим смыслом для развития своего благосостояния, либеральные учреждения не только не опасны, но составляют залог порядка и благоденствия»{671}. Фактически созыв 1863 г. означал начало функционирования четырехпалатного сословного парламента Финляндии, ибо предыдущий сейм 1809 г. был скорее чрезвычайным собранием сословий, а не созывом регулярно собиравшегося парламента страны.

Визит Александра в Финляндию на открытие сейма был обставлен весьма пышно, празднества длились несколько дней, царя сопровождали многочисленные члены императорской фамилии и высшие государственные деятели, состоялся парад, торжества завершились балом. Царь посетил бывшую фрейлину и одну из богатейших вдов петербургского света Аврору Карамзину (урожденную Шернваль), в финском поместье которой была устроена царская охота{672}.

По мнению финских исследователей, созыв сейма 1863–1864 гг.[42] имел для Финляндии прежде всего знаковое и символическое значение. Регламентация деятельности, периодичность созыва и, главное, сфера компетенции сейма были определены лишь несколькими годами позже. Регулярно сейм начал собираться с 1865 г., указ о принятии сеймового устройства был дан лишь в 1867 г., а окончательный документ с регламентацией работы сейма (в том числе и периодичности его работы) был издан в 1869 г.{673} В речи императора также не содержалось никаких «прорывных» заявлений, которые могли бы дать надежду на то, что сейм превратится в полноценный законодательный орган. Этого и не случилось. Как отмечает крупнейший специалист по истории Финляндии Матти Клинге, «его (сейма. — М.В.) конституционная власть была сама по себе небольшой, однако его действительное значение зависело от его морального авторитета, умения и символической власти. Существование сейма… давало народу национальное самосознание»{674}.

Это последнее замечание Клинге о влиянии сейма на становление национального самосознания финнов является ключом к пониманию как всей ситуации 1860–1870-х гг. в Финляндии, так и особенного отношения к Александру II, которое сложилось в крае. Начиная с 1820-х гг. в Великом княжестве шел процесс национального становления, и именно к середине XIX в., к началу царствования царя-освободиеля, этот процесс достиг своего апогея. Деятели так называемого второго национального пробуждения, которых, собственно, и следует считать создателями финской национальной общности и государственности, вели себя все более активно, идеи национализма расходились, как круги по воде, охватывая все более широкие слои населения. Наконец, именно в начале 1860-х гг., как доказал Осмо Юссила, произошло оформление идеи финской государственности в сознании элиты края. Юссила указывает даже точный год — 1861, называя его «чудесным годом» финской истории. «Чудесность» этого года заключалась, впрочем, лишь в том, что именно тогда развернулась широкая общественная дискуссия о государственном статусе Финляндии, спровоцированная статьей Ю.Ф. Пальмена и рецензией на нее Й.В. Снельмана. В итоге был достигнут консенсус: Финляндия была государством не только в 1861 г., но и являлась таковым уже в 1809 г., в момент ее присоединения к России{675}. Так сложилась концепция финского государства, легшая в основу так называемой теории унии, сформулированной уже в 1880-х гг. политиком Лео Мехелином[43]. Именно эта концепция и борьба за так называемую финскую конституцию (под которой понимались шведские законы, принятые до присоединения Финляндии к России)[44] привели, с одной стороны, к рождению финской нации, а с другой — ко все углублявшемуся конфликту между метрополией и Великим княжеством.

Таким образом, открытие сейма в 1863 г. совпало с подъемом в Финляндии национальной мобилизации. Конечно, здесь мы видим не просто совпадение во времени двух процессов, но также их взаимовлияние и взаимообогащение. Нельзя забывать, что финское национальное пробуждение, равно как и модернизация Финляндии, были подготовлены всем предшествующим периодом развития Великого княжества, и в дальнейшем модернизационные процессы ускоряли формирование финской нации. Реформы, предложенные Александром II, легли на подготовленную почву и стали катализатором сепаратистских процессов. Император, который ставил своей целью никак не отделение, а, наоборот, более тесную интеграцию окраины и метрополии, добился прямо противоположных результатов. Именно поэтому и, несомненно, вопреки намерениям самого Александра II он остался в исторической памяти финнов как правитель, поддерживавший их конституционные права и охранявший их особую государственность.

Сложившееся в Финляндии отношение к царю Матти Клинге назвал «культом Александра II». Исследователь констатирует: «Настоящее поклонение Александру II существовало в Финляндии как при его жизни, так и после его преждевременной смерти. Еще современники Александра заметили, что императором восхищались заметно больше в Финляндии, чем в России, не говоря уже о Польше… Для либералов он был монархом, даровавшим сейм и парламентаризм, для фенноманов — императором, подписавшим рескрипт о финском языке, а для всех — государем, в период правления которого Финляндия не только развивалась экономически и культурно, но также превратилась в современную нацию и государство»{676}.

Неподдельная скорбь охватила массы финского населения после трагической гибели царя. Чуть позже профессор истории и политик Кустави Гротенфельд живо и образно отобразил атмосферу, сопутствовавшую известию о гибели императора. «Было 13 марта 1881 года[45]. Этот день был воскресеньем, и проводили его соответственно. <…> Но сразу после полудня на улицах Хельсинки можно было заметить нечто странное. <…> Изумление, сомнение отражались на лицах. То там, то здесь образовывались маленькие группы беседующих, и везде ощущалось беспокойство, даже ужас. <…> Через несколько часов уже не было сомнений: жертвой убийства был Александр II, царь-освободитель, павший на улице собственной столицы. Все были оглушены. И богатых и бедных, мужей и жен, даже детей охватил одинаковый невыразимый ужас. До позднего вечера стояли люди на углах улиц, читая при свете луны первые краткие телеграфные сообщения в газетах об ужасном событии… И во всех финских городах, по всей стране Суоми на следующий день вновь повторилась та же картина. <.“> Глубокая печаль воцарилась в каждом доме. Это был не просто ужас от злого деяния, это был еще и стон из-за смерти благородного, любимого правителя»{677}.

На смерть императора откликнулись ведущие национальные деятели, властители дум Финляндии. Йохан Вильгельм Снельман писал: «Перо отказывается служить. Не вернуть присутствия духа. Чувство горечи грозит заглушить боль в клокочущем сердце»{678}. Сам Снельман пережил императора лишь на несколько месяцев. Один из ведущих в будущем деятелей финского конституционализма[46], историк и сенатор Йохан Ричард Даниэльсон-Калмари написал две прочувствованные памятные речи, в которых выразил общее настроение, воцарившееся в стране. Называя императора разрушителем оков — как в России, так и в Финляндии, Даниэльсон-Калмари мрачными красками описывал печальное состояние экономики, национального дела и общей атмосферы в Финляндии до его восшествия на престол. «Но за зимой последовала весна, — восклицает автор, — …подул через всю Финляндию освежающий, освобождающий ветерок, сугробы растаяли, молодой, любимый народом князь пробудил надежды и призвал приступить к севу. Теперь у нас железные дороги, свои деньги, система народного образования, указ о языке 1863 г. и сейм — основа и краеугольный камень конституционализма. У нас теперь есть основа для национальной армии… Александра бесконечно любит народ Финляндии»{679}. В обеих своих речах Даниэльсон-Калмари неоднократно называет Александра князем, подчеркивая его особенный статус по отношению к Великому княжеству. Эта на первый взгляд несущественная деталь очень важна для понимания мировоззрения финляндских конституционалистов: в соответствии с уже упоминавшейся «теорией унии» русский царь был главой федеративного государства, состоявшего из России и Финляндии, — таким образом, для русских он являлся царем, а для финнов — лишь великим князем.

Даниэльсон-Калмари в своих мемориальных текстах неоднократно подчеркивает различие в отношении к Александру II в России и в Финляндии. Бесконечной любви и благодарности финнов он противопоставляет неблагодарность российских подданных. «Это рассказ о князе, — говорит автор, — который в большом восточном царстве подарил своему народу свободу и получил за это в награду смерть от руки убийцы»{680}. И вновь Даниэльсон-Калмари обращается к великой, краеугольной роли Александра в финской истории: «С помощью своего великого князя народ Финляндии развил свою национальность, он сейчас сильнее и более чем когда-либо исполнен национального сознания, и никогда более червь сомнения не разъест его жизненные силы. Его язык становится языком культуры… Александр II — покровитель нашей национальности, им вызвана к жизни наша форма правления»{681}. В этих словах Даниэльсона-Калмари в сжатой форме выражена вся суть сформировавшегося в историческом сознании финнов культа памяти Александра II как создателя и покровителя финской нации, охранителя финской конституции. И эта созданная в воображении финнов идеализированная фигура великого князя оказалась востребованной очень скоро — уже в 1880-х, а особенно в 1890-х гг., когда, по определению русской прессы, начался «поход на Финляндию».

О причинах возникновения, содержании, а также попытках решения так называемого финляндского вопроса написано много, и на этом сюжете мы не будем останавливаться подробно{682}.

Достаточно отметить, что подоплекой обострения отношений между державой и окраиной была неравномерность темпов модернизационных процессов, проходивших медленнее в метрополии и быстрее в Финляндии, а также высокая степень национальной мобилизации в Великом княжестве. Конфликт основывался на вполне конкретных геополитических, военно-стратегических, политических, экономических, культурных и других претензиях российской власти и консервативного лагеря к Финляндии, причем набор этих претензий в разные периоды варьировался. Например, в царствование Александра III раздражение вызывала особая финская государственность (и само использование финнами слова «государство»), существование таможенной границы и собственной золотой марки, наличие своей армии, а также отдельного финского почтового ведомства[47]. В годы правления генерал-губернатора Н.И. Бобрикова (1898–1904; в финской историографии этот период называется «первым периодом угнетения») к этим претензиям добавились неучастие финских новобранцев в общеимперской армии, ущемление прав русских граждан и русского языка в Великом княжестве, а также те настроения «сепаратизма», которые постоянно и с раздражением отмечались в русской прессе. После революции 1905–1907 гг. к прежним причинам неудовольствия прибавились новые, связанные с протестной активностью финнов в годы революции, а также с той помощью, которую в Финляндии получала русская оппозиция, и опасениями нелояльности финляндцев в случае надвигавшейся войны. Эти претензии вновь обострили «финляндский вопрос» и обусловили так называемый второй период угнетения (1907–1914).

Наступление на особые права Финляндии активизировалось в конце 1880-х гг., когда, по мнению Осмо Юссилы, сформировалась «программа демонтажа государственного развития Финляндии». Стояла задача повернуть вспять процессы национального становления, сделать Финляндию лишь одной из привилегированных губерний Российской империи{683}. Для этого, в частности, приступили к кодификации законов Финляндии для создания связи между российским и финляндским законодательством. Эту работу затормозила полная невозможность прийти к консенсусу, и решение вопроса осуществилось уже после смерти Александра III, в так называемом Февральском манифесте. Однако само «наступление» российской власти сильно обострило конфликт между метрополией и Великим княжеством. Масла в огонь подлил и «почтовый вопрос» — планы императора объединить почтовый, таможенный и финансовый институты Финляндии с соответствующими российскими ведомствами{684}. Частично Александр III успел осуществить свои намерения: в 1890 г. финская почтовая система была подчинена почтово-телеграфному департаменту Министерства внутренних дел России. Никакие протесты финского Сената на императора не подействовали. Общественное мнение Финляндии было крайне взбудоражено. Наконец, бурю протеста вызвала в Финляндии опубликованная в 1889 г. книга К.Ф. Ордина «Покорение Финляндии», в которой почти на тысяче страниц обстоятельно излагалась история завоевания края и критически анализировалась концепция унии. Финляндские национальные активисты не замедлили с изданием ответных сочинений. Эти сочинения активно распространялись за рубежом, ибо финские деятели поставили перед собой задачу склонить мировое общественное мнение на свою сторону{685}.

Во всей этой крайне взбудораженной атмосфере культ «хорошего царя», Александра II, поддерживавшего Финляндию и ее «особые права», начал принимать гипертрофированные формы. Апофеозом всеобщего преклонения и обожания стало празднество, устроенное в 1894 г. в честь открытия памятника Александру II на Сенатской площади. Идея создания монумента возникла уже через несколько недель после смерти императора, именно тогда финны начали по собственному почину собирать деньги на его возведение{686}. Через год, в конце февраля 1882 г., эту идею обсуждали на сейме, и оформленное вследствие этого обсуждения прошение об установке памятника было передано Александру III{687}. Высочайшее разрешение вместе с благодарностью было вскоре получено, и в августе того же года сейм выбрал специальную комиссию для проведения всенародной подписки, в которую вошло по два представителя от каждого сословия. Было решено установить памятник на самой главной площади столицы — Сенатской, и в 1884 г., когда основная сумма была уже собрана, объявили конкурс проектов, на котором первое место получила работа скульптора Йоханнеса Таканена, а на втором месте оказалась скульптурная группа, предложенная Вальтером Рунебергом. Комиссия приняла решение поручить обоим скульпторам совместно завершить работу, но на следующий год Таканен скончался и единственным создателем монумента стал Вальтер Рунеберг. К 1889 г. работу над проектом завершили и представили его на утверждение Александру III.

Согласно описанию, содержащемуся в послании императору, памятник должен был состоять из фигуры Александра II, окруженной скульптурными группами. «Статуя изображает императора, — говорится в описании, — в полной силе мужеского возраста, в 1863 г. при открытии сейма, в мундире лейб-гвардии Финского стрелкового батальона. Фигурные группы должны служить символическим выражением благотворного для края царствования незабвенного монарха. Группа с передней стороны отражает охранение закона и правового порядка, левая группа — преуспеяние науки и художеств, правая служит символическим изображением мира, а задняя группа выражает процветание культуры и земледелия». Высота статуи вместе с цоколем должна была составить 10 метров{688}. В Финляндии каждая из скульптурных групп получила особое название: Закон (Lex), Работа (Labor), Мир (Pax) и Свет (Lux). Отливка памятника была произведена во Франции. Общая стоимость монумента составила 280 тысяч марок, из которых 240 тысяч было собрано по всенародной подписке.

Открытие памятника в 1894 г. было приурочено ко дню рождения Александра II (17 апреля) и уже с самого начала задумано как манифестация во славу «конституционного монарха» и успехов финляндской независимости. Проект церемонии, насыщенный националистической атрибутикой, несколько раз редактировался и исправлялся российскими властями, пока не было достигнуто компромиссное решение{689}. Подготовка к событию шла по всей Финляндии. Как писал в своем сообщении для «Правительственного вестника» директор канцелярии генерал-губернатора, «приготовления к этому торжеству как в самом городе, так и по всему краю начались уже давно, и, судя по этим приготовлениям, можно было ожидать, что оно будет особенно грандиозно, но то, что привелось видеть, все же превосходило ожидания, так глубоко было впечатление от этого внешне простого торжества, но редкостного по единодушности и искренности высказанных при этом случае чувств любви и почитания народа к благословенной памяти своего обожаемого монарха»{690}.

Масштаб мероприятия был беспрецедентным. «Финский иллюстрированный журнал» («Suomen Kuvalehti*) писал: «29 февраля в нашей стране провели праздник, подобного которому у нас никогда не бывало»{691}. В отчете «Правительственному вестнику» говорится: «Стечение в Гельсингфорс народа, желавшего принять участие в этом торжестве, было громадно — оживление на улицах небывалое. Гостиницы и все частные квартиры в городе были переполнены гостями из провинции… несмотря на назначенные к этому дню два экстренных поезда, в вагонах трудно было добиться места. <…> Все почти сельские и городские общества послали своих представителей к этому торжеству в Гельсингфорс, а если прибавить, что здесь собраны теперь и земские чины нынешнего финляндского сейма, то можно поистине сказать, что весь финский народ присутствовал на торжестве через своих представителей»{692}. По прикидкам автора записки, в Хельсинки съехалось не менее 35 тысяч человек. Весь город был торжественно украшен.

Открытие памятника началось богослужением в Николаевской церкви, в котором участвовали как депутаты сейма, так и уполномоченные от своих общин со всех концов Финляндии. После богослужения его участники перешли из собора на площадь, которая была запружена народом. До отказа были забиты балконы, окна и даже крыши окружающих площадь домов. Генерал-губернатор Ф. Л. Гейден зачитал краткое приветствие императора, после чего покров с памятника был снят и прозвучали речи представителей городского и крестьянского сословий сейма, ланд-маршала — главы дворянского корпуса сейма, а также председателя городского правления Хельсинки, признанного вождя конституционалистов Лео Мехелина. Он, в частности, сказал: «Те права, которые предоставляют нам наши основные законы, укоренились в народном сознании, и в этой крепкой твердыне не могут быть нарушены какими-либо нападками, подобно тому, как скалы на наших берегах не могут быть сокрушены морскими волнами»{693}. Прозвучали гимн «Боже, царя храни» и песня, ставшая неофициальным гимном Финляндии — «Наша страна», к подножию памятника были возложены венки. Под торжественный марш мимо памятника прошли студенты и студентки, преклоняя перед ним знамена своих землячеств{694}. На этом церемония открытия была завершена.

Однако торжества продолжались. Помимо парадного завтрака у генерал-губернатора уже силами городского управления был устроен грандиозный обед на 1500 персон для депутатов сейма и представителей провинциальных общин, а беднякам за счет города раздавалось угощение. Вечером в парке Кайвопуйсто состоялось народное гулянье и был дан концерт, а также произносились речи о выдающейся роли Александра II в финской истории. «С наступлением сумерек, — писали «Московские ведомости», — весь город принял феерический вид. Не было в доме окна, где бы не горело свечей. Повсюду мелькали транспаранты с инициалами императора Александра II, бюсты покойного императора в роскошной зелени и цветах, залитые светом электрических ламп, газовые вензеля и звезды. Подобной иллюминации не запомнят даже старожилы Гельсингфорса»{695}.

Конечно, во многих тщательно продуманных деталях праздника были выражены идеи конституционализма и сепаратизма, владевшие умами финской элиты. Как с возмущением отмечалось в «Московских ведомостях», «финляндские “патриоты” употребили все усилия к тому, чтобы превратить это торжество в праздник финляндской “государственности”, в праздник “возрождения в Финляндии конституционного государственного устройства”»{696}. В речах постоянно звучало восхваление идей конституционализма, Александр II превозносился главным образом как царь, возродивший финскую парламентскую традицию. Распорядители-студенты украсили себя бантами национальных цветов — синего и белого, повсюду висели флаги с изображением финляндского герба. При этом почти не видно было российских флагов и напрочь отсутствовали листовки с русским текстом речи Александра III, тогда как переводы этой речи на финский и шведский языки раздавались всем желающим. Словом, открытие памятника Александру II стало грандиозной демонстрацией протестных настроений, овладевших к тому времени широкими слоями населения Финляндии. Сам памятник стал одним из символов финской государственности, конституционного устройства и самоуправления, а также представления финляндцев о «хорошем» царе, которое должно было служить живым укором ныне здравствующим монархам. Именно в таком качестве памятник на Сенатской площади и был использован чуть позже, в период, когда «поход на Финляндию» приобрел более жесткий и неотвратимый характер.

Этот период связан с именем последнего русского императора. Именно Николай II назначил генерал-губернатором Финляндии решительного сторонника унификации Н.И. Бобрикова, который «взял быка за рога» и инициировал издание так называемого Февральского манифеста. Манифест был подготовлен втайне от финляндцев и неожиданно издан 3 февраля 1899 г. Его суть заключалась в том, что общегосударственные законы, касающиеся также и Финляндии, равно как и финские законы, затрагивающие общегосударственные интересы, должны приниматься по решению Государственного совета и утверждаться императором. От сейма запрашивалось лишь заключение — таким образом, его роль сводилась до уровня совещательного органа. Финляндцы восприняли манифест как нарушение конституционных законов, как государственный переворот{697}.

С момента опубликования Февральского манифеста отношения российской власти и основной части финских политических сил перешли в стадию открытого конфликта. Доверие к царю, к слову, данному с самой вершины власти, было подорвано. Усугубило ситуацию демонстративное нежелание Николая II прислушаться к финскому общественному мнению. Он не принял представителей Сената, просивших подтверждения незыблемости конституционных прав, и, что было воспринято еще болезненнее, отказался принять в начале марта народную делегацию числом в пятьсот человек, которая везла царю так называемую Большую петицию. Этот документ подписала пятая часть населения Финляндии — более полумиллиона человек. Форма отказа Николая II была оскорбительной для членов депутации: он сообщил, что, разумеется, не примет их, хотя они и не виноваты, и приказал им отправляться домой. Если в Петербург направлялись верящие в справедливое решение и в большинстве своем лояльные просители, то возвращались оттуда оскорбленные и озлобленные люди. Финляндцы сплотились в единый фронт, готовые отстаивать свои права и противостоять власти, поправшей, по их мнению, их конституцию{698}. Началось движение пассивного сопротивления, одной из символических репрезентаций которого стало демонстративное поклонение памятнику Александру II.

Формы выражения протеста были разнообразными — от траурных облачений женщин до ежегодно проводившихся больших певческих праздников, являвшихся фактически формой скрытых манифестаций. Сам день объявления манифеста несколько лет особым образом «отмечался»: все окна городов затемнялись и «патрулировавшие» в этот день толпы добровольцев устраивали кошачий концерт под каждым освещенным окном. Наоборот, день рождения одного из деятелей национального возрождения, поэта Йохана Людвига Рунеберга, отмечали, помещая в каждом из окон горящую свечу{699}. Одним из эпицентров протестного манифестирования был монумент Александру II, который по особым дням становился объектом поднесения букетов и венков[48]. О том, как искусно использовался памятник русскому императору в протестных целях, повествует комплекс документов, хранящихся в архиве генерал-губернатора Финляндии{700}.

В записке от 1901 г. с возмущением констатировалось: «С 1899 года имеющийся в г. Гельсингфорсе памятник в Возе почившего Государя Императора Александра II стал, казалось бы, предметом сочувственных ему манифестаций, но, в сущности, он направлен против новой русской политики в крае. Ныне же, с усилением газетной цензуры, памятник стал предметом возложения венков со столь откровенно резкими надписями, которые никогда не были бы допущены на страницы газет и вполне заменяют передовицы “Nya Pressen” [Новая пресса]»{701}.[49] В деле содержится перечень разнообразных демонстративных акций, эпицентром которых был памятник Александру II. Так, 31 декабря 1900 г. к памятнику были возложены три венка в виде кантеле (финского национального музыкального инструмента), украшенных сине-белыми лентами с надписями в стихах на шведском языке. Помимо короткого текста «На память князю свободы» на лентах большого венка в форме кантеле была следующая надпись: «Сила для защиты законного права, мужество, чтобы сберегать разум, — это то, что хотят у нас похитить и не только у нас, но и у нового поколения. Но… никогда подобное учение не найдет доступа в наши умы! Только нашлись бы у нас мужество и сила! Ни господина, ни раба! Для трусости же — срам и могила! Это да будет лозунгом нынешнего времени! Государственные мужи, черпайте из этого источника!» Надпись на лентах малого венка в виде кантеле призывала верить, что наступит новый свежий и добрый день, когда насилие обратится в прах.{702}

Как видим, надписи на венках лишь в очень малой степени имели отношение к Александру II и отражали накал протестных настроений в финском обществе. По предположениям российских чиновников, 31 декабря было выбрано не случайно для этой вызывающей акции — это был последний день хождения внутри Финляндии запрещенных финских почтовых марок с собственным гербом. Финские марки должны были быть заменены российскими. Начиная с 31 декабря в течение нескольких последующих дней к памятнику постоянно приходили группы молодых людей, списывавших тексты с венков. Эти надписи широко расходились по стране и перепечатывались в самых неожиданных местах — например, на папиросных коробках.{703}

Финские полицейские никак не реагировали на эту акцию, хотя их управление находилось прямо напротив памятника. Наконец, по донесению начальника финляндского жандармского управления (которое было российским учреждением и находилось в прямом подчинении генерал-губернатора) 9 января белая лента с надписью была наконец снята финским полицмейстером, который, по возмущенному свидетельству жандармов, держал ее в руках «с деланно скорбной физиономией». Но на этом эпопея с венками не закончилась. На место снятой ленты «неизвестными лицами» были помещены обрывки бумажных лент, создававших впечатление, что ленты были срезаны, а не аккуратно сняты, и был пущен слух, что ленты обрезали русские жандармы, «чем, — подчеркивает документ, — еще более разжигается в толпе и без того сильная ненависть к нам».

Возложение венков к памятнику Александра II продолжалось. 18 февраля 1901 г. с утра у памятника обнаружился огромный венок, опять в виде кантеле. Он был декорирован лентами, на каждой из них была надпись. В этот раз одна из надписей была частично адресована непосредственно Александру II: «Поддерживаемый верным твоим финским народом, сражался ты и проливал кровь, о князь, — вот почему твое имя в постоянном блеске ярко сверкает для нас…» Далее автор этой надписи обращался к современникам с призывом бороться и не забывать заслуги отцов «тогда, когда недовольство, трусость и вина тяжело гнетут нынешних финнов»{704}.

Но особенно пышной была манифестация у памятника 28 февраля 1901 г., в день двадцатилетия гибели императора. Это было повторением подобной же «цветочной манифестации», проводившейся двумя годами ранее, после публикации Февральского манифеста. В этот день с 10 часов утра памятник начали украшать роскошными венками с надписями. Уже к двум часам дня весь цоколь памятника был завален венками — их было более двадцати. Чуть позже к памятнику прошествовали участники двух университетских хоров, которые исполнили перед собравшейся многотысячной толпой гимны финляндского национализма — «Моя земля» и «Саволакский марш». «Настроение публики, — отмечалось в отчете об этом событии, — было далеко не молитвенное, и вообще весь характер чествования почившего императора вовсе не соответствовал минуте»{705}.

Так историческая память об Александре II и его монумент встали в народном сознании финнов в один ряд с наиболее важными знаками и символами пассивного сопротивления. А поскольку к концу XIX — началу XX в. национальная мобилизация в Финляндии достигла своего апогея, пронизав практически все слои общества, народ проявлял и в этом редкостное единодушие. Об Александре II и его памятнике писали лучшие писатели, поэты и мыслители Финляндии. Мемориальное сочинение к открытию памятника было создано ведущим национальным писателем, мыслителем и философом Сакариасом Топелиусом, перу которого принадлежал катехизис финского национализма — «Моя страна» («Maamme kirja»). Топелиус подробно рассказал о жизни Александра II, его деяниях, визитах в Финляндию, а также об истории сооружения памятника. Он говорил об Александре II как об императоре, «который любил [Финляндию], который ее понимал и которому наша страна отдала в награду свою любовь»{706}. Уже упоминавшийся Даниэльсон-Калмари на торжественном обеде в честь открытия памятника Александру начал свою речь словами: «Он снова с нами! Несомый любовью, воздвигся он высоко над волнующимся людским потоком, и окружает его та жизнь, которую он пробудил. <…> Памятник, открытый нами сегодня, — наша память о прошлом и надежда на будущее»{707}.

Наконец, выдающийся финский поэт Эйно Лейно апеллировал к недавно воздвигнутому памятнику в одном из своих известнейших стихотворений «Туман над Хельсинки», опубликованном вскоре после выхода Февральского манифеста. Эти стихи — одно из наиболее выразительных произведений периода пассивного сопротивления. В стихотворении Лейно (его подстрочный перевод приводится в конце статьи) рисуется почти апокалиптическая картина — на Хельсинки наползает туман, не давая дышать, покрывая собою и выводя из действия основные государственные учреждения Финляндии. Уже утонули в тумане Дом сословий — место созыва сеймов, и Рыцарский дом — Дворянское собрание Финляндии, потемнели стены Сената. Лишь университет, Финляндский банк да памятник Александру II пока видны среди сгустившейся мглы. Конечно, расшифровка образной системы стихотворения очень проста: туман — русская власть, выводящая из строя все государственные институты Великого княжества. В контексте нашего сообщения важно другое: памятник Александру II ставится финским поэтом в один ряд с важнейшими символами национальной государственности Финляндии: зданиями сословного представительства, Финляндского банка, университета. Стихотворение Лейно, как, пожалуй, никакой другой из текстов его эпохи, показывает, сколь высокое место занимала фигура «любимого государя» Александра II в исторической памяти Финляндии в начале XX в.[50]

Туман пал на Финский залив,

Покрыл город, его улицы, церкви.

Этот ядовитый воздух

Забивается в рот, в нос, в легкие;

Народ бредет по улицам,

Бредет в тишине и тихо шепчет:

Настало время погибели, болезни.

Все давят ядовитые тучи,

Грудь теснит странная тяжесть,

Во мгле уже утонула Николаевская церковь,

Туман закрыл двери Дома сословий,

Скрыл прекрасный гребень кровли Рыцарского дома,

Потемнели стены Сената,

На своих местах пока

Один лишь университет, да Финляндский банк.

Но нет! Есть и другое! Смотри, еще стоит

Среди мглы памятник Александру II,

Стоит среди мглы покойный государь,

Любимый, желанный народом,

Смотри, еще сверкают сквозь туман

Глаза льва законности,

Еще реет пальмовая ветвь,

Лира звенит и серп свистит —

Перед всей Финляндией, всем народом.

Народ идет по улицам,

Идет, надеясь и шепча о своих надеждах.

Тогда доносится через площадь эхо шагов,

Шагов марширующих войск,

Тихий, четкий, металлический.

Прокричат: «Смирна-a!» И серые шинели

Помаячат секунду и исчезнут в тумане —

И вновь все, как прежде.

Народ безмолвно наблюдает,

И покрывается мглой памятник Александру II.

Форум участников конференции.

ПОЧЕМУ ТЕМА РЕФОРМ АЛЕКСАНДРА II НЕ ВОСТРЕБОВАНА СЕЙЧАС НАУЧНЫМ СООБЩЕСТВОМ И МАЛО (ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЮБИЛЕЯ) ВОСТРЕБОВАНА ОБЩЕСТВОМ?

Марина Витухновская-Кауппала

Я часто задумываюсь: почему историческая память народа России так несправедлива? Почему царь, осуществивший величайшие реформы, освободивший от рабского состояния более 20 миллионов человек, так мало привлекает к себе симпатии населения страны? Читая лекции, работая над исследованиями, я часто сверяюсь с данными социологов, в частности — об исторических предпочтениях россиян. Вот некоторые из результатов — тех, что касаются памяти об Александре II.

По данным Левада-центра за 2008 г. (вопрос звучал так: «Назовите самых выдающихся людей всех времен и народов»), Александр II даже не вошел в число первых 25. Его опередили не только Ленин, Сталин и Путин, но даже Брежнев, Есенин и, что совершенно за гранью моего разумения, Гитлер (см.: http://www.levada.ru/ press/2008090104.html). В том же году подобное исследование, но касательно деятелей только российской истории, проводил Фонд общественного мнения (ФОМ). Вот результат: Александр II оказался в аккурат на 25 месте («иностранцы» Наполеон, Эйнштейн и Гитлер, опередившие царя-освободителя в левадовском списке, здесь сошли с дистанции) (http://bd.fom.ru/rcport/map/istd2).

Мне кажется, что такое отношение к Александру II связано с тем, что на протяжении длительного времени по разным причинам так называемая историческая политика (т. е. политика построения исторической памяти) не нуждалась в его образе. Как показали в своем докладе Н.Н. Родигипа и М.А. Коркина, уже во времена Николая II фигура Александра II была практически выведена за скобки официальной идеологии, поскольку власть раздражал любой намек на реформы и тем более на либерализацию общества. Советская школа, воспитавшая основную часть нынешнего населения России, стояла на том, что Александр провел реформы вынужденно, под давлением революционной ситуации (см. доклад В.В. Ведерникова), а кроме того, освободил крестьян почти без земли. Вообще же советская идеологическая схема строилась в том числе и на отрицании идей либерализма, насмешливо-высокомерном отношении к либеральной идее и ее носителям (достаточно вспомнить ходульно-карикатурные фигуры кадетов — членов Временного правительства из фильмов об Октябрьской революции).

Короткий период перестройки и ранних 1990-х гг. не успел сформировать устойчивого представления о русском XIX в., так как историческая политика этого времени была нацелена прежде всего на отрицание советской истории. Хорошо об этом сказал в одном из выступлений член правления общества «Мемориал» Александр Даниэль: главный пафос либеральных политиков начала 1990-х состоял в том, чтобы как можно скорее забыть о советском прошлом и «не поворачиваясь идти вперед к товарищу Столыпину или к Петру I». Знаменательно, что вакантное в российской исторической памяти место реформатора занял с тех пор (и занимает по сей день) отнюдь не Александр II или, скажем, Сергей Витте, а олицетворение концепции консервативного реформаторства Петр Столыпин (образ, идеализированный в произведениях А. Солженицына и поныне крайне востребованный).

Наконец, за последние 20 лет в России сконструирована новая официальная историческая память. В историческом прошлом России подчеркиваются имперская и антизападная компонента, роль православия как цементирующего нацию института, чуждость и вредность либеральной мысли и соответствующих институтов. Как может такого рода историческая память соотноситься с памятью о реформах Александра II, таких, например, как создание земского самоуправления и суда присяжных или введение выборности университетского правления? Великие реформы вели к демократизации общественного сознания, они создали целый класс свободно и критически мыслящих людей. Как это может сочетаться с нынешним внедрением в умы представления о либеральных институтах как о «говорильне», а об оппозиции как о заведомо ущербных неудачниках, занятых исключительно самопиаром?

Приходится признать, что, поскольку время Великих реформ не соответствует магистральному направлению нынешней исторической политики, оно не привлекает внимания и как материал ни для произведений искусства, ни для медиа. Ни о царе-освободителе, ни о его времени не снимаются фильмы, которые могли бы сильно повысить его «рейтинг», не пишутся популярные книги (посмотрите, какое разнообразие книг о Сталине или об адмирале Колчаке на полках книжных магазинов!). Нет заказа на то, чтобы Александр II стал медиаперсоной, а раз так, нет инструментов, которые могли бы способствовать внедрению его образа в общественное сознание.

Наконец, приходится с сожалением отметить и некоторую дегуманизицию современного российского общества, и значительную утрату россиянами традиции семейной и местной памяти. Мне кажется, именно поэтому людей так мало волнуют не только освобожденные 150 лет назад крестьяне, но и загубленное Сталиным 80 лет назад население. Незнание, помноженное на равнодушие, — вот та почва, в которую можно внедрить любую конструкцию исторической памяти, из каких бы ложных посылов она ни исходила. Живя в Финляндии, я неоднократно отмечала, сколь отчетливо помнят потомки финских красных и белых периода Гражданской войны своих дедов и прадедов, их судьбу и их позицию в страшном конфликте, расколовшем страну. Совсем по-другому это выглядит в России. Приведу в качестве примера поразивший меня совсем недавно факт. Режиссер Андрей Смирнов снимал фильм «Жила-была одна баба», посвященный Тамбовскому восстанию, в Тамбовской области. Он спрашивал местных жителей (внуков восставших!) о тех событиях. Они не знали почти ничего! Единственный факт, известный этим людям, это расстрел местного председателя сельсовета «контрреволюционерами-антоновцами». Всё! И это — через 90 лет после событий. Можно ли удивляться тому, что память об Александре II так слабо теплится в душах и умах праправнуков освобожденных им крестьян!

Владимир Лапин

Как известно, в советской историографии внимание исследователей сосредоточивалось на «процессах» и «событиях», а люди — их участники — рассматривались исключительно как массы и деятели: государственные, военные, деятели науки и культуры, революционного и общественного движения. При этом круг лиц, стоявших «по ту сторону баррикад», был крайне ограничен, можно сказать — дозирован. Тексты большинства исторических трудов, написанных в 1930–1980-е гг., отличаются «безлюдьем», серьезные психологические характеристики в них крайне редки, влияние личных жизненных стратегий деятеля учитывается редко или крайне однобоко. Александр II оказался вне «разрешенного круга». В постсоветский период в первую очередь внимание историков привлекали фигуры, требовавшие своеобразной «реабилитации», — Павел I, Петр III, Николай I, Александр III, Николай II. Существовавший довольно туманный образ (и при этом не карикатурный) Александра II такого не требовал. Когда же в историографии наметилось оживление интереса к государственным деятелям прошлого как к живым людям, царь-освободитель оказался в тени своих Великих реформ. Иногда создается впечатление, что исследователей смущает несоответствие масштабов преобразований и преобразователя.

Александр Шевырев

Безразличие исторической памяти к Александру II и его эпохе объясняется, на мой взгляд, особенностями историографического наследия. Советская историография была отнюдь не индифферентна к эпохе Великих реформ, но при этом она совершенно не замечала самого Александра II. Разумеется, интерес к личности монархов искусственно сдерживался по идеологическим соображениям. Из династии Романовых серьезно заниматься можно было только Петром I в силу очевидной прогрессивности его деяний. Все остальные монархи были, по сути дела, под запретом. Но кое-какие работы просачивались сквозь цензурные решетки. Была работа Н.Я. Эйдельмана о Павле, монография П.А. Зайончковского об Александре III, поверхностные, где-то даже пасквильные, книги Н.П. Ерошкина и М.К. Касвинова о Николае II, но об Александре II не было ничего.

Реформы же были предметом достаточно серьезного изучения в советской историографии. Марксистская концепция, которая лежала в ее основе, была телеологична, представляя историю как движение к одной цели. А поскольку Великие реформы подвигали страну на путь капитализма, то в конечном счете они приближали страну, а вместе с ней и весь мир к этой цели. Практически все из Великих реформ достаточно обширно были отражены в литературе, в которой отмечались как буржуазная прогрессивность преобразований, так и их феодальная ограниченность. Но при этом Александра II в них не было совсем. Писать о нем осуждающе, как, скажем, о Николае I или Николае II, было бы не совсем справедливо, говорить же о нем хорошо, как о прогрессивном деятеле, как о человеке, который совершил великий акт освобождения, не вполне соответствовало классовому подходу, поэтому был избран такой компромиссный вариант: не говорить о нем вообще ничего.

Когда наступила современная эпоха, то началась переоценка личностей и деяний многих монархов. Историки и публицисты взялись реабилитировать Николая II, Александра III, Николая I, Павла I, Петра III, т. е. тех, чья репутация в советское время была однозначно негативной. А Александр II в реабилитации не нуждался, потому что его раньше как бы и не было. Достижением современной историографии стало простое человеческое внимание к его личности, к его сильным чувствам, к его трагической гибели.

Реформы же как раз нуждались в переосмыслении. Достаточно хорошо изученные с фактической стороны, они требовали новой интерпретации — уже вне рамок марксистской концепции. Однако телеологическая парадигма в исторической науке и в еще большей степени в историческом сознании сохраняется. Реформы, так или иначе, ставятся в соотношение с важнейшими поворотными вехами в большем или меньшем отдалении: с 1 марта 1881 г., с 1905 г., с Февральской революцией. Пересмотр в общественном сознании последнего события, признание за пим трагического, а по триумфального значения с неизбежностью требует подобного пересмотра и в отношении Великих реформ. Однако признать их трагической ошибкой пока не удается.

Амбивалентность восприятия Великих реформ блестяще отразила программа хора «Валаам», посвященная 150-летнему юбилею крестьянской реформы и 130-летней годовщине смерти Александра II. Она начиналась пафосным чтением Манифеста 19 февраля 1861 г. — гуманистического акта освобождения народа, а заканчивалась не менее пафосным возвещением Манифеста 29 апреля 1881 г. — трагического акта отрицания всего, что было совершено Александром II.

Сергей Любичанковский

На мой взгляд, реформы Александра II сегодня не находятся на периферии общественного внимания, хотя и в его фокус они, видимо, также не попадают. Дело в том, что обывателям присуще свойство искать в прошлом аналогии, причем аналогии упрощенные. Сегодня, в начале второго десятилетия XXI в., очевидной является востребованность в России опыта реформаторского курса не Александра II, а Александра III, не столько либерального, сколько консервативного поворота, связанного с укреплением государственности. Это, конечно, не значит, что Великие реформы подвергнуты сегодня какой-то общественной обструкции. Как раз наоборот, крестьянская, судебная и военная реформы 1860–1870-х гг. соотносятся в сознании миллионов наших граждан с бесспорными достижениями империи, способствовавшими ее выходу из кризиса и укреплению. Однако в современном обществе есть также понимание того, что даже ради самых благих целей нельзя было допустить торговли собственными территориями (продажа Аляски), приватизации стратегических объектов инфраструктуры (железные дороги), частичной утраты общественного порядка (террор, восстания окраин и пр.) и, я бы сказал, идеологического раскола социума.

Если ранее, в позднее советское время, большинство интеллигенции, устав от навязшей в зубах государственнической риторики и перестав видеть в ней смысл (который, видимо, все же присутствовал), готово было ради «перемен», которых «требуют наши сердца», гипотетически поступиться частью этих ценностей, ссылаясь, как правило, на временный характер таких уступок, то и опыт преобразования России Николая Палкина в почти что либеральный (так утверждали многочисленные публицисты и кое-кто из историков периода перестройки) режим Александра II казался главным историческим прецедентом для «новой России». Теперь, после всего пережитого и еще переживаемого, наше общество в массе своей настолько устало от либеральной (пусть даже часто — псевдолиберальной) демагогии последних двадцати пяти лет, под прикрытием которой происходили и экономические преступления, и развал государственности, и торговля национальными интересами, и разгул национализма, что любая ссылка на тот опыт подвергается сомнению, иногда даже вопреки здравому смыслу и известным фактам — и это вполне естественно. Иными словами, дискредитация либерально-реформаторской идеи в новейшей России, объективно имеющая место быть, отодвигает на задний план общественного сознания и весь тот исторический опыт, который ассоциируется с либеральным реформаторством.

Повторюсь, это не значит, что Великие реформы подверглись какому-то забвению. Так могут рассматривать современные процессы переоценки прошлого одни лишь ультрарадикальные либералы, для которых либерализм Александра II является единственно возможной базой оценки его деятельности. Таковых меньшинство, хотя иногда кажется, что «подавляющее меньшинство». Все же сегодня Александр II гораздо чаще трактуется не как либерал, а именно как. государственник (успехи в Средней Азии, отмена унизительного Парижского мира в части «нейтрализации» Черного моря), укрепивший армию и флот (военные реформы Милютина и вел. кн. Константина) и стремившийся к восстановлению справедливости (отмена крепостного права, введение суда присяжных и др.). В этом смысле Александр II принадлежит теперь столь же «коммунистам», сколь и «демократам».

Если же говорить о научной общественности, то в современной науке Великие реформы, признаваясь очевидным и закономерным шагом России вперед, вместе с тем оцениваются неоднозначно как с точки зрения их успешности, так и с точки зрения эффективности реализации задуманного. Фактически поставленный в более раннее время в историографии вопрос о так называемой половинчатости реформ и их влиянии на приближение революции и краха империи остался актуален и сегодня, хотя и формулируется в несколько иной терминологии. И одно только это позволяет понять, почему в научном сообществе реформы 1860–1870-х гг. не рассматриваются в качестве какого-то эталона, тем более эталона либеральных реформ.

В заключение хотел бы отметить, что одна из возможных перспектив более глубокого понимания эпохи Александра II, судя по представленным на нашей конференции докладам, лежит в плоскости изучения «человеческого измерения» реформаторского курса. В самом деле, уже давно было известно, что реформаторы того периода не представляли собой какой-либо единой общности, и их внутренние противоречия, зачастую не принципиальные, а просто карьерно-конъюнктурные, напрямую влияли на успех того или иного мероприятия. Сегодня же, как мне показалось, достаточно отчетливо было выявлено, что в целом ряде случаев и сам император, с которым мы обычно связывали функцию определителя стратегии преобразования страны, был на самом деле всего лишь «ведомым». В связи с этим представляется актуальным проведение работы по созданию определенной классификации реформаторов изучаемой эпохи с точки зрения выполняемой ими на реформаторском поле роли: условно говоря, это могли быть «стратеги глобального (общероссийского) уровня», «стратеги в конкретных отраслях», «идейные исполнители», «технические исполнители» и т. д. Думаю, вторая половина XIX в. все же не породила политика, аккумулировавшего в себе большинство этих ролей сразу, как это было, например, в эпоху Петра I. И это накладывало существенный отпечаток на характер, скорость и прочие характеристики реформ. Мне кажется, выявив конкретно-историческую структуру представленного в политической элите того времени баланса таких «ролей», мы сможем лучше понять реальные механизмы воплощения реформаторского курса в жизнь и придания ему определенной цельности, чего Александр II, безусловно, достиг. Такое исследование не будет, видимо, связано с идеологическими оценками Великих реформ как «либеральных» или «государственнических», при этом оно лучше раскроет путь реформаторов во власть, что может способствовать усилению интереса современного, во многом аполитичного, но при этом весьма сильно ориентированного на личный успех общества к изучаемой нами эпохе.

Олег Абакумов

Выбор поводов и фигур для властных юбилейных торжеств сугубо конъюнктурный. Это своеобразный посыл власти народу и одновременно способ погреться в лучах славы. Так, один политик вспоминает о юбилее крестьянской реформы, чтобы проинформировать подданных, что демократ именно он и что глобальные бла-бла реформы не за горами. Другой политик мнит себя Столыпиным и декларирует, что он — государственник, патриот, твердой рукой вершащий порядок и защищающий Россию.

С Александром II нынешним политикам состязаться как-то неловко. Ведь тогда появится понимание, что все глобальные нацпроекты всего лишь плохо видимые, но затратные нанореформы, структуры демократического общества все более приобретают черты имитационной демократии, судебная система пребывает в «дореформенном» состоянии с его назойливой административной опекой, а параллели с личной жизнью императора вообще политически неуместны.

Александр II не искал популярности, а осуществлял серьезные, коренные, в чем-то опережающие его время реформы. Его практические шаги породили недовольство как справа, так и слева. Социальная нетерпимость, слабость институтов гражданского общества, не сумевших обеспечить диалог с властью, предопределили трагическую развязку.

Относительно тезиса о «невостребованности» научным сообществом темы Великих реформ скажу, что, на мой взгляд, это не так, и наша конференция тому подтверждение. Это впечатление, видимо, результат общего кризиса, в котором пребывает модернизированная наука. К счастью, она не только жива, но и, глядя на результаты работы вашего университета, молодеет.

Юлия Сафронова

Мне кажется, что императору Александру II не везло — как при жизни, так и в последующей исторической памяти народа. В середине 1850-х, во время экономической разрухи и переживаемого позора проигранной Крымской войны, на фигуре только что взошедшего на престол правителя сфокусировались все прекраснодушные мечтания российского общества о грядущем золотом веке, который наступит по единому мановению царственной руки. Ирония ситуации заключалась в том, что изменения, последовательно претворявшиеся в жизнь монархом и его окружением, не способны были ни мгновенно создать новый порядок, ни хотя бы заменить произвол законом. Пережитки старого и недостатки нового, соединяясь, порождали общее недовольство, разрешение которого тщетно надеялись обрести в каждой следующей реформе. За двадцать шесть лет правления это ожидание вылилось в недовольство и раздражение, усугубившиеся революционным террором. Именно цареубийство 1 марта 1881 г., па мой взгляд, является причиной, почему Александр III так настойчиво стремился порвать с предыдущим царствованием и предать забвению реформы, бывшие его символом.

Не последнюю роль в посмертной судьбе Александра II в исторической памяти сыграли его личные качества, вернее, отсутствие каких-то выдающихся, запоминающихся черт: он не был тираном, как Иван Грозный, не брил собственноручно бороды и не спасал тонущих моряков в ледяной воде, как Петр I. Единственным «скандалом» в биографии царя-освободителя, кроме морганатического брака (примечательно, что именно про этот эпизод из жизни монарха снят фильм «Роман императора»), не забывшимся со временем, была только его трагическая смерть. В 1934 г., когда после убийства С.М. Кирова забвению были преданы народовольцы, Александр II отчасти разделил их участь: говорить и писать о нем, не упоминая обстоятельств смерти, было невозможно. Последующая «реабилитация» народовольческого сюжета в историографии интереса к жертве «Народной воли» не спровоцировала.

Сегодня, за пределами юбилейных славословий, Александр II остается столь же малозаметным и малоинтересным. Он не способен конкурировать с другими российскими монархами, поскольку не обладает будоражащими воображение эпизодами биографии или чертами характера, а место главной психологической загадки на русском троне прочно занято «северным сфинксом» — Александром I.

Владимир Ведерников

В истории Великих реформ особое место занимает период 1856–1859 гг., когда подготовка преобразований объединила в единое целое западников и славянофилов, представителей правительственных кругов и общественности. Это время, когда М.Н. Катков и великая княгиня Елена Павловна, М.П. Погодин и Н.Г. Чернышевский, Ю.Ф. Самарин и К.Д. Кавелин составляют одну команду. Не мифическая «революционная ситуация», а отсутствие ее позволило подготовить и осуществить освобождение крепостных, разработать взаимосвязанный комплекс экономических, социальных, политических, культурных преобразований. Но в 1859 г. положение меняется. Единый лагерь реформаторов распался. Из него выделилось радикальное крыло, представленное в России Н.Г. Чернышевским. Кстати, думаю, вовсе не случайно действие романа И.С. Тургенева «Отцы и дети», книги о расколе русского общества, происходит именно в 1859 г. В советской историографии долгое время именно революционная составляющая рассматривалась как главный двигатель реформы. Это, конечно, не так. Но несомненно и другое: Чернышевский входил в число деятелей эпохи, хотя не только консервативные, но и многие либеральные деятели эпохи Великих реформ рассматривали автора романа «Что делать?» исключительно в негативном контексте. Напомню очень яркую и очень пристрастную оценку Б.Н. Чичерина, данную им на рубеже XX столетия: «Многие доселе причисляют Добролюбова, Чернышевского и Кº к деятелям эпохи преобразований. Их можно считать деятелями разве только наподобие мух, которые гадят на картину великого художника» (Чичерин Б.Н. Россия накануне XX столетия. Берлин, 1900. С. 24–25). Вполне закономерно, что в истории изучения общественной мысли России сейчас наблюдается явный перекос в сторону исследования консерватизма и либерализма, которые в советской историографии изучались очень пристрастно. Но революционная (или в случае с Чернышевским скорее радикальная) традиция тоже заслуживает внимания. При этом литературное наследие русских радикалов нуждается в новом прочтении и переоценке. То, что раньше считалось проявлением «либеральных колебаний» А.И. Герцена (его обращения к императору, работа «К старому товарищу»), свидетельствует скорее о мучительном осознании противоречий эпохи. А прокламация «К барским крестьянам» (думаю, она все же вышла из-под пера Н.Г. Чернышевского) призывает не столько к черному переделу, сколько к борьбе за радикальную политическую реформу.

Пека Кауппала

Я хотел бы сконцентрироваться исключительно на том, как обстоит дело в Финляндии, т. е. на том, как и почему исследуют (или не исследуют) и комментируют (или не комментируют) реформы Александра II в Суоми.

В отношении Великих реформ следует помнить, что они не касались Финляндии, где было свое законодательство. И те главные вопросы, которые были призваны разрешить Великие реформы, перед Финляндией не стояли. Например, в Финляндии никогда не существовало крепостное право и, таким образом, освобождать крестьян было не нужно. В Финляндии действительно почти не исследуются Великие реформы, так как они не являются частью отечественной истории. История России XIX в. в той ее части, которая не связана с историей Финляндии, в наши дни не особенно привлекает внимание общества, и даже внимание историков. И остается открытым вопрос: существует ли какая-то особая причина для того, чтобы ситуация выглядела по-другому?

Если же говорить о реформах Александра II в Финляндии, о которых в этом сборнике упоминается в статье М. А. Витухновской-Кауппала, можно сказать, что представление об этих реформах как ученых, так и общества однозначно позитивное. Я лично не помню ни одного случая за всю мою жизнь, чтобы какой-либо финляндский деятель или просто гражданин осуждал бы их или принципиально критиковал. Даже с присвоением финскому языку статуса второго государственного наряду со шведским, которое тогда было принято негативно большой частью шведского населения, в настоящее время шведы совершенно примирились. Возможно также, что отсутствие значительных споров и разногласий в Финляндии по отношению к этим реформам стало причиной того, что их не исследовали так основательно, как они того бы заслуживали. Финляндские материалы, конечно, изучены основательно, но на стадию подготовки этих реформ в России пока не обращалось достаточного внимания.

Причины этого обстоятельства вряд ли лежат в политической плоскости. Скорее всего, причины можно найти в том, что использование материалов российских архивов значительно более трудоемко, чем работа в финских архивах, и знание русского языка у экспертов по истории Финляндии в XIX в. совершенно недостаточное. Для исследования остальных периодов истории Финляндии действительно нет крайней необходимости знать русский язык, и поэтому до сих пор историки не смогли привыкнуть к тому, что для изучения истории всего Великого княжества в XIX в. это является непременным условием.

Определенную роль в этом сыграла и старая традиция так называемого конституционализма, в соответствии с которой подчеркивалась автономность Финляндии или даже ее отдельность от России в XIX в. Она, конечно, не могла дать никакого особенного импульса для того, чтобы исследователи с энтузиазмом вгрызались в изучение финляндской политики российских императоров в свете российских архивных материалов. Правда, Национальный архив Финляндии сейчас выполняет большую программу по микрофильмированию архивных материалов из русских архивов, касающихся Финляндии. Будущее покажет, станет ли эта работа толчком для значительного прорыва в исследовании реформ Александра II в Финляндии.

Об авторах

Абакумов Олег Юрьевич — канд. ист. наук, доцент кафедры истории отечественного государства и права Поволжского института имени П.А. Столыпина Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ. Научные интересы: правительственная политика и общественная жизнь дореволюционной России. E-mail: abakumovoy@mail.ru.

Ведерников Владимир Викторович — канд. ист. наук, доцент кафедры истории Санкт-Петербургского государственного политехнического университета. Научные интересы: история общественной мысли и общественного движения второй половины XIX — начала XX в., история исторической мысли, национальный вопрос. E-mail: vedvlvik@mail.ru.

Витухновская-Кауппала Марипа Александровна — доцент Хельсинкского университета. Научные интересы: Финляндия и Карелия в имперской политике России, историческая память в Финляндии и России. E-mail: kauppala@saunalahti.fi.

Кауппала Пекка — доцент Хельсинкского университета. Научные интересы: Российский Север (история и современность), период НЭПа, Крымская война, теории развития. E-mail: kauppala@saunalahti.fi.

Коркипа Мария Андреевна — аспирант кафедры отечественной истории Омского государственного педагогического университета. Научные интересы: политическая история второй половины XIX — начала XX в. E-mail: mari-andre@yandex.ru.

Лапин Владимир Викентьевич — д-р. ист. наук, ведущий научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге. Научные интересы: военная история России XVIII — начала XX в., история Кавказа XIX в., история Кавказской войны, историческая память, технологическая история. E-mail: lapin.ww@yandex.ru.

Любичанковский Сергей Валентинович — д-р. ист. наук, ведущий научный сотрудник Поволжского филиала Института российской истории РАН, профессор кафедры истории России исторического факультета Оренбургского государственного педагогического университета. Научные интересы: история российской государственности, история пореформенной Российской империи, история Урала, методология истории. E-mail: svlubich@yandex.ru.

Патрушева Наталья Генриховна — канд. ист. наук, зав. сектором книговедения Отдела редкой книги Российской национальной библиотеки. Научные интересы: история цензуры в дореволюционной России. E-mail: patrusheva@nlr.ru.

Родигина Наталия Николаевна — д-р. ист. наук, профессор кафедры отечественной истории Новосибирского государственного педагогического университета. Научные интересы: интеллектуальная история второй половины XIX — начала XX в., история журналистики. E-mail: natrodigina@list.ru.

Сак Ксепия Васильевна — аспирант Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова. Научные интересы: императорская фамилия, социокультурная история России второй половины XIX — начала XX в. E-mail: ksenia.sak@gmail.com.

Сафронова Юлия Александровна — канд. ист. наук, сотрудник факультета истории Европейского университета в Санкт-Петербурге. Научные интересы: история революционного народничества, история терроризма, практики чтения нелегальной литературы. E-mail: jsafronova® eu.spb.ru.

Степанов Валерий Леонидович — д-р. ист. наук, ведущий научный сотрудник Института экономики РАН (Москва); профессор, факультет гуманитарных и социальных наук Российского университета дружбы народов (Москва); профессор, исторический факультет Рязанского государственного университета им. С.А. Есенина. Научные интересы: история России XIX — начала XX в., модернизация, внутренняя политика, экономика, финансы, реформы, либерализм, консерватизм. E-mail: valerij-stepanov@mail.ru.

Шевырев Александр Павлович — канд. ист. наук, доцент кафедры истории России XIX — начала XX в. исторического факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова. Научные интересы: внутренняя политика второй половины XIX в., Великие реформы, флот во второй половине XIX — начале XX в., историческая урбанистика, Петербург и Москва в XIX — начале XX в. E-mail: london7579@ yandex.ru.

Список сокращений

ГАОО — Государственный архив Оренбургской области

ГАРФ — Государственный архив Российской федерации

ГЖУ — Губернское жандармское управление

ИАОО — Исторический архив Омской области

МИДв — Министерство императорского двора

ОР РНБ — Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

ПСЗРИ — Полный свод законов Российской империи

РАН — Российская академия наук

РГАВМФ — Российский государственный архив военно-морского флота

РГИА — Российский государственный исторический архив

РО ИР ЛИ — Рукописный отдел Института русской литературы

ЦИАМ — Центральный исторический архив г. Москвы

Примечания

1

Покровский сочувственно цитирует высказывание Гольбаха, утверждавшего, что «в ужасных потрясениях, которые охватывают иногда политические общества и нередко подчиняют ниспровержение государства, не существует ни одного действия, ни одного слова, ни одной мысли, ни одного движения воли, ни одной страсти в действующих лицах, участвующих в революции, как в роли разрушителей, так и в роли жертвы, — которые не были бы необходимы, которые не действовали бы, как они должны действовать, которые не производили бы неминуемо следствий, которые они должны произвести, согласно положению, занимаемому действующими лицами в этой нравственной буре» (Покровский М.Н. Очерк истории русской культуры. С. 13).

2

Статья выполнена при поддержке РГНФ. Грант № 10–01–00034.

3

Serigneur (фр., устар.) — тот, кто обучает птицу пению.

4

Великий князь Николай Константинович (1850–1918) — сын Константина Николаевича.

5

Так в тексте.

6

«Я предпочел бы, чтобы мой сын умер раньше, чем стал поэтом» (фр.).

7

На то, что этот проект, по существу, предвосхищал учреждение земских начальников, созданных по закону 12 июня 1889 г., впервые обратил внимание П.А. Зайончковский (Зайончковский П.А. Отмена крепостного права в России. С. 122).

8

П.А. Валуев был министром внутренних дел (1861–1868), министром государственных имуществ (1872–1879), возглавлял Комитет министров (1879–1881).

9

П.А. Валуев — признанный мастер дневниковой эссеистики («Дневник»), известность всероссийского публициста принесла ему «Дума русского во второй половине 1855 года», оставил он свой след и в беллетристике (романы «Княжна Татьяна», «Лорин»).

10

Ср.: «Валуев был чрезвычайно себялюбив, всю жизнь лавировал, говорил не то, что думал, делал не то, что говорил…» (Левандовский А. «Уму нужен простор!» С. 140).

11

Это обстоятельство было поведано автору одним из дальних родственников Е.И. Барановского, известным конструктором И.К. Юноша-Шанявским, ныне покойным.

12

Речь идет о друге А.С. Пушкина, «добрейшем и милейшем человеке», по характеристике Е.И. Барановского.

13

Пятый класс «Табели о рангах», Ваше высокородие.

14

И.Ф. Паскевич (1782–1856) с 1831 г. был наместником царства Польского и светлейшим князем Варшавским.

15

Четвертый класс «Табели о рангах», Ваше превосходительство.

16

На тот момент Валуеву было 35 лет.

17

Таким образом, П.А. Валуев избавился от всех губернаторов, перечисленных сенатором Соловьевым.

18

В письме Е.И. Барановского есть такие фразы: «Если бы не чувство, по которому не уходят с поля во время сражения, то я, конечно, немедленно послал бы просьбу об отставке»; «Я буду счастлив отставкой моей достигнуть того, чтобы избавиться от клевет и доносов…»

19

Будущий шеф корпуса жандармов.

20

М.В. Авдеев (1821–1876) — прозаик, критик. В 1862 г. был заключен в Петропавловскую крепость, официально — за переписку с Н.В. и Л.Н. Шелгуновыми и М.М. Михайловым. Е.И. Барановский предлагает иную версию причины ареста. Кстати, именно он выхлопотал замену заключения ссылкой в Пензу, а затем и в родной Оренбург.

21

Для удобства в данной работе все акты, имевшие силу закона, — указы, подписанные императором, высочайшие повеления, высочайше утвержденные мнения Государственного совета — мы будем именовать «законами».

22

Все подсчеты произведены на основе подготовленных нами материалов для соответствующей части биобиблиографического словаря «Цензоры Российской империи, конец XVIII — начало XX века», готовящегося к изданию в Российской национальной библиотеке.

23

Отметим, что у 91 цензора происхождение определить не удалось.

24

Не удалось установить образование 59 цензоров.

25

Не удалось установить возраст 61 цензора.

26

Возраст ухода с цензорской должности 69 цензоров определить не удалось.

27

Неизвестен стаж восьми человек.

28

Скандинавизм означает стремление к созданию общескандинавского федеративного государства, которое включает в себя в том числе и Финляндию.

29

Большой передел (storskifte, по-фински — isojako) — шведская земельная реформа, начавшаяся с закона 1757 г. и имевшая своей целью замену традиционной чересполосицы компактными поселениями хуторского типа, которые включали в себя как земельные наделы в виде полей и лугов, так и лесные площади. После создания хутора крестьянин, как правило, строил дом посреди своего земельного владения. Эта новая структура поселений оказалась в северных природных условиях крайне эффективной. О роли большого передела в экономике Финляндии в сравнении с российским Севером см.: Kauppala P. The Russian North. The Rise, Evolution and Current Condition of State Settlement Policy. Helsinki, 1998 (Tutkimuksia pohjoisesta ulottuvuudesta, 2).

30

Клинге даже называет этот праздник «днем рождения Финляндии».

31

Подстрочный перевод M. Витухновской-Кауппала. В то время самым авторитетным финским поэтом был Йохан Людвиг Рунеберг (Johan Ludvig Runeberg). Во время Крымской войны постаревший Рунеберг не писал ничего, что было бы связано с политикой.

32

Abo, по-фински — Turku; Brahestad, по-фински — Raahe.

33

Uleaborg, по-фински — Oulu.

34

Барановский. Письмо из Финляндии //Русский инвалид. 1854. 4 июня. С. 1. Пока мы не можем определенно сказать, был ли этот Барановский тем самым Александром Николаевичем Барановским, который был столь важен для Александра II.

35

Автор уже несколько лет по поручению магистрата города Коккола занимается поиском реликвий времен Крымской войны, связанных с битвой при Халкокари. Известно, что взятые в этой битве трофеи (военный флаг Великобритании и пушка) были торжественно перевезены в Петербург в 1854 г. В 1920-е гг. властям города Коккола сообщили, что можно послать делегацию с тем, чтобы провести переговоры о возможности передачи этих предметов. Но финские власти не разрешили тогда посещение такой делегацией Советской России. Так этот вопрос остался нерешенным до конца XX в. Автор обращался в Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи, а также в Эрмитаж и из обоих музеев получил информацию о том, что эти реликвии в их фондах отсутствуют. Сейчас у автора есть гипотеза, что они могли бы находиться не там, где обычно хранятся военные трофеи. Возможно, Александр II в память об этом сражении хотел бы хранить эти предметы там, где он мог бы их видеть чаще, — может быть, в одном из дворцов. Автор будет благодарен за любую помощь в этом проекте.

36

Автор статьи — лейтенант Дрешер.

37

Отметим, что ни Матти Клинге (Клинге М. Имперская Финляндия), ни Осмо Юссила (Юссила О. Великое княжество Финляндское) в своих фундаментальных трудах по истории Финляндии даже не замечают эту столь важную, первую в качестве императора поездку Александра II в Финляндию.

38

В мировой истории часто можно встретить подобное поведение. Оно особенно характерно для молодых и энергичных монархов. Так, император Китая Гуансюй (правил с 1875 по 1908 г. — см.: Hoffmann R. Der Untergang des konfuzianistischen China. Vom Mandschureich zur Volksrepublik. Wiesbaden, 1980) может служить примером реформатора «а ля Александр II», но его реформы кончились еще более трагически.

39

Журналист Г.К. Градовский выразил в воспоминаниях похожее недоумение: «Ведь это был царь-освободитель, а не какой-нибудь Аракчеев (Градовский Г.К. Историко-политические очерки и статьи. Киев, 1908. С. 54).

40

Известная запись в дневнике А.С. Суворина со слов С.П. Боткина: «Александр II, отправляясь на смотр 1 марта, с которого он вернулся мертвым, повалил Юрьевскую на стол и…» (Суворин А.С. Дневник. С. 376).

41

Предыдущий созыв сейма был осуществлен еще при Александре I, в 1809 г., когда Финляндия была еще не официально присоединенной к России, а оккупированной территорией.

42

Заседания сейма длились с 15 сентября 1863 г. по 15 апреля 1864 г.

43

Теория унии — учение, в соответствии с которым Александр I при присоединении Финляндии заключил с ней «персональную унию» о союзнических отношениях, и таким образом Финляндия по Фридрихсгамскому мирному договору стала отдельным государством со своей формой правления. Объединяла Финляндию и Россию по этой концепции только власть единого «принципала», царя, который был одновременно русским императором и финским великим князем.

44

Юссила указывает, что финскими конституциями называли законы Густава III — Форма правления 1772 г. и Акт соединения и безопасности 1789 г. (Юссила О. Великое княжество Финляндское. С. 280).

45

В Финляндии время исчислялось по григорианскому календарю.

46

Конституционализмом в финской истории называется политическое направление, возникшее как реакция на унификаторскую политику двух последних царствований и придерживавшееся идеи жесткой охраны финского конституционного устройства.

47

Известна резолюция императора от декабря 1889 г. на докладах Императорского финляндского сената: «Я прочел все эти докладные записки и поражен, о чем идет речь, об части русской Империи или об иностранном государстве? Что же это наконец Россия принадлежит или составляет часть Финляндии или В. К. Финляндское принадлежит Российской Империи?» (фотокопия автографа Александра III воспроизведена в кн.: Юссила О. Великое княжество Финляндское. С. 470).

48

Для манифестирования возле памятника было выбрано три дня (приводим даты по григорианскому календарю): 3 марта — день подписания Александром II подтверждения обещаний, данных финнам Александром I, 13 марта — день смерти императора, а также 29 апреля — день его рождения.

49

«Nya Pressen» — орган свекоманов-конституционалистов.

50

Впервые стихотворение было опубликовано в сборнике «Ajan aalloilla» за 1899 г.

Ссылки

1

Медушевский А. Н. Великая реформа и модернизация России // Российская история. 2011. № 1. С. 3–27.

2

Горская Н.И. Свободный крестьянин перед мировым и волостным судом (местная юстиция в 1860–1880 гг.) // Российская история. 2011. № 1. С. 28–41; Корелин А.П. Аграрный сектор в народнохозяйственной системе пореформенной России (1861–1914) // Там же. С. 42–56; Давыдов М.А. Статистика землеустройства в ходе Столыпинской аграрной реформы 1907–1915 // Там же. С. 56–73; Нефедов С. А. К дискуссии об уровне потребления в пореформенной и предреволюционной России // Там же. С. 73–86; Белянин Д.Н. Переселение крестьян в Сибирь в годы Столыпинской аграрной реформы // Там же. С. 86–95.

3

Христофоров И.А. Между частным и казенным: крестьянская реформа в государственной деревне, либеральная доктрина и споры о собственности // Российская история. 2011. № 2. С. 93–109.

4

Большакова О.В. Между двумя юбилеями: англоязычная историография отмены крепостного права // Российская история. 2011. № 4. С. 14–26.

5

Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права в России. М., 2011.

6

Фридман М.Б. Отмена крепостного права в Белоруссии. Минск, 1958; Филиппов Р.В. Реформа 1861 г. в Олонецкой губернии. Петрозаводск, 1961; Бородавкин А.П. Реформа 1861 г. на Алтае. Томск, 1973? Топчий А.Т. Крестьянская реформа в Сибири. Томск, 1979.

7

Кащенко С.Г. Реформы 13 февраля 1861 г. в Санкт-Петербургской губернии. Л., 1990; Кащенко С.Г. Отмена крепостного права в Псковской губернии: Опыт компьютерного анализа условий реализации крестьянской реформы 19 февраля 1861 г. СПб., 1996; Кащенко С.Г. Отмена крепостного права в столичной губернии: Из истории государственных реформ в России 2-й половины XIX в. СПб., 2002; Кащенко С.Г. Освобождение крестьян на Северо-Западе России. Экономические последствия реформы 19 февраля 1861 года. М., 2009.

8

Захарова Л.Г. Великие реформы 1860–1870-х годов: поворотный пункт российской истории? // Отечественная история. 2005. № 4. С. 151–167.

9

Захарова Л.Г. Великие реформы 1860–1870-х годов… С. 165.

10

Готрелл П. Значение Великих реформ в истории экономики России // Великие реформы в России. 1856–1874 / Под ред. Л.Г. Захаровой. Б. Эклофа, Дж. Бушнелла. М., 1992. С. 124.

11

Большакова О.В. Между двумя юбилеями: англоязычная историография отмены крепостного права. С. 23.

12

Там же. С. 23.

13

Головачев А.А. Десять лет реформ. СПб., 1872. С. 389.

14

Там же. С 5.

15

Джаншиев Г.А. Эпоха великих реформ. СПб., 1907.

16

Корнилов А.А. Курс истории России XIX в. М., 1912. Ч. II. С. 131, 195.

17

Там же. С. 267.

18

Котляревский Н.А. Канун освобождения, 1855–1861. Пг., 1916. С. 2.

19

Там же. С. 45.

20

Там же. С. VII.

21

Плеханов Г.В. «Освобождение» крестьян (справка к пятидесятилетию) // Сочинения: В 24-х т. М.; Л., 1927. Т. XXIV. С. 29.

22

Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен: В 4-х т. М., 1934. Т. 4. С. 48.

23

История России в XIX веке. М., 1908. Т. III. С. 74, 115.

24

Герцен А.И. Революция в России // Колокол. 1857. 1 августа.

25

Ленин В.И. Поли. собр. соч. М., 1967. Т. 5. С. 30.

26

Подробнее см.: Левин Ш.М. Очерки по истории русской общественной мысли. Вторая половина XIX — начало XX в. Л., 1974. С. 46.

27

Ленин В.И. Полн. собр. соч. М., 1968. Т. 20. С. 179.

28

Там же. С. 167.

29

Ленин В,И. Полн. собр. соч. Т. 20. С. 173.

30

О взглядах М.Н. Покровского подробнее см.: Чернобаев А.А. «Профессор с пикой», или Три жизни историка М.Н. Покровского. М., 1992.

31

Милюков П.Н. Воспоминания (1859–1917) / Сост. М.Г. Вандалковская. М., 1990. Т. 1.С. 113–114.

32

Покровский М.Н. Очерк истории русской культуры. Курск, 1924. С. 13.

33

Покровский М.Н. Очерк истории русской культуры. С. 7.

34

Там же.

35

Там же. С. 57.

36

Покровский М.Н. Русская история в самом сжатом очерке. М., 1933. С. 104–109.

37

Покровский М.Н. Предисловие // Пугачевщина: В 3-х т. Т. 1: Из архива Пугачева (манифесты, указы и переписка) / Под ред. С.Г. Томсинского и Г.Е. Мейерсона. М.; Л., 1926. С. 4–13.

38

Покровский М.Н. Неправда об историках-марксистах // Историк-марксист. 1927. №3. С. 219.

39

Сталин И.В. О задачах хозяйственников // Сочинения. М., 1951. Т. 13. С. 29–31.

40

Покровский М.Н. Чернышевский // Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен. Т. 4. С. 289.

41

Покровский М.Н. Чернышевский. С. 295–304.

42

Рабочий класс России от зарождения до начала XX века. М., 1989. С. 202.

43

Покровский М.Н. Ленин и история // Покровский М.Н. Историческая наука и борьба классов. М.; Л., 1933. Вып. 2. С. 284–293.

44

Подробнее см.: Ведерников В.В. Концепция революционной ситуации в творчестве М.Н. Покровского // Освободительное движение в России: Сборник научных трудов. Вып. 23. Саратов, 2009. С. 149–155.

45

Пионтковский С. А. Очерк истории СССР XIX и XX веков. М.; Л., 1935. С. 106.

46

Пионтковский С.А. Очерк истории СССР XIX и XX веков. С. 80.

47

Сталин И.В., Жданов А.А., Киров С.М. Замечания по поводу конспекта учебника по «Истории СССР» // Историк-марксист. 1936. № 1. С. 5–6.

48

Радек К. Недостатки исторического фронта и ошибки школы Покровского // Борьба классов. 1936. № 3. С. 30.

49

Милюков П.Н. Величие и падение Покровского // Современные записки. 1937. Т. 65. С. 381.

50

Сталин И.В. Речь на Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников // Сочинения. М., 1951. Т. 13. С. 239–240.

51

Постановление жюри правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3 и 4 классов средней школы по истории СССР // Историк-марксист. 1937. № 3. С. 141.

52

Бухарин Н. И. Нужна ли нам марксистская историческая наука? // Известия. 1936. 27янв.

53

Мороховец Е. Крестьянская реформа 1861 г. в освещении М.Н. Покровского // Против исторической концепции М.Н. Покровского. М.; Л., 1939. Ч. 1. С. 404.

54

История СССР. Т. II: Россия в XIX веке / Под ред. М.В. Нечкиной. М., 1940. С. 384–428.

55

Нечкина М.В. Революционная ситуация в России в исходе 1850 — начале 1860-х годов // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1960. Т. 1. С. 12; Рудницкая Е.Л., Смирнова А.Ф. К изучению революционной ситуации в России конца 50-х — начала 60-х годов XIX в. // Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС: История СССР. М., 1962. С. 235; Революционная ситуация в России в середине XIX века / Под ред. академика М.В. Нечкиной. М., 1978. С. 15.

56

Дмитриев С.С. Из дневников С.С. Дмитриева / Публ. Р.Г. Эймонтовой // Отечественная история. 1999. № 4. С. 118 (запись от 2 окт. 1951 г.).

57

Нечкина М.В. Н.Г. Чернышевский в годы революционной ситуации (к анализу источников темы) // Исторические записки. М., 1941. Т. 10. С. 18.

58

Казьмин Б.П. П.Г. Заичневский и «Молодая Россия». М., 1932.

59

Нечкина М.В. Чернышевский в годы революционной ситуации… С. 35.

60

Дмитриев С.С. Из дневников С.С. Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 3. С. 164 (запись от 24 мая 1950 г.).

61

Двадцать пять лет исторической науки в СССР. М.; Л., 1942.

62

Из публицистического наследия Н.П. Огарева / Публ. и вступит, статья Б.П. Козьмина// Литературное наследство. Т. 39/40. М., 1941. С. 289–317.

63

Козьмин Б.П. Поездка Н.Г. Чернышевского в Лондон в 1859 г. и его переговоры с Герценом // Козьмин Б.П. Литература и история. М., 1981. С. 38–74. См. также: Козьмин Б.П. Выступление Герцена против «Современника» в 1859 г. // Козьмин Б.П. Из истории революционной мысли в России. Избранные труды. М., 1961. С. 606–636.

64

Нечкина М.В. Н.Г. Чернышевский и А.И. Герцен в годы революционной ситуации(1859–1861) (Первый ответ Б.П. Козьмину) // Нечкина М.В. Встреча двух поколений. М., 1980. С. 245.

65

Об историческом наследии Б.П. Козьмина подробнее см.: Твардовская В. А. Б.П. Козьмин. Историк и современность. М., 2003.

66

История СССР. Россия в период победы и утверждения капитализма (1856–1894). Ч. 1: Социально-экономическая и политическая история: материалы к обсуждению. М., 1952. С. 17–22.

67

Там же. С. 84–103.

68

Там же. С. 37.

69

Зайончковский П.А. Отмена крепостного права в России. М., 1968. С. 41–42, 100.

70

Зайончковский П.А. Проведение в жизнь крестьянской реформы 1861 г. М., 1958. С. 77, 131–134.

71

Зайончковский П.А. Отмена крепостного права в России. С. 104.

72

Зайончковский П.А. Проведение в жизнь… С. 134.

73

Нечкина М.В. Реформа как побочный продукт революционной борьбы (к методологии изучения реформы) // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1962. Т. 2. С. 14. О роли школы П.А. Зайончковского и оценку его разногласий с М.В. Нечкиной см.: Глисон Э. Великие реформы в послевоенной историографии // Великие реформы в России, 1856–1874. М., 1992. С. 14–17.

74

Русско-польские революционные связи: В 2-х т. М., 1963; Общественно-политическое движение на Украине: В 2-х т. Киев, 1963–1964; Авейде О. Показания и записки о Польском восстании 1863 г. Оскара Авейде. М.; Wrocław, 1961, и др.

75

Нечкина М.В. Революционная ситуация в России в исходе 1850 — начале 1860-хгодов //Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. Т. 1. С. 11.

76

Нечкина М.В. Реформа как побочный продукт революционной борьбы… С. 16–17.

77

Герасимова Ю.И. Кризис правительственной политики в годы революционной ситуации и Александр II (по документам личного архива) // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. Т. 2. С. 94–95.

78

Левин Ш.М. Общественное движение в России в 60–70-е годы XIX в. М., 1958. С. 55.

79

Бестужев И.В. Крымская война и революционная ситуация // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1963. Т. 3. С. 189–212.

80

См.: Дружинин Н.М. «Журнал землевладельцев» (1858–1860 гг.) // Дружинин Н.М. Избранные труды: Социально-экономическая история России. М., 1987. С. 5–97; Покровский М.Н. О научно-исследовательской работе историков // Там же. С. 406–410.

81

См.: Дружинин Н.М. О периодизации истории капиталистических отношений в России; О периодизации истории капиталистических отношений в России (к итогам дискуссии) // Там же. С. 147–203.

82

Дружинин Н.М. Первый демократический подъем в России и отмена крепостного права // СССР с древнейших времен до наших дней: В 12-ти т. М., 1968. Т. 5. С. 17–67, 78–91.

83

Из наиболее значительных работ см.: Левин Ш.М. Общественное движение в России в 60–70-е годы XIX в.; Сладкевич Н.Г. Очерки истории общественной мысли России в конце 50-х — начале 60-х годов XIX в. (Борьба общественных течений в годы первой революционной ситуации). Л., 1962; Китаев В.А. От фронды к охранительству. Из истории либеральной мысли 50–60-х. М., 1972; Розенталь В.Н. Идейные центры либерального движения в России накануне революционной ситуации // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. Т. 3; Попов И.П. Из истории общественного движения в России в годы революционной ситуации. Рязань, 1976.

84

Революционная ситуация в России в середине XIX в. С. 141.

85

Там же. С. 153, 156.

86

Революционная ситуация в России в середине XIX в. С. 416.

87

Володин А.И., Корякин Ю.Ф., Плимак Е.Г. Чернышевский или Нечаев? М., 1976.

88

См.: Плитак Е.Г. На войне и после войны: Записки ветерана. М., 2005. С. 145–148.

89

Подробнее см.: Большакова О.В. П.А. Зайончковский и его американские ученики // Отечественная история. 2004. № 4. С. 92–107.

90

Adler Ch. «The Revolutionary Situation 1859–1861»: The Uses of Historical Conception // Canadian Slavic Studies. Montreal, 1969. Vol. 3. N 2.

91

Emmons T. The Russian Landed Gentry and the Peasant Emancipation of 1861. Cambridge, 1968.

92

Field D. The End of Serfdom: Nobility and Bureaucracy in Russia, 1855–1861. London, 1976. P. 3.

93

Field D. The End of Serfdom… P. 52.

94

Современную оценку работ зарубежных авторов см.: Павловская А.В. Отмена крепостного права глазами Запада. М., 1996; Большакова О.В. Бюрократия, реформы и контрреформы в России (1855–1894) в освещении англоязычной историографии: Автореф. дис…. канд. ист. наук. М., 2001; Бюрократия и Великие реформы в России (1860–70-е гг.). Современная англо-американская историография. М., 1996.

95

Захарова Л. Г. Field O. The End of Serfdom [Реферат] // Общественные науки за рубежом: Реферативный журнал. 1977. Сер. 5: История. № 5. С. 53–55.

96

Захарова Л.Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России. М., 1983. С. 6.

97

Там же. С. 105.

98

Там же. С. 105–109.

99

Об обстоятельствах, связанных с изданием монографии, подробнее см.: Захарова Л.Г. Путь к теме// Захарова Л.Г. Александр II и отмена крепостного права в России. М., 2011. С. 5–32.

100

Рибер А.Дж. Групповые интересы в борьбе вокруг Великих реформ // Великие реформы в России. 1856–1874 / Под ред. Л.Г. Захаровой, Б. Эклофа, Дж. Вушнелла. М., 1992. С. 44.

101

Там же. С. 52.

102

Обзор работ комитета, учрежденного в 1850 г. для составления Морского устава. СПб., 1853. С. 6–7.

103

Головнин А.В. Записки для немногих. СПб., 2004. С. 38–39.

104

Стафёрова Е.Л. А.В. Головнин и либеральные реформы в просвещении (первая половина 1860 гг.). М., 2007. С. 35.

105

Головнин А.В. Записки для немногих. С. 28.

106

Там же. С. 67.

107

Милютин Д.А. Воспоминания. 1843–1846. М., 2000. С. 138.

108

Там же. С. 139.

109

Головнин А.В. Записки для немногих. С. 48.

110

Стафёрова Е.Л. А.В. Головнин и либеральные реформы. С. 118.

111

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 9 (21) сентября 1856 г. // РГАВМФ. Ф. 224. Он. 1. Д. 331. Л. 43 об.

112

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 28 августа 1862 г. // Там же. Д. 336. Л. 17.

113

Вел. кн. Константин Николаевич — А.В. Головнину. 19 июля 1881 г. // ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Д. 1118. Л. 14об.-15об.

114

Долгоруков П.В. Петербургские очерки. М., 1934. С. 383–384. ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 2903. Л. 11 об.

115

Там же. Л. 203.

116

Шестаков И.А. Полвека обыкновенной жизни // ОР РНБ. Ф. 856. Ед. хр. 2. С. 363–364.

117

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 7(19) сентября 1856 г. // РГАВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 331. Л. 41–41 об.

118

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 9 (21) сентября 1856 г.// Там же. Л. 44.

119

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 12 июня 1860 г. // Там же. Д. 334. Л. 31. Там же. Л. 31 об.

120

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 26 июня (8 июля) 1861 г.//Там же. Д. 335. Л. 77.

121

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 7 июля 1860 г. // РГАВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 334. Л. 58.

122

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 21 июля 1860 г. // Там же. Л. 63 об.

123

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 7 июля 1860 г. // Там же. Д. 334. Л. 58 об.

124

Воронин В.Е. Великий князь Константин Николаевич: становление государственного деятеля. М., 2002. С. 172.

125

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 3/15 июля 1861 г. // РГАВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 335. Л. 87.

126

Там же. Л. 85.

127

Головнин А.В. Материалы для жизнеописания царевича и великого князя Константина Николаевича. СПб., 2006. С. 157.

128

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 2 июля 1860 г. // РГАВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 334. Л. 54–55.

129

Головнин А.В. Материалы для жизнеописания царевича и великого князя Константина Николаевича.

130

Головнин А.В. Материалы для жизнеописания царевича и великого князя Константина Николаевича.

131

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 2 июля 1860 г. // РГАВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 334. Л. 54–54 об.

132

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 2/14 августа 1861 г. // Там же. Д. 335. Л. 98 об.

133

Головнин А.В. Материалы для жизнеописания царевича и великого князя Константина Николаевича. С. 188.

134

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 16 июня 1860 г. // РГАВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 334. Л. 34.

135

Вел. кн. Константин Николаевич — А.В. Головнину. 19 июня 1860 г. // OP РНВ. Ф. 208. Ед. хр. 53. Л. 6.

136

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 23 июня 1860 г. // РГАВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 334. Л. 43.

137

А.В. Головнин — вел. кн. Константину Николаевичу. 28 августа 1862 г. // Там же. Д. 336. Л. 17.

138

Вел. кн. Константин Николаевич — А.В. Головнину. 10 (22) октября 1862 г. // ОР РНБ. Ф. 208. Ед. хр. 55. Л. 4.

139

Вел. кн. Константин Николаевич — А.В. Головнину. 19 июля 1881 г. //ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Д. 1118. Л. 14 об.-15 об.

140

Шестаков И.А. Полвека обыкновенной жизни. Воспоминания (1838–1881 гг.). СПб., 2006. С. 199.

141

Арсеньев Д.С. Из записок адмирала Д.С. Арсеньева // Русский архив. 1910. №11. С. 408.

142

Головнин А.В. Материалы для жизнеописания царевича и великого князя Константина Николаевича. С. 154.

143

Там же. С. 155.

144

Там же. С. 54.

145

Кони А.Ф. Александр Васильевич Головнин //За последние годы. СПб., 1896. С 402.

146

Элиас Н. Придворное общество. Исследования по социологии короля и придворной аристократии. М., 2002. С. 10.

147

Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. М., 2006. С. 547.

148

ОР РНБ. Ф. 208. Д. 13. Л. 14 об.

149

Рейтерн М.Х. Денежное счетоводство французского морского ведомства // Морской сборник. 1859. № 1. С. 1–49; Он же. Счетоводство прусского морского ведомства // Там же. 1859. № 3. С. 149–162; Он же. Влияние экономического характера народа на образование капиталов // Там же. 1860. № 5. С. 55–72; Он же. Докладные записки о финансовом положении России, представленные великому князю Константину Николаевичу // Река времен. М., 1996. Кн. 5. С. 174–198.

150

КуломзинА.Н., Рейтерн-Нолькен В.Г. М.Х. Рейтерн: биографический очерк. С приложениями из посмертных записок М.Х. Рейтерна. СПб., 1910. С. 9, 191.

151

Головнин А.В. Записки для немногих. СПб., 2004. С. 391–393.

152

Судьбы России: доклады и записки государственных деятелей императорам о проблемах экономического развития страны (вторая половина XIX в.) / Подг. Л.Е. Шепелев. СПб., 1999. С. 107–159.

153

Об этой записке М.Х. Рейтерна см. подробнее: Чернуха В.Г. Программная записка министра финансов М.Х. Рейтерна (сентябрь 1866 г.) // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1978. Т. X. С. 269–284.

154

Гейман В.Г., Кочаков Б.М. Письма А.В. Головнина к Н.В. Ханыкову // Исторический архив. М.; Л., 1950. Т. 5. С. 354.

155

Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел: В 2-х т. М., 1961. Т. 1. С. 155–156.

156

ОР РНБ. Ф. 208. Д. 13. С. 14 об.

157

См.: Куломзин А.Н., Рейтерн-Нолькен В.Г. М.Х. Рейтерн: биографический очерк. С. 184.

158

См.: Попов А.Л. Из истории завоевания Средней Азии // Исторические записки. М., 1940. Т. 9. С. 210.

159

См.: Болховитинов Н.Н. Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834–1867. М., 1990. С. 329.

160

Головнин А.В. Записки для немногих. С. 481.

161

Куломзин А.Н., Рейтерн-Нолькен В.Г. М.Х. Рейтерн: биографический очерк. С. 158–167.

162

Куломзин А.Н., Рейтерн-Нолькен В.Г. М.Х. Рейтерн: биографический очерк. С. 184–186,189–191; Милютин Д.А. Дневник. 1876–1878 / Под ред. Л.Г. Захаровой. М., 2009. С. 134.

163

Куломзин А.Н., Рейтерн-Нолькен В.Г. М.Х. Рейтерн: биографический очерк. С. 168–170, 187, 191.

164

Там же. С. 170–180; Милютин Д.А. Дневник. 1876–1878. С. 192. Милютин Д.А. Дневник. 1876–1878. С. 232.

165

Куломзин А.Н., Рейтерн-Нолькен В.Г. М.Х. Рейтерн: биографический очерк. С. 191–192.

166

«Финансовое духовное завещание» М.Х. Рейтерна см.: Судьбы России. С. 160–172.

167

Куломзин А.Н., Рейтерн-Нолькен В.Г. М.Х. Рейтерн: биографический очерк. С. 193–194.

168

О династических традициях российской монархии более подробно см.: Уортман Р. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии: В 2-х т. М., 2004; о династических представлениях Николая I см.: Николай I и создание династического сценария // Уортман Р. Сценарии власти. Т. 1. С. 336–543.

169

Свод законов Российской империи. СПб., 1912. Кн. 1. Т. 1–3. С. 17.

170

Более подробный анализ «Учреждения об императорской фамилии» с точки зрения законодательства см.: Иванова Н.А., Желтова В.П. Сословное общество Российской империи (XVIII — начало XX века). М., 2009. С. 21–84.

171

О реформаторской деятельности великого князя Константина Николаевича см.: Воронин В.Е. Русские правительственные либералы в борьбе против «аристократической партии» (середина 60-х — середина 70-х гг. XIX в.). М., 2009; Он же. Русская самодержавная власть и либеральная правительственная группировка в условиях политического кризиса (конец 70-х — середина 80-х гг. XIX в.). М., 2010; Шевырев А.П. Русский флот после Крымской войны: Либеральная бюрократия и морские реформы. М., 1990.

172

1857–1861. Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. Дневник великого князя Константина Николаевича / Под ред. Л.Г. Захаровой, Л.И. Тютюнник. М., 1994. С. 68.

173

Там же. С. 122–123.

174

Воронин В.Е. Русские правительственные либералы в борьбе против «аристократической партии»… С. 12.

175

Там же.

176

Там же. С. 15.

177

Там же. С. 40.

178

Воронин В.Е. Русские правительственные либералы… С. 142.

179

Бартенев П.И. Записная книжка П.И. Бартенева, 1907–1909 гг. // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. М., 2007. Т. XV. С. 165–166.

180

Там же.

181

ГАРФ. Ф. 660. Д. 21. Л. 21 06.-22.

182

ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Д. 1118. Письмо от 1 сентября 1881 г.

183

Там же. Д. 21. Л. 21 об.

184

ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Д. 22. Л. 19.

185

ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Д. 28. Л. 54 об.

186

1857–1861. Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. С. 65.

187

Бартенев П.И. Записная книжка П.И. Бартенева… С. 463.

188

Там же. С. 466.

189

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 17. Л. 89.

190

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 17. Л. 89.

191

Там же. Л. 80 об.

192

Там же. Д. 6. Л. 74 об.-75.

193

Там же. Л. 77об.-78.

194

Там же. Л. 80.

195

Там же. Д. 18. Л. 1 об.-2.

196

Там же. Л. 8.

197

Там же. Л. 19 об.

198

Там же. Л. 9 об.

199

Там же. Л. 80 об.-81.

200

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 19. Л. 60.

201

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 20. Л. 11–11 об.

202

Свод законов Российской империи. С. 10.

203

Там же. С. 13.

204

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 29. Л. 49. С. 93.

205

Половцов А.А. Дневник государственного секретаря. Т. 1. 1883–1886. М., 2005. С. 200.

206

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 31. Л. 42.

207

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 27. Л. 88 об.

208

Там же. Д. 35. Л. 6 об.-7.

209

Там же. Д. 20. Л. 99.

210

Там же. Д. 38. Л. 152.

211

Волгин И.Л, «Колеблясь над бездной». Достоевский и императорский дом. М., 1998.

212

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 16. Л. 141 об.

213

Там же. Д. 17. Л. 7об.-8.

214

Там же. Д. 31. Л. 32 об.-ЗЗ.

215

Там же. Д. 38. Л. 163.

216

Там же. Д. 34. С. 14.

217

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 30. Л. 82.

218

Там же. Д. 35. Л. 16 об.

219

Там же. Д. 31. Л. 74(147).

220

Там же. Д. 17. Л. 4 об.

221

Там же. Л. 14.

222

Там же.

223

Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Мемуары. М., 2005. С. 7–8.

224

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 36. Л. 1 об.

225

Там же. Л. 21 об.

226

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 36. Л. 44.

227

Там же.

228

Там же. Л. 49 об.

229

Там же. Л. 104–104 об.

230

Там же. Д. 38. Л. 9 об.-10.

231

Там же. Л. 10.

232

Там же. Д. 54. Л. 122 об.

233

ГАРФ. Ф. 660. Оп. 1. Д. 53. Л. 99.

234

Там же. Л. 99 об.-100.

235

Там же.

236

Там же. Д. 57. Л. 44 об.

237

Там же. Д. 55. Л. 31 об.-32.

238

Шелгунов Н.В., Шелгунова Л.П., Михайлов М. Л. Воспоминания: В 2-х т. М., 1967. Т. 2. С. 285.

239

Герцен А.И. Собр. соч.: В 30-ти т. М., 1954–1965. Т. IX. С. 55.

240

Долгоруков П.В. Правда о России. Париж, 1861. Т. 1. С. 188.

241

Тютчева А.Ф. Воспоминания. М., 2004. С. 392.

242

Семенов-Тян-Шанский П.П. Начало эпохи освобождения крестьян от крепостной зависимости // Вестник Европы. 1911. № 2. С. 46.

243

Никитенко А.В. Дневник: В 3-х т. М., 1955. Т. 2. С. 19–20.

244

Милютин Д.А. Воспоминания. 1860–1862 / Ред. Л.Г. Захарова М., 1999. С. 46.

245

Иванюков И. Падение крепостного права в России. СПб., 1903. С. 375–376.

246

Захарова Л.Г. Самодержавие и отмена крепостного права. М., 1984. С. 57.

247

Литвак Б.Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива. М., 1991. С. 27.

248

Христофоров И.А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам (конец 1850 — середина 1870-хгг.). М., 2002. С. 51.

249

Журналы Секретного и Главного комитетов по крестьянскому делу: В 2-х т. Пг., 1915. Т. 1. С. 1.

250

Там же. С. 2.

251

Журналы Секретного и Главного комитетов по крестьянскому делу. С. 3.

252

Там же. С. 11–12.

253

Кавелин К.Д. Из дневника // Собр. соч.: В 4-х т. СПб., 1898. Т. 2. Ст. 1164-1165.

254

Кавелин К.Д. Из дневника. Ст. 1166.

255

Мироненко С.В. Страницы тайной истории самодержавия. Политическая история России первой половины XIX столетия. М., 1990. С. 209.

256

РГИА. Ф. 982. Оп. 1. Д. 49. Л. 103.

257

Там же. Л. 104–104 об.

258

РГИА. Ф. 1180. Оп. 15. Д. 13. Л. 83–83 об.

259

ЛевшинА.И. Достопамятные минуты в моей жизни // Русский архив. 1885. Кн. 8. С. 476.

260

РГИА. Ф. 1180. Оп. 15. Д. 13. Л. 83 об.-84.

261

Там же. Л. 84 об.

262

РГИА. Ф. 1180. Оп. 15. Д. 13. Л. 85 об.-86 об.

263

Семенов-Тян-Шанский П.П. Начало эпохи освобождения крестьян от крепостной зависимости //Вестник Европы. 1911. № 3. С. 67–70.

264

Журналы Секретного и Главного комитетов по крестьянскому делу. Т. 1. С. 19–26.

265

Зайончковский П.А. Отмена крепостного права в России. М., 1968. С. 80.

266

Мироненко С.В. Страницы тайной истории самодержавия. С. 213.

267

Там же. С. 212.

268

Там же. С. 213.

269

Сборник правительственных распоряжений по устройству быта крестьян, вышедших из крепостной зависимости. СПб., 1861. Т. 1. С. 1–4.

270

Мироненко С.В. Страницы тайной истории самодержавия. С. 217.

271

Россия под надзором / Сост. М. Сидорова, Е. Щербакова. М., 2006. С. 475–476.

272

Захарова Л.Г. Самодержавие и отмена крепостного права. С. 98–106.

273

Россия под надзором. С. 476.

274

Там же. С. 477.

275

Литвак Б.Г. Крестьянское движение в России в 1775–1904 гг. М., 1989. С. 188.

276

Россия под надзором. С. 477.

277

Там же. С. 477, 494.

278

Россия под надзором. С. 478.

279

Там же.

280

См., например: Зайончковский П.А. Отмена крепостного права в России. С. 108.

281

Россия под надзором. С. 477.

282

Основательность таких суждений подтверждается исследователями, см.: Долбилов М.Д. Статистический эксперимент реформаторов: коллизии в расчетах высших размеров крестьянских наделов при освобождении // Россия сельская. XIX — начало XX века. М., 2004. С. 83–106.

283

Там же. С. 495–496.

284

Семенов-Тян-Шанский П.П. Мемуары П.П. Семенова-Тян-Шанского. Т. 4. Эпоха освобождения крестьян в России (1857–1861 гг.) в воспоминаниях бывшего члена-эксперта и заведовавшего делами редакционных комиссии. Пг., 1916. С. 262–263.

285

Валуев П.А. Дневник // Русская старина. 1891. № 11. С. 412.

286

Валуев П.А. Дневник министра внутренних дел: В 2-х т. / Ред. П.А. Зайончковский. М., 1961. Т. 1. С. 311–312.

287

Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. Дневник великого князя Константина Николаевича: 1857–1861 / Сост. Л.Г. Захарова, Л.И. Тютюнник. М., 1994. С. 282.

288

Валуев П.А. Дневник. С. 418.

289

Там же. С. 426–427.

290

История этого выступления достаточно полно изложена в исследованиях, см.: Захарова Л.Г. Самодержавие и отмена крепостного права. С. 221–226.

291

Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. С. 121.

292

См.: Долбилов М.Д. Александр II и отмена крепостного права // Вопросы истории. 1998. № 10. С. 48.

293

Захарова Л.Г. Самодержавие и отмена крепостного права. С. 225.

294

Христофоров И.А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам… С. 128.

295

Валуев П.А. Дневник министра внутренних дел. С. 65.

296

Абакумов О.Ю. Тимашев против литературы // Освободительное движение в России. Саратов, 1991. Вып. 14. С. 115.

297

Никитенко А.В. Дневник. С. 51–52.

298

Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-хгг. XIX в. Л., 1978. С. 155.

299

Там же. С. 156–160.

300

Там же. С. 155–168.

301

Чернуха В.Г. Внутренняя политика царизма… С. 174.

302

Там же. С. 176; Валуев П.А. Дневник министра внутренних дел. С. 300.

303

Валуев П.А. Дневник министра внутренних дел. С. 300.

304

Россия под надзором. С. 494.

305

Колмаков Н.М. Старый суд// Русская старина. 1886. № 12. С. 530–531.

306

Письма С.С. Громеки А.И. Герцену // Литературное наследство. М., 1955. Т. 62. С. 115–116.

307

Набоков В. Работы по составлению Судебных уставов. Общая характеристика судебной реформы // Судебная реформа. М., 1915. Т. 1. С. 329.

308

Гессен И.В. Судебная реформа. СПб., 1905. С. 67–68.

309

Коротких М.Г. Самодержавие и судебная реформа 1864 года в России. Воронеж, 1989. С. 125.

310

Там же. С. 126.

311

Набоков В. Работы по составлению Судебных уставов. С. 332.

312

Там же. С. 335.

313

ГАРФ. Ф. 945. Оп. 1. Д. 51. Л. 1-3 об.

314

Общественное движение 60-х годов под пером его казенных исследователей // Голос минувшего. 1915. № 4. С. 217.

315

Троицкий Н.А. Царские суды против революционной России. Саратов, 1976. С. 99-114.

316

Власть и реформы. От самодержавной к Советской России. М., 2006. С. 302.

317

Историческая записка о ходе работ по составлению и применению Положения о земских учреждениях. Б/м., б/г. С. 2.

318

Историческая записка… С. 63.

319

Там же. С. 139–140.

320

Там же. С. 118–120.

321

Крестьянское движение в России в 1827–1869 гг. М., 1931. Вып. 1. С. 115.

322

Историческая записка… С. 183.

323

Историческая записка… С. 158–161, 164–169.

324

Там же. С. 205–207.

325

Там же. С. 333–336.

326

Цит. по: Гармиза В.В. Подготовка земской реформы 1864 года. М., 1957. С. 240.

327

См.: Свод замечаний, доставленных от гг. министров и заведывающих отдельными частями на предложения II отделения С.Е.И.В.К. об усовершенствовании системы законодательства. Б/м., б/г. С. 18–19.

328

См., например: Секиринский С. Министр на европейский лад. Литературный автопортрет Петра Валуева//Родина. 1994. № 10. С. 22–26; Левандовский А. «Уму нужен простор!» // Родина. 1995. tfi 3–4. С. 139–144, и др.

329

ГАОО. Ф. 171. Оп. 1.Д. 45. Л. 9–30 об.

330

ГАОО. Ф. 171. Оп. 1. Д. 45. Л. 2.

331

Зобов Ю.С. Барановский — «красный» губернатор-реформатор // Реформы и реформаторы в России: Сб. статей. Оренбург, 2003. С. 71.

332

ГАОО. Ф. 6. Оп. 6. Д. 13450. Л. 10 об.-13 об.

333

Там же. Д. 13554. Л. 1–1 об.

334

Записки сенатора Я.А. Соловьева о крестьянском деле // Русская старина. 1882. Октябрь. С. 137. Остальные трое губернаторов — нижегородский А.Н. Муравьев, самарский К.К. Грот и калужский В.А. Арцимович.

335

Кречетович И.П. Крестьянская реформа в Оренбургском крае. М., 1911. Т. 1. С. 374–398.

336

Там же. С. 37.

337

Там же. С. 382.

338

Там же. С. 383.

339

Зобов Ю.С. Барановский — «красный» губернатор-реформатор. С, 67–68.

340

Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. С.Т. Аксаков. Семья и окружение. Уфа, 1991. С. 221.

341

«Колокол» А.И. Герцена. Т. 10. Факсим. изд. М., 1962.

342

ГАОО. Ф. 6. Оп. 6. Д. 13786. Л. 1.

343

Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. С.Т. Аксаков. Семья и окружение. С. 218.

344

ГАОО. Ф. 171. Оп. 1. Д. 5, 7, 8, 16, 39, 45, 46.

345

Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел: В 2-х т. М., 1961.

346

Ляшенко Л.М. Царь-освободитель: Жизнь и деяния Александра II. М., 1994. С. 116.

347

См., например: Ляшенко Л.М. Царь-освободитель… С. 119.

348

ГАОО. Ф. 171. Оп. 1. Д. 45. Л. 4–4 об.

349

РГИА. Ф. 1282. Оп. 3. Д. 752. Л. 6.

350

Дневник П.А. Валуева... Т. 1. С. 193.

351

Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. С.Т. Аксаков. Семья и окружение. Л. 21 об.-22.

352

Гудков Г.Ф., Гудкова З.И. С.Т. Аксаков. Семья и окружение. С. 218.

353

Тема имеет богатую историографию. См., например: Лемке М. К. Эпоха цензурных реформ 1859–1865 гг. СПб., 1904; Оржеховский И.В. Администрация и печать между двумя революционными ситуациями (1866–1878 гг.). Лекции по спецкурсу. Горький, 1973; Герасимова Ю.И. Из истории русской печати в период революционной ситуации конца 1850-х — начала 1860-х гг. М., 1974; Бенина М.А. Законодательство о печати во 2-й половине 1850 — начале 1880-хгт. // Книга в России, 1861–1881 / Под ред. И.И. Фроловой. М., 1988. Т. 1. С. 37–47; Чернуха В.Г. Правительственная политика в отношении печати, 60–70-е годы XIX в. Л., 1988; Патрушева Н.Г. Цензурная реформа в России 1865 г. Автореф. дис…. канд. ист. наук. Л., 1990; Горбачев И.Г., Печников В.Н. Институт цензуры в российском законодательстве XVI–XIX веков. Историко-правовое исследование. Казань, 2004; Блохин В.Ф. Провинция газетная. Государственное управление периодической печатью и становление газетного дела в российской провинции (1830-е-1870-е гг.). Брянск, 2009; Макушин Л.М. Цензурный режим и журналистика: от «чугунного» устава 1826 г. до закона о печати 1865 г. Екатеринбург, 2009. Кн. 2.

354

РГИА. Ф. 772. Оп. 1. Д. 5861. Л. 1–8. См.: Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в период революционной ситуации конца 1850-х — начала 1860-х гг. С. 121–123.

355

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 37. № 38040.

356

Там же. №38270.

357

Герасимова Ю.И. Из истории русской печати в период революционной ситуации конца 1850-х — начала 1860-х гг. С. 136.

358

Проект устава о печати. СПб., 1862.

359

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 38. № 39162.

360

Там же. Т. 40. №41988, 41990.

361

См.: Периодическая печать и цензура Российской империи в 1865–1905 гг. Система административных взысканий / Сост. Н.Г. Патрушева. СПб., 2011.

362

О попытках П.А. Валуева договориться о согласованности действий с Министерством юстиции см.: Чернуха В.Г. Правительственная политика в отношении печати, 60–70-е годы XIX в. С. 46, 71–78.

363

РГИА. Ф. 776. Оп. 4. Д. 5. Л. 36.

364

ОР РНБ. Ф. 391. Оп. 1. Д. 51. Л. 1, 5.

365

Проект устава о печати и цензуре. СПб., 1871.

366

РГИА. Ф. 908. Оп. 1. Д. 168. Л. 53.

367

См.: Арсенъев К.К. Законодательство о печати. СПб., 1903.С. 72–81; Патрушева Н.Г. Цензура и печать в России в конце 1860-х — начале 1880-х гг. (история цензурной контрреформы) // Solanus. International Journal for Russian and East European Bibliographic, Library and Publishing Studies. New Series. 1997. Vol. 11. P. 64–65, 68–69.

368

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 41. № 43978.

369

РГИА. Ф. 908. Оп. 1. Д. 168. Л. 101–109.

370

См.: Зайончковский П.А. Кризис самодержавия на рубеже 1870–1880-х годов. М., 1964. С. 262–269; Патрушева Н.Г. Цензура и печать в России в конце 1860-х — начале 1880-х гг. Р. 78–80, 82–84.

371

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 41. № 43747.

372

Там же. Т. 43. № 45973. См.: Есин Б.И. Запрещение розничной продажи газет как средство ограничения свободы печати: на материалах русских газет второй половины XIX в. // Вестник Московского ун-та. Сер. 2: Журналистика. 1967. № 6. С. 70–71.

373

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 49. № 53398.

374

Там же. Т. 54. №59985.

375

Там же. Т. 42. № 44690.

376

Там же. Т. 45. №47966.

377

Там же. Т. 50. №54353.

378

См.: Лемке М.К. В мире усмотрения: Ст. 140 и 156 Устава о цензуре и печати // Вестник права. 1905. № 7. С. 97–156; Самодержавие и печать в России. СПб., 1906. С. 66–80; Афанасьев А.П. Столичные либеральные газеты в России на рубеже 70–80-х годов XIX века. Автореф. дис…. канд. ист. наук. М., 1975. С. 10–11; Фут И.П. Циркуляры цензурного ведомства, 1865–1905 гг. // Цензура в России: история и современность. СПб., 2006. Вып. 3. С. 106–132.

379

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 48. № 52395.

380

Там же. Т. 41. №43978.

381

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 47. № 50958.

382

Там же. Т. 54. № 59476.

383

Там же. Собр. 3-е. Т. 2. № 1072.

384

См.: Зайончковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 280–298; Балуев Б.П. Политическая реакция 80-х годов XIX века и русская журналистика. М., 1971. С. 43–52; Патрушева Н.Г. Законодательство о печати // Книга в России, 1881–1895 / Под ред. И.И. Фроловой. СПб., 1997. С. 32–40.

385

См.: Гринченко Н.А. История цензурных учреждений в России в первой половине XIX века // Цензура в России: история и современность. СПб., 2001. Вып. 1.С. 15–46.

386

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 25. № 24342.

387

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 35. № 35339.

388

Там же. Т. 37. № 38040.

389

Там же. Т. 38. № 39162.

390

См.: Рудаков В.Е. Последние дни цензуры в Министерстве народного просвещения (председатель С.-Петербургского цензурного комитета В.А. Цеэ) // Исторический вестник. 1911. №8. С. 517–518; Стафёрова Е.Л. Министерство народного просвещения и печать при А.В. Головине (60-е гг. XIX в.) // Отечественная история. 1995. № 5. С. 61–62; Гринченко Н.А., Патрушева Н.Г. Совет министра внутренних дел по делам книгопечатания (1863–1865) // Среди текстов. Краснодар, 2006. С. 95–109.

391

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 38. № 39211.

392

Там же. Т. 40. № 41988, 41990.

393

См.: Гринченко Н.А., Патрушева Н.Г. Центральные учреждения цензурного ведомства (1804–1917) // Книжное дело в России в XIX — начале XX века. СПб., 2008. Вып. 14. С. 185–302.

394

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 42. № 44621.

395

Там же. Т. 40. № 42005; Т. 43. № 46453; Т. 45. № 48016; Т. 47. № 50471.

396

Там же. Т. 44. № 47451.

397

Там же. Т. 49. № 54010.

398

Там же. Собр. 3-е. Т. 3. № 1310.

399

Там же. Т. 6. № 3461.

400

Там же. Т. 19. № 17773.

401

Там же. Т. 23. № 22916.

402

Там же. Т. 1. № 420.

403

РГИА. Ф. 776. Оп. 21, ч. 1–1896. Д. 101. Л. 20 об.

404

Там же. Л. 48, 57.

405

Там же. Л. 60 об.

406

Там же. Л. 13 об.

407

Там же. Оп. 21, ч. 1–1897. Д. 102. Л. 202–222.

408

Там же. Оп. 22–1902. Д. 33. Л. 1–1 об.

409

ПСЗРИ. Собр. 3-е. Т. 23. № 23110.

410

Там же. Т. 26. № 27815.

411

РГИА. Ф. 776. Оп. 23–1906. Д. 53. Л. 4–5.

412

Там же. Д. 74. Л. 1–54.

413

Там же. Д. 84. Л. 35.

414

Там же. Оп. 23–1909. Д. 35. Л. 9, 13.

415

Там же. Оп. 23–1915. Д. 14. Л. 9.

416

РГИА. Ф. 776. Оп. 22–1912. Д. 283-д. Л. 205–205 об.

417

Там же. Оп. 23–1913. Д. 62. Л. 31–32 об.

418

ПСЗРИ. Собр. 1-е. Т. 28. № 21388. § 4. См.: Гринченко Н.А. История цензурных учреждений а России в первой половине XIX века. С. 15–46.

419

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 25. Кг 24342.

420

РГИА. Ф. 1275. Оп. 1. Д. За. Л. 12 об.

421

Там же. Ф. 772. Оп. 1. Д. 5861. Л. 1–8.

422

Никитенко А.В. Дневник: В 2-х т. М., 1955. Т. 1. С. 407.

423

РГИА. Ф. 776. Оп. 23–1915. Д. 20. Л. 9.

424

Там же. Оп. 3–1867. Д. 906. Л. 99.

425

Там же. Оп. 4. Д. 222. Л. 156.

426

Там же. Оп. 20. Д. 1194. Л. 53 об.-54, 61.

427

РГИА. Ф. 776. Оп. 23–1914. Д. 55. Л. 2. См. об этом: Патрушева Н.Г. Ревизия Временного комитета по делам печати в Вильно в 1914 г. // Knygotyra. 2006. Т. 47. Р. 142–148.

428

РГИА. Ф. 776. Оп. 22–1901. Д. 45. Л. 73 об.

429

Комитет цензуры иностранной в Петербурге, 1828–1917. Документы и материалы / Сост. Н.А. Гринченко, Н.Г. Патрушева. СПб., 2006. С. 203.

430

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 49. № 53625.

431

ПСЗРИ. Собр. 1-е. Т. 5. № 3203.

432

Там же. Т. 14. № 10649.

433

Там же. Т. 11. №7927.

434

Там же. Т. 10. № 7686.

435

Там же. Т. 18. № 12340, 12372.

436

Крестовский В. В. История 14-го уланского Ямбургского полка ее императорского высочества великой княжны Марии Александровны полка: 1771–1871. СПб., 1873. С. 156.

437

Соседка Ф.Д. История 72-го пехотного Тульского полка. 1769–1901. Варшава, 1901. С. 43.

438

Брант П. Казарменное расположение войск//Военный сборник. 1863. №3. С. 95.

439

Неу покоев В. И. Государственные повинности крестьян Европейской России в конце XVIII — начале XIX в. М., 1987. С. 198–199.

440

Ланжерон П. Русская армия в год смерти Екатерины // Русская старина. 1895. Т. 83. С. 151–152.

441

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 248. Донесения и рапорты о квартировании войск в Новгородской губернии. Л. 2; РГИА. Ф. 1152. Оп. 4. Д. 205. О жалобах обывателей на несправедливую раскладку квартирной повинности. Л. 2 об.; ПСЗРИ. Собр. 2-е. № 3049.

442

Столетие Военного министерства. Т. 4. Ч. 1. Кн. 2. Отд. 2. Приложение № 1. «Расписание… о помещении на квартиры сухопутных войск». СПб., 1902.

443

РГИА. Ф. 1287. Оп. 42. Л. 1–35.

444

Штер М.Н. Статистическое изображение городов и посадов Российской империи по 1825-й год. СПб., 1829; Статистические таблицы о состоянии городов Российской империи. СПб., 1852.

445

ПСЗРИ. Собр. 1-е. Т. 24. № 17646.

446

РГИА. Ф. 1286. Оп. 1. Д. 251.1809. Сведения, поданные военному министру о квартировании войск. Л. 1–2.

447

Там же. Ф. 1287. Оп. 42. Д. 66. Рапорт о строительстве казарм для гарнизонных батальонов от 12 августа 1842. Л. 63.

448

РГИА. Ф. 572. Оп. 1. Д. 113. Записка о способах… исполнения квартирной повинности. 1861 г. Л. 52.

449

Военный сборник. 1862. № 1. С. 47–52, 69.

450

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 47. № 50915.

451

ПСЗРИ. Собр. 2-е. Т. 47. Ч. 3. № 50915 (Приложения).

452

Там же. Т. 48. № 52059.

453

Там же. Т. 49. № 53623.

454

Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 305.

455

Ср. статью М. Витухновской-Кауппала «“Он снова с нами!” Александр II в исторической памяти финнов в начале XX в.» в этом сборнике.

456

Это ясно показало в фундаментальной работе: Юссила О. Великое княжество Финляндское, 1809–1917. Хельсинки, 2009.

457

Ramsay A. Muistoja lapsen ja hopeahapsen [Воспоминания о старом и малом]. 1:1836–1854. Porvoo, 1966. Ср. также: Schauman A. Kuudeltavuosikymmenelta. Muistoja elaman varrelta [События шестидесяти лет. Воспоминания из течения жизни]. П. Porvoo; Helsinki, 1967. P. 60–66.

458

Sarkisyanz Е. Russland una der Messianismus des Orients: Sendungsbewus-stsein und politischer Chiliasmus des Ostens. Tubingen, 1955.

459

О значении средневековых привилегий см.: Fried J. Das Mittelalter. Geschichte und Kultur. Mime hen, 2008; наиболее ярким примером является работа: Fried J. Der papstliche Schutz fur Laienfürsten. Die politische Geschichte des papstlichen Schutzprivilegs fur Laien(11.-13. Jahrhundert). Heidelberg, 1980 (Abhandlungen der Heidelberger Akademieder Wissenschaften, phil.-hist. Kl., Jg. 1980. N1).

460

Клинге М. Имперская Финляндия. СПб., 2005. С. 174–176.

461

Baumgart W. Der Friede von Paris 1856. Munchen, 1972; Handbuch der Geschichte Russlands. Bd. 2:1613–1856. Vom Randstaat zur Hegemonialmacht, 1. Halbband / Ed. K. Zernack. Stuttgart, 1983. S. 1189–1250; Lambert A.D. The Crimean War: British Grand Strategy, 1853–56. Manchester, 1990.

462

Greenhill В., Giffard A. The British Assault on Finland 1854–1855: A Forgotten Naval War. London, 1988; Lambert A.D. The Crimean War: British Grand Strategy, 1853–1856. Manchester, 1990. Самое обширное исследование, посвященное Крымской войне в Финляндии: Turpeinen О. Oolannin sota: Itamainen sota Suomessa [Аландская война: Восточная война в Финляндии]. Helsinki, 2003 (Suuriruhtinaan Suomi, 1). Ср. также: Hint М. Fran Bomarsund till Sveaborg: kriget 1854–1855 [От Бомарзунда к Свеаборгу: война 1854–1855]. Helsingfors, 2004.

463

Русский перевод взят из книги М. Клинге «Имперская Финляндия» (с. 196) (ср. также: http://protown.ru/information/hide/3737.html). Подлинник см.: Topelius Z. Ljungblommor. Tredje samlingen. Helsingfors, 1854.

464

Lambert А.В. The Crimean War…

465

Wallin V. Itamainen sota Suomessa. 50-vuotiseksi muistokai [Восточная война в Финляндии. К пятидесятилетию]. Porvoo, 1904. Это было последнее общефинское, а не остроботнийское издание, где автор показал высокую степень финско-русского военного доверия.

466

Русский инвалид. 1854. 4 июня. С. 2.

467

Морской сборник. 1854. № 9.

468

Schauman A. Kuudelta vuosikymmenelta. P. 90–92.

469

Sana aikanansa sanottu: manaukseksi, neuvoksi ja lohdutukseksi nyt uhkaavan sodan suhteen: kirjoitettu alkuvuodesta 1855 eraalta sanan palvelijalta Suo-mesta [Слово, сказанное своевременно: для заклятия, совета и утешения в связи с грозной войной: написанное в начале 1855 г. одним служителем слова в Финляндии]. Helsinki, 1855.

470

Kivi A. Kootut teokset. I osa. Kertomuksia [Собрание сочинений. Ч. I. Повести]. Helsinki, 1944. P. 314.

471

Baumgart W. Der Friede von Paris 1856. Miinchen, 1970.

472

Текст речи Александра приведен в издании: Вородкин М. История Финляндии. Время императора Александра II. СПб., 1908. С. 24–27.

473

Цит. по: Вородкин М. История Финляндии. С. 24–25.

474

Schauman A. Kuudelta vuosikymmenelta. P. 127.

475

Речь Александра II 24 марта (по действовавшему в Финляндии григорианскому календарю) 1856 г. (цит. по: Бородкин М. История Финляндии. С. 25).

476

Mechelin L. Das Staatsrecht des Grossfurstentums Finland. Freiburg, 1889.

477

См.: Колоницкий Б.И. «Трагическая эротика»: образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010; Григорьев С.И. Придворная цензура и образ Верховной власти (1831–1917). СПб., 2007. С. 246–255.

478

Суворин А.С. Дневник. London; М., 1999. С. 376.

479

Циркуляр Главного управления по делам печати. 18 января 1880 /// РГИА. Ф. 776. Оп. 6.1880. Д. 471; Циркуляр Главного управления по делам печати. 6 марта 1881 // Там же. Оп. 8. 1881. Д. 2.

480

Доклад по делам Второго отделения МИДа. 21 июля 1881 // Там же. Ф. 472. Оп. 16. 381/1901. Д. 4. Л. 399.

481

Там же. Л. 6–8.

482

Там же. Л. 134–134 об.

483

Там же. Л. 108.

484

Пригоровский А. Речь к сельским прихожанам по случаю покушения на жизнь Государя Императора 5 февраля 1880 // Руководство для сельских пастырей. 1880. № д. с. 102.

485

Нечаев В. Событие 1 марта перед взором верующего. Слово во второе воскресенье Великого поста // Душеполезное чтение. 1881. № 4. С. 516.

486

Речь в московском Успенском соборе, сказанная 8 февраля преосвященным Амвросием, епископом Дмитровским // Церковный вестник. Часть неофициальная. 1880. № 7. С. 3–4; Ковальницкий А. Речь перед молебном по случаю чудесного спасения жизни Государя Императора 19 ноября 1879 года // Руководство для сельских пастырей. 1879. № 50. С. 417.

487

Сказание в память в Бозе почившего Государя Императора Александра II // Кафедра Исаакиевского собора. СПб., 1880. Т. 14. С. 15.

488

Богородский Ф. Речь по случаю мученической кончины Государя Александра Николаевича // Руководство для сельских пастырей. 1881. Приложение к № 13. С. 173.

489

См.: Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии: В 2-х т. М., 2004. Т. 2. С. 107.

490

Подробно см.: Сафронова Ю.А. «Отец твой и не мученик, и не святой…»: конструирование образа императора Александра II после цареубийства 1 марта 1881 года// Исторические записки. 2009. Вып. 12 (130). С. 139–158.

491

Попов Н. Поучение перед панихидою по усопшем в Бозе Благочестивейшем Государе Императоре Александре Николаевиче в день погребения его // Пермские епархиальные ведомости. Отдел неофициальный. 1881. № 12. С. 168.

492

Добровольский М. Слово к сельским прихожанам по случаю кончины Благочестивейшего Государя Императора Александра Николаевича // Вятские епархиальные ведомости. 1881. № 7. С. 171.

493

Русь. 1881. 15 марта.

494

Исключение: Паренсов П. Из прошлого. Воспоминания офицера Генерального штаба. Ч. 4: В Болгарии. СПб., 1908. С. 23.

495

Записка о толках и суждениях населения гор. Варшавы №18, 7 апреля 1881 // ГАРФ. Ф. 102. 1881. 3 д-во. Оп. 77. Д. 1019. Л. 103 об.

496

Евреинов Г.А. Реформа высших государственных учреждений России и народное представительство. СПб., 1905. С. 18.

497

Анонимное письмо М.Т. Лорис-Меликову, подписанное «Средний человек» // РГИА. Ф. 1282. Оп. 1. Д. 643. Л. 140.

498

Письмо дворянства Петербургской губернии неустановленному лицу о необходимости борьбы с революционным движением //Там же. Ф. 1641. Оп. 1. Д. 78. Л. 1.

499

Половцов В.В. Дневник. 11 марта 1879–7 апреля 1885 // ОР РНБ. Ф. 601. Д. 1694. Л. 36.

500

Андреев А. — Лорис-Меликову М.Т., 5 марта 1880 // РГИА. Ф. 1282. Оп. 1. Д. 642. Л. 532.

501

Отношение калужского губернатора министру императорского двора, 13 февраля 1880//Там же. Ф. 472.Оп. 16. 275/1292. Д. 3. Л. 114.

502

Там же. Л. 220.

503

Филатов В. — Лорис-Меликову М.Т. 28 марта 1881 // ГАРФ. Ф. 102. 3 д-во. 1881. Оп. 77. Д. 87. Л. 19.

504

Мережковский Д.С. Автобиографическая заметка // Мережковский Д.С. Полное собрание сочинений: В 24-х т. М., 1914. Т. 14. С. 110.

505

Астапов И.И. — Долгорукову В.А. // ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 71. Д. 32. Л. 37 об.

506

Записка надворного советника Дмитрия Валькова о мерах борьбы с революционным движением // ГАРФ. Ф. 569. Оп. 1. Д. 53. Л. 1.

507

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1: (1849–1894). Детство. Царствования Александра II и Александра III. М., 1960. С. 520.

508

Уортман Р. Сценарии власти. С. 107.

509

Прошение Г. Якобсона Государю Императору Самодержцу Всероссийскому // РГИА. Ф. 1405. Оп. 535. 1880. Д. 55а. Л. 2.

510

Копия с донесения переводчика еврейского языка // Там же. Ф. 472. Оп. 16. 381/1901. Д. 6. Л. 71.

511

Там же. Л. 45.

512

Там же. Л. 149.

513

Всеподданнейшее прошение П.М. Сергеева, 31 декабря 1879 // Там же. 275/1292. Д. 3. Л. 11.

514

Павлов С. Последний вздох старца по св. великомученической кончине здесь или вечной по всюду жизни Благочестивейшего Государя Императора нашего Александра II Великого // Там же. 381/1901. Д. 6. Л. 45.

515

Анисимов К. Ha 1 марта 1881//Там же. Ф. 733. Оп. 194. Д. 194. Л. 173.

516

Подчерков. Воспоминания русского о всех злодейских покушениях на Священную Особу в Бозе почившего Государя Императора Александра II // Там же.Ф. 472. Оп. 16. 381/1901. Д 4. Л. 143.

517

Постоев Я. — Сабурову А.А. 6 апреля 1881 //Там же. Ф. 733. Оп. 194. 1881. Д81. Л. 148 об.

518

Посвящение на смерть Госуда] я Императора Александра Николаевича // Там же. Ф. 472. Оп. 16. 381/1901. Д. 6. Л. 106.

519

Соковнин Н. — Лорис-МеликовуМ.Т.2марта 1881 //Там же. Ф. 1282. Оп. 1. Д. 645. Л. 139 об.

520

См.: Сочинения Н.И. Пирогова: В 2-х т. СПб., 1887. Т. 1. С. 239; Семевский М.И. Материалы к запискам. 1876–1886 гг. // РО ИР ЛИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 16. Л. 221; Из дневника Н.П. Литвинова, помощника воспитателя великих князей Александра Александровича и Владимира Александровича // Исторический вестник. 1907. № 2. С. 247.

521

Записка об искоренении социализма и социалистов в России // РГИА. Ф. 1282. Оп. 1. Д. 642. Л. 383 об.

522

Сочинения Н.И. Пирогова. С. 256.

523

Неизданные страницы из мемуаров Н.И. Пирогова (Политическая исповедь Пирогова) // О минувшем. Исторический сборник. СПб., 1909. С. 18.

524

Соковнин Н. — Лорис-Меликову М.Т. 2 марта 1881. Л. 133.

525

Ода на кончину жизни Государя Императора Александра Николаевича // РГИА. Ф. 472. Оп. 16. 381/1901. Д. 6. Л. 192.

526

Чичерин В.Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 116, 119.

527

Цит. по: Вострышев М. Августейшее семейство. Россия глазами великого князя Константина Константиновича. М., 2001. С. 67.

528

Дневник Е.А. Перетца — государственного секретаря (1880–1883). М.; Л., 1927. С. 21.

529

Бобринский А.А. Дневник // Каторга и ссылка. 1931. № 3. С. 78.

530

Представление и.д. прокурора Полтавского окружного суда прокурору Харьковской судебной палаты, 29 марта 1881 // РГИА. Ф. 1405. Оп. 80. Д. 8183. Л. 2.

531

Феоктистов Е. За кулисами политики и литературы. М., 1991. С. 364.

532

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 49.

533

Бенуа А. Мои воспоминания: В 2-х т. Кн. 1–3. М., 1980. С. 383.

534

Письма Победоносцева к Александру III: В 2-х т. М., 1925. Т. 1. С. 267.

535

РГИА. Ф. 1282. Оп. 1. Д. 642. Л. 140.

536

Павлова Н. Из дневника графа С.А. Строганова // Дела и дни. 1920. Кн. 1. С. 429.

537

Фадеев Р. А. Собрание сочинений. Т. 3. Ч. 2: Письма о современном состоянии России. СПб., 1890. С. 16.

538

ГАРФ. Ф. 569. Оп. 1. Д. 58. Л. 8 об.

539

РГИА. Ф. 1282. Оп. 1. Д. 645. Л. 25; Д. 642. Л. 505 об.; Д. 644. Л. 401.

540

Письмо К.Д. Кавелина к графу М.Т. Лорис-Меликову //Русская мысль. 1906. №5. С. 33.

541

Записка о внутреннем состоянии России весной 1880 года // Муромцев С. Статьи и речи. Вып. 5: В области политики и публицистики (1880–1910). М., 1910. С. 34.

542

Анонимная записка М.Т. Лорис-Меликову, подписанная «Петр Патриотов» // РГИА. Ф. 1282. Оп. 1. Д. 645. Л. 133 об.

543

Записка об одной из причин развития у нас преступной пропаганды // Там же. Д. 642. Л. 103–103 об.

544

Неизданные страницы из мемуаров Н.И. Пирогова. С. 14.

545

См.: Бильбасов В.А. «Интриги высокопоставленных». Дневник. Апрель 1880 // ОР РНБ. Ф. 73. Д. 12. Л. 4; Из дневника Литвинова Н.П…. С. 427; Записки Александра IIвановича Кошелева, 1812–1883 годы: с семью приложениями. М., 2002. С. 160.

546

Богданович А.В. Три последних самодержца. Дневник А.В. Богданович. М.; Л., 1924. С. 21.

547

Бобринский А.А. Дневник. С. 109.

548

В.М. Жемчужников — В.Б. Перовской. 28 апреля 1883 // РГИА. Ф. 1021. Оп. 2. Д. 107. Л. 47 об.

549

Черный передел реформ Александра II. Письма из Москвы за границу par bonte (не по почте). Berlin, 1882. С. 9.

550

Флоринский В.М. Заметки и воспоминания // Русская старина. 1906. № 6. С. 606.

551

См.: Сафронова Ю.А. Смерть государя. 1 марта 1881 года: эмоциональный срез // Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций / Под ред. Я. Плампера, Ш. Шахадат и М. Эли. М., 2010. С. 166–186.

552

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. СПб., 1996. С. 36.

553

Последние дни царствования императора Александра II и воцарение императора Александра III (Воспоминания отставного ротмистра лейб-гвардии уланского Ее Величества полка В.В. Воейкова) // Известия Тамбовской ученой архивной комиссии. 1911. Вып. 54. С. 104.

554

Голос. 1881. 4 марта.

555

Минута. 1881. 11 марта.

556

Там же. 13 марта.

557

Голос. 1881. 17–22 марта.

558

Московские заметки // Там же. 17 марта.

559

Бенуа А.Н. Мои воспоминания. С. 384.

560

Голос. 1881. 9 марта.

561

Там же. 22 марта.

562

Прошение А. Навротского в канцелярию МИДв // РГИА. Ф. 472. Оп. 16. 381/1901. Д. 4. Л. 62.

563

Григорьев С.И. Придворная цензура и образ Верховной власти. С. 247–248.

564

Verhoeven С. The Odd Man Karakozov: Imperial Russia, Modernity and the Birth of Terrorism. Ithaca; NY, 2009. P. 66–85.

565

Циркулярное предложение начальникам губернии № 1387 // ГАРФ. Ф. 102. 1881. 3 д-во. Оп. 77. Д. 188. Л. 18.

566

Отношение начальника Оренбургского ГЖУ в Департамент государственной полиции, 2 марта 1881 // Там же. Д. 80. Л. 11 об.

567

Отношение витебского губернатора в Министерство внутренних дел, 1 апреля 1881 // Там же. Д. 188. Л. 22; Записки о толках и суждениях населения гор. Варшавы № 16 // Там же. Д. 1019. Л. 92.

568

Записка о экономическом состоянии и политических настроениях Ярославской губернии // Там же. Ф. 677. Оп. 1. Д. 616. Л. 3 об.

569

Витмер А.Н. Что видел, слышал, кого знал. СПб., 2005. С. 529.

570

Дмитриева В.И. Так было (Путь моей жизни). М.; Л., 1930. С. 199.

571

Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы. С. 195.

572

Перовский В.Л. Воспоминания о сестре. М.; Л., 1927. С. 98.

573

Свод заслуживающих внимание сведений, полученных Департаментом государственной полиции. 11–17 мая 1881 //ГАРФ. Ф. 102.1881.3 д-во. Оп. 77. Д. 695. Л. 3 об.

574

Отношение начальника Санкт-Петербургского ГЖУ в Департамент государственной полиции. 13 марта 1881 // Там же. Д. 156. Л. 1.

575

Там же. Л. 2.

576

Отношение смоленского губернатора министру внутренних дел, 10 марта 1881//Там же. Д. 158. Л. 1.

577

Отношение полтавского губернатора в Департамент государственной полиции. 21 августа 1881 // Там же. Д. 895. Л. 1.

578

Представление прокурора Полтавского окружного суда, 29 марта 1881 // РГИА. Ф. 1405. Оп. 80. Д. 8183. Л. 15.

579

Там же. Л. 10.

580

Аргунов П.А. В дни глубоких переживаний (Из воспоминаний о 1881 годе) // Каторга и ссылка. 1931. Кн. 3. и. 143.

581

Отношение волынского губернатора в Министерство внутренних дел. 9 марта 1881 // ГАРФ. Ф. 102. 3 д-во. 1881. Оп. 77. Д. 205. Л. 1–2.

582

Гедеоновский А. В. Ярославский революционный кружок // Каторга и ссылка. 1926. Кн. 24. С. 96–97.

583

Записка санкт-петербургского градоначальника. 3 марта 1881 // ГАРФ. Ф. 102. 3 д-во. 1881. Оп. 77. Д. 202. Л. 1, 10.

584

Там же. Л. 2 об. Подробно о студенческих волнениях см.: Россия в революционной ситуации на рубеже 1870–80-х годов. М., 1983. С. 331–344.

585

Русанов Н.С. На родине. 1859–1882. М., 1931. С. 257.

586

Русанов Н.С. События 1 марта и Николай Васильевич Шелгунов //1 марта 1881 года. Казнь императора Александра II / Сост. В.Е. Кельнер. Л., 1991. С. 147.

587

Головин К. Мои воспоминания. СПб., 1908. Т. 1. С. 394.

588

Конституционные проекты начала 1880-х гг. XIX века // Красный архив. 1928. Т. 6. С. 134.

589

Русанов Н.С. На родине. С. 269–270.

590

РГИА. Ф. 1328. Оп. 2. Д. 20. Л. 25,

591

См.: Петербург, 15 июля // Листок «Народной воли». 1881. № 1.

592

Цимбаев К.Н. Феномен юбилеемании в российской общественной жизни конца XIX — начала XX века // Вопросы истории. 2005. № 11. С. 454–484; Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии: В 2-х т. М., 2004. Т. 2; Буслаев А.И. Имперские юбилеи — тысячелетие России (1862 год) и девятисотлетие крещения Руси (1888 год): организация, символика, восприятие обществом. Автореф. дисс…. канд. ист. наук. М., 2010.

593

Цимбаев К.Н. Гуманитарные технологии в юбилейных торжествах // Коммуникативные стратегии культуры и гуманитарные технологии. Научно-методические материалы. СПб., 2007. С. 454–455.

594

Уортман Р. Сценарии власти. С. 90.

595

Там же. С. 182.

596

Уортман Р. Сценарии власти. С. 213.

597

Шумахер А.А. Царь-Освободитель // XIX век. Иллюстрированный обзор минувшего столетия. СПб., 1901. С. 146.

598

Очерк двадцатипятилетия царствования Государя Императора Александра Николаевича с 19 феврале 1855–19 февраля 1880 г. СПб., 1880. С. 58.

599

Лучший способ ознаменовать 25-летний юбилей царствования Александра II // Катков М.Н. Собрание передовых статей Московских ведомостей. 1880. 23 января. М., 1898. С. 4С.

600

25-летняя деятельность и нравственный облик Императора Александра II и Императрицы Марии Александровны // Там же. 18 февраля. С. 103–105.

601

Празднование в Москве 25-летия царствования Императора Александра II // Там же. 19 февраля. С. 106.

602

Приношения и приветствие болгарского народа Государю Императору в 19 день февраля. Чернигов, 1880. С. 1–2.

603

Дозорцев С. С., Дозорцев М. С. Брянск: историко-экономический очерк. Тула, 1986. С. 69.

604

ИАОО. Ф. 3. Оп. 10. Д. 16602. Л. 1–1 об.

605

Там же. Д. 16843. Л. 1–1 об.

606

Там же. Д. 16634 б. Л. 9 об.-10.

607

Описание празднества, бывшего в г. Томске 26 и 27 августа, по случаю Сибирского университета. Томск, 1880. С. 1–2.

608

Там же. С. 65.

609

Там же. С. 3–4.

610

Там же. С. 66.

611

Двадцатипятилетие царствования Александра II (19 февраля 1855–19 февраля 1880) // Русский вестник. 1880. № 2. С. 980–981.

612

19 февраля 1880 г. // Всемирная иллюстрация. 1880. 23 февраля. С. 170.

613

Майков А. 19 февраля // Русский вестник. 1880. № 2. С. 914.

614

Двадцатипятилетие царствования Александра II. С. 980.

615

Политика внутренняя (обозрение за 1880 г.) // Всемирная иллюстрация. 1881. 1 января. С. 3.

616

Шестаков П.Д. Тяжелые дни Казанского университета: из посмертных записок // Русская старина. 1897. № 11. С. 131.

617

Мещерский В.П. Воспоминания. М.(2001. С. 437.

618

Русское общество 40–50-х гг. XIX в. Ч. 1: Записки А.И. Кошелева. М., 1991. С. 189–190.

619

19 февраля 1880 г. // Всемирная иллюстрация. 1880. 23 февраля. С. 170.

620

Митрофан, архимандрит. Речь, сказанная в зале Переславской городской думы 19 февраля 1880 г. пред началом благодарственного молебствия // Владимирские епархиальные ведомости (часть неофициальная). 1880. 15 марта. С. 166–167.

621

Цимбаев К.Н. Феномен юбилеемании в российской общественной жизни… С. 99.

622

Празднование в Москве 25-летия царствования Императора Александра II. С. 103–105.

623

Там же. С. 104.

624

Лучший способ ознаменовать 25-летний юбилей царствования Александра II. С. 47.

625

ОР РНБ. Ф. 73. Д. 1311. Л. 1–4 об.

626

К памятнику венценосного друга людей, императора Александра II. Стихотворение игумена Агафангела. СПб., 1898. С. 1–7.

627

Самодержавие Царя и единство Руси (по поводу открытия Городской думы в Москве и всеподданнейшие адреса этой думы и московского дворянства) // Катков М.Н. Собрание передовых статей Московских ведомостей. 1863. 12 апреля. М., 1897. С. 166–168.

628

Новогодний обзор внутренних событий в России за 1862 год // Там же. 2 января. С. 1–3.

629

Условия плодотворности реформ // Там же. 1864. 31 декабря. С. 1–9.

630

Чествование памяти Царя-Освободителя в Воспитательном обществе благородных девиц 17 декабря 1898 года: По поводу открытия памятника имп. Александру II в Москве. СПб., 1899. С. 1–39.

631

Народная слава, или Чувство русского человека в день 19 февраля 1880 г. по случаю наставшего 25-летнего царствования Государя Императора. М., 1880. С. 1–10.

632

Празднование двадцатипятилетия царствования Его Императорского Величества, Государя Императора Всероссийского, Александра II в Московской Земледельческой школе Императорского Московского Общества сельского хозяйства. М., 1880. С. 3–9.

633

Новогодний обзор внутренних событий в России за 1862 год. С. 1–3; Обозрение внутренних реформ 1871 года. Деятельность земства // Катков М.Н. Собрание передовых статей Московских ведомостей. 1872. 4 января. М., 1897. С. 7–12; Великий день первого двадцатипятилетия царствования Государя Императора Александра Второго. СПб., 1880; Чествование памяти Царя-Освободителя в Воспитательном обществе благородных девиц… С. 1–39.

634

Новогодний обзор внутренних событий в России за 1862 год. С. 1–3.

635

Самодержавие Царя и единство Руси… С. 166–168.

636

Празднование двадцатипятилетия царствования Его Императорского Величества, Императора Всероссийского, Александра II в Московской Земледельческой школе… С. 3–9.

637

Катков М.Н. Собрание передовых статей Московских ведомостей. 1881; Мученическая кончина Царя-Освободителя Императора Всероссийского Александра II. М., 1881.

638

Политическая история России. Учебное пособие / Отв. ред. В.В. Журавлев. М.,1998. С. 231.

639

Славин И.Я. Минувшее и пережитое // TJRL: http://old-aaratov.ru/print. php?id=531 (дата обращения: 15.01.2011).

640

Хроника. Внутреннее обозрение // Вестник Европы. 1880. № 3. С. 399–400.

641

Там же. С. 400–416.

642

Уортман Р. Сценарии власти. С. 331.

643

РГИА. Ф. 776. Оп. 20. Д. 776. Л. 9.

644

Короленко В.Г. Эпизод // Цензура в России в конце XIX — начале XX в.: Сборник воспоминаний / Сост. Н.Г. Патрушева. СПб., 2003. С. 187.

645

Дневник государственного секретаря А.А. Половцова: В 2-х т. М., 1966. Т. 1. С. 392–393.

646

Двадцатипятилетие крестьянской реформы // Исторический вестник. 1886. № 4. С. 254.

647

Бюст императора Александра II // Всемирная иллюстрация. 1882. 27 февраля. С. 174.

648

Яхонтов А.Н. 19-го февраля // Русская старина. 1886. № 2. С. 322.

649

Памятник императору Александру II, сооруженный крестьянами и исполненный скульптором П.П. Забелло // Русская старина. 1884. № 5. С. 433–436; Городецкий М.И. Памятники Александру II Освободителю, сооруженные на средства крестьян // Там же. 1886. № 2. С. 493–498.

650

19 февраля 1886 г. // Там же. № 3. С. 761.

651

Там же. С. 760.

652

О. Ч. Памяти Царя-Освободителя // Всемирная иллюстрация. 1886. 15 февраля. С. 146, 158.

653

19 февраля // Газета А. Гатцука. 1886. 21 февраля. С. 98.

654

П.П. [Полевой П.Н.] 19 февраля 1861 г. // Живописное обозрение. 1886. 3 марта. С. 130.

655

Там же.

656

Маклаков В.А. Воспоминания: лидер московских кадетов о русской политике. 1880–1917 гг. М., 2006. С. 7.

657

Там же. С. 62.

658

Джаншиев Г.А. Первые страницы в истории судебной реформы в России. 1862–1867 // Русская старина. 1885. № 9. С. 480–494; Внутреннее обозрение // Вестник Европы. 1896. № 3. С. 390–406.

659

О.Б.А. [Короленко В.Г., Анненский Н.Ф.] Хроника внутренней жизни: Тридцатипятилетие 19 февраляг1861 г. //Русское богатство. 1896. № 2. С. 197–221.

660

Более подробно об этом см.: Родигина Н.Н., Худяков В.Н. «Кратковременная весна нашей юной общественности»: метафоры обновления в мемуарах о конце 1850 — начале 1860-х гг. // Счастливые страницы в истории человечества и повседневной жизни людей. Тула, 2009. С. 397–409.

661

Красноперое И.М. Записки разночинца. М.; Л., 1924. С. 61.

662

Голицын М.В. Московский университет в 60-х гг. // Голос минувшего. 1917. №11–12. С. 189.

663

Клинге М. Имперская Финляндия. СПб., 2005. С. 213–214.

664

См. об этом, например: Suomen talousja sosiaalihistorian kehityslinjoja / Ed. Eino Jutikkala. Porvoo; Helsinki, 1968. S. 211.

665

Senghaas D. Von Europa lernen. Entwicklungsgeschichtliche Betrachtungen. Frankfurt am Main, 1982. S. 113–146.

666

Клинге M. Имперская Финляндия. С. 228–229.

667

Там же. С. 298.

668

Там же. С. 224–227.

669

Расила В. История Финляндии. Петрозаводск, 1996. С. 73, 77.

670

Kuusi S. Wolraar Styrbjorn Schildt-Kilpinen. Elama ja toiminta. Jyvaskyla, 1962.

671

Kuusi S. Wolmar Styrbjorn Schildt-Kilpinen. Elama ja toiminta.

672

Расила В. История Финляндии. С. 73, 77.

673

Клинге М. Имперская Финляндия. С. 258.

674

Там же. С. 261.

675

Юссила О. Великое княжество Финляндское, 1809–1917. Хельсинки, 2009. С. 278–281.

676

Клинге М. Имперская Финляндия. С. 327.

677

Grotenfelt К. Keisari Aleksanteri II, Suomen suuriruhtinas: muistolehti. Helsinki, 1891. S. 3–4.

678

Morgonbladet. 1881. 14 Mars.

679

Danielson-Kalmari J.R. Aleksanteri II // Valvoja. 1881. 15 Maaliskuu, или: Aleksanteri II:n muistio. Porvoo, 1931. S. 4.

680

Danielson Kalmari J.R. Puje keis. Alekaanterin yliopiston suru- ja muistojuh-lassa 29. p:na huhtik. 1881 // Aleksanteri II:n muistio. S. 7.

681

Ibid. S. 14.

682

См., например: Russiflcation in the Baltic Provinces and Finland, 1855–1914/ Ed. Edward C. Thaden, H. Haltzel, C. Leonard Lundin, Andrejs Plakans, Toivo U. Raun. Princeton (N.J.), 1981; LuntinenP. F.A. Seyn. A Political Biography of a Tsarist Imperialist as Administrator of Finland. Helsinki, 1985; Соломещ И.М. Финляндская политика царизма в годы Первой мировой войны (1914 — февраль 1917 г.). Петрозаводск, 1992; Полвинен Т. Держава и окраина. Н.И. Бобриков — генерал-губернатор Финляндии 1898–1904 гг. СПб., 1997; Куяла А. Россия и Финляндия в 1907–1914 годах: планы введения военного положения // Отечественная история. 1998. № 2. С. 65–74; Kujala A. The Policy of the Russian Government Toward Finland, 1905–1917: A Case Study of the Nationalities Question in the Last Years of the Russian Empire // Emerging Democracy in Late Imperial Russia. Case Studies Local Self-Government (The Zemstvos), State Duma Elections, The Tsarist Government, and The State Council Before and During World War I / Ed. M. Schaeff er Conroy. Colorado, 1998. P. 143–197; Витухновская M.A. «Финляндский вопрос» в Государственной думе: спор о концепциях империи // Имперские и национальные модели управления: российский и европейский опыт. Материалы Международной научной конференции, Казань, 11–13 мая 2006 г. М., 2007; Петухова А. «Скажи мне, кто твой враг…»: «антифинляндский дискурс» в пространстве общественно-политической коммуникации Российской империи конца XIX — начала XX в. //Ablmperio. 2010. №3. С. 195–226.

683

Там же. С. 478.

684

Клинге М. Имперская Финляндия. С. 353.

685

Там же. С. 360–363.

686

История создания памятника нашла отражение в следующих работах: Turja Н.А. Aleksanteri II:n muistopatsaan synty // Historiallinen arkisto. XXXVI. N4. Helsinki, 1928. S. 9–62; Ryhdnen R. Aleksanteri II:n muistopatsas Helsingin senaatintorilla. Helsinki, 1967; Viljo E.M. The Bronze Emperor and «Lux», Making a Monument to Alexander II // Songs of Ossian. Festschrift in honour of professor Bo Ossian Lindberg. Taidehistorian tutkimuksia 27. Helsinki, 2003. S. 123–137.

687

Переписка с российскими властями о сооружении памятника хранится в деле с названием «О дозволении воздвигнуть памятник императору Александру II» в Национальном архиве Финляндии (КА — Kansallisarkisto, ККК, 42/1882 (FA 148G)).

688

Ibid.

689

См.: Московские ведомости. 1894. 22 апреля. Материал о сложной процедуре прохождения проекта церемонии открытия памятника содержится в деле Национального архива Финляндии «О воздвижении памятника императору Александру II в городе Гельсингфорсе» (КА, ККК, 57/1895 (FA1698)).

690

Ibid.

691

Suomen kuvalehti. 1894. N 8. S. 113.

692

КА, ККК, 57/1895 (FA 1698).

693

Цит. по: Московские ведомости. 1894. 22 апреля.

694

Там же.

695

Там же.

696

Там же.

697

Полвинен Т. Держава и окраина. С. 76–78.

698

Там же. С. 82–86.

699

Suomen historia. Osa 6. Sortokaudet. Itsenäistyminen. Espoo, 1987. S. 155.

700

Название дела, посвященного специально протестному манифестированию у памятника, — «О надписях на венках, возложенных на памятник императора Александра II» (КА, ККК, 1/1901 Erikoisjaosto).

701

Ibid.

702

Ibid.

703

КА, ККК, 1/1901 Erikoisjaosto.

704

Ibid.

705

Ibid.

706

Topelius Z. Aleksanteri II: senmuistio. Huhtikuun 29 p:na. 1894.Porvoo, 1894. S. 48.

707

Danielson-Kalmari J.R. Puhe juhlapäivällisilla 29 p:nä huhtik. 1894. S. 18.

Content

АЛЕКСАНДР II. ТРАГЕДИЯ РЕФОРМАТОРА
Люди в судьбах реформ, реформы в судьбах людей
Сборник статей

Предисловие

Владимир Ведерников. ВЕЛИКАЯ РЕФОРМА ИЛИ РЕВОЛЮЦИОННАЯ СИТУАЦИЯ? (к оценке движущих сил преобразований в отечественной историографии 1871–1986 гг.)

Александр Шевырев. ВО ГЛАВЕ «КОНСТАНТИНОВЦЕВ»: ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ И А.В. ГОЛОВНИН

Валерий Степанов. МИНИСТР ФИНАНСОВ М.Х. РЕЙТЕРН И АЛЕКСАНДР II: ИСТОРИЯ ОТНОШЕНИЙ И СОТРУДНИЧЕСТВА

Ксения Сак. ОТЕЦ И СЫН: РЕФОРМАТОР И ПОЭТ (вел. кн. Константин Николаевич и вел. кн. Константин Константинович)

Олег Абакумов. РЕФОРМАТОРЫ ИЗ III ОТДЕЛЕНИЯ: ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЛИЦИЯ В БОРЬБЕ ЗА РЕФОРМЫ

Сергей Любичанковский. П.А. ВАЛУЕВ И Е.И. БАРАНОВСКИЙ: ИСТОРИЯ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ (к вопросу о механизмах карьерного роста и падения реформаторов эпохи Александра II)

Наталья Патрушева. ЦЕНЗУРНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ И ЦЕНЗОРЫ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ СИСТЕМЕ ПОРЕФОРМЕННОЙ РОССИИ

Законодательство

Цензурные учреждения

Состав цензурного ведомства

Владимир Лапин. РЕФОРМА ПОСТОЙНОЙ ПОВИННОСТИ В РЯДУ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ ЭПОХИ АЛЕКСАНДРА II

Пекка Кауппала. АЛЕКСАНДР II И ПОДЪЕМ ФИНЛЯНДСКОЙ АВТОНОМИИ: ОТЗВУКИ КРЫМСКОЙ ВОЙНЫ

Реальная автономия Финляндии перед Крымской войной

Финляндия в Крымской войне в представлениях россиян

Проблемы России в период Крымской войны

Первые сражения Крымской войны в Финляндии

Самый значительный морской успех Российской империи, 1854 г.

Халкокари глазами русских

Последствия

Заключение

Юлия Сафронова. «ВЧЕРА УБИТ НА УЛИЦЕ ГОСУДАРЬ АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ» (восприятие монарха как «мишени» для террористов)

«Венценосный мученик»: официальная пропаганда о покушениях на монарха

Покушения на монарха

Покушения на человека

Покушения на политика

Цареубийство 1 марта 1881 г.

Наталия Родигин, Мария Коркина. ЮБИЛЕЙ РЕФОРМ АЛЕКСАНДРА II КАК ФЕНОМЕН ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ РОССИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX в.

Марина Витухновская-Кауппала. «ОН СНОВА С НАМИ!»: АЛЕКСАНДР II В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ ФИННОВ В НАЧАЛЕ XX в.

Форум участников конференции. ПОЧЕМУ ТЕМА РЕФОРМ АЛЕКСАНДРА II НЕ ВОСТРЕБОВАНА СЕЙЧАС НАУЧНЫМ СООБЩЕСТВОМ И МАЛО (ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЮБИЛЕЯ) ВОСТРЕБОВАНА ОБЩЕСТВОМ?

Об авторах

Список сокращений

Примечания

Ссылки