Ефим Черняк

Призрачные страницы истории

Воображаемое прошлое

Вместо предисловия

Эта книга о значении не бывшего былого, о существовании несуществующего, о воображаемых системах, при использовании которых можно получить результат, пригодный для действительного мира. Речь пойдет о виртуальном, то есть воображаемом прошлом человечества, необъятной сфере не бывшего бытия. Это область того, что происходило по-иному, чем считается; что могло произойти, но не произошло или что не могло стать действительностью ни при каких обстоятельствах; область мнимой истории, грез, мечтаний, принимаемых за реальное прошлое; наконец, область сознательного вымысла, считавшегося реальностью. Заблуждения и измышления резко разнятся, но по сыгранной ими роли нередко становятся неразличимыми; и порой люди, пустившие в оборот выдумку, кончали тем, что сами веровали в собственный обман.

Человек, находясь в реальной сфере, одновременно обретается в порождаемом им виртуальном мире, в который входят как только ему присущие элементы, так и — в трансформированном виде — элементы действительности.

Сфера виртуальности, как тень, следует за реальной сферой, причем эта иллюзорная зона то расширяется, то сужается в разные эпохи.

Виртуальная историография, рассматривающая как реальность виртуальную историю, дополняет ее огромным количеством ложных истолкований, домыслов и вымыслов при изложении истории различных явлений, ложных интерпретаций мотивов поведения исторических персонажей, преследовавшихся ими целей, влияния их намерений на политическую, экономическую, культурную жизнь. Большинство исторических деятелей является носителем различных видов виртуальности. Неизученность теории виртуальности приводит к тому, что ее сфера представляется крайне суженной, многие области, соотношение их и различных видов действительности, тенденции развития ускользали от внимания ученых и остаются неисследованными.

Виртуальное пространство истории — это необъятная по размерам область, изучавшаяся только в некоторых частностях, без осознания их в качестве отдельных фрагментов определенного целого. Между тем это область, оказывающая большое и многообразное воздействие на действительность и по одному этому уже заслуживающая всестороннего исследования, что позволило бы другими глазами взглянуть на реальную историю мира. Это сфера, которая самым непосредственным образом затрагивает коренные стороны жизни и к которой не может быть равнодушно наше сознание.

В сознании людей имелся и имеется большой слой ложных представлений — от виртуально понимаемых явлений бытового уровня до космологических воззрений, воспринимавшихся и воспринимаемых ими за истинные. Индивид находился (а частично и поныне находится) во власти неразумных, противоречащих здравому смыслу запретов, обычаев, верований, следовал иррациональным нормам поведения, руководствовался в своих поступках нередко нелепыми знаками этнической, племенной, национальной идентификации, политического и социального статуса. Долгие столетия человек с рождения до смерти, заполняя плодами воображения лакуны в знании среды обитания, был в плену фантастических представлений, в которых фигурируют и выдуманные персонажи, и вполне реальные люди, находящиеся в вымышленных отношениях как друг с другом, так и с лицами, не существовавшими в действительности. Некоторые из этих представлений были свойственны всей массе людей, принадлежащих к данной социо-этнической общности, или отдельным политическим, экономическим, религиозным и прочим группам. То, что обычно принято называть исторической памятью, в значительной своей части является виртуальной историей. Содержание виртуальных представлений могло на протяжении жизни десятков и сотен поколений оставаться почти неизменным или, наоборот, подвергаться быстрому полному либо частичному изменению.

Человек, как правило, не представлял себе общественные и политические последствия своих действий. Эти последствия часто рисовались ему результатом активности сверхъестественных, то есть виртуальных сил. Этому способствовали анимистические представления, распространенные на ранних стадиях развития общества, вера в существование духов, влияющих на людей, животных и вещи.

Немалую часть виртуальности порождают маски, под которыми исторические персонажи скрывают свои истинные намерения и цели. Эти маски являются часто необходимым условием достижения успеха. Различие между «быть» и «казаться» проходит через всю историю человечества. Поскольку автор любого текста непосредственно не знаком с психической жизнью исторических персонажей, его заключения о мотивах их поступков неизбежно носят гипотетический характер (даже если имеются их собственные высказывания по этому поводу, все равно недоказуемо, что они не являются ложными). Виртуальное поле, порождаемое различием между «быть» и «казаться», включает подавляющую часть «материи» внутренней и внешней политики, особенно таких ее компонентов, как дипломатия, военная стратегия, политическое интриганство, «тайная война» (организация заговоров не только в собственной стране, но и за границей), действия разведки и так далее. Слегка перефразируя знаменитый афоризм Ларошфуко, можно сказать, что люди скрывали бы свои хорошие поступки, если бы стали известны вызвавшие их мотивы. Народная поговорка гласит, что нет ничего тайного, что не стало бы явным, но в действительности многое тайное неизбежно остается тайным. «Вы можете обманывать всех людей некоторое время и некоторых людей — все время. Но вы не можете обманывать всех людей все время». Не оспаривая это знаменитое изречение Авраама Линкольна, все же стоит добавить, что лживая версия событий на века утверждалась в народном сознании. Без опоры на виртуальность не могли существовать многие режимы и политические деятели в разные исторические периоды. Современные авторитарные и тоталитарные режимы наряду с использованием прямого насилия стремятся для укрепления своей власти укоренить монополию ложных представлений о государственном и политическом строе этих государств. Виртуальность играла огромную роль в представлениях индивидов и людских общностей друг о друге, начиная с биологического уровня, в утверждении взглядов сторонников мировых религий и людей, принадлежащих к разным цивилизациям, разным общественным слоям.

На различии «быть» и «казаться» основана большая часть мировой литературы — от шекспировских трагедий (герои «Гамлета», «Короля Лира» и др.) до современного детективного романа. Люди веками верили и исходили из теорий, всю жизнь подчинялись навязываемым им воззрениям, ложность которых была доказана лишь впоследствии или замалчивалась власть имущими в своих интересах. Под знаменем идеологий, включающих виртуальные компоненты, происходили столкновения цивилизаций, возникновение, развитие и крушение мировых империй, идеологические войны, например, крестовые походы или вооруженная конфронтация католичества и протестантизма в XVI и XVII столетиях в Европе, народные движения и революции. Часто, руководствуясь виртуальными мотивами, пытаясь достигнуть виртуальных целей, различные общественно-политические группы стремились внедрить порожденные виртуальностью как реальные, так и виртуальные учреждения, в том числе и те, которые с легкой руки знаменитого французского историка Ф. Броделя стали именовать «структурами большой длительности» (например институты, связанные с различными религиозными культами). Через виртуальность люди решали реальные исторические задачи по изменению окружающего мира или старались помешать их решению. Виртуальные структуры, внедряясь в реальность, нередко определяли удельный вес ее различных сторон, определяли космологические воззрения, эстетические взгляды, становились этическими нормами, поведенческими принципами, особенностью народной психологии.

Виртуальность — это сфера мифических подвигов и химерических открытий и на столетия утвердившихся в качестве незыблемой истины циничных подлогов, фальшивых документов и преступлений, приписанных лицам, которые их не совершали, чудесных спасений и мнимых улик, воображаемых столкновений реальных людей и приключений вымышленных героев — мир мнимых откровений и придуманных фактов, построения воздушных замков, царство иллюзий и фантазий. Если виртуальность вторгается в действительность, то действительность расширяет рамки виртуальности, как это делают бесчисленные подделки картин известных художников, сфабрикованные письма знаменитостей или поддельные археологические находки, воображаемые истории стран, от которых не сохранилось источников, и апологетические биографии государственных деятелей, виртуальное описание действительных и внешне реальное отображение вымышленных событий, пропущенная через виртуальный «магический кристалл» история мира. Небывшее оказывается стороной реального. Подложные исторические труды имеют реального, хотя обычно скрытого автора, и содержат невольно реальную информацию о нем и о культурном климате времени, когда были созданы эти сочинения.

Сфера воображаемого знания — это область функционирования виртуальных, обычно оккультных, «наук» — средневековой схоластики, магии, каббалы, алхимии, астрологии, спиритизма, теософии, «церкви наукологии», розенкрейцерства, гаданий на картах, на внутренностях животных, истолкование примет, «теорий», сочиняемых бесчисленными сектами и тайными обществами, — всего и не перечтешь.

Виртуальность возникает, так как в этом заинтересованы определенные круги общества, использующие то, что незнание часто заменялось воображением. Она рождается от непонимания того, что уже было познано, от неумения определить удельный вес различных социальных связей, от господствующих суеверий и предрассудков, от сознательного искажения действительности, из идеологических националистических мотивов, а в современном мире — нередко от погони за сенсацией. Один современный автор иронически уверял, что имеется 210 видов лжи, это на 119 больше, чем способов говорить правду. Но значение виртуальности зависит не от такого количественного перевеса, а от места, которое она занимает в системе представлений данного общества.

Виртуальными являлись ключевые моменты в понимании человеком основных начал природы, своего происхождения и места в мире. Люди познают большую часть реальности через виртуальность. Ведь процесс познания включает упрощение действительности, то есть отсеивание элементов, не считающихся, возможно безосновательно, существенными. Часто при этом люди оставались в сфере виртуальности. А в случае достижения ожидаемого результата в действительном мире, полученного по совсем иным причинам, особенно прочно утверждалось смешение виртуальности и реальности. Первоначально опыт навязывал людям виртуальные представления о многих сторонах окружающей действительности: что Земля — плоская, что звезды прикреплены золотыми гвоздями к небесному своду, что Солнце движется вокруг Земли. Копернику и Галилею противостоял не только авторитет Священного писания и церкви, но и выводы обыденного сознания, превратившиеся, благодаря непрестанному подтверждению их опытом, в инстинктивную непреклонную уверенность. (Так же непоколебимо убеждение не только людей, живших в далеком прошлом, но и здравствующих ныне поколений в существование независимо от человеческого сознания окружающего нас мира. К этому «наивному реализму», отвергаемому большинством философских направлений, вынужден, за отсутствием других весомых теоретических аргументов, апеллировать современный материализм.) Помните пушкинское:

Движенья нет, — сказал мудрец брадатый,

Другой смолчал и стал пред ним ходить,

Но… Каждый день пред нами солнце ходит,

Однако ж прав упрямый Галилей.

На извилистом пути познания было немало ложных дорог, тупиков, столкновения с самыми прочными и, казалось, незыблемыми представлениями о действительности.

Был этот мир глубокой тьмой окутан,

Да будет свет! И вот явился Ньютон.

Но сатана недолго ждал реванша:

Пришел Эйнштейн — и стало все как раньше.[1]

На протяжении всей своей истории люди сталкивались и поныне сталкиваются с тайнами бытия, с проблемами, которые были и остаются неразрешимыми во многом из-за устройства познавательного аппарата человека. Достаточно упомянуть загадку происхождения мира, жизни и сознания, а в числе общественных проблем — закономерности исторического процесса, если таковые существуют, и неспособность доказать отстаиваемые теории социального и политического развития из-за бесконечного числа факторов, которые необходимо учитывать и уметь определить их удельный вес в эволюции мира.

Виртуальное отнюдь не синоним небывшего. Оно существует, но именно как виртуальность. Воображаемый мир складывается как в результате сознательных действий людей, так и из их неосознанной активности. Мифы были следствием как намеренной выдумки, так и появлялись и развивались стихийно вследствие ложного отражения действительности. Виртуальность явления отнюдь не обязательно складывается из виртуальных компонентов. Виртуальность не только вызывается к жизни реальным миром, но может частично состоять из реальных предметов и отношений. Она также появляется, когда в отображении определенного явления отсутствуют все или некоторые элементы, образующие его качественную определенность, либо когда они отображены в отношениях друг к другу, в которых не находились, либо вообще не существовали и даже не могут существовать в действительности.

С виртуальными частями часто соседствуют элементы, которые предположительно могут быть виртуальными. Так автор исторического повествования не мог точно знать подлинные намерения описываемых им персонажей и должен был лишь отправляться от результатов их деятельности или от заявлений этих лиц о движущих ими мотивах, которые могли быть сознательным либо бессознательным искажением истины.

Виртуальная история создавалась людьми, жившими в реальной исторической действительности, и она претерпевала изменения в сознании сменявших друг друга поколений. Такие изменения становились (часто неосознанно) созданием по существу новых версий излагаемых событий, в соответствии с эволюцией взглядов человека на мир и его место в нем. В новую версию вводились одни и исключались другие факты, отношения между людьми; сфера виртуальной истории то сужалась, то расширялась. В определенные периоды и в определенных условиях воображаемая история оттесняла реальную на задний план, оставляя уделом этой последней сознание малой части населения. Правда, в целом, превалировал, особенно в новое и новейшее время, обратный процесс — возрастание роли реальной истории. Вместе с тем этот процесс не был постоянно однонаправленным, так как возрастали и масштабы сознательного или неосознанного искажения истории. Сумма различных (и разнотипных) виртуальных историй увеличивалась или из-за появления нескольких вариантов нового видения явления и процесса, только один из которых мог быть реальной историей, либо из-за включения в такое видение отдельных фрагментов ранее существовавшей реальной истории, и так далее. Порой становилась размытой грань между виртуальной историей и чистой фантазией, которую ни одна общественная группа не принимала за реальность.

В допромышленном традиционном обществе преобладала на протяжении столетий виртуальная история, особенно, когда дело шло об освещении более отдаленных периодов, от которых у живущего поколения и непосредственно предшествующих ему не могло сохраниться личных воспоминаний. Традиционная виртуальная история за длительное время своего формирования глубоко укоренилась в народном сознании, находилась в соответствии с народным менталитетом и, в свою очередь, оказывала сильное воздействие на его эволюцию. Эта разновидность виртуальной истории обладает, как правило, из-за ее связи с народными традициями и ментальностью значительно большей устойчивостью, позволявшей ей в течение длительного времени сохранять свое влияние, несмотря на качественные изменения окружающей действительности. Такая стабильность менее присуща инвентивной истории, которая или подвергается перетолкованию, или вообще сходит на нет, оставаясь в виде отдельных фрагментов.

Большая часть виртуальной истории создается современниками излагаемых событий либо их ближайшими потомками. Исключением являются те страницы, где действуют или преобладают исключительно воображаемые лица. В этом случае разрыв во времени между самими историческими событиями и их воспроизведением в виртуальной истории и историографии — все равно, в письменной ли форме или в виде устно передаваемых народных сказаний — порой оказывался значительно более широким.

Инвентивных историй данного события может быть несколько, причем они нередко исключают друг друга. Например, на политических процессах обвинение и защита обычно отстаивают взаимоисключающие версии совершения преступления, вменяемого подсудимым. Какая из них соответствует истине, не решает и вынесенный приговор, поскольку часто возникают более или менее серьезные сомнения в том, что он основан на реальных фактах. Многие варианты инвентивной истории вызывались лживыми утверждениями правящих кругов. Например, не одно тысячелетие государства имели в своем арсенале два метода ведения переговоров с другими странами — «симуляцию» действий, которые не собирались совершать, и «диссимиляцию» — сокрытие своих истинных целей и поступков. Плоды этого «дипломатического искусства», которые невозможно опровергнуть за отсутствием необходимых источников, входили в массовое сознание, составляли содержание виртуальной истории и историографии. Влиятельная американская газета «Нью-Йорк Таймс» недавно (8 августа 1997 г.), приводя многочисленные примеры того, как власть лгала народу, что имело ощутимые последствия, справедливо заметила: «Имеется альтернатива правительственной лжи: говорить правду, молчать или заявлять „Нет комментариев“». Однако, в истории к такому методу — созданию альтернативных виртуальных версий — многие правительства прибегали довольно редко.

Как уже приходилось говорить, некоторые виды инвентивной истории — это формы сознательной фальсификации представлений о прошлом. В изложении истории определенного периода или явления биографии исторического деятеля могут сосуществовать и переплетаться друг с другом как различные разновидности виртуальной истории. Достаточно сослаться на пример отражения истории в Советском Союзе в работах, изданных в годы советской власти. В частности, типична подмена реальных отношений между советскими руководителями воображаемыми отношениями; приписывание одним лицам деяний других (Сталину — роли Троцкого в Октябрьской революции или в обороне Петрограда в 1919 г., нижестоящим командирам — роли Тухачевского и так далее); изобретение для исторических персонажей ложных личных или идеологических мотивов поведения и намерений; измышление для них ложных действий (мнимое создание террористических центров лидерами партийной оппозиции в тридцатые годы); замалчивание фактов, имеющих важное или даже центральное значение для представления обо всем процессе развития в целом (голод на Украине в 1932–1933 гг., массовые репрессии 1936–1938 гг.); изображение катастрофического падения жизненного уровня народа в виде подъема благосостояния с помощью ссылок на увеличение номинальной заработной платы при игнорировании инфляции, исчезновения многих товаров из продажи, жесткой карточной системы и так далее.

Художественную литературу объединяет с виртуальной историей то, что в ней тоже действуют вымышленные герои, что рисуемая ею картина является литературной виртуальной реальностью, могущей истинно или ложно отображать действительность. Но беллетристика, включая и жанр исторического романа, строится по своим законам, отличным от тех, которые положены в основу виртуальной истории. Беллетристика не является виртуальной историей в той мере, в какой она остается литературой, и не претендует на непосредственное воспроизведение действительности (или выдвигает такие притязания лишь в качестве литературного приема, когда излагает якобы подлинные мемуары и записки литературных героев, хотя бы они при этом и были наделены именами и приметами реально живших людей). Правда, некоторые писатели своими произведениями, хотя они воспринимаются как литературные сочинения, внедряют в массовое сознание инвентивную виртуальную историю, которая переплетается с традиционной виртуальной историей в том, в чем она расходится с реальной.

Поскольку выявляется размытость границ между виртуальной и действительной историей, стоит особо отметить, что в новое и новейшее время наука раздвинула картину развития человеческого общества, вводя в нее прежде опускавшиеся стороны — большую часть социально-экономической истории, истории государственного административного аппарат менталитета, окружающей среды, историческую демографию и пр. Традиционная виртуальная история, опирающаяся на свою относительно мало менявшуюся основу, очень слабо реагировала на эти новшества.

Среди многочисленного комплекса фактов, достоверных и недостоверных, которые входят в виртуальную историю, большое место занимает содержание подделок и мистификаций (рассказ о том, как они создавались в той его части, которая не является подлогом, принадлежит к реальной истории). Лишь некоторые из выдуманных фактов были разоблачены как вымысел и исключены из реальной истории, хотя иногда оставались и продолжают оставаться в истории виртуальной..

И в конце отметим, что виртуальная история связана с «загадочной историей», то есть содержащей таинственные страницы, неразгаданные секреты, научные концепции исторических событий, которые были отвергнуты часто без достаточных оснований и в которых механизмы образования виртуальных версий проступают с особой четкостью. Без них прошлое выглядит обедненным и схематичным. Только объединив реальную историю с выявлением роли виртуальной, разумеется, при раскрытии ее воображаемой основы и характера, возможно нарисовать всестороннюю картину исторического прошлого.

К виртуальной истории примыкает и важная проблема неосуществившегося прошлого. Его потенции остаются заложенными в исторической действительности и оказывают воздействие на нее не только до, но и после того, как те или иные нереализовавшиеся тенденции отступают в сумеречную зону неслучившегося. К сожалению, эта проблема остается слабо изученной. Лишь первой попыткой начать ее исследование можно считать книгу германского историка А. Демандта «Непроизошедшая история» (Геттинген, 1984).

Как человек действует в обступавшей и обступающей со всех сторон виртуальности? Его приемы ориентировки различны на бытовом и научном уровне. Длительный опыт обучил людей действовать в сфере виртуальности так, чтобы во многих случаях достигать, хотя бы отчасти, нужных результатов. Но механизмы приспособления к виртуальности — это тема большого теоретического исследования, далеко выходящая за пределы ограниченной задачи, поставленной в данной книге. В настоящей работе мы преследовали более скромную цель: рассказать о том, чего, вероятно, никогда не было, но что продолжает оказывать влияние на нашу жизнь, политику и культуру.

Древние подделки

Античное наследие

Немалую часть мира виртуальной истории составляют мистификации. Нас они, естественно, интересуют не сами по себе, а как одно из проявлений виртуальности в обществе. Из массы возможных примеров остановимся на тех, которые оказали большее или меньшее воздействие на ход истории и на представление о нем в сознании значительной части народа, оставили свой след в истории культуры.

Мистификация — понятие с недостаточно четко определенным содержанием. Если под нею подразумевать ложные феномены, то к мистификациям надо будет причислить все виртуальные явления, всю виртуальность. Однако обычно понятие мистификации включает представление о намеренном введении в заблуждение. Именно сознательный обман (вне зависимости от его мотивов) отличает просто ложное от подложного, хотя и то и другое является виртуальным явлением. Подложность материального аспекта виртуального предмета далеко не всегда свидетельствует о подложности духовного аспекта. Так, например, поддельность рукописи, содержащей определенный текст, не всегда является доказательством подложности самого текста. Ведь манускрипт мог являться списком, выдававшимся по каким-то причинам (допустим, для повышения его продажной цены) за более древний, но содержащим подлинный текст автора, обозначенного на титульном листе. Точно так же доказательство того, что текст не принадлежит автору, обозначенному в заглавии рукописи, еще не означает, будто это сочинение написано не в годы его жизни, а является фальсификацией более позднего времени. Итак, мистификация может быть налицо, во-первых, при подложном авторе и тексте, содержащем истинную информацию, во-вторых, при реальном авторе и виртуальном тексте, в-третьих, при виртуальном как авторе, так и тексте. От подложного автора надо отличать скрытого автора, выступающего под псевдонимом, если это является очевидным для читателя.

Нередко мистификации разделяют на литературные и исторические подделки произведений искусства. Но все фальшивки являются историческими подделками не только в том смысле, что они порождались определенными историческими условиями, но прежде всего потому, что оказывали то или иное, порой весьма заметное, влияние на ментальность населения. При подделке письменных текстов взамен действительного автора может быть назван выдуманный персонаж, то есть носитель абсолютной виртуальности, или реальное лицо, не имеющее отношения к мистификации. Может быть реальным (отражающим истинные события) либо, напротив, частично или полностью воображаемым содержание подложных документов. В них могут фигурировать вымышленные герои в реальных или вымышленных обстоятельствах или реальные персонажи в виртуальных или реальных обстоятельствах (подложными в последнем случае является имя автора и мотивы поведения, приписываемые действующим лицам). Вымышленные персонажи могли иметь или не иметь прообразы в реальной действительности. Мистификации порой являлись частью политической пропагандистской кампании, иногда возникавшей более или менее стихийно, и в этих случаях их влияние на общество нередко оказывалось особо длительным и прочным. К литературным мистификациям, скрывающим действительное имя автора, примыкают беллетристические произведения, автор которых указан, но повествование ведется от другого лица, реального или вымышленного. Прилагаются особые старания, чтобы формально все выглядело так, будто этим последним действительно написано данное произведение.

Древние подделки на много веков предшествовали подделкам древностей. К.У. Рэнделл в книге «Подделка истории. Обнаружение подложных писем и документов» (Норман и Лондон, 1994) справедливо заметил: «Фактически с начала письменности люди пытаются повлиять на наши знания текущих событий, нашу историю и литературу путем фальсификации главных средств, с помощью которых такая информация доводит до нас, — писем, рукописей, документов и дневников».

Эпоха Возрождения, бывшая временем возвращения человечеству утраченных духовных сокровищ древности, была также и временем «дополнения» их многочисленными подражаниями, приписываемыми античным писателям.

Подлоги порождались различными религиозными, национальными, локально-патриотическими, правовыми, научными и псевдонаучными соображениями, а чаще всего — мотивами личной выгоды. В Древней Греции родоначальником фальсификаторов считали некоего Ономакритуса, жившего в Афинах (VI в. до н. э.). Он уверял, что получал послания от богов, — утверждение, казавшееся сомнительным даже в те легковерные времена. Мошенник вписывал пророчества в текст старых рукописей. Однажды его застали за вставками в «Одиссею» Гомера, в другом случае — за внесением в текст старинной свинцовой таблички пророчества о том, что один из островов близ Лемноса будет поглощен морем. Ономакритуса изгнали из Греции, но, благодаря ходатайству одного из его друзей, шарлатана пригласили ко двору персидского царя Дария, готовившегося к войне с греками. Незадачливый прорицатель сообщил, что послания богов говорят о желательности начать кампанию против Афин, которая привела к поражению персов в битве при Марафоне. Что случилось после этого с самим предсказателем, история умалчивает.

Греческих государственных деятелей Солона и Писистрата (VI в. до н. э.) подозревали в том, что они делали вставки в исторические труды, чтобы подчеркнуть значение Афинской державы. Солон вставил в текст приводимого Гомером списка кораблей строку, призванную свидетельствовать, что остров Сала-мин, имевший большое военное значение, принадлежал Афинам. Напротив, выдающийся политический деятель древних Афин Перикл (V в. до н. э.) сам стал жертвой мистификаторов. Поддельные речи Перикла еще через пятьсот лет признавались за подлинные.

Некий Акусилаус из города Аргуса снабдил свое сочинение о богах, героях и смертных людях заявлением, что позаимствовал свои сведения из бронзовых таблиц, которые откопал в отцовском саду. Это ранний пример использования ставшего потом обычным приема — уверения, что источником послужил оригинал, найденный в доступном только для рассказчика месте и после снятия с него копии куда-то исчезнувший.

Фальсификаторы стали учитывать, что при подделке старинных сочинений, например, Геродота, важно употреблять архаичные выражения. В начале IV в. до н. э. врач и историк Ктесиас написал, видимо, основанную преимущественно на слухах «Персику» — историю Ассирии и Персии, которую противопоставляли несовершенному в некоторых отношениях, но несравненно более достоверному историческому труду Фукидида. По уверению автора «Персики», его сочинение было написано на основе архивов персидских царей в городе Узы. Это пример потом многократно использовавшегося приема — ссылки на труднодоступные документы на малознакомых языках. Ктесиас жил некоторое время при персидском дворе в качестве лекаря, ему принадлежат сочинения о доходах персидского государства, о реках и даже о далекой Индии. Сведения из «Персики» пересказывались рядом позднейших историков, и уже в древности велись споры о ее достоверности, окончательно не решенные и по сей день.

В античные времена появились произведения мнимых предшественников Гомера — Филламона, Линоса, Амфиона, а также сочинения Дареса и Диктиса, якобы являвшихся очевидцами троянской войны, которые приобрели большую популярность в средние века. Поддельные речи Перикла еще во времена Цицерона, то есть почти через четыре века, признавались за подлинные. Позднее, во II веке, были сфабрикованы «письма Фалариса», одного из сицилийских тиранов (VI в. до н. а), рисующие широкую картину жизни греческих колоний. Жившие в Александрии евреи, дабы убедить сомневающихся, что эллинская мудрость восходит к Библии, вносили вставки в текст греческого поэта Гессиода и представляли Гомера сторонником строгого соблюдения субботы. В эпоху эллинизма (IV–I вв. до н. э.), как пишет американский историк Э.Грэфтон в книге «Авторы фальшивок и критики» (Принстон — Нью-Йорк, 1990), разные народы пытались на греческом языке доказать древность и преимущества своих религий, приписывали божествам их основание.

Уже Аристотель (IV в. до н. э.) жаловался на появление массы подлогов. Не пришлось ждать и появления подделок его трудов, так же как сочинений его предшественника Платона, пьес Эсхила, Софокла, Эврипида. При получении рукописи без указания имени ее автора владельцы манускрипта произвольно определяли, кому должна была принадлежать эта вещь, и без колебаний ставили имя Софокла, Эврипида или еще какого-либо известного драматурга. Этот прием был заимствован у греков римлянами. В результате из 130 пьес Плавта ученый Варрон счел поддельными 109, а подлинными — 21 (другой античный исследователь признавал 25 пьес, принадлежащими Плавту).

Вообще Рим унаследовал и приумножил «греческое наследие» в производстве фальшивок. Помимо подделок научных и литературных произведений, на рынок была выброшена масса фальшивых документов, личных бумаг цезарей, даже сенатских указов с подписями императоров. Один из предполагаемых авторов всех этих подделок откровенно заявлял, что не найдется ни одного писателя, по крайней мере, в области истории, который не делал бы фальшивых заявлений. Известный философ Филон Александрийский писал: «Нет ничего, что не было подделано».

Впрочем, не меньшую роль в формировании виртуальной истории сыграли многие фрагменты сочинений греческих и римских писателей, которые никак нельзя отнести к числу подлогов. Так, обычной манерой для античных историков было делать более убедительным свой рассказ включением в него вымышленных речей политиков и полководцев. Фукидид, например, наряду с авторами мистификаций также вкладывал сочиненные им речи в уста Перикла. Через триста с лишним лет Цицерон полагал: «Риторам позволительно лгать в историческом повествовании».

В греческих и римских школах наставники обучали своих подопечных искусству имитации стиля произведений известных писателей. Некоторые из учеников применяли на практике полученные знания, увеличивая количество поддельных рукописей. Правда, некоторые новейшие исследователи считают, что к античным и даже более поздним временам вообще неприменимо представление о подлоге и плагиате, поскольку не было понятия литературной собственности.

Вместе с тем широко использовались псевдонимы. Ксенофонт опубликовал свой «Анабасис» под именем Темистогенеса из Сиракуз. Псевдонимами пользовался драматург Аристофан. Император Адриан (II в.) опубликовал свою автобиографию под именем вольноотпущенника Флегона.

Во II веке грани между литературной и исторической истиной часто оказывались совершенно размытыми, как это показал известный американский историк Дж. У. Бауэрсок в своем исследовании «Литература как история. От Нерона до Юлиана». Но если подобное смешение жанров мало влияло на литературу, то история переставала быть сама собой, превращаясь в виртуальную историю.

В первые века христианства появились многочисленные апокрифические сочинения, вроде «Завещания двенадцати патриархов, книги Иисуса, сына Сираха Еноха», не вошедшие в Ветхий завет, а также неканонические евангелия, которые иногда называют апокрифическим Новым заветом, различные произведения, авторами которых якобы были апостолы и их ученики, и другие сочинения, ложно приписываемые лицам, указанным в заглавиях. Этому, впрочем, были вполне подобны и сочинения, вошедшие в библейский канон.

Сочинения византийского историка Прокопия Кессарийского (первая половина VI в.) можно с равным правом отнести как к позднеантичной, так и к средневековой историографии. Он занимал важные посты в правление императора Юстиниана и являлся советником знаменитого полководца Велизария. В труде Прокопия «Войны», являющемся важнейшим источником для изучения его эпохи, повествуется о войнах против персов, об уничтожении Велизарием государства вандалов в Северной Африке и завоевании остготского королевства в Италии. Труд Прокопия заполнен панегириками Юстиниану, его супруге, знаменитой Феодоре, Велизарию, различным государственным мужам и военачальникам. После смерти Прокопия была опубликована его «Секретная история», излагающая события того же времени в ином свете и содержащая уничтожающую критику Юстиниана, Феодоры, Велизария и других персонажей. Какая из версий является реальной, потомство не пришло к согласию на протяжении последующих веков.

В древности на приписывание произведений знаменитым писателям и государственным деятелям смотрели довольно снисходительно. Такое отношение было унаследовано и средневековьем, особенно, когда речь шла о «благочестивом обмане» — в интересах религии и церкви. Достаточно вспомнить апокрифы и другие подложные сочинения первых веков христианства. В канцелярии римского папы Стефана III (752–757 гг.) и его преемника Павла I (757–767 гг.) был сфабрикован документ о «даре» (донации) или «конституции Константина». Документ этот призван был свидетельствовать, что император Константин, превративший христианство в государственную религию, подтвердил права римского епископа как главы церкви и передал папе Сильвестеру (314–335 гг.) верховную власть над Римом, Италией и западными провинциями империи, а сам удалился в свою новую столицу — Константинополь. Ставка в игре была исключительно велика, пожалуй, наибольшей во всей многовековой истории мистификаций. На протяжении более чем семисот лет десять пап обосновывали этим мнимым пожалованием свои притязания на светскую власть и даже господство в Западной Европе. Данте в «Божественной комедии» оплакивал печальные последствия «донации Константина»:

О, Константин, каким несчастьем миру

Не к истине приход твой был чреват,

И этот дар твой пастырю и миру…

К фальшивой «донации Константина» были присоединены подложные «исидоровы декреталии», сочиненные в IX столетии поддельные письма римских пап начальных веков христианства. В этих документах доказывалось, что римский первосвященник не зависим от любой власти на земле и имеет право назначать церковные чины, не считаясь с мнением светских государей.

Только в середине XV века итальянский гуманист Лоренцо Валла в трактате «Заявление о ложном и вымышленном дарении Константина» неопровержимо доказал подложность «дара». Авторы подлога плохо владели классической латынью, они не знали ни политической географии IV в., к которому они отнесли свою фальшивку, ни римского быта того времени, ни истории правления Константина и поэтому допустили множество явных несообразностей и анахронизмов, заимствовав все свои сведения из «Жития папы Сильвестера», составленного в V в. Рим ответил на сочинение Валла многочисленными трудами, призванными доказать истинность «дара», а сам этот трактат итальянского ученого в 1564 г. был внесен Ватиканом в Индекс. Его запрещалось читать католикам. Лишь в конце XVI века римская курия должна была признать подлог.

С «Константиновым даром» соседствует другая средневековая фальшивка — «История Карла Великого и Орландо», автором которой был объявлен Турпин, секретарь императора (конец VIII в). На самом деле «История…» появилась в середине XII в. Автор подделки озаботился снабдить ее подложным одобрением римского папы. Целью мистификации была не пропаганда христианизации среди еще не принявшего его населения различных частей Европы, а подчеркивание связи Карла Великого с монастырем в Сантьяго ди Компостелла, на северо-востоке Испании. Туда, по преданию, сверхъестественным путем была перенесена усыпальница апостола Якова, казненного через несколько лет после распятия Христа.

Сохранение преемственной связи между античностью и средневековьем довольно неожиданно проявилось в такой специфической области, как подлоги исторических, юридических, литературных памятников. По этой проблеме собираются ныне даже специальные съезды ученых. На международной конференции историков в Мюнхене (сентябрь 1986 г.) основной темой стали «Подлоги в средние века». Доклады на конференции (их было прочитано много десятков), опубликованные в пяти объемистых томах, сгруппированы по таким проблемам, как «Литературные подлоги» (т. 1), «Подложные юридические тексты» (т. 2), «Дипломатические подлоги» (тома 3–4), «Поддельные письма» (т. 5), что дает представление о широте изучавшегося явления. Подделывание документов превратилось чуть ли не в постоянное занятие духовенства, своего рода вторую профессию. Эти подделки изготовлялись ради славы и авторитета монастырей, по просьбе влиятельных и богатых мирян, желавших приобрести знатную родословную, для подтверждения прав наследования собственности, по многим другим поводам.

Среди античных и раннесредневековых надписей, из которых дошли до нас многие десятки тысяч, большое количество являются фальшивками. Из латинских надписей подделкой является одна из пятнадцати. При этом нельзя забывать, что речь идет только о надписях, подложность которых была установлена, а сколько осталось нераскрытых! В этих фальшивках, как правило, ложно указано и лицо, сделавшее надпись. Немецкий исследователь В. Шпейер в книге «Литературные подлоги в языческой и раннехристианской древности» (Мюнхен, 1971) даже считает, что представление о крайней религиозности людей этого времени вызвано именно фальшивыми надписями. Письма и речи, сохранившиеся от той эпохи, в огромном большинстве также являются подделками. Если среди хроник встречаются и подлинные, то достоверные среди них составляют ничтожное меньшинство. Из надписей, в том числе, возможно, и подлинных, делались порой фантастические выводы. Так, австрийский придворный историк Вольфганг Лоциус вычитал из надписей, составленных на древнееврейском языке и найденных почему-то в пригороде Вены Гимпендорфе, что правящая династия Габсбургов ведет происхождение от библейских царей и пророков и поселилась в Австрии сразу же после всемирного потопа, но эти изыскания хронологически уже выходят за рамки средневековья.

Среди средневековых подделок немалое место занимали подложные реликвии. Вспомним хотя бы всемирно знаменитую Туринскую плащаницу, споры об аутентичности которой продолжаются и по сей день. Плащаница — кусок льняной ткани, в которую, как повествуют евангелисты, Иосиф Аримафейский завернул тело Христа, снятого с креста на Голгофе. О ее местонахождении в первое тысячелетие после казни Иисуса ничего неизвестно. Предполагалось, что она хранилась в Иерусалиме, а потом в Константинополе. Хроники упоминают, что во время второго крестового похода перед святыней преклонил свои колени французский король Людовик VII. В Константинополе крестоносцы видели в одной из церквей погребальный саван Иисуса. Возможно, что плащаница была вывезена из Константинополя в 1204 г. при разграблении крестоносцами столицы Византии. Впрочем, в это время в Европе фигурировало до трех десятков покровов, в которые якобы было обернуто тело распятого Иисуса. Первое документированное упоминание о «святой простыне» относится к 1353 г. Граф Жоффруа де Шарни разрешил выставить ее в 1357 г. для обозрения в церкви в селении Лирей, расположенном в его владениях неподалеку от Парижа. Граф вскоре умер, ничего не сообщив о том, как в его руках оказалась плащаница, а позднее его внучка подарила драгоценную святыню Савойской династии, правившей в Северной Италии. Публичная демонстрация плащаницы привлекла большое количество верующих, что вызвало зависть и недовольство вышестоящих церковных властей. Епископ Анри де Пуатье выразил порицание настоятелю церкви, где была выставлена реликвия, считая внезапность ее появления из ниоткуда свидетельством подложности. А его преемник Пьер д'Арси писал папе, что публичный показ «простыни» надо запретить, так как какой-то неназванный художник сознался, что изображение на плащанице было им сфабриковано. В январе 1390 г. папа Климент VII (которого его противники считали анти-папой в Авиньоне, а законным папой — Бонифация IX в Риме) объявил, что плащаницу дозволяется демонстрировать только в качестве копии, на которой изображен лик Христа. Через столетие с лишним, в 1532 г., в монастырской церкви города Шамбери, в восточной Франции, где хранилась плащаница, случился пожар, но плащаницу удалось вынести из огня. Это было сочтено чудом и доказательством ее подлинности.

После более чем двухсотлетнего нахождения плащаницы во Франции герцог Савойский перевез ее в Турин, в новую столицу своего государства. Прошло еще три века. Реликвию время от времени демонстрировали публике. В 1890 г. плащаница была сфотографирована и неожиданно на снимке значительно более четко и ярко, чем на самом льняном оригинале, проступили очертания тела с характерными особенностями посмертного окоченения, раны от гвоздей и ударов наконечником бича. В 1931 г. при новом исследовании плащаницы патологоанатомы пришли к выводу, что на полотне находится не рисунок, а отпечаток реального трупа. Гвозди на изображении проходят через кости запястья, а не через ладони, как на средневековых иконах. Были проведены опыты, доказавшие что тело не удержится на кресте, если гвозди вбить в ладони. Археологические раскопки установили, что в Иудее приговоренным к распятию на кресте гвозди вбивали не в ладони, а в запястья. Во время интенсивного исследования плащаницы в 1969–1973 и 1979–1981 г.г. выяснилось, что ткань плащаницы, в составе которой имеются волокна хлопка, была неизвестна в средневековой Европе. Это, вероятно, ткань азиатского, и притом раннего, происхождения. В пользу подлинности плащаницы приводится ряд характерных деталей изображения, совпадающего с результатами недавних археологических раскопок. Анализ загрязнений на ткани, пыльцы, остатков насекомых, следы отпечатков римских монет, которые клали на глаза умершим, не позволяют прийти к однозначному выводу о ее возрасте. Остается неясным, как отпечаталось на ткани изображение. Ученые отмечают близкое совпадение изображения на плащанице с ликом Христа на ранневизантийских иконах и монетах. Но можно с равным успехом считать, что изображение на плащанице скопировано художником с монет и икон или, напротив, что они копировали изображение на плащанице. Конкретный механизм формирования изображения остается пока необъясненным. Ответ на многие загадки плащаницы, вероятно, способно дать определение ее абсолютного возраста. Применение в 1988 г. метода радиоуглеродной датировки, который, правда, далеко не всегда приводит к однозначному результату, определяет возраст ткани не более чем в 700 лет, то есть подводит ко времени ее появления в Европе в XIV веке. В 1991 г. русский ученый Д. Кузнецов, специалист в области химии полимеров, в своем вызвавшем сенсацию докладе показал, что эта датировка не учитывает возможности «омоложения» ткани в результате воздействия на нее высоких температур при пожаре в 1532 г. А в ночь на 12 апреля 1997 г. возник пожар в Туринском кафедральном соборе, где в королевской часовне с 1578 г. хранится плащаница. Причиной было, вероятно, короткое замыкание в электрической проводке. Плащаница, которая хранилась в серебряном ларце, запечатанном в пуленепробиваемом стекле, была спасена, но неизвестно, как повлияло на старинную ткань пребывание в раскаленной атмосфере горящего здания. Некоторые католики сочли этот пожар делом рук дьяволопоклонников, организаторов покушения на папу или глобальным заговором против католической церкви.

Легендарная история Британии

Вернемся, однако, из современности в средневековое прошлое. В средние века церковь была главным хранителем исторической памяти. Но в ряде случаев она не слишком успешно выполняла эту взятую на себя обязанность. А других, светских, «хранителей» не находилось долгие столетия. История знает примеры утери жителями отдельных стран и регионов памяти о собственном прошлом. Тому было много причин. Прежде всего, уровень культурного развития племен и народов, населявших эти районы, отсутствие у некоторых из них письменности. Именно на таком уровне находились германские и другие племена во время великого переселения народов в раннем средневековьи, завоевавшие территории Западной римской империи, частично истребившие прежнее население и частично смешавшиеся с побежденными. Позднее такие провалы в памяти о прошлом могли быть результатом сознательной политики, но в эти столетия они были следствием массовых миграций, войн и переворотов, происходивших на протяжении жизни многих поколений.

В Британии, например, этот процесс развернулся с начала V века, когда ее покинули находившиеся там на протяжении четырехсот лет римские легионы, и вслед за этим в последующие несколько десятилетий распалась римская администрация, обеспечивавшая централизованное управление. Это сопровождалось нашествиями германских и скандинавских племен, приведшими к гибели от рук завоевателей значительной части романизированных бриттов — кельтского населения Британии. Вот что писала об этом настоятельница одного из монастырей, св. Хильда, жившая в VII веке: «Святотатственная рука варваров, пришедших с востока, распространяет пожары от одного моря до другого. И в самом деле, пламя остановилось только после того, как сожгло города и поля на всей поверхности острова и как бы вымело его своим красным языком до западного берега. Все жители деревень, настоятели храмов, жрецы и народ погибли от меча или от огня. Обломки стен, камни, священные алтари, изуродованные и окровавленные трупы были похожи на остатки винограда, которые давит страшный пресс». Почти полностью исчезли следы римской культуры и латинского языка.

Завоеватели поделили между собой земли и жилища побежденных. Оставшиеся в живых бритты спаслись бегством в северную Францию (Бретань), где жили родственные кельтские племена, и в гористые западные районы Уэльса в самой Британии. Часть населения была обращена в рабство. Борьба за свободу стала главным содержанием сказаний и песен, прославлявших героев. Они явились источником для последующих поэм о короле Артуре и его рыцарях Круглого стола. Но с исчезновением римской культуры погасли и воспоминания о многовековой истории Британии до и во время римского господства. Она не сохранилась в памяти кельтов, тем более ею не интересовались завоеватели — саксы и другие германские и скандинавские племена, создавшие на захваченной территории свои королевства и княжества.

Постепенно пробуждавшийся интерес к прошлому собственной страны невозможно было удовлетворить из-за потери и уничтожения рукописей, содержащих сочинения римского времени. Оставался путь создания легендарных, то есть виртуальных историй. Так появился широкий пласт исторических произведений, в которых главенствующее место принадлежало носителям абсолютной виртуальности. В XI и XII столетиях, при наметившихся признаках экономического и культурного подъема, по словам английского историка Эллингера, «никогда еще так откровенно не лгали и не фальсифицировали прошлое, как в ту эпоху». Фальшивки и фантазии одного хрониста превращались в непререкаемую истину для другого, использовавшего его сочинения при написании собственных трудов.

Среди средневековых хроник этого периода заметно выделяется сочинение бенедиктинского монаха Жоффруа (Джеффри) Монмаутского «История королей Британии», составленная между 1130 и 1138 годами. Жоффруа — бретонец или валлиец, ссылался в качестве своего источника на некую рукопись, впоследствии так и не разысканную или, что вероятнее всего, вообще не существовавшую в действительности. Однако даже нахождение этой рукописи позволило бы только считать ее автора, а не Жоффруа, источником вымыслов и фантазий, содержащихся в «Истории королей Британии». Жоффруа черпал также материал из хроники уэльского монаха Ненни (826 г.) и сочинения нормандского поэта Васа. Норманы, завоевавшие в X в. часть северной Франции, включая Бретань, сблизились с бриттами и во второй половине XI века покорили Англию, что способствовало распространению кельтского фольклора по обе стороны Ла-Манша. Труд Жоффруа пользовался популярностью, неоднократно переводился на французский язык и послужил источником для многих произведений историков, трубадуров и миннезингеров — Кретьена де Труа, писавшего между 1160 и 1180 годами, Вольфрама фон Эшенбаха и других.

Хроника Жоффруа Монмаутского, хотя она и содержит отдельные реальные фрагменты, заимствованные у его предшественников, представляет собой виртуальную историю целой страны. На протяжении, по крайней мере, пятисот лет, вплоть до XVII века, сочинение Жоффруа считалось весьма авторитетным трудом по истории Англии. Его использовали многие авторы, например, Р. Холиншенд, из хроники которого Шекспир заимствовал сюжеты для «Короля Лира» и «Макбета». Д. Тэтлок в книге «Легендарная история Британии» (1950) называет Жоффруа «недостойным предком Шекспира». К сочинению Жоффруа восходит цикл песен и поэм о короле Артуре, оказавший столь же большое влияние на средневековую литературу и даже на романтическую поэзию последующих столетий.

Сочинение Жоффруа отличается от отдельных средневековых легенд тем, что оно претендует на систематическое изложение истории Британии в течение целого тысячелетия, образцом для которого послужила история Израиля, как она изложена в Библии. Хроника Жоффруа начинается с прибытия в Британию внука Энея из Трои и другого троянца, Коринея, основателя Корнуэлла. Гиганты, населявшие остров, были истреблены этими героями. Далее следует описание жизни королей, правивших страной до римского завоевания. В их числе упоминается и король Лир, основатель Лейстера, и эпизод с разделом им царства между неблагодарными дочерьми. Подробно повествуется о вторжении завоевателей-саксов, захвате власти узурпатором Вортигерном и восстановлении законной линии правителей. Представитель этой линии Артур подчинил Францию, Ирландию, Данию и Норвегию, нанося саксам поражение за поражением. Камелот — резиденция Артура и его рыцарей Круглого стола, являющихся образцом мужества и верности правому делу. Легенды повествуют, что рыцари Круглого стола пускались в путь на поиски Святого Грааля — чаши, из которой Христос на Тайной вечери дал испить своим ученикам или — по другим рассказам — в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь, которая лилась из тела распятого Иисуса. Граалю приписывали многие волшебные свойства. В Евангелиях рассказывается, что Иосиф находился в дружбе с Пилатом и упросил прокуратора отдать ему тело казненного, которое он завернул в плащаницу. По средневековой легенде Иосиф Аримафейский с 12 миссионерами по поручению апостола Филиппа прибыл в Англию и поселился в Гластонбери, в графстве Сомерсет. Впрочем, первое упоминание о Граале в связи с Иосифом Аримафейским содержится в романе Робера де Боррона, написанном около 1200 г., то есть более чем через полвека после хроники Жоффруа.

В хронике большое место уделено волшебнику Мерлину, битвам Артура против его племянника Мордредх Раненый Артур уехал в Бретань и не вернулся, но бритты долго верили и надеялись на его возвращение. В хронике Жоффруа описывает и правление других королей в опустошенной саксами стране. Рассказы Жоффруа преследовали вполне определенные политические цели. Например, в хронике фигурирует целая плеяда королев, некоторые из них изображены в качестве мудрых и успешных правительниц. Все эти выдуманные королевы введены в английскую историю с прозрачной целью подкрепить притязания на корону единственной наследницы короля Генриха I Матильды. Ее права на престол оспаривал племянник умершего короля Стефан, ссылаясь на то, что никогда в Англии женщины не занимали трон. Борьба за престолонаследие привела к кровавой анархии, начавшейся как раз в годы, когда Жоффруа заканчивал свою хронику.

Одним из распространенных мотивов при создании фальшивок было стремление связать имя того или иного известного правителя с каким-либо конкретным зданием или гробницей, объявляемой местом захоронения останков одного из отцов церкви. Такова, например, «История Карла Великого и Орландо», авторство которой приписывали секретарю императора. В ней повествуется об учреждении Карлом гробницы Св. Якова в Компостелла.

Хроника Жоффруа — пример счастливой судьбы в веках. Она создает представление о роли исторической виртуальности в сознании людей того времени и в развитии историографии. Можно оспаривать такие крайние утверждения, что любые исторические труды, написанные в течение пятисот лет после падения Западной Римской империи (да и позднее), следует считать заведомо недостоверными, но обоюдное мнение, которое разделяют многие исследователи, позволяет оценить сложившуюся историографическую ситуацию. Средневековому мышлению было свойственно смешение фантастических представлений с действительностью, мира фантазии и мира реальности, беллетристики и истории. Эго нашло яркое отражение как в средневековой литературе, так и в историографии. От легенд о короле Артуре, Роланде, Персивале, Лоэнгрине тянется прямая нить к бесчисленным рыцарским романам, которые изжили себя лишь на конечном этапе эпохи Возрождения. Сервантес в романе о начитавшемся рыцарских романов Дон-Кихоте писал, что «до того прочно засела у него в голове мысль, будто все это нагромождение вздорных небылиц — истинная правда, что для него не было уже ничего более достоверного».

Среди средневековых подлогов большое место занимают поддельные юридические тексты, а среди них — фальшивые грамоты, хартии, пожалования, с помощью которых церковные власти и особенно монастырское начальство обосновывало свои права на те или иные земельные владения. Речь шла, фигурально выражаясь, о локальных «дарениях Константина». Некоторые из них должны были удостоверять не мнимые королевские или княжеские пожалования, а владельческие права на земли, служившие предметом спора между светскими и духовными феодалами или между различными монастырями. Так, в 1072 г. архиепископ Кентерберийский был изобличен в целой серии таких подлогов. Но разоблачались фальшивки довольно редко.

Порой для засвидетельствования имущественных прав, наряду с фабрикацией юридических документов, сочинялись даже исторические хроники, примером которых может служить «Кройлендская история», пущенная в оборот около 1414 года, но приписанная монаху Ингулфу, умершему за триста лет до этого в 1109 году. Хроника обосновывает права монастыря в Кройленде на земли, которые оспаривали у него монахи Спалдинга. Приводимые в «Кройлендской истории» поддельные хартии, наряду с фиксацией прав на земельные владения, содержали материал, рисующий картину общественной жизни Англии, которую воспроизводили во множестве исторических сочинений в последующие столетия. В XVI веке эти материалы, например, использовали для доказательства процветания Оксфордского университета вскоре после его создания. Долгое время свидетельства Кройлендской хроники безоговорочно признавались почти всеми учеными, занимавшимися историей Англии. Только в XVIII веке стали слышны голоса, объявившие эту хронику подделкой. Знаменитый историк Э. Гиббон высмеивал те места, где рассказывалось, что Ингулф читал в Оксфорде книги Аристотеля, неизвестные в Европе в годы жизни мнимого автора «Кройлендской истории». Но многие видные ученые, включая знаменитого философа и историка Д. Юма, продолжали воспроизводить красочные описания, содержащиеся в хронике, а приводимые в ней хартии перепечатывались в документальных сборниках, локальных историях, справочниках и путеводителях. Это сохранялось отчасти вплоть до наших дней, хотя уже в XIX веке были приведены доказательства подложности «Кройлендской истории». Впрочем, попытки подделки средневековых хартий пережили средние века. Еще в XIX столетии во Франции епископ Ле Мана был осужден за подделку хартий в ущерб правам аббатства Сен Кале.

В средние века множество произведений было виртуальными и вследствие своего содержания, и из-за подложности автора, имя которого обозначали на титульном листе. Но все же большинство мистификаций, сыгравших наибольшую роль в литературе и историографии, относится к эпохе Возрождения и Новому времени.

Фабрикация подделок в эпоху Возрождения облегчалась благодаря тому, что среди гуманистов и просто переписчиков рукописей было немало людей, набивших руку на имитации стиля древних авторов, и стимулировалась тем, что их манускрипты высоко ценились на книжном рынке. Методы же обнаружения подлогов оставались еще достаточно примитивными.

В длинном ряду мистификаторов заметное место занимает Анний (Джованни Нанни) из Витербо. Как передавали современники, он однажды даже приказал зарыть близ родного города камень с выгравированной на нем надписью, что Витербо был основан за две тысячи лет до Рима египетскими божествами Озирисом и Изидой. Анний родился в 1432 г., стал монахом доминиканского ордена и начал делать довольно быстро церковную карьеру в качестве проповедника и религиозного писателя. К концу века он был уже важным сановником в Риме. В 1499 г. ему поручили руководить всем книгопечатанием в Риме, в его функции входило исполнять и обязанности главного цензора. Но высокие чины и даже то, что Анний выводил род папы Александра VI, занимавшего тогда святейший престол, от египетских божеств Озириса и Изиды, не спасли фабрикатора подделок; он был отравлен пресловутым Чезаре Боржа, сыном римского первосвященника. (Так, по крайней мере, считали современники). За год до превращения в главного цензора, в 1498 г., Анний издал в Риме «Различные древности в 17-ти томах» — сборник поддельных произведений Катона, Фабия Пиктора и других, будто бы найденных им в Мантуе или подаренных ему иностранцами, у которых было трудно получить подтверждение его слов. К этим подложным сочинениям нам еще предстоит вернуться ниже, а пока отметим, что и по сей день до конца не ясно, что было в «Различных древностях…» подлинным, а что фальшивками, являлся ли Анний мистификатором или жертвой мистификации.

Подложными были и некоторые напечатанные тогда произведения средневековых церковных авторитетов. В 1499 г. Ж. Гарланд подделал рукопись св. Бернарда, епископ Вигилиус — трактат св. Афанасия и так далее. Эразм Роттердамский жаловался, что он не видел ни одного из трудов отцов церкви, подлинность которого не вызывала бы сомнений. Тем не менее сам Эразм в 1530 г. вставил в четвертое издание трудов св. Киприана трактат «О двух формах мученичества», якобы найденный в старинной библиотеке. Трактат представлял собой компиляцию из других трудов и был призван подкрепить взгляды Эразма по рассматриваемым вопросам. «Величайший из ученых в области патристики (изучения трудов отцов церкви — Е. Я.) подделал в XVI веке важнейшее патриотическое сочинение» — так прокомментировал эту историю уже упоминавшийся выше Э. Грэфтон.

Некоторые подделки были раскрыты довольно быстро, подложность ряда других остается под вопросом. В отношении множества сочинений вообще не возникало сомнений в их подлинности, хотя более чем вероятно, что в их числе находятся произведения, принадлежащие перу мистификаторов. Масса подложных сочинений составляла и все еще составляет определенную часть виртуальной истории античности и средневековья. Не меньший вклад внесло в нее и отсутствие у многих представителей тогдашнего научного мира, включая хронистов, представления о необходимости точной передачи фактов и отделения их от слухов и вымыслов, снисходительное отношение к интерполяциям в чужой текст, приписывание своих сочинений другим лицам без их согласия, включая известных писателей, политиков или военных. Более того, как и в античные времена, изобретение поддельных речей, тех или иных поступков или высказываний считалось порой законным правом хрониста, используемым для повышения качества или назидательности рассказываемой им истории, похвальным обманом в интересах религии и церкви, укрепления династических прав того ли иного монарха и тому подобное.

Не менее, чем рукописи, ценились античные произведения искусства. Гениальный художник и скульптор Микеланджело (1475–1569) в начале своей карьеры скопировал рисунок головы античной статуи, который никто не мог отличить от оригинала. Он создал копию статуи «Спящего Купидона» и продал ее одному кардиналу за тридцать дукатов. Посредники заработали на продаже 200 дукатов. Чтобы избежать возможных преследований за подделку, Микеланджело поставил на своем творении собственные инициалы. Предосторожность была не напрасной: узнав о подделке, кардинал стал требовать назад деньги. Микеланджело руководствовался не только финансовыми соображениями, но и негодованием, которое вызывало у него часто бездумное почитание любого произведения искусства, признаваемого за античное, и несправедливое умаление творений современных ему художников.

Из неслучившейся ранней истории христианства

На протяжении вот уже двух тысячелетий сосуществуют взаимоопровергающие друг друга истории первого века нашей эры (точнее, истории стран Средиземноморья в то время). Их число со временем не только не уменьшается, а напротив, продолжает возрастать. Если разделить их на группы, каждая из которых рисует один и тот же круг событий, то в такой группе все. исторические тексты за возможным исключением, полным или частичным, одного, должны являться воображаемыми историями. Неснижающийся интерес к истории первого века продиктован, как легко догадаться, главным образом тем, что это было время создания новой мировой религии, и поныне преобладающей в Европе и ряде других регионов мира, и приближения к зениту могущества Римской мировой державы. Это было, как считают верующие, время земной жизни Иисуса Христа и, с другой стороны, годы правления Тиберия, Калигулы, Нерона, имена которых стали синонимами чудовищных пороков и преступлений.

Немало важных фактов, относящихся к политической жизни Рима в первый век, можно почерпнуть из трудов римских авторов — современников описываемых ими явлений или писавших по их свежим следам, особенно из работ Тацита, Светония, Плутарха и других. Будучи важными источниками, эти труды совсем не обязательно правильно отражали действительную историю Рима того времени в целом и тем самым являлись частично иллюзорной историей. Значительно больше таких вызывающих споры и сомнения мест в канонических Евангелиях, других книгах Нового завета, в так называемых апокрифических Евангелиях, признанных церковью недостоверными и еретическими, в остальной раннехристианской литературе. Христианство создало собственную мифическую историю своего возникновения и, когда оно превратилось в государственную религию, постаралось изъять из обращения все другие, с его точки зрения, ложные и нечестивые версии этой истории (прежде всего, неканонические Евангелия, которые стали известны ученым только через более чем полтора тысячелетия).

Что же касается политической истории римской державы в первом веке, то она дошла до нас в настолько искаженном изложении, что ее, по мнению некоторых исследователей, возможно, по крайней мере, частично, тоже причислить к иллюзорной истории. Это особенно относится к скудным указаниям, которые содержатся в уцелевших сочинениях античных авторов, живших в I и начале II века, о конфликтах между римскими властями и набиравшим силу христианством. Сразу же возникает вопрос об истинности этих сведений и, более того, об аутентичности тех мест в источниках, в которых сообщаются эти сведения. Ведь это могли быть интерполяции (вставки) в труды римских писателей, внесенные христианскими переписчиками, людьми, жившими много столетий спустя. Нельзя забывать, что все эти сочинения сохранились только в средневековых копиях. Важность вопроса о подлинности становится особенно очевидной, если учесть, что о некоторых важных событиях мы знаем только из рассказа о них в одном сочинении. А оно само сохранилось в единственной поздней копии, к которой и восходят все последующие печатные издания. Вопрос о подлинности тем самым становится дилеммой: имело ли вообще место в действительности интересующее нас событие или оно (целиком или частично) — плод фантазии переписчика рукописи.

В первые века христианства критика созданной им истории зарождения и первых шагов возникшей религии сводилась к отрицанию рассказов о чудесах, освещению в негативном свете деяний отцов церкви, к неортодоксальной трактовке различных сторон нового вероучения. Позже, захватив господствующие позиции в духовной жизни общества, церковь решительно пресекала любые попытки критики в свой адрес или уклонения от официальной истории христианства. Положение начало меняться только в последние два века, когда возникли научная критика и исследование Нового завета и других произведений раннехристианской литературы, стремление к ревизии или даже полному пересмотру церковной версии происхождения христианства. Отсутствие не вызывающих сомнения внехристианских свидетельств о жизни Иисуса, относящихся к первому столетию, так называемое «молчание века», способствовало появлению различных научных школ, отрицающих существование Христа как реального исторического лица. В ответ противники ревизионистов объявляли, что «молчание века» — выдумка атеистически настроенных либералов и социалистов, что имеющиеся внехристианские упоминания о Христе и первых шагах новой религии вполне аутентичны и достаточны для того, чтобы, даже не прибегая к материалам Нового завета, доказать историчность фигуры Христа, обрушивались на теории, согласно которым его образ измышлен по аналогии с основателями других, ранее появившихся религий, он возник в качестве олицетворения солнца, которому поклонялись как божеству, и тому подобное.

В XX веке быстрое развитие библейской и евангельской критики в сочетании с новейшими методами датировки рукописей ограничивало «находки» апокрифов новейшего изготовления, приписываемых деятелям раннего христианства. Все же отдельные примеры такого рода подлогов имели место, хотя разоблачались они довольно быстро. В 1927 году итальянский муниципальный чиновник Луиджи Моциа объявил, что имеет рукопись некоего Иосифа из Иерусалима и что он в течение восьми лет переводил этот манускрипт. Рукописи уже почти 1900 лет, она написана незадолго до разрушения Иерусалима римлянами в 70 г. н. э. Она, по словам ее владельца, была спрятана, потом найдена матерью императора Константина, Еленой, позднее попала в Александрийскую библиотеку, которая была в 640 г. разрушена арабским халифом Омаром. Дальнейшая судьба рукописи покрыта туманом. Паломник, вернувшийся из Палестины, от которого Моциа получил ее, отказался разъяснить, как она к нему попала. В предисловии указано: чтобы рукопись не подверглась изменению или не была уничтожена, ее отсылают братьям Матфею, Марку, Луке и Иоанну. Анализ находки показал, что она написана на греческом языке эпохи Возрождения, а не первого века н. э., и на пергаменте, тоже приготовленном в новое время. Это разоблачение не помешало тому, что находились даже среди ученых люди, продолжавшие верить в ее подлинность. На деле она представляла собой сведение воедино четырех канонических Евангелий с очень незначительными дополнениями.

Апокрифы функционально заменяли с настойчивостью пропагандируемые, явно фантастические концепции происхождения христианства. В последние годы разлилось широкое половодье книг, содержащих попытки создать новые или псевдоновые биографии основателя христианства. Д.П. Мейер в работе «Необычный еврей. Переосмысление исторического Иисуса» (Нью-Йорк, 1991) писал о результатах создания такой новой биографии основателя христианской религии: «От Иисуса — сторонника насильственной революции до Иисуса — гомосексуального мага, от Иисуса — апокалипсического фанатика до Иисуса — учителя мудрости или философа-циника, не интересующегося эсхатологией, — каждый мыслимый сценарий, каждая крайняя теория уже предлагались с противоположных позиций, при отметании всех ревностных новых авторов, повторяющих ошибки прошлого». Английский историк Л. Хаулден отмечал появление «диких книг об Иисусе, привлекательность которых, кажется, находится в прямой пропорции к неправдоподобию содержащихся в них утверждений».

Вот немногие примеры, причем более серьезных биографий. Д. Кросмен в книгах «Исторический Иисус. Жизнь средневекового еврейского крестьянина» (Нью-Йорк, 1991) и «Иисус. Революционная биография» (Сан-Франциско, 1993) рисует родоначальника христианства не апокалиптическим пророком, а крестьянином, мечтающем о не стесненном общественными ограничениями свободном образе жизни для всех людей, невзирая на социальные и расовые различия.

После второй мировой войны появились работы, где Иисус изображается как коллаборационист (Ж. Изорни. «Подлинный процесс Иисуса». Париж, 1967). Напротив, С. Брэндон в книгах «Иисус и зелоты» (1967) и «Процесс Иисуса из Назарета» (1968) считает, что евангелисты сознательно утаили близость Иисуса к зелотам, непримиримо боровшимся против чужеземного владычества, и что он был казнен как мятежник, выступавший против власти Рима. Примерно такой же предстает история Иисуса в сочинении С. Мэкоби «Революция в Иудее. Иисус и еврейское движение сопротивления» (1967). А.Н. Уилсон уверяет в книге «Иисус», что евангелисты возложили вину за казнь Христа на евреев, надеясь снискать расположение римских властей. Уже упоминавшийся выше Кросмен в своей последней по времени монографии «Кто убил Иисуса?» (Сан-Франциско, 1995) стремится доказать, что представление о распятии Иисуса по настоянию иерусалимской толпы — это ранний христианский миф, порожденный столкновениями между враждебными группировками среди населения тогдашней Палестины.

К.П. Сендерс в книге «Исторический Иисус» (Лондон, 1993) считает, что значение, которое имели Иисус и христиане в I веке, хорошо определяется тем, что современник событий, знаменитый еврейский историк Иосиф Флавий, уделил Христу один небольшой абзац в своей работе по истории Палестины, да и то, если это место не является христианской интерполяцией или редактированием первоначального текста (в средневековом арабском переводе оно звучит по-иному, чем в тексте, которым могли до недавнего времени располагать европейские ученые). Появился целый ряд книг, подобных монографии Х. Шенфилда «Пасхальный заговор», изданной в 1966 г., в которых рисуется картина спасения Иисуса, которому дали наркотик и сняли живым с креста, за что римский сотник, распоряжавшийся проведением казни на Голгофе получил, разумеется, немалую взятку…

Пересматривается также роль и судьба других евангельских персонажей, как при изображении Иуды, сознательно обрекшим себя предательством на вечное проклятие, чтобы помочь Христу осуществить свою миссию, или объявлении апостола Павла… агентом секретной службы Рима, а Р. Эйслер в монографии «Мессия Иисус и Иоанн Креститель» повествует, наоборот, о том, как Иуда был заслан римской разведкой в ряды партизан, сражавшихся против иностранных захватчиков. Новую попытку пересмотреть всю историю христианства в первом веке предпринял Р. Эйземан в книге «Яков, брат Иисуса» (Нью-Йорк, 1997) и в ряде предшествовавших ей работ. По мнению этого исследователя, рукописи Мертвого моря, открытые в 1947 г., повествуют о ранних христианах (а не о секте ессенов, как думает подавляющее большинство ученых). Лидер и пророк их, которого именуют в свитках «учителем справедливости», — это Яков, брат Иисуса. Яков был еврейским националистом, а его противник, называемый «человеком лжи», — это апостол Павел, сторонник, наряду с другими авторами Нового завета, принятия господствующей греко-римской культуры. А чего стоят книги египтянина Ахмеда Османа, опубликованные недавно (последняя — в 1996 г.) в Англии и США, где утверждается, что Иисус Христос жил на полторы тысячи лет раньше, чем считали до сих пор?! Он был сыном Моисея, который являлся египетским фараоном Эхнатоном. Его жена, знаменитая Нефертити, была мамой Иисуса, а сам Христос известен также под именем фараона Тутанхамона. Он был не распят, а повешен у священной горы Синай. Поскольку же женой Тутанхамона была принцесса Анксепнаатен, правившая в 1361–1352 гг. до н. э., то именно она фигурирует в Евангелиях под именем Марии Магдалины. Профессор Оксфордского университета египтолог Берне, характеризуя «очень странную теорию» Османа, лишь заметил, что «мумия Тутанхамона не демонстрирует никаких признаков повешения». А. Осман возразил, что он сообщает людям правду, а уж их дело — верить или не верить…

Баталии развертываются и вокруг истолкования свитков Мертвого моря. Секту ессеев, которой принадлежали эти рукописи, и ее основателя то сближают с христианством и Христом, то разделяют двухсотлетним промежутком, не останавливаясь, как это показали М. Байджет и Р. Ли в изданной в 1993 г. в Нью-Йорке книге «Обман с рукописями Мертвого моря», перед прямыми передержками и различными уловками с целью не допускать к этим рукописям ученых, придерживающихся «нежелательных» взглядов.

В конце XIX и первые десятилетия XX века получило довольно широкое распространение гиперкритическое направление в исследовании истории античности, оно усилило скептическое отношение и к традиционной версии происхождения христианства, где оно проявило себя в виде теорий, отстаивавшихся Б. Бауэром, позднее А. Древсом и другими крупными учеными. Это направление, отрицавшее существование Иисуса как реальной исторической фигуры, однако позже постепенно сошло на нет, несмотря на государственную поддержку в Советском Союзе и других странах социалистического лагеря. (Лишь отзвуки его сохранились в приводившихся выше экстравагантных концепциях.) Особенно это относится к нарисованной гиперкритическим направлением — в противовес канонической — картине возникновения христианской религии. Но многие доводы, приводившиеся критиками традиции, были просто отвергнуты, но не опровергнуты их оппонентами. Это касается и вопроса об аутентичности и доказательности тех мест в произведениях античных авторов I–II веков — Корнелия Тацита, Гая Светония, Иосифа Флавия и других, — в которых содержатся упоминания об Иисусе. Наибольшее значение и известность среди них приобрело то красочное место из «Анналов» Тацита, где прославленный римский историк повествует о преследовании христиан при Нероне в 64 г., и прямо говорит об Иисусе Христе как о реально жившем человеке. Понятно какое значение имеет вопрос об аутентичности этого отрывка, в случае его подлинности взрывающего «молчание века» о Христе и преследовании его последователей, во время которого погибли, по церковному преданию, столпы новой религии — апостолы Петр и Павел.

Нероново гонение веками служило темой для бесчисленных церковных проповедей. Оно послужило темой для многих писателей и поэтов, в сознании десятков поколений оно стало воплощением ничем не оправданных кровавых преследований со стороны деспотической власти. Рассказ о нем окрашивал все повествование об истории Рима в I веке. Очень популярный в XIX столетии историк христианства Э. Ренан посвятил немало страниц описанию жестоких расправ на потеху римской толпы: «На этот раз к варварству пыток присоединились еще и издевательства. Жертв приберегали к празднеству, которому, разумеется, придали искупительный характер. На „утренних играх“, посвященных борьбе животных, увидели неслыханное шествие. Одних осужденных, одетых в шкуры диких зверей, вытолкнули на арену, и они были разорваны собаками, других распяли, третьих, наконец, одетых в пропитанные маслом и смолой туники, привязали к столбам, и вечером они должны были осветить праздник. С наступлением сумерек эти живые факелы были зажжены. Нерон предоставил для празднества свои великолепные сады, расположенные по другую сторону Тибра, на месте нынешнего Борго, площади и церкви святого Петра… В свете этих отвратительных факелов Нерон, введший в моду вечерние скачки, показывался то на арене, то в толпе народа, одетый возницей, то правя своей колесницей и срывая аплодисменты.

И женщины, и девушки должны были стать участницами этих ужасных игр. Толпа наслаждалась их несказанным уничижением. При Нероне вошло в обычай заставлять осужденных изображать в амфитеатре какие-нибудь мифологические роли, кончавшиеся смертью исполнителя… Под конец этих отвратительных зрелищ Меркурий раскаленным железным жезлом дотрагивался до каждого трупа, дабы убедиться в том, что в нем нет больше жизни; переодетые прислужники, изображавшие Плутона или Орка, растаскивали мертвецов за ноги, добивая палицами все, в чем еще трепетала жизнь.

Самые почтенные женщины-христианки должны были подвергнуться этим ужасам… Может быть, несчастные проходили перед зрителями через всю серию мук Тартара и умирали после целых часов мучений. Изображения ада были тогда в моде». (Приведенное место взято из работы Ренана «Рим и христианство».) Рассказ Ренана основан на сведениях о гонениях в трудах писателей, живших много, иногда на целые века, позднее времени правления Нерона или даже повествующих о более поздних преследованиях христиан во II и III столетиях. Современные же свидетельства, значительно более скупые, сводятся, в основном, к знаменитому месту из «Анналов» Тацита, точнее, к 44 параграфу 15 главы (книги), обозначаемому сокращенно 15,44. Свидетельство Тацита является оригиналом, с которого скопированы другие описания нероновых гонений, вроде приведенного отрывка из труда Ренана.

За исключением 15, 44, Тацит нигде не упоминает христиан в своих дошедших до нас сочинениях, даже когда такое упоминание было, казалось, уместным: ни при описании последних лет правления императора Тиберия — то есть, если доверять евангельскому преданию, времени распятия Христа, ни в изложении Иудейской войны (68–70 гг.). Поводом вспомнить о них послужил только рассказ о страшном пожаре Рима летом 64 г. Огонь тогда спалил или сильно повредил девять из четырнадцати городских районов. Сразу же поползли слухи, что город был подожжен по приказу самого Нерона, пожелавшего заново построить Рим и переименовать его в Нерополь. «И вот Нерон, — пишет Тацит, — чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходило это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время, это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев. Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежавшим к этой секте, а затем по их указанию и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому. Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады; тогда же он дал представление в цирке, во время которого сидел среди толпы в одежде возничего или правил упряжкой, участвуя в состязании колесниц. И хотя на христианах лежала вина и они заслужили самой суровой кары, все же эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляли не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона».

Тацит родился во второй половине 50-х годов I века. Во время пожара Рима он был еще ребенком. Но Тацит мог знать многих лиц, бывших свидетелями событий 64 года, использовать утерянные впоследствии письменные источники. Не являясь показанием современника, это место из «Анналов» — все же самое близкое по времени к 64 г. свидетельство о гонениях, исходящее от человека, несомненно знавшего истину и писавшего для людей, от которых было бы нелепым ее утаивать. Это единственное такое свидетельство. Остальные упоминания античных авторов либо более поздние по времени, либо настолько неопределенны и противоречивы, что теряют доказательную силу. К тому же в отношении их тоже стоит вопрос о подлинности.

Младший современник Тацита, Светоний, родившийся на 10–15 лет позже автора «Анналов», глухо упоминает о христианах настолько не на месте — при перечислении, по его мнению, похвальных действий Нерона, что это место выглядит позднейшей вставкой. К тому же он прямо не говорит о репрессиях против христиан после пожара Рима. Другие римские писатели также не упоминают о нероновых гонениях. Например, император Траян, правивший в начале II века, и Плиний Младший в их служебной переписке, говоря о христианах, не вспоминают о преследовании их при Нероне. Да и откуда могло быть в Риме в 64 г., как сообщает Тацит, «великое множество» христиан, если, по свидетельству одного из отцов церкви, Оригена, которого нельзя заподозрить в стремлении приуменьшить количество ее приверженцев, число жертв среди сторонников новой религии до середины II века (почти через столетие после римского пожара!) оставалось еще столь небольшим, что их можно было без труда перечислить. В 15,44 говорится о христианах как о тех, кто «своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть». Христиане, которых римляне не выделяли из числа остальных иудеев, как и другие выходцы с Востока, по свидетельствам современников, не пользовались уважением, но отнюдь и не возбуждали «всеобщей» враждебности. Христиан к тому же было слишком мало, чтобы они могли стать объектом такой ненависти.

В конце XIX века Л. Ошар в книге «Исследования по вопросу о преследовании христиан при Нероне» (L. Hochart. Etude au sujet de la persecution des chretiens sous Neron. Paris, 1885) выдвинул целый набор доводов против подлинности 15,44 «Анналов». Ошар считал невероятной возможность обвинения Нерона в поджоге Рима. Интересно, что Светоний, возлагающий вину за пожар на императора, ничего не сообщает о таком слухе. Следовательно, у Нерона не было мотивов для обвинения христиан. Кстати, добавим, сам термин «христиане» еще не употреблялся современниками — ни врагами новой веры, ни ее адептами, включая авторов Нового завета. То место в Новом завете, в Деяниях апостолов, где появляется это обозначение последователей Иисуса — «ученики в Антиохии в первый раз стали называться Христианами» (11, 26) — считается позднейшей интерполяцией. Еще менее доказывает использование термина другое место из Деяний апостолов, где царь Агриппа говорит апостолу Павлу: «Ты не много не убеждаешь меня сделаться Христианином» (26,28). Немецкий ученый Андрезен при изучении рукописи «Анналов» установил, что первоначально там стояло «хрестиане» и «Хрестос», позднее переправленное на «христиане», «Христос». Светоний также писал, что иудеев, волнуемых неким «Хрестом», император Клавдий приказал изгнать из Рима и что были наказаны приверженцы «нового и зловредного учения». На основании этой разной транскрипции имен строились самые различные теории, пока российским историком И.М. Тронским не было установлено, что написание «Хрестос» и «хрестиане» — искажение, характерное для простонародной речи.

Но вернемся к аргументации Ошара. Казнь через сожжение в эпоху Нерона не применялась римскими властями. К тому же, создавая живые факелы из христиан, Нерон рисковал бы вызвать новый пожар в городе. До четвертого века христианские авторы, читавшие Тацита, не упоминали его рассказ о гонениях. Легенда о Нероне как о первом гонителе христиан могла возникнуть из убеждения, что этот император является Антихристом. Христианам было выгодно представить себя жертвами Нерона, чтобы попытаться снискать благосклонность его преемников, всячески старавшихся отмежеваться от деспота, которого стали считать воплощением всяческого зла. Кроме того, церковь была заинтересована подкрепить предание, что главные апостолы Христа, Павел и особенно Петр, приняли мученическую смерть в Риме от рук кровожадного тирана во время гонений 64 года. От Петра, напомним, римские епископы и позднее папы выводили свои притязания на главенство в церкви. Не потому ли появилось упоминание в «Анналах», что ареной казни были сады Нерона — в христианском Риме ставшие местом Ватикана, собора Св. Петра, площади, обнесенной в XVII веке высокой колоннадой и считавшейся второй Голгофой? И недаром противники папства, например, средневековая секта вальденцев, отрицали рассказ о гибели Петра во время неронового гонения со ссылкой на то, что об этом не сказано в Новом завете. Тот же довод повторил в XIV веке известный ученый Марсилий Падуанский. Во времена Реформации, в XVI столетии, утверждение, что Петр не погиб в Риме, превратилось чуть ли не в символ веры для протестантов. (Еще с конца тридцатых годов XX столетия предпринимались попытки отыскать могилу Петра и даже неоднократно объявлялось, что она найдена среди раннехристианских погребений, без приведения убедительных доказательств истинности этих утверждений.) В 15,44 Пилат именуется «прокуратором», как в Новом завете, между тем в 1961 г. при археологических раскопках в Кесарии Палестинской была найдена надпись на камне, где Пилат называется «префектом прокуратором», что соответствует его роли военного администратора и одновременно сборщика налогов. Эта надпись подкрепляет подозрение, что 15,44 «Анналов» является христианской интерполяцией. Содержащееся в этом параграфе упоминание, что название «христиане» произошло от имени Христа, казненного Пилатом, может быть или не быть свидетельством подложности 15, 44. Употребление слова «христиане» могло быть использованием Тацитом термина, начавшего уже входить в обиход ко времени написания его труда (последнее, правда, отнюдь не доказано), и воспроизведением христианской версии событий в Палестине. Но сведения о римских гонениях не могли не быть подлинными, если, разумеется, подлинным является сам рассматриваемый отрывок из труда римского историка. Хотя современная наука категорически отвергает (вернее, проходит мимо) доводы Ошара и его немногих сторонников, вряд ли она имеет для этого достаточно веские основания.

Легенда о Поджо Браччиолини

…Поджо Браччиолини — один из виднейших итальянских гуманистов XV века, который его поклонники даже называли «веком Поджо». Это, впрочем, сильное преувеличение. Родился он в 1380 г. в Терра Нуова, небольшом городке около Флоренции. Поджо сделал быструю карьеру при папском дворе, потом поступил на службу к епископу Генриху Бофору, брату английского короля Генриха IV. После 1422 г. Поджо вернулся в Италию. Папа Мартин V вернул ему его прежнюю должность секретаря при римском престоле. Поджо знал не только латынь, но также греческий и древнееврейский языки. Он изучал античность с подлинной страстью. Под конец жизни Поджо стал канцлером Флорентийской республики, написал веселые «Фацетии» (1450) и не очень достоверную историю Флоренции. Престиж Поджо как гуманиста был высоким. За переписанные им рукописи платили бешеные деньги. На гонорар за один скопированный им манускрипт он мог купить целое имение.

Поджо обладал отнюдь не идеальным характером. Он перессорился едва ли не со всеми известными гуманистами его времени. В молодые годы он вел широкий образ жизни и вечно был в долгах. Источником дохода для него стали розыск и переписывание трудов древних авторов. XV век, с его преклонением перед недавно снова познанной античной культурой, предоставлял почти неограниченный рынок для манускриптов, переписанных Поджо. Его партнером, точнее, издателем, стал флорентиец Николо Николи, ученый и владелец мастерской, в которой изготовлялись копии произведений античных писателей, рассчитанные на менее состоятельных покупателей.

Поджо не просто копировал рукописи. Он находил ранее утерянные манускрипты. Переписанные им, они выходили в свет. Поджо подобрал себе нужных помощников — людей образованных, но неразборчивых в средствах.

Первые находки Поджо относятся ко времени, когда он в 1415 г. лишился доходной должности секретаря святейшего престола. Главное открытие было сделано в забытой, сырой башне Сен-Галленского монастыря, «в которой узник не выжил бы и трех дней». Там были обнаружены рукописи, содержащие произведения античных авторов — Квинтилиана, Валерия Флакка и немалого числа других. Позже были разысканы произведения Петрония, «Буколики» Кальпурния и так далее. На этих находках хорошо нажился не только Поджо, но и Николо.

Обратимся теперь к обстоятельствам, сопровождавшим открытие главных произведений Тацита. Имеются свидетельства, что сочинения Тацита знали и его современники, и потомки в течение нескольких последующих столетий, вплоть до падения античного мира. Император Тацит (275–276), гордившийся тем, что он потомок прославленного историка, предписал, чтобы его произведения хранились во всех публичных библиотеках империи. Однако после ее падения и фактически почти полного исчезновения следов античной образованности, на протяжении семисот лет имя Тацита оказывается прочно забытым. По крайней мере, самые усердные поиски обнаружили лишь более чем скудные следы упоминания о римском историке в средневековой литературе. В IX веке имя Тацита встречается в хронике епископа Фрекульфа. Еще через два столетия Тацита называет Иоанн Солсберийский. Однако это упоминание общего характера, не дающее основания предполагать, что эти авторы когда-нибудь видели рукописи сочинений Тацита. В отличие от других известных античных писателей, как утверждал Ошар, Тацита в средние века не знали и не переписывали его сочинения. Последнее утверждение Ошара, сделанное, видимо, в полемическом запале, по крайней мере, неточно. В IX веке в Фульдском монастыре знали первые книги «Анналов» и «Германию». Рукописью Тацита в 1331–1334 гг. пользовался Паулин Венетский в «Карте мира», а затем в ряде своих трудов Джовани Бокаччо, автор «Декамерона». Историки полагают, что он владел экземпляром «Анналов». Сам Бокаччо рассказывает, что по дороге в Неаполь, в старинном бенедиктинском монастыре в Монте-Кассино, в помещении, не имевшем даже двери, обнаружил множество рукописей, очевидно, находившихся без всякого присмотра и покрытых густым слоем пыли. Ошар, однако, считает, что в монастыре не было рукописи Тацита. Да если она и была там, Боккачо, по его собственному свидетельству, останавливавшийся в Монте-Кассино на самое короткое время, не мог снять копию со старинного манускрипта: это потребовало бы самое малое месяц работы. Таким образом, в начале XV века сохранилось только неясное предание о великом историке и горячее желание разыскать его утерянные сочинения. Найти их было бы коммерчески очень выгодным предприятием. Понятно, почему этим занялся вечно нуждавшийся в деньгах Поджо.

В ноябре 1425 г. Поджо из Рима сообщил Николо, что надеется получить из Германии какое-то число старинных манускриптов, в том числе «несколько произведений Тацита». Рукописи должен доставить монах, приятель Поджо. Взволнованный Николо сразу выразил согласие приобрести рукописи. Однако, его понятному нетерпению пришлось выдержать большие испытания. Поджо явно затягивал дело, придумывая один за другим более или менее правдоподобные предлоги. Он сообщил, что не имеет самой рукописи римского историка, а только каталог рукописей одного монастыря, где среди других важных манускриптов, в том числе начала труда Тита Ливия (уже известного к этому времени), значится и том Тацита. Монастырь расположен в городе Герсфельде в Гессене. Далее в письме указывалось, что монах нуждался в деньгах, но, будучи в Риме, почему-то не посетил своего друга Поджо и тем самым не дал ему возможности договориться о Таците. По настойчивой просьбе Николо Поджо послал ему герсфельдский каталог, но в нем, к изумлению флорентийского издателя, о Таците не упоминалось ни единым словом. А время шло. Наконец, 26 февраля 1429 г. — через три с половиной года после первого письма — Поджо сообщает, что герсфельдский монах прибыл в Рим, но, увы, без драгоценной рукописи. Он, Поджо, выразил монаху свое крайнее неудовольствие и тот, опасаясь лишиться покровительства такого влиятельного лица в Риме, поспешно отправился назад за манускриптом. Поскольку монастырь очень нуждался в благоприятном к нему отношении со стороны Поджо, можно быть уверенным, что монах вскоре вернется, на этот раз с ожидаемой рукописью.

На этом корреспонденция о приобретении Тацита обрывается, так как летом 1429 г. Поджо и Николо встретились в Тоскане и могли, беседуя с глазу на глаз, обговорить все интересующие их детали этого дела. Из переписки видно, что уже разнесшаяся весть о предстоящем вскоре открытии Тацита была частью современников встречена с недоверием. Раздраженный Поджо писал Николо: «Мне известны все песни, которые поются на сей счет и откуда они берутся. Так вот, когда прибудет Тацит, я нарочно возьму да и припрячу его хорошенько от всех посторонних». Это был, конечно, странный способ прекратить «песни». Если дело было чисто, то разумнее было бы, как считает Ошар, предоставить рукопись для обозрения ее знающими людьми и сообщить подробно историю ее приобретения. Но ведь могли быть другие причины недовольства Поджо, например, что рукопись не принадлежала герсфельдскому монаху, который взялся ею торговать будто бы ради интересов монастыря.

Как бы то ни было, шесть последних — из числа доведших до нас — книг «Анналов» и пять первых книг «Истории» Тацита, составляющие так называемый Первый медицейский список, оказываются в руках Поджо и потом — Николо, а вскоре копии разошлись по библиотекам монархов и знати, собиравших произведения античных писателей.

Первый медицейский список написан так называемым «ломбардским» письмом. Кроме того, Поджо писал, что в его распоряжении имеется еще одна рукопись сочинения Тацита, написанная более древним, «каролингским», письмом. Но эта рукопись по каким-то причинам так и не была опубликована Поджо. Возможно, речь шла о втором медицейском списке, содержащим первую часть «Анналов», написанную каролингским письмом. Вторым же этот список является по времени его открытия. Он был обнаружен и издан через 80 лет после Первого медицейского списка.

История открытия второго списка такова. Снова появляется на сцене какой-то немецкий монах, принесший папе Льву X первые пять книг «Анналов». Он привез рукопись из монастыря в Корвее. Когда обрадованный папа хотел назначить монаха издателем найденного манускрипта, монах заявил, что он малограмотен. За рукопись Лев X заплатил монастырю крупную сумму денег. Единство стиля и манеры изложения не позволяют сомневаться, что первые пять книг «Анналов» написаны тем же лицом, что и последующая часть, приобретенная в свое время Поджо, а также «История».

В 1528 г. в Лионе были найдены бронзовые доски с отрывками из речи императора Клавдия, тождественные с текстом, приведенным у Тацита. Это, казалось бы, уже одно решало вопрос о подлинности. В 1455 году в датском монастыре были найдены другие труды Тацита — «Диалог об ораторах», «Жизнеописание Агриколы» и «Германия», очень отличающиеся по языку и манере изложения от «Анналов» и «Истории».

Произведения Тацита веками служили пропагандистским оружием в руках борцов с монархическим произволом. Недаром Наполеон обличал римского историка как живого противника. Это лишь подогревало интерес к его трудам.

Вольтер и Пушкин отмечали большое количество противоречий у Тацита. Много противоречий нашел в его произведениях широко известный в прошлом веке историк Гастон Буасье. Л.Ошар, помимо подозрительных обстоятельств, сопровождавших находку рукописей Тацита, составил длинный список мест в «Анналах» и «Истории», которые, по мнению французского исследователя, вряд могли быть написаны римлянином, жившим в I веке. Так, например, Тацит обнаруживает плохое знание географии римского государства и даже границей его на востоке считает Красное море («Анналы», 2,61). Между тем в действительности во время, когда писался труд римского историка, она продвинулась далеко на восток. Ныне комментаторы, желая объяснить эту непонятную оговорку, предполагают, что Тацит имел в виду Персидский залив. Ошар уличает Тацита в слабом знании военного и морского дела, что понятно для кабинетного ученого, каким был Поджо, но странно для аристократа и государственного деятеля древнего Рима, который должен был получить военное воспитание.

С другой стороны, Ошар считает, что ему удалось обнаружить в трудах Тацита места, обличающие в авторе христианина или даже современника Поджо. Например, Тацит упоминает Лондон (Лондиний) середины 1 века в качестве города «весьма людного вследствие обилия в нем купцов и товаров» («Анналы», 14,33). Эта характеристика естественна в устах Поджо, побывавшего в английской столице в качестве секретаря епископа Генриха Бофора, но поражает, если считать, что она исходит от римского историка начала II столетия.

Рассказывая о парфянских междоусобицах в правление императора Клавдия, Тацит упоминает о взятии «Ниневии, древнейшей столицы Ассирии». А между тем во времена Тацита вряд ли могли быть известны даже развалины разрушенной (более чем за 700 лет до этого, в 612 году до н. э.) ассирийской столицы. Зато такая обмолвка у Поджо легко объяснима. Он-то уж наверняка знал Ниневию из Библии или писаний отцов церкви.

Подобных косвенных, более или менее правдоподобно выглядящих доводов в книге Ошара множество. Бронзовые плитки, открытые в Лионе, по его мнению, являются поддельными, сфабрикованными после того, как был напечатан текст «Анналов». Ошар уверял, что Поджо подделал «Анналы» и «Историю». Он отнюдь не был человеком, останавливавшимся перед подлогами, и даже за несколько лет до начала работы над мнимым Тацитом был уличен в подделке «Комментарий» Кв. Аскония Педиана. Все копии этого автора в мастерской Николи переписывали с копии, присланной ему Поджо. Подготовку к подделке Тацита Поджо вел основательно и уже давно. Недаром обычно столь плодовитый Поджо в те годы ничего не выпускал в свет. Зато он настойчиво просил Николо выслать ему то одного, то другого римского писателя. Текст трудов Тацита был скомпилирован из произведений Плутарха, Светония, Диона Кассия. (В скобках заметим, что у этих писателей нет той массы фактов, которые составляют основное содержание «Анналов» и «Истории»). Второй медицейский список, подготовленный в дополнение к первому, Поджо не опубликовал, так как быстро пошел в гору: стал канцлером Флорентийской республики. Ему оказались уже ненужными прежние весьма зазорные способы добывания денег. Все, что он писал, Поджо публиковал теперь под собственным именем. Второй медицейский список, написанный каролингским письмом, так и не увидел света. Вплоть до того, как от наследников Поджо он попал к тому лицу (или монастырю), через которого манускрипт получил папа Лев X.

Такова в общих чертах версия Ошара. Она была встречена даже не возгласами протеста, а недоуменным пожатием плеч. Противники Ошара (пока еще с ним полемизировали) доказывали, что невозможно имитировать «неподражаемую» манеру письма Тацита, но, как показывает история литературы, чем оригинальнее, характернее стиль того или иного автора, тем легче его воспроизвести опытному и ловкому имитатору. А ловкости и опытности Поджо ни у кого занимать не было нужды. С другой стороны, предположить у автора XV века способность настолько вжиться в общественные отношения и менталитет людей совсем иного общества, чем то, которое он видел в жизни, изобрести массу исторических персонажей, действовавших согласно нравам и обычаям этого общества почти полуторатысячелетней давности, должно было оказаться непосильной задачей.

Сочувствовавший гипотезе Ошара дореволюционный русский писатель и журналист, много занимавшийся римской историей, А.В.Амфитеатров предложил компромиссную теорию: Поджо получил вместо хорошо сохранившейся рукописи крайне поврежденный экземпляр, чуть ли не изъеденную мышами труху и, не желая упускать выгодного дело, стал дополнять текст своими вставками. А подделать два труда Тацита — «Анналы» и «Историю», добавлял Амфитеатров, так проникнуться взглядами, настроениями, даже предрассудками человека, жившего более тысячи лет назад, и так замечательно выразить их — для этого нужен был сверхгений, какого еще не знала история культуры. Поджо же был очень талантливым литератором, но не более того. Теорию Росса и Ошара принято в научных кругах относить к литературным курьезам. Вопреки утверждениям Ошара, Бокаччо явно был знаком с «Анналами» без малого за полстолетия до рождения Поджо. Новые исследования делают вероятным, что Бокаччо получил рукопись Тацита из монастыря в Монте-Кассино. Правда, по каким-то причинам Бокаччо хранил в строгой тайне, что имеет рукопись Тацита, даже от своего поэта Петрарки. Быть может, экземпляр Бокаччо попал к Поджо и Николо каким-то неблаговидным путем. Отсюда недомолвки в переписке Поджо и флорентийского издателя. Если это так, то рукописи Тацита были вследствие этого спасены, ведь большая часть библиотеки Бокаччо погибла от пожара в конце XIV века. Археология в последние десятилетия не раз подтверждала данные Тацита. Так, раскопки в Лондоне после второй мировой войны (ставшие возможными, так как многие здания в центре английской столицы были разрушены германскими бомбами и еще не восстановлены) показали, что город в римские времена был более крупным, чем ранее предполагали. Или выясняется, что Тацит под Красным морем, по всей вероятности, имел в виду Индийский океан, частями которого считал и Красное море, и Персидский залив (Р. Сайм. Тацит. Оксфорд, 1958). Французский историк Фабиа писал о Россе и Ошаре: «Доводы, которые они приводят, что Тацит не автор двух своих произведений, доказывают лишь только, что Тацит не безупречен как историк». Это совершенно справедливо в отношении этих доводов, взятых в целом. Но отдельные из них, прежде всего, параграф 15,44, требуют отдельной оценки. Он может быть подлинным, может быть позднейшей интерполяцией, но в пользу ни первой, ни второй точки зрения не было представлено более или менее исчерпывающих доказательств, включающих опровержение аргументов противной стороны. Это пример того, когда мнение одной из сторон отвергли, но не опровергли. Немало доказательств на деле таковыми не являются. Допустим, сторонники подлинности интересующего нас параграфа уверяют, что тон в нем настолько враждебен христианам, что этот отрывок не мог выйти из-под пера христианина. А поборники подложности параграфа уверяют, что автор интерполяции, чтобы придать тексту правдоподобие, обязательно должен был составить его в резко антихристианском духе. Такая ситуация, между прочим, создает возможность появления все новых интерпретаций знаменитого параграфа, в том числе и нацеленных на объявление неронового гонения воображаемой историей.

Уже упомянутый выше английский историк Д. Бишоп объявил, что более внимательное чтение 15, 44 позволяет нарисовать иную, чем традиционная, картину неронового гонения. Точнее сказать, картину воображаемой истории, соперничающей с общепринятой за то, чтобы стать реальной историей преследования христиан при Нероне. По словам Тацита, Нерон «приискал виновных». Последующие слова в тексте «Анналов» говорят о том, что вначале были схвачены те, «кто открыто признавал себя», это можно понимать так; те, кто открыто признавал себя не только в принадлежности к христианской сеете, а виновными в пожаре. Далее у Тацита говорится, что потом было задержано «великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому». Не значат ли эти слова, что первая группа арестованных, «кто открыто признавал себя» и которая была задержана «вначале», была изобличена именно в поджоге Рима? Д.Бишоп считает, что христиане совершили поджог, что гибель Рима послужила прологом ко второму Пришествию Христа.

Французский историк Ж.-К. Пишон в своей книге «Нерон и тайна происхождения христианства» (Париж, 1961 и 1971) пытается, следуя целому ряду историков, преимущественно немецких, снять с Нерона обвинение в поджоге и даже создать апологетическую — то есть одностороннюю, воображаемую биографию этого императора. Слух о поджоге Нероном Рима был, по мнению Пишона, пущен участниками аристократического заговора Пизона, который был раскрыт в начале 65 г. Сохранившаяся часть «Анналов» обрывается на конце 16 книги, на 65 годе. Разделы, излагающие историю последних трех лет правления Нерона, исчезли. Другое же произведение Тацита, «История», начинается со времени гибели Нерона. Хотя произведения Тацита, по разъяснению французского, историка, грубо искажают действительность, последнюю часть «Анналов» императоры — гонители христиан, начиная с Траяна, — сочли опасной, и она была уничтожена. Почему опасной? Да потому, что она приоткрывала завесу тайны, заключавшейся в том, что Нерон был… обращен в христианство апостолом Павлом, когда того, арестованного, доставили в Рим в 61 или 62 году. Недаром и христианская церковь, включившаяся в осуждение Нерона, позаботилась о том, чтобы «Деяния святых апостолов» — наш источник по истории апостола Павла, также обрывался на его прибытии в Рим. Безумства, совершенные Нероном в последние годы правления, трактуются Пишоном как попытки создания новой религии в духе идей Павла (намерение переименовать Рим, построить Нерополис — город нового бога). В развалинах дворца Нерона якобы сохранились раннехристианские символы. Светоний передает о последних годах Нерона: «Его обуяло новое суеверие, и только ему он хранил упрямую верность».

Римский ученый Плиний Старший писал об императоре: «Нерон — враг рода людского». Эта фраза странно перекликается с замечанием в «Анналах», что христиане были изобличены в «ненависти к роду людскому». Отрывок же 15,44 был переставлен на теперешнее место в «Анналы» из «Истории», где Тацит повествует об убийствах, совершенных по приказу Гальбы, преемника Нерона. У Тацита сказано: «Вступление Гальбы в Рим было омрачено недобрым предзнаменованием: убийством нескольких тысяч безоружных солдат», вызвавшим отвращение у самих убийц. Возможно, после этих слов следовал отрывок о преследовании христиан как сторонников Нерона. Апостол Павел по христианской традиции был казнен 29 июня, Нерон же покончил самоубийством 9 июня 68 г., из чего следует, что апостол погиб от рук врагов свергнутого императора. (Заметим, что, вопреки утверждениям Пишона, Павел был, возможно, казнен еще около 67 г. Некоторые историки отрицают его существование как реального лица.) Имя Нерона пользовалось популярностью в Риме долгое время после его смерти. Сменивший Гальбу Отон хотел даже принять имя Нерона, разрешил восстановить его статуи. Преемник Отона Вителлий восхищался Нероном. Первые два императора из рода Флавиев — Веспасиан и его сын Тит — были враждебны Нерону. Но правивший вслед за ними младший сын Веспасиана, Доминициан, снова восстановил культ Нерона. И только в правление первого реального гонителя христиан — Траяна, когда писались «Анналы», победила резко отрицательная оценка Нерона, которой суждено было утвердиться в веках. Следует только добавить, что от двух основных произведений Тацита не уцелели не только главы, посвященные последним годам правления Нерона, но также разделы, освещавшие историю 23, 30 и 31 годов, а также время правления Калигулы и начало правления Клавдия, которому наследовал Нерон. Из «Истории» также дошел далеко не полный текст — первые четыре книги и часть пятой (из 12 или 14). Так что считать подозрительным отсутствие той части «Анналов», где описывается конец правления Нерона, нет особых оснований. Мы не касаемся многих других частей воображаемой биографии Нерона, написанной Пишоном, поскольку и сказанного вполне достаточно. Эта воображаемая биография опирается на включенные в нее части действительной истории, никак не подкрепляющие ее нафантазированные Пишоном разделы биографии Антихриста, которым считали Нерона христиане во времена Римской империи.

Соавторы Тита Ливия

На отвергнутую академической наукой попытку оспаривать подлинность произведений Тацита (иначе говоря, считать виртуальной историей то, что нам известно об истории Рима 1 века только из его трудов и не подтверждено другими источниками) бросают свет поиски и находки произведений другого великого римского историка Тита Ливия (59? до н. э. — 17? н. э). Живший во время правления Октавиана Августа Ливий был другом императора. Ему принадлежит фундаментальный труд «История от основания Рима», доведенный по 9 год до н. э. Это сочинение, благодаря собранному в нем огромному материалу, живости и красочности его изложения, пользовалось большой популярностью у современников и последующих поколений. К сожалению, труд, над которым Ливий работал сорок лет, дошел до нас далеко не полностью. Из 142 книг уцелело лишь 35, то есть менее одной четверти (правда, сохранились цитата из него и краткие пересказы в работах других античных писателей). В прошлом веке некоторые исследователи упрекали Ливия за некритическое доверие к источникам, за пересказ заведомых легенд как реальных явлений, за слабое знание римских учреждений, военной истории. Последние из таких обвинений Гошар и Росс выдвигали и против Тацита, полагая, что его произведения вряд ли могли принадлежать римлянину первого века. Однако, кажется, никто еще не повторил обвинения в мистификации труда Ливия, поскольку речь идет о дошедших до нас 35 безусловно принадлежащих ему книг «Истории от основания Рима». Утерянные декады (части по десять книг каждая) Ливия, как и остающиеся неразысканными сочинения Тацита, могли бы стать нашим единственным источником по целому ряду событий римского прошлого, какими уже стали сохранившиеся книги. Взамен реального описания тех или иных явлений, которые, можно с уверенностью считать, были освещены Ливием в неразысканных декадах, ученые в состоянии выдвинуть лишь свои предположения, свою мало чем подкрепленную, воображаемую историю этих событий.

И понятно, что надежда найти недостающие 107 книг веками, еще с раннего Возрождения, не покидала ученых. Перипетии шестисотлетних настойчивых поисков утраченного сокровища не так давно проследил историк Б. Л. Ульман.

Судьба утерянных книг не переставала будоражить умы ученых Возрождения. Гуманистам в XIII и XIV веках были известны 29 книг. Они содержатся в рукописи, принадлежавшей знаменитому поэту Петрарке, которая хранится ныне во французской Национальной библиотеке, и в первопечатном издании 1469 года. А в настоящее время известны 1-10, 21–45 и небольшой фрагмент 91 книги. В каждом веке неоднократно возникали слухи, что обнаружены недостающие декады.

В 1397 г. флорентиец Колуччио Солутати получил письмо от маркграфа Богемии, который извещал, что видел полную рукопись труда Ливия и даже обещал снять копию. Тем не менее итальянец усомнился в правильности полученной им радостной вести. Тогда один из слуг маркграфа прислал более подробные сведения — манускрипт видели в монастыре близ города Любека, рукопись столь древняя, что никто не был в состоянии ее прочесть. Еще в 1850 г. известный ученый М. Хаупт считал, что вопрос о местонахождении любекского списка заслуживает дополнительного исследования.

В XV веке вновь бродили слухи, что рукопись находится в Германии либо в Скандинавии. В 1424 г. датский монах по имени Николай, находясь при дворе папы Мартина V, поклялся, что видел в цистерианском монастыре около города Риескильде два больших тома, содержащих 10 декад (100 книг!) Ливия, и что прочел заголовки многих из них. Потом молва увеличила число томов до пяти. В последующие годы слухи эти появлялись не раз, но так и не получили подтверждения. Интересно отметить, что за ними внимательно следил Поджо, то радуясь близкому, как казалось, осуществлению давней мечты гуманистов, то приходя в отчаяние от очередного крушения надежд. Позиция довольно странная для человека, которому Гошар и Росс приписывали подделку Тацита…

В XVI веке молва о находке пропавших декад продолжала порождать ложные надежды. Их подкрепляли действительные находки. В немецком городе Майнце в 1517 г. отыскали отрывки из книг 33 и 40. Однако рукопись вновь найденных разделов потом исчезла. Папа Лев X попросил архиепископа Майнца одолжить для публикации рукопись полного Ливия, будто бы имевшуюся в его епархии. Но столь настойчиво разыскиваемого манускрипта там не оказалось. Некий Мартин Греннинг из Бремена написал библиотекарю Ватикана, что располагает рукописью полного Ливия, которую он обнаружил в Скандинавии. Библиотекарь просил привезти рукопись в Рим, обещая заплатить за нее большие деньги. Греннинг умер в 1521 г., не успев принять приглашение. После его смерти рукопись была якобы разодрана на клочки ребятами, не подозревавшими о ее ценности. Осталось неясным, действительно ли Греннинг обладал рукописью Ливия или он стал жертвой мошенничества, а быть может сам затеял всю мистификацию.

В 1497 г. распространился слух, что в Англии в каком-то неуказанном месте хранятся 10 декад Тита Ливия. Паоло Джовио в изданном в 1548 г. «Описании Британии, Шотландии и Ирландии» сообщал, что полный Ливий хранится на одном из Гебридских островов. Рукопись туда привез шотландский князь Фрегузиус, который хотел там укрыть ее от нападавших на Шотландию датчан. Как предполагают, сам князь добыл манускрипт, когда в 410 г. участвовал вместе с предводителем вандалов Аларихом в разграблении Рима.

В Лорше, близ Вормса, в Германии, в 1527 г. наткнулись на 41–45 книги. Еще одна находка была сделана только в следующем веке. В 1615 году опять в Германии, в городе Бамберге, в рукописи XI века содержалась 33-я книга, до этого известная только в виде фрагментов. Тогда некоторые ученые отказались признать ее подлинной.

Последний удар надеждам найти полный текст Ливия на севере — в Германии или Скандинавии — был нанесен пожаром в городе Магдебурге в 1631 г., во время Тридцатилетней войны. Уверяли, что там сгорел манускрипт, содержащий полный текст труда Ливия. Возможно, этот слух был основан на том, что, как уже говорилось, рукопись считали хранящейся в Майнце, в библиотеке Альберта фон Бранденбурга, бывшего одно время архиепископом и Магдебурга, и Майнца. Так безрезультатно (точнее, с очень частичным успехом) закончился двухвековой поиск в Германии. Но эти неудачи лишь подстегнули поиски в других странах, куда европейцам добраться часто было трудным и рискованным делом. Вслед за германским начался двухсотлетний арабский период. Теперь искали не только латинский оригинал, но и средневековый арабский перевод (или переводы) сочинения Ливия.

В конце XVI века рассказывали, что полное собрание сочинений Ливия видели в Ла Гуллете, близ Туниса. В пустыне на севере Африки указывали место, где якобы хранится арабский или даже пунический (финикийский) перевод труда римского историка. В Феце, в Марокко, будто бы также находился экземпляр рукописи. В 1615 году, когда был найден отрывок из труда Ливия в Бамберге, один итальянец сообщил, что весь Ливий имеется в серале в Константинополе. Рассказчик уверял, что он с помощью французского посла пытался купить рукопись, но библиотекарь не смог ее найти. Через полвека, в 1665 г., эта библиотека сгорела. В 1682 г. какой-то грек, возможно, слышавший рассказ о рукописи в константинопольском гареме, предложил королю Людовику XIV купить ее по частям, требуя огромную сумму. По словам грека, во время пожара в библиотеке сераля рукопись была выброшена из окна на улицу и подхвачена прохожим турком. У него-то рассказчик будто бы и приобрел ее. Несмотря на то, что с греком вступили в переговоры, сделка не состоялась, так как продавец не представил манускрипт. По мнению изучавшего этот эпизод историка Ульмана, грек, возможно, рассчитывал подделывать отдельные разделы обширного сочинения Ливия, продавая их по мере подготовки. Передавали даже, что в 1668 году фрагменты труда Ливия находили в ракетках для игры в мяч. Некто Шаплен уверял, что лет сорок назад рукопись принадлежала аббатисе Фонтевро, которая отдала ее аптекарю, а тот продал владельцу мастерской, изготовлявшей ракетки.

Более правдоподобно выглядело сообщение, что труды Ливия хранятся в одном из монастырей на горе Атос, в Греции. Кольбера, известного министра «короля-солнце», даже просили отправить в Грецию два фрегата за рукописью. Обошлись без военных кораблей, но Кольбер предписывал французским дипломатам пытаться найти труд Ливия и других античных авторов во время поездок по Ближнему Востоку.

Большая часть XVIII века прошла без новых находок. В 1771 г. прошел слух, что рукопись хранится в Эскупмале, дворце испанских королей, но он, как и многие предшествующие, оказался ложным. Зато в следующем, 1772 г. в библиотеке Ватикана на старинном пергаменте под более поздним текстом был обнаружен фрагмент 91 главы. (Пергамент этот был получен из Германии в 1623 г.) Находка породила новые волны слухов, не прекращавшихся и в начале XIX века. Рукопись якобы видели где-то в Марокко, ее арабский перевод — в Испании, в Сарагоссе.

В 1782 г. в городе Палермо некто Джозеф Велла, итальянец родом с Мальты, служил переводчиком у одного знатного марокканца. Наниматель попросил перевести ему несколько арабских рукописей. Однако задача оказалась Велла не по силам, и, чтобы как-то сохранить лицо, он стал просто выдумывать якобы переведенный им текст. Не ограничиваясь этим, Велла объявил, что обладает арабским переводом 110–128 книг «Истории…» Ливия, который был дан ему гроссмейстером Мальтийского ордена. Тот же якобы получил рукопись от одного француза, а француз — у вора, выкравшего ее из церкви Святой Софии в Константинополе. Велла не опубликовал имевшиеся у него неизвестные книги Ливия, хотя одна богатая англичанка вызвалась оплатить все расходы. В 1790 г. сообщалось, что рукопись была отослана из Палермо в Дублин епископу Перси, получившему известность своими публикациями старинных английских поэм, которые едва-едва удалось спасти от сожжения его служанкой. После проволочек Велла издал итальянский перевод текста, который он объявил частью 90-й книги Ливия. Публикация занимала всего одну страницу и представляла собой перевод хорошо известного конспекта этой книги. Дело пока сошло с рук, и Велла стал заниматься подлогами в больших размерах, преимущественно, средневековых документов и писем. Он стал аббатом и профессором арабского языка. Благодаря щедрым дотациям меценатов Велла издал толстые тома документов, которые были переведены на несколько иностранных языков. В 1794 году Велла заявил, что у него похитили драгоценные рукописи. Однако свидетели показали, что видели, как он отсылал выкраденные манускрипты за день до мнимого грабежа в его доме. Немецкий ученый Хагер, изучая опубликованные Велла рукописи, пришел к убеждению об их подложности. Он приехал в Палермо и после двух лет тщательного исследования привел убийственные аргументы против Велла. Тот принужден был во всем сознаться и был приговорен к 15 годам тюрьмы.

В отличие от предшествующих столетий, в XIX веке только раз поползли слухи о новой находке рукописи Ливия — о том, что отыскали 50 книг в его родной Падуе. Слухи оказались не соответствующими действительности.

В 1904 г. было найдено несколько фрагментов четвертой декады. Их обнаружили в переплете двух манускриптов в Бамберге; они, как выяснилось, принадлежали к древней рукописи, копией с которой является манускрипт XI века из Бамберга. Были найдены и отдельные разделы, текст которых был уже известен из других источников. Центром поисков и находок была и оставалась Германия.

5 августа 1924 г. на обложке вышедшего в этот день из печати специального журнала по классической филологии и истории «Индо-Греко-Итальянское обозрение» было напечатано полученное в последнюю минуту сообщение: молодой, но уже приобретший известность историк доктор Марио Ди Мартино Фуско нашел среди других рукописей, написанных старинным письмом, полный текст Тита Ливия. Впоследствии журнал разъяснил, что он напечатал это известие после получении письма доктора Ди Мартино с просьбой о подписке для организации фотографирования рукописи Ливия, а также заверениями как самого Ди Мартино, так и других авторитетных ученых о сделанной находке.

21 августа о находке была опубликована статья в лондонской «Таймс». Это была уже сенсация мирового масштаба. Корреспонденты атаковали Ди Мартино, он подтвердил сообщение, но отказался показать рукопись. Итальянские власти принимали спешные меры, чтобы манускрипт тайно не вывезли из Италии. Между учеными возникли споры об аутентичности найденной рукописи. Один из наиболее видных специалистов, Р. С. Конвей, заявил, что о подделке не может быть и речи, люди, высказывавшие такие сомнения, порют чушь. Написать за Ливия 107 недостающих книг старинным почерком, используя чернила, употреблявшиеся в VI веке, создать 15 объемистых томов — да для начала такого дела потребовалась бы «армия сверхлунатиков». Нелепо считать также, что подающий большие надежды ученый Ди Мартино мог сделать ошибку, не распознав подделки. Сам же Ди Мартино только заявил, что копирует вторую декаду и, когда кончит, призовет своих коллег принять участие в переписке остального текста. Газеты спорили за право печатания вновь найденной рукописи.

Сенсация получила новый импульс, когда газета «Лейпцигер Тагеблатт» 12 сентября напечатала сообщение, что доктор Макс Функе взял интервью у своего старого друга Ди Мартино и сфотографировал несколько страниц рукописи, найденной в нише стены одного старого монастыря. Функе добавлял, что Ди Мартино хочет миллион золотых марок за публикацию рукописи в Германии и аналогичные суммы за напечатание в других странах. Саму рукопись Ди Мартино надеется продать за миллион фунтов стерлингов Англии или Америке. 13 сентября заметку из лейпцигской газеты перепечатали «Таймс» и сотни других периодических изданий, а 20 сентября напечатанное Функе факсимиле воспроизвела «Лондон Иллюстрейтед Ньюс». Но здесь вышла осечка. Немедля оксфордский профессор Хоусмен сообщил читателям «Таймс», что факсимиле воспроизводит ранее опубликованные фотографии рукописи Сульписия Севера «Житие Св. Мартина Турского» и не имеет никакого отношения к Ливию. Выяснилось, что Функе скопировал факсимиле из одной неаполитанской газеты от 2 сентября, где оно приводилось в качестве образца старинного почерка, каким, как утверждалось, написана рукопись труда Ливия.

Цели, которые преследовал Функе, так и остались неясными. Ульман склонен считать, что Функе заимствовал материал из одного известного литературного источника. В 50-е годы XIX века, когда широко обсуждался вопрос о пропавших декадах Тита Ливия, это послужило сюжетом для романа устава Фрейтага «Потерянная надпись», где, правда, Ливий заменен на Тацита. В романе немецкий профессор находит в старой книге упоминание о рукописи Тацита, сохранившейся в одном монастыре, откуда она была во время Тридцатилетней войны в страхе перед шведским нашествием перенесена в рядом расположенный замок. В романе упоминается и ниша в массивной монастырской стене, и другие подробности, которыми сопроводил свой рассказ Функе о нахождении рукописи Ливия. Функе писал, что рукопись была замурована в толстой монастырской стене в страхе перед французским нашествием во время наполеоновских войн в начале XIX века. Тацита теперь, в свою очередь, сменил Ливий…

Сам Ди Мартино в издаваемом им журнале по классической филологии и истории вообще ни словом не упоминал о мнимой находке полного Ливия. Вероятно, Ди Мартино как специалист нашел указание, что в 1322 г. платили деньги за переписку труда римского историка — очевидно, известных книг — и рассказал об этом друзьям. Те несколько «преувеличили» полученную информацию. Возникла сенсация. Он не стал отрицать известие о своей находке, а когда ситуация уже стала непереносимой, передал через мать репортерам записку, что известие о находке — следствие ошибки. Впрочем, даже и это не помогло, вначале решили: Ди Мартино написал записку, чтобы от него отстали. Лишь постепенно энтузиасты должны были смириться с очевидностью.

Рассказ о поисках утерянных декад Ливия демонстрирует, что копание в монастырских библиотеках в Германии было не выдумкой итальянских торговцев античными манускриптами, пытавшимися объяснить, откуда ими получены их рукописи (часть которых была и впрямь сфабрикована по заказу ловких дельцов), а нормальным поиском в книгохранилищах, где удавалось натыкаться на никому не известные списки сочинений, относящихся к поздней римской империи.

Несовместимые жизнеописания

При обсуждении едва ли не всех проблем виртуальности приходится сталкиваться с вопросом о характере и роли несовместимых (взаимоисключающих) версий. Лучше всего это можно наблюдать на примере исторических биографий, несовместимость виртуальных версий которых проявляется с особой рельефностью и четкостью. Так же четко вырисовывается и различие взаимоисключающих и просто альтернативных версий, которые, несмотря на свою противоречивость, могут быть представлены взаимодополняющими как отражение противоречивости характера и поведения описываемого исторического персонажа. Имеются в виду как виртуально-исторические версии (то есть созданные участниками, очевидцами или другими современниками данного конкретного события), так и версии историографические (отражающие исторические или возникшие в рамках историографии).

Ниже изложены избранные в качестве примера жизнеописания пяти исторических персонажей. Точнее, речь пойдет не о всех их биографиях, а о событиях, действительных или воображаемых, которые определяли и определяют историческую репутацию этих деятелей, та или иная трактовка которых положена в основу различных версий. Особенности образования версий в отобранных примерах были во многом не схожими, но проявлялись и важные общие черты. Хотя и не все, но большинство событий, о которых повествуется в данной главе, представляли собой подготовку или попытки насильственных переворотов, включавших устранение носителя верховной государственной власти с целью крутого изменения курса внутренней и внешней политики, захвата или отвоевания утерянных владений.

По самому характеру заговоров их активными участниками мог быть сравнительно ограниченный круг лиц. Остальным, частично посвященным в секрет (если такие и имелись), отводилась сугубо подчиненная, второстепенная роль.

При анализе становится ясно видной виртуальная структура каждой из версий, сформировавшихся вследствие различных устремлений и поступков действующих лиц. События эти подготовлялись в глубокой тайне. В случае как удачного, так и, напротив, неуспешного завершения заговора существовали, как правило, по-прежнему веские мотивы для полного или частичного соблюдения тайны (сокрытия участия различных лиц, их связей и тому подобное).

В случае неудачи сохранявшееся незнание подлинной истории заговоров облегчало «подключение» к числу их участников лиц, не имевших отношения к конспирации, для расправы с ними. Или, напротив, при удаче — такая неосведомленность облегчала оправдание в глазах народа предоставление нужным людям незаслуженных чинов и наград Многие версии включали сознательную дезинформацию, клевету, приписывание противникам не совершенных ими преступлений. Такие обвинения было невозможно опровергнуть, поскольку нередко участники заговоров уносили в могилу свои секреты, а их многие действия и решения не заносились на бумагу, самые важные документы были уничтожены и пр. Это могло консервировать в сознании многих поколений версии, выдвигавшиеся современниками, несмотря на их недостоверность. Впрочем, такой же характер носили и историографические версии, не только те, которые отражали исторические версии, но и возникшие в лоне самой историографии. Стоит добавить также, что виртуальные исторические версии чаще были биполярными, отражавшими позицию правительства или его врагов, а уж из этих двух основных версий отпочковывались остальные. (Между прочим, это, наряду с другими причинами, облегчает задачу изучения возникновения и структуры взаимоисключающих версий.)

В последние полвека появилась мода на «переписывание истории». В одних случаях она отражала необходимость осмысления огромного нового материала, накопленного наукой, но нередко причиной становилась погоня за сенсациями. Новые не совместимые с прежними версии, предлагаемые вниманию читающей публики, часто на поверку оказываются далеко не новыми, представляя собой воспроизведение в модернизированном виде версий, которые восходили к правящим кругам и подверглись критике уже современниками и особенно — в либеральной историографии XIX века. Посмотрим, как это проявилось в биографиях исторических персонажей, в число которых входит, с одной стороны, прославленная в веках народная героиня, а с другой — исторические деятели, считавшиеся либеральной историографией олицетворением преступлений феодального прошлого.

Жанна д'Арк

…Жанна д'Арк — крестьянская девушка из селения Домреми, героическая эпопея которой окончилась мученической смертью на костре и сделала ее имя немеркнущим примером беззаветного служения родине, храбрости и самопожертвования. Кому не известна, хотя бы в главных чертах, история жизни Орлеанской девы?! Эта история развертывалась на фоне самого трагического для Франции этапа войны с Англией, получившей название Столетней (продолжавшейся с 1338 по 1453 годы).

Шло третье десятилетие XV века. Большая часть французской земли, в том числе и Париж, была захвачена англичанами и их союзниками бургундцами. Франции угрожало превращение в английскую провинцию. Нерешительный и трусливый французский король Карл VII мог вскоре лишиться остатка своих владений. Жанна сумела добиться свидания с Карлом, убедить его, что ей предстоит спасти Францию и получить под свое командование войско, которое сумело вызволить город Орлеан, изнемогавший в кольце вражеской осады. Предводительствуемые Орлеанской девой французские отряды нанесли ряд поражений английским военачальникам. Город Реймс, традиционное место коронации французских королей, открыл свои ворота Карлу VII. После коронации Карла Жанна снова повела свое войско против захватчиков. Хотя попытка отвоевать Париж не удалась, Жанна продолжала одерживать все новые победы, прорвалась в город Компьен, осажденный неприятелем. Советники Карла VII всячески вредили Жанне, завидуя ее славе. Во время одной из вылазок немногочисленный отряд Жанны был окружен врагами. Решетка крепостных ворот Компьена по приказу коменданта была опущена раньше, чем Жанна и ее воины могли вырваться из окружения и вернуться в город. После отчаянного сопротивления Жанна была захвачена в плен бургундцами. Они отдали ее графу Люксембургскому, который за 10 тысяч золотых монет продал в ноябре 1429 года доставшуюся ему пленницу англичанам.

Как раз в это время английский регент, умный и расчетливый герцог Бедфордский, провозгласил в Париже своего восьмилетнего племянника Генриха VI королем Англии и Франции. Суд и осуждение Жанны должны были доказать, что Карл VII возведен на трон еретичкой и ведьмой, действовавшей по наущению сатаны. А организацию, точнее, инсценировку процесса герцог Бедфордский поручил своему клеврету, епископу Бове Пьеру Кошону, которому в награду была обещана богатая Руанская епархия, и Парижскому парламенту (административному и судебному учреждению), выполнявшему все указания английских властей.

Коварный Кошон, желая наилучшим образом выполнить поручение английских хозяев, стремился представить готовившуюся расправу над Жанной в виде строго законного судебного процесса. Он устроил так, чтобы пленницу предали церковному суду как еретичку, захваченную на территории его епархии. В ноябре 1430 года Жанну перевезли в Руан, находившийся в руках англичан, и бросили в подземную темницу одного из тамошних замков. В январе следующего года начался суд, во время которого Кошон и его сподручные всячески угрожали Жанне, водили ее в пыточную камеру. Они требовали признания, что таинственные голоса, которые, ей казалось, она слышала и которые давали ей указания, как бороться против англичан, — это внушения дьявола. Несколько месяцев длился процесс. Твердость духа, прирожденный ум и здравый смысл помогли простой необразованной девушке противостоять ухищрениям ученых богословов, успешно отбиваться от казуистических вопросов инквизиторов. Наконец, им удалось вырвать у нее признание вины и присудить к вечному заточению. Но эта была только уловка. Когда Жанна, преодолев недолгую слабость, взяла назад вынужденное признание, вновь надела мужскую одежду, которую обязалась не носить, ее объявили нераскаявшейся еретичкой, снова впавшей в грех, и передали в руки светских властей, что означало смертный приговор. 30 мая 1431 года Орлеанскую деву сожгли на площади в Руане в присутствии большого отряда английских солдат и многочисленной толпы жителей города.

Такова кратко традиционная история жизни и смерти Жанны, которую можно было отобразить на основе современных документов и более поздних хроник, но не всех, касающихся жизни и смерти народной героини. Постепенно формировалась и другая версия, почвой для которой послужило нежелание французского народа примириться с мыслью о трагической гибели Орлеанской девы, а отчасти и некоторые факты, могущие посеять сомнение в правильности традиционной истории. Пьер Кюскель, буржуа из Руана, который мог быть свидетелем сожжения Орлеанской девы, писал: «Жанна бежала и кто-то другой был сожжен вместо нее». В рукописи, хранящейся в английской национальной библиотеке — Британском музее — под № 11542, также указывалось: «Наконец, публично сожгли ее (Жанну) или другую женщину, похожую на нее, в отношении чего многие люди держались и до сих пор придерживаются разного мнения». Писатель и историк Жорж Шатлен (ок.1410–1475), служивший долгое время при бургундском дворе, в поэме «Воспоминания о чудесных приключениях нашего времени» признает, что «хотя к великому горю французов, Дева была сожжена в Руане, она, как стало известно, потом воскресла». Симфорьен Шампье в «Корабле для дам», изданном в Лионе в 1503 г., замечает, что Дева, по мнению англичан, была сожжена в Руане, но французы это отрицают. В хронике декана монастыря Сен-Тибо де Мец и более поздних французских хрониках первой половины XVI века о казни Жанны говорится в неопределенных и часто двусмысленных выражениях. Так, в «Бретонской хронике» (1540 г.) сказано, что в 1431 году «Дева была сожжена в Руане или осуждена на это». Обращает внимание, что в приведенных цитатах авторы ссылаются на утвердившееся во Франции мнение о спасении Жанны. Иными словами, версия, несовместимая с традиционной, утвердилась в народном сознании еще в первые десятилетия после руанского судилища.

Эта версия нашла подкрепление в том, что появились Лже-Жанны, которых разоблачили далеко не сразу и в глазах многих, видимо, недостаточно убедительно. А в отношении одной из них выявление несостоятельности ее притязаний так и не последовало. В хронике декана монастыря Сен-Тибо де Мец указывалось, что 20 мая 1436 года (то есть, без малого через пять лет после сожжения Жанны в Руане) в деревне Гранд-оз-Орм, неподалеку от города с таким же названием, появилась «Дева Жанна», которую признали братья Жанны д'Арк и местное дворянство. Правда, в другом списке его труда декан Сен-Тибо признал свою ошибку: «В этот год прибыла молодая девица, именовавшая себя Девой Франции и так игравшая ее роль, что многие были обмануты и особенно среди них наиболее знатные». Можно считать приведенный отрывок из второго списка безоговорочным опровержением первого. Но где гарантия, что это не была вставка, рассчитанная на то, чтобы не прояснить, а, наоборот, скрыть подлинное положение вещей? Ведь, как выяснилось, у «воскресшей» Жанны появилось немало недругов, заинтересованных в том, чтобы объявить ее самозванкой.

В пользу правдивости утверждений о чудесно спасшейся Жанне можно привести всего несколько, но зато весомых доводов. Она вступила в переписку, а потом имела свидание с братьями Жанны д'Арк, носившими теперь дворянскую фамилию де Ли, пожалованную им Карлом VII, а через них — с самим королем. Причем расходы по поездкам к королю оплачивали городские власти Орлеана. В городской счетной книге зафиксированы выплаты Пьеру де Ли за перевозку писем от его «сестры» Девы Жанны. Эти записи датируются июлем, августом и сентябрем 1436 года, и подлинность их не вызывает сомнений. В тех же расходных ведомостях имеется запись о выдаче Деве Жанне крупной суммы денег — 210 ливров «за добрую службу указанному городу во время осады».

Вскоре женщина, претендующая на то, что является Жанной д'Арк, вышла замуж за небогатого дворянина Робера д'Армуаза и стала известна под его фамилией. У нее родилось двое сыновей. В XVII веке был опубликован ее брачный контракт, но подлинник позднее затерялся или не существовал вовсе, так что можно предположить, что он был подделкой. То же самое следует сказать и о дарственном акте, по которому Робер д'Армуаз передавал какие-то владения своей супруге «Жанне Деве Франции». Дарственная (оригинал ее также не был разыскан) воспроизведена в старинной «Истории Лотарингии» и сопровождается разъяснением: «Это Орлеанская дева или, скорее, авантюристка, принявшая ее имя и вышедшая замуж за сеньора д'Армуаза». И опять вопрос — чему верить — акту дарения или опровергающему его дополнению. Стоит добавить, что оформление брака было связано тогда с формальностями, предусматривавшими предоставление документов о происхождении, которые вряд ли могли быть у лже-Жанны. Интересно отметить, что свидетелями, скрепившими своими печатями дарственный акт, были двое близких соратника Жанны д'Арк и один из них приходился кузеном тому. военачальнику, к которому первоначально обратилась пастушка из селения Домреми и который в сопровождении верных людей доставил ее к Карлу VII.

Нет сомнения, что жители Орлеана считали незнакомку хорошо знакомой им со времен осады города Орлеанской девой, когда она сама в июле 1439 г. приехала в Орлеан. Это был с ее стороны смелый шаг. Ведь тогда еще не существовало книг и портретов, по которым можно было узнать изображенных на них людей. Если выдававшая себя за Жанну д'Арк женщина не была Орлеанской девой, она вряд ли могла быть уверена, что настолько похожа на погибшую народную героиню, чтобы быть принятой за нее и не опасаться быть уличенной в обмане. Современник, противник Жанны д'Армуаз, королевский камергер Гийом Гуфье признавал ее удивительное сходство с Орлеанской девой (правда, это мнение нам известно только из источника, относимого к 1516 году и может касаться еще одной лже-Жанны). Барельеф Жанны д'Арк, датируемый первой третью XV столетия и находящийся в музее города Людона, и медальон, на котором изображена Жанна д'Армуаз, относимый к более поздним десятилетиям того же века (он хранится в замке Жолни), подтверждают, что на них изображены женщины, похожие друг на друга. Но, может быть, это было сделано сознательно, чтобы обосновать притязания Жанны д'Армуаз?

Прибывшую в Орлеан женщину, которая выдавала себя за Жанну д'Арк, торжественно принимали городские патриции, ее ближайшие соратники во время осады. Некоторые из них вместе с Жанной участвовали в коронации Карла VII. С тех пор прошло совсем немного лет, и вправе ли мы через более чем пять веков оспаривать их убеждение, что они вновь встретили Орлеанскую деву? Традиционная версия предполагала, что мать Жанны д'Арк Изабелла Роме приехала в Орлеан только через год после пребывания в городе женщины, уверявшей, что она является ее дочерью. Историк Ж. Пем утверждает, что в записях городских расходов имеется упоминание о возмещении двум лицам денег, истраченных ими на содержание и лечение Изабеллы Роме в сентябре, октябре и ноябре. Запись эта может относиться только к 1439 г. Иными словами, если не ставить под сомнение ее подлинность, Изабелла Роме находилась в Орлеане в те же месяцы, когда город торжественно принимал Жанну д'Армуаз. В счетных книгах Орлеана потом регулярно отмечаются денежные выдачи «Изабелле — матери Девы Жанны». В записи, сделанной в июле 1446 года, она уже именуется «Изабелла — мать покойной Девы Жанны», как и во всех записях до Пасхи следующего 1447 года. Не означает ли это, что к началу 1447 года стало известно о смерти Жанны д'Армуаз? (Правда, сторонник традиционной версии историк П. Гийом, изучив расходные книги Орлеана, обнаружил, что выражение «Дева Жанна» без добавления «покойная» встречается и после 1447 года. Это с известной натяжкой можно отнести за счет небрежности писцов.)

В 1440 году дама д'Армуаз направилась в Париж, который к тому времени был отвоеван у англичан. Неподалеку от города ее арестовали по распоряжению парламента, действовавшего, по-видимому, с согласия короля. Власти решили не допустить восторженного приема женщины, выдававшей себя за Орлеанскую деву. Парламент объявил ее самозванкой и приказал выставить у позорного столба. Она покаялась и сообщила отдельные сведения о свой прошлой жизни: путешествие в Италию (с целью получить от папы прощение за побои, которые она нанесла родителям), участие в войне, для чего ей пришлось переодеться в костюм солдата. Отсюда и возникла у нее мысль выдать себя за Орлеанскую деву. После признания Жанной д'Армуаз своего самозванства ее освободили из-под ареста. Овдовев, она, очевидно, еще раз вышла замуж за некоего Жана Луйе. Некоторые историки считают, впрочем, что здесь речь идет о другой женщине. В одном документе, подлинность которого далеко не безусловна, ей жаловалось прощение за то, что она именовала себя Орлеанской девой. В сороковые и пятидесятые годы XV столетия были разоблачены еще две лже-Жанны.

Таковы главные факты, позволяющие усомниться в гибели Орлеанской Девы в 1431 году на костре в Руане. Все остальные свидетельства максимум могут быть приняты за косвенные доказательства. Они допускают различное толкование и могут, говоря всерьез, почитаться за доказательство только теми, кто заранее был убежден в «спасении» Жанны.

Таким образом, уже в первые десятилетия после руанского судилища в народном сознании фигурировала версия о спасении Жанны д'Арк. Естественно, что подавляющее большинство современников в лучшем случае имели только самые туманные сведения о Жане д'Армуаз и вообще о появлявшихся время от времени лже-Жаннах. Главной причиной появления виртуальной исторической версии (виртуальной, если считать реальной традиционную версию), было нежелание поверить в гибель Девы. С течением времени, уже в XVI столетии, эта виртуальная историческая версия отступила в тень. Осталась традиционная историческая версия, которая подкреплялась и обогащалась благодаря все большему количеству трудов ученых, в которых приведена масса фактов, прямо или косвенно касающихся Жанны, но не решающих спор о возможном ее спасении. Среди выдающихся писателей, являющихся авторами сочинений о Деве, — Вольтер, Шиллер, Твен, Шоу, Брехт, Ануй и многие другие. Центр Жанны д'Арк в Орлеане насчитывает 7000 работ, посвященных жизни и смерти Девы.

Историографическая виртуальная версия слабо связана с исторической, хотя какие-то следы преемственности можно все же отыскать. Возникновение историографической версии относится к значительно более позднему времени, она заявила о себе с середины XVII века, число ее сторонников стало возрастать с начала прошлого столетия, но наибольшего развития она достигла в нашу эпоху. Авторы одной из новейших биографий Жанны (1986 г.) писали: «Каждый год появляются в библиотеках одна-две книги, в которых с большим шумом возвещается, что „наконец“ открыты новые документы, позволяющие утверждать, что Жанна д'Арк не была сожжена… на костер вместо нее отправили кого-то другого и т. п.». Сторонники обличаемых ревизионистских взглядов не остались в долгу. Один из них, М. Лами, в 1987 г. отмечал, что дебаты приобрели резкий характер и «нужно признать, что представители разных точек зрения часто осыпали друг друга оскорблениями».

Как же по гипотезе историков-ревизионистов Жанне удалось спастись и бежать из руанской тюрьмы, где она содержалась во время процесса? Здесь взгляды сторонников ревизионистской версии разделились. Одни считают, что она бежала по подземному ходу и даже что им удалось обнаружить руины этого тайного выхода из замка, который вел на одну из руанских улиц. Некоторые прибавляют, что это, вероятно, произошло во время рейда небольшого французского отряда (всего 80 человек под началом Рикардвила) в Руан в феврале 1432 года. Основываясь на сведениях одного из францисканских монахов, которые содержались под стражей в замке Буврейль, резиденции герцога Бедфордского, сообщившего подробности расположения помещений, французы внезапным ударом захватили здание, перебив всех его защитников. Однако не встретив никакой поддержки со стороны жителей Руана, державших сторону англичан, французский отряд покинул город. Не тогда ли бежала вместе с ними Жанна д'Арк — задают вопрос сторонники версии о спасении Девы. Но ведь в феврале 1432 года прошло уже девять месяцев со дня сожжения Жанны — 30 мая предшествующего 1431 года — если, разумеется, верить традиционной версии. Но, оказывается, дата казни не является столь безусловной, как это может показаться. Ряд осведомленных современников называют другие, более поздние даты — 14 июня, 6 июля, а в «Английской хронике» Уильяма Кэкстона, законченной около 1480 года, указывается, что Жанна оставалась узницей после осуждения еще девять месяцев, то есть до февраля 1432 года. Английский хронист был связан с бургундским двором, который и мог быть источником сведений, приводимых в его труде. Напомним, что поэт и историк Жорж Шатлен, родившийся в 1410 г., то есть первая половина жизни которого приходится как раз на время, когда развертывалась героическая эпопея Орлеанской девы, писал, что Жанна была сожжена в Руане, но «потом, как стало известно, воскресла». Шатлен, как и позднее Кэкстон, был связан с бургундским двором, несомненно располагавшим информацией о судьбе Девы, которую он фактически передал в руки англичан.

Считается, что английские власти, желая убедить народ в смерти «колдуньи», устроили казнь в присутствии многолюдной толпы. Однако вопреки обыкновению, горожан не подпустили близко, от костра их отделяла стена из 800 английских солдат. Было даже предписано наглухо закрыть деревянными ставнями окна расположенных поблизости домов. Вряд ли эти меры предосторожности могли быть вызваны стремлением избежать того, чтобы толпа не попыталась вырвать осужденную из рук палачей. Ведь, как уже говорилось, руанцы прочно держали сторону англичан. Следовательно, власти могли опасаться лишь разоблачения того, что казнят не Жанну, а какую-то другую женщину. Поэтому, вероятно, никто, кроме официальных лиц и английских солдат, а также палача и его помощников, не видели вблизи сцену сожжения. Вдобавок утверждалось, что руанский палач Жофруа Тераж, ранее видевший Жанну, не узнал ее на эшафоте. Вместе с тем, современник, руанский священник Жан Рикье писал: «Дабы не стали говорить, что она (Жанна) спаслась», палачу было приказано фазу после приведения в исполнение приговора на время загасить огонь, чтобы все могли убедиться в личности казненной. Об этом же говорится в дневнике одного парижского буржуа. Палач так и поступил. Впрочем, остается вопрос, могли ли очевидцы, которых держали в отдалении во время казни, разглядывая уже обуглившееся тело жертвы, определить, кто погиб на костре. А если дело обстояло так, то и эта мера властей не противоречит предположению, что они старались убедить руанцев в сожжении Жанны, не дав им возможности получить тому неопровержимые доказательства.

Еще одна подробность. В платежных книгах Руана за 1431 и 1432 годы отсутствуют записи о расходах, связанных с сожжением Девы, — платы за приобретение и доставку дров для костра, вознаграждении палача и его помощников. Между тем в платежных реестрах тщательно фиксировались такие траты, а также фамилии и имена казненных. В записях, сделанных в годы, о которых идет речь, упомянуто о казни двух «ведьм» по имени Жанна. Не могла ли одна из них заменить Жанну д'Арк на костре? Может быть, отсутствие сведений о сожжении Девы связано с тем, что ей вынес приговор не светский суд, а церковный трибунал? Но ведь это относится и к некоторым другим казням, которые отмечены в платежных ведомостях. Кроме того, никакого упоминания о сожжении Девы не найдено и в счетных регистрах Руанского архиепископства.

Что же произошло с Жанной, если ее не сожгли? Она бежала — отвечают, как мы уже знаем, сторонники ревизионистской версии. Учитывая сложность организации такого бегства, они дополняют эту версию предположением, что оно могло быть результатом тайной сделки между герцогом Бедфордским, фактическим правителем оккупированной англичанами части Франции, и королем Карлом VII. Ведь для английской политики вопросом первостепенной важности было представить доказательства, что Карл VII был коронован по наущению «ведьмы» и, следовательно, незаконно занимает престол. А кто будет сожжен — Орлеанская дева или какая-то другая женщина, которую выдадут за Жанну, не имело серьезного значения. Но что могло побудить Карла пойти на такое соглашение с англичанами, которое наверняка требовало уступок и с его стороны? Король мало чем помогал Деве, а теперь лишь угрожал, в случае ее казни, репрессиями в отношении знатных английских военнопленных (между прочим, в их числе находился и зять губернатора Руана Ричарда Бочемпа графа Уорика). Но предполагаемое секретное соглашение с герцогом Бедфордским никак не избавляло бы Карла от упреков, что король допустил гибель Орлеанской девы. Поведение короля, считают историки-ревизионисты, определялось другой тайной причиной…

Известно, что первоначальный суровый режим содержания Жанны в заключении был позднее значительно смягчен. Сторожившие ее тюремщики и английские солдаты часто уходили пьянствовать в ближние таверны, оставляя ее одну. Хотя Жанна отказалась дать обещание, что не предпримет попытки бегства, к ней допускали посетителей, которые могли способствовать побегу. К узнице хорошо относилась жена герцога Бедфордского, являвшаяся сестрой герцога Бургундского. Она запретила тюремщикам жестоко обращаться с Жанной, приказала доставить ей женское платье, а ведь обвинение, что Жанна снова надела мужскую одежду, послужило предлогом для вынесения ей смертного приговора. Благосклонно относилась к Жанне и герцогиня Люксембургская, принадлежавшая к бургундской партии.

Традиционная версия гибели Девы роль главного злодея отводит епископу Кошону. Именно ему герцог Бедфордский поручил оформить судебной инсценировкой расправу над Жанной. Сторонники ревизионистской версии согласны, что Кошон инсценировал судебный процесс, но, добавляют они, с целью не погубить, а спасти Жанну. Черную репутацию Кошону старались создать другие участники суда над Девой, пытаясь выгородить самих себя. Ранее же, до и во время процесса, в глазах современников Кошон вовсе не был ни продажным интриганом, ни проходимцем. Он пользовался уважением в кругах светской и духовной знати, в том числе и среди приверженцев Карла VII. Кошон собрал для участия в процессе много авторитетных теологов, принадлежащих к разным духовным орденам, епископов, настоятелей монастырей и других представителей церковной иерархии, не опасаясь, что они испортят разыгранный им спектакль. Жанну, не в пример другим проповедникам, в отношении которых у английских властей расправа была короткой, не подвергали пытке (хотя и водили для устрашения в пыточную камеру). А применение пытки было нормой тогдашнего судопроизводства, особенно инквизиционного. Интересно, что от участия в процессе уклонился генеральный инквизитор Франции Жан Граверен. Было ли это вызвано нежеланием вмешиваться в дело, являвшееся яблоком раздора между двумя воюющими сторонами, исход борьбы которых нельзя был предвидеть заранее, или, как считают сторонники ревизионистской версии, результатом сговора Кошона и Граверена с целью создать предлог для пересмотра приговора? Кстати, Жанне в нарушение соблюдавшегося обычая не разрешили иметь адвоката — это опять-таки могло иметь целью не поставить подсудимую в невыгодное положение, а, наоборот, создать предлог для кассации. И таких поводов было более чем достаточно, что было использовано впоследствии советниками Карла VII при аннулировании приговора руанского суда.

Не надел ли Кошон личину врага Орлеанской девы, чтобы ее спасти, не затрагивая прямо интересов своих нанимателей-англичан? Зачем было ему затевать такую сложную игру? Ну хотя бы из тех же мотивов, которые, вероятно, побудили генерального инквизитора Франции уклониться от участия в суде над Жанной. Из стремления обеспечить свои интересы, если счастье повернется в сторону французов, Кошон, говорят сторонники ревизионистской версии, стремился спасти жизнь Жанне. Иначе он не приговорил бы ее вначале к тюремному заключению, поскольку не мог быть уверен, что она попадется в подстроенную ловушку, позволившую бы обречь подсудимую на казнь. Жанна несколько раз заявляла судьям, что, если бы они лучше знали, кто она, им не захотелось, чтобы они были ее обвинителями, что Бог наверняка покарает их. Кошон позволил ей задерживать на несколько дней ответ на заданный вопрос, чтобы она могла посоветоваться с «голосами». Были ли эти «голоса» рупорами небесных сил, как полагала Жанна, либо они были явственным проявлением козней дьявола, как считали судьи, либо, наконец, как уверяют поборники ревизионистской версии, это были голоса людей, посланных французским двором для контактов с обвиняемой? Если действительно дело шло не о галлюцинациях, установление связей с Жанной вряд ли могло происходить без молчаливого согласия Кошона. В чем же заключалась причина столь настойчивых попыток поддерживать эти связи? Здесь, отвечают авторы ревизионистской версии, вступили в действия, так сказать, «права благородной крови», столь важные для дворянства той эпохи.

Историки-ревизионисты считают, что Жанна была дочерью не крестьян из деревни Домреми, а… незаконнорожденным ребенком королевы Елизаветы Баварской, матери Карла VII, и, следовательно, сестрой короля. Известно, что королева Елизавета 10 ноября 1407 г. родила ребенка, его отцом не мог быть король Карл VI, с которым она была давно разлучена. Ходила молва, что отцом новорожденной был герцог Людовик Орлеанский, убитый вскоре — 23 ноября того же года. Учитывая нравы королевы, в слухах о ее любовной связи с герцогом не было ничего неправдоподобного. Однако они не подтверждаются ни одним современным свидетельством. О связи известно лишь из одной остроты, приписываемой, возможно, без основания, сыну Карла VII, королю Людовику XI, и из рассказа писателя XVI века Брантома, коллекционировавшего известия о придворных скандалах. Мальчик, которого предполагали назвать Филиппом, умер при рождении или, по другим сведениям, летом следующего, 1408 года. О рождения ребенка, обычно без упоминания его пола и его смерти, имеются свидетельства в хрониках того времени. В 1793 г. во время Великой французской революции были вскрыты королевские могилы и составлен тщательный протокол раскопок. Останки Филиппа не были обнаружены.

Сторонники ревизионистской версии считают, что королева родила не сына, а дочь, которая и была Жанной д'Арк. Именно эту тайну сообщила Жанна Карлу VII при первом свидании, чем и вызвала его доверие к своей миссии. В доказательство же Жанна передала королю одно из двух колец, которые она всегда носила при себе. Второе кольцо было отнято у Жанны бургундцами при взятии ее в плен. О значении этих колец допытывался Кошон при допросе Жанны на суде. Но она отказалась отвечать, и Кошон не настаивал. Надо учитывать, что англичанам, так же как и Карлу VII, было невыгодно окончательно губить репутацию королевы Елизаветы. Ведь она была матерью не только Карла VII, но и принцессы Екатерины, которая вышла замуж за английского короля Генриха V и стала матерью малолетнего Генриха VI, провозглашенного герцогом Бедфордским королем Англии и Франции.

Если же Жанна была дочерью Елизаветы Баварской, то она являлась сводной сестрой Карла VII, золовкой бургундского герцога Филиппа Доброго и английского короля Генриха V, теткой его малолетнего сына, занимавшего престол в 1431 г., сводной сестрой герцога Орлеанского и полководца графа Дюнуа, кузиной герцога Алансонского, племянницей герцогини Люксембургской.

Все эти лица, разумеется, за исключением уже умершего Генриха V и его малолетнего наследника, могли за кулисами принимать то или иное участие в судьбе Жанны. Она же должна была скрывать свое происхождение, чтобы не ставить под сомнение законнорожденность Карла VII. Гипотеза о королевском происхождении Жанны объясняет, почему она хорошо говорила по-французски (в ее родной Лотарингии французский язык вошел в обиход только через двести лет, в XVII веке) или каким способом ей удалось добиться от заносчивых и строптивых феодалов, командовавших отрядами во французском войске, подчинения своим приказам. Когда она научилась отлично управлять боевым копьем, которое было исключительно дворянским оружием (правом владеть им обладали только рыцари, его запрещалось использовать оруженосцам) и вообще успела хорошо ознакомиться с воинским делом, требовавшим специальной подготовки? Почему ее в письмах величали «благородной дамой» (один современник-итальянец прямо называл ее «принцессой» — не использовал ли он этот титул в прямом, а не переносном смысле)? Быть может, ее именовали Орлеанской девой не только за ее роль в освобождении Орлеана, а и за связь с Орлеанским домом? (Надо возразить на этот последний довод, что именование «Орлеанская дева» появилось очень поздно, почти через век с четвертью после гибели Жанны в одном произведении, опубликованном в 1555 г.) Таких вопросов и соображений собрано множество в трудах историков-ревизионистов. Они разыскивают в источниках фразы, из которых можно заключить, что Жанна хорошо разбиралась в международных делах. Во время своего появления при дворе Карла она знала о сугубо секретных дипломатических переговорах. В некоторых документах о ней говорится без упоминания ее фамилии — д'Арк. Ее считали живой через много лет после казни в мае 1431 года, она, выражая заботу о судьбе герцога Карла Орлеанского, находившегося в английском плену, вместе с тем проявляла равнодушие к судьбе родителей и так далее. Это лишь немногие примеры из трудов поборников ревизионистской версии.

Но как могла Жанна быть дочерью герцога Людовика Орлеанского, ведь он был убит в конце 1407 г., а она родилась, если следовать традиционной версии, в 1412 г.? В 1456 г. происходил судебный процесс, проводившийся под давлением Карла VII, на котором висело обвинение, что он получил корону из рук «ведьмы». Суд этот имел целью реабилитацию Орлеанской девы. В числе других допрашивались подруги детских лет Жанны, которым в это время было по сорок-пятьдесят лет. Все они точно называли свой возраст. Между тем Жанна, более умная и знающая, чем они, в разных документах по-разному сообщала, сколько ей лет, как будто сознательно скрывая дату своего рождения. Неопределенность показаний подруг о возрасте Девы была, возможно, вызвана еще одним обстоятельством. Относя к 1407 или 1408 г. время ее рождения, они тем самым свидетельствовали, что Изабелла Роме не была ее матерью, так как в этот период она родила сына Пьера и дочь Екатерину. Процесс реабилитации велся после тщательной подготовки, свидетелям задавали заранее составленные вопросы и от них ожидали явно заранее им известные, желательные суду ответы.

Организатором всей операции по превращению Жанны в избавительницу Франции от англичан историки-ревизионисты считают Иоланту Арагонскую, мать жены Карла VII, умело влиявшую на слабовольного короля через его любовницу Агнессу Сорель. Иоланта была дочерью Арагонского короля и французской принцессы и женой Людовика, герцога Анжуйского, умершего в 1417 г. Ее сына, герцога Рене Анжуйского, как и саму Иоланту, иногда величали королем и королевой. Иоланта имела возможность послать ребенка на воспитание в деревню Домреми, находящуюся неподалеку от ее владений, она могла это осуществить через своих придворных (среди которых, любопытно отметить, были лица, носившие фамилию д'Арк), направлять к Жанне своих посланцев, которых та воспринимала как голоса святых, позднее вести тайные переговоры с англичанами об освобождении Девы. Возможно, что она проделывала все это при помощи так называемого Третьего францисканского ордена, членами которого могли стать миряне. Среди агентов ордена пытались обнаружить тех, кто был знаком или якобы был знаком с Жанной в ее юные годы. Орден имел доверенных лиц как среди французов, так и среди англичан и бургундцев, которые могли быть посредниками в секретных переговорах.

Доводы ревизионистов максимум доказывают, что могло быть и так, как они утверждают. Но было ли?

Опровержений со стороны традиционалистов не пришлось долго ждать. Их контраргументы весомы. Например, Иоланта Арагонская, предполагаемая глава всей операции по превращению Жанны в избавительницу Франции от иноземных захватчиков, в 1407 г., когда будущую Орлеанскую деву будто бы отослали в Домреми, находилась в дружеских отношениях с герцогом Бургундским. А в 1423 г. Иоланта пошла на заключение сепаратного мира с англичанами, чтобы сохранить свои владения в Анжу. Главное, никто не мог предугадать, что из новорожденной девочки вырастет бесстрашный и талантливый полководец. Почему внебрачная дочь герцога Людовика Орлеанского должна была добиться успеха там, где потерпел поражение незаконнорожденный сын герцога, отважный военачальник граф Дюнуа? Многие фразы в документах, которые ревизионисты считают загадочными, если не признать, что Жанна была сестрой короля, на деле вызваны недомолвками, описками писцов и хронистов, даже ошибками, сделанными историками при чтении старинных рукописей, игнорированием средневековой манеры выражать свои мысли.

В настоящее время ревизионистская версия предстает в трех вариантах. Согласно первому, Жанна родилась в 1412 г. в Домреми, в 1431 г. спаслась от костра и вернулась во Францию после пятилетнего пребывания в Италии и других странах под именем Жанны д'Армуаз. По второму, Жанна — дочь королевы Изабеллы родилась в 1407 г. и была сожжена в 1431 году. И, наконец, согласно третьему, Жанна родилась в 1407 г., как принцесса крови избегла казни и жила под именем Жанны д'Армуаз. Некоторые сторонники третьего варианта считают Жанну д'Армуаз ловкой мошенницей и полагают, что подлинная Орлеанская Дева жила остаток жизни под другим, не известным нам именем. В пользу ни одной из трех версий не имеется подтверждающих их документальных свидетельств, которые имели бы доказательную силу. Ощущая это, некоторые авторы приводят рассказы об известных историках, которые якобы видели такие документы, но те исчезли либо в результате того, что архивы, где они хранились, были уничтожены во время первой и второй мировой войны, либо остаются засекреченными по приказу Ватикана.

Появление все новых ревизионистских книг об Орлеанской деве порождается разными мотивами — и протестом против превращения истории жизни народной героини в житие католической святой, и стремлением видеть в Жанне националистический символ ненависти против иноземцев (этим усердно спекулировали во время второй мировой войны французские прислужники нацистских оккупантов, объявлявшие Жанну предтечей их борьбы против англичан). Другие, напротив, хотят увидеть в Деве провозвестницу европейского единства. Играет большую роль и стремление использовать неувядающий интерес к старинной загадке.

Ричард III

Через полвека после гибели Жанны д'Арк обстановка в Западной Европе сильно изменилась. Столетняя война закончилась еще 1453 г., из завоеваний англичан во Франции в их руках остался (еще на столетие) лишь один портовый город Кале. В самой Англии почти сразу же после окончания Столетней войны начались ожесточенные столкновения феодальных кланов, объединившихся вокруг соперничавших ветвей правящего королевского дома — Ланкастеров и Йорков. Принадлежавший к Ланкастерской династии Генрих VI, который был, как мы помним, провозглашен своим дядей герцогом Бедфордским королем Англии и Франции, попал в плен к йоркистам и был казнен в лондонском Тауэре. Перевес в шестидесятые, семидесятые и начале восьмидесятых годов в войне, которая после Вальтера Скотта утвердилась в сознании потомков под поэтическим названием войны Алой и Белой розы (геральдических знаков воюющих лагерей, что, впрочем, не соответствовало действительности), оказался на стороне йоркистов.

Правда, война Роз не была, как это представлялось до недавнего времени историкам и писателям, таким кровавым побоищем, в котором английская феодальная знать истребила друг друга. Новейшие исследования показали, что активные боевые действия за тридцать лет войны длились всего 13 недель. Только семь аристократических родов исчезли в результате гибели в сражениях или смерти под топором палача. Война сравнительно слабо затрагивала 3 или 4 миллиона жителей страны. Это отразила даже архитектура. В отличие от прежних замков-крепостей строились здания, рассчитанные на мирную жизнь. К началу XVI века, по свидетельству канцлера Англии Томаса Мора, автора знаменитой «Утопии», более половины населения была обучена грамоте.

Но лидерам побежденной стороны, особенно если это были лица, имевшие права на престол, когда они попадали в руки противников, пощады не давалось. Король из Йоркской династии Эдуард IV, занимавший престол (с перерывами) с 1461 по 1483 гг., уничтожал не только руководителей ланкастерского лагеря, но и собственных ближайших родственников, когда они оказывались неверны ему или опасны для его власти. Брата короля, герцога Джорджа Кларенса, посадили в Тауэр, где, по слухам, утопили в бочке с вином. Другой брат короля, Ричард, герцог Глостерский участвовал и даже подстрекал к этим казням и расправам. Кто из читавших или видевших на сцене трагедию Шекспира «Ричард III» не помнит зловещего горбуна Глостера, идущего по трупам своих родных к заветной цели — овладению престолом?! Во второй половине царствования Эдуарда большое влияние приобрело семейство Вудвилей, к которому принадлежала Елизавета Грей, вдова одного из убитых дворян ланкастерской партии, вышедшая замуж за короля.

В апреле 1483 г. Эдуард умер, регентом королевства был провозглашен Ричард Глостерский. Он сумел угрозами и обещаниями побудить Елизавету Вудвил отдать своих двоих детей — престолонаследника Эдуарда и Ричарда под покровительство их дяди. Старший из сыновей умершего короля был объявлен королем Эдуардом V, но вскоре был вместе с братом заключен в Тауэр. По приказу герцога Глостерского казнили несколько представителей рода Вудвилей: брата королевы Энтони Вудвила графа Риверса, ее сына от первого брака лорда Грея. Сам брак Эдуарда IV был объявлен недействительным, поскольку король был якобы ранее помолвлен с двумя женщинами, а дети от этого брака — незаконнорожденными.

В течение своего недолгого правления Ричард III был поглощен раскрытием заговоров и уничтожением своих врагов. Если верить молве, он даже задумал для укрепления своих позиций жениться на собственной племяннице, дочери Елизаветы Вудвил, тоже Елизавете, которую еще недавно по его приказу объявили незаконнорожденной. Целью при этом было предотвратить брак принцессы с претендентом на трон от Ланкастерской партии Генрихом Тюдором. Претендент имел очень слабые права на престол, и брак этот должен был способствовать объединению сил сторонников Ланкастерской династии и недовольных йоркистов. Армия Генриха Тюдора высадилась в Англии и благодаря тайно подготовлявшемуся переходу на его сторону могущественных северных магнатов в августе 1485 г. нанесла в битве при Босворте поражение войску Ричарда. Сам король был убит в сражении. Его победитель был провозглашен королем Генрихом VII и стал основателем новой династии Тюдоров, правившей в Англии до 1603 г.

Что же касается сыновей Эдуарда IV, то их никто не видел еще с весны 1483 г., когда их заключили в Тауэр. Осведомленные современники считали, что они убиты. Более чем через полтора десятилетия после этого один из бывших приближенных Ричарда Глостерского, Джеймс Тирел, был казнен за участие в очередном заговоре. В его предсмертном признании утверждалось, что он, по приказу Ричарда III, вместе со своими слугами задушил принцев и похоронил их трупы в Тауэре.

Версия, зафиксированная в признании Тирела, инкриминировала Ричарду деяние, считавшееся даже по понятиям того жестокого времени тяжким преступлением. На признании Тирела был основан рассказ об убийстве Эдуарда V и его брата в произведениях историков, писавших в первой трети XVI века, то есть, когда еще было живо немало современников последних лет правления Ричарда III. Этот рассказ фигурирует в трудах придворного историка Полидора Вергилия и, главное, в биографии Ричарда III, вышедшей из-под пера Томаса Мора, который стремился представить в лице главного персонажа своего повествования образец коронованного злодея. Та же версия повторялась в хрониках середины XVI века, из которых черпал фактический материал для своих исторических трагедий Уильям Шекспир. Рассказу о преступлениях Ричарда Глостерского посвящены его исторические драмы «Генрих VI» (часть III) и «Ричард III». В сознание нескольких поколений была внедрена официальная версия истории правления Ричарда III и убийства его племянников в особенности. А гений Шекспира удержал эту картину в воображении людей, живших в последующие века. Шекспировской трагедией навеяна и хранящаяся в Лувре знаменитая картина Деляроша «Сыновья Эдуарда»: два мальчика в богатых нарядах сидят на кровати и со страхом смотрят на дверь своей темницы, откуда должна прийти смерть… Создание представления об убийстве принцев подкреплялось появлением многих сотен исторических трудов и беллетристических произведений, где эта версия не только бесконечно повторялась, но и дополнялась новыми фактами и аргументами.

На протяжении всего времени правления Тюдоров никто не высказывал, по крайней мере, печатно, сомнения в официальной версии, которая безраздельно господствовала во всех исторических сочинениях. Если официальная версия имела вполне ясную политическую подоплеку, то этого нельзя сказать ни в отношении первых, ни последующих сочинений, в которых она стала подвергаться критике. Первая ревизионистская попытка была предпринята уже вскоре после того, как на престоле Тюдоров сменила династия Стюартов, то есть за полтора столетия до начала оживленной полемики о преступлении, вменяемом Ричарду III. В 1617 г. У. Корнуоллис в книге «Панегирик Ричарду III», само название которой являлось вызовом общепринятым взглядам, отвергал обвинения против последнего короля из Йоркской династии. Через два года вышла в свет «История Ричарда III», автор которой Джордж Бак был потомком придворного этого монарха. В 1684 г. У. Уинстенли в книге «Английские знаменитости» счел тюдоровскую версию истории правления Ричарда III клеветой на «достойного государя».

Однако широкую известность получила критика этой версии после появления книги писателя Г. Уолпола «Исторические сомнения касательно жизни и характера Ричарда III» (1768). Уолпол писал, что традиционная оценка характера этого монарха «создана предвзятостью и вымыслами, многие из преступлений, приписываемые Ричарду, кажутся неправдоподобными и, что еще важнее, противоречащими его интересам». Уже книга К Халстеда о Ричарде, опубликованная в середине прошлого века, давала крайне идеализированный портрет короля, так же как и его подробная биография, написанная К. Меркемем, в которой роль злодея отводится Генриху VII. Известный историк У. Р. Уильямсон утверждал, что исследователей должен интересовать уже не вопрос «убил ли Ричард III принцев», а «когда Генрих VII приказал предать их смерти». Некоторые новейшие исследователи — Кендал, Лэмб и другие — не идут так далеко, но в азарте борьбы с «тюдоровским мифом» тоже занимают по многим вопросам крайние позиции. В Англии еще в 1924 г. было создано «Общество Ричарда III», ныне насчитывающее около 5000 человек, в основном, — противников традиционной версии. При принятии парламентом закона, разрешающего искать защиты в суде, если в кино или телепередачах представлен ложный образ умершего человека, пришлось внести в текст специальную поправку, что подобные иски о восстановлении доброго имени можно возбуждать только в отношении недавно скончавшихся людей. Цель этого уточнения, получившего название «поправка Ричарда III», состоит в том, чтобы избавить от судебного преследования сторонников «тюдоровского мифа», запятнавшего честь последнего монарха из Йоркской династии. В 1984 г. Британское телевидение показало программу «Процесс Ричарда III», в котором участвовали ученые, склонившиеся к мнению о его невиновности в убийстве племянников. Но в отличие от приговора, выносимого присяжными и судьями, вердикт группы историков лишь подлил масла в огонь дискуссии.

Противники традиционной версии, чтобы продемонстрировать ее вымышленный характер, подчеркивают, что выдумкой являются даже утверждения, что герцог Глостерский был горбуном. Об этом нет ни одного свидетельства, относящегося ко времени жизни Ричарда. Только потом ему был приписан физический недостаток как воплощение его демонической натуры, злодейских замыслов и поступков. Ревизионистская версия основана на утверждении об отсутствии доказательств активной роли и даже участия Ричарда в убийствах во время правления Эдуарда IV (таких, как казнь Генриха VI и его сына Эдуарда или герцога Джорджа Кларенса). Что же касается казни Ричардом в первые недели и месяцы его правления брата королевы и ее сына от первого брака, то это была законная самозащита. Как свидетельствует современная «Крайлендская хроника», семейство Вудвилей, в свою очередь, строило планы убийства Ричарда и захвата власти. Расправа же с несколькими приближенными самого Ричарда была наказанием изменников, вступивших в связь с Генрихом Тюдором, предание которых смерти считалась нормой по понятиям того — да и не только того — времени.

Главным пунктом обвинения против Ричарда, на котором, в основном, и базируется «тюдоровский миф», является убийство племянников — Эдуарда V и его брата Ричарда. Однако утверждение, что оно было совершенно по приказу Ричарда Джеймсом Тирелом с его слугами, покоится только на признании одного Тирела и вполне могло быть самооговором, если… оно вообще имело место. Современники в 1483 и 1484 годах передавали сведения об убийстве сыновей Эдуарда IV, но эти известия были явно основаны на ходивших тогда догадках и слухах. Лишь у авторов, писавших в первые десятилетия XVI века — у гуманистов, придворного историографа Полидора Вергилия и Томаса Мора (они были друзьями или, по крайней мере, близкими знакомыми и, вероятно, давали друг другу для прочтения тексты своих трудов еще до их окончания) — появляется подробный рассказ об убийстве принцев Тирелом. Автор «Утопии» хотел, как уже говорилось выше, продемонстрировать в лице Ричарда III образец злодея на троне, которому был противопоставлен справедливый и мудрый монарх, являвшийся идеалом гуманистов, Генрих VII, сын которого занимал престол в то время, когда создавалось Мором жизнеописание Ричарда. (О связи этих мечтаний с жизнью ярко говорил и тот факт, что Мор хотел видеть такой идеал монарха и в лице сына Генриха VII — Генриха VIII, правление которого было отмечено массой казней. В числе жертв были и королевские жены, и другая близкая родня, и многие придворные. На плахе кончил свои дни и сам Томас Мор.)

Только от Мора мы узнаем историю убийства принцев слугами Тирела — Дайтоном и Форестом. В истории этой много неправдоподобного, начиная с будто бы дословно переданных разговоров между Ричардом III и Тирелом. Сам рассказ, что Ричард разыскивал надежного человека, готового пойти на лихое дело, и ему указали на Тирела, по меньшей мере, неточен. Джеймс Тирел был доверенным лицом Ричарда, выполнявшим его различные поручения. Мор повествует, что Ричард первоначально обратился к наместнику Тауэра сэру Роберту Брекенбери, но тот смело отказался стать соучастником черного замысла. Между тем тот же Брекенбери по приказу Ричарда, якобы написавшего ему два письма (так и не обнаруженных), передал ключи от Тауэра Тирелу. Отдавать подобный письменный приказ человеку, отказывавшемуся соучаствовать в злодеянии, было бы не просто неосторожностью, а явной глупостью, а злодея Ричарда никто, даже самые заклятые враги, не обвинял в отсутствии ума. Брекенбери, несмотря на свой отказ, не потерял расположения короля. В решительный день битвы при Босворте он сражался на стороне Ричарда и пал на поле брани. Не возник ли этот рассказ об отказе коменданта Тауэра, чтобы как-то объяснить позицию Брекенбери, пользовавшегося, в общем, неплохой репутацией у современников? Поведение Брекенбери становится понятным, если предположить, что убийство было совершено не в то время, когда он занимал пост коменданта Тауэра.

Неясным остается в рассказе Мора еще один момент. Тирел, не доверяя тюремщикам, решил осуществить убийство руками собственных слуг. Но где были в роковую ночь стражи и тюремщики Тауэра? Их надо было удалить из крепости или посвятить в тайну. Быть может, это случайность, но имена слуг Тирела — Милс Форест, Джон Дайтон, Билль Слотер (slaughter — по-английски, «злодейское убийство», «резня») не встречаются в документах, либо относятся к лицам, которые никак не подходят к роли убийц. Полидор Вергилий вообще ничего не говорит о слугах Тирела.

Но тут нас поджидает еще одна неожиданность. Как удалось установить исследователям, наместником (комендантом) Тауэра до 17 июля 1483 г., то есть до времени, когда вероятнее всего убили принцев, был вовсе не Брекенбери, а близкий друг Ричарда III Джон Говард. Буквально через несколько дней после ухода с этого поста, 28 июля 1483 г. Говард был награжден королем титулом герцога Норфолка. Между тем младший из убитых принцев, Ричард, наряду с другими своими званиями носил титул герцога Норфолка, с тех пор как его «женили» на Эн Маубрей, дочери покойного герцога Норфолка и наследнице его огромного состояния. Эн Маубрей скончалась 9 лет от роду, а принц Ричард унаследовал богатства и титул ее покойного отца. Теперь же титул герцога Норфолка перешел к Джону Говарду. Ему должны были достаться и богатства, связанные с этим титулом. Но Джон Говард погиб, сражаясь за Ричарда III в битве при Босворте, и титул был у него посмертно отнят Генрихом VII. Сын Джона Говарда Томас, тоже сражавшийся на стороне Ричарда III при Босворте, более трех лет содержался под арестом, но позднее Генрих VII счел возможным доверить ему командование войском, которое подавило восстание сторонников йоркистской партии в графстве Йоркшир. В 1513 г. Томас Говард нанес сокрушительное поражение шотландцам в сражении при Флондене, после чего ему был возвращен титул герцога Норфолка, который носил в 1483–1485 годах его отец. После смерти Томаса Говарда, герцога Норфолка его титул перешел к его сыну, тоже Томасу. Он и весь его род сыграли большую роль в истории Англии в XVII веке.

Что же побудило Генриха VII простить Томаса Говарда и даже высказывать ему благосклонность? Многие современники не могли не знать, что наместником Тауэра, когда по слухам были убиты принцы, являлся не Брекенбери, а Джон Говард, что было забыто последующими поколениями и оставалось неизвестным вплоть до недавних лет. Вероятно, милости, оказанные Томасу Говарду, могли толковаться как свидетельство того, что Генрих VII одобрял убийство сыновей Эдуарда IV. Томас Мор был знаком с Томасом Говардом-старшим и одно время близко сошелся с Томасом Говардом-младшим, а они были крайне заинтересованы, чтобы скрыть роль их отца и деда в убийстве принцев: на карту была поставлена законность наследственных владений этого могущественного рода. Говарды вполне могли снабдить Мора неправильными сведениями о том, кто был комендантом Тауэра в июле 1483 года.

Но неточности и пробелы в рассказе Мора еще не означают, что вся история убийства принцев Тирелом и его слугами не соответствует действительности. Тирел мог получить ключи от Тауэра от Говарда, так же как от Брекенбери. Принцы могли быть убиты позднее июля 1483 года, но все еще в правление Ричарда III: до Босфорта оставалось целых два года. Надо обратиться поэтому к первоисточнику, на который мог опираться Мор, — на признание самого Джеймса Тирела. Правда, Мор мог узнать об обстоятельствах убийства и без этого признания от епископа, а потом кардинала Джона Мортона, у которого состоял в свите в детстве с 12 до 14 лет. (Некоторые исследователи даже приписывают Мортону моровскую биографию Ричарда III. Мор, по их мнению, только перевел ее с латыни на английский язык.) Мортон играл значительную роль в событиях периода правления Ричарда III, но у епископа вряд ли могли быть сведения из первых рук об убийстве Эдуарда V и его брата; а если и были, он явно не доверил бы их ребенку, состоящему в его окружении.

Признание Тирела было сделано им в 1502 г., то есть через семнадцать лет после Босворта и занятия престола Генрихом VII. Обстоятельства, при которых было получено это признание, заслуживают внимательного изучения. Но прежде всего присмотримся к биографии самого Тирела. Он не участвовал в битве при Босворте, так как занимал в это время пост коменданта крепости Гине, форпоста англичан, прикрывавшего Кале — последний оставшийся после Столетней войны в их руках город во Франции. Тирел был едва ли не единственным из ближайшего окружения Ричарда III, который почти не пострадал от перехода престола к Генриху VII. Новый король, правда, первоначально отнял у Тирела две важные должности, но не провел через парламент обвинение его в государственной измене, как это было сделано в отношении других йоркистов. Можно предположить, что Генрих, чувствуя себя еще очень непрочно на недавно завоеванном троне, не хотел окончательно порывать с Тирелом, в руках которого находилась сильная крепость Гине. Менее объяснимо то, что Тирел стал делать довольно быструю карьеру на службе у Генриха, крайне подозрительного, мало кому доверявшего, холодного, расчетливого калькулятора, руководствовавшегося только соображениями собственной выгоды. Вдобавок, если ходили слухи о роли Тирела в убийстве принцев, покровительство со стороны короля могло породить крайне нежелательные толки, что он соучаствовал в убийстве или, по меньшей мере, благосклонно относился и поощрял убийцу. В этих условиях тем более многозначительным фактом является то, что Тирелу стали давать важные секретные поручения. В феврале 1486 г., всего через полгода после Босворта, ему были возвращены и он был пожизненно утвержден в ранее отнятых у него должностях. В официальных документах Генрих именовал Тирела своим верным советником. На протяжении более чем полутора десятилетий после занятия престола Генрихом VII йоркисты неоднократно поднимали восстания. Но Тирел сохранял верность царствующему монарху. Он рискнул на измену лишь в 1501 г., когда йоркистов возглавил представитель свергнутой династии граф Сеффолк. К этому времени Тирел настолько вошел в доверие королю, что вездесущие разведчики Генриха VII, пронюхав об измене, некоторое время не рисковали сообщить полученные сведения Генриху, опасаясь, как бы они не были сочтены наветом врагов на коменданта Гине. Когда предательство стало очевидным, гарнизон Кале в начале 1502 г. осадил Гине, где укрывался Тирел. Его выманили из крепости для переговоров, снабдив письменной гарантией неприкосновенности, и немедленно арестовали. Потом под угрозой смерти заставили вызвать из крепости сына, Томаса Тирела. Их под сильной охраной доставили в Лондон и бросили в тюрьму в Тауэре. Джеймса Тирела вместе с другими йоркистами судили по обвинению в государственной измене и 2 мая 1502 г. приговорили к смерти. 6 мая Тирел и осужденные вместе с ним были обезглавлены на Тауэр-хилле. Однако Томас Тирел, которому на другой день после осуждения отца также вынесли смертный приговор, не был казнен. Более того, в последующие два года ему дали возможность добиться отмены приговора в отношении самого себя и казненного отца (такая же милость была оказана и некоторым другим обвиняемым).

Признание Джеймса Тирела было, по-видимому, сделано незадолго до казни, во всяком случае, после заключения в Тауэр. Генриху в это время было крайне нужно такое признание. На протяжении всего его правления не прекращались восстания йоркистов, некоторые из них формально возглавляли самозванцы, принимавшие имена сыновей Эдуарда IV. Надо было представить доказательства, что оба принца погибли более чем полтора десятилетия назад. В 1502 г. это стало особенно важно, поскольку в апреле, то есть незадолго до процесса и казни Тирела, скончался старший сын Генриха VII, являвшийся наследником престола. Сохранение династии Тюдоров на троне зависело теперь от жизни одного подростка, младшего сына короля принца Гарри (будущего Генриха VIII), что должно было оживить надежды йоркистов.

Заручиться признанием Тирела было для Генриха чрезвычайно важно, но, чтобы подобное признание имело вес, оно должно было, по тогдашним понятиям, быть сделано на эшафоте за считанные минуты до того, как голова осужденного падет под секирой палача. Такое предсмертное признание считалось не подлежащей сомнению истиной — кому охота лгать за минуту до казни, отягощая душу новым смертным грехом. Тюдоры и тогда, и впоследствии умели добиваться подобного признания, причем оно нередко было заведомо ложным, полученным взамен обещания помиловать членов семьи, отменить конфискацию владений и возвратить их наследникам осужденного.

В случае с Тирелом такого признания на плахе не было сделано, во всяком случае, наши источники молчат об этом. Лишь после обезглавливания коменданта Гине Генрих разрешил (неясно, когда точно) распустить слухи о признании Тирела. Любопытно, что в этом рассказе, восходящем к королю и его окружению, фигурирует такой эпизод, как допрос слуги Тирела, Джона Дайтона (двоих других слуг — Фореста и Слотера к этому времени уже не было в живых). Добавлялось, что этот убийца, признавшийся в совершенном злодеянии, после допроса был освобожден. Ему было разрешено жить в Гине и, вероятно, за эту милость предписано повторять всем, желающим слушать, рассказ об убийстве принцев по приказу узурпатора Ричарда.

Томас Мор и Полидор Вергилий нигде не упоминают, что им приходилось встречаться с Дайтоном, и передают историю убийства явно не с его слов. Мор в одном месте говорит, что он излагает историю убийства на основании признания Тирела, а в другом отмечает, что повторяет услышанное от хорошо осведомленных людей. При этом Мор со свойственной ему щепетильностью добавляет, что «некоторые все еще сомневаются, погибли ли они в его (Ричарда III — Е. Ч.) время или нет». Многозначительное замечание! Полидор Вергилий, вообще не упоминая в отличие от Мора слуг Тирела, тоже делает неожиданное замечание, что неизвестно, как именно погибли принцы, то есть он не знает той драматической сцены, которую вслед за Мором воспроизводит с такой художественной силой Шекспир в трагедии «Ричард III». В современной событиям «Большой хронике» говорится, что убийцей был Тирел либо кто-то другой из приближенных Ричарда, и перечисляются возможные способы умерщвления. Ясно, что автор хроник не имел сведений, как именно погибли принцы. Официальный историограф Генриха VII в жизнеописании этого монарха (примерно 1503 г.) ограничивается известием, что Ричард приказал заколоть племянников мечем. Последующие историки тюдоровского времени ничего не прибавляют к этим сведениям, если не считать ни на чем не основанные домыслы. Таким образом, есть серьезные основания сомневаться в том, имелось ли вообще признание Тирела в виде письменного документа, бесследно потом исчезнувшего, или устного заявления.

Но сомнение в том, существовало ли признание Тирела, еще не решает, повинен ли он в инкриминируемом ему злодеянии. Зададимся в этой связи другим вопросом: на чем было основано доверие Генриха VII к приближенному своего врага, без которого не была бы возможна карьера Тирела в правление этого короля? Не вступил ли Тирел, который считал себя недостаточно вознагражденным Ричардом III, в тайные сношения с Генрихом VII, когда тот еще находился в изгнании на континенте? Но какую тогда важную информацию мог Тирел передать Генриху? Это могло быть только известие, что принцы убиты им, Тирелом, и что хотя убийство совершено по приказу Ричарда, оно в лучших интересах ланкастерской партии. Ничего в характере «лучезарного» Генриха VII, каким его рисовала тюдоровская историография, не заставляет предполагать, что он мог из моральных соображений отвергнуть предложение убийцы принцев перейти к нему на службу. Не имей Генрих безусловно достоверной информации о смерти принцев, не было бы смысла особо спешить с высадкой войска в Англии. Ведь если были живы сыновья Эдуарда IV, такое выступление послужило бы на пользу той части йоркистов, которая была недовольна Ричардом. Как мог Генрих, оставив столицу, преследовать Ричарда III в верных ему северных графствах, не будучи уверенным, что в Лондоне, узнав о поражении «узурпатора», эта часть йоркистов не попытается освободить из Тауэра и вернуть на престол Эдуарда V?

Почему же Генрих VII не опубликовал признание Тирела, а ограничился тем, что распустил слухи о нем? По различным причинам; например, потому что оно содержало сведения о тайных связях короля с Тирелом и это стало причиной милостей, оказанных убийце после свержения Ричарда. Признание могло содержать информацию о контактах с Джоном Говардом, когда он был комендантом Тауэра, и вызвало бы конфликт короны с герцогским родом, который в числе других составлял опору трона.

Историки обратили внимание на одну явно неправдоподобную деталь в передаче Мором признания Тирела. Ричард выразил недовольство тем, что место захоронения тел убитых принцев, которое на скорую руку подыскали слуги Тирела, недостойно лиц королевской крови. После этого трупы были вырыты и перезахоронены по указаниям священника Тауэра, а где точно — неизвестно. Не является ли эта подробность доказательством, что Тирел попросту не знал места погребения, и что могила так и не была разыскана или ее вовсе и не искали?

В 1674 г., почти через два века после окончания войны Роз, при ремонте Белого Тауэра (здания внутри крепости), под лестницей были обнаружены два скелета, которые приняли за останки сыновей Эдуарда IV. Однако методы исследования, по нынешним меркам, были тогда весьма примитивны, чтобы не сказать более. Потом останки положили в мраморную урну и захоронили в Вестминстерском аббатстве, являющемся местом погребения английских королей. В 1933 г. урна была извлечена и скелеты подвергнуты изучению научными методами. Вывод гласил, что это скелеты подростков, одному из которых 12–13, а другому — 10 лет. То есть столько, сколько было Эдуарду V и его брату Ричарду в 1483 г., а Генрих VII вступил на английскую землю только в 1485 г. Некоторые из экспертов, впрочем, полагали, что старший из подростков был моложе, чем Эдуард V в 1483 г. и весной 1484 г. Часть медиков, участвовавших в экспертизе, уверяла, что на скелетах видны следы смерти от удушения, другая это отрицала. Выражалось даже сомнение в том, что останки принадлежат детям мужского пола. И самое важное — осталось не установленным, к какому времени относятся подвергшиеся исследованию скелеты. Таким образом, однозначный ответ — являются ли они останками королевских детей — так и не был получен. В 1970 г. и 1980 г. историки тщетно пытались добиться от Вестминстерского аббатства разрешения на еще одно вскрытие урны для определения с помощью новейших методов анализа времени первого захоронения, но встретили отказ. Зубные врачи высказываются в пользу того, что убитые подростки были близкими родственниками. В Тауэре обнаружили и другие скелеты, одни из которых удалось, а другие не удалось опознать.

Некоторые исследователи высказывали предположение, что Ричард после убийства племянников, не осмеливаясь признаться в этом злодеянии, сам распустил слух об умерщвлении принцев с целью убедить население, что остался единственным представителем Йоркской династии, имеющим законные права на престол. Однако такая молва повредила бы Ричарду не меньше, чем открытое заявление о казни принцев. В то же время этот слух не мог помешать его врагам распространять известия, что принцы живы и их надо вырвать из рук узурпатора. Так оно и произошло на деле.

Не исключено, что Ричард незадолго до Босворта мог перевести принцев в какое-то укромное место, чтобы они не попали в руки ненавистного Генриха Тюдора и при определенных условиях могли бы быть использованы йоркистской партией в борьбе против Ланкастерской династии.

Имеются ли какие-нибудь косвенные свидетельства, что не Ричард отдал приказ об убийстве сыновей своего брата? Обнаружено распоряжение Ричарда, датированное 9 марта 1485 г. (то есть менее чем за полгода до битвы при Босворте), о доставке каких-то вещей «лорду внебрачному сыну». Возможно, что речь шла о сыне Ричарда Джоне, назначенном капитаном крепости в Кале. Но, с другой стороны, «лорд Эдуард», «внебрачный сын Эдуард» было обычным именованием, под которым фигурировал в официальных документах Эдуард V после свержения с трона. Такое же непонятное место в «Крайлендской хронике», написанной по свежим следам событий. Говоря о намерении Ричарда III жениться на его племяннице Елизавете Вудвил, хронист сообщает, что приближенные короля — канцлер казначейства Уильям Кетсби и сэр Ричард Рэтклиф — возражали против этого плана из опасения, как бы, став королевой, она не захотела отомстить им за участие в казни ее дяди графа Риверса и сводного брата, сэра Ричарда Грея. И ни слова о том, что она будет мстить за братьев — Эдуарда и Ричарда. Однако, на наш взгляд, по мнению хрониста, Кетсби и Рэтклиф могли предполагать, что Елизавета считала их соучастниками казни Риверса и Грея, а не принцев, тайно умерщвленных в Тауэре.

Но самое удивительное — это поведение ее матери, вдовы Эдуарда IV. В сентябре 1483 г. королева тайно договорилась с Генрихом Тюдором о том, что выдаст за него свою дочь, а тот в конце того же года торжественно поклялся жениться на принцессе. Этим браком скреплялся союз ланкастерской партии с йоркистами, выступавшими против Ричарда III. К тому времени королева должна была бы знать о гибели своих сыновей, иначе она вряд ли согласилась бы на брак дочери, смысл которого для Генриха заключался в том, чтобы увеличить свои шансы на занятие престола. Но этот же брак уменьшал возможность для Эдуарда V, если он был еще жив, вернуть себе трон. Только будучи твердо уверенной в гибели обоих сыновей, заточенных Ричардом в Тауэре, королева могла согласиться на брак дочери с Генрихом VII. Однако через полгода позиция королевы претерпевает коренное изменение. В обмен на обещание достойно содержать ее с дочерьми — а чего стоят обещания Ричарда, она могла убедиться на примере своих сыновей — эта опытная и решительная женщина покидает надежное убежище и отдает себя в его руки. Своей капитуляцией королева Елизавета теряла надежду увидеть дочь на троне. Более того, она написала своему сыну, маркизу Дорсету, письмо с приказанием вернуться в Англию. И тот попытался исполнить это распоряжение, но был задержан людьми Генриха VII, которые заставили его, силой или хитростью, отказаться от перехода на сторону Ричарда III.

Чем же мог Ричард так повлиять на вдову брата? Обещанием жениться на ее дочери? Но об этом намерении Ричарда известно только на основании ходивших тогда слухов, а они не очень правдоподобны. Ведь этим браком Ричард признавал, что принцесса Елизавета Вудвил не является незаконнорожденной и что, следовательно, не были таковыми и ее братья. Иными словами, Ричард подобным шагом сам бы выставлял себя узурпатором престола. Мог ли столь хитрый и коварный политик, как Ричард, не считаться с этим очевидным обстоятельством, которое было вполне осознано современниками? Маловероятно, что Ричард предложил такой план и что королева восприняла его всерьез. Единственным разумным объяснением поведения королевы могло быть только убеждение, что не Ричард являлся убийцей ее сыновей, если они были к этому времени уже мертвы.

А принять решения и осуществить убийство до октября 1483 г. мог, кроме короля, только его фаворит Генрих Стаффорд, герцог Бэкингем. Герцог принимал активное участие в захвате Ричардом престола, но, начиная с лета 1483 г., решил изменить ему и вступил в тайные сношения с Генрихом Тюдором. Руководствовался ли герцог нежеланием соучаствовать в убийстве принцев, надеждой самому занять трон или какими-то еще мотивами — остается неизвестным. Осенью 1483 г. Бэкингем поднял мятеж в Уэлсе, попытка Генриха Тюдора высадиться на английской территории тогда закончилась неудачей, герцог был схвачен, приговорен к смерти и обезглавлен.

Но летом 1483 г. в глазах всех Бэкингем оставался ближайшим помощником и советником Ричарда III. В середине июля, перед тем как нагнать уехавшего из столицы короля в Глостере и потом отправиться в Уэлс для руководства втайне подготовленным мятежом, Бэкингем задержался в Лондоне. А как великий констебль Англии, он имел свободный допуск в Тауэр. Убийство принцев было, несомненно, в его интересах. Оно устраняло возможных претендентов на престол и вместе с тем накладывало на Ричарда, для свержения которого герцог готовился начать мятеж, клеймо убийцы, восстанавливало против него значительную часть йоркистов. Вместе с тем убийство принцев было важнейшей услугой Генриху Тюдору. Эти обстоятельства не укрылись от внимания современников и нашли отражение в хрониках тех лет, в том числе в сочинениях известного французского политика и писателя Филиппа Коммина.

Во время мятежа Бэкингема, будь принцы еще живы, Глостер мог продемонстрировать их народу, чтобы ослабить поддержку Генриха Тюдора йоркистами, недовольными узурпатором Ричардом. Но вместе с тем он ослабил бы и собственные позиции, поскольку в глазах части йоркистов, не веривших в «незаконнорожденность» Эдуарда V, пока он был жив, оставался законным королем. Томас Мор и Полидор Вергилий утверждают, что Ричард отдал приказ об убийстве через несколько дней после свидания с Бэкингемом. Но откуда сторонники королевы Елизаветы и Генриха VII могли узнать о столь тщательно охранявшейся тайне? Ответ прост: только от самого Бэкингема. А он мог знать об убийстве, если оно произошло до последнего свидания герцога с королем, так как маловероятно, чтобы Ричард посылал такие сведения в Уэлс. Даже если бы Ричард решился на это, тогда находившийся при герцоге сторонник ланкастерской партии епископ Мортон узнал бы от Бэкингема о письмах короля. А епископ, поведавший Томасу Мору о перипетиях последнего этапа войны Роз, не умолчал бы о столь важной улике против Ричарда. Другое дело, если бы из писем явствовало, что убийцей был Бэкингем, тогда у Мортона были все основания для молчания.

При предположении, что принцы были убиты Бэкингемом, становится понятным поведение королевы. Узнав, кто является в действительности убийцей, она порвала отношения с союзником Бэкингема Генрихом VII и согласилась на брак дочери с Ричардом. После подавления восстания Бэкингема он умолял устроить ему свидание с Ричардом. Не надеялся ли герцог при таком свидании, моля о пощаде, напомнить, что он погубил ради короля свою душу, убив принцев в интересах Ричарда? Почему, однако, Ричард после казни Бэкингема не обвинил изменника в таком одиозном преступлении, как умерщвлении принцев? Потому что Ричарду было невыгодно привлекать внимание к судьбе племянников, которых он заточил в Тауэре. Никакие доказательства не убедили бы недоверчивых, что недавний ближайший советник Ричарда совершил преступление не с согласия или не по прямому указанию короля.

Вместе с тем предположение, что убийцей был Бэкингем, хорошо согласуется с поведением Генриха VII, который в своих обвинениях против Ричарда в 1484 и 1485 гг. нигде не возлагал на него ответственность за гибель принцев, а лишь глухо упоминал о «пролитии детской крови». Не потому ли, что у Генриха не было никаких доказательств или вследствие знания, что подлинный убийца — Бэкингем? Или, наконец, не было ли причиной молчания, что Генриху было известно: принцы живы и по-прежнему заточены в Тауэре? Или Генрих знал, что принцы живы и находятся где-то вне пределов его досягаемости? Не потому ли Генрих не распорядился о торжественных церковных службах в память убиенных принцев — это ведь было бы так выгодно для него, но считалось бы кощунством, — что Эдуард V и его брат были еще живы? Когда в 1485 г. Генрих высадился в Англии, он, возможно, еще не имел точных известий о судьбе принцев. Это не было существенно, так как Ричард явно не мог их использовать против него. Другое дело, если они по-прежнему содержались в Тауэре, когда армия Генриха заняла Лондон. В этом случае их исчезновение становилось для Генриха, еще непрочно сидевшего на только что завоеванном троне, крайней необходимостью. Тюдоры жестоко расправлялись даже с куда менее опасными родственниками королей из Йоркской династии. Так был посажен в Тауэр и, вероятно, убит внебрачный сын Ричарда III, а также позднее сын герцога Кларенса. Через полстолетия, в 1541 г., палач на эшафоте буквально изрубил на куски семидесятилетнюю графиню Солсбери только за родственные связи с Йорками. А ведь они представляли несравнимо меньшую угрозу для Генриха VII, чем Эдуард V и его брат.

Более того, Генрих VII сам должен был позаботиться, чтобы уничтожить все документы о незаконнорожденности сыновей Эдуарда IV, которые были составлены по приказу Ричарда. Это было сделано, чтобы не поставить под сомнение законнорожденность их сестры Елизаветы, на которой женился Генрих. (Этот брак, как уже говорилось, был важен ему для укрепления связей с частью йоркистов, враждебных Ричарду.) Но тем более необходимым становилось для Генриха исчезновение принцев, если они еще оставались живы. В этой связи обращает внимание, что Тирел по каким-то причинам дважды получал прощение от Генриха — один раз в июне, а второй — в июле 1486 г. Но данный случай, хоть и редкий, все же не является единичным, и королевские прощения могли быть получены за самые различные деяния в те бурные годы. Если убийство принцев было совершено по приказу Генриха, становится понятным и его стремление приписать это преступление Ричарду, и опасение прямо обвинить того в этом злодеянии, поскольку могла выявиться подлинная картина событий. Лишь через 17 лет, в 1502 г., когда уже не было в живых почти никого из приближенных Ричарда III, Генрих решается — и то с ссылкой на возможно мнимое признание Тирела — распространить рассказ об убийстве, который с тех пор стал основой традиционной версии.

Наконец, предположение о виновности Генриха не только как союзника Бэкингема, но и как человека, отдавшего приказание об убийстве, объясняет поведение вдовствующей королевы Елизаветы — не только ее непонятное примирение с Ричардом, но и последующие поступки, когда Генрих занял престол и женился на ее дочери. Первоначально она и ее сын, маркиз Дорсет, заняли почетное положение при дворе Генриха. Но в конце 1486 г., когда Генрих узнал о появлении самозванца, именовавшего себя сыном Эдуарда IV, все изменилось. Королева была лишена владений, заточена в монастырь, где и оставалась до конца своих дней. Дорсет был даже арестован с издевательским разъяснением, что, если он подлинный друг короля, ему не следует обижаться за эту меру предосторожности. Какой смысл был Елизавете Вудвил поддерживать йоркистскую партию, которая выставила самозванца, называвшего себя ее сыном и которой руководил сын сестры Ричарда, граф Линкольн, назначенный им в апреле 1484 г. наследником престола? Еще одним возможным претендентом был сын Кларенса, а к убийству герцога Елизавета приложила руку не менее, чем Ричард III. В случае победы йоркистов ее дочь лишилась бы короны, а только что (в сентябре 1486 г.) родившийся внук — права наследования престола. Поведение ее можно объяснить только ненавистью к Генриху, которого она считала убийцей своих сыновей.

Но сторонники традиционной версии находят и другое объяснение: Елизавета Вудвил к этому времени превратилась в старую сварливую интриганку, не ладившую с матерью Генриха Маргаритой Бофорт. К тому же меры, принятые против Елизаветы Вудвил, не были особенно суровыми. Отнятые у нее владения были, большей частью, переданы ее дочери. Тем не менее эти меры можно рассматривать и как знак того, что Генрих стал считать вдовствующую королеву своим врагом, поскольку она знала, что именно по его приказу были убиты ее сыновья. Загадка, таким образом, допускает несколько решений.

Версии истории правления Ричарда III и, в особенности, убийства принцев, в принципе, являются версиями, могущими быть опровергнутыми. В них много документально подтверждаемых (реальных) элементов, некоторые из которых являются общими для всех версий. Теоретически нельзя исключить возможность нахождения документов, с бесспорностью устанавливающих, кем и по чьему приказу были убиты дети Эдуарда IV. Но нахождение такого источника крайне маловероятно, а если это так, то приведенным двум версиям суждено быть одной — виртуальной, а другой — реальной, но нельзя будет и впредь определить, какая из них соответствует действительности. Поэтому «самому знаменитому детективу английской истории», как иногда называют историю убийства принцев, предстоит оставаться не дописанным до конца.

Папа Александр VI

Через несколько лет после того, как на британских островах произошли трагические события, о которых говорилось выше, папский престол в Риме занял человек, являющийся в глазах потомства, подобно Ричарду III, эталоном злодея на троне. Его имя стало синонимом изощренного коварства, безнравственности, цинизма, на службу которым были поставлены яд и кинжал.

В 1492 г. папой был испанец Родриго Борджа, принявший имя Александра VI. Немецкий историк М. Германн-Реттген в книге «Семейство Борджа. История одной легенды» (Штуттгарт-Веймар, 1992) писала: «500 лет тому назад Александр VI Борджа был избран папой. С тех пор в науке и литературе о нем и его семействе написано больше, чем о любом другом папе… История семейства Борджа, уже при жизни главных персонажей, во время перелома событий около 1500 г., отмечена печатью легенды. В жизни и в правлении Александра безусловно имелся повод для возникновения такой исторической картины, но столь же велико было участие в ее создании всех тех, кто писал о нем в последующие годы». За полтысячелетия о семействе Борджа появилась масса исторических сочинений, выводы которых пересказаны в бесчисленных книгах, школьных учебниках и университетских курсах, написаны сотни романов и рассказов, драм, даже поэм, стихов и баллад, некоторые из них принадлежат перу выдающихся писателей, в частности, Виктора Гюго. Поток книг продолжается. Назовем, выбрав наугад, некоторые из новейших сочинений, опубликованных только в Европе и США: «Лезвие Борджа» (1953), «Яд и сладострастие» (1954), «Лукреция Борджа. Страдания и преступления династии Борджа» (1968) и так далее.

Хотя у Александра Борджа с самого начала находились апологеты из числа церковных писателей, в целом, отношение к нему в историографии было резко отрицательным. Его преемникам на папском престоле вскоре пришлось начать ожесточенную борьбу с Реформацией и они не желали компрометировать себя защитой Александра VI, о котором в массовом сознании сложилось твердое и нелицеприятное мнение.

…Рим в самом конце XV столетия. Вечный город, уже залитый полуденным светом Возрождения, и вместе с тем Рим погрязших в пороках верхов церковного клира, которые через два десятилетия вызовут взрыв недовольства, названного протестантизмом. Но даже среди иерархов того времени, циничных, на все готовых, вероломных предателей, среди жадных хищников, приобретателей и сластолюбцев, растленных до мозга костей, — даже в этой компании Александру VI принадлежала особая роль, сделавшая его имя нарицательным в веках. Небезынтересно отметить, что в XVI веке сформировалась легенда о чернокнижнике Фаусте, послужившая сюжетом для многих литературных произведений. И тогда же во многих из них Фауст в своих странствиях прибывает в Рим, где величию Вечного города сопутствует продажность и распутство папского двора, явно навеянные сведениями об Александре VI и его окружении. Уже в «Трагической истории доктора Фауста» (1588–1589) Кристофера Марло Мефистофель говорит Фаусту, что в Риме покажет ему «полк монахов лысых, чье высшее благо — брюхо услаждать». Немало современников и их ближайших потомков считали Борджа слугой Антихриста, появление которого предвещало скорое наступление Дня Страшного суда. В рассказах, ходивших не только в протестантских, но и католических странах, фигурировал будто бы записанный со слов очевидцев разговор Александра VI, когда он еще был кардиналом, с Князем тьмы.

Борджа. Ты мне поможешь в любом деле (подразумевается избрание папой).

Дьявол. Ты можешь быть в этом отношении спокоен.

Борджа. А на какой срок?

Дьявол. На 11 лет.

Борджа. Этого слишком мало.

Дьявол. Какой срок тебя устроит?

Борджа. 18…

Дьявол. Пусть будет 18.

(«Свидетель» добавлял, что дьявол обманул Борджа. Тот имел в виду 18 лет, а дьявол — 11 лет и 7 дней).

Родриго Борджа (принявший при избрании папой имя Александра в память Александра Македонского и назвавший сына своего Цезарем, по-итальянски Чезаре, в честь Юлия Цезаря — двух крупнейших полководцев древности) родился в 1431 г., происходил из знатного испанского дворянского рода. Вначале он стал военным, но приобрел известность не ратными подвигами, а разгульной жизнью и безудержным распутством. Это был рослый коренастый мужчина. Густые брови, глаза навыкате, толстые чувственные губы, нос горбинкой и оттянутый назад, словно обрубленный, подбородок придавали его облику вид упрямства и тупости. Но внешность была обманчивой — Родриго обнаружил уже смолоду недюжинные способности интригана и рьяного охотника за богатством и чинами. Духовная карьера Родриго Борджа началась после того, как его дядя с материнской стороны был избран папой под именем Каликста III. Родриго вскоре стал кардиналом, превратился в одного из богатейших князей церкви, нахватав множество доходных бенефиций и не гнушаясь участием в самых грязных спекуляциях.

Не отказался Родриго и от увлечений молодости. Среди множества его любовниц одна пользовалась особым вниманием прелата — римлянка Ванноцца, которая родила от него несколько детей. В их числе был и Чезаре Борджа, увидевший свет в 1475 г. При всем этом кардинал умел напускать на себя вид святоши. Благодаря лицемерному смирению он снискал добрую славу среди римского населения. И когда, используя политические маневры, благоприятное стечение обстоятельств и щедро подкупая членов конклава, Родриго добился избрания на папский престол, римляне громко выражали радость, что ими, наконец, в кои веки, будет управлять достойный первосвященник.

Радость длилась недолго. Новый глава церкви вскоре раскрыл себя. Кажется, трудно было поразить чем-либо много повидавших на своем веку жителей Рима, но и им пришлось удивляться необыкновенной пышности двора Александра VI, поглощенного планами расширения пределов церковного государства, глубоко увязнувшего в омуте самого омерзительного разврата, не брезговавшего никакими средствами для пополнения вечно пустой от непомерных трат папской казны.

Впервые за много десятилетий землю Италии стали топтать солдаты иноземных армий, приглашаемых правителями отдельных итальянских государств. Шум сражений между французскими и испанскими войсками, пытавшимися овладеть Неаполитанским королевством, звонким гулом отозвался по всей Италии. Прошла пора перемен, перекройки границ, изгнания знатных фамилий, традиционно распоряжавшихся в различных княжествах и республиках. И над всем этим довлела зловещая фигура «папского сына» Чезаре Борджа, главы армии святого престола, проницательного политика, готового любыми средствами добиваться своей цели — расширения территории, подвластной римскому первосвященнику, и создания собственного княжества, включающего большую часть Апеннинского полуострова и способного играть важную роль на европейской арене.

Извилист и сложен был путь Чезаре Борджа к этой цели. Без колебаний готов он был пройти по трупам своих родных и близких. Его старший брат Хуан, герцог Гандиа, получил от отца львиную долю владений и щедрые подачки от иностранных дворов. Душным летним вечером 14 июня 1496 г. Хуан и Чезаре участвовали в шумной пирушке. По дороге домой братья расстались. Хуан, попрощавшись с Чезаре и остальной компанией, уехал в сопровождении своего слуги. Это была последняя минута, когда герцога Гандиа видели живым. На другой день возникла тревога в связи с его бесследным исчезновением. А еще через сутки труп герцога выловили из реки Тибр. На теле нашли девять ран. Папа, тяжело переживавший смерть любимого сына, приказал провести тщательное следствие. Подозрение пало на нескольких римских аристократов. Они принадлежали к семьям, традиционно враждебным святому престолу, особенно род Орсини, против которого герцог недавно воевал во главе папских войск Но неожиданно папа распорядился прекратить дальнейшее расследование — не потому ли, что узнал имя убийцы?

С помощью папской армии, перешедшей после убийства брата под команду Чезаре, и французских субсидий, он, теперь уже герцог Валентинуа (титул, пожалованный ему французским королем), овладел рядом мелких княжеств средней Италии. Завоевательная политика требовала средств. И Александр VI не жалел усилий, чтобы добыть их для Чезаре. При крайне подозрительных обстоятельствах стали умирать наиболее богатые кардиналы, а их имущество переходило по наследству к папе. Современник-писатель Пасквино саркастически замечал: «Александр продал бы ключи от храма и алтарь Христа. Что ж, он купил их — значит, имеет право продать».

Знаменитый «яд Борджа»! Чезаре под маской сам подходил в толпе на балу к избранной им жертве и хватал ее за руку, слегка царапая перстнем, который он всегда носил на руке. При нажатии на перстень открывалось отверстие, и содержащийся в нем яд соприкасался с царапиной. После этого Чезаре исчезал в толпе, а обреченный человек умирал в течение суток. У дочери папы Лукреции был ключ, который она давала надоевшему ей любовнику с просьбой открыть запертую дверь. Рукоятка этого ключа имела острие, натертое ядом. При попытке повернуть ключ в тугом замке он слегка ранил руку, и смерть наступала в тот же день.

Во многих случаях кинжал и яд пускались в ход для достижения политических целей. Во многих, но не во всех. И эти как будто не мотивированные убийства современники связывали с именем родной сестры Чезаре. В кровосмесительной связи с Лукрецией скандальная хроника того времени обвиняла не только сыновей Александра VI, но и самого первосвященника. Поэт Понта-но писал, что Лукреция приходилась папе Александру «дочерью, женой и невесткой». Было убито несколько молодых придворных, подозревавшихся в любовной связи с мадонной Лукрецией. Темной ночью наемные убийцы по приказанию Чезаре напали на мужа Лукреции и нанесли ему несколько ран. Они оказались несмертельными. Когда через несколько недель раненый стал поправляться, брави проникли в его покои и прикончили в постели. На расспросы иностранных послов папа ответил, что больной умер и «раз это так, ничего с этим не поделаешь».

Заботы Александра VI о просвещении Лукреции, ставшей причиной раздоров, были вполне в духе нравов, царивших при римском дворе. Папский церемониймейстер Иоганн Бурхард, епископ Читта де Кастелло, записывал в своем дневнике, что по приказу папы малый двор ватиканского дворца был отведен для случки жеребцов и кобыл. Это не совсем обычное место для такого представления, добавлял епископ, было встречено «аплодисментами мадонны Лукреции и святого отца, которые любовались зрелищем из окна спальни». А за две недели до этого Бурхард заносил в свой дневник, что 31 октября 1501 года в Ватикане был праздник, устроенный по случаю третьего замужества Лукреции: «Свадьбу отпраздновали с такой пышностью, какой не знала даже языческая древность. На ужине присутствовали все кардиналы и высшие придворные иерархи. Причем каждый из них имел у себя по бокам двух благородных куртизанок, вся одежда которых состояла из прозрачной муслиновой накидки и цветочных гирлянд. После ужина пятьдесят блудниц исполнили танцы, описать которые не позволяет приличие — сначала одни, а потом с кардиналами. Наконец, по сигналу Лукреции накидки были сброшены и танцы продолжались под рукоплескания святого отца. Затем перешли к другим забавам. Его святейшество подал знак, в пиршественном зале были симметрично расставлены в двенадцать рядов огромные серебряные канделябры с зажженными свечами, разбросали много каштанов. Лукреция, папа и гости кидали жареные каштаны, и блудницы, ползая на четвереньках, подбирали их, бегая совершенно голые, ползали, смеялись и падали. Более ловкие получали от его святейшества в награду вышитые подвязки, бархатные сапожки и шляпки из парчи и кружев. Наконец, папа подал знак к состязанию, и начался невообразимый разгул. Описать его и вовсе невозможно: гости проделывали с женщинами все, что им заблагорассудится. Герцог Валентинуа и Лукреция восседали с папой на возвышении, держа в руках приз, предназначенный самому пылкому и неутомимому любовнику». Это известное описание Бурхардом «бала с каштанами» (о котором упоминают также еще двое современных хронистов) и других подобных ему оргий не заслуживало бы особого упоминания, если бы оно не стало много позднее основой… не совместимой с традиционной, ревизионистской и апологетической версии истории понтификата Александра. Но об этом чуть позже.

Само же правление Александра закончилось вследствие неудачи задуманного им с Чезаре очередного преступления. Замыслив отравить несколько кардиналов, чтобы захватить их богатства, Александр и Чезаре выпили по ошибке вино, в которое был подмешан быстродействующий яд. Папа умер через несколько дней в страшных мучениях, Чезаре, который разбавил отравленное вино водой и молодой организм которого был более крепким, выздоровел, поболев несколько месяцев. Эта болезнь оказалась роковой для его планов. Чезаре должен был удалиться из Рима, поступил на службу к королю Наварры и погиб в какой-то мелкой стычке. Лукреция дожила до преклонного возраста в качестве супруги владетельного князя Альфонса д'Эсте.

На протяжении большей части времени, протекшего со времени понтификата Александра VI, преобладала традиционная версия, кратко изложенная на предшествующих страницах, несмотря на попытки отдельных церковных авторов вступиться за репутацию Борджа. Каждая эпоха находила свои краски для описания главных персонажей драмы. Так Лукреция изображалась в XVII и XVIII веках в качестве фаворитки, заправляющей делами своих мужей. Виктор Гюго в драме «Лукреция Борджа» (1831 г.) представил дочь Александра VI в виде роковой женщины, адской отравительницы, правда, покаявшейся в конце жизни. Появились и попытки изобразить ее невинным ангелом, страдающим от жестоких нравов эпохи. А известный немецкий ученый Ф. Грегоровиус, автор многотомного фундаментального исследования «История города Рима в средние века», в своей версии биографии Лукреции (1874 г.) изобразил ее добродетельной матроной.

В нашу эпоху Мода на «переписывание истории» не обошла и жизнеописания семейства Борджа. Так, в 1940 г. церковный историк Феррара в книге «Папа Борджа. Александр VI», привлекая венецианские и другие архивы, сделал открытие: «В течение всей эпохи Возрождения не было никого, кто имел бы более гуманные идеи свободы церкви, государства и человеческой деятельности». А в 1955 г. известный католический ученый, один из авторов многотомной истории папства Даниэль-Роп писал, что, хотя не все убийства, приписываемые Александру в «легенде о Борджа», были вымыслами злонамеренных хронистов, папа действовал вполне в духе времени. Что же касается обвинений в разврате, они — сплошная выдумка, просто святой отец, надо признать, любил хорошо пожить, а поведение его детей — Чезаре и Лукреции — опять-таки отражало нравы времени. Как политик, Александр защищал интересы Италии. В переписывании истории его понтификата большую роль играло новое истолкование «бала с каштанами»: Иоганн Бурхард был человеком средневековых взглядов, он свято верил в получившие в то время широкое хождение рассказы о кознях дьявола, о шабашах, происходивших в конце октября или в начале ноября каждого года. Напомним, что «бал с каштанами» Бурхард относил именно к 31 октября. Короче говоря, он перенес в стены Ватикана распространенное представление о шабаше со всеми его даже мелкими подробностями. Это одно из изображений Александра VI в виде Антихриста, а не воспроизведение реальных событий. Такая оценка свидетельства Бурхарда была воспроизведена в книге немецкого историка С. Шюллер-Пироли «Борджа. Разрушение одной легенды» и повторена в ряде других, новейших работ.

Этими трудами окончательно сформирована ревизионистская историографическая версия истории понтификата Александра VI, базирующаяся, в основном и главном, на тех же источниках, что и традиционная версия. Пример с трактовкой «бала с каштанами» показывает, что истинность казалось бы неоспоримых документов, на которых базируется одна версия, может быть поставлена под сомнение или они даже могут быть положены в основу другой, не совместимой с первой, версии. И та и другая, эти недоказуемые взаимоисключающие версии, претендуют на то, что являются единственным адекватным отражением реальности. Тем самым это версии, одна из которых заведомо носит виртуальный характер.

Екатерина Медичи

После Александра VI известна еще одна фигура, считавшаяся в ренессансной традиции образцом коронованного преступника, — Екатерина Медичи. И как для Ричарда III — убийство принцев, а для папы Александра VI и Чезаре — тайное устранение людей с помощью кинжала и «яда Борджа», так для Екатерины, за которой тоже числили немало отравлений становившихся для нее опасными придворных и даже монархов, патентом на роль венценосного чудовища уже многими современниками считалась подготовка кровавой Варфоломеевской ночи. Как и в случае с семейством Борджа, интерес к личности Екатерины Медичи не угасал во все века, которые отделяют нас от ее эпохи. «На протяжении 400 лет Екатерина Медичи, это черное светило на небосклоне, беспокоит и завораживает нас. Из-за ее поступков и черт характера, расцвеченных фантазией многих поколений, она занимает большое место в нашей мифологии», — пишет один из ее новейших биографов, И. Клуля, в книге «Екатерина Медичи» (Париж, 1978).

Екатерина происходила из знаменитого рода Медичи, являвшихся правителями Флоренции. Ее выдали замуж за французского короля Генриха II. После его смерти она в течение трех десятилетий играла большую роль во французской политике при последовательно сменявших друг друга на троне трех ее сыновьях — Франциске II, Карле IX и Генрихе III. Франция вступила в начале ее фактического правления в полосу религиозных войн между католическим большинством, к которому принадлежала и сама вдовствующая королева, и другие представители царствующей династии Валуа, и приверженцами Жана Кальвина (кальвинизма — радикального течения в протестантизме). Во Франции кальвинистов называли гугенотами, вероятно, по имени Безансона Гюга, одного из первых проповедников идей Реформации. В гражданские войны во Франции активно вмешивались государства, где правили разные ветви династии Габсбургов: Испания и Священная римская империя германской нации, лелеющие надежду на создание «универсальной» католической державы, а также папский престол, — на стороне католиков, и Англия и сражавшиеся против испанского господства Нидерланды — на стороне протестантов. Внутри Франции партию непримиримых католиков возглавлял герцог Генрих Гиз, лидером гугенотов был король Наварры Генрих Бурбон (ставший через два десятилетия французским королем Генрихом IV). Оба они мечтали о захвате французского престола. Маневры Екатерины, направленные на сохранение трона за ее сыновьями, неизбежно втягивали ее в сложную внешнеполитическую игру, причем действия королевы-матери порой не совпадали с официальной политикой Франции.

Вооруженные столкновения продолжались с перерывами целое десятилетие, когда обе стороны, казалось, решили пойти на компромисс и сопроводить его войной против внешнего врага. Договорились даже о браке Генриха Наваррского и дочери Екатерины, принцессы Маргариты Валуа (знаменитой «королевы Марго»), Летом 1572 г. в истово католический Париж приехали тысячи дворян-гугенотов, чтобы присутствовать на предстоящем бракосочетании. На слабохарактерного короля большое влияние приобрел один из лидеров гугенотов, адмирал Гаспар Колиньи. Его влияние, казалось, подрывало позиции Екатерины. К тому же Колиньи настаивал на оказании помощи восставшим против испанского ига Нидерландам, надеясь, что внешняя война притушит внутренний конфликт. Екатерина же была ярой противницей такого курса, который втянул бы Францию в тяжелую борьбу с могущественной испанской державой. К недоброжелательству Екатерины в отношении адмирала прибавлялась ненависть к нему со стороны герцога Гиза, который считал Колиньи убийцей своего отца и горел жаждой мщения.

…Екатерина и король так торопились со свадьбой, что даже пошли на подлог, объявив, что ими получено разрешение римского папы на брак принцессы-католички с еретиком. На деле это разрешение было получено уже после свадьбы, отпразднованной 18 августа. Менее недели отделяло ее от Дня Святого Варфоломея. От «Варфоломеевской ночи» 24 августа 1572 г. — массового избиения фанатизированными толпами парижан тысяч гугенотов — без разбора: мужчин, женщин, древних старцев и младенцев на руках у матерей. Одним из первых людьми герцога Гиза был убит Колиньи. Екатерине Медичи приписывали изречение «Быть с ними жестокими — человечно, а быть милосердными — жестоко». Погибло по разным подсчетам три тысячи или более человек.

Чем же была эта вероломная жестокая бойня — результатом тщательно подготовленного заговора с целью физического истребления цвета гугенотской партии или внезапно принятого решения, под влиянием каких-то заранее не предусмотренных обстоятельств? Этот вопрос уже на другой день после побоища стали задавать современники. И взаимоисключающие ответы стали основой для двух версий истории Варфоломеевской ночи и истории Екатерины Медичи как фактической правительницы Франции.

Католическая версия была выдвинута первоначально французским правительством, то есть фактически самой королевой-матерью. Екатерина и Карл IX объявили в посланиях к католическим державам, что их действия были ответом на подготовленный гугенотский заговор. Делая ставку на сближение с габсбургским лагерем, Екатерина писала испанскому королю Филиппу II, что удар, нанесенный еретикам «укрепит дружбу, связывающую две короны». Она повела разговоры о плане женитьбы ее сына, герцога Генриха Анжуйского (будущего короля Генриха III), на дочери Филиппа. Габсбургская дипломатия попыталась, напротив, использовать признание французского двора о заранее намеченном и спланированном избиении гугенотов для того, чтобы еще более испортить резко ухудшившиеся отношения Франции с протестантскими государствами. К тому же утверждение, что католический заговор был ответом на протестантский, нигде не встретило доверия. И объяснения французского двора, что гугенотов наказали не за их веру, а как мятежных подданных, готовивших захват власти, не привели к ожидавшемуся в Лувре смягчению негодования, вызванного в протестантской части Европы известием о кровавой резне в Париже.

К тому же гугенотская партия не была сломлена, гражданская война не прекратилась, а запылала с новой силой. Екатерина, уверяя Филиппа II и папу, что ее неизменной целью остается искоренение ереси, вскоре осознала, насколько такая политика стала ослаблять внешнеполитические позиции Франции. Именно поэтому она направила в протестантские страны Гастона де Шомбера с поручением разъяснить германским князьям истинный смысл Варфоломеевской ночи, заключавшийся в наказании мятежников и заговорщиков и не имеющий ничего общего с ненавистью к сторонникам Реформации. Да и вообще предполагалось устранить всего несколько главарей, включая Колиньи. Возможно, Екатерина, внутренне равнодушная к религии, действительно так оценивала свои действия.

Между прочим, у читателей трилогии А. Дюма, посвященной эпохе религиозных войн («Королева Марго», «Графиня Монсоро» и «Сорок пять»), а это был самый доступный способ познакомиться с историей Франции этого времени, должно было создаться твердое убеждение, что Екатерина Медичи неизменно искала смерти Генриха Наваррского. На деле все обстояло, скорее, наоборот. Это проявилось уже в Варфоломеевскую ночь, когда сквозь ад кровавых рас-прав на парижских улицах вождей гугенотской партии Генриха Наваррского и принца Конде доставили к Карлу IX. За королем, как всегда, маячила фигура его матери. Размахивая кинжалом, Карл угрожающе прорычал: «Обедня, смерть или Бастилия!». Генрих тогда уже, в молодые годы, показал себя гибким политиком, который через 21 год решит, что «Париж стоит обедни». Он согласился перейти в католичество. Но Конде отказался, и Карл в неистовом бешенстве замахнулся на него кинжалом. Его руку удержала Екатерина. Чуть ли не плача, она умоляла сына остановить его карающую десницу. И слезы, которые она проливала, вовсе не были крокодиловыми слезами. Генрих Наваррский и принц Конде были нужны ей в качестве противовеса герцогу Генриху Гизу, который как глава католической партии после уничтожения гугенотов становился некоронованным владыкой Парижа. Все это, по крайней мере, делает маловероятным, что Екатерина Медичи заранее задумала и тщательно подготовила Варфоломеевскую ночь (ныне такое объяснение не поддерживает большинство исследователей), но слабо обеляет королеву-мать, руководствовавшуюся не католическим фанатизмом, а хладнокровными расчетами трезвого политика, которому чужды любые нормы человеческой морали.

Именно так представляли роль королевы-матери в Варфоломеевской ночи осведомленные современники из рядов гугенотов, оценки которых заложили основу протестантской версии истории Екатерины Медичи (в прошлом веке к ним присоединились влиятельные либеральные историки и романисты). Эта версия, сформировавшаяся вскоре после Варфоломеевской ночи и получившая широкое распространение, была подробно изложена в памфлете «Удивительное повествование о жизни, деяниях и предосудительном поведении королевы Екатерины Медичи, королевы Франции». Этот памфлет (его авторство без убедительных доказательств приписывали разным лицам) выдержал в 1576 и 1577 годах, по меньшей мере, 10 отдельных изданий на латинском, французском, немецком и английском языках (к этому надо добавить несколько изданий во Франции в XVII столетии). Книга была первоначально опубликована в Швейцарии, французское правительство через своих дипломатов тщетно пыталось помешать ее выходу в свет, признавая тем самым пропагандистское значение этого сочинения. Оно было написано в месяцы после смерти Карла IX до приезда во Францию из Польши его брата Генриха III, когда Екатерина официально отправляла обязанности регентши. Памфлет ставил целью объединить силы гугенотов и умеренных католиков в борьбе против короны.

Автор памфлета писал о Екатерине: «Иностранка, питавшая вражду и злобу к каждому… отпрыск купеческого рода, возвысившегося благодаря ростовщичеству, воспитанная в приверженности к безбожию». Это враг, ненавидимый всеми. В памфлете дается отрицательная характеристика и других представителей семейства Медичи, среди которых были и римские первосвященники. С увлечением Екатерины астрологией связан ряд получивших уже в то время широкое распространение предсказаний знаменитого Мишеля Нострадамуса, касающихся судьбы ее сыновей. Но в памфлете взамен приводится астрологический гороскоп, составленный при рождении Екатерины, предвещавший, что она вследствие неутолимого честолюбия будет оказывать губительное влияние на судьбу близких. И это, по мнению автора памфлета, полностью подтвердила ее жизнь. Именно она — главная виновница Варфоломеевской ночи. Карл IX и Генрих Гиз были вовлечены в события злым гением — той же Екатериной. Разумеется, подробно излагается в памфлете история приписывавшегося ей отравления разных лиц, включая членов династии Валуа, королевы Наваррской (матери будущего Генриха IV) и многих других.

Традиционная — в данном случае протестантская — версия господствовала в науке и литературе, по крайней мере, первые три века после Варфоломеевской ночи. Эстафету обличителей Екатерины из рядов гугенотов подхватили просветители XVIII века, потом, как уже говорилось, либеральные историки и романисты следующего столетия. Помимо Дюма надо вспомнить «Хронику времен Карла IX» Проспера Мериме. Впрочем, раздавались и несогласные голоса. В своем философском этюде «О Екатерине Медичи» Бальзак писал, что она после смерти мужа, Генриха II, не отравила даже его многолетнюю фаворитку, которую страстно ненавидела, хотя могла легко это сделать.

Как и в других, уже приводившихся выше примерах, введенные в оборот новые документы (порой тенденциозно отобранные и прокомментированные) и мода на «переписывание истории» привели к созданию новой историографической версии, не имеющей исторического прототипа и представляющей прежнюю версию в виде «черной легенды» о Екатерине. «Уточним, — пишет, например, известный французский историк Ф. Эрланже в книге „Королева Марго или восстание“ (Париж, 1972), — что флорентийка, столь известная содеянными ею преступлениями такого рода, не совершила ни одного, в отношении которого история имела бы доказательства и поэтому могла признать за факт». (Стоит заметить, что такие преступления вообще бывает нелегко доказать, особенно по прошествии четырех столетий, даже если и имеются признания их непосредственных участников — ведь всегда можно поставить под сомнение правдивость таких показаний.) Одним из злодеяний Екатерины считали отравление королевы Наваррской, Жанны д'Альбре, умершей в Париже. Однако, она была больна туберкулезом. Вскрытие обнаружило абсцесс правого легкого и опухоль мозга. Но можно ли доверять результатам вскрытия и их фиксации в медицинском заключении, если Екатерина была заинтересована в их фальсификации? Приведем мнение еще одного ее новейшего биографа Ж. Марижоля, уверяющего в книге «Екатерина Медичи 1519–1589» (Париж, 1979): «Если бы Екатерина не несла ответственности за Варфоломеевскую ночь, было бы не слишком парадоксальным утверждать, что она являлась довольно привлекательным историческим персонажем»…

Филипп II, король Испании

Довольно привлекательным историческим персонажем рисуется и современник Екатерины Медичи испанский король Филипп II, занимавший трон более пятидесяти лет. В 1546 г. в шестнадцатилетнем возрасте по поручению своего отца — испанского короля и императора Священной римской империи германской нации, который вел войны против немецких протестантов, Филипп стал управлять Испанией, ее владениями в разных частях Западной Европы и необъятными колониями в Новом свете. В 1556 г. он был провозглашен королем Испании, оставаясь на престоле до смерти в 1598 г. Традиционная версия истории его царствования, сформировавшаяся уже в XVI веке в протестантских странах, а также во Франции и других государствах и прочно утвердившаяся в последующие столетия, рисовала Филиппа II бесчеловечным религиозным фанатиком и узколобым кастильским националистом, готовым на любые злодейства ради достижения химерической цели — победы католической Контрреформации и создания мировой империи во главе с испанской ветвью династии Габсбургов. В письме к испанскому послу в Риме в 1566 г. Филипп писал, что готов лучше лишиться всех своих владений, чем допустить малейший ущерб католической вере, и добавлял: «Я не предполагаю и не желаю править еретиками».

Десятилетиями Филипп пытался огнем и мечем уничтожить ересь в Нидерландах, составлявших часть его обширных владений, пытался подчинить себе Англию, разжигать религиозные войны во Франции. Испанская дипломатия, недавно созданный тогда орден иезуитов плели бесконечную сеть тайных заговоров и покушений на жизнь не угодных Филиппу правителей других европейских государств — Елизаветы I Английской, Генриха IV во Франции, принца Вильгельма Оранского в Нидерландах и других. Во всех владениях Филиппа пылали костры инквизиции, на городских площадях сразу десятками и сотнями сжигали людей, заподозренных в отступлении от католической веры. В самой Испании солдаты Филиппа подавили восстание морисков, обращенных в католичество мавров, подготовляя их поголовное изгнание из страны.

Филипп II был воплощением того, что последующие поколения окрестили бюрократическим правлением. С утра до ночи сидел он в своем кабинете за письменным столом, пытаясь управлять миром. Здесь он просматривал множество бумаг, в том числе маловажных, заполняя их длинными замечаниями и нравоучениями на полях и даже педантично исправляя орфографические ошибки. Здесь им ткалась бесконечная паутина административных распоряжений, военных приказов, дипломатических интриг, которая должна была оплести все известные страны Старого света и необъятные территории Западного полушария.

Личные дела не часто отрывали короля от этого бумажного моря. Он, правда, был четыре раза женат, но всегда шел под венец по мотивам сугубо династическим и дипломатическим. В 27 лет он женился на английской королеве Марии Тюдор («Кровавой Марии»), которая была на 11 лет старше его, и, как считали, поощрял преследование ею протестантов. Когда она умерла, ему было 32 года, и на этот раз была избрана 14-летняя невеста. Постепенно король приобрел привычку ежедневно по три-четыре часа, стоя на коленях, возносить молитвы Господу. Прямым результатом была лишь подагра, мучившая его до конца жизни.

Филипп лично арестовал своего сына и наследника престола дона Карлоса. Были конфискованы бумаги принца, а сам он содержался в тюрьме замка Алькасар в Толедо. Через полгода, в июле 1568 г., стало известно о кончине дона Карлоса. Обстоятельства, при которых он умер, были и остаются неизвестными. Вероятнее всего, принц, который обнаруживал признаки умственного расстройства, был сочтен Филиппом неспособным занимать престол. Сразу же поползли слухи об отравлении, о том, что принц убит отцом за любовь к своей мачехе Елизавете Валуа, либо за участие в «протестантском заговоре». Молва еще ранее приписывала ему планы побега в Нидерланды (или в Италию). Очевидно, дон Карлос не очень скрывал свои намерения, которые скорее выглядели причудами не вполне нормального человека, чем продуманными действиями заговорщика. Но позднее именно слухи о заговоре прочно вошли в традиционную версию истории правления Филиппа II. Ее обессмертил Ф. Шиллер в трагедии «Дон Карлос» (1787 г.) и Д. Верди в опере на эту тему (1867 г.). Известный бельгийский писатель Ш. де Костер в своей прославленной «Легенде об Уленшпигеле» (1867 г.), действие которой развертывается во время попыток Филиппа задушить восстание в Нидерландах, рисует Филиппа II в виде кровавого изверга. А замечательный бельгийский поэт Э. Верхарн в драме «Филипп II» (1901 г.) вкладывает в уста дона Карлоса такую оценку его беспощадного отца:

Ночной король, коварный соглядатай,

Угрюмый и неистовый король,

….король

Молчанья, бешенства и гнева.

Недоверие ко всем и каждому сумрачный фанатик возвел в принцип отношений со своими приближенными. Его маниакальной подозрительности не избежали даже герцог Альба и Александр Фарнезе, герцог Пармский — испанские наместники в Нидерландах, верность которых была многократно проверена при самых сложных обстоятельствах. Это не раз губительно сказывалось на ведении дел. Не решаясь сместить своих администраторов и полководцев, Филипп сознательно лишал их ресурсов и полномочий, необходимых для выполнения поставленной перед ними задачи.

Итоги сорокалетнего правления Филиппа II оказались плачевными для Испании. В конце века стало очевидным хозяйственное истощение страны, обнищание ее населения. Хотя начало упадка испанского могущества ряд новейших историков относят к двадцатым или даже сороковым годам следующего XVII столетия, он коренился в политике Филиппа II и попытках его преемников продолжать обанкротившийся курс.

Во второй половине XX века вердикт истории в отношении Филиппа был пересмотрен. Сначала на основе архивных материалов, вводимых в научный оборот, оспаривались, не всегда с достаточным основанием, разные его лихие дела. Уже тридцать лет назад в весьма авторитетной «Британской энциклопедии» можно было прочесть, что «черная легенда», которая «в протестантских странах представляла Филиппа II чудовищем фанатизма, честолюбия, вожделения и жестокости, наверняка является ложной… Любитель книг и живописи, любящий отец своих дочерей, он вел простой образ жизни, посвященный его идеалам». (1966, т. 17, с. 840–841). Скептик наверняка заметит, что приведенная характеристика личной жизни Филиппа сама сильно смахивает на легенду, только «белую», которая к тому же нисколько не опровергает «черную».

В ряде новейших работ делалась попытка опровержения «черной легенды». Очень характерна в этом отношении книга известного исследователя новой истории Испании Г. Кеймена «Филипп II Испанский» (Нью Хейвен, 1997). Автор ставит себе в заслугу, что в отличие от своих предшественников показывает Филиппа не только как государственного деятеля, но и как человека. В молодости он получил отличное образование, много путешествовал по Европе, любил балы и умел играть на гитаре. В эти годы он был поклонником идей гуманиста Эразма Роттердамского, в числе его самых близких друзей и советников находились люди, которые разделяли взгляды этого передового мыслителя, являвшегося страстным поборником мира. Филипп был нежный отец, его за простоту поведения любила австрийская (четвертая) жена, его племянница Анна. Он пережил больше трагедий, чем приходилось терпеть человеку даже в те времена: смерть двух сыновей — наследных принцев, дочери, трех жен и еще внебрачной дочери от одной из любовниц. Он, строго следя за сохранением всех своих прерогатив как монарха, не стремился подчеркнуть божественный характер королевской власти и не создавал культа своей личности, как это делали правители в Англии и во Франции. Филипп собирал всю жизнь коллекцию картин, которой ныне любуются посетители мадридского музея Прадо. Отбор картин показывает, что он имел тонкий вкус ценителя живописи. Его трагической ошибкой была война в Нидерландах. Во второй половине жизни он слишком доверял мнению инквизиции. Английская же политика была ответом на бесчинства на море английских корсаров, от которых тяжко страдала испанская торговля. Филипп первым из испанских королей понял значение огромных колоний в Новом Свете и направлял туда в качестве губернаторов и высших чиновников своих лучших администраторов. Они проделали там огромную полезную работу, плоды которой ощущались в течение последующих столетий. Ненависть к Филиппу определялась прежде всего тем, что Испания была великой державой, имевшей много заклятых врагов…

Введение в научный оборот новых материалов может вызывать появление новых версий, опровергающих старые. Но нередко ранее неизвестные источники приводят к возникновению весьма тенденциозных версий, создаваемых в угоду интересам национальных и социальных групп для обоснования различных идеологий. Эти версии, несовместимые со старыми, отнюдь не доказывают несостоятельность прежних версий. С переосмыслением биографии Филиппа II, между прочим, оказываются тесно связанными попытки переписывания истории инквизиции. В январе 1998 г. Ватикан объявил об установлении относительно более свободного допуска ученых к 4500 томам архивов центральных органов инквизиции, с нескрываемой целью борьбы с «черной легендой», возникшей вокруг этого зловещего учреждения. Секретарь Конгрегации доктрины веры епископ Т. Бертоне заявил: «Представление, создаваемое черной легендой, должно быть пересмотрено и заново изучено».

Заключая эту главу, напомним, что целью ее было не изложение — пусть краткое — биографий политических деятелей эпохи Возрождения, а выявление процесса образования версий этих биографий и биографий вообще. Наряду с различной оценкой давно известных фактов новые версии основываются нередко на архивных находках, вводят в оборот ранее неизвестные источники. Это делает новые версии отчасти не сравнимыми с традиционными, поскольку они нередко освещают стороны жизни избранных персонажей, которые вообще не находили места в прежних версиях. Другой вопрос, что освещение ранее игнорировавшейся сферы активности могло быть настолько тенденциозным, что делало их виртуальными версиями. Мотивы для возникновения новых версий были различными. Это, во-первых, стремление на историческом материале лучше осознать задачи, поставленные перед обществом во время, когда возникали эти версии, и, во-вторых, попытки осмыслить вводимую в научный оборот сумму ранее неизвестных фактов (включая и мнимые). Столкновение традиционной и новой версий нередко делало обе их виртуальными, а характер реальных и виртуальных фактов — не доказуемыми.

Подложные письма

Любовные самообличения

Способ передачи информации посредством личных писем существует уже несколько тысячелетий. Древнее происхождение имеет и традиция использования писем, формально адресованных определенному человеку, для распространения тех или иных сведений более широкому кругу лиц. Письма эти являлись по сути дела формой политического памфлета, философского трактата, беллетристического произведения. Но были и личные письма в собственном смысле слова, приобретавшие известность в силу различных обстоятельств, не предвиденных авторами, и обычно вопреки их желанию.

Все разновидности личных писем широко использовались фальсификаторами еще в античное время. Менялись имя автора письма и адресата, излагавшиеся там сведения. Когда такие подмены производились современником и не являлись просто шуткой, они преследовали цель повлиять на ход событий, с которыми было связано содержание письма. Напротив, подобные изменения, осуществляемые через длительное время, если подлог не преследовал целей материальной наживы, обычно ставили задачей сместить представления о подлинной картине событий в угоду предвзятой идее, националистическим предрассудкам и т. п.

При строительстве знаменитой Александрийской библиотеки (III–II вв. до н. э.) стали известны фальшивые письма Эврипида, Фемистокла, Сократа и других прославленных мужей Древней Греции. Их подложность была раскрыта только через много веков. В уже упоминавшихся выше поддельных 148 «письмах Фалариса» дано описание жизни, культуры и цивилизации греческих колоний в Средиземноморье, которое послужило материалом для многих исторических сочинений. Аутентичность этого источника поставил под сомнение в первой половине XVI в. Эразм Роттердамский, но лишь в конце XVII в. англичанин Р. Бентли доказал подложность писем (в них встречаются анахронизмы, вроде упоминания искусства трагедии, которой еще не существовало в первой половине VI в. до н. э, когда они якобы были написаны, многие фрагменты взяты у Геродота, Демосфена и других писателей, живших после этого времени и так далее). Подозревают, что автором писем был Адриан из Тира, сфабриковавший их в конце II в. Фальшивое «письмо Лентулуса», в котором содержится описание внешнего облика Иисуса Христа, оказало большое влияние на картины многих выдающихся художников.

После примирения христианской церкви с империей возникло стремление обелить поведение римских властей в суде и казни Иисуса. В этой связи получило распространение подложное письмо прокуратора Понтия Пилата императору Клавдию, где подчеркивалось, что римские солдаты несли караул во время распятия Христа и не допустили сокрытия правды о его воскресении. А почти через две тысячи лет после этого подлога, в 1879 г., появилось на свет фальшивое письмо Пилата к одному из предшественников Клавдия, императору Тиберию, в правление которого, по преданию, был казнен основатель христианской религии. В письме сообщалось о суде и распятии Христа. Американский священник УД Мэхон, опубликовавший мнимое письмо к Тиберию (потом многократно перепечатывавшееся), изложил детали того, как оно попало к нему из ватиканского архива. Ни одна из сообщенных им подробностей при последующей проверке не подтвердилась.

В 1910 г. в Берлине была опубликована наделавшая много шума фальшивка — так называемое «письмо Бенана». Его, как утверждалось, в I860 г. нашел историк барон фон Рабенау, умерший в Мюнхене в 1879 г., друг публикатора Э. Эдлера фон Планитца. Рукопись удалось отыскать в руинах деревни Мит Рахине, южнее Каира и она содержала коптский перевод с греческого оригинала. Автором письма был назван Бенан, писатель, живший в первом веке и, возможно, принявший христианство; адресатом обозначен Стратон, в прошлом личный секретарь императора Тиберия. Текст был датирован 83 г., через четыре года после извержения Везувия, засыпавшего раскаленной лавой римские города Помпеи и Геркуланум. Документ повествует о детстве Иисуса Христа, о котором содержатся крайне скудные сведения в канонических Евангелиях. Они были призваны стать важным аргументом в разгоравшемся как раз в начале XX века — времени мнимой находки — споре об историчности фигуры основателя христианства. В письме рассказывается, что астроном Путифра, приехавший в Палестину для наблюдения за движением небесных светил, с согласия Иосифа и Марии — родителей Иисуса — взял с собой ребенка в Египет. Там его обучали религии и философии известные своей ученостью раввины. Когда Иисусу исполнилось 12 лет, он вернулся в Палестину, где поразил своими познаниями ученых в Иерусалимском храме. Еще до начала своей деятельности в качестве проповедника он стал заниматься лечением больных и получил известность как искусный целитель. В письме рассказывается также о знакомстве Иисуса, когда ему было уже 26 лет, с известным ученым Филоном Александрийским и даже о его романе с Асартис, дочерью богатого торговца зерном. Сам автор письма Бенан посетил Иерусалим как раз во время распятия Христа и присутствовал при воскресении его из мертвых… Мистификация была раскрыта после того, как было доказано, что никакого историка барона фон Рабенау не существовало на свете и фактические детали, если они не являлись просто выдуманными, были списаны из одного исторического труда, напечатанного в конце XIX века.

Между прочим, неоднократные попытки «научного» подтверждения историчности Иисуса делались задолго до того, как этот вопрос был поставлен в исторической литературе (видимо, как отдаленные отклики на критику со стороны язычников). Порой это приводило к комическим заявлениям, вроде утверждения о возможности непорочного зачатия. В этом пытался еще в XVII веке убедить в длинном письме британское Королевское общество (Академию наук) некий Абрахам Джонсон. Из письма-трактата следовало, что под микроскопом можно обнаружить крошечных человечков мужского и женского пола, которые и являются причиной зачатия. Действительным автором письма считается некий сэр Джон Хилл, рекомендовавший себя как «лекарь и мужчина-акушерка».

Из писем-мистификаций, преследующих научные и идеологические цели, вернемся к тем, которые вне прямой зависимости от их содержания приобрели политическое значение. От XVI столетия, столь богатого нераскрытыми тайнами, осталась загадка одной связки писем, которые во многом способствовали созданию воображаемой истории той страны, где они были написаны, и существенно повлияли на реальную политическую и дипломатическую историю западноевропейских государств.

Считалось, что это письма шотландской королевы Марии Стюарт, а предыстория их обнаружения и опубликования кратко такова. Шотландия в XVI в. служила полем соперничества между главными европейскими державами. Протестантская Англия никогда не оставляла планов восстановить свое господство над северной соседкой, которая уже однажды (в XIII и начале XIV века) находилась под ее властью. Католические Франция и Испании, правда, жестоко враждовавшие между собой, стремились не допустить британского преобладания в Шотландии и использовать ее как орудие давления на Англию. Несмотря на победу церковной Реформации в Шотландии определенная часть ее населения (как и в Англии) оставалась католической. Шотландские лорды тоже разделились на католическую и протестантскую группировки.

Дочь шотландского короля Якова V Мария Стюарт родилась в 1542 г. и воспитывалась во Франции. Ее выдали замуж за Франциска, старшего сына французского монарха. В 1559 г. он взошел на престол, а Мария стала королевой Франции. Но уже через год Франциск II скончался, а его вдова вернулась в Шотландию. Первые годы отмечены были очень осторожной политикой королевы-католички, правившей страной с протестантским большинством. Мария демонстративно приблизила к себе протестантских лордов, надеясь развеять опасения, что она предполагает реставрировать католицизм (вместе с тем, в секретной переписке с парижским и мадридским дворами она прямо писала о твердой решимости восстановить «старую веру»). Английская королева Елизавета I видела для себя угрозу в том, что Мария Стюарт, имевшая династические права на британскую корону, станет центром притяжения для сил католицизма не только в Шотландии, но и в Англии. С целью предотвратить угрозу брака Марии с иностранным принцем-католиком, Елизавета, считавшая себя сюзереном шотландского королевства, задумала выдать Марию замуж за своего фаворита Роберта Дадли (впоследствии графа Лейстера). Чтобы досадить ненавистной сопернице и ее приверженцам в Шотландии — протестантским вельможам — или повинуясь минутному капризу, Мария в июне 1565 г. вышла замуж за лорда Дарнлея, имевшего, как и она, права на английский престол.

Брак этот оказался несчастливым. Мария вскоре стала откровенно третировать супруга, оказавшегося совершенным ничтожеством, а Дарнлей, перессорившийся с влиятельными вельможами, сговорился с частью протестантских лордов и начал готовить заговор против жены. Ночью 9 марта 1566 г. вооруженные заговорщики ворвались в покои Марии и на ее глазах зверски убили личного секретаря королевы итальянца Давида Риччио. Только случайность спасла королеву, которая в то время ожидала ребенка, от такой же участи. Униженная Мария затаила жажду мести. Она внешне примирилась с мужем и частью заговорщиков, остальные подняли восстание, но были разбиты и бежали из страны. После этого Мария презрительно отстранила от себя теперь ненужную марионетку, которую сама выбрала себе в мужья.

В это время решающее влияние на Марию приобрел лорд Босвел, поддерживавший ее против мятежников. Королева увлеклась этим хищным храбрецом, порой лишь мало отличавшимся от разбойника с большой дороги, готовым на любые беззакония, как, впрочем, и другие занятые бесконечной междоусобицей шотландские лорды. Дарнлей стал препятствием для планов Босвела — путем женитьбы на Марии занять королевский престол. По требованию Босвела королева отправляется в Глазго для нового примирения с мужем, выманивает Дарнлея из его надежного укрытия и помещает его, в то время больного, в загородный дом Кирк о'Филд на окраине шотландской столицы, Эдинбурга. Вечером 9 февраля 1567 г. Мария уезжает из этого дома, чтобы присутствовать на свадьбе горничной, а в два часа ночи взрыв большой силы совершенно разрушает здание. Из-под руин в саду извлекли трупы Дарнлея и его слуг.

С самого начала молва приписывала организацию взрыва Марии и Босвелу. Но отнюдь не исключено, что виновниками могли быть лорды, ненавидевшие и Дарнлея, и королеву. Однако Мария и Босвел своими действиями дали дополнительную пищу для подозрений. Через короткое время после убийства Дарнлея королева вышла замуж за Босвела. Лорды подняли восстание, королевские отряды были разгромлены, Босвел скрылся за границей и кончил свои дни в датской тюрьме. Марию лорды объявили низложенной и заточили в замок Лохливен. Она бежит из тюрьмы, собирает новую армию, но 13 мая 1568 г. под Лангсайдом снова терпит, на этот раз окончательное, поражение. После разгрома своих войск Мария принимает роковое решение пересечь шотландско-английскую границу и отдаться на милость Елизаветы. В Англии Мария попадает в хитроумно расставленную ловушку — соглашается передать дело о своей виновности или невиновности в убийстве Дарнлея на рассмотрение комиссии английских вельмож, назначенных английской королевой.

Обвинители Марии — шотландские лорды — представили различные материалы, которые, по их мнению, свидетельствовали о вине королевы. Среди них главными были так называемые «письма из ларца». Этот серебряный ларец, как утверждали враги Марии, был подарен королевой ее фавориту и захвачен у Далглейша, слуги графа Босвела, 20 (или 21) июня 1567 г. во время их бегства после поражения королевской армии. Через несколько дней после ареста Далглейша подвергли жесткому допросу: победители хотели вырвать у него под пытками подробные сведения относительно участия Босвела в убийстве Дарнлея. Далглейш вскоре после этого вместе с другими слугами Босвела был казнен, и узнать что-либо дополнительно о письмах стало невозможным. Правда, лорды вовсе и не стремились к этому: при допросе Далглейшу задавалось множество вопросов, но они не касались ларца и его содержимого. Странное упущение, если учесть, что расследовались обстоятельства убийства Дарнлея и письма королевы могли стать уликой, неопровержимо доказывавшей вину Марии и Босвела. Настолько странное, что невольно наводит на мысль: а были ли найдены эти письма летом 1567 г. в серебряном ларце или, точнее, вообще существовали ли они в то время?

Вероятно, все же какой-то ларец с письмами был захвачен. В бумагах английских и шотландских политиков встречаются указания, что у лордов имеются письма, уличающие Марию Стюарт в убийстве. Но были ли эти письма теми самыми, копии которых только в декабре 1567 г. — через полгода после ареста Далглейша — были использованы шотландским Тайным советом против королевы? Времени для подделки было вполне достаточно.

Спор о подлинности писем длится уже почти четыре с половиной столетия, он породил обширную литературу. Еще в XVIII веке жаловались на чрезмерное обилие сочинений на эту тему. Как правило, протестанты держались версии о подлинности, католические историки — о сфабрикованности писем и невиновности Марии Стюарт в убийстве Дарнлея. Стефан Цвейг в своей версии биографии шотландской королевы подчеркивал, что в тогдашней Шотландии не было гениального писателя, которому только и было бы под силу столь тонко, столь стилистически безупречно изобразить перипетии бурной, все сметающей страсти и способного вдобавок сочинить на заказ французские сонеты (тоже найденные в ларце), отражающие с такой правдивостью и изяществом переживания влюбленного и страдающего сердца. Кроме того, если бы лорды задумали такую подделку, они ввели бы в письма признания, рисующие в невыгодном свете королеву, а не создали бы образ мятущейся, сгоравшей от волнения и страсти женщины. Ведь свора шотландских лордов не состояла из Шекспиров, Бальзаков и Достоевских. С другой стороны, некоторые историки, особенно писавшие в прошлом веке, отмечали, что письма содержат признания, которые не сделала бы ни одна благоразумная женщина и тем более королева (сторонники подобной точки зрения явно не учитывали нравы и обычаи эпохи, к которой относятся документы из ларца). Наконец, в ряде новейших работ отмечалось отсутствие прямых доказательств того, что письма были написаны одной и той же женщиной и обращены к одному и тому же мужчине. Были разысканы французские тексты части писем, ранее известные лишь на англошотландском и латинском языках. Это вызвало споры о том, какие тексты являются оригиналами, а какие — копиями. Часть исследователей считала, что письма были раньше подделаны по-шотландски, а потом переведены на французский язык и латынь. Шотландские идиоматические выражения передавались механически, что приводило к потери смысла. Вместе с тем, в некоторых письмах прослеживается обратная связь — французские идиомы буквально переведены на шотландский язык. Считают, что некоторые написанные по-французски письма были адресованы Босвелу, но не доказано, что он знал французский язык. В отдельных письмах встречаются фразы и выражения, которые вряд ли могли принадлежать королеве, скорее, женщине более скромного общественного положения, чем адресат. Английский посол утверждал, что у Босвела была «другая жена» во Франции. Письма могли также быть написаны норвежкой Анной Трондсен, с которой Босвел был обручен. Ее почерк был, правда, не похож на почерк Марии Стюарт, но письма Анны Трондсен могли быть переписаны. Например, это могла сделать Мария Флеминг, жена одного из самых опасных врагов королевы, лорда Мейтланда, которого прозвали «шотландским Макиавелли». Она воспитывалась вместе с Марией Стюарт во Франции и ее подпись (сохранились образцы) почти неотличима от подписи королевы. А Мария Флеминг всецело находилась под влиянием мужа и во всем подчинялась ему.

В зависимости от того, признаются ли письма из ларца подлинными или (полностью либо частично) подложными, по-разному трактуется важный эпизод шотландской истории. Была ли Мария Стюарт соучастницей покушения на Дарнлея или одной из жертв взрыва? Был ли организатором покушения Босвел, или некоторые из лордов-заговорщиков, или, наконец, они вместе? Ведь даже о «преступной» страсти королевы к Босвелу стали говорить лишь после убийства Дарнлея. Не являлись ли сближение, а потом и брак королевы и Босвела, который в предшествующие годы зарекомендовал себя как верный ее союзник, мерой, продиктованной политическими мотивами? В зависимости от того или иного ответа на эти вопросы в ранг реальной политической истории выдвигается одна из версий убийства Дарнлея, а остальные оказываются виртуальной историей. Таких «развилок» воображаемой и реальной истории имеется много в любой биографии Марии Стюарт, в рассказах о тех двух десятилетиях, которые она провела в английских тюрьмах, прежде чем погибнуть на эшафоте (мы их коснемся в другой связи).

Послания из Фландрии

Вторая половина XVI столетия и особенно последние три десятилетия прошли под знаком вооруженного противоборства на европейской арене сил протестантизма и католической контрреформации. Правда, в Германии, бывшей до середины века основным полем этой борьбы, воцарилось неустойчивое равновесие между католическими и протестантскими княжествами, но главный театр военных действий переместился на запад — в Нидерланды, стремившиеся освободиться от иноземного господства. Этот конфликт запылал с неослабевающей силой в раздираемой религиозными войнами Франции. Он наложил отпечаток на всю политическую жизнь Англии, где значительная часть населения оставалась католической и даже поднимала восстания против протестантской королевы Елизаветы и где борьба католичества и протестантизма вскоре переросла в войну с могущественной державой Филиппа II. В этой борьбе испанский монарх мог опираться на другие силы габсбургского лагеря: на папство и иезуитский орден.

Сигналом к обострению борьбы послужила булла, обнародованная 25 февраля 1570 г. папой Пием V. В ней английская королева Елизавета I отлучалась от католической церкви, к которой она, впрочем, как протестантка и не принадлежала. «Мы объявляем, — заявлял римский первосвященник в этой булле, — указанную Елизавету еретичкой и подстрекательницей еретиков, и те, кто является ее приверженцами, также осуждаются и отделяются от христианского мира… Мы лишаем указанную Елизавету ее мнимых прав на королевство и всех остальных прав… Мы приказываем и запрещаем всем и каждому из ее дворян, подданных и народа и кому бы то ни было оказывать любое повиновение ее властям, ее приказам или ее законам». На протяжении последующих тридцати с лишним лет Англия, которую католический лагерь оказался не в силах покорить вооруженным путем (посылка испанской Непобедимой армады и других армад окончилась полной неудачей), стала ареной непрерывной цепи заговоров и подготовки покушений на королеву.

Кто же был организатором всех этих заговоров? Лагерь контрреформации? Но еще почти сто лет тому назад известный английский историк М. Юм в книге «Измена и заговоры» (Лондон, 1901 г.) писал, что «обвинения, которые повторял почти каждый историк со времен Елизаветы, приписывая католикам широко распространенные и многочисленные заговоры с целью убийства королевы, в большой мере не подтверждены серьезными доказательствами… Обычной практикой — это являлось политикой английского правительства в то время — было очернить характер и способы действий национального врага насколько только возможно». Высказанное М. Юмом сомнение было поддержано многими другими историками. «Стало своего рода модой, — писал профессор Эдинбургского университета Г. Доналдсон в книге „Первый судебный процесс шотландской королевы Марии Стюарт“ (Нью-Йорк, 1969), — утверждать, что все католические заговоры… были сфабрикованы английским правительством». Сомнение в правильности официальной версии было превращено католическими авторами в утверждение, будто бы имеются неопровержимые свидетельства, что все эти заговоры были правительственной провокацией. Так возникла католическая версия заговоров, несовместимая с прежней, протестантской. Католическая историографическая версия имеет прототип в созданной современниками католической исторической версии, которая была, однако, значительно менее разработана и распространена, чем противостоящая ей концепция. Сложность или даже в ряде случаев невозможность установления истины усугубляется тем, что имелись заговоры, несомненно, сфабрикованные правительственными провокаторами, и наряду с ними сохранилось немало свидетельств активной подрывной деятельности католических агентов, особенно иезуитов. У некоторых из конспираций из-за очевидности их характера нет различных версий, но это не исключает сомнения в отношении остальных заговоров, у которых такие версии имеются.

Для одних версий основополагающим был ответ на вопрос: кто организовывал заговор — католическая или протестантская сторона. Для других — был ответ на другой вопрос: существовал ли вообще заговор или он являлся плодом вымысла руководителей правительства. Наконец, для третьих — было ли объявление подготовки покушения и само покушение делом фанатика-одиночки, или, напротив, он имел скрытых пособников, или за его спиной стояли люди, руководившие его действиями.

К числу конспираций, основой которых является ответ на вопрос, был ли он заговором католической контрреформации или елизаветинского правительства, является знаменитый заговор Ридольфи. Протестантская версия его была обнародована в заявлениях английских властей, а католическая наиболее подробно изложена известным историком, членом иезуитского ордена Ф. Эдвардсом в книгах «Опасная королева» (Лондон, 1964), «Счастливый случай. Томас Говард, Четвертый герцог Норфолк и заговор Ридольфи. 1570–1572» (Лондон, 1968), «Роберт Парсонс. Биография иезуита елизаветинской эпохи. 1546–1610» (Сент-Луис, штат Миссури, 1994).

Согласно протестантской версии все началось с интриг флорентийского банкира, агента папы и испанского короля, Роберто Ридольфи, имевшего широкие связи в Англии. Он посещал испанского посла в Лондоне дона Герау Деспеса, был хорошо знаком с католическим епископом Джоном Лесли, послом Марии Стюарт при английском дворе и герцогом Норфолком. Английские власти подозревали банкира в оказании поддержки восстанию католиков в северных графствах и даже содержали под арестом. Около 25 марта 1571 г. Ридольфи было разрешено покинуть страну. Он уехал с секретными письмами от Марии Стюарт и герцога Норфолка. В случае получения денежной субсидии герцог обещал поднять восстание и держаться сорок дней до высадки в Англии шеститысячной испанской армии. Целью заговорщиков было низвержение и убийство королевы Елизаветы.

А еще примерно через месяц в апреле 1571 г. английские таможенники задержали в Дувре молодого фламандца Шарля Байи, состоявшего в штате шотландского посольства. Он бегло говорил по-английски, умело принимал любое обличье и легко обходил бдительность таможенных властей. Но на этот раз удача изменила фламандцу. Его багаж был подвергнут тщательному досмотру, и в нем обнаружено мятежное, по критерием того времени, сочинение, изданное во Фландрии, и какие-то бумаги с зашифрованным текстом. Имена адресатов были закодированы цифрами 30 и 40. При допросе Байи уверял, что его просто попросили доставить письма, о содержании которых ему ничего не известно, не знает он также, кто скрывается под цифрами 30 и 40. Однако при более детальном обыске выяснилось, что Байи лгал — при нем нашли шифр к привезенной им корреспонденции. Но имена адресатов, обозначенных цифрами, так и оставались невыясненными.

Политическая обстановка в стране в этот момент была очень напряженной. В северных графствах было недавно подавлено католическое восстание, главари которого предполагали свергнуть Елизавету и возвести на английский престол шотландскую королеву Марию Стюарт, которая после вооруженного столкновения со своими мятежными поданными бежала в Англию и содержалась там под арестом. Сторону Марии тайно принял один из самых знатных английских аристократов — Томас Говард, Четвертый герцог Норфолк. О его деде и прадеде уже говорилось выше в связи с их возможной ролью в убийствах сыновей Эдуарда IV, отец же его, известный поэт граф Серрей был казнен в правление Генриха VIII. Норфолк, который был родней английской королеве (ее мать Анна Болейн была из рода Говардов), рассчитывал, женившись на Марии, занять шотландский, а может быть, и английский престол. Узнав об этих планах, разгневанная Елизавета приказала посадить герцога в Тауэр, а потом перевела его под домашний арест (против Норфолка не было прямых улик). Но он, оставаясь протестантом, стал вместе с Марией Стюарт центром притяжения для католических сил, враждебных Елизавете.

Формально Мария Стюарт еще признавалась королевой Шотландии и у нее даже, как мы знаем, имелся посол при английском дворе, епископ Джон Лесли. Сочинение этого самого Лесли, недвусмысленно обосновывавшее притязания Марии Стюарт на английскую корону, и нашли, помимо шифрованной корреспонденции, в багаже Шарля Байи. При допросе фламандца губернатором южных портов сэром Уильямом Кобгемом присутствовал его брат Томас, тайно принявший католичество. Байи успел обменяться с ним многозначительными взглядами. Уильям Кобгем, не теряя времени, поспешил с захваченными бумагами к главному королевскому министру Уильяму Сесилу, лорду Берли. Однако по дороге Томас Кобгем заявил брату, что если бумаги попадут в руки властей, герцог Норфолк — конченный человек, и умолял не торопиться с их передачей Сесилу. Уильям Кобгем заколебался, сообразив, что в бумагах содержались сведения о заговоре, организованном итальянским банкиром Ридольфи, с которым сам губернатор был ранее связан; и, опасаясь, как бы эта связь не выплыла наружу, Кобгем решил, что предавать конфискованную корреспонденцию правительству явно не в его интересах и даже представляет для него серьезную угрозу. Но скрыть свою добычу от Сесила, который все равно через его многочисленных шпионов узнал бы о перехваченной переписке, было еще опаснее. Не зная, что предпринять, Кобгем, в конце концов, пошел на хитрость. Корреспонденция была спешно отослана послу Марии Стюарт епископу Лесли, к штату которого принадлежал Байи, с вежливой просьбой явиться на следующий день к губернатору и вместе с ним прочесть полученные письма. Иначе говоря, Лесли получил время для подмены бумаг.

Епископ сразу же ринулся к испанскому послу дону Герау Деспесу. Началась лихорадочная работа. Письма, которые привез Байи, были подменены другими, написанными тем же шифром. Для придания правдоподобия в текст подложных писем были включены многочисленные выпады против Елизаветы, но опущено все, что могло навести на мысль о существовании антиправительственного заговора. В пакет была даже вложена часть настоящих писем, не содержащих компрометирующих сведений. Подлинные же письма были отправлены тем, кому они были адресованы, — прежде всего герцогу, Норфолку. Теперь Кобгем мог послать фальшивую переписку лорду Берли, а Лесли, играя свою роль, даже потребовал возвращения адресованных ему писем, на которые распространялась неприкосновенность дипломатической корреспонденции.

Лорд Берли если и был обманут, то только наполовину. Его шпионы во Фландрии уже донесли ему о ведущейся подготовке к какому-то заговору. Кроме того, министр был поражен наглым тоном, в каком было выдержано сочинение Лесли в защиту притязаний Марии Стюарт. Более того, в трактате Лесли содержались недвусмысленные намеки, что пленная королева займет не только шотландский, но и английский престол, причем не в качестве наследницы Елизаветы (как заявляла сама Мария), а взамен нее. Но Сесил ничем не выдал своих подозрений, предпочитая, чтобы до времени его считали одураченным.

Главным козырем министра было то, что под арестом находился, видимо, немало знавший Байи. Настойчивость, с которой епископ Лесли стремился добиться освобождения фламандца как служащего шотландского посольства, лишь укрепила Сесила в уверенности, что у Байи находится ключ к тайне. Посланцы от Лесли, которые пытались проникнуть к Байи, содержавшемуся в лондонской тюрьме Маршалси, перехватывались сторожами.

Байи не знал, какой линии ему держаться на предстоящих допросах. Однажды ночью в темную сырую камеру, где на вязанке соломы лежал он, тщетно пытаясь заснуть, был помещен новый заключенный. Фламандец с радостью узнал в нем своего знакомого, Уильяма Герли, высокочтимого среди католиков за бесстрашную защиту истинной веры. Единственно, чего не знал фламандец в биографии своего уважаемого друга, принимавшегося арестованными католиками за несчастного страдальца, с которого ни днем, ни ночью не снимали тяжелые цепи, — это то, что он уже не первый год состоял в штатах английской секретной службы, подвизаясь в последнее время преимущественно в роли тюремного шпиона и провокатора. Лорд Берли характеризовал его как «джентльмена, обладающего высокими достоинствами, мудростью и образованием, большим опытом… Он хорошо известен Ее Величеству, которая благосклонно относится к нему». Письма Герли действительно свидетельствуют, что он получил основательное образование. По его утверждению, он хорошо знал несколько иностранных языков. Впоследствии он пошел в гору, его стали посылать за границу как дипломата. Герли внушал всем, что у него были родственные связи с лордом Нортумберлендом, одним из вождей английских католиков, хотя возможно, что это было частью легенды, придуманной шпионом для пользы службы. Известно также, что он в прошлом неоднократно преследовался властями, только не за верность католической вере, а за различные уголовные преступления, включая даже занятие пиратством без разрешения правительства.

Завоевав доверие Байи, Герли сумел также обвести вокруг пальца и посланца епископа Лесли. Через Герли шотландскому послу удалось наладить, наконец, переписку с Байи, которая предварительно' прочитывалась в ведомстве лорда Берли. Однако однажды Герли проговорился, назвав участников недавнего католического восстания «мятежниками», как их именовали в правительственных заявлениях и он сам в тайных доносах начальству. Байи понял, что перед ним — вражеский агент. Тогда Байи доставили к Берли, который потребовал от него расшифровать переписку. Байи сослался на то, что потерял ключ к шифру. Фламандца перевели в Тауэр, где подвергли пытке, впрочем, не очень суровой, по понятиям того жестокого времени. Берли по-прежнему не считал пытку наилучшим средством добыть у фламандца нужные сведения.

Было решено повторить трюк с Герли. В камеру фламандца подсадили другого правительственного агента, под именем доктора богословия Стори, призывавшего в своих сочинениях к убийству Елизаветы. Роль Стори сыграл некий Паркер, похитивший богослова в Нидерландах и доставивший в Англию, а может быть, тот же Герли! Свет проникал в казематы Тауэра очень слабо, и Байи мог не узнать своего недавнего приятеля. Мнимый доктор насоветовал Байи, который со страхом ожидал новой пытки, выразить готовность перейти на службу к лорду Берли, сообщив ему ключ к шифру, который и так уже (это стало известно Стори от надежных людей) сумел узнать секрет, и, таким образом, не только избавиться от жесточайших мучений, но еще и послужить католической вере. Байи так и поступил и, лишь когда его предложение услуг было с пренебрежением отвергнуто, понял, что с головой выдал своих доверителей. Но Байи уже не представлял для лорда Берли никакого интереса. Его еще некоторое время продержали за решеткой, а потом выслали из страны.

Байи выдал все, что знал, но знал он далеко не все. И, главное, ему были неизвестны имена, фигурировавшие под кодовыми обозначениями 30 и 40. Кто скрывался под ними, мог ответить только епископ Лесли. Лорд Берли сначала попытался действовать по оправдавшей себя схеме. С Лесли установил связь Герли, о подлинной роли которого посол Марии Стюарт, естественно, не имел ни малейшего представления. Но сколько ни потрясал великомученик кандалами и сколько ни сочувствовал ему Лесли, посол не видел причины, почему он должен сообщить Герли имена 30 и 40. Поскольку другого знающего эти имена человека — испанского посла Деспеса — тронуть было невозможно, оставалось применить силу в отношении Лесли, пост которого как дипломатического представителя Марии Стюарт давал лишь видимость защиты. Тайный совет отдал приказ об аресте Лесли. Тот попытался выпутаться с помощью новой лжи, уверяя, что 30 обозначало испанского посла, а 40 — Марию Стюарт, что письма, адресованные им, он сжег, но в них содержались лишь советы по борьбе против противников королевы в Шотландии. Берли, которому его шпионы передавали слухи о готовившемся заговоре, не сомневался, что епископ лжет, но у него не было доказательств.

Помог счастливый случай. Мария Стюарт, находившаяся в близком родстве с правящей династией Валуа и могущественным семейством лотарингского герцога Гиза, получала от Франции субсидию в 600 фунтов стерлингов для борьбы с ее врагами в Шотландии. По просьбе Марии деньги были переданы французским послом герцогу Норфолку, который обещал содействие в их доставке по назначению. В самом этом согласии герцога еще нельзя было усмотреть государственной измены. Выполняя обещание, Норфолк приказал своему доверенному секретарю Роберту Хикфорду переслать эти деньги в графство Шропшир управляющему северными поместьями герцога Лоуренсу Бэннистеру, чтобы тот переправил их далее к шотландским лордам, державшим сторону Марии Стюарт. Главное, однако, — в мешок с золотом были вложены зашифрованные письма. Хикфорд попросил направлявшегося в Шропшир купца Томаса Брауна из Шрюсбери прихватить с собой небольшой мешочек с незначительной суммой в серебряной монете для передачи Бэннистеру. Купец охотно согласился выполнить просьбу: это был распространенный в то время способ пересылки денег. Но по дороге у Брауна возникли подозрения, уж очень тяжелым оказался мешок. Купец сломал печать и обнаружил в мешке крупную сумму в золоте и шифрованные письма. Зная, что Норфолка только недавно выпустили из Тауэра, где его содержали по подозрению в государственной измене, Браун повернул обратно в Лондон и передал денежный мешок и письма прямо в руки главного министра лорда Берли.

Получив эту добычу, Берли немедленно начал действовать. Хикфорд сразу же был арестован, но клялся, что не знает ключ к шифру. Зато другой приближенный Норфолка в испуге выдал существование тайника в спальне своего господина. Прибывшие туда посланцы Тайного совета обнаружили в тайнике письмо, где детально излагались планы антиправительственного заговора. После этого и Хикфорд, осознав бессмысленность дальнейшего запирательства, открыл ключ к шифру писем, отправленных в Шропшир. Теперь было уже несложно разгадать, кто скрывался под цифрами 30 и 40 в корреспонденции, привезенной Байи из Фландрии. Той же ночью Норфолк был арестован. Вначале он все отрицал, но поняв, что только полным признанием он может надеяться спасти жизнь, стал давать подробные показания.

Теперь можно было предъявить обвинения и епископу Лесли. Этот чревоугодник и поклонник прекрасного пола (ему приписывали несколько незаконных детей) не стал долго упрямиться, когда ему прозрачно намекнули, что он будет не первым католическим священником, отправленным на эшафот. «Глупо скрывать правду, если дело раскрыто», — нравоучительно заметил при этом почтенный прелат и заодно выдал многие другие секреты шотландской королевы, подтвердив, в частности, обвинение, что именно она организовала убийство своего второго мужа. Более того, епископ к этому присовокупил, что ему доподлинно известно об убийстве Марией и ее первого мужа, французского короля Франциска II, а также о попытке таким же путем избавиться от третьего мужа — Босвела, в чем ее не обвиняли даже самые яростные враги. Затем Лесли как духовное лицо настрочил Марии послание, в котором рекомендовал ей уповать на милости английской королевы и в дополнение ко всему составил льстивую проповедь в честь Елизаветы. «Этот поп — живодер, страшный поп!», — вскричала в ярости Мария, узнав о некоторых — далеко не всех — коленцах, которые выкидывал ее посол. Освобожденный от забот о собственной грешной плоти Джон Лесли мог с философским спокойствием наблюдать за казнью 2 июня 1572 г. герцога Норфолка в Тауэре. Епископ при том не утаил своего мнения, что участь Норфолка была бы не лучшей, если бы он женился на Марии Стюарт. Самого же Лесли, вскоре выпущенного из Тауэра и эмигрировавшего во Францию, ждали дальнейшие приключения на службе новых хозяев. А так как интересы его нанимателей часто находились в остром противоречии, Лесли не раз уличали в исполнении обязанностей шпиона-двойника, обвиняли в подделке государственных бумаг, воровстве и других столь же достохвальных деяниях.

В отличие от протестантской историографической версии, опиравшейся на правительственную точку зрения, католическая версия не имела подобного разработанного прототипа и приводит только отдельные скептические голоса современников событий. Ее сторонники использовали то обстоятельство, что наличие политической провокации признавала и традиционная версия, правда, не в подстрекательстве к заговору, а в способах его раскрытия — побуждению заговорщиков (Байи) к признанию того, что им было известно. Католическая же версия отводила правительственной провокации основную роль в организации заговора. Эта версия сводится, в основном, к следующему. Флорентиец Роберто Ридольфи и состоящий в свите епископа Лесли фламандец Байи были с самого начала агентами английской секретной службы. Что могло побудить итальянского банкира играть эту провокаторскую роль? Вероятнее всего, крупные денежные вклады в различные торговые предприятия, которые были бы конфискованы при отказе сотрудничать с ведомством лорда Берли. Роберто Ридольфи ездил к римскому папе, к Филиппу II и испанскому наместнику в Нидерландах герцогу Альбе и всюду получал отрицательные ответы на свои заманчивые предложения. Альба заметил при этом, что замышляемый заговор обречен на неудачу хотя бы уже потому, что в тайну посвящено слишком большое количество людей. Тем не менее Ридольфи и его посланец Байи, о прибытии которого в Дувр были заранее осведомлены английские власти, форсировали подготовку заговора, точнее, делали вид, что завершают такую подготовку. Надо учесть, что находившаяся под стражей Мария Стюарт и содержащийся под домашним арестом Норфолк могли знать об этих приготовлениях, в основном, только то, что им сообщал Ридольфи. Он вполне мог извещать их, что другая сторона — Мария Стюарт или Норфолк — заканчивают приготовления к выступлению. Сомнение вызывает и подлинность писем, привезенных Ридольфи из Англии от имени Марии Стюарт и герцога Норфолка. Банкир представил лишь расшифрованные копии этих писем. В письме Норфолка содержатся географические ошибки, которые вряд ли мог сделать сам герцог. Смелый и решительный тон письма Норфолка плохо вяжется с колеблющейся позицией герцога, которая известна из его подлинных писем. Также неправдоподобна откровенная поддержка Норфолком католицизма, который даже на эшафоте утверждал, что никогда не давал согласия на мятеж и вторжение испанцев, отверг «папу и его религию». Такой же фальшивкой, как письма Норфолка и Марии Стюарт, являлись известные только в копиях верительные грамоты, которые привез Ридольфи от шотландской королевы и герцога.

Согласно традиционной (протестантской) версии полное раскрытие заговора произошло, как выразился прокурор на процессе Норфолка, благодаря «чудесной случайности» — посылке секретарем герцога Хикфордом управляющему северными имениями Бэннистеру через посредство купца Томаса Брауна французского золота и зашифрованных писем для передачи шотландским лордам — сторонникам Марии Стюарт. Показания арестованных слуг герцога позволили отождествить его с лицом, скрывающимся под кодовым обозначением 40. Неясно, зачем было снова обозначать герцога цифрой 40, как в корреспонденции, привезенной из Фландрии, подвергая его тем самым смертельной опасности. Хикфорд не был хорошо знаком с Брауном, и непонятно, как он мог рискнуть пересылать с ним письма такой важности. Как Браун сразу же определил, что в запечатанном мешке лежит не 50 фунтов стерлингов в серебряной монете, а золото на значительно большую сумму? Ведь один фунт стерлингов в золоте весил во много раз меньше, чем в серебре. Допустим, это можно объяснить опытностью купца. Но быстрота, с которой он доставил мешок членам Тайного совета, свидетельствует о том, что у Брауна был опыт не только в определении по весу количества серебряных и золотых монет. Очень вероятно и то, что шифрованные письма были вложены в мешок только после того, как он попал в руки властей.

Слуги герцога Хикфорд и Бэннистер явно были не участниками, а жертвами провокации. Самые полные и чистосердечные признания не спасли их от приговора к жуткой «квалифицированной» казни (правда, не сохранилось документов о приведении приговора в исполнение). Другое дело — роль, сыгранная доверенным слугой герцога Уильямом Баркером, который принимал активное участие во всей истории с посылкой денег. Именно Баркер дал наиболее убийственные показания против Норфолка. Приговоренный судом к смерти за государственную измену Баркер уже 2 февраля 1572 г. получил королевское прощение. Причины такого почти молниеносного милосердия более, чем очевидны… Из показаний Хикфорда явствует, что Баркер ведал перепиской Норфолка с шотландской королевой. Как и Ридольфи, Баркер мог представить каждому из главных персонажей драмы намерения остальных в ложном свете.

О том, что Баркер был правительственным агентом, говорит и тот факт, что в руки властей попали едва ли не все письма, которыми обменивались Норфолк и Мария Стюарт, а также письма, присланные из-за границы Ридольфи, включая послание папы Пия V. Об этом послании Норфолк говорил, что оно было по форме ответом на его письмо римскому первосвященнику, которое он, герцог, и не думал посылать. Оно, следовательно, было также подделано Ридольфи. Норфолк не отрицал, что встречался с банкиром, но утверждал, что вел с ним переговоры исключительно по денежным делам. Он не отрицал, что ему были адресованы письма с обозначением адреса как 40, но уверял, что это были совсем другие письма и что Баркер, которого он именовал предателем, а также бежавший за границу секретарь епископа Лесли Кэтберт могли, зная шифр, вписать в эту корреспонденцию все, что им вздумается. Норфолку на суде было брошено обвинение, что он ничего не сообщил властям об этой переписке, но, может быть, ему нечего было сообщать.

Еще одно противоречие традиционной версии. Согласно правительственным разъяснениям, губернатор южных портов сэр Уильям Кобгем совершил акт измены, позволив Лесли и дону Герау Деспесу скрыть подлинные письма, привезенные Байи, и заменить их подложными, что и было установлено в ходе дальнейшего развития событий. Берли, бывало, прощал своих врагов, когда они переставали быть опасными, но он не знал снисхождения к участникам заговоров против Елизаветы. Правда, Кобгем подвергся наказанию, но такому, как если бы он совершил лишь мнимое преступление, которое в интересах правительства было выгодно выдать за действительное. Кобгема сначала содержали под арестом в доме самого Берли. 19 октября 1571 г. главный министр писал графу Шрюсбери (которому Елизавета приказала стать тюремщиком Марии Стюарт): «Милорд Кобгем находится как арестант в моем доме, иначе его надо было заключить в Тауэр. Я очень любил его и потому огорчен совершенным им преступлением». Несколько позднее, правда, Кобгема все же перевели в Тауэр, но там для различных заключенных имелись и разные помещения — от темных сырых казематов до роскошных дворцовых покоев, в которых нередко размещались сама королева и ее свита. Вскоре же Кобгема вообще освободили и… вернули на пост губернатора южных портов, который наверняка не доверили бы действительному врагу существующего режима. Задачей английской секретной службы, по всей видимости, было подбросить опасные письма епископу Лесли, причем таким образом, чтобы и он сам, и все остальные участники драмы считали несомненным, что именно шотландский посол сумел спасти из рук английских разведчиков роковую корреспонденцию. Это и было целью комедии с подменой якобы подлинных писем, сфабрикованных английской секретной службой, на поддельные письма, сочиненные Лесли и испанским послом.

Доказательством в пользу такого хода событий служит то, что брат Уильяма Кобгема Томас, который якобы и убедил губернатора согласиться на подмену писем и был тайно сочувствующим католикам или даже перешедшим в католичество, являлся наверняка правительственным шпионом. Он замаливал таким путем грехи молодости, вроде — подобно своему собрату Герли — занятия пиратством без разрешения властей. В конце 1570 г. Томаса Кобгема освободили из Тауэра, где он близко познакомился с Норфолком и даже успел назанимать денег под поручительством герцога. Как явствует из служебной переписки, освобождение Томаса Кобгема было прямо связано с намерением использовать его в интересах секретной службы. При разговоре Томаса с братом, когда он уговаривал того дать время подменить корреспонденцию, присутствовал Френсис Берти, состоявший в свите Лесли и вызвавшийся отнести роковые письма к своему номинальному хозяину — шотландскому послу. Имеются косвенные свидетельства в пользу того, что и Берти был правительственным шпионом.

Есть и другие соображения, приводимые в исторической литературе, в пользу католической версии. При этом остаются в стороне доводы, что иезуитский орден якобы никогда не организовывал покушений на Елизавету, а лишь теоретически обсуждал такую возможность (как уверяет Ф. Эдвардс в своей упомянутой выше версии биографии иезуита Парсонса). Но сказанного достаточно, чтобы стали ясными основные контуры католической версии и то, как она противостоит протестантской.

Опустим ряд других заговоров, принцип версий которых заключался в разных ответах на вопрос: правительство Елизаветы или силы католической контрреформации были организаторами этих конспираций. Упомянем лишь в немногих словах о заговоре доктора Парри. Он отправился на континент по поручению Берли, чтобы следить за английскими католиками-эмигрантами. После короткого возвращения на родину, во время которого Парри попал в тюрьму по обвинению в покушении на убийство одного из своих кредиторов, вернулся во Францию и стал обхаживать влиятельных иезуитов, регулярно осведомляя об этом лорда Берли. В 1584 г. Парри приехал в Англию с поручениями от иезуитского ордена. Удачливый агент был принят самой королевой и избран благодаря влиянию двора в парламент. Но новый член палаты общин предложил другому английскому шпиону… организовать убийство Елизаветы. Его собеседник не медля донес начальству. Парри был арестован и приговорен к «квалифицированной» казни и 2 марта 1585 года погиб на плахе. Страна отпраздновала раскрытие очередного заговора. Было ли это в действительности иезуитским покушением на жизнь Елизаветы или провокацией английской службы, которую возглавлял в те годы под общим руководством лорда Берли такой опытный и искусный мастер шпионажа, как Френсис Уолсингем?

Измена или провокация

Оставим позади еще два десятилетия и в истории начала XVII века остановимся на попытке дворян-католиков взорвать здание парламента во время нахождения в нем преемника Елизаветы Якова I, на знаменитом «пороховом заговоре».

5 ноября — «день Гая Фокса», день, когда в 1605 году был арестован исполнитель этого замысла. Он до сих пор является любимым праздником английских школьников, прерывая череду скучных учебных занятий, непрерывно продолжающихся от начала учебного года до Рождества. В этот день сжигают чучело Фокса (а кое-где и римского папы), пускают фейерверки, вызывающие большую тревогу у пожарных, и желающие могут наблюдать торжественную церемонию, ежегодно проводимую уже почти четыре сотни лет. Традиция требует, чтобы началу парламентской сессии предшествовала символическая сцена: представитель палаты лордов — «носитель черного жезла» в сопровождении стражи из Тауэра, одетой в красочные средневековые костюмы, должен обойти подвалы Вестминстера, проверяя, не подложены ли в них бочки с порохом. Конечно, после изобретения электричества исчезли свечи в руках у стражников, и сами участники церемонии не замедляют шагов, явно не рассчитывая обнаружить следы готовящегося преступления. (Правда, и в наши дни была попытка ирландских террористов взорвать правительственные помещения.) Любопытно, однако, что такое же отсутствие любопытства, как у современной стражи, проявили лорд-камергер и его свита, когда осматривали подвалы в далеком ноябре 1605 года…

Пороховой заговор возник как следствие краха надежд на то, что вступление в 1603 г. на престол Якова — сына Марии Стюарт, почитавшейся мученицей за веру, приведет к отмене репрессивных законов против католиков, резко ограничивавших их права.

Пороховому заговору предшествовал окончившийся неудачей так называемый «побочный заговор», ставивший целью замену на троне Якова другим кандидатом, более устраивавшим английских католиков.

Пороховой заговор был организован на крутом спаде второго агрессивного прорыва международной контрреформации, растянувшегося на всю вторую половину XVI века (первый относится к 30–50 годам того столетия, начало же следующего этапа резкого обострения вооруженной борьбы, центром которого как и первого, стала Германия, приходится уже на 20–40 гг. XVII века). Пока же два главных антагониста — Испания и Англия, наконец, заключили мир и сделали первые шаги к сближению. Это привело к тому, что надежды английских католиков побудить Испанию к новому вооруженному вмешательству в их пользу окончились ничем. Мадрид на просьбы об интервенции отделался только неопределенными обещаниями. Единственной силой в католическом лагере, которая не оставляла планов на возвращение еретической Англии в лоно истинной веры, был орден иезуитов. С другой стороны, главному государственному министру Англии, сыну лорда Берли Роберту Сесилу, награжденному в числе других почестей титулом лорда Солсбери, было выгодно преувеличивать католическую угрозу для сохранения репрессивных законов и укрепления своего собственного положения как проверенного защитника протестантских интересов. Однако, если в планы хитрой лисицы Сесила и входило провоцирование или фабрикация католического заговора, он должен был быть представлен не как следствие, очевидно, ослабевшей угрозы со стороны Мадрида, а результатом злоумышления католиков внутри страны: разумеется, при соучастии международной контрреформации в лице иезуитского ордена, да еще и эмигрантов во Фландрии, имевших там свой полк на испанской службе, который можно было за короткий срок высадить на британской территории.

В правление Елизаветы слабым местом католиков было то, что их считали агентами главного врага Англии — испанцев. Теперь же на трон вступил король-шотландец, которого в народе считали иностранцем. Очень непопулярными были привезенные им фавориты. Возникла возможность выступить под национальным флагом, быстро перебросить в Англию эмигрантский полк из Фландрии в поддержку восставших и создать католическое правительство под видом регентства при одном из сыновей устраненного Якова. Опорой нового режима должно было послужить и собранное ополчение католического дворянства. Сейчас эти планы кажутся фантазией, но заговорщики — люди деловые и решительные, возможно, лучше разбирались в обстановке, чем историки, создающие свои труды через три-четыре столетия после событий. Конечно, если это были действительные намерения заговорщиков, а не те, которые они лишь формально объявляли своей целью или их им лишь приписывало правительство.

В ноябре 1603 г. в доме богатого католического дворянина Роберта Кетсби собрались несколько его друзей и родственников, среди которых особую активность проявлял Томас Винтер, родом из графства Вустер. Было решено начать приготовления к заговору. Винтера послали в Мадрид, заручиться помощью со стороны испанского двора. Но Испания в то время была близка к заключению мира с Англией, и от Винтера отделались ничего не значившими разговорами. В апреле 1604 г. Винтер вернулся фактически с пустыми руками. Он привез с собой Гая Фокса, уже давно поступившего на испанскую службу и состоявшего в рядах эмигрантского полка во Фландрии. Фокс оказался верным и деятельным исполнителем планов Кетсби и других главарей заговора. В их число вошел Томас Перси из аристократического рода, знаменитого в истории Англии. Перси был двоюродным братом и управляющим имениями графа Нортумберленда, самого знатного из католических вельмож. Через две или три недели после возвращения Винтера Кетсби заговорщики собрались в его доме на Стренде, в самом центре Лондона, и дали на молитвеннике клятву не отступать от своих планов. В соседней комнате их ожидал иезуит отец Джерард, скрывавшийся, как и его собратья, от властей и часто менявший свои потайные убежища. Он отслужил мессу, Кетсби и его сообщники приняли причастие. Формально Джерард не присутствовал на совещании и ему ничего не сообщили о планах заговорщиков. Но надо быть очень наивным человеком, чтобы поверить последующим уверениям иезуитов, будто они ничего не знали о намерениях конспираторов и что кое-что им стало известно лишь впоследствии, но они должны были молчать, будучи связаны тайной исповеди…

Палата лордов, куда при открытии парламентской сессии собирался прибыть король, была расположена на втором этаже двухэтажного здания. А нижний этаж был сдан одному купцу под склад с углем. В расположенных поблизости домах, принадлежавших казне, проживали парламентские служащие. Томас Перси сумел арендовать наиболее удобно расположенный дом, хозяин которого, так же как и он, служил в дворцовой страже. В нем поселился Фокс, фигурировавший в качестве слуги по фамилии Джонсон. Позже заговорщикам пришлось вытерпеть немало сложностей при аренде первого этажа и подвала дома самой палаты лордов. Дело несколько раз находилось на грани срыва, но в конце концов все устроилось. Порох перевозили по Темзе в первое из арендованных помещений, а оттуда — в подвал дома палаты лордов. Осенью 1605 г. заговорщики завершили приготовления, закупили лошадей для будущего католического ополчения. Все это требовало больших трат, и для пополнения средств Кетсби вовлек в руководство заговором новых людей. К числу заговорщиков принадлежал и знаменитый драматург Бен Джонсон, хотя неясно, не действовал ли он при этом по поручению английской секретной службы. Менее чем за месяц до раскрытия заговора, 14 октября, к нему примкнул Френсис Трешам, кузен Кетсби и Томаса Винтера. Он решился на этот шаг после серьезных колебаний.

В субботу, 26 октября вечером лорд Монтигл, близкий знакомый Кетсби и Винтера, неожиданно отправился ужинать в свой загородной замок Хотсон, который он получил в качестве приданого своей жены Елизаветы Трешам, родной сестры Френсиса Трешама. Монтигл был замешан в антиправительственных конспирациях, но после вступления на престол Якова объявил в письме к королю о желании принять англиканство. После этого ему были возвращены ранее конфискованные владения и его сделали членом палаты лордов. Монтигл, чего не знали заговорщики, стал пользоваться личным покровительством Роберта Сесила.

На ужине в замке Хотсон присутствовал в качестве гостя Томас Уорд, примкнувший к заговору, хотя не принесший еще присяги. Неожиданно вошел паж, державший в руке письмо, которое, по его словам, было передано ему для его господина. Монтигл сломал печать и попросил Уорда вслух прочесть принесенное послание. Оно содержало предостережение в осторожно сформулированных, туманных фразах. Монтиглу советовали, если ему дорога жизнь, не присутствовать на открывающейся вскоре парламентской сессии, так как Бог и люди решили покарать нечестие «страшным ударом». Все присутствовавшие были поражены угрожающими намеками. Монтигл встал из-за стола, приказал немедля оседлать лошадей и поскакал в Лондон. В 10 часов вечера он прибыл в здание правительства Уайт-холл, где Сесил проводил совещание с лордами-католиками. Присутствовавшие прочитали письмо и решили, сохраняя все дело в строжайшей тайне, ничего не предпринимать вплоть до ожидавшегося возвращения короля, который был на охоте в окрестностях столицы.

Монтигл, однако, не скрыл решения лордов от Уорда, уже знакомого с содержанием письма. Уорд поспешил поставить в известность об этом Кетсби. Но упрямый руководитель заговора не хотел признать игру проигранной. Он подозревал, что письмо к Монтиглу послал Френсис Трешам, который только что получил богатое наследство и еще менее, чем раньше, не скрывал своего неверия в успех заговора. Кетсби вызвал для переговоров Трешама и решил без колебания заколоть его кинжалом, если в ходе беседы выяснится, что тот был автором письма к Монтиглу. Трешам с негодованием отверг это предположение и подтвердил свое отрицание клятвой на молитвеннике. Кетсби, чтобы дополнительно проверить Трешама, попросил у него крупную сумму — 200 фунтов для закупки оружия и лошадей, Трешам вскоре доставил 90 фунтов, ссылаясь на то, что больше не мог достать за столь недолгий срок. Он прямо заявил, что, по его мнению, заговор раскрыт, Кетсби надо немедленно бежать во Францию, и предлагал даже предоставить в его распоряжение свою яхту. 3 ноября Томас Винтер получил еще более тревожные сведения: вернувшийся в Лондон король отдал приказ обыскать подвал под зданием палаты лордов. Кетсби и теперь еще не хотел поверить в провал заговора. Он оставался в столице. В тревожном ожидании заговорщики держали наготове лошадей на случай бегства, чтобы в любой момент можно было добраться до центральных графств, которые должны были стать центром восстания.

Вечером того же дня около здания палаты лордов появились лорд-камергер Сеффолк и Монтигл. Они зашли в подвал, где за ними внимательно наблюдал Фокс. Сеффолк спросил, кто он такой и что это за груды угля. Фокс ответил, что является слугой мистера Перси, которому принадлежит сваленный здесь уголь. Сеффолк пошутил что-то на тему о больших приготовлениях к рождественским праздниками, и лорды, продолжая весело смеяться, удалились. После обхода Сеффолк явился к королю, сообщив о большом количестве угля в подвале дома, где Перси так редко бывает. Лорда-камергера поразила также внешность Фокса, по его словам, «высокого парня, способного по виду на отчаянные поступки». Но внешне все оставалось спокойным, и заговорщикам казалось, что ни Яков, ни Сесил не подозревали об ожидающем их на следующий день.

Фокс отправился снова в подвал с фонарем, свет от которого не был виден снаружи. Он подготовил шнур, который должен был зажечь в заранее назначенный срок. Пока огонь добрался бы до бочонков с порохом, у Фокса оставалось бы достаточно времени, чтобы отплыть на находившейся поблизости лодке. Пока что он вышел еще раз на разведку во двор, где к нему кинулись поджидавшие его в засаде мировой судья Нивет и его слуги. Фоксу связали руки. Фокс понял, что отпираться бесполезно. «Если бы вы меня схватили изнутри, — сказал он, — я взорвал бы вас, себя и все здание». Подвал был подвергнут тщательному обыску, бочки с порохом обнаружены и обезврежены.

Заговорщики стали покидать Лондон еще до получения известия об аресте Фокса. Но весть о неудаче заговора в столице лишила мужества их сообщников в провинции, и они не решились начать подготовленный мятеж. Кетсби и Перси решили бежать в Уэлс, рассчитывая найти поддержку среди довольно многочисленных там католиков. По дороге в графство Страфордшир они сделали короткий привал в доме одного из заговорщиков. Кетсби и его спутники попытались просушить порох, который подмочили, переплывая реку. Искра упала на блюдо, на котором был разложен порох. Раздался взрыв, часть заговорщиков, не получившая серьезных ранений, бежала. Остальные были окружены в доме отрядом, спешно собранным шерифом графства. Кетсби и Перси были смертельно ранены, несколько человек убиты. Бежавших заговорщиков постепенно изловили и бросили в тюрьмы, где их ожидали допросы под пыткой и эшафоты, сооруженные в разных городах для устрашения недовольных. Но материалы дознания не только не прояснили, а скорее запутали историю заговора, неясно только, насколько сознательно это было проделано. Одновременно в средней Англии была раскрыта тайная штаб-квартира «Общества Иисуса», перенесенная сюда во время подготовки заговора из Лондона, и арестован глава английской «провинции» ордена Генри Гарнет. Он и его ближайшие помощники кончили свою жизнь на виселице.

Как уже отмечалось, фактически пороховой заговор состоял из двух частей. Одна из них подготовлялась в Лондоне, другая в графствах, где предполагалось поднять восстание католического джентри (дворянства). О подготовке этого восстания Сесил был подробно осведомлен своими шпионами, тому имеется немало документальных свидетельств. Другой вопрос: когда и в каком объеме он получил информацию о действиях лондонских заговорщиков? Сведение о планах взрыва в палате лордов получил французский посол граф де Бомонд. Он спешно отправился в Париж и предупредил об этом короля Генриха IV, а тот передал через английского посла во Франции сэра Томаса Парри эти сведения в Лондон. Но откуда получил свою информацию де Бомонд — от заговорщиков или осведомленных об их действиях служащих правительственных канцелярий — остается неизвестным.

Официальная версия истории порохового заговора, которая была изложена в самых общих чертах выше, уже при своем появлении должна была противостоять возникшей одновременно с нею католической версии, которая была значительно более развитой и обоснованной, чем аналогичные версии других противоправительственных конспираций времен правления Елизаветы и Якова. Уже 25 ноября 1605 г. английский посол в Брюсселе при испанском вице-короле Томас Эдмондс доносил главному министру, что «ему стыдно сообщать графу Солсбери ежедневно изобретаемые здешним двором небылицы, дабы спасти католиков от злословия». А 5 декабря того же года в письме за границу другой современник прямо указывал на то, что Сесил «сумел сплести сеть, чтобы запутать тех бедных джентльменов». Слухи об этом получили столь большое распространение, что Сесил счел целесообразным даже написать памфлет, озаглавленный «Ответ на некоторые клеветнические писания, распространяемые за границей под предлогом предостережения католиков». Вместе с тем, в памфлете указывалось, что министр не выполнил бы своего долга «часового, защищающего жизнь короля и безопасность государства», если бы не противопоставлял «контрмины минам измены». Известно, что это министерское сочинение уже широко читали еще до февраля 1606 г. На процессе главы английских иезуитов Гарнета генеральный прокурор Кок говорил о том, что инкриминируемое обвиняемому одобрение убийств лживо изображают за границей «как вымысел и как политику нашего государства с целью вызвать презрение и навлечь немилость на папистскую религию». В Риме по указанию папы был позднее, в 1608 г., опубликован специальный меморандум, в котором отмечалось, что заговор был составлен группой мирян; что они не получали совета ни от одного католического священника; что заговор был спровоцирован властями, или они, по меньшей мере, способствовали его организации и позаботились, чтобы главные свидетели исчезли до того, как были выдвинуты обвинения против иезуитов.

Подозрения против Роберта Сесила упорно сохранялись на протяжении всего XVII века, когда они имели большое политическое значение. Так, епископ Годфри Гудмен, которому в момент раскрытия порохового заговора было около 20 лет, писал в своих «Мемуарах», что «великий государственный деятель вначале изобретал, а потом раскрывал измену, и чем более она была гнусной и ненавистной, тем более важными и более приемлемыми представлялись его услуги». Среди родных погибших заговорщиков существовало убеждение, что Кетсби, Фокс и их сообщники пали жертвами «государственной интриги». В 1615 г., через три года после смерти Сесила, был раскрыт изменнический умысел родственников участников порохового заговора, стремившихся отомстить за невинно, по их мнению, осужденных мучеников. В 1658 г. епископ Талбот писал, что Сесил «выдумал или, по крайней мере, раздувал пороховой заговор». Такие же обвинения раздавались нередко во время Реставрации Стюартов, особенно в связи с раскрытием так называемого «папистского заговора» в конце 70-х — начале 80-х годов XVII века. Подозрения о провоцировании Сесилем порохового заговора поддерживались не столько какими-то вновь открывшимися обстоятельствами, а тем, что они были в интересах католической партии. Позднее среди сторонников католической версии выделились историки, которые были склонны считать, что не Сесил спровоцировал заговор, а он являлся вымышленным от начала до конца.

Католическая версия стала обрастать подробностями по мере продвижения в исследовании порохового заговора. Особенное усердие здесь проявляли историки из «Общества Иисуса», влияние которых в рамках исторической науки заметно усиливалось, начиная с последних десятилетий XIX века. В конце этого столетия отец Джерард (однофамилец помощника Гарнета) выпустил книгу, в которой подверг обстоятельной критике все еще преобладавшую протестантскую версию. Он обратил внимание на явные неувязки в этой версии, как например, непонятное бездействие властей после «расшифровки» письма Монтиглу, их неспособность обнаружить далеко продвинутый подкоп. Не объясняется ли эта несообразность тем, что подкопа вовсе не было? Если бы подкоп производился на деле, возникла бы необходимость выносить из дома большое количество земли и разбрасывать ее в прилегающем крохотном садике, не возбуждая ничьего любопытства в таком многолюдном месте, как площадь перед парламентом. А где заговорщики добыли нужное им большое количество пороха, который с 1601 г. был государственной монополией? Судьба пороха, якобы изъятого у заговорщиков, никак не отражена в официальных бумагах. Кроме того, как выяснили последующие исследования, когда в связи с финансовой ревизией возникла необходимость проверить расход пороха, это было разрешено сделать только за период с 1578 г. по 1604 г., то есть как раз до 1605 г. — года раскрытия порохового заговора. Впоследствии данные о расходе пороха за этот год вообще затерялись. Эта аргументация выглядит весьма убедительной. Тем не менее она не является бесспорной. Государственная монополия стала неуклонно осуществляться только позднее. Во время порохового заговора солдаты не получали пороха и были обязаны покупать его у своих офицеров. Незадолго до раскрытия заговора комендант Тауэра сообщал о наличии большого запаса пороха у одного лондонского купца.

На книгу Джерарда последовал ответ в специальной работе о пороховом заговоре одного из наиболее авторитетных историков Англии, С. Гардинера. Он, в частности, высказывал предположение, что землю заговорщики могли незаметно сбрасывать в протекавшую поблизости Темзу. Гардинер опроверг утверждение, что протоколы допросов Фокса и его сообщников доказывают осведомленность властей обо всех деталях заговора, показания о которых они стремились пыткой вырвать у арестованных. Напротив, эти протоколы, по мнению Гардинера, свидетельствуют, что, преодолевая упорное запирательство Фокса, власти постепенно расширяли свои прежде скудные знания о действиях заговорщиков. Появление книги Гардинера положило тогда конец стараниям его противников утвердить в качестве господствующей католическую версию порохового заговора. Но ее поборники время от времени возобновляли попытки ее обоснования, широко прибегая при этом к аналогиям из современности. Так, заговорщиков уподобляли российским эсерам, сторонникам индивидуального террора. В книге Д. Кэрсуэла «Процесс Гая Фокса» пороховой заговор сравнивался с недавним тогда поджогом нацистами немецкого рейхстага, вину за который они пытались возложить на анархистов и коммунистов и использовать это преступление для запрещения всех, кроме гитлеровской, политических партий и установления в Германии тоталитарной фашистской диктатуры.

В 1951 г. появилась книга У.Х. Уильямсона «Пороховой заговор», в которой автор для обоснования католической версии вовлек в обсуждение материал о роли в событиях старых разведчиков елизаветинского времени. Он подчеркнул, что они сыграли немаловажную роль в фабрикации официальной протестантской версии заговора.

Большая часть того, что известно о пороховом заговоре, основывается на «Исповеди», написанной Томасом Винтером. При аресте Винтер был ранен в руку и не мог владеть ею настолько, чтобы написать длинное признание. Кстати, оригинал «Исповеди» куда-то исчез. Имеется лишь вторично составленный сокращенный текст. Почерк, которым она написана, напоминает почерк Винтера, но встречающиеся в нем описки приводят к убеждению, что речь идет об умелой подделке. Достаточно сказать, что автор «Исповеди» по-разному транскрибирует свою фамилию. Конечно, написание фамилий было в то время не всегда одинаковым (сколько недоразумений и домыслов вызвала, например, разная транскрипция фамилии Шекспира). Но сам человек обычно выдерживал единообразное написание своей фамилии. Более того, в текст «Исповеди» включены маловажные поправки, сделанные самим королем в копии перед отправлением ее в печать. В «оригинал» они внесены тем же почерком «Винтера». Немало и других подозрительных моментов. Если не верить «Исповеди», то вполне возможно предположить, что Томас Перси снял дом около парламентского здания, поскольку получил придворную должность. Возвращение Фокса в Англию было шагом, который предприняли многие эмигранты после вступления на престол Якова. Принятие Фоксом фамилии Джонсон было мерой предосторожности, которую также соблюдали другие возвращавшиеся на родину эмигранты-католики. Официальный отчет несомненно лжет во многих своих деталях. Он основан на протоколах допросов обвиняемых, проводившихся под пыткой. Генеральный прокурор включал в протоколы «нужные» вставки и вымарывал почему-либо неудобные места.

Если Сесил был организатором заговора, как он мог заронить мысль о покушении на короля в голову Кетсби? Ответ напрашивается: через лорда Монтигла. Вероятно, от Монтигла Кетсби мог узнать важный секрет, без знакомства с которым не могло быть порохового заговора: король предполагает присутствовать на открытии новой парламентской сессии. Юридически она считалась лишь возобновлением парламентских заседаний, при которых присутствие монарха не предусматривалось. Яков решил нарушить обычай только потому, что парламент должен был обсудить важнейший вопрос об объединении Англии с Шотландией. Решение это сохранялось в секрете. (Но, следует добавить, Кетсби мог узнать о намерении Якова не только от Монтигла, как считают сторонники католической версии, а от кого-нибудь другого, посвященного в тайну.) Несомненно, что сцена с получением Монтиглом письма была заранее продуманной комедией, тем более что другой участник этой сцены, Томас Уорд, был, по всей видимости, агентом Сесила. Вся эта сцена была разыграна, чтобы показать, как ничего не подозревавшее правительство узнало о нависшей над страной и королем угрозе и как оно и после этого не могло разгадать загадку, которая сразу же стала ясной благодаря проницательности вернувшегося в Лондон монарха.

Загадочной представляется роль Френсиса Трешама. Нет доказательств, что Трешам написал письмо Монтиглу, в чем его подозревали Кетсби и Винтер. Он в течение нескольких дней после ареста Фокса и бегства заговорщиков оставался в Лондоне и даже, по некоторым сведениям, предлагал свои услуги в поимке беглецов. Хотя Фокс под пыткой назвал имя Трешама, правительство еще четыре дня колебалось, прежде чем дать приказ об его аресте, а он сам вел себя как человек, не опасавшийся властей. Трешама арестовали лишь 12 ноября. Его поведение можно объяснить тем, что он много знал о роли Монтигла и считал это гарантией своей безопасности. Правительство же, в свою очередь, также колебалось — арестовывать ли Трешама. В конечном счете, видимо, было сочтено, что опаснее оставлять его на свободе. В показаниях Трешама чья-то заботливая рука вымарала все упоминания о Монтигле. Через шесть недель после ареста Трешам был уже тяжело больным человеком, в ночь на 23 декабря он продиктовал письмо Сесилу, в котором опровергал свои показания о знакомстве с главой иезуитов Гарнетом и что ему было известно о поездке Винтера в Испанию, и просил жену передать его письмо министру. В ту же ночь Трешам скончался. Официально его смерть была приписана удушью, «болезни, которой он был подвержен в течение долгого времени». Однако до ареста Трешам выглядел вполне здоровым, поползли слухи об отравлении и что это — дело рук Монтигла. Сохранилось письмо Сесилу от коменданта Тауэра Уильяма Уода, несомненно посвященного в закулисную сторону порохового заговора. В этом письме, датированном, как и смерть Трешама, 23 декабря 1605 г., выражалось беспокойство, что не получен приказ о скорейшем захоронении тела. Такая озабоченность могла свидетельствовать о желании скрыть следы действия яда.

За работой Уильямсона последовал длинный ряд книг о пороховом заговоре: Г. Гарнет «Гай Фокс» (Лондон, 1962), Р. Мэттиас «Мятеж в троицын день» (Лондон, 1963), Е. Г. Саймонс «Дьявол подвала» (Лондон, 1963), Ф. Кэрэмен «Генри Гарнет и пороховой заговор» (Лондон, 1964), К. Н. Паркинсон «Пороховая измена и заговор» (Нью-Йорк, 1971) и так далее. Одни из этих работ отражали протестантскую, другие — католическую версию заговора. Среди них особое место занимает монография уже упоминавшегося члена иезуитского ордена историка Ф. Эдвардса «Гай Фокс. Подлинная история порохового заговора» (Лондон, 1969).

Эдвардс, не ограничиваясь выявлением несообразностей официальной версии и набором отдельных тенденциозно подобранных фактов, чем грешат некоторые другие исследователи заговора, пытается осветить с позиций католической версии все известное об этой конспирации. В основу работы положен тезис, что не только заговор был сфабрикован Сесилем, но и все главные его участники были агентами главного министра и исполняли порученные им роли. В отношении каждого из главных заговорщиков Эдвардс выдвигает предположение, что они разочаровались в католицизме и готовы были пойти на службу правительству: в одних случаях, как Фокс, ради жалованья, в других, как Кетсби или Трешам, чтобы избежать разорительных штрафов. Некоторые, как Томас Перси, хотели, чтобы правительство не преследовало их за прежние поступки. По свидетельству епископа Гудмена, один из приятелей Перси неоднократно видел того вечерами выходящим из дома Сесила. (Но, в отличие от Эдвардса, вряд ли стоит придавать большое значение этой улике. В Лондоне в те годы не существовало уличного освещения и было легко обознаться. А если Перси и посещал Сесила, то мог делать это с разведывательной целью, а не потому, что приходил к министру со шпионскими донесениями.)

Томас Винтер, согласно теории Ф. Эдвардса, стал агентом Сесила после неудачной поездки в Испанию. Возвратившись из Мадрида, Винтер, по его собственноручно написанному свидетельству, передал отчет о путешествии «милорду, мистеру Кетсби и мистеру Трешаму». Под «милордом» в данном контексте мог подразумеваться только Сесил, ни о каком другом лорде в этом документе не упоминается.

Возможно, часть заговорщиков, поступив на службу к Сесилу, успокаивали свою совесть тем, что действуют в интересах единоверцев, если им удастся дискредитировать иезуитов, являющихся агентами иностранных держав. Всех участников заговора Эдвардс пытался поделить на обманутых — «простаков» и обманщиков — «злодеев», являющихся правительственными шпионами, хотя, в конечном счете, жертвами властей стали и те, и другие. Выполняя приказ Сесила, Кетсби тщетно пытался втянуть в заговор иезуитов и, прежде всего, Гарнета. Иезуиты молчали, будучи связаны тайной исповеди, на которой они узнали о готовившемся взрыве. Подкоп был отчасти комедией, разыгрывавшейся для простаков, отчасти фабрикацией дополнительных улик. Мировой судья Нивет, смотритель Вестминстера, хотя и проявил преступную беспечность, не раскрыв заблаговременно подкопа, не только не вышел из доверия у короля, но напротив, его как человека, арестовавшего Фокса, сделали в награду бароном и поручили воспитание королевской дочери. Письмо к Монтиглу было, вероятно, написано самим Сесилем. Тогда ведь не существовало экспертизы, которая могла бы определить руку главного министра. Почерк, которым написано письмо, сильно напоминает почерк Сесила.

Эдвардс приводит извлеченное им из архива свидетельство некоего Бартлета, слуги Роберта Кетсби, сделанное им на смертном одре. Бартлет в своем признании утверждает, что его хозяин до раскрытия заговора несколько раз тайно посещал Сесила, в дом которого его впускали через заднюю дверь. Но в книге не приводится точной ссылки на архивный источник, нельзя проверить, могли Бартлет знать об этих визитах Кетсби или повторял ходившие слухи (как и слухи в отношении Томаса Перси). Незадолго до раскрытия заговора Сесил, по мнению Ф. Эдвардса, вызвал шерифа графства Вустер Ричарда Уэлша и поручил тому обеспечить убийство главарей мятежа при аресте. Но это предполагает знание того, куда должны были бежать из Лондона Кетсби, Перси и другие заговорщики. Не желая рисковать случайным взрывом, при котором пострадали бы, помимо парламента, и соседние дома, Сесил не разрешил перенести в подвал значительное количество пороха, именно потому его — по слухам, ходившим в Лондоне, — обнаружили так мало в арендованном доме. Арест Фокса был произведен ночью, когда место, где задержали главного заговорщика, было оцеплено людьми Нивета. Для предосторожности Фокса задержали в полночь, чтобы избежать присутствия даже случайных свидетелей. Мешки с порохом удаляли стражники Тауэра, присланные комендантом Уодом. Единственный взрыв пороха произошел не в Лондоне, а в доме, где сделали привал заговорщики. Конечно, взрыв не был случайным, порох явно поджег Перси, поскольку надо было избавиться от неудобных свидетелей — Кетсби и Винтера. Однако взрыв удался частично, так как часть пороха отсырела. Вскоре беглецы были окружены отрядом шерифа Уэлша. Хотя Кетсби и Перси не сопротивлялись, они были убиты на месте опытными стрелками по приказу шерифа. Но Уэлш не мог, не раскрывая карт, добить раненого Винтера.

Заговорщиков в Тауэре не подвергали пыткам, об их применении сообщалось в протоколах для отвода глаз. Так, Фокс делал вид, что у него плохо слушается рука после пытки. «Исповедь» Томаса Винтера была составлена Сесилем или Монтиглем, а раненому заговорщику дали только переписать готовый текст. Суд над заговорщиками был инсценировкой с заранее определенными ролями. Всех осужденных до последней минуты тешили надеждой на королевское помилование, чтобы они не сделали неудобных предсмертных признаний. Когда они поняли, что обмануты, было уже слишком поздно.

Трешаму же организовали бегство из тюрьмы. Он вышел из Тауэра в одежде служанки жены. Правда, по получении известия о смерти Трешама Сесил распорядился, чтобы у трупа была отрезана голова и захоронена в Тауэре. Впоследствии отрубленную голову вырыли и выставили на всеобщее обозрение в графстве Нортгемптон для устрашения возможных мятежников. Но все это было лишь разыгранным спектаклем: Трешама видели во Франции. 1 декабря 1605 г. секретарь графа Нортумберленда писал британскому послу Томасу Эдмондсу, что он встретил по дороге в Булонь двоих англичан, которые старались оставаться незамеченными. «Один из них походил на Френсиса Трешама, но тот, говорят, находится в Тауэре». Через два с половиной месяца, 22 февраля 1606 г., английский посол в Испании Чарльз Корнуоллис писал, что «присылка из Франции лица, подозреваемого в недавней измене, подействовала здесь лучше, чем любой довод или авторитет». У британского посла проживали различные постояльцы, которых на родине считали умершими или которых разыскивали власти. Один из них, некий Мэтью Брюниндж, по мнению Эдвардса, и был на деле Френсисом Трешамом.

Для обоснования своей концепции Эдвардсу надо было доказать несколько малоправдоподобных утверждений. Во-первых, что все протоколы допросов заговорщиков были сознательно сфальсифицированы, даже не столько для сиюминутных выгод, сколько для обмана будущих поколений. При такой заботе о мнении потомства совершенно не оправданными кажутся приписываемые Сесилу саморазоблачительные высказывания в присутствии других членов Тайного совета, в тот момент его друзей, но возможных соперников и врагов в недалеком будущем. Эдвардсу удается вычитать из источников прямо противоположное тому, что в них утверждается. Вопреки мнению Эдвардса, у главарей заговора не было никакой причины участвовать в смертельно опасной для них игре Сесила (ведь, если не все, то многие участники предшествующих заговоров, кончили жизнь под топором палача). За участие в прежних конспирациях главари порохового заговора выплатили большие штрафы и получили прощение правительства. И как мог Сесил рассчитывать, что Винтер и Фокс и на эшафоте будут продолжать играть порученную им роль? Как министр мог быть уверенным в молчании такого опасного свидетеля, как Френсис Трешам, когда он очутится вне пределов его досягаемости? Следуя методу Ф. Эдвардса, можно было вычитать из официальных архивов, что католическим заговорщиком являлся сам Роберт Сесил. Разве он не получал пенсии от испанского двора? Разве он с трудом переносил насмешки втайне не любившего его короля? Разве в случае возведения при содействии Сесила на английский престол вместо Якова испанской инфанты не стал бы министр действительно всемогущим и так далее. Мы не будем продолжать цепь подобных домыслов, приведенных единственно с целью показать несостоятельность метода доказательств, используемого Ф. Эдвардсом.

В самые последние годы опять отмечается повышение интереса к истории порохового заговора. Появляются все новые и новые исследования, содержащие различные версии заговора: П. Загорин «Ложь, диссимуляция, преследования и конформизм в Европе в начале нового времени» (Кембридж, штат Массачузетс, 1991), Д. Кресси «Вспоминая пятое ноября» — в кн. Р. Портер (изд.) «Английские мифы» (Оксфорд, 1992), А. Уорем «Измена. Знаменитые английские процессы по обвинению в государственной измене» (Строуд, 1995) и др. В 1993 г. в журнале «Рекюзент хистори» Ф. Эдвардс опубликовал работу, где отвечал критикам его труда о пороховом заговоре.

Уже в наше время Д. Херстфилд справедливо заметил, что «процесс Гая Фокса длился один день, а процесс графа Солсбери продолжается три с половиной столетия». Историк А. Хейнс добавлял к этому в книге «Роберт Сесил граф Солсбери 1563–1612» (Лондон, 1989), что истинная подоплека порохового заговора так и остается неизвестной. А один из новейших исследователей тайной войны А. Плейуден в книге «Секретная служба Елизаветы» (Нью-Йорк, 1991) приходит к выводу, что, возможно, лично Сесил не организовал заговор, но «ничто более не отвечало его политическим планам».

Ныне сосуществуют по меньшей мере три варианта католической версии: 1) Сесил спровоцировал заговор, 2) Сесил руками своих агентов осуществил заговор и 3) заговор является просто от начала до конца выдумкой Сесила, отраженной в официальных документах. Наряду с этим приобретает влияние и гибридная версия, которая отражена в книге известного автора биографий ряда политических деятелей XVI и XVII веков А.Фрезер «Вера и измена. История порохового заговора» (Нью-Йорк, 1996), написанная с позиций крайне благожелательных к католикам. Английская исследовательница приходит к выводу, что заговор был, но правительство узнало о нем за десять дней до его раскрытия. Так что правительственная провокация сыграла свою роль только на последней стадии заговора.

Версиям политических конспираций второй половины XVII века присущи признаки версий заговоров времен Елизаветы I и Якова I. Пороховой заговор прочно вошел в английскую политическую мифологию. В наши дни неодобрение англичанами беспринципного политиканства и демагогии некоторых партийных лидеров вызвало хождение ядовитой остроты: «Гай Фокс был единственным, явившимся в парламент с разумными намерениями»…

Совсем по иному развертывались события за Ла-Маншем, где через четыре с половиной года после, раскрытия порохового заговора было произведено удавшееся покушение на короля Генриха IV. Там наверняка не было правительственной провокации, хотя в заговоре, вероятно, участвовали лица, близкие к престолу. Не было поэтому и предупреждений вроде «письма к Монтиглу», напротив, было сделано все возможное, чтобы сигналы об опасности не достигли монарха. Признаком версий этого покушения служит ответ на вопрос: был ли заговор или это было действием одиночки-фанатика, не имевшего сообщников.

Пороховой заговор происходил в годы временного затишья в противоборстве сил протестантизма и контрреформации. Еще до заключения мира между Англией и Испанией, в конце жизни Филипп II должен был признать неудачу своего вмешательства в религиозные войны Франции. Они закончились к середине последнего десятилетия XVI века, воевавшие стороны согласились на признание королем Генриха IV, перешедшего снова в католичество и провозгласившего в Нантском эдикте принцип веротерпимости. В 1598 г. был подписан Вервенский мир между Францией и Испанией, восстановивший границы, которые существовали до начала религиозных войн. Но окончание второго этапа активного противоборства двух враждующих лагерей еще далеко не означало прекращение конфликта, который продолжался методами дипломатии и тайной войны. Силы контрреформации не могли примириться с сохранением на троне Франции бывшего еретика, проводившего политику веротерпимости внутри страны и внешнюю политику, освобожденную от религиозных пут, позволявшую искать союзников вне зависимости от их веры.

Не менее 19 раз совершались покушения на жизнь Генриха IV, в нескольких были прямо замешаны иезуиты, некоторые из них угодили за это на эшафот. Но даже после внешнего примирения Генриха IV с «Обществом Иисуса», даже после того как король избрал себе духовником члена ордена, ему по-прежнему грозили иезуитская пуля, яд и кинжал. Не прекращала своих интриг и испанская дипломатия, считавшая французского короля главной силой, сплачивавшей антигабсбургский лагерь. Испанский вице-король Неаполя заявил руководителю одного из заговоров маршалу Бирону: «Первое дело — убить короля. Надо устроить это так, чтобы уничтожить всякие следы соучастия». Заговор Бирона потерпел неудачу, но покушения не прекращались.

Через несколько лет, 14 мая 1610 г., когда Генрих ехал в экипаже по узкой парижской улице, на подножку кареты вскочил коренастый мужчина и несколькими ударами кинжала смертельно ранил короля. Это был католический фанатик из Ангулема, города сильно пострадавшего во время религиозных войн. Некоторые действия Жана-Франсуа Равальяка (так звали убийцу) напоминали поступки одержимого. Этот богатырского вида, тупой и мрачный детина с рыжей шевелюрой постоянно находился во власти религиозной экзальтации, был уверен в своей миссии осуществить божественное правосудие. Во время нередких галлюцинаций ему слышались трубные звуки, как бы взывавшие о мести. Он жадно внимал проповедям, в которых осуждались королевские милости гугенотам, поглощал сочинения иезуитов, объявлявшие святым делом убийство Антихриста на троне. Возможно, что к Равальяку приглядывались заранее, понимая, что этот придурковатый малый может оказаться отличным орудием в умелых руках. После же покушения судьям явно не хотелось искать соучастников убийцы. Ведь власть перешла в руки регентши Марии Медичи, которая находилась под влиянием людей, являвшихся противниками политического курса убитого короля. Равальяк даже на эшафоте твердил, что не имел сообщников, но это лишь доказывает, что он сам верил, будто действовал в одиночку.

Судьи на процессе Равальяка не могли не учитывать, куда может привести розыск. Недаром иезуит отец Коттон предостерегал Равальяка не вмешивать в заговор «невинных» людей. Трусливое облегчение сквозит в написанном через три дня после казни Равальяка донесении папского нунция Убальдини кардиналу Боргезе в Рим. Нунций писал об убийце: «Он умер как святой и с большой твердостью духа. Возоблагодарим Бога, что он не допустил, чтобы в столь ужасном преступлении участвовал кто-либо, кроме него одного». Куда могло привести чрезмерное рвение в поисках сообщников убийцы? Следы вели к бывшей фаворитке короля маркизе Верней, к могущественному герцогу д'Эпернону, к вдове короля Марии Медичи, ставшей регентшей при малолетнем сыне (будущем Людовике XIII) и к ее любимцам — супругам Кончини. Короля, по ее словам, пыталась предупредить некая Жаклин д'Эскоман, служившая у одной придворной дамы Шарлотты дю Тилле, любовницы герцога д'Эпернона. Впоследствии д'Эскоман утверждала, что Равальяк был связан с герцогом и маркизой Верней, что о нем знали супруги Кончини. Пьер дю Жарден, именуемый капитаном Лагардом, уверял, что Равальяк был агентом «испанского и иезуитского заговора», ставившего целью убийство короля. Равальяку откуда-то стало известно, что успешное — для планов заговорщиков — покушение можно осуществить только 14 мая, после коронования Марии Медичи, которое сделало бы ее регентшей в случае смерти Генриха, и до отъезда короля 19 мая в армию, собранную для войны против Габсбургов. Все остальные дни должны были быть заняты намеченными торжествами, на которых короля окружала бы многочисленная свита и охрана. Оставался только день 14 мая, и Равальяк не пропустил его. На процессе Равальяк признался, что ждал коронования королевы, без чего ей было бы трудно занять пост регентши, что он был знаком с д'Эперноном, губернатором его родного города. О том, что Шарлотта дю Тилле несколько раз снабжала Равальяка деньгами, известно из донесений венецианских разведчиков. Стоит добавить, что ближайшие сподвижники Генриха IV — герцог Слюни и кардинал Ришелье — уверяли, что король пал жертвой иностранного заговора. Фактом является то, что испанские власти ждали со дня на день убийства Генриха IV. В архивах испанских наместников в южных Нидерландах и Северной Италии исчезли документы, относящиеся к апрелю-июню 1610 г. Лакуна эта никак не могла быть случайной. Так что материала для образования версий на основе разных ответов на вопрос, существовал ли заговор с целью убийства Генриха IV или это было покушение фанатика-одиночки, имеется вполне достаточно.

Кардинал Роган и Мария-Антуанетта

О подлинности писем из ларца споры не смолкают и поныне. Подложность других писем, приписывавшихся через двести лет после Марии Стюарт и тоже королеве, на этот раз французской, не вызывала сомнения уже вскоре после их фабрикации. Вопрос заключался в том, считал ли главный адресат эти грубо подделанные письма написанными королевой. Об этом много говорилось на судебном процессе, являвшимся немаловажным этапом в развитии кризиса монархии Бурбонов накануне Французской революции конца XVIII века.

Подложные письма, о которых пойдет речь, составляли часть тщательно подготовленного мошенничества. Оно было задумано и осуществлено Жанной, по мужу Ламот, которая именовала себя Валуа (иначе говоря, присвоила себе фамилию династии, правившей во Франции до конца XVI в., поскольку вела свое происхождение от одной из королевских любовниц). Ко времени излагаемых ниже событий Жанне было около тридцати лет. В детстве мать заставляла ее нищенствовать, и она еще в юные годы приобрела изрядный опыт по части добывания денег путями, строго каравшимися законом.

Вместе с мужем, бывшим жандармским офицером, который называл себя графом Ламот, Жанна перебралась из провинции в Париж. В столице она познакомилась с кардиналом Роганом, принадлежащим к знатному аристократическому роду. В то время достойный прелат подпал под влияние знаменитого авантюриста Джузеппе Бальзамо, более известного под именем графа Калиостро. Жанна знала, что Роган был удручен крушением своих честолюбивых планов. Будучи французским послом в Вене, Роган имел неосторожность очень нелестно отзываться об императрице Марии-Терезе, а той, в свою очередь, не нравился кардинал, устраивавший чуть ли не ежедневно шумные празднества и вообще ведший себя, как не подобало высокому церковному иерарху. Когда же Мария-Тереза узнала из перехваченных писем французского посла те ядовитые колкости, которые он отпускал по ее адресу, недоброжелательность переросла в открытую ненависть. Императрица передала ее и своей дочери Марии-Антуанетте, тем более, что в донесениях Рогана пересказывалась скандальная хроника венского двора, одной из главных героинь которой была молодая австрийская герцогиня. Когда же Мария-Антуанетта стала женой французского короля Людовика XVI, она сумела внушить и своему супругу неприязнь и отвращение к кардиналу. Поэтому Рогану казалось, что путь к осуществлению его давней мечты — занять пост французского первого министра — наглухо закрыт.

Тем временем Жанна узнала о важной придворной новости. Парижские ювелиры Бомер и Бассанж настойчиво предлагали королеве купить чрезвычайно дорогое алмазное ожерелье. Мария-Антуанетта отвергла сделанное ей предложение и громогласно объявила, что такие траты не допустимы при плачевном состоянии государственной казны и если бы на ожерелье все же нашлись бы деньги, их лучше было бы истратить на строительство линейного корабля для усиления французского военно-морского флота. Вероятнее всего, королеве вообще не нравилось колье. При других своих тратах она совсем не проявляла подобную щепетильность и заботу о королевских финансах. К тому же было известно, что ожерелье первоначально было заказано еще покойным Людовиком XV для своей фаворитки графини Дюбарри, к которой королева относилась с глухой враждебностью.

Жанна убедила Рогана, что является подругой и доверенным лицом Марии-Антуанетты, что королева мечтает приобрести ожерелье, но не осмеливается признаться в этом открыто, и человек, который бы помог в приобретении колье, заслужил бы ее глубокую благодарность. Роган попался на удочку. Дабы подкрепить его уверенность, что все обстоит так, как рассказывает авантюристка, она продемонстрировала «записки королевы», сфабрикованные любовником Жанны Рето де Вильетом, который специализировался на подделке документов. Жанна рекомендовала кардиналу написать письмо Марии-Антуанетте; он последовал этому совету и стал получать записки от королевы, тон которых становился все более дружественным. Более того, Жанна устроила Рогану ночью 11 августа 1784 года в одной из аллей версальского парка свидание с «королевой». Марию-Антуанетту с успехом изображала молоденькая любовница мужа Жанны Николь Лаге, которую мошенница представляла знакомым как баронессу д'Олива. Она напоминала королеву фигурой, хотя, если судить по портретам, была совершенно не похожа на нее лицом. Выручила темнота летней ночи, и Роган не заметил подмены. Николь вручила кардиналу записку и розу, не понимая, в каком спектакле она участвует. «Мне нетрудно было, — говорила впоследствии Жанна Ламот, — убедить д'Оливу сыграть свою роль, так как эта девица чрезвычайно глупа».

Оставалось лишь завершить так удачно начатое дело. Жанна стала привозить Рогану все новые благосклонные письма от королевы. В то же время Жанна познакомилась с ювелирами Бомером и Бассанжем, все еще никак не могущих найти покупателя для ожерелья. В одном из писем, исходивших, как считал Роган, от королевы, содержалось пожелание, чтобы кардинал принял на себя роль посредника в переговорах о покупке колье. Королева хотела купить ожерелье, оцененное в один миллион 600 тысяч ливров, несколькими платежами, производимыми раз в три месяца. Жанна пыталась первоначально увильнуть от требования Рогана принести юридическое обязательство королевы, но потом доставила соответствующий документ с просьбой сохранить его в тайне, поскольку покупка производится без ведома короля. После этого Роган быстро договорился с ювелирами. Он гарантировал погашение долга и получил ожерелье, которое привез Жанне, а та передала бриллианты в соседней комнате какому-то мужчине, по ее словам, посланцу королевы. Это был Вильет. Мошенники немедленно разрезали колье на части. Муж Жанны отправился с бриллиантами в Англию.

Тем временем ювелиры, так и не дождавшиеся обещанных выплат, начинали проявлять беспокойство. Жанна привезла, правда, записку королевы с просьбой переноса срока платежей. Но теперь уже все дело стало вызывать подозрение и у Рогана. Жанна тогда сделала очередной ход, прямо объявив ювелирам, что обязательство королевы — подделка. Она явно рассчитывала, что прижатый к стене кардинал во избежание скандала оплатит долг. Ювелиры бросились в Версаль, придворная королевы мадам Кампан заявила им, что Мария-Антуанетта не получала ожерелья. На встрече с ювелирами кардинал продолжал упорствовать, ссылаясь на то, что у него есть собственноручная расписка королевы. Калиостро, к которому прелат обратился за советом, прямо указал ему, что он является жертвой обмана. 12 августа 1785 г. королева узнала от ювелиров о краже колье. Через три дня кардинала арестовывают по приказу Людовика XVI. Узнав об этом, Жанна, бывшая некоторое время вне Парижа, возвратилась в столицу и сожгла все компрометирующие бумаги. К этому времени остальные участники аферы находились в бегах, но в большинстве своем были изловлены и преданы суду парижского парламента (тогда, в основном, судебного учреждения) вместе с Жанной Ламот, Роганом, а также Калиостро, которого, правда, не приводя веских доказательств, власти тоже считали замешанным в аферу.

Процесс вызвал большое возбуждение в стране. Роган и Калиостро выглядели на суде жертвами королевского произвола. Они были оправданы, но король выслал кардинала в его епархию, а Калиостро — из пределов Франции. Репутации королевы был нанесен непоправимый ущерб, многие считали ее соучастницей кражи. Жанну приговорили к публичному клеймению как воровку и помещению в исправительный дом, откуда она позднее бежала за границу. Окончание суда над участниками дела об ожерелье королевы отделяет от взятия Бастилии всего три года. Началась Великая французская революция, в ходе которой Мария-Антуанетта погибла на гильотине. Впоследствии Наполеон Бонапарт скажет: «Смерть королевы нужно датировать со времени дела об ожерелье».

Находясь вне досягаемости французской юстиции, Жанна Ламот издала воспоминания, где давала свое истолкование истории похищения ожерелья. И если хотя бы даже частично принять ее объяснение, официальная версия, кратко изложенная выше и принятая в большинстве работ по этому вопросу, превращается в виртуальную историю. Прежде всего непонятна доверчивость кардинала, бывшего очень неглупым человеком, весьма опытным в придворных делах. Как он мог принять подделки Вильета за собственноручные записки Марии-Антуанетты, когда он имел образцы почерка королевы? Особенно, как у него могла не вызвать подозрение подпись ее на расписке в получении бриллиантов и обязательстве выплатить их стоимость — «Мария-Антуанетта французская»? Ведь королева никогда не расписывалась подобным образом, и эта подпись, казалось, была нарочно сделана таким образом, чтобы ее при любой проверке признали поддельной. Одно это придает известное правдоподобие утверждениям воровки, что она действовала по поручению королевы, а кардинал потворствовал всему делу, так как был любовником Жанны. Тем же возможно объяснить непонятное поведение Жанны, отославшей своих сообщников за границу, а самой демонстративно явившейся в Париж после раскрытия кражи. Вряд ли Жанна Ламот могла рассчитывать, шантажируя власти возможными разоблачениями, заставить их отказаться от ее преследования. Странной представляется и роль великого мага Калиостро в качестве «обманутого обманщика» — перед глазами его в течение более чем года развертывалась афера, в которой он, не подозревая этого и вопреки собственным интересам, стал действующим лицом и о которой узнал от Рогана только незадолго до раскрытия мошенничества.

Это послужило предлогом для сторонников теории так называемого «масонского заговора» создать свою версию дела об ожерелье. Согласно этой версии, Калиостро был агентом масонов и баварского тайного общества иллюминатов, стремившихся уничтожить европейские монархии. Калиостро не случайно заехал в Страсбург, а с целью познакомиться с Роганом, а кардинал тоже не случайно был избран жертвой заранее спланированного дела об ожерелье. Учитывалось, что он принадлежал к роду, представители которого выступали против династии Бурбонов. Один из его предков в качестве вождя гугенотов возглавлял три восстания против Людовика XIII. Другой Роган был участником интриг против Людовика XIV. Сам кардинал Роган был известен как светский волокита, к тому же увлекающийся оккультизмом. Известно, что Роган лелеял планы стать фактическим правителем Франции подобно Ришелье и Мазарини. Вместе с тем не было секретом, что Мария-Антуанетта питала неприязнь или даже ненависть к Рогану, считая себя оскорбленной дошедшими до нее замечаниями кардинала о ней и ее матери, императрице Марии-Терезе. Генерал-лейтенант полиции Ленуар, тоже масон, приметил внешнее сходство Николь Лаге с королевой и указал на него Калиостро. Трое видных масонов сообщили Жанне Ламот о существовании колье. Ее брат был приближенным герцога де Пентьевра, а зятем того был Филипп, герцог Шартрский — великий магистр французских масонов, позднее ставший герцогом Орлеанским, принявшим во время революции фамилию Филиппа Эгалите (равенство), голосовавший в Конвенте за смерть своего кузена Людовика XVI (и сам позднее казненный как один из лидеров жирондистов). При аресте Роган подозвал сопровождавшего его пажа и что-то сказал ему по-немецки. Тот исчез в толпе и передал приказ Рогана одному из его приближенных, который начал немедля сжигать корреспонденцию кардинала, включая и письма, подписанные королевой. Так исчезли письма-обличители и письма-лжесвидетели, которые позволили бы определить роль каждого из участников дела об ожерелье. Мария-Антуанетта первоначально участвовала в афере с целью отомстить Рогану. Потом, чтобы доказать свою невиновность, она настаивала на передаче участников дела суду Парижского парламента. Между тем парламент конфликтовал с королем. Уже за полтора десятилетия до дела об ожерелье, в 1771 г., королевская фаворитка мадам Дюбарри говорила Людовику XV: «Твой парламент прикажет отрубить тебе голову». Эта теория была выдвинута еще в 1788 г. в анонимно изданном памфлете «Сорванные маски» и через двести лет повторена — уже неизвестно, в который раз — в книге Ж Вильера «Калиостро, пророк Революции» (Париж, 1988). Воспроизводится она и в книге Ф. Брюне «Калиостро. Биография» (Париж, 1992). К «теории заговора» еще будет возможность вернуться в одной из последующих глав.

Со времен правления Елизаветы I и религиозных войн во Франции со второй половины XVI века начинает формироваться понимание необходимости правительству использовать силу общественного мнения для поддержки не только внутренней политики, но и военных и дипломатических акций. Эта идея получила развитие во времена двух английских революций — революции середины XVII в. и «Славной революции» 1688 г. — и стала общепризнанной в следующем столетии. Для обеспечения такой поддержки все шире и чаще использовали растущую периодическую печать и памфлетную литературу с целью изобличения агрессивных планов враждебных держав. При этом нередко прибегали к публикации подложных документов, якобы исходивших от правителей этих государств, чаще всего в форме писем, неизвестно каким путем попавших в руки издателей газет и авторов памфлетов. Действительные планы правителей этих стран иногда походили на приписываемые им в фальшивках-документах. Большинство таких фальшивок, обслуживая сиюминутные интересы, имели короткую жизнь. Отдельные же, напротив, сохранялись в арсенале политики и пропаганды в течение длительного срока.

Такова была судьба подложного «наказа», «советов» царя Петра своим преемникам, известных также под именем его «Завещания». В них подробно излагаются планы русской экспансии: расчленение и захват Польши, Швеции, Турции, проникновение в Германию, ослабление погрязшей во внутренних распрях австрийской монархии, а также Франции и утверждение российской власти во вселенной. Завоевательные планы были присущи России, как и другим европейским монархиям того времени, хотя не в таких размерах и формах, которые ей приписывало подложное «Завещание».

Оно было изготовлено не во время царствования Петра I и не в начале XIX века, когда эта фальшивка была впервые опубликована в книге чиновника французского министерства иностранных дел Ш. Лезюра. Время действительного (а не мнимого) появления этого документа падает на середину XVIII века. А его происхождение связано с активностью так называемого «секрета короля» — тайного дипломатического ведомства Людовика XV, действия которого нередко расходились с официальной политикой версальского двора. Людовик создал сеть секретных агентов, нередко вербовавшихся из состава французских посольств в различных столицах, которые, как кажется, были только тем и заняты, что шпионили за своими коллегами, не посвященными в «секрет», и ставили им палки в колеса. В довершение ко всему наряду с этим, так сказать, регулярным «секретом короля» возник еще более законспирированный «секрет», который, в свою очередь, наблюдал за первым и путал его расчеты. Что было «симуляцией», что — «диссимуляцией» и что реальностью, часто оказывалось не под силу разобрать самому французскому королю.

Летом 1755 г. по поручению «секрета короля» в Петербург отправилась странная пара — пожилой шотландский дворянин Дуглас-Маккензи, приверженец свергнутой с английского престола династии Стюартов, и его молоденькая спутница, которую он выдавал за свою племянницу. Этой «племянницей» был шевалье д'Эон де Бомон. В юности он дурачился, переодеваясь в женские наряды, и даже однажды явился в таком виде на придворный бал. Маскарад понравился вечно скучавшему королю. Может быть, тогда и возникла у Людовика шальная мысль использовать д'Эона под именем девицы Луизы Бомон в интересах тайной дипломатии. Новоявленной «девице» поручалось втереться в круг приближенных императрицы Елизаветы Петровны и поспособствовать смягчению крайне испорченных в то время отношений между петербургским и версальским дворами. Насколько успешно шли дела «Луизы» в Петербурге, удалось ли ей действительно стать чтицей императрицы — судить трудно, сведения источников противоречивы. Однако это было время, когда у Петербурга были свои причины желать сближения с Францией, и сообщения об успехах бойкой «девицы» могли быть не только продуктом ее неистощимой фантазии. Выполнив задание, она вернулась ненадолго в Париж, чтобы вновь возвратиться на берега Невы уже в мужском костюме и в ранге секретаря посольства с отправлением обязанностей в качестве агента «секрета короля». Именно во время второго пребывания в невской столице и удалось д'Эону похитить из секретного императорского архива копию (снова, как почти всегда в подобных случаях, лишь копию!) «завещание» Петра. Так, по крайней мере, обстояло дело, если верить мемуарам д'Эона. Но ему как раз нельзя верить ни в чем, да вдобавок ко всему его мемуары наполовину подложные. Существует лишь единственный довод в пользу того, что вся эта история не является чистым вымыслом: д'Эон обнаруживал не только большую склонность, но и немалые способности и сноровку в воровстве чужих бумаг. В этой связи стоит напомнить последующий послужной список «Луизы де Бомон»: капитан драгунского полка, шпион, засланный в Англию, потом посланник в Лондоне, стащивший во время дипломатических переговоров портфель заместителя английского министра иностранных дел, ну, и так далее — всех художеств шевалье и не перечислишь. В Лондоне, перессорившись со своим непосредственным начальником, послом де Герши, д'Эон занялся шантажом самого короля, угрожая опубликовать компрометирующие его бумаги: от планов высадки десанта в Англии до пикантных подробностей об «Оленьем парке» — тайном гареме Людовика XV. По приказу короля д'Эона пытались похитить, а когда это не удалось, договорились с ним о выдаче в обмен на ежегодную пенсию в 12 тысяч ливров части опасных бумаг. В заключенной сделке был странный пункт: условием выплаты пенсии считалось ношение драгуном женского платья. Возможно, что таким путем король хотел поиздеваться над шантажистом и подорвать доверие к его возможным разоблачениям (самые щекотливые бумаги д'Эон на всякий случай хранил в надежном тайнике). Драгунский капитан был не прочь как можно дольше оставаться героем скандальной хроники, ведь в Англии держали пари — мужчина он или женщина, и сам шевалье, разумеется, через посредников участвовал в этих небезвыгодных играх, при этом за недосугом забывая бриться и временами, как свидетельствует Бомарше, ведший переговоры с ним от имени «секрета короля», отпуская остроты, от которых покраснел бы немецкий ландскнехт. Английская полиция подозревала афериста в подделке денег. Числилось за шевалье и много другого-всякого.

Мог ли мошенник сфабриковать подложное «завещание»? Д'Эон смолоду обнаружил склонность к сочинительству, ему принадлежат трактат о государственных расходах, много язвительных памфлетов, книга о французской дипломатии. В 1774 г. в Амстердаме было опубликовано собрание сочинений д'Эона, включающее и несколько работ по истории России, особенно в период правления Петра I. Работы эти очень поверхностные, и, может быть, это объясняет многочисленные ляпсусы в тексте «завещания». Его автор не был знаком с фактами, которых не мог не знать любой русский и тем более — Петр. И, конечно, царю не пришло бы в голову называть русские войска «азиатскими ордами», а православных подданных Турции и Австрии «схизматиками», как их именовали во Франции и в других католических странах. Число таких примеров легко умножить. В тексте «завещания» встречаются и отдельные «планы», которые как-то совпадают с намерениями царского правительства, но о них мог догадываться каждый образованный современник, и для этого не было никакой нужды проникать в «домашний архив» русских императоров. Нужно добавить, что тщательные поиски в реально существующих архивах не привели к обнаружению каких-либо следов такого документа. Вся жизнь д'Эона состояла из цепи подлогов — подложных имен и постов, подложных писем, свидетельств, обвинений и даже подложного пола. Почему бы не быть среди них и подложному «завещанию»?

Лжесвидетели эпохи

Подлоги в архивах

Порой, когда речь шла о подтверждении исторической концепции, не лишенной политического подтекста, фальшивки на время или в расчете на постоянное нахождение в хранилищах внедрялись в архивные фонды. Причем поддельным было не только содержание документа, но и имя его автора, будь то физическое лицо или учреждение. Правда, это крайние случаи; но вообще внесение в государственные, административные или научные архивы бумаг, содержащих ложную информацию и используемых для создания виртуальной истории, является широко распространенным явлением. Мы здесь не говорим о массе непроверенных и неверных данных, которые содержатся в бумагах, передаваемых в архив без всякого намерения вводить в заблуждение, а просто отражавших существовавшие представления и мнения. Кодовый номер архивного фонда, разумеется, никак не может сам по себе служить гарантией подлинности информации, извлеченной из того или иного документа. Но точно так же обстоит дело и с вымышленными сведениями, помещенными в архив с вполне осознанной целью ввести в заблуждение лиц, которые могли бы провести проверку данных материалов, имеющих целью «улучшение» или «ухудшение» прошлого и, тем самым, создание якобы документальной основы, как правило, новейшей виртуальной истории.

Временами такое внесение фальшивок в архивы становилось государственной политикой. Здесь снова можно сослаться на помещение в архивы протоколов допросов жертв ведовских процессов, вымышленный характер показаний которых под пыткой не был секретом, по крайней мере, для части следователей и судей. А уже в XX столетии в Советском Союзе происходило такое же заполнение архивов ложными сведениями в протоколах допросов жертв массовых политических репрессий. Поражает здесь старание следователей, которые, исходя из теории, что признание обвиняемого — лучшее доказательство, стремились угрозами и пытками выбивать явно не правдоподобные, заведомо фантастические показания, а не просто вписывать в протоколы требовавшиеся начальством «признания врагов народа». Ведь о рассекречивании этих документов и беспристрастной проверке никто из палачей и подумать не мог в то время. А если бы кто-либо из них все же допускал такую возможность, то должен был понимать: ложность подобных признаний все равно тогда стала бы очевидной.

Наряду с архивами внедрение ложных сведений нередко производилось в пользующиеся авторитетом научные и научно-справочные издания. Откроем 23 том второго издания Большой советской энциклопедии, изданный в 1953 г., и найдем статью, не имевшуюся ни в предшествующем, ни последующем изданиях. Вот ее текст: «Крякутный (годы рождения и смерти неизвестны) — русский изобретатель XVIII в., построивший первый в мире тепловой аэростат и совершивший полет на нем. Уроженец Нерехты (ныне город в Костромской обл.). Служил подьячим (делопроизводителем) при воеводской канцелярии в г. Рязани. С.М. Боголепов, современник К, в записках, воспроизведенных в рукописях его внука А. П. Сулакадзева „О воздушном летании в России с 906 лета по Р. X.“ (окт. 1819) описывает, что в 1731 К. построил воздушный шар (фурвин, то есть большой мешок), наполнил его дымом и совершил на нем полет. После этого полета К, преследуемый церковниками, ушел в Москву. Сведений о его дальнейшей судьбе не имеется»[2].

В этой статье соответствует истине только фраза, что сведений о Крякутном после полета, о «его дальнейшей судьбе не имеется». Остальное содержание статьи — пересказ современным языком материала, заимствованного у Сулакадзева, — является плодом фантазии этого известного в начале прошлого века фабрикатора фальшивок. Нет необходимости гадать, являлись ли статьи в энциклопедии и в солидном академическом журнале результатом сознательно культивировавшегося невежества или цинизма, уверенности, что все средства хороши для доказательства пресловутого «приоритета». Надо лишь отметить, что подобные утверждения, спародированные в известном изречении, что «Россия — родина слонов», оставили много следов в трудах по политической истории, истории науки, техники и культуры. Казус с «Крякутным» отличается от большинства других тем, что здесь мы имеем дело с целиком вымышленными поступками несуществовавшего персонажа. Однако дело мало меняется, если такие деяния приписывались реальным лицам, как это в большинстве случаев и происходило. БСЭ может служить примером переписывания в разных изданиях биографий политиков, военных, деятелей культуры, которые подверглись сталинским «чисткам». В 1953 г. вышел в свет том с восторженной статьей о Берии, поступивший к подписчикам незадолго до его ареста. Редакция, конечно, оперативно подослала им новый вариант этого печатного листа. Читатели, в том числе зарубежные, как бы приглашались сами произвести на дому акт переделки истории — вырвать из тома ставшие крамольными страницы и заменить их новыми, любезно присланными из издательства. Но не меньший вклад в виртуальную историю вносило и отсутствие статей о виднейших представителях политики и культуры, имена которых было запрещено упоминать в печати. Статьи о некоторых из них были потом напечатаны в особом дополнительном томе, однако опять с вкраплением многих фрагментов виртуальной истории.

Частым случаем было появление подложных или частично достоверных материалов, публиковавшихся в номерах поддельных газет, которые иногда даже внедряли в государственные книгохранилища. Так произошло с номером якобы выходившей в Лондоне газеты «Английский Меркурий», содержавшим отчет о разгроме англичанами испанской Непобедимой армады в 1588 г. Газета, как указывалось на первой странице, издавалась властями по указанию королевы Елизаветы I для того, чтобы «воспрепятствовать появлению ложных отчетов». Этот номер «Английского Меркурия» должен был доказать, что в Англии газеты стали выходить более чем за полвека до знаменитой парижской «Газет» Ренодо, считавшейся первой в Европе. Все это широко обсуждалось в печати, но вскоре было установлено, что напечатанный в газете отчет о поражении Непобедимой армады представляет собой пересказ изложения этого события в одном из исторических трудов, опубликованном в 1735 г. Автор мистификации Ф. Йорк задумал выпуск «Английского Меркурия» просто как забаву. Но, помещенный на полки Британскою музея, этот номер был принят за солидный исторический источник и свидетельство о первенстве Англии в газетном деле.

Начиная с первых лет XIX в., выпуск подложных газет стал нередко применявшимся приемом в тайной войне — борьбе разведок европейских держав. В 1805 г. во время войны Наполеона против Австрии ловкий французский разведчик Карл Шульмейстер сумел быть зачисленным в штаб командовавшего австрийскими войсками генерала Мака. Шульмейстеру даже предложили должность главы военной контрразведки. Через него Наполеон не только был в курсе всех планов австрийцев, но и сумел заставить неприятеля самого залезть в подготовленную для него петлю. Шульмейстеру были доставлены подложные номера французских газет и «перехваченные» письма из Франции, якобы адресованные офицерам и солдатам наполеоновской армии. В них сообщалось, что волнения охватили всю страну и она находится на грани восстания против Наполеона, который будто бы стал оттягивать силы с фронта, проходившего по Рейну. Мак счел эту информацию сигналом к началу наступления, был вскоре окружен французскими войсками и вынужден бесславно капитулировать в Ульме со всей своей армией. Не стоял ли этот исторический пример перед глазами австрийских разведчиков, когда во время первой мировой войны, в октябре 1917 г., Австро-Венгрия и Германия готовили наступление против Италии? В расположение итальянских войск было заброшено множество подложных номеров известных итальянских газет, сообщавших о развертывании народных волнений в стране, разгоне демонстраций, массе жертв среди гражданского населения. Эти сообщения заметно повлияли на боевой дух солдат и способствовали сокрушительному поражению итальянской армии в битве при Капоретто. Такое использование поддельных газет широко применялось и во вторую мировую войну.

Использование подложных газет не ограничивалось, разумеется, только сферой тайной войны. Например, в США зафиксированы случаи издания фальшивых газет, ставивших целью создание воображаемой истории тех или иных событий колониального периода и войны за независимость, виртуальных биографий государственных деятелей.

Большая часть информации, печатавшейся в советской печати, создавала виртуальную историю СССР. То же следует сказать и о газетах других тоталитарных государств. В нацистской Германии унификация печати и система вымышленной информации были отрегулированы «паролями дня» — десятками ежедневных инструкций Геббельса и прочих главарей министерства пропаганды, указывавших, как следует освещать, то есть искажать, текущие события.

Имитация старины

До сих пор речь шла преимущественно о подложных документах. Но еще большее значение в создании виртуальной истории сыграли различные виды поддельных сочинений — исторические, литературные, юридические, философские и пр. В работах по мистификациям их принято квалифицировать по освещаемым сферам жизни и по мотивам, преследовавшимся при их написании — политическим, идеологическим, научным, а также соображениям личной материальной наживы, стремлением к известности и славе и т. п. Такое разделение не может устраивать нас в этой книге, поскольку она посвящена не самим мистификациям, а их роли в создании виртуальной истории. В рамках этой задачи вся литература должна рассматриваться как разновидность виртуальной истории, обычно так или иначе информирующей читателя о вымышленности формально именуемых действительными событий, которые излагаются ею в соответствии с законами того или иного беллетристического жанра. И среди массы разнородных мистификаций, опять-таки в рамках той же задачи, наибольший интерес представляют те из них, которые оказывали существенное влияние (или претендовали на такое влияние) на создание более или менее широких описаний различных сторон вымышленной истории народов и стран. Надо особо отметить те мистификации, которые оказывались единственным источником по теме, становились уникальной виртуальной историей. В этом их несходство с альтернативной виртуальной историей, являющейся лишь одной из возможных версий данного события, аспекта или хронологического отрезка истории.

В отличие от поддельных писем и документов подложные сочинения маскируются под давние описания столь же или еще более давних событий. Наиболее часто главным (хотя не обязательно единственным) мотивом подделки таких произведений являлось возвеличивание собственной нации и ее религии, ее военных побед, культурных достижений и т. п., короче, соображения националистического характера. Надо, однако, заметить, что чаще такие произведения не достигали поставленной цели из-за недостатка искусства в фабрикации подлога, что сразу же вызывало сомнения в его подлинности, невыразительности самого содержания, что не позволяло этой подделке привлечь внимание широких общественных кругов, наконец, разных обстоятельств, приводивших к сравнительно быстрому разоблачению мистификации.

В первые века Возрождения было «возрождено» умение фабриковать поддельные манускрипты, которые объявлялись трудами известных и неизвестных древних авторов. Подложные исторические работы большей частью касались античных сюжетов. Упоминавшийся выше Анний из Витербо среди подделанных им сочинений особое внимание уделял произведениям, якобы являвшимся творениями древних историков. В их числе был труд вавилонского жреца Бероса (III в. до н. э.), от подлинной работы которого, написанной на греческом языке, сохранились только отдельные фрагменты. Это не считая тех пяти полных книг по истории Вавилона, которые приписал ему Анний. Они охватывают историю за полтораста лет, не отраженную в других источниках. Анний подделал также известный труд египтянина Манефона, жившего тоже в III в. до н. э., подобно работе Бероса известного в эпоху Возрождения лишь в отрывках. Часть написанного фальсификатором за Манефона содержит много выдуманных сведений по истории Рима и других стран, которые нельзя проверить по другим первоисточникам. Впрочем, здесь фальсификатор допустил ошибку, тем самым выдав себя: в труде, якобы принадлежащем Манефону, фигурируют имена римлян, живших через двести и триста лет после его смерти. Такие же грубые хронологические ляпсусы встречаются в поддельных сочинениях Фабия Пиктора, современника Второй пунической войны (конец III в. до н. э.). Имелись в собрании Анния подложные документы, связанные с историей раннего христианства. Свои фальшивки он снабжал обычно объемистыми «научными комментариями», написанными тем же бесцветным стилем, что и текст подделанных авторов. Тем не менее спор об аутентичности фальшивок Анния продолжался до XIX века включительно, а отдельные выдумки, содержащиеся в его подлогах, взятые из вторых и третьих рук, кочуют из сочинения в сочинение.

Производство поддельных античных рукописей по-прежнему процветало, в фабрикации подделок были замешаны не только наемные перья, а и известные писатели и ученые. Гуманист Карло Сигонио, специалист в области истории раннего Рима и средневековой Италии, в 1583 г. опубликовал трактат Цицерона «Утешение», написанный на смерть его дочери и известный лишь в отрывках. Хотя возникли споры о подлинности, подлог остался бы неразоблаченным, если бы не счастливый случай. Через два века после издания «Утешения» было найдено письмо Сигонио, где он фактически признается в мистификации.

Монах францисканского ордена Гевара напечатал якобы найденный им роман, героем которого являлся римский император Марк Аврелий (II в.). Мистификация была разоблачена, хотя и нескоро. Голландский ученый Мерула в своей всемирной истории широко цитировал несуществующую рукопись римского грамматика Пизона (II в.). В первой половине XVI века Томас Эллиот подделал произведение греческого ученого Энкольпиуса, биографа римского императора Александра Севера (III в.). В конце XVI века испанский монах Хигера написал хронику от имени римского историка Флавиуса Декстера, автора утерянных еще в древности или в средние века сочинений. В хронике излагалась история распространения в Испании христианства, о чем мало что было известно тогдашним ученым. Таким образом, эта работа являлась примером уникальной виртуальной истории, не имевшей соперницы в виде реальной версии этого сюжета. Подделка Хигеры оставалась неразоблаченной в течение длительного времени. Она не получила широкого распространения, хотя повествовала о событиях, вызывавших большой интерес в Испании, где церковь играла особо крупную роль в общественной и культурной жизни. Даже прославленный ученый Жозеф Юстус Скалигер примерно в это же время составил вольную компиляцию из древнегреческих авторов, выдавая ее за произведение некоего Астрампсихуса. Многие признали ее за античную. Кстати сказать, само развитие науки выявило значение в процессе формирования европейской цивилизации народов, о прошлом которых в доримский период почти не имелось сведений в письменных источниках, — кельтов, жителей финикийских и греческих колоний на западе континента, этрусков, иберов, викингов, франков. Это было новое поле для подделок, освоенное, правда, преимущественно в XIX веке.

Некоторые сочинения, пользовавшиеся авторитетом и популярностью в античные времена и несохранившиеся или дошедшие в виде отдельных фрагментов, привлекали внимание фальсификаторов из-за фамилии автора или излагаемых в них сюжетов. Иногда дело шло о целой серии последовательных подлогов какого-либо сочинения, не всегда ясно связанных друг с другом. Примером могут служить различные сочинения Цицерона, множество подделок которых породили в Англии в конце XVII и начале XVIII века жаркие споры о самой возможности из-за фальсификации первоисточников реального исторического знания. Произведения Овидия в раннее средневековье использовались, чтобы содержащиеся в них рассказы о чудесах включать в биографии христианских святых. В XIII веке целое сочинение приписали уже самому Овидию. Немецкий гуманист Пролюциус в XVI столетии дополнил седьмой главой сочинение Овидия «Календарь». Целью было доказать оппонентам, что, вопреки свидетельству самого поэта, это его произведение содержало не шесть, а двенадцать глав. Еще одним примером серии мистификаций может послужить фальшивое добавление к «Сатирикону», автор которого, Петроний, приближенный Нерона, почитался как законодатель моды и хорошего вкуса и был казнен императором из зависти к его славе. Фрагмент романа, который давал яркую картину римских нравов того времени, был в середине XVII века якобы найден в Трау, в Далмации, Мартином Статилиусом. Фрагмент прибавлял 30 страниц к уже известным страницам «Сатирикона». Обнаруженные в тексте грамматические ошибки заставили подозревать подделку. Тем не менее эксперты сочли отрывок подлинным. Французский офицер Нодо, служивший в имперской армии во время войны с турками, представил в 1693 г. уже полный текст «Сатирикона». По словам Нодо, рукопись многостолетней давности была куплена им при осаде Белграда, который на короткий срок перешел под власть имперцев. Не вызывало доверия то, что Нодо мог представить только копию, а не оригинал рукописи. Тем не менее содержавшиеся в ней дополнения к уже известной части «Сатирикона» неоднократно перепечатывали в качестве подлинного текста. Через столетие, в 1800 г., испанский офицер Хосе Марчена представил ряд сочиненных им вставок в «Сатирикон», которые, по его словам, он якобы нашел в швейцарском монастыре Сен-Галли. Марчена даже внес эти отрывки в старинную рукопись, хранившуюся в монастырской библиотеке. Профессор Г. Айхстедт из Вены доказал подложность отрывков из «Сатирикона», так же как сочинений римского поэта Катулла, подделанных тем же Марчена и опубликованных им в 1808 г.

Кстати сказать, в подделке Катулла его опередил венецианский поэт Коррадино. Сочинения Катулла с добавлениями, внесенными без малого через две тысячи лет Коррадино, неоднократно переиздавались в XVIII веке. Земляк Коррадино писатель Коррарио издал в XVI веке, имитируя древнеримскую трагедию, свое сочинение под псевдонимом поэта Луция Вара, жившего во времена императора Августа (I в. до н. э. — I в. н. э.). Венецианец не делал секрета из своего авторства. Тем не менее через два столетия эта трагедия была издана голландцем Хиркенсом как подлинное произведение римской эпохи.

В Англии мистификация сыграла немалую роль в политической борьбе. Во время Английской революции середины XVII века, на другой день после казни по решению парламента короля Карла I появились его подложные мемуары. Озаглавленные «Образ короля, портрет его священного величества в его одиночестве и страданиях», эти поддельные мемуары выдержали 47 изданий общим тиражом в 10 тысяч экземпляров — огромная цифра по меркам того периода. Они рисовали короля заботливым отцом подданных, руководствующимся в своих действиях высокими христианскими идеалами, святым мучеником. Авторитет мемуаров не был подорван, даже когда знаменитый поэт Джон Мильтон по поручению Государственного совета Английской республики документально доказал, что это мнимое творение короля во многом является плагиатом из «Аркадии», произведения известного писателя XVI века Филиппа Сидни. Действительным автором подложных мемуаров был богослов Джон Годен. После реставрации монархии Годен в письмах к канцлеру Кларендону, явно шантажируя его, угрожал раскрыть секрет авторства, известный пока, не считая канцлера, только сыновьям казненного Карла I — королю Карлу II и его брату герцогу Йоркскому (будущему Якову II). Авторство Годена было удостоверено герцогом Йоркским. Сам же Годен настойчиво испрашивал вознаграждения и добился своего. Он был возведен в сан епископа Экстерна.

К середине XVIII в. относится открытие старинной рукописи, содержащей описание Британии в период, когда она находилась под властью Рима. Рукопись якобы была разыскана учителем английского языка Ч. Бертрамом, ее автором считался монах Ричард Сайренстер, живший в XIV столетии. К описанию была приложена карта римских военных постов и гарнизонов. Находка была встречена с большим энтузиазмом, поскольку ею заполнялись лакуны в знаниях по истории римской Британии. Сочинение спешно перевели с латыни на английский язык и издали в одном томе с двумя подлинными средневековыми источниками, что еще более укрепило впечатление об его безусловной подлинности. Упомянутые в нем места стоянок римских легионеров были указаны даже на картах, публиковавшихся военным ведомством. Из этого описания римской Британии ученые узнали о существовании на ее территории более ста ранее не известных городов; о походах римских военачальников, в том числе даже императоров, и завоевании ими большей части Шотландии, о чем также не имелось сведений в других источниках; о преследовании римскими властями христиан, которых оказалось тогда на многие тысячи больше в этой стране, чем предполагалось исследователями. Влияние этого труда на историков было огромным. Легко понять, какие изменения были внесены в представление о прошлом Британии, какие перемещения и дополнения появились в ней в пользу виртуальной истории и к ущербу для истории реальной. Влиятельные антиквары безоговорочно высказались в пользу аутентичности рукописи. Их мнение разделял даже великий историк Гиббон, который, по его собственному признанию, многое почерпнул из труда Ричарда Сайренсера и добавлял: «Хотя кажется невероятным, что он списывал с рукописи какого-то римского генерала, он обнаруживает настоящее знание античности, весьма необычное для монаха в XIV веке». Сведения из описания были включены во многие научные исследования, и отзвуки мистификации до сих пор встречаются в исторической литературе. В 1866 г., то есть только через сто лет после публикации фальшивки и то благодаря счастливой случайности, удалось доказать ее подложность.

Неиссякающий поток подложных сочинений вызвал появление и первых специальных работ по разоблачению фальшивок, таких как труд Ж. Мабийонна (1681), содержащих указания по распознанию подделок путем сравнения манеры письма, стиля, использованной в рассматриваемой тексте терминологии, возможных ошибок в указанных датах и пр. Р. Бентли в «Диссертации о письмах Фалариса» (1699), уже упоминавшихся выше, доказал, что они не могли быть написаны в VI веке до н. э. и, по всей вероятности, сфабрикованы во II веке н. э., то есть через восемьсот лет после принятой ранее даты.

До XVIII века преобладала имитация произведений греческих и римских писателей, причем число подделок их сочинений было настолько велико, что могло породить в конце XVII и первой половине XVIII веков теорию историка-иезуита Ж Ардуэна /Hardouin/. Согласно этой теории в античное время были написаны только произведения Гомера, Геродота, Цицерона, Плиния, некоторые сочинения поэтов Вергилия и Горация. Все остальные сочинения, считающиеся античными, были сфабрикованы котериями монахов в XIII веке. Встречавшиеся в литературе утверждения, будто концепция Ардуэна была легко опровергнута и отвергнута, нуждаются в существенном уточнении. Возникла оживленная дискуссия, и Ардуэна еще в 1766 г., через три четверти века после выдвижения им своей теории, переиздали в очередной раз. В Англии в середине XVIII веке Джон Чепмен усмотрел даже в трактате Ардуэна «иезуитский заговор».

«Век Просвещения» (или «век Разума»), как часто называют XVIII столетие, унаследовал и приумножил «традицию» подделки сочинений античных писателей, но постепенно центр внимания мистификаторов смещался в сторону произведений современных авторов. Это легко понять, если учесть, что, хотя классическое образование сохраняло свои позиции, общественный интерес все более сосредотачивался вокруг достижений национальной науки и техники, философии, литературы и культуры. Появились даже мистификации в области естественной истории. Из них получила европейскую известность мистификация, связанная с именем декана медицинского факультета в Вюрцбурге Иоганна Берингера. В 1725 г. он обнаружил сотни ископаемых останков ранее не ведомых животных. Берингер, человек глубоко религиозный, создал теорию, что эти окаменевшие ископаемые помещены в землю самим Господом, следовавшим собственному капризу или желавшим испытать веру людей. Были обнаружены и глиняные таблички с надписями на древнееврейском, вавилонском, сирийском и арабском языках. На одной из табличек фигурировала подпись самого Бога. Берингер подготовил и в 1728 г. опубликовал солидный том, содержащий иллюстрации сделанных находок и его теорию их происхождения с длинным посвящением правящему князю-епископу Вюрцбурга. Когда шутники признались в своей мистификации, Берингер отказался им верить и объявил все слухи о подделке инсинуациями своих врагов, пока на одной из находок не обнаружил выгравированным собственное имя. Последующие годы своей жизни Берингер посвятил скупке и уничтожению всех еще имевшихся в продаже экземпляров своей книги. Это было нелегко: фальшивка пользовалась успехом, который никогда бы не выпал на ее долю, не будь она подлогом, рассчитанным на то, чтобы осмеять ученых педантов. Через сорок лет, в 1767 г. сочинение Берингера даже удостоилось переиздания, в котором было указано, что оно является следствием мистификации.

В XVIII веке было положено начало подделке произведений Шекспира, в эту эпоху завоевавшего европейскую славу. В 1728 г. Льюис Теобалд объявил о находке шекспировской пьесы «Двойная ложь, или Бедствия любовников». Хотя драма была напечатана и даже поставлена на сцене прославленного Дрюриленского театра, но скоро была разоблачена как подложная. Больший резонанс вначале вызвали пьесы, подделанные Уильямом Генри Айлендом в числе других шекспировских автографов. Это были трагедии «Вортигерн и Ровена» и «Генрих II». Премьера первой из них 2 апреля 1796 г. в том же Дрюриленском театре закончилась оглушительным провалом. Стало очевидным, что речь шла о не очень искусной имитации исторических хроник великого драматурга.

Показательно, что наиболее известные мистификации, за немногими исключениями, в XVIII и позднее в XIX веке, возникли на почве стран, игравших ведущую роль в научном и культурном прогрессе Европы. В мистификациях века Просвещения большое место принадлежит двум знаменитым английским писателям, чьи произведения, написанные от имени несуществующих лиц и без указания подлинных авторов, приобрели и сохраняют поныне всемирную известность. Речь идет, прежде всего, о «Робинзоне Крузо» Даниэля Дефо, вышедшем в 1719 г. Они были изданы как записки, написанные Крузо без упоминания об истинном авторе. За ними последовали «Жизнь и приключения знаменитого капитана Синглтона», «Радости и горести знаменитой Молли Фландерс», «Записки чумного года» и ряд других. Особенно отчетливо проявляется характер мистификации в «Записках чумного года»: Дефо, во всяком случае, не мог помнить рассказываемых там событий, так как в 1665 году, когда Лондон поразила эпидемия чумы, будущему писателю было всего пять лет от роду. Дефо не просто не объявлял о своем авторстве. Своими действиями он подчеркнуто отрицал его. Так, при появлении в печати второй части «Робинзона Крузо» Дефо выразил сомнение в достоверности описанных в ней приключений. В отношении большинства этих романов авторство Дефо было обнаружено довольно скоро, и впоследствии они стали выходить с его фамилией на титульном листе. Только один из них — «Военные мемуары капитана Карлтона» — вызвал сомнения, не являются ли они подлинными воспоминаниями. Самый авторитетный в XVIII столетии в Англии литературный критик Самюэль Джонсон заявил, что они содержат наилучший отчет о походах британского полководца графа Петерборо в годы войны за Испанское наследство (первое десятилетие века). На основе этого отзыва Вальтер Скотт переиздал через сто лет это произведение, после чего оно использовалось некоторое время в научных трудах как не вызывающий сомнения первоисточник В позднейших исторических работах, в XIX веке, это сочинение перепечатывалось как свидетельство очевидца событий, тогда как в собраниях сочинений Дефо оно неизменно фигурировало как один из его романов. Некоторые исследователи склонны приписывать авторство не Дефо и не капитану Карлтону, а Джонатану Свифту.

Гениальное произведение великого английского сатирика «Путешествия Гулливера» первоначально было также издано как воспоминания героя этого произведения с предисловием его ближайшего друга Ричарда Симпсона. Литературные мистификации разного вида играли немалую роль в творчестве Свифта, как и ряда других крупных писателей XVIII столетия. Достаточно вспомнить о розыгрыше некоего издателя астрологического альманаха Партриджа. Свифт, скрывшись под псевдонимом Айзек Бикерстаф, издал «Предсказания на 1709 год», в которых утверждалось, что 30 марта последует смерть Патриджа. Когда наступила эта дата, Свифт опубликовал заметки свидетеля, описывавшего последние часы и кончину публикатора альманаха. Патридж тщетно пытался уверять, что он жив. Люди, встречавшие его на улицах, поздоровавшись, извинялись, что были обмануты случайным сходством. Жену Патриджа объявили его вдовой. Издатели, с которыми у Патриджа были деловые связи, возбудили судебное дело, требуя прекращения публикации альманаха под его именем. Когда Патридж напечатал памфлет, в котором доказывал, что утверждения о его смерти являются ложными, Свифт ответил «Защитой Айзека Бикерстафа», в которой доказывалось, что чепуха, содержащаяся в альманахе Патриджа, не могла быть написана живым человеком и свидетельствует, что он мертв. Под градом насмешек Патридж должен был временно прекратить издание своего астрологического шарлатанства. Но зато в далекой Португалии, как рассказывали, под запрет были поставлены… произведения Айзека Бикерстафа, поскольку осуществление сделанных им предсказаний с очевидностью указывает на его связь с дьяволом… Свифт был автором и других подобных мистификаций, но рассказ о них заставил бы слишком уклониться от нашей главной темы.

Особенность таких мистификаций, бывших сродни шутке, фокусу, трюку, в том и заключалась, между прочим, что они были рассчитаны на сравнительно быстрое разоблачение, составлявшее одно из слагаемых их успеха. Некоторые из них приобретали позднее шумную известность вопреки намерениям автора. Ч. Йорк в 1741 г. напечатал сначала 8 (или 12) экземпляров «Афинских писем», которые были якобы найдены одним еврейским ученым в марокканском городе Фесе, малодоступном тогда для европейцев, и проданы в 1688 г. английскому консулу в Тунисе. В издании 1798 г., с которым могла ознакомиться уже широкая публика, находка была озаглавлена «Письма от агента короля Персии, жившего в Афинах во время Пелопоннеской войны, к государственному министру, переведенные Млисеем бен Месхобаб с древнеперсидского языка, из рукописи, хранящейся в библиотеке Феса». Какое это было бы пополнение знаний о многолетней войне, происходившей в V в. до н. э. между двумя союзами греческих государств во главе с Афинами и Спартой, о которой нам известно, в основном, только из сочинения Фукидида! Было бы, если бы сами «Афинские письма» были задуманы как шутка, которую автор и не предполагал, что ее могут воспринять всерьез.

Правда, некоторые из таких мистификаций действительно преследовали вполне серьезные политические или идеологические цели. Литературный критик Самуэль Джонсон, ревностный разоблачитель подлогов, публиковал ежедневные отчеты о дебатах в сенате лилипутов, на деле являвшиеся записями прений в палате общин, делавшиеся одним из его друзей. (В Англии до последних двух десятилетий XVIII века запрещалось печатать протоколы парламентских заседаний.)

Впрочем, большинство поддельных мемуаров не имело отношения к литературе — их авторы преследовали политические или личные цели. Французский литератор Тевено де Моранд, уехавший в Англию, в начале 70-х годов изготовил «Мемуары проститутки», которые приписал любовнице Людовика XV мадам Дюбарри, и поспешил довести об этом плоде своего усердия до сведения короля. Людовик в ответ откомандировал в Лондон полицейских агентов с приказом тайно похитить и доставить пасквилянта на родину. Затея блистательно провалилась Чтобы потушить скандал, пришлось отправить в Англию Бомарше, выполнявшего тогда такие щекотливые поручения правительства, с целью договориться с вымогателем о размерах гонорара за неопубликование скабрезных мемуаров.

Италия с ее неисчерпаемыми, как считалось, богатствами древних манускриптов, оставалась главным местом производства подделок античных и средневековых документов. В 1784 г. пьемонтский монах Джузеппе Франческо Мейранесио опубликовал разом 24 текста из рукописного собрания, которое будто бы исчезло вместе с багажом отбывшего на родину английского аристократа. Мотив для подлога был самый банальный: монах хотел получить зависящее от папы повышение в духовном звании.

Мистификационный бум

Иной характер носили мистификации, авторы которых претендовали на воссоздание подлинной истории общественно-политической и культурной жизни своих стран. И опять-таки Англия в век Просвещения дает примеры такого типа мистификаций, влияние которых заметно ощущалось не только на родной почве, но и в других странах.

Я не слыхал рассказов Оссана,

Не пробовал старинного вина;

Зачем же мне мерещится поляна,

Шотландии кровавая луна?

И перекличка ворона и арфы

Мне чудится в зловещей тишине,

И ветром развеваемые шарфы

Дружинников мелькают при луне!

Я получил блаженное наследство —

Чужих певцов блуждающие сны.

(О. Э. Мандельштам. 1914)

Этот образ кровавой луны в древней Шотландии и развевающихся шарфов дружины возник как «чужих певцов блуждающие сны» в стихотворении русского поэта через полтора столетия после публикации поэм Оссиана. История их создания и выхода в свет излагалась неоднократно, и поэтому можно ограничиться лишь кратким повторением наиболее важных фактов, связанных с ознакомлением европейского общества с поэмами, которые объявлялись принадлежащими древнешотландскому барду.

Поэмы эти были напечатаны по английскому переводу, сделанному с гэльского языка молодым шотландским учителем Джеймсом Макферсоном по настойчивым просьбам его влиятельных друзей и покровителей. Среди них сразу нашлось немало влиятельных поклонников древнешотландского эпоса, с отрывками из которого они уже имели возможность познакомиться. В их числе был даже премьер-министр Великобритании лорд Бьют, шотландец по происхождению. Речь шла о цикле лиро-эпических поэм, приписываемых воину и барду Оссиану, сыну Фингала, короля легендарного государства Морвен в западной Шотландии. Макферсон относил время жизни Оссиана к концу II — началу III века н. э., то есть считал его современником римских императоров Севера и Каракаллы. В поэмах повествуется о кровавых битвах, неустрашимых героях, воинских подвигах, о любви, охоте и схватках с дикими животными — и все это на фоне сумеречного пейзажа и зловещих призраков шотландских гор, о чем поет старый полуслепой Оссиан, воскрешая в памяти события былых лет. Впечатление, произведенное публикацией оссиановского эпоса, хорошо передают слова известного английского поэта Томаса Грея: «Я сошел с ума от них… Я так потрясен и в экстазе от их бесконечной красоты». В Германии Гете писал: «Оссиан ближе моему сердцу, чем Гомер. Какой возвышенный и благородный мир он открыл мне!». Так же восторженно отзывался об Оссиане И.Г. Гердер, во Франции к нему присоединился Д. Дидро. В следующем поколении такими же оценками награждали оссиановский цикл Шиллер, Шатобриан и многие другие. В России молодой Карамзин писал, что его воображение «заполнено Оссианом». К оссиановским мотивам обращались Жуковский, Державин, Крылов, Пушкин в лицейские годы. И не менее, чем эти отклики великих писателей, о мнении европейского общества свидетельствует тот факт, что сочинения Оссиана были в походной библиотечке Наполеона. (Об этом известно из мемуаров Бурьена, в целом подложных, но в них были использованы и подлинные заметки личного секретаря императора.)

В Англии в первоначальный шумный восторг вскоре стали вплетаться отдельные голоса скептиков. Им возражали, указывая, в частности, что считать, будто поэмы оссиановского эпоса — подделка Макферсона, — нелепо хотя бы потому, что литературные его произведения, опубликованные под собственным именем (трагедия в стихах «Горец»), не обнаруживают у автора даже намека на литературный талант. Стоит обратить на это особое внимание, поскольку во многих спорах об аутентичности (включая и «Слово о полку Игореве») противники идеи мистификации неизменно утверждают, что у предлагаемых кандидатов в авторы доказано отсутствие литературного дарования или наличия знаний, необходимых для подделки произведения, о котором ведется дискуссия. Пример Макферсона доказывает, что способность к подражанию стилю предполагаемого автора может быть не связанной с литературным дарованием. Искусство стилизации ярко проявилось в английском переводе оссиановских поэм. Оно стало еще более неоспоримым, когда после полустолетнего перерыва и после смерти самого Макферсона был опубликован текст гэльских «оригиналов» (сами рукописи так и не были предъявлены).

Уже в 60-ые годы XVIII века против аутентичности «Оссиана» выступили крупнейшие авторитеты, включая «литературного диктатора» С. Джонсона, часть горячих почитателей превратилась в неистовых противников Макферсона. Спор этот продолжался вплоть до последней трети XIX столетия, когда в результате археологических открытий выявилось, что предки шотландцев жили не в пещерах и дворцах, как утверждается в «Оссиане», а в хижинах, что поэмы отличаются по языку от записанных образцов древнешотландской поэзии. Но окончательно вопрос о подлинности или подложности части поэм так и не получил решения до настоящего времени. Также по-прежнему не установлено, был ли автором мистификации сам Макферсон, что более вероятно, или какое-то другое лицо, оставшееся неизвестным.

В самый разгар споров о подлинности «Оссиана» появилась еще одна мистификация, оставившая глубокий след в истории английской поэзии. Ее автор Томас Чаттертон прожил недолгую жизнь: он родился в 1752 г. и покончил с собой восемнадцати лет от роду. Отец его был известным в Бристоле музыкантом, поэтом и антикваром. Дядя мальчика служил пономарем в старинной Редклифской церкви, где Томас в детстве и в юношеские годы проводил долгие часы, уединяясь от современной прозаической действительности в созданных его воображением, овеянных романтической дымкой картинах жизни былых столетий. Отданный в школу, он пристрастился к чтению книг, повествующих о таинственном и завлекавшем его мире средневекового прошлого. Уже в 12 лет у Чаттертона возникла мысль о той историко-литературной мистификации, которая привела его к безвременной смерти и обеспечила место среди великих писателей Англии.

Опираясь на сведения, почерпнутые из городских хроник, Чаттертон создал вымышленный мир просвещенных ценителей и покровителей наук и искусств в Бристоле, которые носили имена реальных лиц, живших в этом городе в XV столетии, и поэтов, являвшихся плодом его собственной фантазии. Среди них выделялся Томас Раули, автор ряда стихотворений, поэм и пьес для домашнего театра богатого купца Кениджа. Когда Чаттертон впервые представил якобы найденные им сочинения Раули, знатоки, как и в случае с «Оссианом», признали их подлинными. Но вскоре возникли подозрения в мистификации. В 1770 г. Чаттертон переехал из Бристоля в Лондон, где крайне бедствовал и буквально умирал с голоду. Его прежние благожелатели отвернулись от него. В припадке отчаяния он в августе принял смертельную дозу яда. Самюэль Джонсон писал о Чаттертоне: «Это самый исключительный юноша из всех, которых я когда-либо знал. Поразительно, как мог такой ребенок написать подобные вещи». Исходя из подобной оценки представленных поэм, некоторые литературные критики, напротив, доказывали, что подросток явно не мог создать такие совершенные творения, что он достиг бы большей славы, опубликовав их под своим собственным именем, ссылались на заявления Чаттертона друзьям, что он нашел поэмы Раули в старых рукописях, в которых рылся не один год. Спор о подлинности или подложности этих поэм давно решен, в них обнаружены явные следы того, что они написаны в XVIII веке, вплоть до ошибок, которые вкрались в словари староанглийского языка и которые невольно повторил Чаттертон. Но в отношении огромного таланта автора якобы найденных поэм никаких споров не возникало. Один из наиболее известных критиков того времени, Эдмунд Мэлоун, по-другому повторил слова Самюэля Джонсона, заметив, что в Чаттертоне Англия потеряла «величайшего гения со времен Шекспира». Английские поэты-романтики восторженно отзывались о Чаттертоне. Уильям Вордсворт писал о юном гении, угасшем в цвете лет, а Джон Ките заявлял: «Чаттертон — самый совершенный поэт, писавший по-английски». Среди тех, кто признавал его гением, были Байрон, Шелли, Кольридж Некоторые его произведения и замыслы предвосхищают картину английской истории, встающую со страниц романов Вальтера Скотта.

Надо лишь добавить: анализ значения роли мистификаций Макферсона и Чаттертона далеко отстает от признания талантов их авторов. Современный английский исследователь Я. Хейвуд в книге «Создание истории. Исследование литературных подделок Джеймса Макферсона и Томаса Чаттертона в связи с историческими идеями XVIII века» (Лондон, 1986) подчеркивал необходимость изучения этих мистификаций как комплексной и уникальной формы исторической литературы: «Литература позволяет возвышение и изучение прошлого и исторического процесса… Видение Макферсона было выражено голосом барда: история как поэзия. Томас Раули же писал нелитературные, хотя и воображаемые сочинения».

Вторая половина XVIII столетия была в Англии особенно богата на мистификации. Достаточно вспомнить, кроме уже упомянутых, подделку в последнем десятилетии века молодым Уильямом Генри Айлендом, сыном известного антиквара, пьес Шекспира «Вортигерн и Ровена» и «Генрих II». Айлендом были сфабрикованы письма и документы, касающиеся отношений великого драматурга с рядом его современников, включая письмо к нему, якобы написанное королевой Елизаветой. Имелась среди этих бумаг даже дарственная на землю, подаренную Шекспиром Генри Айленду (далекому предку юноши, будто бы нашедшего все эти документы) в знак благодарности за то, что тот спас его от гибели в реке Темзе. Разоблачение фальшивок наделало много шума, некоторые из них приобрели собственную ценность как свидетельство разразившегося скандала. Сам же Айленд стал издавать подложные копии своих прежних подделок, выдавая их за оригиналы… Айлендом было положено начало многим подделкам произведений Шекспира в XIX веке.

Английские подделки XVIII века, помимо расчетов их авторов на приобретение славы и денег, преследовали цель возвеличивания прошлого страны, ее культурного наследия. В них не прослеживается откровенного желания «исправить» историю в пользу определенного политического течения. Такое стремление заметно во французских историко-литературных мистификациях времен французской революции. Такова, например, знаменитая подделка «Стихотворений Маргариты-Элеоноры-Клотильды дю Валлон-Шали, мадам де Сюрвилль, французского поэта XV века», опубликованная в 1803 г. Стихотворения были доставлены среди других бумаг маркиза де Сюрвилля, тайного королевского эмиссара, гильотинированного при Директории, его вдове, которая и издала их отдельной книгой. Как указывалось в предисловии, автором стихов была одна из представительниц рода, к которому принадлежал казненный маркиз. Они создают яркий образ талантливой поэтессы времен Карла VII, дружившей с герцогом Орлеанским и воспевшей подвиг Орлеанской девы, освободившей Орлеан от врагов. Клотильда де Сюрвилль была поклонницей культуры Возрождения, переводила Петрарку. Она перенесла в жизни много несчастий после гибели мужа, сражавшегося за Францию и ее королевскую династию. Стихи, вызвавшие живейший интерес и неоднократно переиздававшиеся, далеко не сразу стали вызывать подозрения. Однако прежде были найдены документы, свидетельствовавшие, что Клотильда де Сюрвилль существовала как реальное лицо. Доказательство же подложности приписываемых ей произведений были приведены только через три десятка лет (пересказ стихов Вольтера, упоминание о древнеримском поэте Лукреции Каре, ставшим известным во Франции через полвека после смерти мнимой поэтессы, а также семи спутников Сатурна, которые были открыты лишь в XVII и XVIII веках и т. д.). А авторы мистификации остались неизвестными. По всей видимости, это был либо сам маркиз де Сюрвилль, либо он совместно с двумя его ближайшими друзьями.

В атмосфере общеевропейского «мистификационного бума», который усиливался в первые десятилетия XIX века, в России возникли споры об аутентичности открытого незадолго до этого «Слова о полку Игореве», не окончившиеся и по сей день. Не касаясь существа этих споров, нельзя не упомянуть доказанный факт, что неоднократные попытки представить взамен сгоревшего во время московского пожара 1812 г. единственного известного науке списка «Слова…» подложные списки были плодом усердия пресловутых фальсификаторов памятников древнерусской письменности А.И. Бардина и уже упоминавшегося выше Сулакадзева.

«Мистификационный бум» во Франции во времена Реставрации и Июльской монархии (1815–1848) породил немало подделок, значение которых не выходило за пределы литературных кругов, хотя косвенно влияло на господствующие литературные вкусы и исторические представления. Они были связаны с борьбой литературных течений, утверждением романтизма в качестве ведущего художественного направления этого периода. Примером может служить мистификация молодого Проспера Мериме — сборник песен «Гузла», опубликованный в 1827 г. Песни эти были приписаны вымышленному сказителю Иакинфу Маглановичу (часть из них российскому читателю знакома в пушкинском переводе как «Песни западных славян»).

Значительно большая историческая роль была суждена другой мистификации того же времени — Краледворской рукописи. В 1817 г. молодой чешский филолог Вацлав Ганка отправился для работы над местными архивными материалами в город Двур Кралове (Кралев-Двор) на Лабе. Через два года он возвратился в Прагу с сенсационной находкой — древними списками чешского народного эпоса. Ганка приложил к ним свой перевод обнаруженных им образцов народного фольклора на современный чешский язык, а также и перевод на немецкий язык, сделанный его другом писателем Свободой. Пергаменты, содержащие текст 8 эпических и 5 лирических песен, были, по словам Ганки, обнаружены им в склепе городской церкви. Наиболее авторитетные чешские слависты Домбровский и Палацкий датировали рукопись XIII или началом XIV века. В том же богатом счастливыми находками 1817 г. в Праге другом Ганки Линдой была обнаружена «Песня о Вышнеграде». А в следующем, 1818 г., какой-то посетитель, пожелавший остаться неизвестным, подарил Чешскому музею в Праге, в котором работал Ганка, еще один список, содержащий выдающийся образец средневековой чешской поэзии — «Любушкин суд» (его назвали — по месту находки — «Зеленогорской» рукописью). Все эти произведения были изданы, причем как в оригинале, так и в переводах, в разных странах. Для деятелей зародившегося чешского национального возрождения вновь обретенный эпос представлялся поистине подарком судьбы. Произведения, вошедшие в Краледворскую и Зеленогорскую рукописи, рассказывали о победе чехов над иноземными захватчиками, о высокой культуре чешского народа, о наличии у него уже несколько веков назад первоклассной литературы (ее отсутствие очень удручало идеологов освободительного движения). Понятно, что редкие и робкие голоса, выражавшие сомнение в подлинности потерянных и теперь возвращенных народу сокровищ, считались чуть ли не актом национального предательства, покушением на отечественную святыню. Напротив, немецкие ученые, которые могли не считаться с этими соображениями и, скорее, даже поощрялись консервативными кругами Германии и Австрийской империи к походу против подлинности чешского эпоса, стали все более склоняться в пользу признания Краледворской и Зеленогорской рукописей умелыми фальсификациями. Это мнение постепенно, к середине прошлого века, получило преобладание, но споры не прекращались. Насчитывают более тысячи научных исследований, посвященных проблеме аутентичности Краледворской рукописи. Сравнительно недавно на этих спорах была поставлена точка. В начале восьмидесятых годов уже XX столетия группа чешских исследователей-филологов и криминалистов установила, что пергамент, на котором написаны открытые Ганкой и Линдой произведения, содержал соскобленный, более ранний текст. Он, однако, датировался более поздним временем, чем XIII — начало XIV столетия, — временем, к которому относили поддельный чешский эпос.

Представление о недопустимости заимствования чужих сочинений или даже лишь отрывков, представление о литературной собственности, неизвестное античности и средневековью, в новое время тоже очень медленно и постепенно утверждалось в качестве нормы. Такими заимствованиями, которые более поздние поколения сочли бы плагиатом, грешили даже корифеи литературы. Знаменитый поэт К. Марло вставил в свое сочинение фрагмент из поэмы его современника Эдмунда Спенсера «Королева фей». Отрывки, которые Шекспир почерпнул у Марло, настолько многочисленны, что даже породили теорию, будто тот писал под именем уроженца Стратфорда, считающегося автором «Гамлета» (об этом далее). Такие же заимствования можно встретить у Мильтона в «Потерянном рае». В произведениях Вольтера их множество. Александр Дюма-отец создал настоящую фабрику по переработке чужих произведений в свои собственные. Б. Дизраэли (лорд Биконсфилд) почерпнул отдельные места из произведений Драйдена, Попа, Бальзака, историка Маколея. Эдвард Бульвер-Литтон повинен в заимствованиях из сочинений Жорж Санд. Список можно было бы продолжить.

Иллюзорные биографии Шекспира

Сомнения

Виртуальные биографии величайшего драматурга всех времен Вильяма Шекспира возникли при отсутствии фактов, которые бы сделали возможным написание его биографии. Те немногие факты, которые известны о жизни уроженца города Стратфорда актера Вильяма Шекспира, по мнению части исследователей, либо не говорят ничего, либо заставляют сделать вывод, что не он являлся подлинным автором гениальных драматических произведений, сонетов и поэм, изданных при жизни или посмертно, но когда еще были живы многие лично знавшие его люди. Поводом для возникновения «шекспировского вопроса», которому уже более двухсот пятидесяти лет, послужила именно скудость имеющихся биографических данных, причем все они такого рода, что никак не позволяют безусловно отождествить Шекспира-актера из городка Стратфорда, исполняющего мелкие роли, и Шекспира — поэта и драматурга, а, может быть, даже говорят против такой идентификации. (Шекспир в драме «Венецианский купец» осуждал ростовщичество, а актер Шекспир, кажется, не был чужд такому занятию, включая и выколачивание судебным порядком денег из неисправных должников и т. п.) В завещании, которое было составлено незадолго до смерти, он не забыл упомянуть даже «кровать поплоше», но ни словом не обмолвился о том, как распорядиться его рукописями или книгами. Может быть, их вообще не было у него, по крайней мере, не имелось в его доме. Родители Шекспира и жена были неграмотны, одна из дочерей не умела писать, что являлось, впрочем, нормой для жителей крохотного провинциального городка, где насчитывался 171 дом, 1400 жителей. Когда отец драматурга Джон Шекспир был избран в 1561 г. в городское управление, из 19 членов Совета только 6 умели подписывать свое имя. Обыватели Стратфорда, где Шекспир прожил, по меньшей мере, до двадцатилетнего возраста, говорили на диалекте, который был распространен в графстве Уорик, но который с трудом понимали в других районах Англии (с рекрутами, родом из Стратфорда, приходилось общаться через переводчика). В городе царила непролазная грязь, Джон Шекспир был в 1551 г. оштрафован за то, что перед его домом громоздилась навозная куча.

Не уцелело ни одного письма, написанного Шекспиром, ни единой строки. Сомнительны даже сохранившиеся шесть его подписей под юридическими бумагами, относящиеся к позднему периоду его жизни. Три из них — на завещании, одна — на свидетельских показаниях и две — на торговых документах. Они настолько различны, что возникает сомнение не принадлежат ли эти подписи разным лицам и не расписывались ли нотариусы за клиента, как это делалось, если тот не был обучен грамоте. Некоторые из подписей, напротив, как кажется, выведены человеком, не привыкшим как следует держать в руке перо. В завещании фамилия Шекспира транскрибировалась раз одним и четыре раза другим образом, но нигде как «Шекспир» — «Shakespeare». Вместо этого фигурируют «Шакспер», «Шакспир», «Шагспир» — «Shaxper», «Shakspere», «Shagspere». Используя это, многие противники авторства стратфордского уроженца пишут его фамилию «Шакспер», отличая, таким образом, от творца всемирно прославленных произведений — Шекспира. При жизни Шекспира его имя писалось через дефис: «Шек-спир» («потрясать копьем»), что делалось только тогда, когда речь шла о псевдониме. Все портреты Шекспира апокрифичны, не исключая и того, который приложен к первому собранию его сочинений, изданному через семь лет после смерти автора. Кончина Шекспира прошла совершенно незамеченной, на его смерть не было написано ни одной элегии, как это было в обычае того времени. В Стратфорде, видимо, не подозревали, что их земляк, а в последние годы жизни зажиточный землевладелец, являлся знаменитым писателем. Кстати, неясно, откуда Шекспир взял деньги для покупки в 1597 г. второго по величине здания в городе. Доходы других драматургов не превышали и десятой доли суммы, которая потребовалась для этого приобретения. Вдобавок, в платежных ведомостях, сохранившихся в архивах разных городов и в самой столице, где выступала труппа лорда-камергера, в которой состоял Шекспир, не значится (за одним исключением) его фамилия. По преданию, он был второстепенным актером и в шекспировских пьесах сыграл лишь роль призрака отца Гамлета. Да и то это, может быть, означало намек, что он являлся «призраком» подлинного автора. Имя Шекспира не появляется и в других архивных документах, имевших отношение к его труппе (в списке актеров, в перечислении членов труппы, бывших на приеме у испанского посла в 1604 г., в упоминании о потерпевших ущерб при пожаре в театре «Глобус» и так далее). Нет сведений, что Шекспир был знаком с кем-либо из литературной среды, за исключением драматурга Бена Джонсона. Ни в одном документе, относящемся к периоду его жизни, он не связывается с какой-либо литературной деятельностью. Шекспир проявлял полное безразличие к изданию сочинений, публиковавшихся под его именем. Неясно, где он находился — в Лондоне или Стратфорде, когда вышли прижизненные издания его произведений. В течение ряда лет, до того как стали печататься его пьесы, о Шекспире (если не считать полемического выпада против него, сделанного писателем Робертом Грином) было известно только как о поэте, авторе поэм «Венера и Адонис» и «Обесчещенная Лукреция», да и то речь шла о Шекспире, а не обязательно об актере из Стратфорда «Шакспере». Не заплатили ли ему за то, что он согласился стать подставной фигурой, исчезнуть с глаз долой из столицы и не возражать против публикации под его именем сочинений, написанных другим лицом? Зять Шекспира доктор Холл в своем дневнике не упоминает, что его тесть — автор известных сочинений. Ни один современник прямо не говорит о Шекспире как об авторе выходивших под его именем произведений. А остальные, более глухие упоминания допускают двоякое толкование. Не называет имени Шекспира актер Аллен, который вел дневник, где отмечал многие театральные события и происшествия. Имя Шекспира значится в купчих о продаже зерна и солода и других подобных документах.

Отождествление стратфордского Шекспира и автора шекспировских произведений произошло только через два поколения после его смерти. В 1680 г. литератор Джон Обри писал, что Шекспир родился в Стратфорде, что его отец был мясником и он унаследовал профессию отца, что в 18 лет он покинул родной город и уехал в Лондон, где стал актером. Но Обри — вряд ли очень надежный свидетель, сведениям которого можно вполне доверять. Близко знакомый с ним современник писал, характеризуя Обри, что тот «мало думает, многому верит и все путает».

Изменениям, видимо, подвергся памятник Шекспиру. На рисунке, изображавшем этот памятник, который был опубликован в книге антиквара Уильяма Дугдейла о достопримечательностях графства Уорик (1665 г.), он выглядит совсем иначе, чем увиденный впоследствии миллионами туристов и поклонников британского гения. На гравюре Дугдейла надгробие изображает грузного бородатого человека, прижимающего к животу какой-то мешок (или подушку). Другой подобный же рисунок помещен в первой биографии Шекспира, написанной Роу и изданной в 1709 г. На более поздних рисунках вместо мешка появились перо в одной руке и лист бумаги — в другой. Иными словами, надгробие торговца зерном превратили в памятник писателю. (Правда, некоторые исследователи рекомендуют не забывать, что Дугдейл не питал еще особого пиетета к имени Шекспира и что его другие гравюры не слишком напоминают оригиналы. Так это могло быть и с изображением шекспировского памятника.) В восторженном, похвальном слове Шекспиру, напечатанном в первом издании его сочинений в 1623 г., близко знавший его драматург Бен Джонсон бросил таинственные слова: «Ты — памятник без могилы» (Thou art a Moniment without a Tomb).

Недоверие к тому, что Шекспир из Стратфорда был автором приписанных ему произведений, появилось давно. Еще недавно в литературе такие сомнения относили ко второй половине XVIII века. Но выяснилось, что возникли они на несколько десятилетий раньше, когда еще не была порвана личная связь с людьми, которые сами или их отцы лично знали Шекспира. В 1728 г. в книге капитана Гулдинга «Против чрезмерного чтения» говорилось, что Шекспир не мог сам создать свои сочинения, так как не знал достаточно историю и, вероятно, держал при себе помощника. Гулдинг добавлял, что ему это известно от «одного из его (Шекспира — Е. Ч.) близких знакомых».

В авторстве Шекспира из Стратфорда выражали сомнение многие знаменитые писатели, достаточно назвать имена классиков — Байрона, Диккенса, Марка Твена. Известный американский поэт и философ Ральф Уолдо Эмерсон заметил: «Я не могу неразрывно связать этого человека и его стихи». Другой американский писатель, Генри Джеймс, писал об авторстве Шекспира как о «самой крупной и успешной мистификации, в которую заставили поверить терпеливое человечество». Выдающийся английский государственный деятель Дизраэли (лорд Биконсфилд), в молодости написавший несколько романов, вопрошал: «Кто является Шекспиром? Нам известно о нем столько же, сколько о Гомере… Написал ли он хотя бы одну пьесу? Я сомневаюсь в этом». После посещения Стратфорда Чарли Чаплин заявил: «Кажется невероятным, что такой ум обитал и берет здесь свое начало… В творчестве величайшего из гениев скромные начинания должны как-то проявить себя, но нельзя отыскать даже самого слабого следа их у Шекспира». Анна Ахматова во время поездки в Англию отказалась посетить мемориальный комплекс в Стратфорде, заметив, что он не имеет отношения к Шекспиру.

Некоторые антистратфордианцы — противники признания актера Шекспира автором шекспировских творений — выражали недоверие к тому, что человек из народа, родом из провинциального захолустья, мог стать непревзойденным поэтическим талантом. Ведь он не получил, возможно, никакого, даже начального, образования. Не сохранилось документов, что будущий драматург посещал местную школу, а расстроенные, примерно с 1570 года, дела его отца (Шекспиру в ту пору было всего шесть лет), отсутствие тогда у горожан, в отличие от аристократии, твердо соблюдавшегося обычая давать детям школьное образование свидетельствуют против такого предположения. Сочинения Шекспира обличают в нем человека ученого, знакомого с древними языками, с правом, с всемирной историей и литературой, хорошо знающего психологию аристократических верхов, придворный быт и даже посвященного в дворцовые тайны (в его пьесах отдельные исследователи находят — точнее, считают, что находят — намеки на секреты и интриги, даже относящиеся к 1578 году, когда будущему драматургу исполнилось только 14–15 лет). Ему известны французские нравы, обычаи датского двора, конкретные особенности городов северной Италии. Он называет более 200 видов деревьев, свыше 60 видов птиц и 85 видов различных животных. Он говорит о кровообращении до того, как оно было открыто Гарвеем. Его интересуют излюбленные занятия аристократии, вроде соколиной охоты. Вместе с тем ему свойственна низкая оценка денег и высокая — соблюдения чести. Напротив, представители социальных низов в его пьесах наделены пороками, фигурируют под уничижительными кличками. От них требуется покорность, знание своего места. Это побудило Чарли Чаплина написать: «Я не люблю темы Шекспира, включающие жизнь королей, королев, августейших особ и их честь… Добывая кусок хлеба, редко сталкиваешься с честью. Я не могу проникнуться проблемами государей». Не должен ли был испытывать подобные же чувства стратфордский Шекспир, пусть, как потом разъяснили ученые, абсолютизм играл в его время прогрессивную роль, способствовал национальному сплочению и пр.? И могли ли такие творения принадлежать выходцу из неграмотной семьи, окруженному во все свои юношеские годы столь же невежественными соседями? «Было бы чудом, — писал в прошлом веке известный антистратфордианец американский юрист И. Доннели, — если бы из этого вульгарного, неумытого и неграмотного семейства вышел величайший гений, глубочайший мыслитель, жизнеутверждающий ученый, украшающий летописи человеческого рода».

Но далеко не все антистратфордианцы исходили из недоверия к возможностям плебея из провинции возвыситься до вершин поэзии и драматургии. Среди них было немало людей, известных своими демократическими взглядами. В подоплеке некоторых антистратфордианских теорий проглядывал протест против изображения Шекспира корыстолюбивым приобретателем, помышляющим, главным образом, об умножении своей собственности, послушным желаниям начальства обывателем. Отдельные версии родились из страсти к поражающим воображение находкам и открытиям, к сенсациям, которые возникали при выдвижении все новых «кандидатур в Шекспиры». Значительно число фактов, открытых антистратфордианцами, отдельные высказывавшиеся ими соображения бесспорно пошли на пользу науке. Но они же углубили противоречие между тем, что документально установлено в истории Шекспира из Стратфорда и шекспировскими произведениями. К началу девяностых годов нашего столетия насчитывалось уже около 80 кандидатов на шекспировский трон. Еще в 1947 г. один известный библиографический указатель включал 4509 антистратфордианских работ. За прошедшее с той поры полстолетия к их числу прибавились новые сотни и тысячи сочинений на эту тему.

Традиционалисты (стратфордианцы) не остались в долгу. Они в ответ подчеркивали, что в скудости сохранившихся данных нет ничего необычного. Столь же мало сведений имеется и о жизни ряда других драматургов, живших во времена Шекспира. Драматург занимал тогда очень скромное общественное положение. Когда Б. Джонсон издал свои пьесы под названием «Труды», это вызвало насмешки. К тому же следует иметь в виду, что Шекспир не был в глазах современников тем великим гением, которым он стал для последующих поколений. Но в то же время никто из современников не высказывал сомнения в авторстве Шекспира, они возникли более чем через столетие после его смерти. Рукописей Шекспир не упомянул в своем завещании, потому что они были собственностью не его, а театральной труппы, к которой он принадлежал. Сведения об исключительной учености Шекспира крайне преувеличены, он допускает различные промахи, которые не сделал бы выпускник университета (например, элементарные географические ошибки, вроде помещения Богемии, то есть современной Чехии у берега моря и пр.). Свои знания он мог получить в местной школе и пополнить самообразованием, что доказывает пример некоторых его современников, начиная с того же Бена Джонсона. Изображение же Шекспира в виде малограмотного курьера, задачей которого было лишь приносить в театр рукописи от подлинного автора, совсем абсурдно. Ведь, чтобы не выдать тайного «заговора», не раскрыть, что не он является автором приписываемых ему произведений, Шекспир должен был свободно, например, на репетициях, оперировать десятками тысяч чужих стихов; да и вообще не ясно, как можно было успешно подвизаться в роли актера, не зная грамоты. Много говорят о знакомстве Шекспира с придворными нравами и тайнами, на деле же пьесы Шекспира обличают тонкое знание требований сцены. Это вполне естественно для профессионального актера, а не знатного аристократа, которого выдвигают на роль автора шекспировских сочинений (некоторые из них, впрочем, были знакомы с театром, содержали труппы актеров).

Что же касается подписей Шекспира, то детальный графологический анализ убедительно показывает: все шесть подписей имеют одинаковые характерные особенности и, следовательно, принадлежат одному лицу. При жизни Шекспира происходил сдвиг в стиле почерка — переход от старого, так называемого «секретарского», к новому, именуемому «итальянским». Нынешние студенты, выучившиеся свободно читать текст, написанный итальянским почерком, оказывались не в состоянии разобрать секретарский почерк. Шекспировские подписи сделаны секретарским почерком, что и создает впечатление, что они принадлежат малограмотному человеку. Что же касается разной транскрипции его фамилии, то это характерно для очень многих его современников: правила правописания еще далеко не устоялись. Фамилию поэта Кристофера Марло и он сам, окончивший университет, и другие лица писали самым различным образом: Marlow, Marley, Marly, Marlin и т. д. Компьютерный анализ шекспировских текстов также показал, что все они написаны одним человеком. Первую поэму Шекспира «Венера и Адонис» напечатал Ричард Филд, уроженец Стратфорда. Студенты Кембриджского университета ставили любительские спектакли «Путешествие на Парнас» (1598) и «Возвращение с Парнаса» (1602). В одной из пьес говорилось об актере Шекспире, в другой — о поэте и драматурге Шекспире, причем в этих упоминаниях явно имеется в виду один и тот же человек. Кто из претендентов мог дважды написать в сонетах, что имя его, Билл — Will — сокращенное от Вильям? (Правда, слово Will могло иметь и другой смысл — «воля», «желание» и др.) Посвящение своей поэмы «Венера и Адонис» знатному аристократу мог сделать только актер Шекспир, а не вельможи, которых пытаются наделить авторством его произведений. Опровергаются и утверждения о занятии Шекспира ростовщичеством. Во-первых, это связывают с закупкой Шекспиром большего, чем полагалось по норме, зерна на случай неурожая. При более подробной проверке выяснилось, что у многих жителей Стратфорда в погребах хранились большие запасы зерна, чем у Шекспира. Во-вторых, имеется мелкий иск о неуплате денег за солод. Сколько благородного негодования вызвал он у антистратфордианцев! Оказывается, иск был предъявлен в те месяцы 1604 года, когда Шекспира не было в Стратфорде (он уехал в Лондон, чтобы выступить свидетелем на совсем другом судебном процессе). В 1602 г. при обсуждении в геральдической коллегии герба, который должен был получить Шекспир — уроженец Стратфорда, о нем говорилось как о Шекспире-драматурге. Издатели первого собрания сочинений Шекспира (первого фолио) актеры Хеминдж и Кондел называют Шекспира своим коллегой и автором публикуемых произведений. Земляк Шекспира Леонард Диггес упоминает в первом фолио о стратфордском памятнике Шекспиру. В том же первом фолио драматург Бен Джонсон именует своего покойного друга «нежным лебедем Эвона», то есть уроженцем Стратфорда, где протекает эта река. Таких свидетельств немного, но они весомы. На протяжении жизни Шекспира около 50 современников так или иначе упоминают о нем как об авторе ряда пьес. Исследования ученых выявили, что в пьесах Шекспира автор проявляет знакомство с несколькими римскими писателями в таком объеме, в котором преподавали в местных школах. То же самое следует сказать и о знаниях в области права. Насчет знания придворной манеры говорить — от нее осталось слишком мало письменных свидетельств, чтобы можно было судить, насколько точно передает ее Шекспир. Все сомнения в отношении Шекспира можно адресовать и биографиям других, современных ему драматургов, за исключением Бена Джонсона, но тот был еще и ученый, литературный критик, вовлеченный в политические интриги.

Теперь о том, почему Шекспир ничего не говорит в завещании о своих пьесах. Да просто потому, что их не было в Стратфорде, так как они являлись собственностью труппы, в которую входил Шекспир. Кроме того, после напечатания рукопись считалась утратившей цену, идеи о самостоятельном значении авторского автографа не существовало. Почему нет распоряжения о книгах? В большинстве завещаний той поры нет упоминания о книгах. Оно отсутствует даже в завещании выдающегося ученого и государственного деятеля Френсиса Бэкона, одного из главных кандидатов в Шекспиры. К слову, книги вовсе не были тогда малодоступной роскошью, как уверяют некоторые антистратфордианцы, доказывая, что Шекспир не мог иметь денег для таких дорогостоящих приобретений, даже если занимался самообразованием. Дешевые издания небольшого формата, так называемые «кварто», продавались по несколько пенсов за том и были рассчитаны на малоимущие слои населения. Именно из кварто Шекспир был в состоянии почерпнуть те сведения из истории, географии, литературы и права, которые, по мнению антистратфордианцев, не мог иметь «невежественный» актер из Стратфорда и, следовательно, являться создателем приписываемых ему шедевров.

Антистратфордианцам не удалось доказать, что цитаты из произведений античных писателей были взяты из оригинальных текстов, поскольку переводы их появились после написания шекспировских пьес, и поэтому их не мог написать стратфордский актер. Кроме того, по свидетельству Бена Джонсона, Шекспир знал, хотя и недостаточно, латынь и греческий, которые преподавали в стратфордской школе, — ведь только предположение, что он не посещал ее. (Не сохранилось и, возможно, не велось списков учеников местной школы, отсутствие в которых фамилии Шекспира могло бы считаться доказательством, что он не посещал ее.) Сами же цитаты без указания имен авторов были известны зрителям — вероятно, хотя бы отчасти из тех же кварто, иначе авторы не включали бы их в свои произведения для театра.

В форме кварто книжные пираты выпускали в свет и шекспировские пьесы, часто без имени автора. Текст записывался со слуха во время представлений. Иное дело — дорогие издания, вроде шекспировского собрания сочинений. Это издание было подготовлено его друзьями — актерами Хеминджем и Конделем, но и само по себе было коммерчески невыгодным предприятием, и было напечатано при помощи его аристократических покровителей. Антистратфордианцы считают, будто издание принесло 6 тысяч фунтов стерлингов убытку, покрытого графами Пемброком и Монтгомери, участниками «заговора», ставившего целью скрыть имя истинного автора. Но при этих расчетах исходят из того, что было напечатано всего 250 экземпляров. Однако примерно такое их количество сохранилось до наших дней. Ныне специалисты полагают, что тираж составлял 1000–1500 экземпляров. Главное же, что через девять лет, в 1632 г., потребовалось второе издание, следовательно, публикация собрания сочинений оставалась прибыльным предприятием.

Претенденты на корону

Обратимся теперь к претендентам на шекспировскую корону. Для каждого кандидата изобретается своя виртуальная биография, в основу которой закладывается несколько фактов, никак не подтверждающих главный тезис и, в лучшем случае, позволяющих предположить, что данный претендент чисто теоретически мог быть подлинным Шекспиром. Такое предположение делается в отношении ряда аристократов, от которых не осталось ни одной стихотворной строки или даже свидетельства, что они баловались виршами. То же следует сказать о предлагаемых в кандидаты лицах женского пола, начиная от жены Шекспира и кончая самой королевой Елизаветой. Д. Э. Суит в книге «Шекспир. (Тайна)» предлагает значительно более раннюю, чем традиционная, датировку некоторых пьес и сонетов (вполне бездоказательную). Отсюда, по мнению Суита, следует, что Шекспиром могло быть только лицо, ставшее уже в 1586–1589 гг. лучшим поэтом Англии (сонеты); а в 1591 г. — лучшим драматургом. Большинство претендентов следует отвести, так как они не удовлетворяют этому условию. Далее, лишь королева могла обладать столь обширными познаниями, такими силой и талантом проникновения в чувства и помыслы людей, которые присущи Шекспиру. Известно, как королева Елизавета была находчива и остра на язык, поэтому не приходится удивляться, что в шекспировских произведениях исследователи насчитали 15 тысяч, а по другому подсчету — даже 25 тысяч различных слов. Никто из живших до Шекспира и после него не обогатил английский язык таким количеством новых слов, во многих из которых греческие и латинские корни. (Между прочим, добавим, что словарь Шекспира вдвое превосходит словарь крупнейшего поэта Джона Мильтона, который был широко образованным человеком.) Суит, разумеется, обнаруживает сходство между положением, в котором находятся герои шекспировских пьес, и Елизаветы, страдавшей от измены любимого ею графа Лейстера. И разве не показательно, что наряду с волевыми решительными героинями шекспировских пьес — Порцией, Розалиндой, Виолой — столь часто появляются колеблющийся Гамлет, ревнивый до безумия и легковерный Отелло, слепо внимающий льстецам Лир, Кориолан — храбрый воин, но подчиняющийся женщине с твердым характером — своей матери. Вдобавок еще одно «доказательство». Шекспир не сочинил элегии на смерть королевы. Более того, в 1603 г., в год кончины Елизаветы, Шекспиром, если, разумеется, придерживаться традиционной датировки, не было написано ни одного нового произведения. И после этого года производительность драматурга резко падает — не из-за того ли, что теперь могли появляться только пьесы, написанные покойной королевой ранее? Последние же пьесы («Тимон Афинский», «Перикл», «Цимбелин», «Зимняя сказка», «Буря») обнаруживают, как считает Суит, упадок творческих сил создателя «Гамлета». Разве это не подтверждение того, что эти пьесы были написаны ранее других, более зрелых сочинений и лишь напечатаны после ее смерти? Конечно, Елизавета не могла и думать опубликовать произведения «Шекспира» под собственным именем. Когда ее не стало, оставшиеся неизданными пьесы были опубликованы доверенным лицом королевы — Мэри Герберт, графиней Пемброк. Сама Мэри Герберт, оказывается, героиня сонетов, которые при издании были, возможно, адресованы ее сыну Уильяму Герберту. На титуле значится, что они посвящены таинственному W.H. — эти инициалы уже не первый век пытаются расшифровать ученые. Может быть, это — William Herbert? Та же графиня Пемброк и ее семья стояли за изданием первого фолио — это доказанный факт…

Единственным доводом в пользу такой виртуальной истории и ей подобных является только то обстоятельство, что во многих отношениях с фактами в традиционной биографии Шекспира дело обстоит не намного лучше. Конечно, о большинстве предлагаемых кандидатур «серьезные» антистратфордианцы говорят с иронией, отстаивание таких претендентов называют просто чудачеством. Реальными считаются четыре-пять претендентов. Первой из воображаемых биографий этих персонажей было переиначенное в соответствующем духе жизнеописание знаменитого ученого и философа Френсиса Бэкона. Она излагается во множестве книг и статей.

Бросаются в глаза совпадения между мыслями, обнаруженными в записных книжках Бэкона, и в пьесах Шекспира. А между тем этих мыслей философ в произведениях, изданных под собственным именем, не выражал или же, если и высказывал, то только после опубликования шекспировских трагедий и комедий, где встречаются параллельные замечания и утверждения.

Немыслимо допустить, что актер Вильям Шекспир имел возможность знакомиться с заметками, которые вельможа, государственный деятель Бэкон делал исключительно для себя. Не следует ли из этого, что сам Бэкон повторил свои мысли, зафиксированные ранее в записных книжках, в пьесах, опубликованных им под псевдонимом «Шекспир»?

Елизаветинцы — писатели Холл и Марстон — в сатирических произведениях, опубликованных в 1597 и 1598 гг., давали понять, что считали Бэкона автором двух ранних поэм Шекспира — «Венера и Адонис» и «Обесчещенная Лукреция». Точнее было бы сказать, что, по мнению Холла, эти или какие-то другие поэмы были частично написаны неким неназванным юристом, а Марстон понял это утверждение Холла таким образом, что скрывшийся под псевдонимом автор — Френсис Бэкон. Однако ведь другие современники не сомневались, что Шекспир — это Шекспир из Стратфорда. Почему следует считать, что ошибались они, а не Холл и Марстон?

По мнению бэконианца И. Доннели, автор шекспировских произведений — родовитый аристократ, сторонник ланкастерской партии (одна из двух группировок династии Плантагенетов, которые в XV веке столкнулись в войне Алой и Белой роз; от ланкастерцев брала начало правившая в Англии династия Тюдоров, к которой принадлежала королева Елизавета). Этот человек — поклонник Италии и итальянской культуры, любитель музыки, спорта. Он был беззаботен в денежных вопросах, непостоянен и противоречив в отношениях с женщинами, возможно, сочувствовал католичеству и был затронут духом скептицизма. И. Доннели выдвинул идею, что в шекспировских пьесах содержится запись шифром, что их действительным автором является Бэкон. Другие школы антистратфордианцов вычитали из «криптограммы», что шекспировские пьесы принадлежат перу именно их кандидата. Какой-то шутник даже «доказывал», что шекспировские произведения, как явствует из шифрованного текста, написаны… самим И. Доннели!

Часть антистратфордианцев сочла драму «Ричард II», сюжетом которой является свержение с трона законного монарха, криптограммой. Эту драму шекспировская труппа сыграла накануне неудачной попытки мятежа, предпринятой бывшим королевским фаворитом графом Эссексом. Возобновление постановки было произведено по заказу приверженцев Эссекса, оплативших все расходы. Сторонники кандидатуры Бэкона цитируют его «Апологию», написанную для того, чтобы опровергнуть подозрения, которые возникали в отношении возможного его участия как бывшего приближенного Эссекса в подготовке этого мятежа. Бэкон передает в «Апологии» свою беседу с королевой по поводу книги некоего Д. Хейуорда о Генрихе IV, свергнувшем с престола Ричарда и ставшего его преемником. На титульном листе книги были поставлены инициалы Д.X., а в латинском посвящении Эссексу значилась полностью фамилия автора — Д. Хейуорд. Однако Елизавета, видимо, заподозрила, что он был лишь подставной фигурой, и собиралась подвергнуть его пытке, чтобы узнать имя действительного автора. Бэкон не без труда уговорил королеву отказаться от этого намерения. Между тем поползли слухи, что автором был сам Бэкон. Поэтому, когда ему предложили, чтобы он выдвинул на судебном процессе Эссекса обвинение, что тот потворствовал изданию «мятежной» книги, Бэкон оказался в очень щекотливом положении.

Сочинение Хейуорда, заявил он, — старое дело (книга была напечатана более чем за год до мятежа) и ему, Бэкону, особенно неудобно выступать с подобным обвинением, что дало бы новую пищу слухам об его авторстве. Из этого места в «Апологии» бэконианцы делают совершенно поразительный вывод, что в нем речь идет не о книге Хейуорда, а о шекспировском «Ричарде II», и что, значит, Бэкона считали автором этой драмы и других пьес, приписываемых Шекспиру! Но в «Апологии» сообщается о посвящении сочинения Эссексу. Это могло относиться только к книге Хейуорда, а никак не к драме «Ричард II», о которой в рассматриваемом отрывке из «Апологии» вообще не говорится ни слова. К тому же из рассказа Бэкона явствует, что он опровергал слух, будто имел какое-либо касательство к сочинению книги о свержении с престола Ричарда II и занятии трона Генрихом IV. Пригодится и еще довод, что королева не могла заподозрить кого-либо, кроме Бэкона, в написании драмы «Ричард II», ибо имя автора прямо значилось в книге Хейуорда, тогда как пьеса не содержала таких сведений. Аргументация действительно неожиданная в устах бэконианцев и других антистратфордианцев, утверждающих, что фамилия Шекспира, обозначенная на издании его пьес, в том числе прижизненных, является мистификацией, призванной скрыть подлинного автора.

В бумагах начальника государственного архива Вильяма Ламбарда сохранилась очень несовершенная запись его разговора с королевой, происходившего, как и беседа Бэкона, после мятежа Эссекса. Елизавета гневно заметила Ламбарду: «Я — Ричард II. Разве вы этого не знаете?» В ответ Ламбард вежливо намекнул, что это, мол, злостные выдумки Эссекса, не назвав его прямо по имени. Тогда королева бросила загадочную фразу: «Кто готов забыть Бога, забудет и своих благодетелей; эта комедия сорок раз игралась на площадях и в зданиях». Замечания Елизаветы уже не могли относиться к вышедшему из игры главарю провалившейся попытки бунта — антистратфордианцы относят эти слова к «своему» кандидату в Шекспиры; в частности, бэконианцы — к Бэкону. Между тем ни один из них не обвинялся в безбожии и не получал исключительных милостей королевы, чтобы его можно было обвинить в неблагодарности и забвении благодетелей. Эти слова Елизаветы, вероятно, составляют не одну, а две фразы, трактующие о разных вещах. В первой фразе речь идет об Эссексе, во второй — о драме Шекспира «Ричард II», постановку которой возобновили в канун мятежа. О ней было естественно вспомнить, тем более, что беседа началась с упоминания о Ричарде II, судьба которого в те дни занимала мысли королевы. Актеры труппы лорда-камергера, в которую входил Шекспир, не были подвергнуты ни суровым допросам, ни обычным в таких случаях жестоким репрессиям, тогда как заговорщики, заплатившие деньги за возобновление «Ричарда II» (Д Меррик, Ч. Денвере и Р. Кафф), были казнены. Это ясно показывает, что власти считали актеров лишь невольными, ни о чем не подозревавшими орудиями мятежников. Правда, отдельными исследователями высказывается предположение, что актеры все же попали под подозрение и в последующие полтора или два года гастролировали вне Лондона, возможно, даже в Шотландии, чем объяснялось благорасположение к ним шотландского короля Якова, когда он в 1603 г. унаследовал английский престол. Код, якобы обнаруженный бэконианцами в произведениях Шекспира (начиная с работ в прошлом веке уже упомянутого выше И. Доннели) и будто бы свидетельствующий, что шекспировские творения написаны Бэконом, оказался мифом. При использованных бэконианцами методов расшифровки можно доказать все, что угодно, в том числе и что автором шекспировских произведений был Шекспир. Тем не менее игра в шифры продолжается. В 1990 г. появилась книга Пенна Лири «Второй криптографический Шекспир». Быть может, наиболее впечатляющим из. аргументов бэконианцев является факт, что два писателя — Холл и Марстон — в своих сатирических произведениях, опубликованных соответственно в 1597 и 1598 годах давали понять, что считают Френсиса Бэкона автором двух поэм Шекспира — «Венера и Адонис» и «Обесчещенная Лукреция». Вернее, Холл приписал эти поэмы какому-то неназванному юристу, а Марстон понял эти слова так, что речь идет о Бэконе. Но даже если признать, что Холл и Марстон имели в виду именно шекспировские поэмы и Марстон правильно понял намек Холла, что автором их является Бэкон, то где гарантия того, что правы именно эти невольные основатели бэконианской версии, а не другие современники, считавшие Шекспира Шекспиром?

В XIX веке преобладала кандидатура Бэкона. В XX ее затмила кандидатура Эдуарда де Вера, Семнадцатого графа Оксфорда. В поддержку этого фаворита среди претендентов в дополнение к имеющейся литературе выходят все новые работы. Достаточно помянуть здесь 900-страничную монографию Ч. Огребена «Таинственный Вильям Шекспир. Миф и реальность» (Нью-Йорк, 1984). Оксфорд был старшим современником Шекспира — родился в 1550 и умер в 1604 г., и в связи с этим поборникам его кандидатуры пришлось полностью передатировать все шекспировские пьесы (к этому мы еще вернемся). В отличие от большинства других претендентов, он имел прямое отношение к поэзии и драматургии, но его пьесы, даже их названия не сохранились. Это был, вероятно, один из видных придворных поэтов в первые десятилетия правления королевы Елизаветы. Поборниками его кандидатуры с дотошностью проведено сравнение обстоятельств жизни Оксфорда и ситуаций, в которые поставлены многие герои шекспировских произведений. Оксфорд, к тому же, бывал в Италии, месте действия ряда комедий и трагедий Шекспира. Оксфорд участвовал в придворных турнирах в присутствии королевы Елизаветы — и появляется поэма «Венера и Адонис». В одном из писем к Оксфорду, относящемуся к 1578 г., говорится, что выражение его лица «потрясает копья» (shakes spears). Вывод, который при этом делается, очевиден: шекспировское творчество отражает жизненный опыт Оксфорда и не имеет ничего общего с теми впечатлениями, которые мог вынести из жизни стратфордский уроженец.

Правда, такое же сравнение проводится с подобным же результатом и для других кандидатов. Его нетрудно проделать при подборе других примеров из шекспировских пьес и в отношении Шекспира из Стратфорда. Вдобавок многие из этих сравнений совершенно искусственны. Например, фраза притворяющегося безумным Гамлета: «Я помешан только в норд-норд-вест» (акт 2, сцена 2). По разъяснению оксфордианцев, эти слова навеяны воспоминанием о том, что отец Оксфорда вложил много денег в экспедицию капитана Фробишера, стремившегося найти северо-западный проход в Азию. Гертруда, мать Гамлета, вышла вторично замуж вскоре после смерти его отца, как мать самого Оксфорда. Полоний очень напоминает тестя Оксфорда лорда Уильяма Сесила Берли. Трагедия «Гамлет» во многом — сатира на Сесила, самого могущественного (после королевы) человека в Англии. В пьесе на вопрос короля Клавдия, куда Гамлет дел тело убитого им Полония, принц отвечает: «Не там, где ест он, а где едят его самого. Сейчас за него уселся целый собор земских червей» (worms). Из бумаг Сесила и близких к нему лиц, опубликованных через столетия после их смерти, известно, что всемогущий министр любил рассказывать анекдот о том, как он родился во время созванного германским императором Карлом V в 1520 г. для обсуждения проблем протестантизма рейхстага в Вормсе (Worms). Оксфордианцы хотели бы видеть в этом месте из текста «Гамлета» доказательство, что их не мог написать актер Шекспир, ни прямо, ни косвенно не общавшийся с Сесилем. Вместе с тем это, по их убеждению, доказательство того, что обнаружение авторства Оксфорда могло грозить ему немилостью или даже суровыми карами. Кстати, о сатире. В «Тщетных усилиях любви» высмеивается вычурный стиль — эвфуизм поэта Джона Лили, модный в 1570 и 1580 годах, совершенно изжитый к 1594 г., когда по традиционной датировке она была создана Шекспиром. Пародировать этот стиль было нелепым в то время. Не ясно ли, что на деле пьеса была написана раньше и, следовательно, не Шекспиром из Стратфорда? И подобных, явно притянутых за волосы параллелей — множество. Нужно добавить, что таких же примеров нашлось предостаточно и для других кандидатов в Шекспиры, что воочию демонстрирует несостоятельность таких методов. Сторонники кандидатуры Бэкона, как мы знаем, проводят сравнение между мыслями, содержащимися в сочинениях и записных книжках Френсиса Бэкона и произведениях Шекспира. Не отстают от них и оксфордианцы, выискивая параллели между подчеркнутыми Оксфордом местами в его экземпляре Библии и отдельными высказываниями в шекспировских сочинениях. Оксфордианцами создана виртуальная биография Оксфорда, которая рисует его как автора всех произведений, выходивших под именем Шекспира. В стратфордианской биографии актера Шекспира его творчество обычно принято разбивать на три периода: первый — 1590–1601 гг., который называют оптимистическим; второй — 1601–1608 гг, когда были созданы в числе других вещей великие трагедии «Гамлет», «Отелло», «Король Лир», «Макбет»; и, наконец, третий — 1608–1612 гг, когда были написаны три последние пьесы — «Цимбелин», «Зимняя сказка» и «Буря». В виртуальной биографии Оксфорда также выделяются три периода, из которых средний — 1576–1590 годы. Это было время, когда его личным секретарем был известный поэт Джон Лили и когда содержавшаяся Оксфордом труппа актеров давала (в 1584 г.) представления в Стратфорде. Быть может, именно с ними Шекспир покинул родной город, а не годом позже, как принято считать в его традиционной биографии. Не тогда ли возник план использовать Шекспира как прикрытие для действительного автора? Это было особенно важно для Оксфорда, поскольку, по мнению сторонников его кандидатуры, королева поручила ему в годы крайнего обострения борьбы с Испанией в канун Непобедимой армады, отправившейся в 1588 г. в плавание с целью покорения Англии, создать своего рода пропагандистский центр для подготовки страны к отражению грозного врага. Последний период продолжался вплоть до смерти Оксфорда в 1604 г. Он прожил эти годы, окруженный писателями, актерами, музыкантами, возможно, был связан с лондонскими театрами. Выше уже отмечалось, что в изданном в 1609 г. сборнике сонетов Шекспира об авторе отзываются как о «вечно живущем» поэте, но так было принято говорить об умерших людях. Оксфорд умер, а Шекспир и другие считающиеся серьезными претендентами на его поэтическую славу были живы. Имеется судебный протокол от 29 октября 1615 г., в котором перечисляются мертвые и живые пайщики театра «Глобус». Шекспир включен в число умерших. Но ведь в октябре 1615 г. стратфордский Шекспир был жив и умер почти через полгода, 23 апреля 1616 г. Значит, делают оксфордианцы вывод (как мы убедимся далее — поспешный), имелось в виду какое-то не известное нам лицо, скрывавшееся под фамилией Шекспир. Другое возможное предположение — что в Лондоне ошибочно считали скончавшимся живого Шекспира — не кажется правдоподобным, скорее, можно допустить описку чиновника, ведшего протокол судебного заседания. Оксфорд (и некоторые другие кандидаты) к октябрю 1615 г. уже давно умер.

Более полувека назад большое волнение среди антистратфордианцев вызвало исследование так называемого эшборнского портрета Шекспира (его назвали так по месту, где он был обнаружен — Эшборн, графство Дербишир). Портрет просветили рентгеновскими лучами и обнаружили, что он представляет собой переделку изображения другого человека, похожего на Оксфорда. Однако надо учитывать, что эшборнский портрет всплыл довольно поздно, в 1847 г. Всего вероятнее, он являлся действительно переделкой изображения Оксфорда или какого-то еще неизвестного лица, произведенной в конце XVIII века, когда усиленно искали портреты Шекспира и коллекционеры были готовы платить за них огромные деньги. Спрос родил предложение. Да и зачем было современникам Шекспира использовать в качестве основы портрет Оксфорда? Чтобы позволить грядущим поколениям раскрыть тайну? Но тогда те, кто переделал портрет, должны были предусмотреть открытие рентгеновских лучей почти за три столетия до того, как оно было сделано. Если они так стремились дать возможность потомкам узнать тщательно хранимый секрет, не проще ли было оставить портрет Оксфорда в его первоначальном виде, как-то намекнув, что в действительности это портрет «подлинного» Шекспира? Антистратфордианцы дошли даже до раскрытия могил, до бесед — подобно известному оксфордианцу Перси Аллену — на спиритическом сеансе с духами Шекспира, Бэкона и Оксфорда.

Френсис Мерес (1565–1647), хорошо осведомленный о состоянии литературных дел, в книге «Palladis Tamia: сокровищница ума», опубликованной в 1598 г., перечисляет и высоко оценивает пьесы, поэмы и сонеты Шекспира, созданные к тому времени, и одновременно отмечает, что граф Оксфорд «один из лучших среди нас в области комедии». Часть оксфордианцев из факта потери произведения Оксфорда выводит заключение, что они нам известны как произведения Шекспира. Другая часть оксфордианцев, наоборот, считает, что Мерее, говоря о Шекспире и Оксфорде как разных авторах, был участником заговора. Ему, мол, было приказано скрыть, что произведения Оксфорда публиковались под именем Шекспира и поэтому считаются утраченными. В отношении большинства других претендентов дело обстоит «проще» — они не упоминаются Мересом.

Наряду с Оксфордом виртуальную биографию получил еще один претендент в Шекспиры — Роджер Мэннерс, Пятый граф Ретленд. Теория эта появилась в Германии и Бельгии накануне первой мировой войны, в России ее популяризовал Ф. Шипулинский («Шекспир — Ретленд», 1924), а ныне развивает талантливый исследователь И. Галилов. Аргументами в пользу Ретленда сторонники его кандидатуры считают то, что он был знаком с Данией и замком Эльсинор — местом действия в «Гамлете». В списке студентов Падуанского университета за 1596 г. значатся, как утверждал бельгийский ученый Демблон, два датчанина — Розенкранц и Гильденстерн (правда, фотографии списка не было приведено). В это же время в том же университете в Падуе учился и Ретленд. В трагедии «Гамлет» придворные Розенкранц и Гильденстерн названы питомцами Виттенбергского университета наряду с самим Гамлетом. (Насколько шатким является этот довод видно хотя бы из того, что показал оксфордианец Д. Собран в изданной им в 1997 г. книге «Псевдоним Шекспир». Оксфорд был знаком с отчетом, присланным из Дании, где в списке королевских гостей на одном приеме фигурирует Гильденстерн и два члена семейства Розенкранц.) Следует обратить внимание на то, что после возвращения Ретленда из Дании в пьесе Шекспира появляются датские реалии. Рассказ Гамлета о пьянстве при датском дворе почти буквально повторяет записи Уильяма Сегара, который был вместе с Ретлендом в Дании. А записи эти были опубликованы много позднее. Однако в целом мода на кандидатуру Ретленда, видимо, прошла. Архив Ретленда в замке Бовуар содержит запись об уплате управляющим 44 шиллингов Шекспиру в 1612 г., в год смерти графа. Хотя неизвестно, кто оплатил сооруженное двумя лицами надгробие на его могиле, ими же был установлен и памятник Шекспиру в Стратфорде, похожий на монумент Ретленду. От Ретленда не сохранилось никаких литературных произведений, нет и свидетельств современников, что граф был причастен к драматургии. Он был моложе Шекспира. Поэтому сторонники его кандидатуры вынуждены делать крайне неправдоподобное допущение, будто целый ряд замечательных шекспировских произведений (которые невозможно хронологически передвинуть вперед, так как точно известны даты их публикаций в виде кварто) написан Ретлендом в 14-15-летнем возрасте. Кстати, прямо противоположное положение с Оксфордом. В драмах Шекспира встречаются недвусмысленные ссылки на различные явления, которые происходили позже 1604 г., года кончины Оксфорда (например, в «Макбете» — на «пороховой заговор», раскрытый в 1605 г.). Поэтому такие упоминания рассматривают как результат позднейшего редактирования этих сочинений и их датируют более ранними годами.

Одним из самых слабых пунктов антистратфордианских концепций было отсутствие причин для сохранения мистификации в течение длительного времени, многих лет после смерти предполагаемых авторов. Имеются примеры, когда произведения, печатавшиеся под псевдонимами при жизни их создателей, занимавших видное общественное положение, публиковались посмертно сразу под подлинными именами. Так были изданы сочинения поэта Джона Донна, ставшего настоятелем лондонского собора Св. Павла, сэра Уолтера Ралея, Френсиса Бэкона. Зачем было выпускать в 1623 г. первое собрание сочинений с именем Шекспира на титульном листе через семь лет после его смерти, если это был только псевдоним, снабжая издание предисловием и посвящением драматурга Бена Джонсона, который называл своего умершего друга «нежным лебедем Эвона» (то есть уроженцем и жителем Стратфорда на Эвоне), но признавал при этом, что тот знал «плохо латынь и еще хуже греческий язык». Отметим здесь, что еще в 1930 г. было опубликовано письмо драматурга Френсиса Бомонта, датированное 1615 г., где подчеркивалось, что Шекспир достиг крупных успехов, не имея образования (schollershippe). Это никак не могло относиться к образованным аристократам типа Оксфорда или Ретленда, окончившим Оксфордский, Кембриджский или известные иностранные университеты. Значит, и Бомонт был обманут мистификаторами; либо подобно Джонсону, актерам Хеминджу и Конделу — близким друзьям Вильяма Шекспира, другим лицам, участвовавшим в подготовке первого фолио, стал участником какого-то заговора, направленного на сохранение тайны авторства шекспировских творений? Отметим еще, что в первое фолио включена поэма Леонарда Диггеса в честь Шекспира из Стратфорда. Антистратфордианцы высказали немало догадок насчет того, кто такой Диггес. Однако в 1931 г. известный исследователь Лесли Хотсон установил, что отчимом Диггеса был Томас Рассел, близкий друг Шекспира, живший с 1600 г. в Стратфорде. Леонард Диггес не мог не знать актера Вильяма Шекспира, которого отождествляет с автором шекспировских сочинений. Что же — еще один участник заговора? Немудрено, что многие антистратфордианцы попытались связать непонятно ради какой цели организованный заговор с политическими заговорами, которыми были так богаты годы правления Елизаветы и ее преемника Якова.

Большая расплата в маленькой комнате

В число претендентов на лавры Шекспира включены главные антагонисты в тайной войне в самые последние годы XVI и первые годы XVII столетия — глава английской разведки и полиции Роберт Сесил и иезуитский орден, постоянно направлявший своих проповедников и лазутчиков в Англию. Оба «открытия» принадлежат американцам. Так, в Индианополисе в 1916 г. появилась книга Д. М. Максуэлла «Человек под маской: Роберт Сесил, граф Солсбери — единственный подлинный автор шекспировских пьес». Годы жизни Сесила близки к годам жизни Шекспира. В сонетах Максуэлл, как ему казалось, усмотрел ссылки на физические недостатки автора: всесильный министр был горбуном. В том же 1916 г. вышла в свет работа Г. Джонсона «Написали ли иезуиты „Шекспира“?». По мнению Гарольда Джонсона, святые отцы, находясь в подполье, сотворили шекспировские пьесы, поэмы и сонеты с целью антиправительственной пропаганды. (Напомним, что сторонники авторства Оксфорда столь же безапелляционно уверяют, что он и возглавляемая им группа придворных сочинителей занимались пропагандой против Испании и иезуитов.) Откуда взялся псевдоним «Шекспир»? Конечно же, он возник в связи с воспоминаниями о папе Адриане IV (1154–1159), единственном англичанине, занимавшем престол главы католической церкви. Фамилия, которую он носил до избрания папой, была Брекспир (Breakspere), что по-английски означает «ломающий копье». Отсюда недалеко и до «потрясающий копьем» (Shakespeare). К тому же и папа Адриан, и Шекспир были выходцами из простой среды. Теория Джонсона получила отклик в католических кругах, стимулировав попытки вычитать из шекспировских пьес и архивных документов, что отец Шекспира и его семья были католиками или тайно склонялись к католичеству.

Идея о связи заговора для сохранения в тайне имени действительного автора шекспировских произведений с политическими заговорами послужила основанием для выдвижения еще одного «серьезного» претендента — Вильяма Стенли, Шестого графа Дерби. Его инициалы W.S. совпадают с инициалами, которыми были подписаны некоторые ранние издания пьес Вильяма Шекспира. Супруга Дерби, являвшаяся старшей дочерью Оксфорда, писала министру Роберту Сесилу, что ее муж находит удовольствие в общении с актерами. Иезуитский шпион Джордж Феннер — неизвестно, это настоящая фамилия или псевдоним — в двух донесениях от 30 июня 1599 г., перехваченных контрразведкой английского Тайного совета (они сохранились в государственном архиве), сообщал о попытках убедить нескольких английских аристократов принять участие в заговоре против Елизаветы. Особенно желательным участником заговора был бы граф Дерби, имевший какие-то отдаленные права на престол. Понятна поэтому горечь Феннера, убедившегося, что на привлечение вельможи нельзя надеяться, так как «граф Дерби занят ныне только писанием комедий для простых актеров». Но то, что стало предметом разочарования для иезуитского лазутчика, превратилось в основание для выдвижения кандидатуры Дерби — только не на трон Англии, а на корону величайшего поэта и драматурга.

Процитированная фраза Феннера почти буквально повторяется в обоих его донесениях. Из нее никак нельзя вычитать, что речь идет о пьесах Шекспира. Да и следует ли понимать ее буквально? Возможно, это шифрованное сообщение, относящееся к интересам католического подполья и связи его с графом Дерби.

Сторонники его кандидатуры, подобно бэконианцам и оксфордианцам, разработали воображаемую биографию Дерби как автора шекспировских сочинений. Надо лишь заметить, что он пережил актера Шекспира более чем на четверть века (Дерби родился на три года раньше Шекспира, в 1561 г., а умер в 1642 г.), но никак не проявил себя на ниве поэзии и драматургии после смерти человека, фамилию которого он якобы взял в качестве своего литературного псевдонима.

Среди попыток связать- «шекспировский вопрос» с перипетиями тайной войны одно из главных мест принадлежит теории, выдвигающей кандидатуру Кристофера Марло. Он имеет одно неоспоримое преимущество над другими претендентами. Ведь речь идет о писателе, который немногим по силе поэтического таланта уступал Шекспиру. Марло, очень рано ушедший из жизни, успел стать реформатором английской драмы, придал стройность сюжету, психологическую мотивированность поступкам персонажей, ввел употребление белого стиха. Трагедии Марло «Тамерлан», «Фауст», «Мальтийский еврей» — это прославление титанической мощи разума, гимн несгибаемости и свободе человеческого духа. Марло погиб, не дожив до тридцатилетнего возраста. И только ранний уход из жизни помешал ему подняться еще выше по лестнице поэтической славы. Но именно такая смерть — в молодые годы, произошедшая, вдобавок, еще до того, как были изданы первые произведения Шекспира, — мешала рассматривать кандидатуру Марло всерьез. Но потом это, казалось бы, трудно преодолимое препятствие было использовано в качестве отправного пункта воображаемой биографии Марло как автора, скрывшегося под псевдонимом «Шекспир». В 1955 г. журналист Калвин Гофман издал нашумевшую книгу, где излагается виртуальная биография поэта, началом которой является утверждение, что смерть Марло в 1593 г. была лишь ловкой мистификацией.

Если сторонники других кандидатов в Шекспиры видят заговор в том, что подлинный автор скрывался под именем второстепенного актера родом из Стратфорда, то Гофман идет дальше. Он считает, что к первому заговору прибавился второй — произведения Шекспира писал человек, считавшийся убитым. Чтобы понять аргументацию Гофмана и его единомышленников, разрабатывающих версию такого «двойного» заговора, надо напомнить несколько фактов не из «посмертной», а реальной жизни Марло, о которой, кстати, мы знаем не больше, чем о жизни Шекспира. Родившийся в тот же год, что и Шекспир, сын сапожника из Кентербери Кристофер Марло сумел окончить Кембриджский университет. Еще в университете он стал агентом английской разведки, возглавлявшейся тогда известным мастером шпионажа Френсисом Уолсингемом. Это не был какой-то исключительный случай. Задания секретной службы английской короны выполняли такие представители литературного и театрального мира, как шотландский поэт Энтони Мэнди, проникший в английский католический колледж в Риме, драматург и актер Мэтью Рой-стон, рано умерший талантливый драматург Уильям Фаулер, может быть, и Бен Джонсон.

В феврале 1587 г. Марло исчез из Кембриджа, не поставив в известность никого, куда уехал. Он вернулся только в июне. Когда же университетские власти вздумали было строго допросить не подчинявшегося правилам студента о причинах его продолжительного отсутствия, из Тайного совета пришла бумага, недвусмысленно указывавшая на неуместность подобного любопытства. Университетскому начальству разъяснялось, что Марло «во всех своих действиях… вел себя осмотрительно и подобающим образом, чем сослужил добрую службу Ее Величеству». Его поведение не должно подвергаться сомнению теми, «кому неизвестны дела», по которым он отлучался. Вскоре после этого нагоняя университет присвоил Марло степень магистра.

Марло в качестве секретного агента Уолсингема посетил различные страны континентальной Европы. Он заезжал в Реймс, где в то время находился один из центров подготовки католических священников из англичан-эмигрантов. Марло, резко отзывавшемуся о королеве Елизавете, доверили планы католического подполья Англии.

Однако позднее отношения Марло с правительством явно испортились. Он примкнул к вольнодумному кружку блестящего мореплавателя и ученого Уолтера Ралея, который недруги называли «школой ночи» или «школой атеизма». Иезуиты утверждали, что в «школе» слово «бог» читали наоборот и получали слово «пес» («god» и «dog»). Роберт Сесил, который считал Ралея опасным соперником в борьбе за влияние на королеву, также с подозрением присматривался к кружку либертинов.

Но самые ловкие лазутчики не могли бы представить себе, что через три или четыре века часть усердных антистратфордианцев объявит, будто кружок занимался, так сказать, «коллективным написанием» пьес, поэм и сонетов, дабы потом издавать их под именем актера одной лондонской труппы Вильяма Шекспира.

Власти обвинили Марло в атеизме и хотели предать суду. 20 мая 1593 г. поэта вызвали на заседание Тайного совета. Однако он не был арестован, Марло только обязали каждый день отмечаться в канцелярии Тайного совета, пока не будет вынесен приговор по его делу. Неизвестно, чем было вызвано такое относительно мягкое решение — недостаточной обоснованностью и доказанностью предъявленного обвинения, какими-то сохранившимися у Марло связями или намерением использовать его в интересах службы. А может, и желанием покончить втихомолку со ставшим неугодным бывшим агентом, превратившимся благодаря своим сочинениям в довольно известного человека.

Марло был, таким образом, отпущен впредь до нового решения Тайного совета, но оно не состоялось, так как через десять дней подсудимый был убит. Известно, однако, что Тайный совет за это время получил дополнительные обвинения против Марло, содержащиеся в доносе правительственного агента Ричарда Бейнса. Обвинения были, очевидно, настолько тяжкими, что копия доноса была направлена королеве. В канцелярии отметили, что донос поступил 2 июня, когда по другим сведениям Марло уже два дня как был мертв. Вместе с тем в копии доноса указывалось, что Марло умер через три дня после получения доноса. Странное обстоятельство, если не счесть его следствием ошибки переписчика. Он собирался, вероятно, поставить «за три дня до», а написал «через три дня после» получения доноса наступила смерть обвиняемого. Иначе трудно понять, почему ничего не упоминается о действиях, которые должен был бы предпринять Совет, будь Марло еще жив к моменту присылки документа. А такими действиями мог быть только приказ об аресте. Добавим еще один многозначительный факт. В доносе Бейнса наряду с Марло названы Уолтер Ралей и математик Гариот и подчеркнуто, что обвинение должно быть распространено также на других связанных с ними высокопоставленных лиц, имена которых будут названы позднее. В копии доноса, посланного Елизавете, фамилия Ралея исчезла.

…В Дептфорде, селении, расположенном в нескольких милях от Лондона, день 30 мая 1593 г. начался как обычно. Местные жители могли лишь снова поздравить себя с тем, что эпидемия чумы, свирепствовавшая в столице, обошла их стороной и даже вызвала наплыв перепуганных лондонцев, плативших хорошие деньги за стол и кров. Народу понаехало так много, что никто не обратил внимания на четверых мужчин, также прибывших из Лондона, хотя трое из них имели более чем сомнительную репутацию. Это были карточный шулер Инграм Фризер, его достойный помощник вор Николас Скирс, правительственный шпион Роберт Пули, которого современник-историк У. Кэмден именовал «хитрейшим подделывателем документов и лицемером»; четвертым был Кристофер Марло.

Все вместе или поодиночке они отправились в трактир на Дептфорд-стрит, принадлежавший некоей Элеоноре Булл, родственнице доверенной служанки королевы. Там они, начиная с десяти часов утра, как отмечалось впоследствии в протоколе, составленном следователем, «пообедали и после обеда мирно прогуливались, бродили по саду, примыкавшему к указанному дому, вплоть до шести часов вечера. Вслед за тем они вернулись из упомянутого сада и совместно поужинали». После трапезы Марло улегся на кровать в своей комнате, тогда как трое его спутников уселись на скамейку к нему спиной. Фризер сидел посередине. Вскоре возник спор, его участники обменялись резкими словами — дело шло о денежных расчетах. Марло в ярости выхватил нож, который болтался у его противника на ремне за спиной, вырвал его из ножен и ударил Фризера рукояткой, нанеся поверхностную рану на голове. Фризер успел удержать Марло за руку. В последовавшей схватке Фризер, как записано в протоколе, «вышеупомянутым кинжалом стоимостью в 12 пенсов нанес названному Кристоферу смертельную рану над правым глазом глубиной в два дюйма и шириной один дюйм; от смертельной раны вышеназванный Кристофер Марло тогда же и на том же месте умер».

Поскольку королева Елизавета находилась в пределах двенадцати миль от Дептфорда, дознание, согласно закону, было поручено королевскому следователю Данби, который и составил процитированный выше протокол. В течение длительного времени друзья Марло не знали обстоятельств его трагической гибели. Многие считали, что он стал жертвой эпидемии чумы. По мнению медицинских экспертов, которых призвали на помощь антистратфордианцы, рана, подобная описанной в протоколе, не должна была вызвать мгновенную смерть. Еще более странной, на первый взгляд, является судьба убийцы. Его первоначально посадили в тюрьму. Однако уже через месяц он был помилован Елизаветой на том основании, что действовал в порядке самозащиты. Подобная королевская милость редко оказывалась так скоро после совершения убийства. Брат умершего в 1590 г. министра полиции Френсиса Уолсингема Томас, слывший другом и покровителем Марло, вскоре взял Фризера к себе на службу, на которой тот находился ранее и еще оставался двадцать лет спустя (причем использовался для выполнения особо «деликатных» и уголовно наказуемых дел).

Обращает внимание и еще одно обстоятельство. В мае 1593 г. шпион и провокатор с большим стажем Роберт Пули ездил с очередным разведывательным заданием в Гаагу. В день, когда был убит Марло, Пули только что вернулся из поездки и после беседы с Томасом Уолсингемом спешно отправился в Дептфорд, в дом Элеоноры Булл, для встречи с Марло, Фризером и Скирсом. Вряд ли он сделал это по собственной инициативе. Однако зачем Марло — в это время уже не безусому юноше — было являться на свидание со столь подозрительными и опасными людьми, когда над ним и так уже нависла угроза ареста и сурового приговора, если он не знал твердо, что Фризер, Скирс и Пули получили приказ оказать ему помощь?

Долгое время в распоряжении науки были только сбивчивые показания современников, которые передавали ходившие слухи о том, как произошло убийство. В 1820 г. один из ученых направил в Дептфорд письмо к местному священнику с просьбой поискать какие-либо сведения об этом трагическом событии в церковно-приходских книгах, где записывались рождения, браки и смерти. В ответ священник прислал выписку, гласившую: «1 июня 1593 г. Кристофер Марло убит Френсисом Арчером». В 1925 г. английский историк Лесли Хотсон отыскал в государственном архиве подлинник заключения, составленного следователем Данби, и решение присяжных относительно убийства Марло. Присяжные сочли, что Марло был убит Инграмом Фризером, действовавшим ради самозащиты, в присутствии Скирса и Пули.

Сторонники кандидатуры Марло, конечно, не преминули ухватиться за разночтение имени и фамилии его убийцы. Калвин Гофман построил такую внешне эффектную гипотезу: Марло опасался нового вызова в Тайный совет, пыток и осуждения. Тогда ему пришел на помощь Томас Уолсингем, инсценировавший убийство с помощью своих слуг и подчиненных — Пули, Фризера, Скирса, и Данби, который провел следствие с непонятной торопливостью, даже не удосужился допросить хозяйку дома Элеонору Булл и, главное, взял с потолка фамилию убийцы — «Арчер», лишь позже заменив ее на «Фризер». Может, убили какого-нибудь заезжего моряка, которого никто не знал в Дептфорде и которого было легко выдать за Марло. Тот же, переждав опасное время в имении Томаса Уолсингема, уехал на континент и в течение долгих лет посылал в Англию свои сочинения, прежде всего пьесы, которые ставились под именем Шекспира.

Гипотеза Гофмана не имеет никаких документальных подтверждений. Фактом является лишь то, что сочинения Шекспира стали выходить из печати сразу же после смерти Марло (однако поэма «Венера и Адонис» — первая опубликованная вещь Шекспира, была зарегистрирована печатником Ричардом Филдом 18 апреля 1593 г., то есть почти за полтора месяца до убийства в Дептфорде, и поступила в продажу, по крайней мере, уже в июне).

Другой опорой виртуальной биографии Марло «как Шекспира» являются сходные места в произведениях обоих поэтов. В литературе приводится до двухсот случаев заимствования Шекспиром у Марло. В «Проказницах» (акт 3, сцена 1) один из персонажей заявляет:

Здесь у ручья под сенью скал

Слагают птицы дивный мадригал.

Мы ложе сделаем из роз,

Цветы украсят шелк твоих волос.

А у Марло в лирической поэме «Страстный пастух — своей возлюбленной» читаем:

Здесь у ручья под сенью скал

Слагают птицы дивный мадригал.

Тебе я ложе сделаю из роз,

Цветы украсят шелк твоих волос.

У Шекспира в «Как вам это понравится» (акт 5, сцена 1) шут Оселок говорит простоватому деревенскому увальню Уильяму: «В риторике есть такая фигура, что когда жидкость переливается из чашки в стакан, то она, опорожняя чашку, наполняет стакан, ибо все писатели согласны, что „ipse“ („сам, тот самый“ — Е. Ч.) — это он, ну, а ты — не „ipse“, так как он — это я». Антистратфордианцы считают это место явным указанием, что недотепа Уильям (Шекспир) не является автором выходивших под его именем произведений. Д. Уильямс в книге «Шекспир, его имя Марло» (Лондон, 1966) пытается найти намеки на скрытого автора в нескольких шекспировских сонетах. Например:

Признаюсь я, что двое мы с тобой,

Хотя в любви мы существо одно…

Как осужденный права я лишен

Тебя при всех открыто узнавать,

И ты принять не можешь мой поклон,

Чтоб не легла на честь твою печать.(36)

Я повторяю прежнее опять,

В одежде старой появляюсь снова,

И, кажется, по имени назвать

Меня в стихах любое может слово. (70)

Не означают ли эти строки, что скрываемое имя, обозначенное на титульном листе, не «Шекспир»?

Сторонники кандидатуры Марло уверены, что в некоторых шекспировских пьесах содержатся будто бы намеки на судьбу Марло и что сонеты, посвященные таинственному «W.H.», были адресованы Томасу Уолсингему, фамилию которого иногда писали через дефис — Walsing-Ham. Но до тех пор, пока поборники кандидатуры Марло не приведут хотя бы одно свидетельство, что поэта видели в живых после 30 мая 1593 г., сочиненная ими его биография остается лишенной документальной базы. Как иронически заметил один из стратфордианцев, единственное доказательство сводится к тому, что Марло был мертв, а Шекспир — жив в годы, когда были написаны его произведения. Впрочем, читатель, может быть, не забыл, что из отзыва издателя сонетов об их авторе как о «вечно живущем поэте» делался вывод: им не мог быть актер из Стратфорда, поскольку он еще находился в добром здравии, а некоторых других претендентов, вроде Оксфорда или Марло, уже не было в живых.

В комедии «Как вам это понравится» Оселок заявляет: «Когда стихов твоих не понимают или когда уму твоему не вторит резвое дитя — разумение, это убивает тебя сильнее, чем большой счет маленькой компании (буквально — „большая расплата в маленькой комнате“)» (Акт 3, сцена 3). Не только Гофман и его единомышленники видят в этих словах намек на трагическую сцену в маленькой комнате дептфордской гостиницы. Но почему этот намек должен был быть сделан «спасшимся» Марло, а не Шекспиром?

Гофману после долгих хлопот удалось получить разрешение вскрыть гроб Томаса Уолсингема, где надеялись найти рукописи Марло. В 1956 г. могилу раскопали, и разочарованный Гофман мог только заявить: «Мы нашли песок, нет ни гроба, ни бумаг, один песок». Впрочем, разрытием могил Гофман занимался и в последующие десятилетия — с тем же результатом.

Если бы Томас Уолсингем хотел помочь Марло, то между 20 мая и временем поступления нового доноса в Тайный совет было проще и вернее организовать бегство поэта за границу, чем прибегать к громоздкой инсценировке убийства. Что же касается различия в фамилии убийцы, то, как еще в 1935 г. убедительно показал Лесли Хотсон, оно было результатом ошибки священника, сделавшего выписку из архива. Он плохо разбирал скоропись елизаветинского времени и принял в фамилии Фризера, записанной со строчной буквы через удвоенное «ф», первые две буквы за одно большое «А» и просто домыслил остальные знаки. Так получилась фамилия «Арчер». Хотсон в своей работе «Смерть Кристофера Марло» приводит фотокопию записи в регистрационной книге, доказывающую, что в ней стоит фамилия Фризера, хотя ему неправильно придано имя Френсис. Неоднократно цитируя книгу Хотсона, Гофман обходит молчанием этот неопровержимый вывод английского ученого. Пытаясь подорвать доверие к заключению следователя Данби, Гофман обрушивается на фразу, что Марло выхватил нож, который был у Фризера подвешен на спине. Однако, как показали более поздние исследования, это вовсе не было какой-то необычной манерой держать при себе кинжал, а напротив, широко распространенным способом носить оружие.

Впрочем, это не значит, что заключение Данби во всех частях заслуживает полного доверия. С. Танненбаум в книге «Убийство Кристофера Марло» (Хэмден, 1962) соглашается с тем, что от раны, нанесенной Марло, не должна была последовать немедленная смерть. Следователь, вероятно, по чьему-то наущению явно не стремился дознаться обо всех обстоятельствах, связанных со смертью преследуемого властями «богохульника». Гофман считает, что у Марло не могло быть ничего общего с людьми типа Фризера и Скирса. Но по своему социальному положению они стояли не ниже Марло. Фризер владел некоторой собственностью, главным признаком респектабельности в тогдашнем обществе. Скирс был сыном купца и другом одного из друзей Марло. Обращает внимание то, что Фризер после скорого оправдания, а также Скирс и Пули сохранили свои места на службе у Уолсингема. Это могло быть следствием их полезности или соучастия в заговоре, только не для спасения Марло, а с целью покончить с поэтом, который мог при аресте под пыткой выдать какие-то секреты Ралея и его «школы».

Тем временем продолжала разрабатываться виртуальная биография Марло. Примером может служить работа Д. и Б. Уинчкомбов «Действительный автор или авторы Шекспира», в которой отрицается убийство Марло и утверждается, что он значительно больше, чем ранее предполагалось, был вовлечен в операции английской разведки. Интересно отметить, что поездкой в Дептфорд Марло не только пренебрег приказом ежедневно являться в канцелярию Тайного совета, но и нарушил его ради встречи с заведомыми агентами того же самого совета. Не поехал ли он туда, считая, что ему будет предложено выполнить какое-то поручение разведывательного характера? Наводит на подозрение и то, что убийство произошло в месте, где его по закону должен был вести следователь королевы, а присяжными могли быть лица из находившегося всего в одной-двух милях имения Томаса Уолсингема.

К тому же, надо заметить, что двух людей, которые свидетельствовали против Марло в роковом 1593 г., постигло жестокое наказание. Драматурга Томаса Кида держали в тюрьме, подвергли пытке за «мятеж и ересь» и выпустили на свободу только в 1594 г. незадолго до смерти. Другой донос был подан, как мы уже знаем, Ричардом Бейнсом. Возможно, что это случайное совпадение, но и второй обвинитель Марло окончил свои дни в 1594 г. на виселице в Тайберне.

Если смерть Марло была не просто (как писал в 1994 году в книжном обозрении газеты «Нью-Йорк Таймс» известный английский шекспировед А. Л. Роуз) следствием его вспыльчивого и драчливого характера и столкновение в Дептфорде было не первым подобным в его жизни, если убийство поэта имело скрытую подоплеку, то ее, видимо, надо искать в перипетиях тайной войны в девяностые годы XVI века. В 1992 г. вышла в свет позднее переиздававшаяся книга Ч. Ничола «Расплата. Убийство Кристофера Марло», представлявшая собой итог интенсивных поисков новых архивных данных. Ничол решительно отвергает гипотезу антистратфордианцев. Вместе с тем он подчеркивает, что противостоящая ей официальная версия, отраженная в заключении следователя Данби, основана на свидетельстве явно пристрастных лиц, бывших в комнате, когда в ней произошла расправа с поэтом. Фризер и Скирс, даже если верить их показаниям, прямо или косвенно участвовали убийстве, а Пули мог быть заподозрен в соучастии в нем. Незаинтересованных свидетелей, правдивость показаний которых не вызывала бы сомнений, в помещении не было. Скирс и Фризер были связаны с Томасом Уолсингемом и в прошлом находились у него на службе. Помимо этого, они были деловыми партнерами: давали взаймы деньги под ростовщические проценты, в десять раз превышавшие максимальный уровень, установленный законом.

После 1587 года имя Скирса исчезает из официальной корреспонденции. Зато оно появляется в бумагах нового королевского фаворита графа Роберта Эссекса. Из них с очевидностью следует, что Скирс состоял у него на службе. Возвышение Эссекса привело к его первоначально скрытой борьбе с Робертом Сесилем и Уолтером Ралеем за влияние на королеву. Чтобы убедить Елизавету в своей способности стать главным министром короны, Эссекс создал частную секретную службу, во главе которой он поставил Энтони Бэкона, родного брата Френсиса Бэкона, в то время ревностного сторонника набиравшего силу фаворита.

Марло принадлежал к «школе атеизма» Ралея. Возможно, что доносы на Марло в Тайный совет были поданы с целью скомпрометировать Ралея. И свидетельством закулисной борьбы было то, что в копии доноса Бейнса, посланного королеве, имя Ралея заботливо опущено. Марло могли пригласить на встречу в Дептфорде агенты Энтони Бэкона с целью склонить к даче показаний против Ралея. А когда Марло отказался, его убили как нежелательного свидетеля. Если правильно это предположение, то главным организатором всего дела был Скирс, в это время, несомненно, агент секретной службы Эссекса. Какова же в таком случае роль Пули, остававшегося на службе у Тайного совета, иными словами, у Уильяма Сесила, лорда Берли и его сына Роберта Сесила? Как уже говорилось, Пули только-только вернулся из зарубежной разведывательной поездки, которая была предпринята по их поручению и за которую он получил щедрое, по тогдашним меркам, вознаграждение. Ему, возможно, была поручена роль наблюдателя при переговорах с Марло, тем более, что она не могла вызвать никаких подозрений, так как Пули считался другом поэта. Роль Пули могла свидетельствовать, что Сесили в это время еще не рисковали принять сторону противников Эссекса из-за его нахождения в большом фаворе у королевы.

Заметим, что от внимания Ничола ускользнул один факт, свидетельствующий, хотя и косвенно, в пользу его версии. Секретная служба Эссекса сфабриковала через несколько месяцев после смерти Марло дело о мнимой подготовке отравления Елизаветы португальским врачом Лопесом. Хотя обвинение было явно вымышленным, а признание вырвано под угрозой жестокой пытки, Сесили, вначале сопротивлявшиеся продолжению жуткого спектакля, потом решили не рисковать прямым столкновением с Эссексом и присоединились к зловещей инсценировке. Лопес был подвергнут бесчеловечной «квалифицированной» казни. Убийство Марло во многом напоминает дело Лопеса. И то и другое были направлены на дискредитацию противников Эссекса — Ралея и Роберта Сесила. И в том и в другом случае Сесили предпочли уклониться от открытой схватки. Время расплаты с Эссексом пришло для Роберта Сесила только через семь лет, когда после неудачной попытки мятежа бывший фаворит сложил голову на плахе. А время сведения счетов с Ралеем, ставшим к тому времени ярым врагом Роберта Сесила, наступило еще через несколько лет.

Как мы могли убедиться, на смену версии Гофмана и его единомышленников, согласно которой убийство в Дептфорде было мнимым и являлось частью заговора, организованного для спасения Марло и предоставления ему возможности публиковать свои произведения под именем Шекспира, пришла другая теория. Она утверждает, что убийство Марло было заговором, возникшим в результате борьбы в правительственных кругах, и не имело никакого отношения к Шекспиру.

«Шекспировский заговор» и другие откровения

В последнее время появилась и третья теория, которая была высказана в книге Г. Филиппса и М. Китона «Шекспировский заговор» (Лондон, 1995) и которая объединила многие положения двух первых. Новая теория опять связывает трагедию в Дептфорде с «шекспировским» вопросом.

После смерти в 1590 г. государственного секретаря Френсиса Уолсингема, в ведении которого находилась тайная полиция и разведка, Уильям Сесил и его сын Роберт решили установить непосредственный контроль над этими важными инструментами власти. Часть бывших агентов Уолсингема сразу же переметнулась на службу к Сесилам. Другая же часть тяготела к Томасу Уолсингему, который сблизился с Ралеем, главным соперником Сесилов. Ралея считали заклятым безбожником, а к кругу его друзей принадлежали, как полагали современники, Генри Перси, Девятый граф Нортумберленд, Фердинанд Стенли, лорд Стрендж, унаследовавший после смерти отца в сентябре 1590 г. титул графа Дерби (старший брат шестого графа Дерби, которого «дербиты» выдвигают претендентом на роль Шекспира). К числу других адептов школы относили математика Гариота, близкого знакомого Ралея и Стренджа еще со времен учебы в Оксфорде. К кружку принадлежали поэты сэр Филипп Сидней и Мэттью Ройстон, живший в Англии в 1583–1585 годах Джордано Бруно. Вокруг «школы ночи» маячили фигуры поэта Томаса Уотсона, бывшего, вероятно, тестем Роберта Пули, литераторов Джорджа Чепмена и других. В доносах Кида и Бейнса, находившихся в распоряжении Тайного совета, главой которого был Уильям Сесил, Марло приписывали высказывания, что «Христос был бастардом (внебрачным сыном), а его мать — гулящей женщиной», что «все протестанты — лицемерные ослы», что «если есть бог или любая религия, то только папистские». По тогдашним понятиям это был полный состав государственной измены. Они содержали не только богохульство, само по себе караемое смертью, но утверждения, отрицающие права королевы как главы государственной, англиканской церкви. В случае продолжения следствия Марло был бы арестован, наверняка подвергнут пытке, его принудили бы сделать признания, которые были нужны Сесилам для того, чтобы подорвать еще сохранявшееся влияние Ралея на королеву.

Весной 1594 г. Фердинанд Стенли по какой-то не известной нам причине решил предать своих друзей. Он написал письмо Уильяму Сесилу, что хочет сообщить ему о заговоре против правительства. Но еще до того, как состоялась его встреча с главой Тайного совета, Фердинанд Стенли скоропостижно скончался. Подозревали отравление мышьяком. Сходство с убийством Марло бросается в глаза. Стоит отметить, что лорд Стрендж содержал труппу актеров, в которой мог состоять Шекспир в эти утерянные для нас годы его жизни. Эта труппа поставила пьесы Марло «Мальтийский еврей», «Резня в Париже», «Доктор Фауст».

В уже неоднократно упоминавшемся доносе Кида говорилось, что взгляды кружка Ралея разделяют «некоторые книгоиздатели с площади собора Павла». Кид, вероятно, имел в виду Ричарда Филда, типография и контора которого размещались на этой площади наряду, правда, с несколькими другими книгоиздательскими фирмами. Филд был родом из Стратфорда и, безусловно, знал Шекспира. Он мог быть лицом, познакомившим земляка с членами кружка Ралея. В типографии Филда была в 1594 г. напечатана поэма «Венера и Адонис», что, вероятно, служит свидетельством связи Шекспира с Ралеем. Быть может, с помощью Марло Шекспир пополнил свое образование. Он мог пользоваться богатой библиотекой в Пентворс-хаузе, доме Перси в графстве Сассекс. Когда в 1599 году Шекспира разыскивали сборщики налогов, они обнаружили его в Сассексе. Конечно, это предположения. Но ведь такими же догадками являются утверждения стратфордианцев, что Шекспир получил образование в начальной («грамматической») и в Новой королевской школе своего родного города. Ведь об этом не сохранилось никаких документов, к тому же у представителей среднего класса, в отличие от аристократии, отнюдь не существовало строго соблюдавшегося обычая давать детям классическое образование. Возможно, начинающий в так называемые «утерянные годы» работал у разбогатевшего Филда. Этим объясняется наличие у Шекспира денег для покупки недвижимости в Стратфорде, возможность стать пайщиком театров «Глобус» и «Блейкфрайарс».

Но в чем причина того поразительного факта, что в Стратфорде, видимо, никто не знал о театральных успехах в столице своего земляка, который стал приобретать на родине значительную недвижимость? Неужели обыватели Стратфорда не интересовались театральными делами, даже если они, как у Шекспира, принесли ему немалые материальные выгоды? Почему ссылки на его пьесы, поэмы и сонеты начисто отсутствуют в дошедших до нас документах, исходящих от самого драматурга, от его родных и знакомых, что ставит в тупик исследователей его жизни и творчества? Было ли это, поскольку речь идет о семье и друзьях Шекспира, выполнением его воли? Не являлось ли это отражением желания затушевать какие-то стороны его прежней жизни, напоминание о которых стало небезопасным? Большинство литераторов, тяготевших к кружку Ралея, были раньше агентами Френсиса Уолсингема, а после его смерти — главы елизаветинской полиции и разведки, состояли в окружении его брата Томаса Уолсингема. Для драматургов, которым платили по 2 фунта стерлингов за пьесу, те 15 или 20 фунтов стерлингов, которые им платили за кратковременную поездку за границу для сбора и доставки разведывательной информации, были большими суммами (многие тысячи фунтов, на нынешние деньги). А поскольку деньги платил Тайный совет, то некоторые лица из окружения Уолсингема (и Ралея) могли одновременно выполнять поручения Сесила. Это относится и к некоторым аристократам, готовым служить обоим лагерям из соображений безопасности и придворной карьеры. Одним из курьеров Тайного совета, привозившим разведывательные донесения из Праги, был некто Уильям Холл. В этом городе в конце XVI и начале XVII веков находился двор помешанного на оккультизме германского императора Рудольфа II. При его дворе подвизались английские магистры алхимии, астрологии и магии, специалисты по воскрешению мертвецов Джон Ди и Эдвард Келли. (В Лондоне на сеансах Ди присутствовала сама королева Елизавета, а Келли, напротив, арестовывался по обвинению в шарлатанстве.) В Праге эти английские адепты тайных наук превратились в английских тайных агентов. Не без их активного содействия Прага стала одним из центров британского шпионажа. Но Холл доставлял депеши не только из Праги. Как следует из записи, сделанной клерком Сесила 2 октября 1601 года, Уильям Холл вернулся из Дании с разведывательной информацией. И как раз в эти месяцы была написана Уильямом Шекспиром трагедия «Гамлет», в которой разбросаны многие детали, вероятно, свидетельствующие о личном знакомстве драматурга со страной. Курьеры, использовавшиеся Тайным советом, нередко фигурируют в его бумагах под псевдонимами. Так, например, литератор Энтони Мандей имел псевдоним Джордж Граймс. В бумагах Роберта Сесила есть сведения, позволяющие заключить, что сведения об участии в заговоре Ралея он получил от Уильяма Холла. Путем различных сопоставлений можно выдвинуть гипотезу, что Холл выдал правительству так называемый «побочный заговор», организованный в 1603 г. католическим священником Уотсоном и предусматривавший захват короля Якова I и возведение на престол его родственницы Арабеллы Стюарт. Господствовавшая при дворе партия Сесила пыталась приписать Ралею знание и даже участие в заговоре. Он был признан виновным на основании весьма шатких улик. Яков, не отменяя смертного приговора, решил обречь Ралея на заключение в Тауэре, где тот провел много лет, был освобожден в 1616 г. и после неудачной экспедиции за золотом в Южную Америку через два года закончил жизнь на эшафоте. Авторы книги «Шекспировский заговор» Филлипс и Китон предполагают, что «побочный заговор» был выдан правительству разведчиком Уильямом Холлом и его коллегой Пэрротом и высказывают предположение, что под именем Холла скрывался не кто иной, как Уильям Шекспир! Что же касается Пэррота, то фамилия, под которой он фигурирует в документах, — явный псевдоним. О нем не сохранилось сведений биографического характера. Известно лишь, что Пэррот вместе с Робертом Пули вел слежку за Беном Джонсоном и мог получить информацию о «школе атеизма». Он неоднократно, в частности, в 1603 году, вместе с Холлом ездил в Данию. Сохранилось письмо Пэррота, датированное 3 июля 1603 г., в котором говорилось, что Сесил может приступать к действиям против заговорщиков, поскольку получил нужную информацию. А пятью днями ранее, 29 июня, министр писал лорду Генри Говарду, ярому врагу Ралея, что их противник сам себя погубит, пытаясь осуществить какой-то план. В тот же день Сесил приказал заплатить Уильяму Холлу 20 фунтов стерлингов за разведывательные поездки за границу и какие-то неназванные «другие дела».

Литературная и артистическая карьера Шекспира заканчивается после пожара в театре «Глобус» 29 июня 1613 г. В отличие от других пайщиков, Шекспир не внес деньги на восстановление здания театра, видимо, тогда же он перестал быть пайщиком Блейкфрайерс, по крайней мере, в завещании ничего не говорится об его акциях как совладельца этого театра. Что же послужило причиной столь резкого поворота в жизни великого драматурга? Может Шекспир пострадал при пожаре «Глобуса»? Во введении к первому фолио Бен Джонсон назвал портрет, напечатанный в том издании, фигурой (Figure), указав тем самым, что он является не подлинным, а искаженным обликом изображенного на нем Шекспира. Составители первого фолио, друзья Шекспира актеры Кондел и Хеминдж писали о его пьесах, что они были «искалечены» и «изуродованы».

Слова, при этом использованные, обычно относились к человеку, а не его произведениям. Может, этим объясняется затворнический образ жизни, который, по-видимому, вел Шекспир, возвратившийся в Стратфорд, или то, что его завещание подписано рукой, с трудом державшей перо? Единственным человеком, которого всерьез мог опасаться Шекспир, если он был «Уильямом Холлом», выдавшим «побочный заговор», мог быть Уолтер Ралей. 29 марта 1616 года Ралея освободили из Тауэра, а 23 апреля Шекспир скончался. Смерть Шекспира была внезапной (возможно, это и породило предание, будто ее причиной стала лихорадка, возникшая после веселой пирушки с Беном Джонсоном).

Оксфордианец П. Сюмартино писал в книге «Человек, который был Шекспиром» (Нью-Йорк, 1990), что вопрос: кто написал пьесы Шекспира? — «вероятно, является самым неразрешимым вопросом европейской культуры… Вопрос об авторстве — это величайшая детективная повесть всех времен». Ни одна из школ антистратфордианцев не доказала своего тезиса, не опровергла критику традиционалистов. В свою очередь, традиционалисты не опровергли главных аргументов своих оппонентов. Профессор Гарвардского университета Гарри Левин заметил: «Вопрос об авторстве Шекспира — форма сумасшествия». Многие видные шекспироведы считают унизительным для ученых участвовать в спорах с антистратфордианцами. Тем не менее дискуссия, часто далеко не корректная, получила очередной импульс в последнее десятилетие. Это, в частности, рассмотрение проблемы авторства на конференции, проведенной юридическим факультетом Американского университета в Вашингтоне в 1987 г., а через год — английскими юристами в Мидл Темпл Холл в Лондоне. Проводятся и конференции в других университетских центрах, а также теледискуссии по вопросу об авторстве с участием известных специалистов, например, в Стемфорде, в штате Коннектикут в сентябре 1992 г. В Англии и США действуют общества, занятые, по существу, разработкой виртуальных биографий Оксфорда, Бэкона, Марло и других претендентов на роль Шекспира. Эти общества публикуют специальные журналы. В спор втягиваются люди, ранее, казалось бы, далекие от этих дебатов. Великая российская балерина в своей книге «Я, Майя Плисецкая» (Москва, 1994) пишет, что ее давно преследует «сумасшедшая мысль», что произведения Шекспира написаны Марией Стюарт, шотландской королевой, казненной в Англии в 1587 г. Она, в отличие от актера из Стратфорда, бывала в Италии, знала итальянский язык и читала в подлиннике новеллы Банделло. Из них «Шекспир» заимствовал сюжеты для своих комедий и трагедий, хотя при его жизни не имелось английских переводов этих рассказов. «Я останавливалась в Вероне, — продолжает Плисецкая, — и никто не убедит меня, что „Ромео“ написан человеком, там никогда не бывшем». Обе стороны в споре стремятся переосмыслить в свою пользу главные аргументы противников. Типичный пример: Джонсон называл Шекспира «нежным лебедем Эвона». Традиционалисты рассматривали это как одно из главных свидетельств, что под «Шекспиром» Джонсон подразумевал своего давнего друга Вильяма Шекспира, уроженца Стратфорда на Эвоне. Антистратфордианцы считали слова Джонсона следствием «заговора». Теперь появилась новая расшифровка. Сторонники кандидатуры семейства Пемброков утверждают, что Джонсон, говоря эзоповским языком о лебеде Эвоне, напоминал, что река с таким названием протекает не только мимо Стратфорда, но и несет свои воды в графстве Уилтшир неподалеку от Уилтона, резиденции этого аристократического клана. А оксфордианцы напоминают, что Оксфорд имел поместье Билтон Холл у реки Эвон, где, возможно, водились лебеди. (В ответ традиционалисты установили, что Оксфорд арендовал это владение с 1574 по 1581 гг., так что «нежный лебедь» упорхнул из Билтон Холла за сорок два года до опубликования стихов Джонсона в 1623 г.) Джонсон писал, что Шекспир знал «плохо латынь и еще хуже греческий язык». Традиционалисты считают, что Джонсон никак не мог иметь в виду таких образованных аристократов, как Бэкон или Оксфорд. Однако в последнее время, парируя этот довод, антистратфордианцы уверяют, что взятые в контексте слова Джонсона следует читать — «даже, если бы» Шекспир знал плохо латынь и еще хуже греческий. Мол, Джонсон как участник «заговора» сознательно выражался туманно и двусмысленно, чтобы быть правильно понятым только посвященными.

В книге И. Л. Мэтаса (Matus) «Шекспир, какой он есть» (Нью-Йорк, 1994) сделана попытка опровержения новейших доводов стратфордианцев, особенно, оксфордианцев. Он приводит данные о сравнительно высоком уровне преподавания в стратфордской школе и вероятности того, что ее все же посещал Шекспир. Отсутствие списков учеников характерно не только для этой, но и других школ, например Вестминстерской, где, безусловно, учился Джонсон, ставший не только драматургом, но и выдающимся знатоком древних языков. Приводимый выше документ о том, что Шекспир числился среди умерших, был прочитан неверно. Шекспир упомянут там после его умерших коллег, а в другой части документа он фигурирует среди здравствующих лиц. Лев, потрясающий копьем, на одном из гербов Оксфорда, имевшем много титулов, на деле изображает льва, ломающего копье. Историк Кэмден, имевший отношение к выдаче герба Шекспиру и знавший, что речь идет об уроженце Стратфорда и драматурге, называет Шекспира в первом десятке крупнейших поэтов Англии (последним в этом десятке). Это свидетельство информированного современника, что Шекспир — это Шекспир, которое требуют представить антистратфордианцы. Говоря о «теории заговора», Мэтас справедливо указывает, что она приводит к абсурду. Он намечает круг лиц, которые могли быть среди участников заговора, указывая, что в него должны были бы входить сотни и даже тысячи людей. Непонятно, зачем было соблюдать молчание через десятки лет после смерти Шекспира и претендентов на его корону. Между тем во время английской революции в 1647 г., через пять лет после закрытия театров по приказу пуритан в первом собрании сочинений драматургов Бомонта и Флетчера, остававшиеся в живых коллеги Шекспира по труппе вспоминают о своей работе с «нежным лебедем Эвона Вильямом Шекспиром». Кстати, победившие пуритане неоднократно уличали взятого в плен короля Карла I, что он предпочитает читать пьесы Шекспира и Джонсона, а не библию. Пуритане непременно бы включили в эти обвинения и приверженность к произведениям распутного графа Оксфорда, тайно симпатизировавшего католицизму. Дети коллег Шекспира, вращавшиеся в театральной и литературной среде, также наверняка должны были знать от отцов историю труппы и быть посвящеными в старую тайну. Они непременно упомянули бы о ней, беседуя с любопытствующими литераторами, как, например, с Обри. Но от Уильяма Бистона, сына товарища Шекспира Кристофера Бистона, Обри получил сведения, на которых базируется традиционная биография Шекспира. Подобных контраргументов в книге собрано немало, хотя автор ее проходит мимо явных фантазий, вроде утверждений оксфордианцев, что граф Саутгемптон был незаконным сыном Елизаветы и Оксфорда, что Джонсон убил Шекспира и пр.

В настоящее время невозможно переубедить и доказать свою правоту сторонникам ни одной из версий, особенно, когда они считают в соответствии с теорией заговора лучшим видом доказательства вычитывать из документов прямо противоположное тому, что там написано. Порой кажется, что среди поборников разных версий ведется дарвиновская борьба за существование и выживание сильнейшего. Они именуют друг друга «лунатиками», выразителями совершенно «диких и немыслимых взглядов» и прочее. Как бы в отместку за упорное именование антистратфордианцами актера из Стратфорда алчным ростовщиком «Шакспером», традиционалисты не без удовольствия приводят высказывания современников, обзывавших Оксфорда хлыщем, хамом, «бесстыдным лжецом и пьяницей», соблазнителем и одновременно рогоносцем, предателем, доносчиком, убийцей, повинным в свальном грехе. Последняя характеристика была дана графу, в частности, рассорившимся с ним приятелем, который вдобавок показал под присягой, что сам видел, как Оксфорд «изнасиловал своего поваренка и многих других». Стратфордианец А. Л. Роуз доказывал, что Шекспир — это Шекспир, так как он и в жизни, и в своих сочинениях не обнаруживает склонности к гомосексуализму, не в пример другим кандидатам, вроде Оксфорда и Ретленда. В 1997 г. Д. Собран в уже упомянутой книге, которая является последним словом оксфордианской версии, не удержался от «открытия», что, как свидетельствуют сонеты, Оксфорд сделал своим любовником молодого графа Саутгемптона, покровителя Шекспира, и это усилило для него необходимость в сохранении тайны авторства. Антистратфордианцы заявляют, что их противниками движет опасение лишиться крупных сумм, которые оставляют миллионы туристов при посещении мемориальных мест в Стратфорде, нежелание потерять престижные кафедры в сотнях университетов. Поэтому они пытаются установить для себя монополию на научное изучение жизни и творчества Шекспира, повторяя тысячи раз в качестве безусловно установленных истин ничем не подкрепленные домыслы, вроде утверждений, что Шекспир учился в школе или что он приобрел знание придворных быта и нравов, общаясь со знакомыми аристократами…

Но все же трудность в том, чтобы, говоря словами Эмерсона, неразрывно связать этого человека и его стихи, жизнь актера Шекспира и бессмертные творения, носящие его имя. Дискуссия продолжается. Не прекращается соревнование жизнеописаний, где в роли Шекспира выступают различные лица. Только одно из таких повествований о жизненном пути великого драматурга может быть реальной историей, а все они, за этим возможным исключением, являются и должны являться виртуальными биографиями великого драматурга.

Виртуальная реальность дьявола

Демономания

Некоторые из многочисленных сфер воображаемой истории обладают аналогами в реальной истории, освещающими тот же круг явлений. Другие таких аналогов не имеют. Одной из этих сфер, относящихся исключительно к области воображения, является история отношений с нечистой силой — дьяволом и его адским воинством. Вместе с тем она теснейшим образом переплетается с реальной историей политической жизни, народной ментальности, идеологии, науки и культуры. Более того, виртуальная история на протяжении веков была настолько неотделима от реальной истории, что, не зная одну, невозможно понять и другую. В самой истории дьявола в одной сфере действуют только вымышленные персонажи, в другой — они же в совмещении с реальными лицами и событиями, в третьей — одни только живые люди в воображаемых обстоятельствах Разные стороны определенного события могут быть одни — виртуальной историей, другие — реальной, хотя обе претендуют на то, чтобы быть всеохватывающей действительной историей этого события.

В течение всего пути, пройденного человеческим обществом, виртуальная история дьявола была не подлежащим сомнению фактом для большинства (а вплоть до нашего времени в десятках стран — для подавляющего большинства) населения. Многие поколения европейцев уже после средневековья верили, что в польском городе Кракове объявился дьявол в виде существа с глазами, извергающими огонь, с носом быка, с грудной клеткой в форме головы обезьяны, с собачьими головами на локтях, козлиными головами на коленях и сверкающими кошачьими глазами на животе. Меньшинство же состояло не столько из людей, отвергнувших реальность этого головастого монстра, сколько из еще не доросших до идеи его существования. Да и в наши дни в благополучных и просвещенных США опросы общественного мнения (как сообщала газета «Нью-Йорк Таймс» в сентябре 1996 г.) показывают: большинство американцев заявляет, что верит в существование дьявола, а 10 % — даже что вступали с ним в связь. Это положение укрепляется позицией влиятельных представителей мировых религий. 15 ноября 1972 г. папа Павел VI заявил, что сатана — «это живое, наделенное разумом существо, таинственная и вызывающая страх реальность». Священник Э. Ле Франз из Нового Орлеана, подвизавшийся на поприще изгнания злых демонов, воспроизводя позицию папского престола, уверял: «Сатана это не символ, не выходец из средневекового прошлого. Он вполне реален. Он — существо, обуреваемое гордыней, ненавистью и желанием сделать все, чтобы не допустить осуществления миссии Иисуса». Более того, вопрос о существовании дьявола подспудно влиял даже на отношение католической и протестантских церквей к ряду других проблем. После столетнего колебания Ватикана в отношении признания теории Дарвина папа Иоанн Павел II объявил в октябре 1996 г.: «Новые открытия ведут к признанию теории эволюции чем-то большим, чем просто гипотезой». Это равносильно признанию, что человек произошел не в результате единовременного акта творения, а в итоге развития, причем не только на земле, но и во всей Вселенной. Теория, что Бог творит посредством процесса эволюции и возможности наличия жизни на других планетах, была подхвачена некоторыми фундаменталистами, сторонниками буквального толкования Библии, хотя в ней как раз говорится о едино-временности акта творения. Дело в том, что в Священном писании рассказывается о низвержении Богом восставших против него ангелов, превратившихся в дьявола и его сподвижников. А подходящим местом для преисподней оказались как раз другие планеты.

Люди имеют многосотлетнюю историю взаимоотношений с князем тьмы. Дня десятков поколений это было не вызывающим сомнения фактом. История оказывала большое влияние на протяжении жизни десятков поколений на массовое сознание, на социальную, политическую, всю духовную жизнь народов различных стран. Все это время в сознании большинства людей дьявол и его приспешники имели вполне реальное существование. Основатель протестантизма Мартин Лютер постоянно жил, ощущая, как ему казалось, физическое присутствие дьявола. По мнению Лютера, дьявол имеет власть «столь же широкую, как мир, и он распространяет ее от неба до ада внизу, в Преисподней». Но вместе с тем «злой дух не имеет ни на ширину волоса более широкую власть, чем получает по Божественному соизволению». Лютер считал орудиями дьявола даже мух, летавших над его рукописями, и крыс, нарушавших его сон. В своем дневнике он повествует, что во время изучения им Библии в замке Вартбург дьявол бросал мешки с орехами на крышу, вопил из печки, хрюкал. Когда Лютер уходил к себе в спальню, владыка ада иногда даже вступал с ним в богословские споры, причем, говоря не на латуни, используемой католическим духовенством во время богослужения, а на немецком языке, который протестанты стали вводить в церковную службу.

В отношении состава адской рати имелись большие разногласия. Тот же Лютер объявил скопом агентами дьявола всех христиан, оставшихся верными католицизму, всех евреев как отказавшихся признать Иисуса мессией, всех, кто не признавал власти землевладельческой аристократии (в это время в Германии происходила Крестьянская война), даже всех христиан-протестантов, не являющихся лютеранами. В католических же странах именно лютеран считали главными приспешниками сатаны. Зачисление политических и идеологических противников по адскому ведомству стало прочной традицией в Западной Европе и в средние века, и в эпоху Возрождения. В Англии в правление католички Марии Тюдор (1553–1558) за ведовство преследовали протестантов. При сменившей ее на троне Елизавете I за то же судили уже католиков. Гай Фокс, участник католического «порохового заговора» в Англии (1605 г.), заявил после ареста, что заговор был раскрыт с помощью не Бога, а сатаны. А пытавшийся откреститься от связи с заговорщиками премьер-министр католической Испании герцог Лерма поспешил разъяснить, что они — слуги дьявола.

Вера в дьявола и его присных — древнего происхождения. Злые и добрые духи в представлении первобытного человека окружали его от рождения до смерти. От них исходили здоровье или болезни, успехи и неудачи в жизни. Это убеждение оформилось в монотеистических религиях как вера в доброго духа — творца всего сущего и его противника — повелителя демонов как олицетворения злого начала (например, Ариман и Ормузд в зороастризме). В Библии повелитель злых духов получил название дьявола — имя это было усвоено не только иудаизмом, но и возникшим в его лоне христианством, а также исламом. Американская исследовательница Е. Пейджелс в книге «Возникновение сатаны» (Нью-Йорк, 1995) показала, что дьявол в более ранних частях Библии, например, в книге Иова, еще выступал не как мрачная, злодейская фигура, по могуществу почти равная Всевышнему, а как сторона на небесном суде, оспаривающая с соизволения самого Бога его замечания и испытывающая верность людей его заветам. Другое имя дьявола — сатана (происходит от слова, означающего «быть против», сопротивляться), который отождествляется также с Люцифером, поднявшим восстание против Бога, побежденным архангелом Михаилом и низвергнутым в пучину ада. Прежний фактический помощник Бога превращается в зловещего совратителя и погубителя людей, вовлеченных им в порок и безверие. В два-три столетия, предшествующие появлению христианства, в иудаизме появляются секты, обвинявшие друг друга в отступлении под влиянием злых демонов от истинной веры. Одна из таких сект — эссены (ей принадлежали открытые в середине XX столетия знаменитые рукописи Мертвого моря) — представляла сатану как главу царства демонов, «правящего во тьме» и стремящегося сеять зло и пороки. Окружающий мир для эссенов, считавших себя «сыновьями Света», был ареной противоборства между Богом и дьяволом. В это время проявилась тенденция к демонизации других сект и конфессий как орудий сатаны.

Ранние христиане, воспринявшие многое из подобных воззрений, считали себя находящимися под защитой Бога от козней дьявола, по наущению которого действовали их враги. В самом раннем из канонических Евангелий — от Марка — присутствие сатаны призвано выявлять вселенское значение Иисуса. Сатана побуждает учеников Иисуса покинуть своего учителя, а власти — к его аресту и расправе над ним. Однако непосредственно Иисус сталкивается с дьяволом и его ратью при лечении безумия и изгнании бесов из людей, одержимых нечистой силой. Дьявол присутствует в начале и конце Евангелия от Луки. Тема дьявола фигурирует и в Евангелии от Матфея, но наибольший вклад в понимание роли, приписываемой сатане, внес Апокалипсис Иоанна.

Христиане заимствовали от дохристианских сектантов стремление к демонизации своих недругов как приспешников дьявола, к их числу относили и правителей, преследовавших христиан, несмотря на провозглашенный принцип повиновения власть предержащим. В период обострений борьбы между церковью и государством выступление против земных владык прямо оправдывалось тем, что мятежники действуют под подстрекательством князя преисподней.

Когда стихли богословские споры ранних веков христианства и церковь вступила в союз с римской империей, традиционные представления о дьяволе сохранились, прежде всего, в виде стремления повсюду усматривать происки сатаны и его слуг и время от времени то усиливались, то ослабевали. Но одновременно развивалось и представление об Антихристе, по сути том же дьяволе, когда он прямо выступал против Бога. Появление Антихриста знаменовало пришествие сил разрушения и погибели, приближение конца света, наступление дня Страшного суда. Антихрист был не только врагом божьим, но и лжемессией, стремящимся толкнуть народ на путь погибели. В каждую эпоху Антихристом именовали разных лиц. В первом веке это был Нерон, в VII веке — Мухаммед, в период борьбы папства и империи — целый ряд императоров, включая Генриха IV (XI в.) и Фридриха II (XIII в.), в XV–XVII столетиях — римские папы (в представлении протестантов), турецкие султаны (Европе угрожало турецкое нашествие), в XIX веке — Наполеон, а в современную эпоху — Гитлер, Сталин и даже иракский диктатор Саддам Хусейн.

В фундаментальном труде американского историка Б. Макджина «Антихрист. Два тысячелетия зачарованности воплощением зла» (Сан-Франциско, 1994) прослежено развитие легенды об Антихристе и ее значение в жизни сменявших друг друга поколений.

Большая часть читателей этой книги, которая пишется в 1998 г., не подозревает, что, по мнению средневековых людей и их далеких потомков — современных дьяволопоклонников, это зловещий год, обозначаемый троекратным числом 666 — числом Зверя (того же Антихриста), о котором говорится в Апокалипсисе. По-иному обстояло дело тысячу лет назад. Образ Антихриста сыграл большую роль в том ужасе, который охватывал разные страны Западной Европы в преддверии 1000 года — времени ожидавшегося конца света (правда, авторы новейших исследований этой темы склонны преуменьшать тогдашнюю панику). Сохранилось множество рисунков средневековых художников, пытавшихся создать зрительный образ врага рода человеческого. Его нередко изображали в виде семиглавого дракона. «И видел я, как вышел из провала дракон», — рассказывал Данте в «Божественной комедии» («Чистилище», XXXII, 130).

Один из предтечей Реформации английский теолог Джон Уиклиф в своих сочинениях, особенно в «О вероотступничестве» и «О власти папы», проводя резкое различие между невидимой церковью спасенных и современной ему официальной церковью, которая погрязла в пороках, писал: «Папа — это явный Антихрист, не только как отдельная личность… а как множество пап вместе с кардиналами, епископами и их другими сообщниками. Антихрист как личность — это составленное из частей чудовище». В период Реформации папство для Лютера как раз и являлось Антихристом, противостоящим слову Божьему, запечатленному в Священном писании. Причем речь шла не об отдельных особо ненавистных протестантам первосвященниках, а о самом институте папства, который превращал в воплощение Антихриста любого церковного иерарха, занявшего римский престол. (Точка зрения, которая теперь покажется сугубо виртуальной не только верующим католикам, но и завзятым атеистам.)

Образ Антихриста запечатлен в картинах одного из великих художников Возрождения, помощника Лютера Луки Кранаха. Антихрист продолжал фигурировать во многих произведениях церковных и светских писателей и художников в последующие столетия вплоть до наших дней, хотя играл постепенно уменьшавшуюся роль в идеологических сражениях нового времени. Образ Антихриста получил отражение в мировой философии и литературе, достаточно назвать имена Ницше, а среди российских авторов — Владимира Соловьева и Дмитрия Мережковского. В США тема Антихриста приобрела широкую известность благодаря фильмам «Ребенок Розмари» (1968) и трилогии «Предостережение», «Дамьен!» и «Конечный конфликт» (1976–1981). Делались попытки истолковать фигуру Антихриста с позиций психоанализа, особенно в трудах КГ. Юнга.

В те времена, когда Антихрист был зловещей реальностью, для подавляющего большинства народа он служил средством укрепления сплоченности тех сил, которые объявляли себя противниками носителя мирового зла. Он нередко диктовал ту или иную линию поведения, определял принятие важных решений. Так ткалась ткань виртуальной истории, нередко изменявшей ход событий реальной истории.

Выступление в качестве Антихриста было коронной ролью дьявола. Но, наряду с образом творца разрушения и погибели, вестника приближавшегося дня Страшного суда, у сатаны было много, так сказать, рутинных обязанностей, не столь масштабных, но все же влекущих к гибели многих людей. Причем эти обязанности, как считалось, выполнялись им с помощью не только подчиненных ему бесплотных демонов, но и совращенных им на путь смертного греха колдунов и ведьм. А воображаемая история их зловредного сотрудничества влекла за собой вполне реальные зловещие действия духовных и светских властей, составляющих немалую часть действительной истории, главным образом, XVI и XVII столетий.

На протяжении большей части средних веков дьявол и люди, поддавшиеся его влиянию, представлялись действующими как бы отдельно друг от друга. В сборнике решений церковных соборов (906 г.) даже указывалось, что убеждение некоторых женщин, будто они летают на шабаш для связи с дьяволом, — это фантазия, внушенная им дьяволом, и доверие к таким рассказам равносильно впадению в ересь. Этим определялось нередко сравнительно мягкое наказание для лиц, уличенных в занятиях ведовством. В VIII веке император Карл Великий запретил под страхом смерти в недавно обращенной в христианство Саксонии «языческий обычай» сожжения ведьм. А в конце XV и начале XVI веков восторжествовал прямо противоположный взгляд: ересью считалось неверие в полеты на шабаш и заключение соглашения с владыкой ада. Именно идея пакта с дьяволом, то, что колдуны и ведьмы непосредственно выполняют повеления князя тьмы и поэтому являются источником смертельной опасности, для всего христианского мира и стало главным отправным пунктом в той эпидемии гонений, которая бушевала в Европе на протяжении более чем двух веков.

В обстановке десятилетиями нагнетавшихся страхов воображение рисовало все разраставшиеся по численности армии сатаны. В одном изданном в 1581 г. трактате приводились на сей счет совершенно точные цифры: только во Франции насчитывалось 72 князя ада и 7 405 920 демонов, в другом сочинении указывалось, что следует магическое число шесть умножить на 66, полученную цифру снова умножить на 666, а эту последнюю, в свою очередь, на 6666, и таким образом получить вполне обоснованные данные о численности бесовской рати. Соответственно возрастало и число ведьм и колдунов, вступивших в союз с дьяволом. Представление о безмерной их численности подкреплялось оговорами, которые делали под пытками обвиняемые в ведовстве, чтобы спастись от еще больших мучений. В протоколах допросов 300 ведьм в Германии, изученных исследователями, фигурировало 6000 имен, в среднем, по 20 на одну обвиняемую. Другим источником пополнения числа адского воинства стали доносы, делавшиеся чаще всего тоже из страха и желания избежать преследования. Доносительство в районах, ставших центрами преследований, приобрело невиданные размеры. Во Франции некий Труа-Эшель в 1576 г. незадолго до ареста, которого он очень опасался, донес властям, что может выдать ни много ни мало 300 000 ведьм и колдунов. Доносчику дали возможность «проверить» уколом иглы (по поверию, у бесовских слуг не текла кровь из раны) поголовно население многих городов и селений. Труа-Эшель обнаружил при Проверке три тысячи слуг дьявола. Далее опрос не проводился. Его прекратили по приказу королевы-матери, фактической правительницы Франции Екатерины Медичи, которую саму подозревали в занятии черной магией, считавшейся одним из видов ведовства. Не могло не возникнуть сомнение, не защитил ли дьявол ее руками от преследования своих усердных слуг? Впрочем, наиболее рьяные руководители преследованиями в различных районах не всегда подчинялись редким рекомендациям или предписаниям центральной власти о смягчении гонений. Порой такие указания и даже декреты носителей центральной власти, например, императора Карла V (XVI в.) и Фердинанда II (XVII в.), просто не принимались во внимание наиболее рьяными охотниками на ведьм, что только укрепляло в массовом сознании веру в существование все умножающегося воинства сатаны.

Сама «охота» была подготовлена и постоянно стимулировалась потоком демонологических произведений, начиная с пресловутого труда двух доминиканских монахов-инквизиторов Генриха Инститора и Якова Шпренгера «Молот ведьм» (1487), поистине роковой книги эпохи. Их идеи пропагандировались с церковной кафедры, излагались в листках с новостями, продававшихся на ярмарках и являвшихся прямыми предшественниками современных газет. Утверждения о «пакте с дьяволом» пронизывает все эти сочинения — и псевдоученые трактаты, и поучительные рассказы с соответствующими иллюстрациями, пополнявшие все увеличивавшуюся «дьяволиаду» и призывавшие к расправе над слугами преисподней.

Известный политический теоретик Жан Боден опубликовал в 1580 г. сочинение «О демономании колдунов», в котором предостерегал: «Кто позволяет ведьмам спастись или кто не наказывает их с самой крайней суровостью, могут быть уверены, что будут покинуты на милость ведьм. И страны, которые потерпят это, будут подвержены жестоким карам за это нашествием чумы, голодом и войнами. Те же, кто отомстят ведьмам, получат благословение бога, и гнев его прекратится». Исповедник баварского курфюрста иезуит Дрексель провозглашал: «Есть такие ледяные христиане, которые руками и ногами противятся полному истреблению ведовского отродья, дабы при этом, как они говорят, жестоко не пострадали бы невинные. Проклятие этим врагам божьей чести! Разве в Законе божьем не сказано совершенно ясно: чародеев не оставляй в живых! Огнем и мечем надо истреблять эту чуму человеческого рода». Ему как бы вторил лютеранский проповедник Мадер: «Все добрые христиане должны ратовать за то, чтобы на земле от ведьм не осталось и следа. Жалости тут никто не должен ведать. Муж не должен просить за жену. Дитя не должно молить за отца с матерью. Все должны ратовать за то, чтобы отступники от бога были наказаны, как повелел сам Господь». Эта пропаганда ненависти, несомненно, была одной из главных, если не основной причиной гонений. Причины же быстрого развития самой демонологической литературы были разными — и идеологические, и политические, и появившиеся в связи с быстрым развитием книгопечатания. Все это, в конечном счете, создало для многих районов Европы в сознании населения как бы вымышленную действительность, наряду с реальной.

В представлении простого народа ведьмы собирались на свои сборища, главные из которых назывались шабашами. Они разделялись на малые и большие, на которые слетались ведьмы всей округи. Натеревшись магической мазью, они на помеле могли покрывать любые расстояния. Прибыв на шабаш и показав имевшуюся у них на теле печать сатаны — нечувствительное место, до которого некогда дотронулся дьявол, ведьмы начинали поклонение владыке ада. Шабаш, по мнению демонологов, происходивший обычно около виселицы, руин замка и монастыря, представлял собой кощунственную издевку над церковной службой. Участники шабаша глумились над крещением, попирали ногами крест, отрекались от Бога, Богородицы и святых. После танцев при свете факелов происходило пиршество, пожирали жаб и трупы умерших некрещеных младенцев, после чего следовали отвратительные оргии. Затем наступала очередь «черной мессы», которую служил сам князь тьмы. Гнусное празднество продолжалось до пения петухов. Разлетаясь по домам, ведьмы губили посевы. Впрочем, они насылали порчу на людей, животных и растения и в другое время. Особенно многолюдными были бесовские сборища в Вальпургиеву ночь на 1 мая, названную так в честь миссионера Вайльбурга (Вальпурга), прибывшего в VIII веке в еще наполовину языческую Германию.

Рассказы о шабашах заполнялись многочисленными подробностями, взятыми из исторгнутых пытками признаний арестованных ведьм.

Даже организаторы преследований оказывались рабами собственной пропаганды чудовищных измышлений. Член Верховного совета испанской инквизиции Алонсо Саласар де Фриас был направлен в Лонгроно для расследования происходившего там незадолго до этого большого аутодафе — массового публичного сожжения еретиков — и представил подробный — на 5000 страниц — отчет. Он решил проверить рассказы как казненных, так и 1802 покаявшихся и прощенных ведьм и колдунов о шабашах (помилованные слуги дьявола, по его мнению, продолжали настаивать на своих показаниях, опасаясь, что их иначе сочтут вторично впавшими в смертный грех и отправят на костер). Секретари Саласара дежурили по ночам в местах, где якобы происходили шабаши, и не обнаружили ни людей, ни злых духов. Отчет Саласара, принятый начальством, был отвергнут… некоторыми историками в наши дни, но к этой теме мы еще вернемся. Тогда же, когда этот доклад был написан, он остался с грифом «совершенно секретно» и был погребен в архивах инквизиции, а широкую публику продолжали пичкать все новыми сугубо конкретными подробностями касательно дьявольских козней. Да и проявившаяся просвещенная снисходительность и забота о проверке доказанности выдвигавшихся обвинений со стороны испанской инквизиции тоже имела свои причины — сосредоточившись на борьбе с еретиками, она не проявляла особого усердия в преследовании ведьм, как отвлекающего внимание от главной задачи.

Однако подобный несколько неожиданный «либерализм» шел вразрез с господствующей тенденцией применять против ведьм, виновных в исключительном преступлении против всего общества и пользующихся, даже находясь в тюрьме и пыточной камере, помощью дьявола, все виды физического воздействия, чтобы добиться признания. Само следствие обычно велось на основе подробно разработанных вопросников, которые фактически содержали и готовые ответы и являлись шпаргалками для судебных чинов. Единообразие вопросов, задававшихся осужденным до и во время пыток, обеспечивало желаемое для властей единообразие ответов, к которым «подводили» подсудимых и которые подтверждали и дополняли сведения, содержащиеся в демонологических трактатах. Так расширялась и заполнялась многими «фактическими» деталями, заимствованными из исторгнутых «признаний» у подсудимых — уроженцев определенной местности — воображаемая история этого района. Усиление и ужесточение гонений доставляло все новый материал для демонологов, а их сочинения, обраставшие новыми «доказательствами», приобретали дополнительную убедительность для общества. Воображаемая история расширяла базу для преследований, а эта последняя — для воображаемой истории.

Сохранились даже многочисленные «документы», подтверждающие, с приведением массы подробностей, не только признания колдунов и ведьм, но и различные «вещественные доказательства», сфабрикованные рьяными доносчиками и самими судьями. Во французской Национальной библиотеке, например, можно ознакомиться с представленной в ходе суда над аббатом Грандье в 1635 г. (в итоге которого он был отправлен на костер) и заверенной печатью дьявола выпиской из «адских протоколов»:

«Мы, Всемогущий Люцифер, совместно с Сатаной, Вельзевулом, Левиафаном, Элими, Астаротом и другими получили сегодня пакт, заключенный с нами Урбаном Грандье, взамен которого мы обещаем ему неотразимое влияние на женщин, отдаем ему самых прекрасных девственниц, честь монахинь, все мыслимые знания, почести, удовольствия и богатства. Он должен совершать прелюбодеяние раз в три дня, никогда не воздерживаться от пьянства, ежегодно доставлять нам выражение своей преданности, запечатанное собственной кровью, отвергать святые дары и возносить к нам молитвы. Посредством этого пакта он будет вкушать все земные удовольствия в течение двадцати лет, после чего вступит в пределы нашего царства, чтобы возносить хулу на Бога в нашем присутствии.

Дано в Аду на Совете Демонов. Подписано: Люцифер, Вельзевул, Сатана, Элими, Астарот. Место для подписи и печати Магистра дьяволов и всех высших командиров демонов.

Скрепил подписью Ваалбарит, секретарь».

Авторы демонологических сочинений снабжали своих читателей и другими многочисленными сведениями (неясно, правда, откуда полученными) об устройстве ада.

Сочинения демонологов встречали, особенно первоначально, явное сопротивление в народе. Немецкий народный поэт Ганс Сакс назвал рассказы о соглашении с чертом и шабашах «призраком и вымыслом». О народной оппозиции свидетельствуют и сами демонологи. Автор книги «Daemonolatria» («Служба дьявола», 1595 г.) Ремигиус рассказывает, что в качестве советника Карла III, герцога Лотарингского вынес сотни смертных приговоров ведьмам. За пятнадцать лет (до 1593 г.) по его приказу было сожжено 800 человек, однако еще большему числу удалось бежать из заключения.

Против гонений слышались отдельные голоса протеста, исходившие от людей, нередко рисковавших жизнью за публичное высказывание своих взглядов. Мишель Монтень, призывавший все подвергать сомнению, рискнул лишь заявить, что доказательства существования ведовства не настолько убедительны, чтобы на основании их выносить смертные приговоры. Бывали отдельные смельчаки, вроде англичанина Брайена Уокера из графства Дарем, заявившего: «Я не верю в существование ни бога, ни дьявола, я не желаю верить во что-либо, кроме того, что вижу собственными глазами». Но ведь такое заявление считалось равносильным государственной измене, наказанием за которое полагалась сопровождавшаяся жесточайшими пытками смерть на эшафоте! Придворный врач герцога Киевского Иоганн Вейер опубликовал книгу, направленную против измышлений о ведовстве (1556). Она выходила несколькими изданиями, но не оказала воздействия на поведение властей и затерялась среди мутного потока сочинений его противников. Демонологи — и католики, и протестанты — не преминули объявить, что сам Вейер является колдуном, действующим по указанию дьявола. Инквизитор Бартоломео де Спина в трактате против Вейера писал, что сатана сообщил на сборище ведьм, «чтобы они не беспокоились, так как благодаря Вейеру и его последователям дела дьявола приходят в блестящее состояние». Противник гонений, сквайр из английского графства Кент Реджинальд Скот в 1584 г. опубликовал более чем 600-страничный трактат «Открытие ведовства». Это было хорошо документированное сочинение: Скот ссылался на произведения 216 иностранных и 24 английских авторов; его труд часто переиздавался в XVII веке, но и его постигла та же судьба, что и книгу Вейера. Власти и судьи, приговаривавшие к смерти за ведовство, которым были известны сочинения Вейера, Скота и других противников преследований, предпочитали просто игнорировать их, а интерес к этим книгам считать веским свидетельством виновности того или иного подозреваемого. Масса прецедентов, предшествующих осуждений за ведовство, считались доказательством того, что аргументы скептиков были рассмотрены и отброшены как несостоятельные.

Вместе с тем главные противники гонений оказались вне досягаемости их врагов. На одну их сожженную рукой палача книгу приходилось несколько новых. Аргументы скептиков многократно воспроизводились в сочинениях самих демонологов с целью опровержения. Дело было не столько в замалчивании их доводов, сколько в самих аргументах. В произведениях противников гонений было немало слабостей. Они не осмеливались отрицать самый «факт» ведовства, засвидетельствованного авторитетом Священного писания, а только уверяли, что осуждаемые ведьмы и колдуны — либо люди, признания которых были получены путем угроз и пыток, либо душевнобольные; что дьявол, хотя он, разумеется, существует, не имеет телесной оболочки и что распространять россказни о его физической связи с женщинами — значит, впадать в грех материализма. Скот писал: «Тот, кто приписывает ведьме такую божественную власть, которая должна быть присуща только Богу… богохульник, идолопоклонник и полон крайней нечестивости, хотя он и не прибегает к ее помощи». Р. Скот приравнял демонологов к защитникам такого суеверия, каким, в глазах протестантов, являлась католическая обедня. (В Англии тогда за участие в ней мирян приговаривали к тюрьме и крупным денежным штрафам, а католических патеров, служивших мессу, отправляли на виселицу). С такой позиции трудно было опровергнуть доводы демонологов, на стороне которых вдобавок выступали главные интеллектуальные силы эпохи, например, философы Жан Боден, чьи политические теории предвосхищали передовые идеи Просвещения, или Френсис Бэкон, родоначальник современных опытных наук Как бы то ни было, идеологическое сражение за умы людей проходило в течение полутора-двух столетий, вплоть до последней трети XVII века с явным преимуществом для демонологов, а это равносильно тому, что сочиненная ими воображаемая история воспринималась как реальная история десятками миллионов людей. Лишь с конца XVII века с прекращением массовых гонений нарисованная демонологами картина постепенно отступала на задний план, превращаясь из настоящей в бывшую воображаемую историю. Как пережиток в ментальности народа, она сохранялась и в последующие столетия в некоторых странах, вплоть до наших дней.

Забота о разъяснении того, что собой представляет адское воинство на земле, не исключала, как уже отмечалось выше, у демонологов интереса и к тому, как устроено подземное царство дьявола. Хотя обычно протестантские и католические авторы щедро занимались плагиатом, в данном вопросе их взгляды не совпадали. Вольно или невольно преисподняя рисовалась такой, какой они представляли протестантский лагерь, а у протестантов — католический.

Возможность преследований была заложена в самой системе тогдашнего церковного мировоззрения, в зловещем правиле «Не оставляй ведьму в живых», содержащемся в Священном писании. В средние века оно могло быть прочитано лишь сравнительно немногими, да и само такое чтение отнюдь не поощрялось церковью. Напротив, в период Реформации Библия была переведена с латыни на языки различных европейских стран, небывалые возможности были открыты широким распространением книгопечатания, протестантизм делал акцент на личном знакомстве истинно верующих со Священным писанием. В результате чтение Библии стало достоянием миллионов. Одновременно протестантская доктрина очень осложнила борьбу с дьяволом. Протестантские церкви отвергли как «папистское суеверие» благословение и святые дары. Духовенство может помочь изгнать дьявола не манипуляциями со святой водой, не с помощью святых реликвий, крестного знамени, магических ритуалов, включенных в церковную службу, а лишь молитвой о ниспослании милосердия Божьего. Верующий ощущал себя чуть ли не брошенным на произвол сатаны. Ранее один на один с дьяволом сражались святые, наделенные особой силой сопротивления его ухищрениям и козням. Мирянин, не поддавшийся дьявольским соблазнам, мог рассчитывать на помощь церкви, всего христианства. Теперь же человеку предписывалось в одиночку отразить атаки князя преисподней, и исход этой схватки должен был определить, насколько человек в душе своей предан Богу. Кальвинизм, как известно, объявил мирской успех показателем Божьей благодати. Оборотной стороной это доктрины стало убеждение, что Всевышний уже в земной жизни наказывает человека за грехи. Эта уверенность, что несчастья, обрушивающиеся на человека, — свидетельство справедливого Божьего возмездия, сыграла свою роль в свирепости, с которой осуществлялась охота на ведьм в кальвинистских странах. Впрочем, не меньшая жестокость проявлялась и в большинстве лютеранских и католических стран, а отдельные исключения из правила вызывались особенностями политической ситуации в отдельных государствах.

Реальность «охоты на ведьм»

Принципы подготовки и проведения инквизиционного процесса — презумпция виновности, сокрытие от арестованного всей суммы инкриминируемых ему деяний, отказ в возможности пользоваться помощью адвоката, восстановленное в 60-х годах XVI столетия средневековое испытание, когда человека со связанными руками и ногами бросали в воду, и если жертва не шла сразу ко дну, это считалось свидетельством помощи дьявола и многое другое — достаточно известны. И главное, конечно, — роль пытки как средства вымогательства признания, считавшегося неопровержимым доказательством. Если заключенный выдерживал пытку, не признав выдвинутых против него обвинений, или, напротив, скончался во время допроса — это в равной мере считалось доказательством помощи дьявола. (Опасаясь вмешательства нечистой силы, судейские чиновники, чтобы защитить себя от злых чар, не только непрерывно крестились, но и брызгали на свою одежду святой водой, но даже носили амулеты, то есть фактически прибегали к магическим действиям, за что пытали и посылали на костер подсудимых.)

Можно поражаться исключительной стойкости некоторых жертв. В Нордлингене в 1591 г. одну девушку пытали 22 раза. В другом случае протокол зафиксировал, что пытку возобновляли 53 раза. Арестованный по обвинению в занятии колдовством бургомистр города Бамберга Иоганн Юниус писал в письме к дочери из тюрьмы, что после того, как его подвергли жестоким пыткам, палач отвел его в темницу и, оставшись с ним наедине, сказал: «Умоляю вас во имя Господа, признайтесь в чем-либо, будет ли это правдой или нет. Придумайте что-нибудь, так как вы не сможете выдержать пыток, которым вас подвергнут. И, даже если вы сможете их перенести, вы не спасетесь, хоть вы были бы самим графом. Одна пытка будет сменять другую, пока вы не скажете, что являетесь колдуном». В районах особо широких гонений, а ими были прежде всего области, где происходило длительное военное противоборство сил протестантизма и католической контрреформации (например, юго-западной и западной Германии), строились даже специальные тюрьмы с камерами, специально оборудованными по последнему слову пыточной техники. Однако не всегда признания были добыты пыткой. Немало обвинительных вердиктов было вынесено на основании самооговоров. В Англии суды, разбирая дела ведьм, обычно не прибегали к пыткам. Тем не менее около одной пятой подсудимых (19 %) были вынесены обвинительные приговоры. Они основывались на лжесвидельствах и самооговорах. Такие явления, как самооговоры, не представляют ничего таинственного для психиатрии. Обычно фантазии расстроенного воображения проявляются в самых различных галлюцинациях. В духовной атмосфере XVI и XVII веков они, как магнитом, притягивались к центру, а им являлась фигура дьявола. Самооговоры имели бы единообразие, даже если бы не было наставлений для судей, которые вели допросы ведьм. Атмосфера, созданная воображаемой историей дьявольского шабаша, породила вполне реальный судебный шабаш, длившийся в Европе более двух столетий.

Число жертв преследований на основе имеющихся документов нельзя определить с точностью. Расчеты различных исследователей дают цифры от одной-двух сотен тысяч до нескольких миллионов. Возможно, что истина лежит где-то посередине, но в любом случае, говоря о воздействии гонений на ход развития Европы, нельзя забывать, что она имела тогда численность населения, в несколько раз меньшую, чем в наше время. С наибольшей силой это влияние сказалось на областях, являвшихся центрами гонений. В деревнях около города Трира в 1596 г. в живых остались только две женщины. В 1586 г. в городе Кведлинбурге, в Саксонии, насчитывавшем 12 тысяч жителей, за один день было сожжено 133 человека. В Бамберге епископ Георг II Фукс фон Дорнхейм отправил на костер многие сотни ведьм. Князь-епископ Вюрцбурга Филипп Адольф фон Эренберг сжег 900 человек, включая 300 детей в возрасте от 3 до 4 лет, собственного племянника, 19 католических священников. В протестантских странах и областях преследования были не менее свирепыми и массовыми. В кальвинистской Женеве только в 1542 г. было сожжено 500 ведьм. Обвинения в колдовстве нередко использовались для расправы с политическими противниками. Подавляющее большинство осужденных составляли женщины, что отражало отношение к ним средневековой церкви как «сосуду греха», оно было унаследовано и католиками, и протестантами. Мужчин среди жертв насчитывалось в десятки раз меньше. (Это уже в наши дни породило у феминисток — и не только у них — истолкование гонений как террора с целью удержания мужчинами власти на всех уровнях, от семьи до государства.)

Воображаемая история реальных гонений на ведьм, которая в течение своего более чем двухсотлетнего преобладания оказывала влияние на действительный ход событий и на реальную историю, стала в XVIII веке превращаться в бывшую историю, чтобы сойти окончательно на нет в XIX веке. Но получила неожиданное возрождение, начиная с 20–30 годов XX столетия.

В 1921 г. была опубликована книга известного английского антрополога Мэргерет Мэррей «Ведовской культ в Западной Европе», через десять с лишним лет, в 1933 г., — «Бог ведьм». Обе книги вызвали большой интерес в широких кругах общественности, первоначально в англосаксонских странах. Мэррей пыталась представить гонения на ведьм как стремление победившего христианства уничтожить якобы сохранявшуюся у части населения приверженность к древней языческой религии плодородия. Помимо книг, взгляды Мэррей были изложены в ее статье о ведовстве, перепечатывавшейся в течение ряда десятилетий в нескольких изданиях Британской энциклопедии, и приобрели репутацию твердо установленной научной истины. В 1954 г. престарелая к тому времени исследовательница издала еще одну работу на эту тему — «Божественный король Англии», в которой предпринималась попытка под углом зрения новой теории пересмотреть политическую историю Англии с XV по XVII век включительно. Мэррей предлагала верить признаниям на ведовских процессах, исторгнутым пытками или бывшим следствием самооговоров. Отбрасывались только явно фантастические детали, вроде полетов на метлах на шабаш. Подсудимые были, по мнению Мэррей, приверженцами древнего культа плодородия, жрецов которых инквизиторы старались представить в виде дьяволов и бесов. Казни по приговору суда в разное время в Англии отдельных представителей правившей королевской династии являлись искупительными жертвоприношениями, которых требовала языческая религия, а все выдвигавшиеся против подсудимых обвинения были призваны лишь скрыть этот факт.

Всего пятнадцать-двадцать лет назад теорию Мэррей признавали с теми или иными оговорками многие влиятельные ученые-критики. Но так думали далеко не все. Известный английский историк X. Тревор-Ропер объявил взгляды М. Мэррей не заслуживающей внимания чепухой. Некоторые исследователи вплоть до самого последнего времени считали и считают, что нужно признать и модернизировать эту теорию, освободив от свойственных ей преувеличений. Включившиеся в дискуссию историки, антропологи, психологи, философы пытались обнаружить в «общественной истерии», «массовом безумии», нашедшем выражение в охоте на ведьм, нечто большее, чем простое суеверие, ссылаясь при этом и на аналогичные, по их мнению, явления, пережитые миром в середине XX столетия. «Сторонники Мэррей, — писал исследовавший этот вопрос Е. Роуз, — кажется, почти неоспоримо преобладают среди интеллигенции. В образованных кругах существует широко распространенное представление, что профессор Мэргерет Мэррей нашла правильное решение проблемы ведовства и доказала свою теорию». К Гинцбург, автор исследования «Ночные битвы. Ведовство и аграрные культы в XVI и XVII веках», пришел к выводу: «На основе доступных документов вопрос о существовании или несуществовании ведовской секты с XV по XVII век в Европе, видимо, решить невозможно». Напротив, Д. Рассель в книге «История ведовства» писал, что гипотеза, будто старая религия «сохранялась в тайне, не оставив никаких следов, возможна… Все возможно. Но нелепо утверждать что-нибудь в отношении того, о чем не существует никаких данных. Сторонники Мэррей предлагают нам проглотить бутерброд, состоящий из большого лжесвидетельства, положенного между двумя тонкими ломтиками вообще отсутствующих доказательств». М. Мэррей и ее единомышленники предлагают заменить историческую виртуальную реальность «бесовского царства» и его сражений с христианским миром, нашедшую отражение в виртуальной и реальной историографии последующего времени, на другую историографическую виртуальную реальность, не имеющую исторического прототипа, — борьбы между язычеством и христианством, приведшим к охоте на ведьм.

Куда более охотно, чем в научной среде, используя выражение Д. Рассела, «бутерброд» М. Мэррей был проглочен публикой, далекой от академических кругов. Теория Мэррей послужила в десятилетие после второй мировой войны исходным пунктом для «ведовского ренессанса» в США, Англии, Германии и некоторых других странах. Участники «возрождения» действовали, руководствуясь книгами Мэррей, ее сторонника Джералда Гарднера, отождествившего в своей работе «Современное ведовство» (1954) будто бы открытую Мэррей дохристианскую религию с проявившим себя с 40-х и особенно 50-х годов языческим культом «Уикка». Его сторонники именуют себя уикменами, чтобы не использовать одиозные понятия «ведьмы» и «колдуны». Как писал французский исследователь П. Баррюкан в 1978 г., «безусловным фактом является, что этот культ существует по меньшей мере с 1900 г. И достаточно процветает. Однако нельзя сказать, насколько он является древним». Языческие союзы, принадлежащие к воображаемой истории XVI и XVII веков, стали частью реальной истории XX столетия.

Организационной единицей ведовской организации, как якобы и в далеком прошлом, является так называемый «ковен», в который входит 13 человек (иногда меньше), половину из которых составляют женщины, а половину — мужчины. Глава ковена — бог или богиня (дьявол инквизиторов). Члены ковена встречаются в полнолуние на ежемесячных сборищах, а на шабашах в начале каждого времени года, а также в канун первого дня февраля, мая, августа и ноября. Многие ритуальные магические действия и обряды для непосвященных выглядят как профанация христианской религии, разнузданные оргии, групповой секс. Численность ведовских союзов определить затруднительно. Ученые считают, что в США в настоящее время насчитывается от 10 до 50 тысяч уиккэнов. В Англии, вероятно, меньше.

Наряду с ведовскими союзами имеются организации дьяволопоклонников в США и в некоторых западноевропейских странах. Наиболее крупную из них, появившуюся в Калифорнии, возглавляет Энтони Шандор Лавей. В 1966 г. этот бывший дрессировщик львов, полицейский фотограф и органист, игравший в ночных клубах, отрастил бороду, без которой, разумеется, трудно представить главу преисподней, и громогласно провозгласил создание «церкви дьявола». Как разъяснял Лавей, дьявол — это название чувства в человеке, которое столь же сильно, как любовь и ненависть. Оно существует у всех народов. Сатанизм, вещал он, — это воинствующе эгоистическая, жестокая религия. Она основывается на вере в то, что «человек по своей природе — эгоистическое, яростное существо». «Мы рассматриваем Сатану как символического личного спасителя, который заботится о мирских, плотских, чувственных потребностях… Поскольку мы верим, что человек порой более низок, чем животное, что в основе своей он жаден и эгоистичен, зачем же испытывать чувство вины по этому поводу?».

В 1969 г. вышла в свет тиражом более 600 тысяч экземпляров написанная Лавеем «Сатанинская библия», в которой было провозглашено наступление «сатанинской эры» и сформулированы девять дьявольских принципов, переиначивающих десять библейских заповедей. Вот эти «сатанинские заповеди»: Сатана воплощает собой потворство своим желаниям вместо воздержания; представляет собой жизненное существование вместо духовного, являющегося чистой мечтой; представляет собой незапятнанную мудрость вместо лицемерия и самообмана; представляет собой доброту к тем, кто заслуживает, вместо любви, растрачиваемой на неблагодарных; представляет собой месть, вместо того, чтобы подставлять другую щеку для пощечины; воплощает собой грехи, поскольку все они ведут к физическому, умственному и эмоциональному удовлетворению, и т. д. Центром церкви Лавея остается Калифорния, но от нее откололось несколько групп дьяволопоклонников. В Германии к дьяволопоклонникам принадлежит молодежь, привлеченная необычными таинственными ритуалами. В обеих странах сатанисты оказались замешанными в хулиганских поступках, а в ряде случаев — в тяжких уголовных преступлениях.

Движение дьяволопоклонников вызвало в качестве ответной реакции оживление попыток экзорсизма — изгнания нечистой силы из одержимых дьяволом. Нынешний американский католический кардинал О’Коннор сообщил в 1990 г., что двумя священниками его епархии совершены успешные действия по изгнанию бесов путем чтения молитв, текстов из Нового завета о борьбе Иисуса с дьяволом, требования именем Христа покинуть тела одержимых и низвергнуться в глубины ада. Случаи изгнания бесов имели место и в других странах. Но, видимо, спрос на услуги невелик. Да и ряды поклонников дьявола не пополняются потому, что не слишком верят в его власть и само его существование.

Современные союзы ведьм порождены совсем иной средой и имеют преимущественно внешнее сходство с событиями XVI и XVII веков. Но это особая тема, нас же здесь лишь интересует, насколько воображаемая история, даже ставшая бывшей, на новом витке общественного развития может порой способствовать реанимированию виртуального прошлого.

Альтернативные отображения революции

Закулисные схватки

Как уже говорилось, истории отдельных стран, событий, международных отношений в большинстве случаев не включают выдуманных элементов, тем не менее многие из них являются виртуальными историями. Это, в частности, относится к альтернативным версиям определенного явления, поскольку они претендуют на роль его единственной реальной истории. Но они могут вместе с тем быть реальной историей одной из сторон, аспекта, сферы этого события, к которым должны добавляться другие альтернативные истории, чтобы в итоге могла возникнуть действительная картина описываемого события. Правда, это возможно, если версии являются взаимодополняющими (иногда при удалении отдельных фрагментов). Но альтернативные версии могут быть и взаимоисключающими, не поддающимися синтезу. В таком случае все они, за возможным исключением одной, неизбежно являются виртуальными версиями.

Французская революция принадлежит к числу наиболее изучавшихся сюжетов новой истории, причем не только во Франции, но и в других странах. Прослежена история революционных событий в Париже и провинции, на внешних и внутренних фронтах и в тылу, социально-экономическая, идейная, литературная история, развитие науки и искусства. Одним словом, хотя и остались слабо исследованными различные пласты этой огромной темы, уже сделанное может показаться достаточным, чтобы счесть вопрос о виртуальных историях событий революции надуманным или, во всяком случае, малозначительным, а потому и малоинтересным. Но не будем спешить с выводами.

Некоторые наиболее известные общие истории революции отличаются друг от друга настолько, что, кажется, лишь упоминание узловых событий (взятие Бастилии, падение монархии, переворот 9 термидора и т. п.), фигурирующее во всех них, позволяет понять, что речь идет об альтернативных версиях одной и той же темы. Так, факты, приводимые в трудах И. Тэна и Ж. Жореса настолько различны, что порой представляются характеризующими не одни и те же процессы и явления, а события, происходившие на разных концах земли. Но бывают и альтернативные истории событий, содержащие, в основном, тождественный материал, но рисующие по-разному сцепление фактов, причинные зависимости между их звеньями, мотивы поведения действующих лиц. То есть речь идет о взаимоисключающих виртуальных историях, только одна из которых может быть реальной.

Особенно это относится к периоду террористической диктатуры якобинцев, продолжавшемуся примерно с конца лета 1793 года и до переворота 9 термидора, то есть до конца июля 1794 года. За это время на гильотину были отправлены королева Мария-Антуанетта, либеральные революционеры-жирондисты, потом весной 1794 г. — левые якобинцы, вслед за ними — правое крыло якобинцев и, наконец, «центр» — Робеспьер и его сторонники. Волны террора накатывались из месяца в месяц со все большей силой, среди тысяч казненных, принадлежащих ко всем слоям общества, лишь очень небольшое меньшинство было активно контрреволюционным. На эшафот можно было угодить за неосторожное слово или молчание, когда требовалось публично выражать верность Республике, за то, что вызвал неудовольствие или зависть соседа, который поспешил написать донос в комитет своей секции. Власти были завалены этими доносами, в большинстве своем содержащими ложные обвинения. Никакие прежние заслуги перед революцией не служили защитой от произвола. Большинство депутатов Конвента не решалось высказывать свои мнения из-за опасения попасть под «национальную бритву», как стали называть гильотину. Сегодня авторитетные и уважаемые политические лидеры завтра объявлялись изменниками и врагами народа (именно тогда было изобретено это понятие). Революционный трибунал превратил юридический процесс в пародию на правосудие. Процедура судебных убийств все убыстрялась и упрощалась. «Закон о подозрительных» поставил любого гражданина «единой и неделимой» Французской Республики в положение, когда он каждый день подвергался угрозе ареста и казни. Много спорили о моральной допустимости террора как средства революционного насилия. Но в 1794 г. террор потерял всякий рациональный смысл, кроме как орудия удержания власти правящей группировкой. Соответственно, и политическая борьба, которая ранее велась ради понятных политических и социально-экономических целей при активном участии широких слоев населения, выродилась в расправу диктаторских Комитета общественного спасения и Комитета общественной безопасности с их врагами (пусть часть комитетчиков субъективно и считала их врагами народа и революции).

Убранная с политической авансцены борьба различных течений переместилась в секретные сборища заговорщиков с использованием всего арсенала тайной войны, с политическими минами и контрминами, подводимыми под противников. Лишь итоги такого скрытого противоборства подводились в Революционном трибунале и через несколько часов — на все более напряженно работавшей гильотине. Конечно, в этой борьбе наряду с революционными деятелями участвовали также и роялисты, и агенты иностранных разведок, но на второстепенных ролях. А результатом было, прежде всего, повальное взаимное недоверие, мифология заговоров, находившаяся в очень неоднозначном соотношении с картиной реальной заговорщической деятельности различных политических сил. Основную информацию об этих интригах и конспирациях никто не заносил на бумагу. Большая часть руководителей наиболее активно проявлявших себя фракций погибла на гильотине и унесла с собой в могилу известные только им тайны заговоров. Исчезли едва ли не все важнейшие источники по истории заговоров 1794 года.

Роль тайных заговорщических организаций так и остается неясной. В какой-то мере положение способно прояснить нахождение и введение в научный оборот ранее остававшихся не известными документов. Но как свидетельствует прежний опыт открытия таких материалов, они, решая одни загадки, порождали другие, нередко касающиеся более важных сюжетов. И, во всяком случае, разгадывая действия и мотивы поведения тех или иных персонажей, мы никак не приближаемся к ответу на вопрос: как они влияли на ход и исход революции в целом.

Комитет общественного спасения то максимально раздувал слухи о тайных заговорах, то, напротив, преуменьшал грозившую опасность. 13 марта 1794 г., накануне ареста левых якобинцев-эбертистов, Сен-Жюст, член Комитета общественного спасения, правая рука Робеспьера произнес речь «О сообществах, состоящих на службе у иностранных держав», напечатанную и распространенную по приказу Конвента по всей стране в количестве 200 тысяч экземпляров. В этой речи говорилось об огромных масштабах заговора, вдохновителем которого выступали Англия и другие монархические державы. А менее чем месяц спустя, точнее, через пять дней после казни дантонистов, согласие на расправу с которыми робеспьеристской группировке удалось вырвать у Конвента только с помощью открытых угроз и запугивания депутатов, тот же Сен-Жюст решил успокоить законодателей, торжественно заверив, что больше нет необходимости давать столь суровые уроки. Но через два с половиной месяца Эли Лакост от имени Комитета общественной безопасности объявил, что все прежние клики являлись лишь ветвями обширнейшего заговора, по-прежнему направленного на ниспровержение Республики во Франции.

Шпиономания, подогревавшаяся объявлением без всяких доказательств порой совершенно случайно арестованных лиц «наемниками» иностранных деспотов, особенно английского премьер-министра Питта, никак не способствовала, а, напротив, даже мешала борьбе с реальными вражескими агентами. Некоторые из действовавших тогда подпольных организаций не оставили письменных следов своего существования. Однако хорошо известно, что в числе других во французской столице действовала тайная организация «Парижское агентство», регулярно снабжавшая руководителей роялистской эмиграции и правительства неприятельских государств информацией об обстановке и закулисной борьбе политических группировок Сведения эти, если их принимать за чистую монету, заставили бы ученых признать виртуальной политическую историю в период якобинского террора, изложенную в сотнях и тысячах научных трудов. О самом факте активности агентства революционные власти узнали осенью 1793 года, однако еще не знали, что имеют дело со шпионской организацией.

2 сентября 1793 года на секретном, как всегда, заседании Комитета общественного спасения, решавшем все важнейшие вопросы внутренней и внешней политики Республики, которая вступила в самый напряженный этап борьбы против коалиции держав, возглавлявшейся Англией, обсуждался отчет министра иностранных дел Дефоржа. При этом была подвергнута критике деятельность французских послов в странах, которые еще сохраняли отношения с Парижем. Против одного из них, поверенного в делах в Константинополе Энена, было даже выдвинуто обвинение в продажности. Прошло несколько недель, и Энен получил письмо от своего давнего друга, испанского посла в Венеции Симона Лас Казаса (то, что их страны воевали, не мешало дипломатам поддерживать прежние связи). В письме подробно рассказывалось об обвинениях, выдвинутых против Энена на заседании Комитета общественного спасения. Энен поспешил написать письмо в Париж, с жаром отвергая обвинение в коррупции. Но Комитет общественного спасения, когда он познакомился с этим письмом, заинтересовали, конечно, не оправдания дипломата, а то, каким образом он мог узнать об обсуждении его дела и других вопросов, являвшихся строжайшей государственной тайной. Стало ясно, что каким-то путем сверхсекретная информация о решениях Комитета общественного спасения попадает в руки врагов Франции. Подобная утечка информации могла иметь тяжкие последствия для Республики.

Важно отметить, что с самого начала члены Комитета общественного спасения пришли к убеждению, что вражеским лазутчиком мог быть только кто-то из них, а не из числа чиновников, составлявших протоколы и подготовлявших бумаги на подпись. Подозрения пали на одного из членов Комитета, бывшего аристократа Эро де Сешеля. Его считали сторонником революционной войны, внешнеполитического курса, который тогда мог лишь еще более увеличить и без того множащееся число врагов якобинской Франции. Кроме того, Эро был другом Дантона, отношения которого с несколькими членами Комитета стали к этому времени достаточно напряженными. И сверх всего прочего имелись сведения о связях Эро с международными банкирами, которые нередко помогали Англии и другим неприятельским державам вести подрывную деятельность против Республики. Словом, были подозрения, но никаких доказательств. Эро вызвали из командировки в действующую армию на Рейне. На заседании Комитета Эро сумел оправдаться, но было принято решение, что либо им будут представлены более весомые доказательства своей невиновности, либо ему следует подать в отставку. На этом дело застопорилось, но через несколько месяцев Эро, в числе других дантонистских лидеров, был приговорен Революционным трибуналом к смерти и казнен 5 апреля 1794 г. В его деле есть копия письма Лас Казаса Энену, которое тот переслал в Париж, и указание, что секретные данные передавались за границу Эро. Революционные деятели так и остались в убеждении, что благодаря ему происходила утечка сведений о заседаниях Комитета. Но это было ошибкой. Как впоследствии было документально доказано, тайная информация о заседаниях Комитета общественного спасения продолжала поступать за границу и после гильотинирования Эро.

В течение целого столетия не было пролито света, могущего способствовать решению вопроса, кто же был предателем в составе Комитета общественного спасения. Между тем признание иностранным лазутчиком того или иного члена Комитета приводило к ломке представлений о различных событиях того времени.

В 1894 г. английская комиссия по изданию исторических документов выпустила в свет второй том публикации «Рукописи эсквайра Д. Б. Фортескью, хранящиеся в Дропморе». (Владелец Дропмора благодаря родственным связям унаследовал личные архивы некоторых видных государственных деятелей.) В томе были напечатаны 28 информационных бюллетеней, которые английский посланник в Генуе Френсис Дрейк пересылал с сентября 1793 г. по июль 1794 г. в Лондон. В их числе есть и бюллетень с отчетом о заседании Комитета общественного спасения 2 сентября 1793 г., когда там рассматривались обвинения против Энена. После публикации донесений Дрейка пользующиеся европейской известностью французские и английские историки А. Олар, Д. Клефем и другие довольно дружно объявили содержащиеся в этих депешах сведения фальшивками, с помощью которых роялисты стремились повлиять на политику иностранных правительств и выуживали у них деньги. Однако через двадцать лет, в 1914 г., крупный французский историк А. Матьез пришел к иному выводу — далеко не все известия, которые приводились в депешах, являются ложными. Некоторые, кажущиеся на первый взгляд фантастикой, соответствуют истине. Многие из них демонстрируют большую осведомленность о планах Комитета, которые к моменту отправки бюллетеней не выразились еще ни в каких конкретных действиях. В донесениях, посланных весной 1794 г., имеются сведения о глубоких разногласиях между членами Комитета и о том, что часть из них встречается в глубокой тайне на окраине Парижа, подготовляя заговор против остальных своих коллег. Все это было известно тогда только немногим членам Комитета общественного спасения, и человек, который непосредственно являлся источником информации для Дрейка, или, точнее, те, кто добывал ее в Париже и пересылал за границу, должны были близко стоять к одной из комитетских группировок.

Имя информатора Дрейка хорошо известно. Это глава уже упоминавшегося выше шпионского центра «Парижское агентство» Луи Эмануэль граф д'Антрег. Именно к нему сначала в северную Италию, а потом в Швейцарию стекалась информация из Парижа. Постепенно историки установили и личность членов «Парижского агентства», которые фигурировали под различными псевдонимами в разведывательных донесениях. К 28 бюллетеням, опубликованным, как мы знаем, в 1894 г., позднее, уже в 60-х годах XX столетия, добавились еще 130 депеш Дрейка, обнаруженных в английском государственном архиве — Паблик рикорд оффис, подписанных Дрейком, но, вероятно, отредактированных д'Антрегом. Подобные донесения были также найдены в австрийских, испанских, российских архивах: граф продавал тот же товар разом нескольким покупателям. Было установлено и еще одно существенное обстоятельство — в интересах роялистской эмиграции он вносил значительные изменения и добавления в поступавшие из Парижа известия. Многое из сообщавшегося в разведывательных донесениях не отличается от установленного историками по другим документам и нужно лишь для того, чтобы представить, насколько были осведомлены эмигранты и иностранные правительства о событиях, происходивших во французской столице. Однако некоторые депеши содержат информацию, которая, окажись она верной, изменила бы утвердившиеся в науке представления о смысле ряда событий и участия в них виднейших политических деятелей. Как уже отмечалось, еще в начале XX века А. Матьез, вопреки преобладавшему мнению, рекомендовал не отвергать с порога любую, даже кажущуюся совершенно фантастической информацию д'Антрега, а пытаться ее проверить. Часть новейших историков Французской революции рассматривает донесения «Парижского агентства» как смесь ошибок и правды. При этом, проводя разграничение между ними, иногда вполне произвольное, создают новую смесь ошибок и правды — мы бы сказали: мешанину из действительной и виртуальной истории — ничуть не лучшую, чем содержащуюся в бюллетенях.

Д'Антрег пытался убедить Дрейка, точнее, его лондонское начальство, что роялистским агентом в Комитете общественного спасения является не более, не менее, как ведающий военными делами Лазарь Карно, которого называли «организатором победы».

Большинство историков сочло это хвастливой ложью набивавшего себе цену главы шпионского центра, хотя, учитывая последующую политическую позицию Карно, нельзя исключить возможность каких-то его контактов с роялистским подпольем. Оно могло, например, предложить сотрудничать в обмен на гарантии на случай реставрации Бурбонов. Если исходить из такой гипотетической связи Карно с роялистами, немало изменится в нашем представлении о ходе политической борьбы в годы якобинской диктатуры. Последующие исследования, правда, привели к предположению, что шпионские функции выполнял один из служащих Комитета общественного спасения, Жан Жозеф Дерше. Однако это лишь предположение, сами же члены Комитета были убеждены, что предателем был кто-то из его членов, поскольку только они располагали информацией, которую передавал вражеский разведчик.

Другой, не менее показательный пример — определение роли Эмануэля Жозефа Сиейеса, во время якобинской диктатуры лидера Болота в Конвенте, послушно выдававшего на расправу жирондистов, эбертистов, дантонистов, чтобы потом с готовностью принять, пусть сначала пассивное, но оказавшееся решающим участие в перевороте 9 термидора. Известный французский историк Ж Годшо не так давно писал, что «Парижское агентство» сочинило свой роман, отталкиваясь от замечания о Сиейесе, сделанном Робеспьером: «Он не перестает действовать в подполье собрания (Конвента — Е. Ч.). Он роет землю и исчезает». Однако, есть основания усомниться, что это действительно слова Робеспьера. Мы знаем о них из мемуаров члена Комитета общественного спасения Барера, никак не отличавшегося правдивостью. Вдобавок этот лукавый карьерист во время, когда писал свои воспоминания, являлся рьяным противником Робеспьера, в аресте и гибели которого он принимал самое деятельное участие. У Барера не было никакого резона вызывать неудовольствие все еще влиятельного Сиейеса. Добавим, что за цитированными выше словами Робеспьера (или, возможно, Барера, приписавшего ему эти слова) следуют следующие замечания: «Он всем руководит и вовлекает в ссоры. Он вызывает смятение и исчезает. Он создает фракции и приводит их в действие, натравливает одних на других, и сам держится особняком, чтобы впоследствии, если позволят обстоятельства, извлечь из этого выгоды для себя». Если верить Бареру, Робеспьер обвинил Сиейеса в подрывных действиях. Комитет общественного спасения потребовал предъявления доказательств, а так как они не были представлены, дело постепенно заглохло, и Сиейес был спасен от неминуемой гибели.

Достоверность этого рассказа, как и слов, приписываемых Робеспьеру, не поддается проверке, и они могут быть следствием ситуации во время написания мемуаров. Сам Сиейес, как утверждают, в ответ на вопрос, что он делал в период террора, отвечал знаменитым: «Я жил» (в смысле «выжил»). Почти через полвека, незадолго до смерти у больного Сиейеса из глубин подсознания всплыл ужас, испытанный им во время якобинского террора, и он заклинал близких: «Если придет господин Робеспьер, скажите, что меня нет дома»…

Но отрицание своей роли в политической борьбе во время якобинской диктатуры могло быть и очередным маневром опытного политического интригана. Такие утверждения делались после 9 термидора не только одним Сиейесом и при проверке оказывались ложью.

Тем не менее и свидетельство Барера, и слова самого Сиейеса никак не вяжутся с ролью вдохновителя робеспьеристского Комитета общественного спасения, которая настойчиво приписывалась ему в донесениях «Парижского агентства». В них, например, сообщалось, что именно Сиейес настоял на аресте Дантона, утверждал, что эбертисты и дантонисты — агенты Питта, отговорил в марте 1794 г. упавшего духом Робеспьера бежать в Америку. Сказки? Вполне возможно. Рис.

Но рядом с ними в бюллетенях сообщаются факты, которые частично подтверждаются при проверке. Например, что Сиейес настоял на гильотинировании принцессы Елизаветы, сестры казненного Людовика XVI, вопреки возражениям Робеспьера. В этом сообщении позиция Робеспьера, известная тогда лишь самому узкому кругу лиц, изложена правильно. 20 мая 1794 г. Робеспьер сказал книгопродавцу Маре: «Заверяю вас, что хотел ее спасти. Это Колло д'Эрбуа вырвал ее у меня из рук».

Мнение д'Антрега о роли Сиейеса разделял и граф Парижский, будущий Людовик XVIII. В мае 1794 г. он писал «о душе тигра у аббата Сиейеса, который ныне управляет Комитетом общественного спасения». Один из самых проницательных деятелей роялистского лагеря, Малле де Пан, 25 февраля 1795 г. (через полгода после термидорианского переворота) уверял: «Аббат Сиейес — самый опасный из людей, порожденных революцией». Интересно отметить, что такого же мнения придерживались и термидорианцы (к числу которых принадлежал и сам Сиейес), включая и членов теперь уже термидорианского Комитета общественного спасения. После 9 термидора Сиейеса неоднократно публично упрекали, что он якобы способствовал продвижению Робеспьера к вершинам власти и являлся закулисным вдохновителем действий якобинского правительства.

В ответ Сиейес позаботился об опубликовании анонимно весной 1795 г. в Швейцарии «Заметок к биографии Сиейеса», написанных им самим вместе с его другом К Эльснером. В этой брошюре утверждалось, что она была закончена еще летом 1794 г., до свержения диктатуры якобинцев, но издать ее тогда было бы равносильно тому, чтобы «выдать палачам драгоценную голову философа». В «Заметках» категорически отвергались широко распространенные уже во Франции и за границей обвинения против Сиейеса в связях с террористами, источником которых «являются невежество, легкомыслие и слепая ненависть». А сама эта злоба вызвана тем, что Сиейес не принял приглашение примкнуть к одной из боровшихся политических партий и что он всегда действовал открыто, а не тайно, как утверждают его недруги-клеветники. Крайняя же нелепость «состоит в том, чтобы причислить его к тем, кто привел к власти Робеспьера. Этот слух получил распространение как за границей, так и внутри страны среди множества лиц… Ни Сиейес никогда не говорил ни слова Робеспьеру, ни Робеспьер — Сиейесу… Между этими людьми не было переписки, они не находились вместе ни за столом, ни в обществе никогда, по крайней мере, до сих пор. (Текст брошюры формально ведь представлялся читателю написанным до 9 термидора — Е. Ч.) Они находились рядом друг с другом в Законодательном собрании и Конвенте. Робеспьер три или четыре раза нападал на Сиейеса, не называя его по имени в Якобинском клубе или в Конвенте, но Сиейес не отвечал».

Как будто бы все ясно. Ни один серьезный историк не подтверждает утверждений бюллетеней д'Антрега относительно роли Сиейеса. И все же как объяснить, допустим, такой эпизод? Робеспьер приказал вызвать Сиейеса на заседание Комитета общественного спасения в 9 часов 23 марта 1794 г. Бумага с приглашением сохранилась в Национальном архиве. Этот документ трудно совместить с утверждением Сиейеса, что ему не приходилось ни устно перемолвиться, ни состоять в переписке с Робеспьером. Что же в этот день обсуждал Комитет, чтобы потребовалось присутствие на заседании Сиейеса? В бюллетене д'Антрега отмечается, что 22 и 23 марта Комитет, обеспокоенный широким резонансом, который вызвал процесс эбертистов, подумывал было отложить суд и отправить обвиняемых обратно в тюрьму. Вызов Сиейеса на это заседание заставляет думать, что было важно выслушать его мнение как одного из лидеров Болота, а это заметно смещает представление о расстановке политических сил весной 1794 г. Нам еще и далее предстоит убедиться, что те или иные утверждения главы роялистского разведывательного центра при их кажущемся неправдоподобии могут оказаться соответствующими действительности, что не они, а общепринятая версия тех или иных событий может оказаться виртуальной историей.

Сто лет спустя, или барон де Батц

В бюллетенях д'Антрега фактически отсутствуют сведения о роялистском заговоре, представлявшем большую опасность для Французской Республики. Таково было мнение об этом заговоре наиболее осведомленных представителей правительства весной и летом 1794 г. О причинах этого молчания можно лишь строить гипотезы. Сыграло ли здесь свою роль нежелание «Парижского агентства» из-за опасения провала устанавливать связи с другими роялистскими подпольными группировками? Было ли это следствием неприязни д'Антрега к главарю заговора, о котором идет речь? А может быть, просто, что этого заговора, по крайней мере, в виде серьезной попытки свержения Республики не существовало в действительности?

…Сто лет спустя после кончины д'Артаньяна в Париж отправился другой выходец из Гаскони, носивший, видимо, не вполне по праву ту же родовую фамилию, что и герой «Трех мушкетеров» — де Батц Кастльмор д'Артаньян. Жан де Батц, так обычно именовали молодого гасконца, разумеется, не мог знать о той славе, которая ожидает его предка среди миллионов поклонников романов Дюма о приключениях мушкетеров. Но он, вероятно, был знаком с «Мемуарами господина д'Артаньяна», опубликованными в 1700 г. В действительности они были написаны Сандра де Куртилем, который, однако, использовал и подлинные заметки капитана мушкетеров. И подобно тому, как герой «Трех мушкетеров» разительно отличается от своего прообраза, с которым нас познакомил Куртиль, реальный Жан де Батц, возможно, имел мало общего с носящим то же имя руководителем роялистского подполья.

Здесь мы попадаем в целый клубок загадок, распутывать которые, хотя бы частично, можно, лишь двигаясь шаг за шагом в распутывании во многом воображаемой истории жизни барона де Батца. Мы оставили его на пути в столицу из родной Гаскони. В Париже Жану де Батцу удалось добиться зачисления в офицеры. Он был в начале революции уже депутатом Учредительного собрания, потом эмигрировал, но вскоре вернулся во Францию. Известно, что он предоставил Людовику XVI деньги на покрытие расходов роялистского подполья. Не исключено, что они были взяты не только из личных средств барона (он участвовал в различных финансовых спекуляциях), но и являлись субсидиями, полученными от английского правительства. Батц участвовал в провалившейся попытке роялистов отбить Людовика у конвоя, когда короля везли на эшафот.

Установлено с несомненностью, что Батцу удалось подкупить или иным путем привлечь на свою сторону целый ряд чиновников полиции парижского городского управления — Коммуны и администрации тюрьмы, где содержалась королева.

Эти связи позволяли Батцу с легкостью избегать ареста, приказ о котором был отдан властями, более того, обеспечивать содействие официальных лиц в наказании агентов, чем-то вызвавших его неудовольствие, освобождать из-под стражи своих соучастников, заранее узнавать о шагах, предпринимавшихся для его поимки, подготовлять с согласия чинов тюремной администрации, правда, неудавшиеся попытки бегства Марии-Антуанетты. Но значительно более важно установить, стали ли агентами барона лидеры политических партий, влиятельные члены Конвента, что утверждали власти на судебных процессах первой половины 1794 г. Именно от ответа на этот вопрос зависит, является ли знакомая по научным трудам и университетским учебникам картина политической борьбы в период якобинской диктатуры в своей значительной части виртуальной историей.

На пути решения важной исторической загадки, какой является «заговор Батца», стоит не только почти полное отсутствие достоверных источников, но и мотивы отрицания самим бароном впоследствии (включая и время Реставрации Бурбонов) существования такого заговора, хотя, видимо, это противоречило его интересам. Вскоре после 9 термидора Батц опубликовал небольшим тиражом брошюру. Она уже в 1816 г. являлась библиографической редкостью, и даже сам автор не мог найти своего произведения; в начале XX века было известно лишь о двух сохранившихся экземплярах этой брошюры. Сочинение барона называлось «Заговор Батца, или День шестидесяти» (на деле их было пятьдесят семь) — подразумевалась казнь в июне 1794 г. одетых по приказу властей в красные рубахи как «убийцы отечества» людей, считавшихся роялистскими заговорщиками. В их числе были близкие друзья Батца и его возлюбленная, актриса Мари Гранмэзон. Батц писал, что время якобинской диктатуры он провел «в состоянии почти тупой пассивности». Он было решил бежать из Парижа, но не смог бросить в беде арестованных друзей, хотя не осмелился предпринять что-либо для их спасения. Барон скрывался у одного не названного по имени друга. «И в то же время, — уверял Батц, — убийцы представляли меня в качестве нового Протея, принимавшего различные обличил, ускользавшего от надзора властей, проявлявшего самую изумительную активность… Я никак не мог представить себя имеющим такое значение, что от моей персоны зависели судьбы Французской Республики. Я утверждаю, что не принимал никакого участия ни в одном из событий, ни в одном из тех заговоров, вину за организацию которых возлагали на меня». Батц категорически отвергал приписывавшуюся ему роль в подготовке антиправительственных заговоров и восстаний не только в Париже, но и Бордо, Тулоне, Лионе и Марселе. Далее, однако, следуют заявления, которые никак не вяжутся с тем, что безусловно известно о бароне, вне зависимости оттого, что он делал осенью 1793 и в первую половину 1794 г. «Я утверждаю, — писал далее Батц, — для сведения всех тех, кто незнаком со мной, что для меня было бы невозможным быть гражданином Республики, втайне злоумышляя против нее. Искать помощи и покровительства ее законов и использовать их против Республики казалось бы мне низким и трусливым. Я утверждаю, что, находясь во Франции, я не поддерживал никакой переписки, не имел никаких ни прямых, ни косвенных связей с королями, князьями, генералами и министрами, главным агентом которых пытались представить меня Комитеты, ни даже с кем-либо из иностранных эмигрантов». Это изображение бароном себя в качестве лояльного гражданина Республики явно противоречит всему тому, что известно о поведении Батца. Спорным ведь остается не то, был ли или не был Батц связан с роялистским подпольем, а масштабы и само существование заговора, который, по мнению властей, он возглавлял. Но зачем барону было делать эти заявления в брошюре, явно носившей следы испытанного им потрясения от казни друзей и любимой женщины? Ведь легальный въезд во Францию, управлявшуюся теперь термидорианским Конвентом, все равно был для Батца закрыт, а утверждения о неучастии в заговорах против Республики никак не могли прибавить ему авторитета в эмигрантских кругах. Так что, нужно повторить, мотивы этого отрицания остаются непонятными. Следует, однако, добавить, что в отдельных сохранившихся частных письмах барона встречаются свидетельства совсем не похожие на те, которые содержатся в описании им своей активности в брошюре «Заговор Батца…», и совпадающие с оценкой Комитетами его действий. Так, в одном из писем Батц признает свое присутствие в Париже в июне 1794 г., то есть во время формирования заговора, приведшего к перевороту 9 термидора, «с миссией столь важной, что было необходимо посвятить ей всю мою жизнь».

Между прочим, отметим, что Батца совершенно случайно задержали осенью 1795 г., вскоре после подавления войсками термидорианского Конвента под командой молодого генерала Наполеона Бонапарта роялистского восстания. На барона указал властям встретивший его давний знакомый. При аресте Батцу удалось незаметно засунуть в щель компрометирующие его бумаги. Вскоре Батца освободили — то ли власти не интересовали прошлогодние заговоры против правительства Робеспьера, и они, не желая вызывать тени недавнего кровавого прошлого, сделали вид, будто поверили заявлениям барона о его невиновности, то ли предпочли не связываться с человеком, знавшим слишком много. Быть может, помогла чья-то властная и услужливая рука. Батца, освободив из тюрьмы, оставили под присмотром одного жандарма. Вечером того же дня барон бесследно исчез. А еще через три месяца после этого ареста, 9 февраля 1796 г., один из лидеров термидорианцев, Тальен, на заседании Совета пятисот заявил, что Батц держит в руках всю полицию Парижа. Словом, весь этот эпизод никак не свидетельствует против реальности заговора Батца.

Но вернемся из 1796 г. назад, к осени и зиме 1793–1794 г., когда в поле зрения властей впервые попала заговорщическая деятельность барона. Нетрудно понять, просмотрев комплект официального правительственного органа «Монитёр» примерно с ноября 1793 г. и по конец июля 1794 г. включительно, то есть до переворота 9 термидора, какое место занимал в сознании современников заговор «низкорослого барона», «коротышки Батца», как его, пытаясь уязвить, иногда именовали газеты.

Представители Комитетов общественного спасения и общественной безопасности, говоря о заговоре Батца, подчеркивали, что его целью было натравить друг на друга различные группировки революционеров и тем самым подорвать позиции якобинского правительства. Следует только добавить, что если таков был действительно план барона, эти намерения обличают немалую политическую прозорливость. Интересы различных слоев революционного лагеря приходили в противоречие друг с другом. Задачи укрепления военных сил Республики вступали в столкновение с требованиями страдавших от голода низов парижского населения установить и строго соблюдать максимальную цену на хлеб (пресловутый максимум) и повысить уровень заработной платы (в том числе и на мануфактурах, изготовлявших вооружения). Напротив, для имущих слоев деревенского населения максимум был несовместим с безубыточным ведением хозяйства, а для промышленников повышение заработной платы — с нормальным функционированием их предприятий, выполнявших заказы военного ведомства. Все это помножалось на противоборство враждующих группировок, на коррупцию государственного аппарата и муниципальных властей; на убеждение каждой из фракций, что все их соперники — скрытые роялисты и иностранные лазутчики; что нельзя победить иноземных «тиранов», не подавив железной рукой происки их агентов внутри Франции, стремящихся вызвать повсеместно голод и недовольство, подрыв финансов и экономический хаос, не пресекая выдачу планов военных кампаний, измены в армии и флоте, предательскую сдачу неприятелю городов и крепостей.

Но далеко не все в борьбе политических группировок вызывалось объективными причинами — огромную и все растущую роль играло личное соперничество, полное отсутствие каких-либо гарантий безопасности, взаимные подозрения и опасения, что если не опередишь соперника, то сам окажешься его жертвой, страх перед возможностью попасть под колеса набиравшей обороты машины террора. Происходили переходы из фракции во фракцию, союзники в одних вопросах оказывались врагами в других. Атмосфера все более сгущалась от взаимных обвинений, от нависавшей тени действительного или мнимого всеохватывающего иностранного заговора, от гнетущего ужаса, вызывавшегося ударами ножа гильотины.

Разговор об объективных причинах начавшейся осенью 1793 г. острой борьбы между различными фракциями якобинского блока не должен заслонить от нас тот факт, что сильным толчком к развитию разногласия между ними дало так называемое «Дело Ост-Индской компании», точнее, дело о ее расчетах с государством и подлогах, которые были сделаны в интересах компании несколькими подкупленными депутатами Конвента.

25 или 27 сентября 1793 г. состоялась беседа Робеспьера с бывшим секретарем Дантона и влиятельным депутатом Конвента Фабром д'Эглантином. Хотя в отношении Фабра уже тогда ходили слухи о причастности его к политической коррупции, он в это время еще сохранял определенное доверие со стороны Робеспьера, который советовался с ним по сложным финансовым вопросам. Фабр заявил, что глава левых якобинцев и издатель популярной среди санкюлотов газеты «Пер Дюшен» («Отец Дюшен») Жан-Рене Эбер, неустанно призывавший к беспощадной расправе с аристократами, спекулянтами, припрятывающими муку, — агент роялистов. По словам Фабра, Эбер составил план сначала отправить на эшафот еще остающихся в Конвенте единомышленников казненных жирондистов, потом Дантона и, наконец, самого Робеспьера, что позволило бы левым якобинцам, опираясь на вооруженные отряды санкюлотов и своих сторонников в военном министерстве захватить власть. Неизвестно, поверил ли Робеспьер Фабру или счел сообщенное им наветом со стороны дантонистской группировки. Но он сам подозревал, что агентами Питта являются некоторые из левых якобинцев, развернувших кампанию по дехристианизации, которая могла рассорить революционную власть с массой верующих, особенно среди крестьянства. Однако вместе с тем он не хотел в это время вступать в открытый конфликт с городским управлением — Коммуной Парижа, в котором были сильны позиции левых якобинцев и которое возглавлялось их вождем и идеологом Шометтом и его помощником Эбером.

Кроме того, Робеспьер подозревал в предательстве и некоторых дантонистов, особенно Эро де Сешеля в связи с уже упоминавшимся выше «письмом Энена». Видимо, Фабру было Известно о позиции Робеспьера. Поэтому он, потребовав 12 или 13 октября, чтобы его выслушали члены Комитетов, в своем выступлении (в присутствии Робеспьера и Сен-Жюста) обрушился на левых якобинцев, обвинив их в продажности и предательстве, не пощадил при этом и Эро де Сешеля, но не упомянул имени Эбера.

14 ноября 1793 г. депутат Конвента Франсуа Шабо, примыкавший к дантонистам, явился к Робеспьеру с доносом на ряд других депутатов, обвиняя их в финансовых махинациях, включавших фальсификацию декрета Конвента о ликвидации Ост-Индской кампании. Этот бывший монах-капуцин, числившийся недавно среди левых якобинцев, а теперь, разбогатев, примкнувший к дантонистской группировке, действовал явно из страха перед грозящим разоблачением финансовой аферы, за участие в которой могло быть только одно наказание — смерть. Шабо сообщил Робеспьеру, что Батц и его агенты подкупили депутатов Конвента Делоне и Жюльена из Тулузы и передали 100 тысяч франков самому Шабо для вручения дантонисту Фабру д'Эглантину. Батц, по словам Шабо, раздавал взятки левым якобинцам, чтобы те оговаривали депутатов, которых барону не удалось подкупить. В числе агентов Батца, перечисленных Шабо, фигурировали некоторые вожди левых якобинцев, включая Эбера. Сам же Шабо якобы взял 100 тысяч франков только для того, чтобы принести их в качестве доказательства истинности сведений, сообщаемых им в своем доносе. Но как раз как свидетель Шабо не заслуживает особого доверия. Он явно пытался выгородить себя, потопив своих сообщников. В его список агентов Батца были занесены лица (в том числе Эбер), нападавшие на Шабо в Конвенте и Якобинском клубе. Однако проверить утверждения Шабо непросто и в ряде случаев оказывается вообще невозможным. Кроме того, новые доносы Шабо, а он после своего ареста написал их свыше трех десятков на имя Робеспьера, Дантона и Комитета общественного спасения, сохранились лишь частично. Факт тот, что доносы Шабо были приняты Комитетами всерьез, но сделано ли это было потому, что они соответствовали истине или по соображениям политической целесообразности, сказать с уверенностью тоже нельзя. Исследователи колебались между двумя выводами: Шабо в собственных интересах пытался отлечь внимание от финансовой аферы, в которой был замешан, представляя ее в виде мифического заговора, или же налицо было и то и другое.

Робеспьер при встрече с Шабо, как ранее с Фабром, рекомендовал не нападать на патриотов, что соответствовало в тот момент его стремлению не допускать разрыва между различными группировками якобинцев. Совет Робеспьера — сообщить все сведения о заговоре Батца Комитету общественной безопасности — очень не понравился Шабо (так, по крайней мере, он утверждал позднее), поскольку, по его сведениям, этот Комитет почти наполовину состоял из агентов барона. Тем не менее Шабо послушно выполнил этот совет, равносильный приказу. Члены Комитета принуждены были неохотно дать ход делу. Шабо все же не вполне последовал рекомендации Робеспьера «щадить» патриотов. В его показаниях не была открыто названа фамилия Эбера, но можно было легко догадаться об участии в заговоре издателя «Отца Дюшена». Возможно, именно это и решило судьбу Шабо. В своем заявлении Комитету общественной безопасности он сообщил о намеченном назавтра совещании Батца с другими участниками заговора и указал точно дом, где должна была состояться эта встреча, предложив в качестве гарантии правдивости сообщенной информации подвергнуть его аресту. Комитет принял решение об аресте Шабо и еще нескольких скомпрометированных депутатов и финансовых дельцов. Шабо был арестован назавтра утром, а не вечером, как это было условлено с ним. Это было результатом описки в приказе об аресте, или, что более вероятно, желанием помешать ему выступить с разоблачениями в Конвенте. Большинство из лиц, названных Шабо, было арестовано, но некоторым удалось скрыться, особенно в случаях, когда аресты производились муниципальными полицейскими — агентами Батца. Фабр был арестован позднее, в январе 1794 г., когда выявилась его причастность к афере, связанной с фальсификацией декрета о ликвидации Ост-Индской кампании. Сам же Батц, узнав о доносе Шабо, сумел, как всегда, уйти от преследования.

В день ареста Шабо Робеспьер выступил в Конвенте, решительно осудив «жестокую умеренность» (кивок в сторону кантонистов) и «систематические преувеличения лжепатриотов» (намек на организаторов кампании по дехристианизации), оплачиваемых заграницей, которые «насильно толкают повозку революции на гибельный путь». Но Робеспьер прямо не упомянул об обвинениях, выдвинутых Шабо против Эбера.

Начиная со второй половины ноября 1793 г., в декабре и январе 1794 г. в центр выдвинулась резко обострившаяся борьба между эбертистами и дантонистами. Эбер, нападая на Шабо, с негодованием отверг выдвигавшиеся против него обвинения, одновременно пытаясь скрыть от читателей «Отца Дюшена», в чем конкретно они заключались, а потом стал просто замалчивать этот острый вопрос. Но противники Эбера — дантонисты — вовсе не собирались помогать ему придерживаться такой выгодной для него тактики. Вместе с тем в конце декабря выявился отход Робеспьера от поддержки дантонистов, который объяснялся, видимо, опасением вызвать раскол в Комитете общественного спасения, ряд членов которого решительно осуждали вождя «умеренных». После же ареста дантониста Фабра Робеспьер пришел к убеждению, что обе фракции — и дантонисты, и эбертисты — являются врагами и агентами заграницы.

В декабре 1793 г. начала выходить газета «Старый кордельер», издававшаяся Камилем Демуленом, в прошлом близким другом Робеспьера, а теперь ставшего приверженцем Дантона и его сторонников. «Старый кордельер» требовал осуждения дехристианизации, прекращения революционного террора, восстановления свободы печати. Эбертистов Демулен именовал «санкюлотами Питта».

В пятом номере, появившемся в продаже 5 января 1794 г. (хотя он был помечен 25 декабря предшествующего года), повторялись утверждения Шабо о связях Эбера с Батцем, о том, что он встречался со своей бывшей знакомой, графиней де Рошуар, — агентом барона и получил от нее деньги на организацию попытки бегства Марии-Антуанетты. Надо заметить, многие современники сомневались в искренности политических убеждений Эбера. Достаточно сказать, что наряду с изданием «Отца Дюшена», с его подделкой под народный говор и яростными обличениями аристократов и спекулянтов Эбер с 1791 г. издавал еще одну газету — «Журналь дю суар» и брошюры, в которых совершенно отсутствовали и плебейский жаргон, и брань, и нападки на всех, кто, по выражению эбертистов, не доказал, что его бы повесили в случае победы контрреволюции. Не был ли придуманный Эбером образ печника-санкюлота папаши Дюшена, приносивший его создателю немалые денежные доходы и политическое влияние, лишь маской, прикрывавшей подлинное лицо его автора? Впрочем, такие вопросы было совсем не безопасно задавать зимой 1793–1794 года.

Демулен, чувствовавший за собой поддержку дантонистской группировки, мог не только задавать подобные вопросы, но и дать на них недвусмысленный ответ, называя Эбера скрытым врагом Республики. Со своей стороны, Эбер, понявший после выхода пятого номера «Старого кордельера» в начале января, что Демулен основывается в своих выпадах на показаниях Шабо, обрушился на того с обличениями в коррупции, но обходил утверждения, что он, Эбер, является агентом Питта. Масса читателей «Отца Дюшена» не должна была узнать, что такое обвинение было брошено вне зависимости от того, сколь убедительны ни были негодующие опровержения Эбера резких нападок Демулена. Правда, в одном случае Эбер попытался опровергнуть значение конкретного факта, который должен был, по мысли Демулена, свидетельствовать о связи издателя «Отца Дюшена» с заговорщиками. В изданной тогда брошюре «Жан-Рене Эбер, автор „Отца Дюшена“ — Камилю Демулену», в которой пространно опровергалось обвинение, что Эбер в юности совершил мелкую кражу, содержались такие строки: «Ты простер свое злодейство до того, что обвиняешь меня в связи с некой старой греховодницей Рошуар, которая была послана ко мне интриганами, подобными тебе, чтобы подкупить меня, и которую я прогонял несколько раз». Это странные слова, их смысл заключался в том, чтобы как-то объяснить ставшие известными встречи Эбера с вражеской шпионкой — его давней знакомой, графиней де Рошуар, о которых он своевременно не известил полицейские власти. В целом же тактики замалчивания обвинения о связи с Батцем и его агентами Эбер придерживался до самого конца, то есть до марта, когда он и другие лидеры левых якобинцев были арестованы и гильотинированы по приговору Революционного трибунала.

Нужно отметить, что еще 5 февраля Робеспьер произнес речь, в которой особо предостерегал против ультрареволюционеров, компрометирующих себя связями с контрреволюцией. Во второй половине февраля Робеспьер заболел, за 21 день — с 19 февраля по 12 марта — он лишь один раз присутствовал на заседании Комитета общественного спасения. В последние дни своей болезни Робеспьер написал текст выступления, в котором высказывал убеждение, что барон Батц является закулисным главой подготовлявшегося эбертистами восстания (рукопись была найдена в бумагах Робеспьера после переворота 9 термидора). Тон этой речи, относительно благожелательный в отношении Шабо, свидетельствовал об убеждении Робеспьера, что обвинения, которые выдвигал арестованный депутат против Эбера, не были ложными. 13 марта, на следующий день после появления Робеспьера в Комитете общественного спасения, его верный приверженец Сен-Жюст в своем докладе Конвенту заявил, что заговор против Республики имеет два ответвления, что «фракция снисходительных, желающая спасти преступников, и иностранная фракция, которая горланит, потому что она не может действовать иначе, не разоблачая себя… сближаются, чтобы удушить свободу». Дантонисты в это время стремились не только нанести удар по своим врагам — эбертистам, но и обвинить Комитеты в потворстве левоякобинской группировке, поддерживавшей связи с неприятелем. В тот же день, 13 марта, генерал Вестерман, близкий к дантонистам, явился к общественному обвинителю — прокурору Революционного трибунала Фукье-Тенвилю и сделал заявление, что ему стало известно о намерении эбертистов поднять восстание против правительства. Комитеты, не медля более ни часу, приняли решение об аресте Эбера и его единомышленников. Но не все вожди левоякобинской группировки попали в проскрипционный список. Такие ее лидеры, как Шометт или мэр Парижа Паш были пощажены, вероятно, из опасения спровоцировать выступление отрядов вооруженных санкюлотов — революционной армии. Потом они были арестованы один за другим и в большинстве кончили жизнь на эшафоте в ту же весну и лето 1794 г. Чтобы устранение левоякобинской группировки не было использовано дантонистами, Комитеты обрушились на «снисходительных». Вслед за казнью 24 марта эбертистов настала очередь Дантона, Демулена и их друзей. После краткой комедии судебного разбирательства они 5 апреля погибли на гильотине.

И у эбертистов, и у дантонистов были какие-то контакты с Батцем. Особенно у левых якобинцев и их идеолога Эбера. Необъяснимо лишь, с какой целью общественный обвинитель Фукье-Тенвиль, инкриминируя обвиняемым любые, в том числе и явно вымышленные преступные планы и действия, опускал имевшиеся в его распоряжении данные о связи обвиняемых с тщетно разыскиваемым бароном. Пусть первоначально причиной было нежелание Робеспьера запятнать честь революционного лагеря и сыграть на руку тому же Батцу, стремившемуся натравить одну группировку революционеров на другую. В марте и апреле, когда некоторых бывших известных руководителей якобинцев обвиняли во всех мыслимых и немыслимых изменах, ссылки на связи именно с этими, а не другими вражескими заговорщиками вряд ли могли что-либо изменить в общей картине. Остаются неясными мотивы поведения не только руководителей Комитета общественного спасения, особенно Робеспьера и Сен-Жюста, но и общественного обвинителя Фукье-Тенвиля, в марте-апреле 1794 г. предпочитавших не затрагивать вопрос о роли Батца. Нет ответа и на вопросы: был ли в действительности Эбер агентом Батца и был ли сам барон действительно главой разветвленного роялистского заговора. А от решения этой загадки зависит, не является ли традиционное представление об острой политической борьбе внутри якобинского блока в первые месяцы 1794 г. в значительной своей части виртуальной историей.

Попыткой ответить на вопрос о подлинной роли Эбера и в связи с этим выявить действительную подоплеку важных событий революционного времени является изданное в 1983 г. исследование французской писательницы и историка (она русского происхождения, дочь генерала Деникина) М. Грей «Отец Дюшен — агент роялистов». Еще в дореволюционные годы Эбер был знаком с двумя аристократками, игравшими впоследствии значительную роль в роялистском подполье, — уже упоминавшейся графиней Рошуар и англичанкой Аткинс, о которой будет сказано ниже. Встречавшиеся в его статьях в 1792 г. и первой половине 1793 г. заявления, что лучше уж монархия, чем власть жирондистов, его кампания по дискредитации наиболее компетентных генералов и тому подобные факты вполне могут быть истолкованы не как борьба против изменников из рядов буржуазии, пробравшихся к власти, не как плебейская линия в революции, а как скрытое стремление подорвать Республику.

К зиме и ранней весне 1793 г. относится, по мнению М. Грей, знакомство помощника прокурора Коммуны Эбера с Жаном Батцем, который в это время преследовал две взаимодополнявшие цели — во-первых, организацию бегства Марии-Антуанетты и дофина и, во-вторых, разжигание борьбы между различными якобинскими группировками. Крайняя враждебность Эбера к жирондистам это не критика из санкюлотского лагеря, а проведение линии Батца. Барон подозревал жирондистских лидеров в стремлении учредить конституционную монархию во главе с герцогом Филиппом Орлеанским в обход дофина, являвшегося законным наследником престола.

Но ведь нет прямых доказательств даже того, что Эбер и Батц вообще были знакомы друг с другом. М. Грей пытается возместить отсутствие таких доказательств перечислением знакомых Эбера — депутатов Конвента, финансистов, роялистских агентов, о которых сохранились свидетельства, что они посещали барона. Однако такие встречи еще ни о чем не говорят: все эти лица числились до поры до времени убежденными республиканцами и могли быть связаны с Эбером общими финансовыми проектами или даже обсуждением различных вопросов революционной политики, приверженность которой они неоднократно декларировали. Не доказывают наличие контактов с бароном даже связи Эбера с рядом лиц из числа служащих Коммуны, тюремной администрации и жандармов. Эти люди ведь были его подчиненными, и их связи могли быть просто обычными служебными отношениями. Эбер неоднократно посещал в тюрьме королеву, но это опять-таки, по крайней мере, формально, было осуществлением поручения Коммуны или просто исполнением служебных обязанностей. Попытки же Эбера в августе 1793 г. добиться назначения на пост министра внутренних дел, вопреки мнению М. Грей, могут быть объяснены без предположения о том, что они были следствием подстрекательства со стороны роялистской агентуры в лице графини Рошуар. Куда проще объяснить эти домогательства Эбера стремлением заполучить влиятельный пост в интересах своей фракции, следствием политических амбиций или попросту карьеризмом. Синхронность же требований, выдвигавшихся в газете «Отец Дюшен», и проектов Батца также доказывают, что планы ультрареволюционеров не раз совпадали с намерениями роялистского подполья в борьбе против республиканского правительства.

М. Грей приводит довольно сомнительные свидетельства, что Эбер за взятки организовывал проникновение к королеве роялистских заговорщиков, подготовлявших ее бегство. Ругательства на страницах «Отца Дюшена» по адресу «австрийской тигрицы», предостережения, что около тюрьмы толкаются какие-то подозрительные личности, являлись, мол, методом маскировки, способом заранее отвести от себя подозрения. План эбертистов провести демонстрацию санкюлотов утром 3 сентября 1793 г. для подачи петиции об обеспечении хлебом имел целью в случае, если бы бегство Марии-Антуанетты, намеченное на этот день, увенчалось успехом, затруднить преследование беглецов. Когда стало ясным, что попытка бегства не удалась, выступление было поспешно отменено. Эта «синхронизация» не объясняет, почему тем не менее выступления санкюлотов все же состоялись 4 и 5 сентября. Во время суда над Марией-Антуанеттой в октябре Эбер сделал, по гипотезе М. Грей, последнюю попытку спасти королеву — при допросе он выдвигал недостойные и только позорившие Революционный трибунал обвинения ее в кровосмесительной связи с собственным малолетним сыном. Два проницательных политика — Робеспьер во время процесса и Наполеон два десятилетия спустя — видели в этих обвинениях попытку вызвать взрыв сочувствия к подсудимой.

В декабре, как считает М. Грей, Эбер понял, что Батц был готов пожертвовать им, как пешкой в сложной игре, и попытался осуществить собственный план похищения дофина и провозглашения его конституционным монархом, во время малолетства которого регентом должен был стать автор «Отца Дюшена» (это должно было, по его мысли, создать условия и для улучшения положения санкюлотов, ухудшавшегося с каждым днем). После ареста и казни Эбера Комитеты изображали его как скрытого приверженца монархии. Интересно, что эту оценку разделял роялистский шпионский центр «Парижское агентство», глава которого д'Антрег в своих бюллетенях повторял правительственную версию. Отчасти это могло быть вызвано тем, что роялистские агенты пересказывали содержание бумаг Комитетов, с которыми они имели возможность знакомиться. Но главным была враждебность роялистов, сторонников восстановления абсолютизма, к любым проектам учреждения конституционной монархии.

Взгляды М. Грей разделяют и некоторые другие историки. Множатся подобные же или еще более экстравагантные гипотезы, отвергаемые — но без должного опровержения — академической историографией. Например, теория «раздвоения» Батца. Согласно этой теории, гасконец Жан Батц, избранный в 1789 г. в Генеральные штаты, которые объявили себя Учредительным собранием, удачливый финансовый спекулянт, «коротышка-барон» и Батц, руководитель разветвленного роялистского заговора, разные лица. Первый Батц эмигрировал в начале 1792 г. в Голландию, где стал адъютантом принца Оранского, выполняя различные его поручения. Именно он являлся автором мемуаров и других материалов после падения Наполеона и Реставрации Бурбонов. Однако ничто не доказывает, что этот Батц прибыл летом 1792 г. во Францию и вступил в контакт с королем. В тетради, куда Людовик XVI заносил денежные счета, имеется запись: «Возвращение и безупречное поведение г-на де Батца, которому я должен 512 ООО ливров». Этим псевдо-Батцем был ирландец граф Джеймс Луис Райс. Он выбрал себе псевдоним «барон де Бат» по названию английского курортного города Бата, где он дрался на дуэли с братом любовницы Людовика XV мадам Дюбарри, которую ненавидела Мария-Антуанетта. Спутать произношение и написание фамилии «Bath» и «Batz» было совсем нетрудно. Райс был тесно связан с влиятельной ирландской католической колонией во Франции и придворными сферами в дореволюционные годы. Именно Райс пытался отбить у стражи короля, когда его везли на гильотину, организовать бегство Марии-Антуанетты в графство Корк в Ирландии, он выступал инициатором аферы с ликвидацией Ост-Индской кампании, имевшей столь большие последствия, руководил деятельностью роялистского подполья в весенние и летние месяцы 1794 г., предшествующие 9 термидора. После казни своих сообщников Райс вернулся в Ирландию, где, по имеющимся сведениям, скончался в том же году. Лица, знакомые с Райсом, не знали барона де Батца и поэтому при допросах не могли сообщить властям об этой, возможно непреднамеренно возникшей подмене. Путаница в правописании фамилии неуловимого барона увеличивалась еще и оттого, что в заявлениях властей о нем она транскрибировалась по-разному. (Неизвестно, была ли такая неразбериха следствием недостаточной информации, ошибок или сознательных попыток со стороны агентов барона в аппарате власти затруднить поимку заговорщика.)

Она, возможно, стала причиной еще одного необъяснимого эпизода в истории Франции того времени. Фамилию Райса — «Rice» французы читали как Ри — «Ris». В 1800 г., в начале периода Консульства, неизвестные лица в гусарских мундирах похитили сенатора Клемана де Ри (Clement de Ris). Ему угрожали пытками и вели переговоры о выкупе. Потом неожиданно пленнику вернули свободу. Быть может, причиной этого непонятного происшествия было то, что министр полиции Наполеона Жозеф Фуше спутал Клемана де Ри с Джеймсом Райсом и хотел выведать у него, где находится официально уже пять лет числящийся умершим, а на деле возможно похищенный из заключения дофин, сын Людовика XVI. (Этот таинственный эпизод был использован Бальзаком в его романе «Темное дело».) После возвращения Райса в Шотландию в 1795 г. в Париже появляется подлинный барон Батц, подвергшийся, как мы помним, кратковременному аресту в дни неудавшегося роялистского восстания. Большинство историков проходит мимо гипотезы, отождествляющей Райса и Батца, из-за недостаточной ее обоснованности (она действительно не отвечает на ряд напрашивающихся вопросов), а некоторые — из-за приверженности другим концепциям ряда узловых событий Французской революции.

Авторы теории, выявляющие контакты Эбера с роялистским подпольем, не доказали ее. Но доказали они достаточно, чтобы считать их интерпретацию политической истории осени 1793 г. и зимы 1794 г. одной из подлежащих об-суждению версий этой истории. Тем не менее появляется немало работ, игнорирующих весь материал, содержащийся в доносе Шабо, в обвинениях Демулена, связывающих эбертистов с действиями барона Батца и его агентов, среди которых были и некоторые лидеры левых якобинцев. Повторение этих обвинений и выдвижение новых на процессе Эбера и его единомышленников в Революционном трибунале эти историки считают просто измышлениями властей, старавшихся очернить побежденных противников в глазах санкюлотов. Примером может служить работа американского историка М. Славина «Эбертистов на гильотину. Анатомия заговора в революционной Франции» (Батон Руж и Лос-Анджелес, 1994). Автор привлекает новые источники, свежий материал, но ухитрился не заметить ни одной работы, исследующей отношения между эбертистами и бароном Батцем. Книги М. Грей и М. Славина излагают две взаимоисключающие версии событий 1793–1794 годов, одна из которых наверняка, а возможно, и обе, носят виртуальный характер.

Судьба «волчонка»

За три с лишним месяца, отделявшие казнь дантонистов от 9 термидора, террор приобретал все более широкие размеры. Были введены упрощенные формы судопроизводства, сводившие рассмотрение дел в Революционном трибунале к простой и быстрой формальности — не требовалось фактически представления никаких доказательств виновности подсудимых. Перестали обращать внимание даже на правдоподобность выдвигавшихся обвинений, носивших порой характер зловещего абсурда. Например, член Конвента Осселен, арестованный еще в ноябре 1793 г. за покровительство одному вернувшемуся эмигранту и находившийся с тех пор под стражей, был гильотинирован за участие в заговоре с целью перебить членов обоих Комитетов, вырвать у убитых сердца, зажарить их и съесть! Людей судили скопом, по несколько десятков человек одновременно и немедленно посылали на эшафот.

За семь недель, от 10 июня до 27 июля 1794 г., Революционный трибунал отправил на казнь столько же людей, сколько за 14 предшествующих месяцев. Инстинкт самосохранения многих людей, так или иначе причастных к политическим событиям, побуждал их не склоняться покорно перед волей власть имущих, что было целью террора, а, наоборот, искать спасения от близкой гибели подготовкой низвержения правившей робеспьеристской фракции. Создавалась почва для объединения лиц, придерживавшихся различных воззрений. А сам народ столицы все более откровенно стал выражать отвращение палачам и сочувствие жертвам, которые в бесконечном ряду сменяли друг друга под ножом гильотины. Среди населения даже ходил слух, что в Комитете общественного спасения сидит агент Батца, подстрекающий ко все новым казням, чтобы вызвать ненависть против Республики. Все это вполне отвечало планам барона или, по крайней мере, приписываемым ему намерениям.

Имя Батца было у все на устах. В конце февраля и в марте попытки властей замолчать обвинения против эбертистов и дантонистов, что они связаны с бароном, сменились другой крайностью — попыткой объявить, что все подлинные или мнимые заговоры контрреволюционного подполья направляются Батцем. 22 апреля 1794 г. Комитет общественной безопасности, действуя по прямому указанию Комитета общественного спасения, направил категорический приказ общественному обвинителю Фукье-Тенвилю удвоить усилия для поимки заговорщика, стремящегося по поручению вражеских держав уничтожить Республику. «Мы желаем любой ценой поимки этого злодея», — говорилось в предписании прокурору Революционного трибунала. Во время допросов арестованным следовало обещать помилование и деньги за сообщение сведений, которые могли бы привести к аресту барона. А вечером того же дня, 22 апреля, секретарь Комитета общественного спасения, агент Батца Сенар поспешил сообщить своему шефу о возрастающей опасности. При этом Сенар был далеко не единственным лицом, связанным с Батцем, среди служащих Комитетов и городского управления Парижа, которые занимались розыском главы «иностранного заговора». О роли Батца говорили с трибуны Конвента. 14 июня член Комитета общественной безопасности Э. Лакост в своем докладе Конвенту заявил, что фракции Эбера и Дантона «были двумя ветвями заговора, верховным главой которого был некий барон де Батц, бывший депутат Законодательного собрания, спекулянт и фальшивомонетчик». Докладчик подчеркнул, что Батц направлял «самые черные покушения королей против человечества».

Доклад Лакоста был прочитан, когда ряд членов Комитетов общественного спасения и общественной безопасности превратились уже во врагов Робеспьера и когда начал формироваться заговор, приведший к 9 термидора. Это происходило на фоне нагнетавшихся слухов о «заговоре Батца», иногда даже сопровождавшихся намеками, что злодей не пойман, так как у него находятся могущественные покровители, включая самого Робеспьера. И если история складывания разношерстного политического блока, приведшего к термидорианскому перевороту, подробно описана, связь заговора, подготовленного термидорианцами, с «заговором Батца» остается невыясненной. А это, возможно, придает традиционной версии подготовки 9 термидора характер виртуальной истории.

Наряду с предысторией термидорианского переворота был еще один эпизод в цепи событий этого времени, от того или иного истолкования которого немало меняется в понимании политической истории революционной эпохи.

Значение этого эпизода, в основу которого легли драматические события, очень по-разному оценивается консервативными и радикальными течениями мировой исторической науки.

Консервативные историки большей частью подчеркивают, иногда даже чрезмерно его значение, радикальные едва лишь упоминают его как одно из происшествий революционного времени. В отечественной историографии, вполне солидаризовавшейся в этом случае с западными радикальными и социалистическими историками, было принято ссылаться на него как на пример мелкотемья, внимания к пустякам, уводящего от рассмотрения узловых проблем экономической истории и классовой борьбы. Признание важности этой проблемы консервативными историками не исключает разногласия в их среде между сторонниками и противниками традиционного отображения событий, о которых пойдет речь. Чтобы не интриговать читателя, укажем, что имеется в виду вопрос о судьбе дофина (наследника престола) сына Людовика XVI и Марии-Антуанетты Шарля Луи герцога Нормандского, которому ко времени казни его родителей было восемь лет.

Виртуальная история может быть разного значения. Она может касаться важных исторических событий, но отличаться от реальной версии этих событий освещением деталей, мало что менявшим в общей картине. А бывает и напротив, что речь идет о подобных деталях или малозначительных фактах вообще, но их виртуальная версия имеет фундаментальное значение для понимания хода событий большого исторического масштаба. Так, вопрос о судьбе сына свергнутого с престола и казненного монарха может в зависимости от конкретных обстоятельств иметь или не иметь значения для понимания крупномасштабных событий, какое бы эмоциональное воздействие ни оказывало знакомство с этим сюжетом. Вопрос о судьбе дофина такое значение, бесспорно, имел.

Надо помнить, что Французской революции ко времени казни короля и королевы было всего четыре года. Когда она началась, убежденных республиканцев можно было пересчитать по пальцам и к их числу не принадлежало подавляющее большинство политиков, выступавших на политической авансцене в 1793 и 1794 годах. Превращение политических идеалов Просвещения, получивших широкое распространение, убеждения, что новый строй должен соответствовать природе человека, в идеологию, одобряющую ради этой цели революционное насилие и санкционирующую террор, отнюдь не было всеобщим. Недаром почти все из духовных вождей Просвещения, которые дожили до революции, оказались в рядах эмиграции. Конечно, за годы революции политическое развитие народных масс, получение частью крестьянства конфискованных дворянских земель, отмена законов, стеснявших свободу предпринимательства, многое изменили в сознании населения. Но убеждение в прочности нового режима было далеко не преобладающим, а кровавый террор, хотя и загонял эти сомнения вглубь сознания, но они продолжали существовать и оказывать воздействие на поведение миллионов французов. К тому же у современников не было перед глазами исторического примера революций в недавнем прошлом, которые не закончились бы реставрацией монархии. Исключением являлась американская Республика, но она также насчитывала менее двух десятилетий, ее дальнейшая судьба казалась для европейцев далеко еще не ясной, да и то, что происходило в Новом Свете, представлялось совершенно не пригодным для сравнения с обстановкой в Европе.

Слишком много народа смирилось с Республикой в том ее обличии, в котором она предстала во время правления якобинцев, но было приверженцами ее лишь на словах, чтобы не попасть в списки контрреволюционеров и подозрительных. Все это приводило к тому, что перспектива реставрации монархии во Франции казалась отнюдь не исключенной даже в ближайшем будущем. И в этих условиях «законный» король в лице малолетнего дофина обещал партии, которая овладеет им, длительную легитимизацию ее власти в форме регентства при несовершеннолетнем монархе. Кроме того, такая перспектива особенно устраивала конституционных монархистов, поскольку она уничтожала бы надежды находившихся в эмиграции братьев короля — графа Парижского и графа д'Артуа (правивших потом в период Реставрации под именами Людовика XVIII и Карла X) — полностью восстановить королевский абсолютизм. Но вне зависимости от политического значения, который имел вопрос о судьбе дофина в XVIII и начале XIX веков, интерес к нему на протяжении двух столетий сохраняла и сама нераскрытая «тайна Тампля». На эту тему опубликовано более 600 монографий, не считая бесчисленного количества статей в научных и популярных периодических изданиях. Многие из них содержат версии, лишенные всякого правдоподобия. Но не все.

Политические группировки, столкнувшиеся в годы революции в ожесточенной борьбе, не переставая обвиняли друг друга в стремлении возвратиться к дореволюционному, старому режиму. Конституционных монархистов подозревали в подготовке воцарения представителя младшей линии Бурбонов, герцога Филиппа Орлеанского. В том же подозревали дантонистов. Как мы знаем, левым якобинцам инкриминировали тайный умысел установить регентство при возведенном на престол дофине. В подобном же намерении потом стали обвинять Робеспьера, а также в том, что он собирался жениться на старшей сестре дофина Марии-Терезе (будущей герцогине Ангулемской), как и ее брат, содержавшейся в тюрьме Тампль. Наличие таких же замыслов вменяли в вину и другим политикам во время террора. (Позднее один из видных деятелей того времени, Камбасерес, ставший имперским канцлером в правление Наполеона, уверял: «Они все желали на ней жениться, начиная с Робеспьера».) И, главное, многие таким слухам верили. 9 термидора ярый враг Робеспьера член Конвента Леонар Бурдон сумел убедить вооруженный отряд секции Гравилье, шедший на помощь робеспьеристам, укрывшимся в Ратуше, что Робеспьер рассчитывает уничтожить Республику и жениться на дочери казненного короля. Колонна после этого вместо помощи робеспьеристам сыграла большую роль в штурме Ратуши и пленении Робеспьера и его сторонников. Между прочим, обвинения Робеспьера в скрытом роялизме вполне совмещались тогда с обвинением его в Конвенте в желании стать «новым Кромвелем» (Сен-Жюст действительно считал целесообразным наделение его диктаторской властью).

Поскольку обвинения, о которых шла речь, постепенно приобретали всю большую известность, власти, к какой бы фракции они ни принадлежали на том или ином этапе революции, принимали самые строгие меры, чтобы не допустить увоза дофина, а также его сестры из Тампля. Принималось в расчет, что они, помимо всего прочего, являлись важными заложниками, которых можно было обменять на республиканцев, содержащихся в плену у неприятельских держав.

В качестве воспитателя Шарля-Луи был назначен сапожник Антуан Симон, считавшийся убежденным республиканцем, который должен был привить такие же взгляды «волчонку», как прозвал его Эбер, или «сыну Капета» (Людовика XVI, потомка династии Капетингов), как дофина именовали в официальных бумагах. О том, как Симон относился к ребенку, имеются противоречивые сведения. В роялистских кругах утверждали, что обращение было самым жестоким, если не бесчеловечным. С другой стороны, сохранились денежные счета за игрушки и птиц, купленных Симоном для его подопечного, за стирку белья, имеются сведения, что жена «воспитателя» Мария-Жанна Симон привязалась к мальчику. Некоторые высказывания Марии-Терезы как будто говорят о том, что она дружелюбно относилась к супругам Симон.

Существуют основания предполагать сотрудничество Симона с роялистским подпольем и иностранными разведками (сведения об этом были обнаружены в последнее время в испанских архивах). В донесении одного из разведчиков, полученном министром иностранных дел Годоем, от 5 марта 1794 г. говорилось: «Уже давно Симон — один из наших людей. И он детально информирует нас о том, что происходит, в чем Ваше Превосходительство могло убедиться на протяжении ряда месяцев». В донесении подробно перечисляются услуги, оказанные Симоном (как до, так и после его отставки с поста воспитателя дофина, о которой еще пойдет речь ниже). Очевидно, это материалы, восходящие к «Парижскому агентству». Не обошлось и без просто фальшивок. В 1923 г. был опубликован явно подложный отчет Симона, якобы направленный 19 января 1784 г. в Вену и Ватикан о бегстве дофина.

Тщательная охрана Тампля только поощряла слухи, что власти опасаются похищения дофина. Летом и осенью 1793 г. барон Батц предпринимал неудачные попытки организации бегства королевы и ее сына. Начиная с октября того же года, аналогичные планы строил один из участников «Парижского агентства» Франсуа Николя Сурда, в прошлом глава полиции в одном из провинциальных городов, а впоследствии судебный чиновник во времена Консульства и империи. Его активность породила резкую критику со стороны другого руководителя шпионского центра, аббата Андре Шарля Бротье, который уже после термидорианского переворота сообщал в ноябре 1794 г., что Сурда находится в плену «тысячи химер».

В январе 1794 г. произошло изменение в системе наблюдения за надежностью содержания дофина в Тампле. 5 января подал в отставку Симон. Он оставил свой хорошо оплачиваемый служебный пост из-за принятия Генеральным советом Коммуны постановления, запрещавшего совмещение членства в совете и оплачиваемых должностей в административном аппарате Коммуны, которому была подведомственна тюрьма Тампль. Предложение сделать исключение для Симона не прошло, чем и было вызвано сложение им своих обязанностей «воспитателя». 16 января Комитет общественного спасения предписал возложить наблюдение за содержанием дофина на четырех членов Генерального совета Коммуны, сменяемых каждые сутки. 19 января Симон окончательно покинул Тампль.

Одновременно спешно проводилась работа по переоборудованию и изоляции помещения на втором этаже, куда дофин и был заключен без права допуска к нему кого-либо, не имевшего на то специального разрешения. В течение последующего полугода никто во вне не знал чего-либо определенного о его участи. Однако возможность подмены и увоза дофина, даже если заранее в тюрьме был тайно помещен его двойник, призванный сыграть роль Шарля-Луи, представляется маловероятной в промежуток времени между отставкой Симона и окончательным его уходом из Тампля. До 31 января продолжался ремонт помещений, в котором участвовали работники, хорошо знавшие дофина в лицо. Они заметили бы подмену. Каждый вечер со времени отбытия Симона дофина посещали четыре дежурных комиссара Коммуны, которые разговаривали с ним. С 19 по 30 января 44 комиссара видели дофина, все они, за исключением троих, знали «маленького Капета» в лицо, часто встречали его ранее в Тампле. Посещения комиссаров как будто опровергают утверждение многих историков, что дофин был «замурован» в его комнате. В нее можно было входить через прихожую. Правда, историк Л. Астье обнаружил план второго этажа, выполненный в 1796 г. Из него следует, что вход через прихожую был закрыт, так как на его месте была сложена печка, внизу которой была проделана форточка, остававшаяся единственной связью с внешним миром.

Очень показательное происшествие произошло в июле, ранним утром 10 термидора. Арестованного 9 термидора по решению Конвента Робеспьера и его ближайших сподвижников освободили вооруженные отряды некоторых парижских секций. Робеспьеристы укрылись в здании городского управления, войска Конвента ворвались в Ратушу, был дорог каждый солдат. Чаша весов склонилась в пользу термидорианцев, но участники переворота далеко не были уверены в своей победе, а ведь поражение, как понимал каждый из участников, было бы равносильно тому, чтобы через несколько часов попасть под нож гильотины. И как раз в эти напряженные до крайности часы один из главных руководителей термидорианцев, Баррас берет отряд в 200 человек и в сопровождении нескольких депутатов Конвента отправляется в Тампль для укрепления находившейся там стражи — на случай, если противник захочет заполучить в свои руки дофина. Очевидно, что Баррас считал возможным со стороны робеспьеристов попытку разыграть эту карту в политической игре и придавал важное значение тому, чтобы такая попытка сорвалась Быть может, он опасался и того, что воцарившейся неразберихой попробует воспользоваться и роялистская агентура для увоза ребенка.

Баррас и другие депутаты лично заглянули в камеры, где содержались дофин и его сестра. Одним из сопровождавших его дежурных был некто Лорине, который присутствовал полгода назад, 19 января, при передаче Симоном дофина его новым попечителям. Если бы он увидел вместо дофина другого ребенка, он несомненно сообщил бы об этом. Барраса сопровождал также депутат Конвента Гупило де Фонтене, который ранее был членом Законодательного собрания и видел дофина, когда 10 августа 1792 г. была свергнута монархия и королевская семья укрылась в помещении собрания. Конечно, можно допустить, что он внимательно не разглядел мальчика и не узнал его через два года. Но это вряд ли правдоподобно, если учесть всеобщее внимание, которое было приковано к дофину. Гупило де Фонтене еще раз видел дофина через два месяца, 7 брюмера (28 октября). От него не последовало никаких заявлений, что увиденный им ребенок не дофин. Но, может, он сообщил о том по секрету только одному Баррасу?

Нам известно о подобном заявлении со слов родственников этого депутата, сообщивших об этом через много десятилетий после революции. Другие депутаты, посещавшие дофина 10 термидора и позднее, подтверждали, что видели при этих встречах одного и того же мальчика. Непрерывная цепь показаний как будто доказывает, что с конца августа 1794 г. и до 25 февраля 1795 г. в Тампле находился тот же ребенок.

В 1840 г. маркиза Бролье-Солари, бывшая придворная дама Марии-Антуанетты, засвидетельствовала перед нотариусом, что зимой 1803 г. при беседе ее мужа с Баррасом бывший директор негодующе воскликнул по адресу Наполеона: «Я еще доживу до того, чтобы увидеть повешенным этого корсиканского злодея! Он проявил неблагодарность ко мне и выслал меня из страны за то, что я сделал его тем, чем он стал. Но он не преуспеет в своих преступных планах, так как существует сын Людовика XVI». Если дофин был жив, Баррас, как мы убедимся ниже, мог знать об этом. Но столь же возможно и другое: Баррас ненавидел Наполеона, который отплатил ему черной неблагодарностью, свергнув власть Директории во время переворота 18 брюмера 1799 г. Так что слова Барраса очень напоминают бессильные угрозы, а утверждение о похищении дофина — вымысел с целью подкрепить эти угрозы. Впрочем, к роли Барраса в возможном увозе дофина из Тампля нам еще придется возвращаться и впредь.

Возможность бегства Шарля-Луи неоднократно обсуждалась в политических кругах после термидорианского переворота. Вопрос о его судьбе затрагивался в мирных переговорах между Францией и некоторыми державами неприятельской коалиции, особенно с Пруссией, а также Испанией, где, как и во Франции до революции, правила одна из ветвей династии Бурбонов.

Предположить же, что похищение дофина произошло когда-то в конце 1793 г. или первой половине 1794 г. (вероятнее всего в последние дни пребывания Симона в Тампле, между 4 и 19 января), значит, допустить, что никто в последующий год или полтора из дежурных комиссаров Конвента и тюремных служащих всех рангов, идя на смертельный риск, не сообщил, что под видом дофина содержится другой ребенок.

В июне 1795 г. дофин умер, подточенный золотухой и туберкулезом, от которых до революции скончался его старший брат, и тяжелой тюремной обстановкой. В официальных отчетах о причинах и обстоятельствах смерти Шарля-Луи имеется (точнее, при желании можно вычитать) немало противоречий и как будто нарочито двусмысленных утверждений. Например, медицинское заключение было подписано четырьмя врачами, двое из которых, по всем данным, еще до революции имели случай видеть умершего мальчика. Но в заключении осторожно говорится лишь о том, что медикам был продемонстрирован мертвый ребенок и заявлено, что это труп «сына Капета». Такую формулировку можно счесть и за простую констатацию факта и, напротив, за многозначительную оговорку, что врачи не касаются вопроса, кем был скончавшийся ребенок, и что ими зафиксированы только результаты вскрытия его тела. Это не укрылось от внимания иностранных дипломатов. Австрийский канцлер Тугут, который мог опираться не только на опубликованные документы, но и на донесения разветвленной секретной службы венского двора, писал: «По правде говоря, нет никакой безусловной уверенности в смерти сына Людовика XVI. Его кончина пока не подтверждена никакими доказательствами, не считая объявления в „Монитёре“ и, самое большее, официальным протоколом, составленным по приказанию разбойников из Конвента и людьми, чьи показания основаны на том, что им представили тело мертвого ребенка, который, как их заверили, является сыном Людовика XVI». Тугут полагал, что с целью обескуражить роялистов и облегчить мир с Испанией члены Конвента «могли счесть соответствующим их интересам объявить о его смерти и сохранить в неизвестном и надежном месте такого ценного заложника в качестве последнего ресурса на случай опасности, которая может им угрожать при изменении обстоятельств».

За неделю до смерти дофина скончался лечивший его врач, известный хирург Десо. Его племянница мадам Тувенен через полвека, в 1845 г., показала под присягой, что ее тетка, вдова хирурга, сообщила следующее об обстоятельствах смерти мужа. Десо посетил Тампль и убедился, что ребенок, который там содержался, не дофин, хорошо известный ему по прежним визитам. Своим открытием он поделился с несколькими знакомыми депутатами. Его пригласили на званый обед, после которого он, вернувшись домой, почувствовал себя больным и вскоре скончался. Этот рассказ подтвердил в Лондоне ученик Десо доктор Аббейе, добавивший, что он опасался за свою жизнь и поэтому бежал из Франции. Правда, это свидетельства сомнительного характера. Исследователи установили, что в госпитале, где работал хирург, вспыхнула эпидемия, унесшая жизнь не только Десо (кстати, он скончался не 1 июня, а 20 мая), но и еще двоих его коллег, которые не видели дофина. Есть и другие показания. Княгиня Тюрсель, воспитательница дофина и его сестры, держала у себя в гостиной небольшой портрет бывшего воспитанника. После его смерти к мадам Тюрсель пришли два тюремщика, чтобы сообщить о кончине мальчика. Посмотрев на портрет, оба они сказали княгине, что умерший похож на изображенного на портрете. Это подтвердил и священник, присутствовавший при похоронах.

Безусловно, в интересах термидорианского правительства было утверждать, что дофин жив и по-прежнему находится в его руках или что он умер, но никак не признавать, что он был увезен из Тампля. Такое положение явно не устраивало бы и графа Парижского, поспешившего после известия о смерти дофина объявить себя королем Людовиком XVIII. Вернувшись в 1814 г. во Францию после падения Наполеона, король дал ясно понять, что не потерпит слухов, которые могли бы заставить усомниться в смерти дофина в 1795 г. Такая позиция не обязательно свидетельствовала, что втайне король не верил сведениям о смерти своего племянника в Тампле (и что поэтому не проводились заупокойные службы в день его предполагаемой кончины и т. д.). Вполне возможно, имелась в виду желательность пресекать нежелательные слухи, могущие поощрить различных авантюристов выдавать себя за дофина. Это, видимо, не учел бывший депутат Конвента Арман из департамента Мёз, видевший дофина за несколько месяцев до его кончины. Позднее он рассказывал, что ребенок послушно выполнял отдаваемые ему приказания, но от него нельзя было добиться ни единого слова. Создавалось впечатление, что он немой. Из этого рассказа было нетрудно прийти к выводу, что умерший в Тампле ребенок не был дофином. Установился режим Реставрации, и Арман имел неосторожность поделиться своими воспоминаниями в печати, после чего его, назначенного было префектом департамента Верхние Альпы, сместили с этого высокого административного поста и дали умереть в нищете. В 1814 г. была опубликована первая книга о дофине «Исторические записки о Людовике XVII». Ее автор, роялист Экар, утаил имевшийся в его распоряжении важный документ — заметки, сделанные вскоре после кончины ребенка в Тампле весьма осведомленным полицейским чиновником Сенаром, являвшимся по совместительству шпионом барона Батца. В этой бумаге прямо указывалось, что умерший мальчик не дофин. Стоит добавить, что через несколько месяцев после ее составления, в марте 1796 г., сам Сенар также скончался. (Его заметки были много позднее разысканы одним историком.)

Вдова «воспитателя» Симона Мария-Жанна (сам он был казнен в числе других робеспьеристов в термидоре) была тогда же посажена в тюрьму, но менее чем через месяц выпущена на волю. Возможно, что, оказавшись на свободе, она что-то неосторожно выболтала. Весной 1796 г. «вдову Симон» как будто бы по ее просьбе водворили в инвалидный приют, где она оставалась в течение более двадцати лет, вплоть до смерти в июне 1819. В годы Реставрации Мария-Жанна была поставлена под надзор полиции. Судя по полицейским отчетам, она находилась в здравом уме и твердой памяти. При встречах с разными лицами Мария-Жанна неоднократно говорила, что дофин был увезен из Тампля и подменен каким-то смертельно больным ребенком. Это же она повторила, исповедуясь перед смертью. В ее рассказах, хотя она ссылалась на лиц, из первых рук знакомых с положением дел в Тампле в 1794 и 1795 годах, имеются и явно неправдоподобные сведения. В 1816 г. полиция Реставрации под угрозой сурового наказания предписала Марии-Жанне прекратить всякие разговоры о дофине.

Этим свидетельствам можно противопоставить другие, особенно чиновников Коммуны Герена и Дамона, которые подтвердили — один в 1795, а другой в 1817 г., что ребенок, которого они знали ранее и посетили незадолго до его смерти, был дофином. Конечно, и в 1795, и в 1817 г. имелись влиятельные лица, заинтересованные, чтобы Герен и Дамон дали именно такие показания. Выяснилось, что протокол о смерти дофина был составлен в соответствии с требовавшимися формальностями и точно такие же неясности, которые в нем обнаружились, встречаются и в других заключениях о смерти. Правда, не все. Заключения о смерти в соответствии с действовавшим законодательством должны были составляться в присутствии родственников покойника. В Тампле содержалась сестра дофина, но ее не привели, чтобы она подтвердила личность умершего.

Важными многие историки считают показания двух тюремных сторожей, Гомена и Лана, приставленных к дофину. Оба дожили до глубокой старости и в годы Реставрации и сменившей ее Июльской монархии дали показания, связанные с болезнью и смертью дофина. Но у обоих бывших тюремщиков были основания, чтобы в случае, если дофина увезли из Тампля, скрывать правду. Томен, например, получал щедрую пенсию от Людовика XVIII, герцогиня Ангулемская назначила его управляющим одним из своих имений. При сравнении с подлинными документами в показаниях Гомена и Лана выявляются не только многочисленные неточности, которые еще можно объяснить забывчивостью за давностью времени, но и сознательная ложь

Мифология заговоров

Если заговор с целью организации побега дофина был действительно осуществлен в определенный отрезок времени, первым подозреваемым становится лицо, которому в те месяцы подчинялась охрана Тампля. Его возможные связи с заговорщиками, естественно, поэтому привлекали особое внимание тех исследователей, которые полагали, что дофина увезли именно в указанное время. Чтобы отыскать истину, нельзя принимать на веру сложившуюся репутацию политических деятелей, которым последовательно была подведомственна тюремная администрация, а нужно воспользоваться советом одного из крупнейших историков Французской революции А. Матьеза, писавшего: «Ничто нельзя до изучения считать абсурдным в ту страшную эпоху, столь таинственную в стольких ее гранях!»

Зимой 1793–1794 гг. лицами, которым фактически подчинялись тюремные чиновники, надзиратели и сторожа, являлись заправлявшие в Коммуне и городском управлении левые якобинцы — Эбер и (в меньшей мере) его начальник Шометт. Выше уже приходилось говорить, что Эбера как скрытого агента роялистов собирался разоблачить Шабо, но не сделал этого по совету Робеспьера, который в тот момент (ноябрь 1793 г.) не хотел ссорится с Коммуной. Шабо поспешно арестовали до того, как он мог выступить со своими разоблачениями в Конвенте. В январе 1794 г. то же обвинение прозвучало со страниц газеты К Демулена «Старый кордельер», причем в ответах Эбера проглядывало стремление не дать читателям «Отца Дюшена» возможности разобраться в том, что, собственно, инкриминировалось (пусть ложно) его автору. Эбер вместе с тем должен был признать, что встречался с роялистской шпионской графиней де Рошуар.

На процессе Шометта в Революционном трибунале 10 апреля 1794 года в числе других фигурировало обвинение в намерении «возвести маленького Капета на престол». Однако это обвинение не согласуется с письмом, которое 25 ноября Шометт направил в Комитет общественного спасения с просьбой отстранить Коммуну и принять на себя обязанности по охране королевской семьи. Через год, 7 апреля 1795 г., то есть при власти термидорианцев, в официальном правительственном органе «Монитёр» появилась корреспонденция из Швейцарии. В ней со ссылкой на слухи, ходившие среди эмигрантов, передавалось, что имелся заговор, организованный с помощью заграницы с целью освобождения королевы и ее сына. Участниками заговора являлись Батц, графиня де Рошуар и Эбер, которому было обещано два миллиона ливров и дан один миллион в виде задатка. Однако Эбера охватил страх, и он стал доносчиком. Весомость этой заметке придает то, что она была воспроизведена в мемуарах сына графини Луи Виктора Леонара Рошуара. Он был еще пятилетним ребенком во время, к которому относят заговор, и к тому же находился в эмиграции. Кроме того, мемуарист не разъясняет, основывается ли он в своем рассказе о заговоре только на этой газетной заметке или получил сведения о нем и от своей матери. Саму графиню, впрочем, вряд ли можно считать заслуживающим доверие свидетелем. Когда она бежала в Англию, британские власти заподозрили, что графиня де Рошуар является шпионкой-двойником, обвиняли ее в получении мошенническим путем у одного француза 2200 фунтов и выслали из страны. Наконец, нетрудно догадаться о причинах появления заметки в «Монитёр». Она была напечатана в условиях, когда отчаянное продовольственное положение столицы привело к массовым выступлениям парижских предместий против термидорианского Конвента. Разъяснение, что издатель «Отца Дюшена», который всего за год с небольшим до этого выдвигал требования принять меры против спекулянтов хлебом, повторявшиеся теперь населением голодавших предместий, являлся роялистом и платным иностранным шпионом, было весьма кстати. Стоит добавить, что в последующие годы до конца века «Монитёр» ни разу не упоминал имени Эбера. Но весьма вероятно и то, что редакция «Монитёра» была осведомлена о материалах, уличающих Эбера в связи с роялистским подпольем, которыми располагал Революционный трибунал. О них писала газета «Санкюлот-пожарник», издававшаяся взамен «Отца Дюшена» и ставившая целью очернить Эбера. Газета уверяла, что Эбер «стремился увезти волчат из Тампля, выпустить на свободу всех заговорщиков, содержащихся за решеткой в Париже, уничтожить членов Конвента и провозгласить королем сына Капета». Такие обвинения частично выдвигались во время процесса над издателем «Отца Дюшена», но не были опубликованы в печати. Сказанное, с одной стороны, заставляет с большой осторожностью подходить к истории, которую правительственный официоз характеризовал как весьма достоверную, но с другой, не считать, что она обязательно является вымышленной.

Гипотезу о «заговоре Эбера» пытались подкрепить ссылкой на то, что под видом дежурного комиссара Коммуны, члена ее Генерального совета Клода Биго в Тампль неоднократно проникал агент лидера роялистов графа Пюизе Жозеф Биго, знакомый с Эбером. Фамилии этих двух Биго, хотя и произносятся одинаково, пишутся по-разному. Это, возможно, и послужило причиной подчисток в официальных документах, но не исключено, что такие поправки были сделаны не в революционную эпоху, а значительно позднее. Но, возможно, исправления вносились лишь до казни эбертистов, то есть пока осуществлялся гипотетический заговор Пюизе и Эбера. Отметим лишь, что граф Пюизе проживал в Англии после 1794 г. более трех десятилетий, до самой смерти, и не зависел от менявшейся политической конъюнктуры на родине. Он написал многотомные мемуары, но нигде ни одним словом не упоминал о попытке, тем более удачной, увоза дофина из тюрьмы.

Еще один сторонник теории удавшегося похищения ссылается на сохранившуюся записную книжку прачки Клуе, которая три раза в месяц забирала грязное белье заключенных, одновременно возвращая чистое. В декабре 1793 г. сдача белья дофина, сначала частично, прекратилась. Нормальная процедура передачи в стирку личного и постельного белья возобновилась в феврале 1794 г. Следует ли из этого, что дофин тогда скончался или был увезен из Тампля? Но такие перебои в отдаче белья в стирку могли быть вызваны многими как известными, так и не известными нам причинами. Например, тем обстоятельством, что, как уже говорилось выше, воспитатель дофина Симон подал в отставку в начале января и 19-го числа того же месяца окончательно покинул Тампль.

После казни эбертистов главой Коммуны, ее национальным агентом стал Пейян, креатура Робеспьера. Именно через Пейяна Робеспьер осуществлял свой контроль над Тамплем и, следовательно, имел возможность организовать увоз дофина. Чтобы представить возможность «заговора Робеспьера», нет нужды менять некритическую апологию, типичную как для всей советской, так и левой французской историографии, на изображение его в виде обуреваемого жаждой власти кровожадного доктринера, характерное для правых историков. У Робеспьера в первой половине 1794 г. имелись веские причины для попытки тайно завладеть дофином, причем вовсе не обязательно с целью реставрации монархии, а для блага Республики, каким оно представлялось тогда лидеру Комитета общественного спасения. В области внешней политики он стремился нащупать возможности для прекращения войны хотя бы с некоторыми из неприятельских держав, и освобождение дофина могло послужить одной из возможных уступок в ходе мирных переговоров.

В бюллетене д'Антрега сообщалось, что в ночь с 23 на 24 мая Робеспьер будто бы приказал перевести дофина в военный лагерь в Медоне. А через сутки последовало распоряжение вернуть его в Тампль Этот эпизод, если он вообще имел место, может быть истолкован различным образом, и гипотез на это существует в исторической литературе более чем достаточно. Одно из объяснений сводится к тому, что при увозе ребенка выявилось, что он не является дофином, которого подменили еще по приказу Эбера и Шометта. «Заложника» было невозможно передать партнерам по переговорам, почему и было отдано распоряжение вернуть двойника в Тампль Прямо противоположное предположение сводится к тому, что именно в эти дни дофина заменили другим мальчиком (или даже манекеном, который позднее заменили немым ребенком, не могущим ничего сообщить о себе и тем самым скомпрометировать лиц, осуществивших эту операцию). Робеспьер мог, кроме того, обвинить в таком обмане своих врагов, кем бы он ни был осуществлен на деле. Интересно отметить, что Наполеон в своих последних воспоминаниях на острове Святой Елены заметил: «Утверждали, что на самом деле дофин был увезен из тюрьмы с согласия Комитета». Под «Комитетом» император всегда имел в виду робеспьеристский Комитет общественного спасения.

После казни Робеспьера в его бумагах были найдены заметки, сделанные главой Коммуны Пейяном и, возможно, касающиеся изменений в режиме содержания дофина. Они предусматривали выбор нового повара и арест старого, необходимость перемещения персонала, инструктирование нового надзирателя, назначение врача, обеспечение опиумом и т. д. Записи позволили ряду историков предположить, что они касаются плана похищения дофина из Тампля. Эти заметки были опубликованы вскоре после 9 термидора победителями в числе ряда других бумаг робеспьеристов. При внимательном изучении фотокопии оригинала этих заметок можно прочитать зачеркнутые слова, которые придают записям, вероятно, другой смысл. Не исключено, что речь идет о перемещениях в администрации Совета общественных учреждений, подведомственного Коммуне. Какой бы интерпретации заметок Пейяна ни придерживаться, ясно только, что к осуществлению намеченных в них мер так и не приступили.

Термидорианец Картуа, которому было поручено опубликование некоторых бумаг Робеспьера, обнаружил в тайнике в его комнате книги и вещи, принадлежавшие казненным королю и королеве. Это было объявлено свидетельством подготовки Робеспьером монархического переворота. Но действительно ли эти вещи были найдены в комнате Робеспьера? Уже современники считали, что вполне возможно они были «добавлены» с целью скомпрометировать в глазах республиканцев низвергнутого противника. Среди найденных или подброшенных вещей имелась и прядь волос дофина. При установлении режима Реставрации всем «цареубийцам» (депутатам Конвента, голосовавшим за казнь Людовика XVI) и в их числе Картуа было приказано покинуть Францию. Чтобы избежать высылки, Картуа решил преподнести Людовику XVIII присвоенные им ценные, в глазах роялистов, реликвии. Дело не сладилось, но при высылке Картуа часть предметов конфисковали, другую часть ему удалось спрятать и увезти с собой. Прядь волос дофина оказалась в числе вывезенных вещей, она потом переходила несколько раз из рук в руки, а уже в XX веке ее подвергали неоднократно экспертизе, результаты которой, правда, оспаривались. Она подтвердила, что эта прядь и локон, который был срезан у дофина еще до ареста королевской семьи, принадлежали одному и тому же ребенку. Вывод: во время нахождения Робеспьера у власти дофин, по всей видимости, еще не был подменен другим мальчиком. Если же подмена все же состоялась, то она была произведена после 9 термидора, когда контроль над Тамплем перешел в руки Барраса. Доказательством того, что она была осуществлена по приказу главы Директории, долгое время считали — да и поныне считает часть историков — «письма Лорана».

До сих пор мы имели дело с подлинными первоисточниками, пусть некоторые из них и содержали ложную информацию. Теперь нам предстоит обратиться к источникам, подлинность которых сомнительна или которые являются безусловно ложными, но могут содержать и отдельные достоверные сведения. Среди них главное место принадлежит письмам, приписываемым тюремному надзирателю, которому было поручено сторожить дофина еще до уже упоминавшихся Лана и Гомена, а именно Жану Жаку Кристофу Лорану, слывшему испытанным республиканцем. Он был креолом, выходцем с острова Мартиника и, следовательно, земляком Жозефины Богарне, в 1795 г. любовницы директора Барраса, ставшей несколько позднее женой Наполеона Бонапарта. Как явствует из сохранившихся в архиве административных документов, Лоран исполнял свои обязанности в Тампле с 29 июля 1794 г. (через два дня после термидорианского переворота!) и до 29 марта 1795 г. Гомен служил его помощником с 9 ноября 1794 г., а Лан поступил тюремным сторожем 31 марта 1795 г., то есть после того, как Лоран уволился из Тампля.

В первом письме, датированном 7 ноября 1794 г., сообщается, что Лоран укрыл дофина в потаенном месте, где его «не найдет сам Господь Бог», и подменил немым мальчиком. Во втором письме, от 5 февраля 1795 г., указывалось, что было легко спрятать дофина на верхнем этаже здания, но будет значительно труднее увезти его из тюрьмы. Наконец, в третьем письме, от 3 марта, говорилось о еще одной подмене — немой мальчик занял место дофина в тайнике, а вместо него в камеру помещен новый «заместитель». Из этого следовало заключить, что дофину к этому времени уже удалось бежать из Тампля. Указанные три письма Лорана на протяжении более полутора веков фигурировали и фигурируют в трудах многих историков в качестве доказательства того, что побег дофина был успешно осуществлен зимой 1794–1795 гг.

Но подлинность этих писем вызывает большие сомнения. Оригиналы их никогда не были представлены. Известны лишь копии, к тому же всплывшие очень поздно, в 1833 г., то есть почти через сорок лет после того, как были будто бы написаны. Вдобавок текст «копий» был настолько не устоявшимся, что в имеющихся экземплярах встречаются значительные разночтения. Изменения вносились, в частности, одним авантюристом, Габриэлем де Бурбон-Бюсси, человеком с уголовным прошлым, который имел большие нелады с полицией при всех сменявших друг друга политических режимах. К тому же он был сторонником сначала одного претендента на роль дофина, потом другого, так что был прямо заинтересован в доказательстве реальности бегства из Тампля. Имеются и другие подозрительные моменты. Дата первого письма так и обозначена — 7 ноября 1794 г., тогда как в то время был в ходу исключительно введенный еще за два года до того революционный календарь. Однако это доказательство само может быть оспорено: в своей секретной переписке некоторые роялисты, возможно, предпочитали использовать старый календарь. Второй довод кажется более убедительным. В письме от 5 февраля 1795 г. сообщается о предстоящем визите в Тампль члена Конвента Армана из Мёза. В мемуарах бывшего депутата, напечатанных в 1814 г., действительно говорится о посещении им Тампля в начале февраля 1795 г. Но Арман ошибался: из официальных документов бесспорно следует, что этот визит состоялся 19 декабря 1794 г. По всей вероятности, автор письма, которое он приписал Лорану, был знаком с упомянутыми мемуарами, а не с официальными документами, и поэтому повторил ошибку Армана, выдав тем самым самого себя. Но и здесь остаются сомнения: идет ли речь о том же самом визите Армана или, может быть, он дважды наведывался в Тампль, причем во второй раз неофициально, и это посещение осталось по каким-то причинам у него в памяти и вошло в мемуары. Еще одно место, возможно, свидетельствующее о подложности писем Лорана. В письме от 7 ноября говорится, что «завтра» вступает в должность новый надзиратель Томен. Дата 8 ноября, возможно, списана из книги Экара о дофине, изданной в 1814 г. На деле Томен, о котором шла речь, лишь прибыл в Тампль 8 ноября, а приступил к исполнению своих обязанностей на следующий день. Но в данном случае неверная дата могла не быть списанной из работы Экара, а быть следствием ошибки самого Лорана, спутавшего предполагаемый день прибытия и день начала исполнения Гоменом обязанностей надзирателя. В письме от 3 марта говорится: «Лан может занять мое место, когда пожелает». Но действительное назначение Лана состоялась почти через месяц, и сомнительно, чтобы Лоран знал об этом заранее. Однако он мог передавать слухи о готовящемся назначении и в письме говорит лишь, что готов уступить место Лану.

Наконец, еще два довода. Автор писем называет дофина «юный король», как его не называли в годы революции. Такое титулование встречается в книге Экара. Но почему бы роялисту Лорану не предварить роялиста Экара в таком именовании Шарля-Луи? И, наконец, решающим доказательством сторонники подложности корреспонденции считают фразу, обращенную Лораном или лже-Лораном после рассказа об успешной подмене дофина к лицу, которому адресовались письма: «Только благодаря Вам, господин генерал, достигнут этот триумф». Предполагалось, что письма обращены к одному из руководителей шуанов Луи де Фротте. Но из письма самого Фротте, которое стало известным лишь в конце XIX века и с которым, естественно, не был знаком лже-Лоран, явствует, что все усилия по организации бегства дофина не принесли успеха. К тому же Фротте оставался в Лондоне до 6 января 1795 г. и, следовательно, Лоран не мог ему писать в Париж 7 ноября 1794 г. Но, во-первых, секретная переписка тогда велась не по почте, и нередко автор письма ошибался в определении, где находится в ту минуту его адресат. Важнее другое, как отметил Э. Дюплан в книге «Наундорф — обманщик» (Париж, 1990), — Фротте распространял декларацию Людовика XVIII о вступлении на трон, что никогда не стал бы делать, если бы знал, что дофин жив и увезен из Тампля.

Но предположение, что «генералом» именовался лейтенант Фротте (который, правда, мог получать разные чины, находясь в рядах шуанов), является лишь простой догадкой и, следовательно, ничего не доказывает. Столь же возможно, что адресатом был всемогущий в то время Баррас, которого в 1795 г. нередко называли «генералом». Но трудно представить Барраса в 1795 г. организатором увоза роялистами дофина. Баррас позднее вел тайные переговоры с роялистами и надеялся получить за свержение Республики много миллионов ливров. Дофин мог оказаться очень полезным козырем в затеянной им сложной игре. Но это происходило позже, а в августе 1795 г., всего через четыре месяца после мнимого увоза дофина, по распоряжению правительства, возглавляемого Баррасом, была произведена расправа с роялистами, взятыми в плен после высадки из Англии на французской территории. Многие сотни из них были казнены в нарушение обещания помилования, данного им при сдаче. В октябре по приказу Барраса войска под командой генерала Наполеона Бонапарта, применяя артиллерию, подавили попытку роялистского восстания в Париже. Баррас, возможно, лишь был склонен считать, что дофина увезли из Тампля. Быть может, и по этой причине, в числе других, полиция Реставрации немедля после смерти бывшего главы Директории конфисковала его архив.

Пытаясь найти аргументы в пользу версии об увозе дофина Лораном, некоторые историки ссылаются на то, что Баррас разрешил совместные прогулки дофина и его сестры, а Лоран, нарушая приказ, постарался, чтобы они так и не увидели друг друга. Это ли не доказательство, полагает Ф. Делорм в книге «Дело Людовика XVII» (Париж, 1995), опасений Лорана, что такая встреча выявит подмену дофина другим ребенком? По этой версии выходит, что Лоран действовал без согласия Барраса и не ставил того в известность о своих планах.

Наконец, не стоит забывать, что Лоран был земляком любовницы Барраса Жозефины Богарне, не без участия которой он, возможно, получил свою должность. В воспоминаниях современников (включая русских — княгини Воронцовой, дочери адъютанта Александра I князя Трубецкого) встречаются намеки на то, что в 1814 г. в Париже Жозефина сообщила царю и нескольким его приближенным тайну бегства дофина из Тампля. Александр пользовался тогда огромным влиянием во Франции, русские войска стояли во французской столице, и понятно, с каким беспокойством должен был Людовик XVIII, вернувшийся на престол, опираясь на иностранные штыки, прислушиваться к сведениям о беседах царя с бывшей женой Наполеона. С этим связывали и внезапную кончину Жозефины, которую многие считали отравленной. Ее бумаги были немедленно захвачены полицией. Дочь Жозефины Гортензия Богарне впоследствии передавала со слов матери рассказ о похищении дофина из Тампля.

В 1918 г. в ведущем французском журнале по историческим проблемам «Ревю историк» была напечатана стенограмма заседания Директории 29 апреля 1796 г., на котором был зачитан «оправдательный меморандум» Барраса. В нем указывалось, что убитый незадолго до этого банкир Дюваль дю Птиваль, финансировавший подготовку термидорианского переворота, получил после его успешного осуществления право содержать дофина в замке Витри сюр Сен, который и скончался там весной 1795 г. Птиваль был убит из-за требований, которые он предъявлял некоторым своим должникам из числа термидорианцев, угрожая раскрыть их тайны. Первоначально «оправдательный меморандум» был принят на веру, но через несколько лет ряд историков вскрыли, в том числе и на страницах того же «Ревю историк» в 1925 г., наличие в нем значительного числа анахронизмов. Выяснилось, что и рассказ о его находке, который ввел в заблуждение редакцию авторитетного научного журнала, являлся чистейшей мистификацией.

Другая мистификация, до сих пор вызывающая споры, предшествовала публикации подложного меморандума Барраса более чем на столетие, точнее, она относится ко времени, к которому приурочивали бегство из Тампля. Богатая англичанка Шарлотта Аткинс в предреволюционные годы была принята при Версальском дворе и попала в ближайшее окружение Марии-Антуанетты. После падения монархии 10 августа 1792 г. Аткинс стала строить планы освобождения королевской семьи, обсуждая их со своим возлюбленным Луи де Фротте (к которому, как считали некоторые историки, были адресованы письма Лорана), а также с эмигрировавшим судебным чиновником из Бретани Ивом Жилем Кормье, роялистским журналистом Жаном Габриэлем Пельтье и неким «трансильванским дворянином» и бывшим австрийским офицером Луи д'Ауэрвеком. Шарлотта Аткинс, судя по всему, была женщиной, способной на смелые, решительные поступки, но не умевшей взвешивать шансы на успех и подбирать достойных доверия помощников. Она явилась во Францию и осенью 1793 г. принимала участие в большинстве конспираций с целью освобождения королевы и ее детей. По всей вероятности, она была связана с бароном Батцем и даже передавала ему деньги от английской секретной службы.

С самого начала двух главных помощников Аткинс — Фротте и Кормье — разделяла плохо скрываемая враждебность и борьба за руководство организацией, которая должна была быть создана для осуществления побега дофина. В конечном счете, Кормье просил Аткинс скрывать передаваемые им известия от Фротте. Из помощников Шарлотты Аткинс только Фротте предстает честным человеком, готовым пойти на смерть за свои убеждения. Он это доказал впоследствии, когда руководил шуанами и отказался пойти на соглашение с властями Консульства, за что был расстрелян по приказу Наполеона. Кормье же после объявленного Наполеоном разрешения эмигрантам вернуться во Францию поспешил воспользоваться этой возможностью, находясь в мире и согласии с предержащими властями вплоть до своей смерти в 1805 г. Когда Кормье в конце 1794 г. и начале 1795 г. проживал в Гамбурге, французские представители сообщили в Париж: «Этот бывший судья из Ренна всегда жил интригами. Он одалживает деньги у всех, кто готов давать взаймы». Быть может, в этом вся разгадка поведения в отношении Шарлотты Аткинс не только Кормье, но и Пельтье и д'Ауэрвека (последний потом годами являлся шпионом-двойником, рассорился с французскими властями и провел семь лет в тюрьме, из которой вышел только после крушения наполеоновской империи). Несомненно, что Кормье первоначально кое-что знал о том, что происходило в Тампле. Источником информации была его жена Сюзанна Розали. В марте 1794 г. ее арестовали, но вскоре выпустили на свободу, после чего она развелась с мужем-эмигрантом (развод был чисто фиктивным).

31 октября 1794 г. Кормье известил Аткинс, что «хозяин и его собственность спасены» (слова эти выделены в оригинале, чтобы подчеркнуть их значение). Они совпадают со сведениями, содержащимися в уже известных нам письмах Лорана от 5 февраля и 3 марта 1795 г., что как будто подтверждает их подлинность — ведь маловероятно, что лже-Лоран мог быть знаком с содержанием корреспонденции Кормье и Аткинс. Впрочем, и это нельзя исключить с полной уверенностью, поскольку Шарлотта Аткинс последние двадцать лет своей жизни провела в Париже, где и скончалась в 1836 г., а ее переписка попала во французские нотариальные архивы. Там она и была обнаружена историками в начале XX века. Но значительно более вероятно, что и Кормье и лже-Лоран были знакомы со слухами, которые, родившись в 1794 г., имели хождение на протяжении нескольких десятилетий.

Вместе с тем Кормье, продолжавший пичкать Аткинс все новыми сведениями о положении в Тампле в обмен на полновесные английские гинеи, либо выдумывал эти новости сам, либо повторял вымыслы других, чтобы как-то выпутаться из затруднительного положения, в которое он попал в результате собственной лжи. После долгого молчания Кормье посылает Аткинс письмо из Гамбурга, датированное 3 июня 1795 г. В этом письме он уже не утверждает, что дофина успешно увезли из тюрьмы. Он лишь настойчиво рекомендует Аткинс никому не говорить ни слова о предпринимаемых попытках организовать бегство. «Сохраняйте спокойствие, — добавлял он, — скоро Вы будете счастливы».

В письме проглядывает опасение, что даже английская «дуреха» поймет, что ее водят за нос. Письмо свидетельствует, что Кормье не имел представления о положении в Тампле. Дофин был уже тяжело болен, он скончался через пять дней. Если бы Кормье считал, что в тюрьме находится двойник, разве он не написал бы об этом, узнав о болезни ребенка, которого считали дофином, чтобы Шарлотта Аткинс не очень огорчалась, когда прочтет официальное сообщение о смерти «маленького Капета»? Тем не менее с обычными наглостью и бахвальством Кормье сообщает в Лондон, что ему удалось вывезти дофина из Тампля, но его уже на воле похитили не то английские агенты, не то члены Конвента, не то еще какие-то заговорщики. Сам Кормье настолько не верил в слухи о бегстве дофина, что вскоре предложил объявившему себя королем графу Парижскому свою кандидатуру в качестве издателя роялистской газеты. В письме от 24 марта 1796 г., через девять месяцев после смерти дофина, Кормье в письме к Шарлотте Аткинс, наконец, признал поражение и рекомендовал прекратить дальнейшие попытки. Но Аткинс отказалась последовать этому совету, сделав запись, что должна хранить молчание, иначе дофину будет грозить опасность…

Казалось бы, все более или менее ясно. Но если Кормье и компания были обыкновенными вымогателями, то как совместить это с тем, что Шарлотта Аткинс, растратив собственные деньги, явно получала большие средства из неизвестного источника, которым могла быть только британская разведка? Совпадение сведений Кормье и лже-Лорана также требует более убедительных объяснений. Пока же немало французских исследователей предпочитает принимать многие утверждения Кормье за истину, а встречающиеся в его корреспонденции явные несообразности — за ошибки, неизбежные при попытке осуществления такого сложного и отчаянно смелого плана, как побег из тщательно охраняемого многочисленной стражей Тампля.

Один из пятидесяти

Не стоит перечислять все версии виртуальной истории бегства дофина, подчеркнем лишь, что они смыкаются со столь же различными версиями его жизни в последующие годы. Претендентов на роль «спасшегося» дофина было много, более сорока, в том числе даже в Америке, куда его, по ходившим слухам, увезли из тюрьмы. Среди них был метис, уроженец штата Нью-Йорк Элизар Вильямс, имевший немало сторонников. Часто притязания таких кандидатов носили явно фарсовый характер. Вероятно, многим читателям запомнились с юных лет колоритные сцены из «Приключений Гекльберри Финна», где фигурирует подобный претендент. В середине прошлого века в американской глубинке в промежутке между очередными мошенничествами один шарлатан обращается к другому: «Ты видишь перед собой в эту минуту бедного пропавшего дофина, сына Людовика XVI и Марии-Антуанетты».

Большая часть других претендентов, не покидавших пределы Европы, была ничуть не лучше, за исключением двух-трех, которые сумели добиться, чтобы их «признали» лица, знавшие дофина до революции. Но и они рассказывали явно вымышленные истории о том, как им удалось бежать из Тампля. Это были виртуальные истории, которые, однако, в отличие от рассказов о заговорах по освобождению дофина, никак не смыкались и не влияли на наши представления об общей истории Франции и Европы. Поэтому такие претенденты и не заслуживают внимания в этой книге, за исключением, быть может, одного из них, рассказы которого воспринимались всерьез значительной частью французской публики и потому имели, правда, с годами все уменьшающееся политическое значение.

Речь идет о Карле Вильгельме Наундорфе, появившемся неизвестно откуда в 1810 г. в Берлине. По его словам, он добился приема у полицей-президента прусской столицы Пауля Людвига Лекока и передал тому документы, которые свидетельствовали о его истинном имени и происхождении. Лекок взял бумаги для передачи их прусскому королю. Взамен претендент получил паспорт на имя Наундорфа уроженца Веймара и поселился в Шпандау, где зарабатывал на жизнь в качестве часовых дел мастера. Если бумаги действительно доказывали, что Наундорф — дофин, поведение прусских властей вполне понятно. В Европе это было время наивысшего могущества Наполеона, который за три года до этого разгромил Пруссию и отнял большую часть ее территории. Поэтому не следовало упускать дофина как ценный козырь на случай новой борьбы с французским императором. Но и оказывать претенденту помощь можно было только под покровом строжайшей тайны, чтобы об этом не проведали французские дипломаты и разведчики, державшие все действия Берлина под пристальном наблюдением.

Однако все эта рассуждения имеют смысл только при предположении, что эпизод, рассказанный Наундорфом, происходил в действительности. Скептики считали весь рассказ неловкой выдумкой. Ведь трудно представить, что его документы сохранились при всех тех многочисленных передрягах, которые, по словам Наундорфа, ему пришлось пережить. Однако один немецкий аристократ клятвенно засвидетельствовал в 1949 г., что принц Август Вильгельм Прусский сообщил ему в 1920 г., будто видел бумаги, представленные Наундорфом, которые с бесспорностью подтверждали его происхождение. Несомненно, что прусские власти по каким-то соображениям пошли на выдачу ему паспорта на основе заведомо фальшивых данных. Фактом является также, что несмотря на настойчивые поиски не удалось найти никаких сведений о происхождении Наундорфа. Но мало ли людей, которые умели скрыть свое прошлое?! Путем сопоставления ряда бумаг из немецких архивов делались попытки отождествить Наундорфа с неким Карлом Вергом, дезертиром из прусской армии. Но такое отождествление базируется только на догадках. Во время произведенного в сентября 1950 г. исследования останков Наундорфа эксперт доктор Холст заявил, что, судя по скелету, Наундорф умер в возрасте не старше 60 лет. Если Наундорф был дофином, ему в момент смерти было как раз 60 лет, а Карлу Вергу, родившемуся в 1777 г., было бы 68 лет. В паспорте, полученном Вергом в 1812 г., указывалось, что у него черные глаза и волосы. Если полагаться на эти данные, исключено отождествление Верга с Наундорфом. Кстати, этот паспорт был выдан Вергу в 1812 г. тем же Лекоком, из рук которого за два года до этого получил свой паспорт Наундорф. Верг в молодости служил в полку герцога Брауншвейгского, а в это воинское подразделение, если верить архивным данным, принимали рекрутов ростом не ниже 176 см. Наундорф был значительно ниже — 168 см.

Поселившись в Шпандау, Наундорф связался с какими-то темными личностями при покупке дома и в результате попал на скамью подсудимых. Выяснилось, что в Веймаре нет никаких следов рождения там Карла Вильгельма Наундорфа. Рассказ Наундорфа о своем происхождении убедил судей лишь в том, что они имеют дело с заведомым аферистом, и он угодил на три года за тюремную решетку (1825–1828 гг.). После выхода на свободу Наундорф, по его словам, узнал, что отдан приказ об его новом аресте, бежал из Пруссии и скитался по другим германским государствам.

В 1833 г. он прибыл в Париж. Это были первые годы правления представителя Орлеанской династии — младшей линии Бурбонов — Луи Филиппа, «короля баррикад», как его называли легитимисты, сторонники старшей линии, свергнутой в результате Июльской революции 1830 г. Некоторые легитимисты были готовы видеть в Наундорфе «законного короля». Его признали последний министр юстиции Людовика XVI Жоли и гувернантка дофина мадам Рамбо. Однако была более чем сомнительной ценность этого «узнавания» — отождествление почти пятидесятилетнего человека с семилетним ребенком, которого Жоли и мадам Рамбо видели в последний раз за сорок с лишним лет до новой встречи. Отношение же правительства Луи-Филиппа к Наундорфу было с самого начала враждебным, хотя его появление вызвало споры в рядах легитимистской оппозиции. Сторонники претендента пытались разъяснить различные неясные пункты его биографии, вроде факта, что он не умел говорить по-французски (сам претендент уверял, что в своих злоключениях забыл родной язык).

В 1834 г. появились мемуары Наундорфа, но они были дезавуированы и заменены вышедшими в свет в 1836 г., являющимися измененной и дополненной версией первого издания. Воспоминания озаглавлены «Очерк истории несчастий дофина, сына Людовика XVI» и повествуют о его бегстве из Тампля и последующих скитаниях. Во втором издании Наундорф обнаруживает лучшее знание бытовых деталей жизни в Тампле, которые либо уже были известны из опубликованных исторических работ, либо по своему характеру не допускали возможности проверки. Известный французский юрист и историк М. Гарсон так оценивает мемуары Наундорфа: «Он рассказывал совершенно фантастическую историю, которая ни в чем не совмещалась и не допускала никакой проверки. Неизвестно, ни кто вмешался в его судьбу, ни каким образом этот неизвестный смог проникнуть в Тампль… Далее следовала цепь загадочных приключений, ни одно из которых не могло быть увязано с каким-либо известным фактом». Правда, Наундорф намекал, дабы избегнуть неприятных вопросов, что ему приходится многое скрывать, хотя неясно, какие мотивы могли заставить это делать в 1836 г., повествуя о событиях сорока- или тридцатилетней давности. В мемуарах содержится история о том, как рассказчика подменили манекеном, перевели из камеры на втором этаже в тайник на четвертом, где он провел сравнительно долгое время. Потом манекен подменили немым ребенком, а того, в свою очередь, — рахитичным мальчиком, который вскоре умер. После вскрытия труп перенесли в тайник, а дофина, получившего большую дозу опиума, спустили на второй этаж. Далее его положили в гроб, который поставили в фургон. По дороге дофина спрятали в ящике на дне повозки, а гроб набили старыми бумагами, чтобы сохранить прежний вес. Вслед за тем фоб был зарыт в братской могиле, а дофин и его друзья вернулись в Париж. (Стоит тут заметить, что, как следует из официальных документов, гроб ребенка, умершего 8 июня 1795 г., был отнесен на руках на кладбище Сен Маргерит в сопровождении муниципальной стражи.)

Далее повествуется об отправке дофина в Швейцарию, об отъезде в Северную Америку, о том, что у одного из своих покровителей он обучился профессии часовщика, о возвращении в Европу, где дофин попал в руки врагов, о содержании его в страшных подземельях, о попытках склонить его к подписанию бумаги с отречением от прав на престол. (Все это — преследования, аресты, бегства, не оставившие никаких документальных следов, — якобы происходило по наущению Людовика XVIII в странах, находившихся под господством Наполеона и полным контролем его эффективно функционировавшей полиции.) В германских государствах дофин вступил в отряд вольных стрелков, в стычке с французским войсками под Дрезденом был ранен и попал в плен, из которого бежал. Дофину приходили на помощь друзья, которые однажды снабдили его бумагами на имя Наундорфа. Их-то он и передал в прусской столице полицей-президенту Лекоку, но так и не получил обратно. Взамен ему было разрешено обосноваться в Берлине и заниматься профессией часовщика. По мнению М. Гарсона, этот рассказ Наундорфа, изложенный здесь в немногих словах, «попросту смешной роман» и мемуары в целом, как писал другой известный историк А. Костело, «колеблются между абсурдом и невозможным».

Впрочем, ряд исследователей пытается доказать, что часть рассказа Наундорфа находит подтверждение. В частности, история его приключений в Швейцарии и Германии, быть может, была связана с семьей Жана Фридриха Лешота. Но это, если верить показаниям его внучки, которая родилась в 1834 г. и занесла на бумагу свой рассказ о событиях революционного и послереволюционного времени со слов родителей, в конце XIX века. Ее рассказ был опубликован в 1900 г. в журнале «Лежитимите». Рукопись оказалась утерянной, так что, видимо, нельзя исключить возможность того, что речь идет о мистификации.

Правительство Луи-Филиппа арестовало Наундорфа и выслало его из Франции. При аресте у него были конфискованы бумаги, хранившиеся в красной (или зеленой) папке. Эти документы будто бы видел известный французский политик Жорж Клемансо, заявивший, что они доказывают верность утверждений Наундорфа. После оккупации Франции во время второй мировой войны папкой завладели немцы. Покидая Париж в 1944 г., они увезли ее с собой. Поезд подвергся бомбардировке около Берлина, и дальнейшая судьба папки неизвестна. Словом, как всегда в таких случаях, найти концы невозможно.

На Наундорфа, по его словам, неоднократно совершались покушения, сначала во Франции, а после высылки — в Англии, откуда он через некоторое время переселился в Голландию (Нидерланды).

В эти годы была еще жива старшая сестра дофина Мария-Тереза, которую в декабре 1795 г. Директория обменяла на членов Конвента и других французских республиканцев, находившихся в австрийском плену. Однако Мария-Тереза, вплоть до своей смерти в 1851 г., заявляла, что, как и все другие претенденты, Наундорф — обманщик, который оперирует знаниями о жизни дофина, почерпнутыми из исторических сочинений. Она категорически отказывалась от встречи с Наундорфом, хотя бы для того, чтобы вывести его на чистую воду. Прилагалось много усилий, чтобы объяснить это непонятное упорство. Ее сравнительно недавно опубликованные письма доказывают, что она, вопреки своим публичным заявлениям, не верила в смерть дофина в Тампле. Указывалось, что притязания «воскресшего» брата противоречили ее интересам, ведь она вышла замуж за племянника Людовика XVIII, сына его младшего брата графа д'Артуа, герцога Ангулемского, и ее шансы стать королевой Франции зависели от признания дофина умершим в Тампле. В течение более чем столетия сторонники Наундорфа упорно утверждали, что герцогиня Ангулемская сообщила всю правду в своем завещании, которое по ее желанию оставалось запечатанным и должно было быть вскрытым через сто лет после ее смерти, то есть 19 октября 1951 г. В ответ на запросы ученых заведующий архивом Ватикана, где якобы хранилось завещание, сообщил, что не было обнаружено никаких его следов. На запрос в Вену последовал менее категорический ответ. Позднее распространялись слухи, что папа Иоанн XXIII после ознакомления с досье Наундорфа, хранящимся в ватиканском архиве, признал справедливость притязаний его потомков.

Известно, что на протяжении целых 18 лет, с 1833 г. вплоть до самой смерти, герцогиня Ангулемская являлась жертвой денежных вымогательств со стороны некоего доктора Лаверня. Он узнал от мадам Суси, которой было поручено сопровождать Марию-Терезу при ее высылке из Франции в 1795 г., какие-то секреты. Доктор-шантажист угрожал опубликовать книгу, рассказывающую о признаниях, которые сделала Мария-Тереза мадам Суси во время тогдашней совместной поездки. Герцогиня уверяла, что по молодости и житейской неопытности, возможно, рассказала вещи, которые мадам Суси могла дурно истолковать, но не раскрыла никаких секретов. Некоторые историки считали, что Мария-Тереза сообщила о похищении дофина. По мнению других, она призналась, что ожидает ребенка. А может быть, мадам Суси знала, что ее спутница не дочь Людовика XVI и Марии Антуанетты, а подменившая ее другая девушка.

Согласно некоторым теориям герцогиня Ангулемская боялась встречи с Наундорфом, поскольку была не старшей сестрой дофина, а ее двойником. Ссылаются при этом на заявление неаполитанской королевы Марии-Каролины (тетки Марии-Терезы), которая в январе 1796 г. писала в письме к маркизе Осмон, что освобожденная из Тампля девушка «вовсе не дочь моей сестры». Ею могла быть воспитывавшаяся вместе с Марией-Терезой Эрнестина (Мария Филиппина) Ламбрике, которая была в действительности незаконной дочерью Людовика XVI. Однако историками было установлено, что Эрнестина Ламбрике умерла в 1813 г. в Париже. Тогда стали предполагать, что ее, в свою очередь, подменили на вторую дублершу, возможно, старшую сестру Эрнестины Луизу Катерину. Крестным отцом Луизы-Катерины был граф Прованский, будущий Людовик XVIII. Есть основания подозревать, что он был отцом девочки. Эта вторая дублерша, о которой был пущен слух, что она умерла, десятилетиями играла роль Марии-Терезы и скончалась в 1851 г. Как удалось осуществить все эти подмены Людовику XVIII в годы, когда правили Директория, а потом Наполеон, остается неясным. Как, впрочем, и то, зачем было Людовику женить на «дублерше» своего племянника. Быть может, затем, что он считал отцом Марии-Терезы не своего казненного старшего брата, а любовника Марии-Антуанетты герцога де Куаньи (а отцом дофина — фаворита королевы графа Ферзена). Что же касается подлинной Марии-Терезы, то она была той таинственной «дамой под вуалью», которая жила уединенно в Хилбургаузене, небольшом городке, столице Саксен-Альтенбургского княжества. Постоянным спутником ее был мужчина, которого местные жители называли «графом». Его удалось идентифицировать как голландца Корнелиуса Ван дер Валка, родом из богатой купеческой семьи. Когда «дама под вуалью» скончалась в ноябре 1837 г, Ван дер Валк объявил, что она родом из Вестфалии. Это противоречило тому, что она говорила на ломаном немецком языке и хорошо на французском, который явно был ее родным. Ван дер Валк признал, что она француженка. Он сообщил также, что она скончалась в возрасте 58 лет. Это столько же, сколько должно было быть Марии-Терезе, родившейся в 1778 г. Сам «граф» умер в 1845 г. Единственный человек, друживший с ним, местный пастор Кюнер выпустил в 1852 г. книгу, в которой утверждал, что «дама под вуалью» — Мария-Тереза, дочь Марии-Антуанетты. То же повторил князь Август Саксен-Альтенбургский, который уверял, что сохранившиеся бумаги Ван дер Валка были утеряны его наследниками и что также исчезла переписка княгини Шарлотты Хилбургаузен и княжны Мекленбург-Штрелиц, подруги детства Марии-Антуанетты, удостоверявшие личность «дамы под вуалью». Оставалось лишь верить на слово титулованному автору, считая, что у него не было причин для мистификации. Но поскольку это недоказуемо, сторонники указанной версии пытались доказать, что, по крайней мере, лица, знавшие Марию Терезу, не узнавали ее через двадцать лет в герцогине Ангулемской. У них были разный голос, овал лица, почерк, совершенно разные вкусы — одна хорошо играла на клавесине, другая совершенно не умела играть на музыкальных инструментах, одна любила, другая, напротив, питала отвращение к собакам, и т. д.

Находясь последние годы жизни в Голландии, Наундорф пользовался явной благосклонностью ее правительства. Некоторое недоумение Вызывает контракт, заключенный претендентом с властями этой страны 30 июня 1845 г., менее чем за два месяца до своей смерти. Согласно этому договору часовщик из Берлина неизвестного происхождения назначался директором политехнической мастерской с выплатой ему в первые четыре года 72 тысяч флоринов, а после доработки его изобретения — огромной суммы в 1 миллион флоринов. «Бомба Бурбона», изобретенная Наундорфом, использовалось голландской армией в течение целых 60 лет. Тем не менее, как заметил в 1953 г. голландский архивист Остербак, этот документ напоминает не коммерческий контракт, а галлюцинации в духе романов Гофмана. Король Вильгельм II позволил потомкам Наундорфа, натурализовавшимся в Голландии, носить фамилию Бурбонов несмотря на то, что это было демонстративно недружественным жестом в отношении правительства Франции. Сторонники кандидатуры Наундорфа видят в этом разрешении свидетельство того, что нидерландское правительство располагало точными сведениями о происхождении претендента. Вероятно, все же дело обстояло проще. Вильгельм II враждебно относился к королю Луи Филиппу, который в 1830 г. способствовал отделению Бельгии от Нидерландов, и дозволение потомкам Наундорфа носить фамилию Бурбонов было дано в отместку французскому монарху. Французские суды неизменно при всех сменявших друг друга режимах отказывали семейству Наундорфа в этом праве. Спор затянулся до 1954 г., когда был подан иск потомков Наундорфа в Высший апелляционный суд Франции об аннулировании акта о смерти дофина 8 июня 1795 г. и признании его умершим в 1845 г. В ходе судебного разбирательства велись дебаты об оценке исторических свидетельств, касавшихся содержания дофина в Тампле и его возможного бегства, о притязаниях Наундорфа. Суд отклонил просьбу истцов. К этому времени вопрос о судьбе дофина давно уже потерял политическое значение и превратился в одну из загадок истории, но загадку, по-прежнему живо обсуждаемую в исторической литературе.

Интерес к этой загадке подогрел упомянутый выше историк А. Кастело, опубликовавший в 1947 г. книгу «Людовик XVII. Раскрытая тайна», в которой рассказал о проведенной по его просьбе судебно-медицинской экспертизе — сравнении волос Наундорфа и пряди волос дофина (имевшейся в его деле). Экспертиза подтвердила, что они принадлежат одному и тому же лицу! Но через несколько лет была произведена новая экспертиза волос дофина, сохранившихся еще со времени до 10 августа 1792 г., когда он был помещен вместе с матерью в Тампль, и локона, срезанного дежурным комиссаром Дамоном у ребенка, умершего в Тампле 8 июня 1795 г. Судебно-медицинская экспертиза показала, что они принадлежали разным людям. Иначе говоря, мальчик, умерший в Тампле, не был дофином, а Наундорф был двойником, которым его заменили. Такой вывод следует, если не оспаривать аутентичность сравнивавшихся прядей. Кастело пришлось выпустить новое издание своей книги, где доказывалось, что Наундорф — самозванец… Все это послужило стимулом к появлению новых теорий, утверждающих, в частности, что дофин умер еще в январе 1794 г., но власти скрывали его кончину из политических соображений, а 8 июня 1795 г. скончался двойник, выдававшийся властями за дофина.

Для загадок типа «тайны Тампля» характерно, что они обрастают не только историческими фальшивками, но и беллетристическими произведениями, иногда даже помимо воли их автора становящимися литературными мистификациями. В 1800 г. второстепенный, но весьма плодовитый писатель С. Ж. Реньо-Варен издал четырехтомный роман «Кладбище Мадлейн», имевший успех у читателей. В романе повествовалось об увозе агентом вандейцев дофина из Тампля в корзинке для белья, о том, как он попал к шуанам и был отправлен ими в Америку, но перехвачен правительственным военным кораблем и возвращен в тюрьму, где и умер. Через целый век с четвертью, в 1924 г., был опубликован роман О. Обри «Потерянный король», написанный в форме «воспоминаний» графа Вэзона о похищении дофина из Тампля. Хотя граф Вэзон являлся вымышленной фигурой, многие читатели приняли его за реальное лицо. Священник Делиль в журнале «Гуаделуп католик» в 1941–1942 годах напечатал исследование, в котором утверждалось, что Лан с помощью Гомена увез дофина в Витри сюр Сен, о чем знали Баррас и Жозефина. Потом Лоран вместе с дофином прибыли в Сан-Доминго на острове Гаити в мае 1796 г., а оттуда перебрались на Гваделупу. Лоран в следующем году возвратился во Францию, оставив Шарля-Луи на попечение своей младшей сестры Марии. Когда Лоран вернулся во второй раз на Гаити, он узнал, что дофин умер 17 сентября 1803 г. Мария скончалась в 1806 г., а сам Лоран — 22 августа 1807 г. (последняя дата является реальным фактом). Кюре сослался в подтверждение своего рассказа на анкету, проведенную… графом Вэзоном! А десять лет спустя и через четверть века после издания романа Обри, в 1951 г., была опубликована монография А. Деморрейю «Похищение Людовика XVII», основанная на мифических мемуарах этого литературного персонажа. (Существовал, правда, род Вэзонов из Южной Франции, но ни один из его представителей не занимал влиятельного поста в правительстве Реставрации и не мог обладать сведениями, которые приписывает своему герою О. Обри.)

Годы подготовки 200-летнего юбилея Французской революции и празднования этой годовщины оказались особо урожайными на исследования и романы, посвященные Людовику XVII, причем не только во Франции, но и в других странах, особенно в США. Ныне считается почти доказанным, что Наундорф не дофин. Но «почти» доказано не значит — доказано.

Мышьяк на острове Святой Елены

С загадкой судьбы Людовика XVII схожа версия об убийстве Наполеона на острове Святой Елены; схожа, разумеется, в плане анализа различных видов виртуальности, хотя в одном случае речь шла об увозе из тюрьмы в Париже десятилетнего ребенка, а в другом — об убийстве сосланного на отдаленный остров крупнейшего полководца и государственного деятеля. Сходство заключается в том, что оба они являлись в сравнимое время и в пределах одной и той же эпохи не действующими лицами, а объектами политической борьбы и имели шансы на занятие или возвращение на пост главы государства и что обстоятельства их смерти окружены неразгаданной тайной, которая часто порождает различные версии. Правда, в первом случае речь шла как об исторических, так и историографических версиях, во втором — преимущественно об историографической версии.

В годы после битвы при Ватерлоо и падения Наполеона обстановка во Франции во многом напоминала сложившуюся за год до этого, между первым отречением императора и Ста днями. Бурбоны были по-прежнему ненавистны, а «чудо» Ста дней, как казалось, вполне могло повториться. Реальность угрозы нового возвращения Наполеона выражала в глазах современников активность бонапартистского подполья, готовившего бегство со Святой Елены, и появление слухов о том, что оно уже увенчалось успехом.

Легенда приписывала тайной бонапартистской группировке организацию бегства бывшего императора из-под стражи и возвращение его в Европу под именем внешне похожего на него капрала Франсуа Робо, который и умер на острове Святой Елены 5 мая 1821 г. Сам же Наполеон добрался до Италии, продолжая поддерживать связи с Робо, которому переслал свое завещание. В середине сентября лавочник Ревара — под этим именем скрывался Наполеон — исчез из своего дома в Вероне, а через пару недель часовой, охранявший Шенбрунский замок в Вене, где лежал больной сын Наполеона, застрелил незнакомца, пытавшегося перелезть через каменную ограду. Тело убитого австрийские власти отказались выдать представителям французского посольства и похоронили рядом с тем местом, которое было предназначено для погребения сына императора и его матери — второй жены Наполеона Марии-Луизы. История эта не подкреплена никакими документальными доказательствами и явно неправдоподобна в ряде своих деталей. Тем не менее она пользовалась достаточно широким распространением. На нее падал отсвет «наполеоновской легенды», которой отдали дань великие поэты Пушкин, Лермонтов, Гейне.

Когда Талейрана спросили, слышал ли он известие о важном событии — смерти Наполеона, князь равнодушно заметил, что это уже не событие, а просто новость, происшествие. Отражало ли это его действительное мнение или только могло служить иллюстрацией к сформулированному им афоризму, что язык дан, чтобы скрывать свои мысли? Во всяком случае, такое мнение никак не разделяли Бурбоны — и Людовик XVIII, и его младший брат граф д'Артуа, позднее занявший престол под именем Карла X. Перспектива возвращения Наполеона в первое пятилетие второй Реставрации постоянно представлялась им реальной опасностью. Тем более что бывший император был пленником англичан (другие представители держав, входивших в антинаполеоновскую коалицию, фактически играли на острове Святой Елены лишь роль наблюдателей). Поскольку отношения Англии и Франции стали заметно ухудшаться, возможность, что коварный Альбион решит сговориться со своим пленником, отнюдь не казалась лишь игрой воображения. К этому надо прибавить личную ненависть Бурбонов к «корсиканскому узурпатору», которого они в прошлом не раз пытались убить руками присланных ими заговорщиков. Графа д'Артуа считали особенно рьяным сторонником устранения противников с помощью тайных убийств, особенно путем использования яда. На этой основе родилась теория об отравлении Наполеона. Слухи об этой опасности буквально носились в воздухе и распространялись даже самим императором и его свитой на острове Святой Елены с целью добиться перевода в другое место ссылки. Они неоднократно воспроизводились в тогдашних газетах.

В новейшей историографии версия об отравлении Наполеона была разработана шведом С. Форсхувудом, американцем Б. Уэйдером и несколькими другими лицами и отражена в ряде книг, вышедших за последние четверть века. Последняя из них — Б. Уэйдер, С. Форсхувуд «Убийство на Святой Елене» (Нью-Йорк, 1995). Их версия сводится к утверждению, что Наполеон был медленно отравлен мышьяком. Это излюбленное средство отравителей, недаром его называли во Франции «наследственным порошком», намекая на то, что родственники отправляли на тот свет кого-либо из членов семьи, желая овладеть его имуществом. При тогдашнем уровне химии и медицины обнаружить следы отравления мышьяком было почти невозможно. Если Наполеон подвергался в течение нескольких лет медленному воздействию мышьяка, то даваемые ему медиками в последние месяцы жизни лекарства — рвотный камень и каломель (хлористая ртуть) могли лишь подавить способность желудка при рвоте удалять попавшую в него отраву и тем ускорили кончину.

Доказать факт отравления авторы версии об убийстве на Святой Елене попытались с помощью анализа волос Наполеона, сбритых с его головы на другой день после смерти. Несколько прядей находились у наследников слуг императора и одного английского семейства, которое познакомилось с ним во время пребывания на острове. Гамильтон Смит, сотрудник Университета города Глазго, один из соавторов версии об отравлении, применил особый метод исследования. Метод Смита заключался в том, чтобы разделить исследуемые волосы на небольшие пятимиллиметровые отрезки, выраставшие примерно за 15 дней жизни, и измерять содержание мышьяка в каждом из них. Зная, когда были срезаны волосы, можно «датировать» эти отрезки. Выяснилось, что усиление заболевания Наполеона, отмеченное в дневниках его приближенных, совпадает с резким — в несколько раз — увеличением содержания мышьяка в волосах. Хотя при вскрытии тела умершего была обнаружена опухоль, которую часть врачей была склонна считать раковой (другие это отрицали), все симптомы болезни нельзя было совместить с этим диагнозом. Однако его поспешно признали не подлежащей сомнению истиной. Ведь такое медицинское заключение очень устраивало губернатора острова Гудзона Лоу, поскольку снимало обвинение в том, что он содержал своего пленника в убийственном для здоровья климате и тем ускорил его кончину. Но при смерти от рака желудка происходит истощение организма, а Наполеон в последние месяцы жизни болезненно растолстел, что наблюдается у людей, отравленных мышьяком. Форсхувуд утверждал, что из 32 признаков отравления мышьяком у Наполеона было отмечено 22.

Если волосы, подвергнутые анализу, безусловно принадлежали Наполеону, а в отношении части из них это, кажется, не подлежит сомнению, можно ли утверждать, что он был отравлен? Вопреки мнению авторов версии об отравлении — нельзя. Небольшие дозы мышьяка содержались в предписываемых тогда медициной лекарствах, которые давались больному. Мышьяк использовался как средство консервации трупа и мог попасть на исследовавшиеся волосы уже после смерти Наполеона.

Но если все же отравление имело место, кто совершил преступление? Это мог быть только кто-то из окружения императора. Большинство лиц, сопровождавших его в ссылку, покинуло остров за несколько лет до Наполеона. Другие отпадают, так как прибыли, когда болезнь уже прогрессировала. Третьи сравнительно редко виделись с Наполеоном. Физическую возможность совершить преступление имели лишь двое. Во-первых, лакей Наполеона Маршан. Он служил своему хозяину с юных лет, его мать находилась в числе доверенной прислуги императорской семьи. Понятно, что старый слуга последовал за своим господином в изгнание. Но что заставило решиться на такой поступок и оставаться с Наполеоном до конца второго подозреваемого — графа Монтолона? В годы империи Наполеон выражал неудовольствие поведением Монтолона, что сказалось на его карьере. Во время первой Реставрации Бурбонов Монтолон начал делать быструю карьеру — ему помог его отчим граф Шарль Луи Семонвиль, служивший всем режимам, которые сменяли друг друга во Франции, и бывший в это время приближенным графа д'Артуа. Людовик XVIII сделал Семонвиля пэром Франции, Монтолон был произведен в генералы. Карьера его, правда, скоро оборвалась, когда Монтолона уличили в краже солдатского жалованья (почти 6 тысяч франков), но он не был предан военному суду. Зачем этому аристократу надо было уже после Ватерлоо втираться в свиту Наполеона, с готовностью отправляться вслед за императором в ссылку с перспективой провести там лучшие годы жизни? Выбор же Наполеона объяснить легче. Ему понравилась жена Монтолона Альбина, отнюдь не отличавшаяся строгостью нравов и отправившаяся вместе с мужем на остров Святой Елены, где она, по всей вероятности, стала любовницей пленного императора. Но и после возвращения жены вместе с детьми обратно во Францию Монтолон оставался на острове, усердно пытаясь удалить других претендентов на доверие Наполеона.

Чем можно объяснить такую рыцарскую верность, плохо вяжущуюся с его прежним поведением? Во-первых, тем, что он выполнял тайное поручение графа д'Артуа, и, во-вторых, что никак не противоречило первому, надеждой получить по завещанию немалую часть наследства умершего. И действительно, Наполеон завещал Монтолону целое состояние — один миллион франков. Этому стройному ряду доводов обвинения противоречит, правда, что Монтолон сохранил тесные связи с бонапартистскими заговорщиками — и в правление Бурбонов, и в годы сменившей их после революции 1630 г. Июльской монархии. В 1840 г. он принял участие в попытке захвата власти Луи Бонапартом (будущим Наполеоном III), был посажен в тюрьму. Он все еще находился за решеткой, когда прах Наполеона был доставлен в Париж и торжественно погребен в Доме инвалидов. При перезахоронении была временно вскрыта крышка гроба и выяснилось, что, хотя труп не подвергался бальзамированию, он через 19 лет исключительно хорошо сохранился, что происходит, когда в тканях тела содержится в больших дозах мышьяк… Спор об «убийстве на острове Святой Елены» стал темой даже специальной конференции, проведенной в Чикаго в 1994 г., но так и не получил решения.

В сочинениях о «тайне Тампля», а также отчасти и об «убийстве на Святой Елене» присутствует большинство видов виртуальной истории и способов ее изложения — тенденциозное изображение событий под углом зрения этой загадки; диаметрально противоположное прочтение исторических документов и придание им нередко иного смысла, чем тот, который вкладывался их авторами; попытки пересмотреть устоявшуюся репутацию крупных исторических деятелей; выдуманные действия реальных персонажей и помещение в реальную обстановку вымышленных лиц или людей, не имевших отношения к данному явлению; множество воображаемых версий одного события; использование многочисленных фальшивок, изготовленных как во время, так и много позже описываемого эпизода и применение их в политической борьбе, и т. п.

Продолжение мистификационного бума

В ногу с прогрессом

Мистификационный бум начала XIX века, о котором говорилось выше, продолжался и в последующие десятилетия. Его усиление, в свою очередь, стимулировало многочисленные и разнообразные попытки использования фальшивок в идеологических и политических столкновениях. Так, можно говорить о превращении в своего рода литературный жанр фальшивых мемуаров. Их публиковали и при жизни современных знаменитостей и исторических персонажей, которым приписывалось авторство. Причем нередким было и соединение подлинного текста с неоговоренными подложными «дополнениями» в самых различных формах. Имелись фальшивки, где виртуальным был и автор, и текст, или виртуальным только содержание мемуаров, выпускавшихся в свет под фамилией реального человека, или, напротив, реальное содержание излагалось от имени несуществующего автора. Мемуары могли мало что добавлять к устоявшимся представлениям о том или ином деятеле или, наоборот, ставили задачей коренным образом изменить его имидж в массовом сознании. Появились специалисты такой фабрикации, причем наряду с обычными литературными поденщиками в жанре поддельных мемуаров подвизались крупные писатели, начиная с Бальзака и Дюма (последний, правда, не скрывал того, что его подделки были беллетристическими произведениями). Многие подложные мемуары содержали подлинные исторические материалы, что делало трудной задачу разоблачения мистификации. Случались и самые невероятные сочетания виртуального и реального, когда вымысел оказывался правдой, а мистификация — воспроизведением действительных событий.

В 1815 году в Париже была издана анонимно «История секретных обществ армии и военных заговоров, имевших целью свержение правительства Бонапарта». Она отвечала настоятельной потребности реставрированных Бурбонов, приехавших во Францию в обозе армий антинаполеоновской коалиции, представить, что их сторонники, опиравшиеся на симпатии французского народа, не прекращали борьбу против корсиканского узурпатора. Не называя своей фамилии, автор «Истории…» достаточно недвусмысленно давал понять, что речь идет о воспоминаниях активного участника этой подпольной борьбы. Ею руководило общество так называемых «Филадельфов», возглавляемое полковником Уде. Филадельфы рисовались героями, рыцарями без страха и упрека, сплошь идеальными характерами. В период расцвета общества оно насчитывало 4–5 тысяч офицеров и гражданских лиц, его ячейки имелись во многих полках. Сведения, сообщавшиеся в «Истории…», в точности соответствовали желаниям сторонников режима Реставрации и отлично вписывались в расцветавшую тогда мифологию секретных обществ, якобы оказывавших определяющее влияние на политическую жизнь. Вскоре удалось установить не особенно скрываемую фамилию автора, что, правда, никак не прибавило веры в достоверность сведений, содержавшихся в его сочинении. Им был известный писатель, романтик Шарль Нодье, который, вероятно, привлек к сотрудничеству двух или трех друзей. Позднее Нодье повторил содержащиеся в «Истории…» сведения в двух очерках; «Генерал Мале и полковник Уде» и «Полковник Уде, продолжение». Нодье умел перемешивать реальность и фантазию. Когда писатель рассказывал о своем участии в событиях Французской революции, слушавшие его «были убеждены, что он имел несчастье кончить жизнь на гильотине…, хотя напрашивался вопрос, как же ухитрился он приказать приклеить себе голову». Глава тайной полиции П. М. Демаре в своих мемуарах «Исторические свидетельства, или 15 лет секретной полиции при Наполеоне» (Париж, 1833) писал, что сведения о деятельности филадельфов и их руководителе полковнике Уде являются попыткой приписать несуществовавшей организации все проявления политической оппозиции против режима империи.

Сам Нодье делал административную карьеру в период правления Наполеона, главный герой его повествования — полковник Уде — пользовался благосклонностью императора. Ничто не свидетельствовало о том, что это было лишь прикрытием для организатора заговора. Нодье утверждал в своей книге, что Уде уговорил возглавить филадельфов генерала Моро, которого Наполеон считал соперником, и в 1804 г., воспользовавшись полицейской провокацией, объявил участником роялистского заговора и приказал выслать из Франции. После гибели Уде в битве при Ваграме в 1809 г. организацию филадельфов, по словам Нодье, возглавил генерал Мале, который во время наполеоновского похода в Россию, в ночь с 22 на 23 октября 1812 г., попытался организовать путч в Париже. Мале обманом привлек на свою сторону когорту Национальной гвардии, заявив им, что император убит в России, задержал префекта полиции, но вскоре был арестован и вместе с немногими соучастниками расстрелян по приговору военного суда. После падения империи роялисты пытались представить Мале своим единомышленником, но немногое известное о нем скорее свидетельствует о его республиканских настроениях.

И современники, и впоследствии историки не обратили внимание на то, что Нодье не скрывая использовал в своей работе материалы напечатанной за десять лет до этого, в 1804 г., книги, носившей пространный заголовок «Союз французских якобинцев и английских министров; представителем первых является гражданин Меэ, а вторых — господа Хэммонд, Йорк и лорды Пелгам и Хоксбери. Описание уловок Ф. Дрейка, дополненное его корреспонденцией, планами действий и т. д.». В книге описывается одна из успешных операций французской разведки. Авантюрист и мошенник Меэ де ля Туш, побывавший за годы революции чуть ли не во всех политических партиях, теперь в качестве агента секретной службы явился в Лондон для переговоров с роялистами и, главное, с английскими властями. Он изображал себя посланцем мифического тайного комитета, состоявшего из роялистов и бывших якобинцев и готовившего государственный переворот. Ловко преодолев недоверие и подозрения, Меэ получил значительную сумму денег и отправился к одному из руководителей английской секретной службы, британскому послу в Баварии Френсису Дрейку, для координации действий. Одурачив и Дрейка рассказами о якобы подготовляемых восстаниях в различных частях Франции, разузнав многое о британских шпионах, Меэ возвратился в Париж, где Наполеон счел выгодным ознакомить европейскую публику с приключениями своего лазутчика.

В сказках, которые рассказывал аферист Дрейку, немалое место отводилось, разумеется, подробностям о деятельности тайного комитета, имена членов которого и его руководителя «генерала К», естественно, Меэ отказался назвать якобы из соображений безопасности. Описывая Дрейку главу заговора, с которым по предложению Меэ английский дипломат даже вступил в переписку, шпион рассказывал, что «генерал К» был молодым человеком, наделенным большими талантами и честолюбием, которого Наполеон хотел бы привлечь на свою сторону. В своей книге Меэ не раз иронически напоминал, что «генерал К» — мифическое лицо, как и все члены его вымышленного комитета.

Но прошло десять лет. После падения Наполеона к власти вернулись Бурбоны, за которыми Меэ шпионил по поручению императорской разведки. Можно было ожидать самого худшего. Но прожженный авантюрист и здесь не растерялся. Он заявлял, что ездил в Лондон с искренним намерением создать союз роялистов и республиканцев на основе признания «принципов 1789 г.», то есть конституционной монархии. План этот не удался из-за помех, чинившихся некоторыми второстепенными роялистскими агентами. Что же касается его нашумевшей книги, то он, Меэ, не имеет никакого отношения к сей фальшивке, сфабрикованной наполеоновской полицией. Все это было без тени смущения поведано в его новом опусе «Заметки о процессе с разъяснениями относительно различных политических событий и с оправдательными документами». Используя путаные оправдания бывшего полицейского провокатора, Нодье в «Истории…» уверял, что Меэ представил Дрейку данные о действительно существовавшем тайном союзе филадельфов и его руководителе Уде, который упоминается под псевдонимом «генерал К» (полковник имел патент на чин бригадного генерала и фигурировал как генерал в офицерских кругах). По словам Нодье, полковник Уде вовлек Меэ в тайный союз, но не сообщил ему состав и реальные планы организации, что и помешало наполеоновской полиции арестовать заговорщиков. Меэ не знал намерений Уде и поэтому кормил Дрейка баснями о подготовке вооруженных выступлений в Бургундии, Франш-Конте и других областях Франции. Но филадельфы действительно готовили восстание, в том числе и в районах, которые упоминал Меэ в донесениях Дрейку. Они завязали связи с другими тайными союзами внутри Франции и в разных частях Европы, подвластных Наполеону (в Италии, Германии и Швейцарии), хотели организовать покушение на императора, которое предполагалось осуществить во время его поездки в Италию. После гибели Уде руководителем филадельфов стал генерал Мале, пытавшийся организовать переворот в Париже в октябре 1812 года. К этому времени численность союза резко сократилась, многие его члены пали на полях сражений.

Существование филадельфов как многотысячной тайной организации и большая часть того, что известно об их деятельности, известно только из книги Нодье, который сам признавался позднее в мистификации. Но не было ли мистификацией само это признание? Многие влиятельные французские исследователи, вроде известного историка масонства П. Шевалье, по-прежнему считают эту организацию плодом воображения знаменитого писателя-романтика. Но новейшие архивные находки выявили, что сравнительно немногочисленный тайный союз или, вернее, союзы, носившие название «Филадельфы», действительно существовали во Франции в годы империи Наполеона, к одному из них имел отношение Шарль Нодье. Наполеоновская полиция знала об их существовании, но не принимала против них никаких мер. Остается только гадать, было ли это следствием того, что она не считала их опасными для режима или результатом двойной и тройной игры министра полиции Жозефа Фуше. Не подлежит лишь сомнению, что в основе истории филадельфов как многотысячной организации лежат две фальшивки, одна из которых появилась в форме разоблачений заговора «французских якобинцев и английских министров» и последующих оправданий полицейского шпиона и авантюриста Меэ, а другая — в тесно связанной с этими сочинениями мистификации Шарля Нодье.

В 1808 г. во Франции были опубликованы подложные мемуары мадам де Помпадур в пяти томах (почти за полстолетие до этого, в 1766 г., уже были изданы двухтомные, тоже фальшивые воспоминания этой всесильной фаворитки Людовика XV). В первой половине века увидели свет подложные мемуары Людовика XVIII в 12 томах, частично подложные мемуары министров Наполеона Талейрана и Фуше, личного секретаря императора Бурьенна, герцогини Беррийской, последней любовницы Людовика XV мадам Дюбарри и жившей на два века раньше Габриэль д'Эсте, возлюбленной Генриха IV, дневник камердинера Людовика XVI Клери, находившегося при своем господине во время заключения в Тампле, и многие другие.

…В начале 1845 г. к директору парижского театра «Одеон» Леру явился молодой человек, отрекомендовавшийся доверенным лицом адвоката Геро Лагранжа, прямого потомка Шарля Лагранжа, казначея труппы и друга великого Мольера. Геро Лагранж, проживавший в городе Руане в доме своего предка, разбирая недавно старинные фамильные бумаги, обнаружил считавшийся утерянным мольеровский фарс «Влюбленный доктор», который почти два века назад был показан на сцене королевского дворца Лувр. Хотя эта комедия вызвала восторг зрителей, рукопись, как предполагали, была уничтожена самим Мольером, критически относившимся к своим ранним творениям. Находка Геро Лагранжа вызвала сенсацию. Разумеется, пьеса была принята к постановке в «Одеоне». 1 марта состоялась премьера. Она и последующие представления давали полные сборы. Проведенный графологический анализ подтвердил подлинность рукописи. В числе немногих, выразивших сомнение в подлинности, был писатель Теофиль Готье, но его голос был заглушен восторженным хором других литераторов и историков. Все это продолжалась, пока Эрнест де Калонн — такова была фамилия молодого человека, принесшего рукопись директору «Одеона» — не объявил во всеуслышание, что он является автором пьесы, идущей под именем Мольера, и что никакого Геро Лагранжа не существовало в природе. Репортеры кинулись в Руан и не обнаружили там ни дома Шарля Лагранжа, ни адвоката Геро Лагранжа. Подделать комедию Мольера Калонн решил в отместку за то, что «Одеон» пренебрежительно отверг две его пьесы, подписанные собственным именем, а рукопись «Влюбленного доктора» ему помог сфабриковать знакомый палеограф. Калонн не стал профессиональным драматургом. Правда, несколько его пьес были поставлены на сцене, но ни одной из них не выпало особого успеха. Как и в других случаях, талантливый имитатор оказался посредственным драматургом.

Большая часть подделок, о которых идет речь, являлись своеобразным отражением особенностей не только политической борьбы, но и воцарившейся атмосферы мистификационного бума. О его масштабах позволяет судить хотя бы такой пример. По подсчетам исследователей во Франции между 1822 и 1835 годами было продано более 12000 рукописей, писем и других автографов знаменитых людей, в 1836–1840 годы было выставлено для продажи на аукционе 11000, в 1841–1845 — примерно 15000, в 1846–1859 — 32000. Некоторая толика из них была уворована из государственных и частных библиотек и коллекций, но основная масса являлась подделками. Повышение спроса рождало увеличение предложения, причем производство подлогов опережало в это время улучшение методов их выявления. Успехи естественных наук, особенно химии, позволявшие, в частности, определять возраст рассматриваемого документа, новые пока еще не совершенные способы разоблачения мистификаций использовались скорее в виде исключения.

Серединные десятилетия века были временем массовой фабрикации личных писем писателей и художников. Подделывать письма оказывалось легче, чем стихи, поэмы и романы. Для успешной подделки литературного произведения, имитации стиля автора, его манеры письма, его видения мира требовался если не талант, подобный таланту автора, то все же специфические способности к имитации и, хотя и не всегда, определенное литературное дарование. Нет необходимости перечислять эти подлоги, тем более что их авторы обычно не преследовали цель внесения значительных изменений в историю литературы или биографии подделываемых писателей, а лишь фабриковали годные для продажи подложные автографы. Нельзя не упомянуть в этой связи майора Джорджа Байрона, выдававшего себя за сына гениального английского поэта, на которого он внешне походил. Проживая в Англии, а потом в США, он подделал массу документов и писем не только Байрона, но и Шелли, Китса. Его фальшивки отличались высоким качеством подделки бумаги, чернил, почтовых штемпелей. Если сильной стороной его рукоделия была внешняя сторона, то слабой оказалось содержание некоторых из подделанных рукописей знаменитых поэтов (в частности, Шелли), кусками списанных из опубликованных материалов, что и способствовало разоблачению фальсификатора.

Не меньшую активность проявляли мистификаторы и в подделке писем и документов крупных государственных деятелей и других известных лиц. Если раньше фабриковались большей частью письма современников как орудия в политической борьбе, то теперь фальшивки приписывались самым различным историческим персонажам. Так во Франции в начале XIX века были выброшены на книжный рынок фальшивые сборники писем мадам де Помпадур, переписка Людовика XVI с братьями и т. д. Во второй половине века занялся массовым изготовлением подлогов В. Г. Смит. Он начал свою карьеру в Эдинбурге в Шотландии фабрикацией фальшивых писем и рукописей не только писателей Бернса, Вальтера Скотта, но и Марии Стюарт, Якова I и Карла I, Оливера Кромвеля, Э. Берка, У. Питта младшего и многих других. В 1892 г. Смит был арестован и признан виновным в подлоге.

В США появились подложные истории отдельных штатов. Сочинение священника Ричарда Питерса «Общая история Коннектикута» (1829) содержало материалы по истории пуританизма в колониальный период и законы, якобы принятые ассамблеей штата. Эти сведения многократно цитировались последующими историками, пока не была установлена вымышленность сведений, сообщаемых в труде Питерса. В 1850 г. первый известный американский фабрикатор подделок Роберт Спринг изготовил фальшивые письма Вашингтона и Франклина. В то же время Д. Коси под делал письма Д. Адамса, С. Адамса, Патрика Генри, Эдгара По и даже английского философа Френсиса Бэкона. Эти подделки открывают длинный ряд фальшивок, сфабрикованных последователями Коси. Ч. Гамильтон в книге «Великие подделыватели и знаменитые подлоги» (Нью-Йорк, 1980) писал, что никто «из европейских подделывателей… не может сравниться с ловкими американскими фабрикаторами подлогов».

Летом 1867 г. известный французский ученый, математик Шаль, на заседании Института (Академии наук) представил вниманию коллег несколько писем Паскаля — английскому химику Бойлю и Ньютону, а также письма матери Ньютона — Паскалю. Письма эти производили переворот в представлениях о развитии науки. Из них явствовало, что Паскаль убедил одиннадцатилетнего Ньютона всерьез заняться математикой. Более того, Паскаль изложил ему результаты своих исследований, в том числе и закон всемирного тяготения, создавший Ньютону славу научного гения! Впечатление, произведенное этими письмами, не могли поколебать и отдельные возражения английских ученых, которые стали считать продиктованными чувством уязвленной национальной гордости. Англичане потребовали предъявления подлинников этих писем для изучения их экспертами, хранителями ньютоновского архива. Было доказано, что сообщаемые Паскалем цифровые данные о Солнце, Юпитере, Сатурне и Земле повторяют данные, приводимые в издании трудов Ньютона, опубликованных в 1726 г. В одном из писем упомянут кофе, впервые привезенный в Западную Европу турецким послом только в 1669 г., через семь лет после кончины Паскаля. В ответ Шаль представил массу документов современников, начиная с французских королей Людовика XIII и Людовика XIV и английского короля Якова II и кончая сестрой Паскаля, поэтом Джоном Мильтоном и многими другими. Из писем явствовало, что Ньютон всегда завидовал Паскалю, а также Декарту, открытия которого он присвоил. На очередное заседание Института Шаль явился с еще одним пакетом документов, на этот раз писем Галилея Паскалю, в которых упоминалось, что французский ученый представил своему прославленному итальянскому собрату соображения по поводу закона всемирного тяготения. Критики выявили в представленных письмах две ошибки: в них шла речь о спутниках Сатурна, открытых лишь много позднее, в 1655 г., голландцем Гюйгенсом. К тому же Галилей к моменту «написания» им писем был уже четыре года как слепым. Шаль сумел ответить и на эти возражения. Он представил еще одно письмо Галилея, где тот сообщал, что потерял зрение лишь частично и распространял сведения о своей слепоте, чтобы избегнуть преследований со стороны Инквизиции. Он наблюдал Сатурн в подзорную трубу, которую завещал Паскалю, а тот — Гюйгенсу. Но в апреле 1869 г. Шалю уже в печати предъявили доказательство, что большая часть его собрания писем Паскаля и его знаменитых корреспондентов представляет собой материал, заимствованный из «Истории новой философии» А. Севериена, изданной в 1761 г. Шаль отмел и этот довод, уверяя, что тот просто описал известные ему документы Паскаля. Шаль предъявил при этом письмо Монтескье и записку всесильной фаворитки Людовика XV мадам Помпадур Севериену и ответ автора «Истории новой философии» с благодарностью за использованную драгоценную корреспонденцию. На это последовали обвинения в подделке уже писем современников Севериена и продемонстрированных Шалем новых документов, которые должны были засвидетельствовать подлинность ранее представленных писем и содержали благовидные объяснения выявленных дополнительно в них неточностей и анахронизмов. Всему этому движению по кругу пришел конец, когда посланные во Флоренцию фотокопии писем Галилея были сразу же признаны итальянскими экспертами грубой подделкой. Шалю пришлось приносить публичные извинения и просить содействия полиции в получении обратно 140 тысяч франков, уплаченных им за три тысячи фальшивых писем.

Поставщиком подделок был некий Врен-Люка, сын сельского учителя, не получивший систематического образования. Он начал с составления подложных генеалогий дворянских семейств. Люка наловчился умело списывать из книг, но делавшиеся им дополнения показывают, что он оказался совершенно неспособным уловить стиль и манеру мышления людей различных эпох. Шалю он рассказал басню, что продаваемые им документы взяты из коллекции графа Буажурдена, в 1791 г. бежавшего из революционной Франции. Корабль потерпел крушение, часть коллекции погибла, и последний представитель этого знатного рода начал распродавать оставшиеся документы.

Среди них находились такие сказочные сокровища, как письма Александра Македонского, Цицерона, Юлия Цезаря, Платона, Аристотеля, Архимеда, Евклида, египетской царицы Клеопатры, императоров Августа и Нерона, поэтов Овидия и Вергилия, философов и ученых Сенеки, Плиния, Тацита, Плутарха, Данте, Петрарки, изобретателя книгопечатания Гутенберга, Макиавелли, Лютера, Микеланджело, Шекспира и так далее, вплоть до Марии Магдалины, Иуды Искариота, царя Ирода и Понтия Пилата. Особенно широко были представлены письма французских государственных деятелей, писателей, ученых — от Карла Великого до Ришелье, от Жанны д'Арк до Вольтера и Руссо. При этом даже Юлий Цезарь и Клеопатра изъяснялись в своей любовной переписке на современном французском языке. Люка мало заботился о внешнем виде своих подлогов, которые он выдавал за оригиналы. Однажды его удалили из библиотеки, где он ножницами вырезал из старинных фолиантов чистые листы. Письма Абеляра к Элоизе вообще были написаны на бумаге с водяным знаком фабрики в Ангулеме. Люка было просто некогда вдаваться в такие тонкости — ведь он собственноручно подделал ни много ни мало — 27000 (двадцать семь тысяч!) различных документов. Его судили в 1870 г. и приговорили к 2 годам тюрьмы.

Некоторые исследователи считают, что сила Люка заключалась в его умении убеждать покупателей. Вернее было бы сказать, что те сами хотели быть убежденными. Ведь на первый взгляд кажется невероятным, что для изобличения Люка потребовалось почти три года. Объяснением может отчасти служить то, что подделанные им документы очень подыгрывали шовинистическим настроениям, усилившимся накануне франко-прусской войны. Достаточно перечислить содержание некоторых из его фальшивок. Александр Македонский посылает своего учителя Аристотеля в Галлию, чтобы ознакомиться с мудростью кельтских жрецов-друидов. «Вам должно быть известно, насколько высоко я ценю этот народ, среди них усматриваю тех, кто несет свет всему миру», — писал величайший полководец античного времени. А через три века такого же лестного мнения о друидах придерживалась и Клеопатра, желавшая отправить к ним в Марсель своего сына на обучение. Иисус Христос переписывался с галльским доктором Кастором. Воскрешенный Иисусом евангельский Лазарь — и тот уведомляет апостола Петра, что друиды отказались от человеческих жертвоприношений. В этом была убеждена и Мария Магдалина, писавшая тому же Лазарю: «Не находите ли Вы, что галлы отнюдь не являются такими варварами, какими их нам изображали?»

Хотя подлоги Люка по стилю весьма смахивают на шедшую как раз в эти годы с огромным успехом новую оперетту Ж. Оффенбаха «Прекрасная Елена», достигнутый фарсовый эффект, разумеется, никак не входил в намерения самого фабрикатора фальшивок Напротив, другая с шумом раскрытая мистификация во Франции была как раз рассчитана, чтобы закончиться фарсом. Хронологически она почти совпадает с «делом Дрейфуса». И в основе имеет ту же подоплеку — конфронтацию сил клерикальной и монархической реакции с либеральной Республикой, утвердившейся во Франции. На стороне ее противников выступали и консервативные верхи Ватикана. Проявлением этого противоборства служило столкновение, как бы сейчас сказали, религиозного фундаментализма католической церкви с масонским орденом, являвшимся в то время во Франции организацией либеральных элементов среднего класса, которые стремились укрепить Республику, очистив ее от клерикального засилья в народном образовании и других сферах общественной жизни. Сам римский первосвященник объявил масонский орден порождением сатаны, не смущаясь тем, что в него входили представители аристократических верхов, а в Англии — даже члены правящей королевской династии.

В конце восьмидесятых годов был издан в Париже двухтомный труд некоего доктора Батай «Дьявол в XIX веке» — две тысячи страниц крупного формата, обильно иллюстрированных изображениями монстров из адской рати сатаны. Книга произвела сенсацию и выдержала несколько изданий. А вскоре последовал новый опус: «Антихрист, или Происхождение франк-масонства и разъяснение его целей». Тогда мало кому было известно, что «Дьявол в XIX веке» принадлежит перу известного публициста Габриэля Антуана Жоган-Пажеса, писавшего под псевдонимом Лео Таксиль, и его друга судового врача Хакса. Путь Таксиля к сочинению «Дьявола в XIX веке» был, надо прямо сказать, весьма не обычным. Сначала он стал автором ряда антиклерикальных сочинений, которые пришлись очень ко двору в годы господства воинствующего атеизма в Советском Союзе и поэтому издавались массовыми тиражами. За несколько лет до сочинения «Дьявола в XIX веке» Таксиль «покаялся» и, используя уроки обучения в молодости в иезуитском колледже, сумел преодолеть недоверие, которое вызывало у церковных властей обращение закоренелого богохульника на путь истинный. После этого Таксиль стал выпускать один за другим фолианты, изобличающие масонство как орудие владыки Преисподней. Чего только не было в этих сочинениях! Масоны, оказывается, осуществляют план полного порабощения Европы и всего мира. День и ночь миллионы слуг ада пытаются подорвать основы христианской цивилизации, организуя убийства тех, кто становится на пути претворения в жизнь этих изуверских замыслов. Скала Гибралтара, на которой расположена английская морская база, внутри пустая, там устроены огромные мастерские, где на адском огне чудовища готовят предметы проклятого масонского культа. Они прерывают свои гнусные занятия только для устройства омерзительных оргий, сопровождаемых кровавыми жертвоприношениями. В «Дьяволе в XIX веке» эта тема, изложенная в предшествующих сочинениях Таксиля, получила дальнейшее развитие. Читатели даже ставились в известность, что Люцифер являлся на масонские заседания в образе крылатого крокодила и лишал чести присутствовавших там женщин. Было бы утомительным и излишним пересказывать все фантазии Таксиля и его коллег — ведь они были изложены на многих тысячах страниц в фолиантах, издававшихся почти пятнадцать лет. Главное, что эти нелепые россказни воспринимались почти всей католической прессой как непреложные истины. На антимасонском конгрессе в Тренто раздавались призывы причислить мистификатора к лику блаженных Таксиль был даже благосклонно принят самим папой Львом XIII. Неизвестно, сколько еще продолжалась бы эта трагикомедия, если бы 19 апреля 1897 г. на заседании в Большом зале географического общества в Париже Таксиль сам с большой помпой не раскрыл мистификацию. Клерикальная пресса сначала с яростью набросилась на своего недавнего кумира, а потом постаралась начисто замолчать и забыть пренеприятный эпизод. Правда, некоторые особенно рьяные клерикалы даже доказывали, что Таксиля похитили и убили масоны, а с рассказом о мистификациях выступал какой-то масон.

Таксиль отнюдь не ставил целью изобличение масонов, а, совсем напротив, стремился высмеять, убить смехом их противников. Но абсурдные россказни, щедро представленные в его сочинениях, оставили такой след в массовом сознании, что потом не раз воспроизводились в печати различных стран, в том числе в России (например, в опубликованном первоначально в 1904 г. и переизданном совсем недавно, в 1992 г., опусе М. А. Орлова «История сношений человека с дьяволом»). Созданная фантазией Таксиля виртуальная реальность бесовского похода против рода человеческого оказалась слишком привлекательной для определенных кругов, чтобы ее полностью предали забвению. А некоторые оккультисты, всерьез воспринявшие все эти бредни, даже создали тайный орден, воспроизводя во всех подробностях изобретенные Таксилем оргии.

Примерно к тому же времени, что и мистификация Таксиля, принадлежат пресловутые «Протоколы сионских мудрецов». Они были сфабрикованы в последнее десятилетии XIX века, вероятнее всего, между 1897 и 1899 годами, парижским филиалом царской охранки, возглавлявшимся прожженным провокатором и фабрикатором подлогов П. И. Рачковским для возбуждения антисемитизма. Большая часть текста этой мистификации буквально списана из изданного еще в 1864 г. памфлета французского либерального юриста Мориса Жоли «Диалог в аду между Макиавелли и Монтескье». Памфлет был направлен против режима Второй империи во Франции. Содержанием памфлета был спор между Макиавелли, который изображался поборником деспотизма, и Монтескье, отстаивавшим либеральные принципы. Подложность «Протоколов…», изданных первоначально в России в 1905 г. черносотенцем С. Нилусом, была настолько очевидна, что Николай II не разрешил их использование официальными властями. Зато «Протоколы…» широко распространялись реакционерами всех мастей, включая, конечно, гитлеровцев, в годы между первой и второй мировыми войнами. О «Протоколах…» достаточно писала в последнее время российская печать, так что можно обойтись здесь без подробного их рассмотрения. Надо лишь добавить: исследователи упустили из вида связь «Протоколов» с антимасонскими опусами Таксиля. Но она не ускользнула от некоторых современников, особенно связь «Протоколов…» с «Дьяволом в XIX веке». И не только потому, что они были сфабрикованы в одно и то же время в Париже и продолжали линию реакционной пропаганды, проводившуюся одними и теми же кругами как во Франции, так и в России.

Организаторы обоих подлогов отлично понимали, что они пытаются добиться своих целей с помощью самых беззастенчивых вымыслов. Но в одном случае обман служил выявлению истины, а в другом — поддержанию лжи. Таксиль старался раскрыть бессмысленность выдумок о масонстве, пародируя их и доводя до абсурда. Отсюда огромное количество в его сочинениях носителей абсолютной виртуальности, зловещих монстров, полулюдей-полузверей и всяческой чертовщины. Таксиль не только не страшился разоблачения, но сам вел к тому, чтобы оно состоялось с наибольшим шумом и размахом. Сочинители же из парижского отделения охранки по скудости собственной фантазии, ради укрепления монархических устоев в России текстуально переписывавшие сочинение обличителя императорского произвола во Франции, менее всего желали разоблачения своей подделки. Они надеялись с помощью полицейских мер, раздувая националистические настроения, заглушить голос критиков «Протоколов…». Подобные же расчеты строили и реакционеры в других странах при издании этой фальшивки. Оба подлога сохраняли определенное время свое влияние, в одном случае благодаря стремлению использовать их кругами, против которых они были направлены (Таксиль), а в другом — в результате поддержки тех сил, которые породили подделку. Обе фальшивки, рассчитанные на неподготовленного читателя, готового поверить в любую чушь, конечно, не могли выдержать анализа специалистами, но их авторы могли исходить из того, что найдутся влиятельные лица, которые заставят замолчать результаты любой неблагоприятной экспертизы.

От рассмотрения мистификаций, нацеленных на пропаганду определенных идеологических воззрений, можно перейти к подделкам, которые были тоже не чужды подобным целям, но стремились воздействовать на образованные круги путем изменения их представлений об историческом прошлом. Нередко главной целью фальсификатора было достижение личных материальных выгод. Особенностью развития исторической науки в XIX веке было то, что количество белых пятен — точнее, их осознание — не только не уменьшалось, а возрастало. Поскольку речь шла о Европе и Средиземноморье, этими белыми пятнами была история различных народов до римского завоевания, в результате которого они были истреблены или романизированы и прекратили свое существование в качестве определенной этнической общности.

В октябре 1835 г. известный немецкий историк Г.Х. Перетц получил письмо от незнакомца, отрекомендовавшегося как Жоан Перейро из португальского города Опорто. В этом письме Перейро сообщал, что в одном из окрестных монастырей, Санта Мария де Прениньян, он нашел девять книг по истории Финикии, автором которых был живший во втором тысячелетии до нашей эры финикиец Санхонйатон. Книги были переведены на греческий язык Филоном из города Библа. О существовании самого труда и его греческого перевода было известно из сочинений христианского писателя и историка Евсевия Кессарийского, жившего во второй половине III — первой половине IV в. н. э. Однако Евсевий привел лишь небольшие отрывки из произведения финикийского автора, содержавшего, как тоже было известно, последовательное изложение истории Финикии и списки правителей финикийских городов, извлеченные из городских архивов. Находка обещала заполнить большую лакуну в знаниях, причем не только по истории Финикии, но и соседних стран, особенно Палестины.

В последующем переписка с Перейро велась через немецкого студента Фридриха Вагенфильда. По его словам, он дружил с племянником Перейро, помогавшим ему в изучении португальского языка. Подлинность труда финикийского летописца не вызвала сомнения у крупнейшего ученого-востоковеда Г.Ф. Гротефенда. Он написал даже предисловие к публикации перевода этого произведения на немецкий язык в Ганновере в 1836 г. Однако, когда Вагенфильда попросили показать рукопись, он заявил, что отослал ее обратно, в Португалию. Сын Гротефенда Карл обнаружил в тексте упоминания о буддизме, зародившемся в VI веке до н. э., тогда как Санхонйатон жил за триста лет до того времени. Последовавшее выяснение обнаружило, что в Опорто не было никакого Перейро, так же как не существовало указанного им монастыря. Это привело к разоблачению мистификации, которая при другом стечении обстоятельств могла быть взята за основу для общепринятой и тем не менее виртуальной истории Финикии, почти целиком состоящей из носителей абсолютной виртуальности.

В середине XIX века несмотря на прогресс в способах обнаружения подлогов, продолжали появляться выдаваемые за античные и средневековые копии произведения писателей и ученых прошлых столетий. История появления этих копий, некоторые из которых были сфабрикованы с учетом достижений науки, сама по себе не лишена интереса. В нашей работе тем не менее можно пройти мимо таких рукописей, поскольку они воспроизводили ранее знакомые ученым тексты и тем самым не содержали материала для новых виртуальных версий излагаемых событий. Иное дело, если это касалось копий ранее не известных произведений. Но изобилие подделок создавало скептическое отношение к появлявшимся новым манускриптам, которые объявлялись списками со старинных оригиналов, утраченных еще в древности или в средние века. Для успеха фальсификаторы должны были представить выдаваемые ими за древние оригиналы или хотя бы их средневековые копии.

Как раз в эти серединные десятилетия XIX века, о которых идет речь, известность в кругах специалистов по истории античного мира и коллекционеров приобрело имя грека Симонидиса. Сначала он представил неизвестные фрагменты из Гесиода, Гомера, Анакреонта, будто бы доставшиеся ему в наследство от дяди. Их хотел купить за огромную сумму Британский музей в партнерстве с Афинским университетом. Лишь один из двенадцати экспертов заподозрил подлог и доказал, что в ранее не известных отрывках из Гомера воспроизведены все опечатки недавней публикации сочинений поэта немецким издательством Вольфа. Предложенные Симонидисом фрагменты из древнегреческой поэзии были отвергнуты Британским музеем, который все же приобрел некоторые другие его рукописи. Еще несколько вещей было куплено одним собирателем древностей. Симонидис сообщил далее, что нашел античную историю Армении. В саду хедива Египта Исмаил-паши он будто обнаружил целый ящик документов. Герцог Сандерланд купил за громадные деньги письма греческого политического деятеля Алкивиада Периклу и другие находки. Симонидис утверждал, что разыскал историю Египта античного автора Урания. Текст Урания, по словам Симонидиса, находился под четырьмя слоями других античных сочинений. Высшие авторитеты в Германии признали историю Урания подлинной, что побудило прусского короля купить манускрипт. Микроскопический и химический анализы рукописи обнаружили подделку, что было признано Прусской академией наук. Симонидиса арестовали за мошенничество, при обыске в его квартире нашли материалы и научные труды, из которых он черпал сведения. Поражало количество манускриптов, находившихся в распоряжении Симонидиса, — около двух с половиной тысяч, причем некоторые из них весьма объемные. Одна рукопись состояла из 770 страниц. Симонидис утверждал, что рукопись Урания — копия утраченного оригинала, и суд в Берлине оправдал его. По возвращению в Лондон Симонидис был обвинен, возможно, без достаточных оснований, в подделке папирусов с древними текстами. Он умер в Александрии. Вопрос о том, являются подлинными или поддельными некоторые из его рукописей, до сих пор так и не получил убедительного решения.

Менее удачливым фабрикатором оказался М. В. Шапиро из Польши. От утверждал, что, находясь в Иерусалиме в лавке древностей, купил рукопись, содержащую основную часть еврейского оригинала Ветхого завета, датируемую IX веком до н. э. Свою находку, приписываемую библейскому Моисею, Шапиро пытался продать Британскому музею за миллион фунтов стерлингов. Рукопись была написана в действительности на листах пергамента, вырванных из богослужебных книг синагоги и имевших примерно трехсотлетнюю давность. С помощью различных химикалий ей был придан более древний вид. Мистификацию разоблачили, а ее автор в 1884 г. покончил жизнь самоубийством в Роттердаме, в Голландии.

На предшествующих страницах почти не затрагивались подделки произведений искусства — картин, статуй, а также предметов быта прошлых веков, потому что они менее, чем фальшивые письменные источники, влияли на создание виртуальной истории. С середины XIX века возникла настоящая индустрия поддельных древностей в Англии, Франции, Италии, Германии. Их стали экспортировать даже в страны, откуда они якобы происходили, вроде завоза в Египет амулетов с изображением жуков-скарабеев, считавшихся там в древние времена символами плодородия и возрождения после смерти, или античной керамики. Массовыми стали и подделки предметов быта, которым приписывали старинное происхождение, например, севрского фарфора. Эти фальшивки, заполняя государственные музеи и частные коллекции, создавали ложное представление о состоянии отдельных сфер культурного и научного развития в те или иные исторические периоды. Количество подделок не уменьшалось, несмотря на известный прогресс все еще далеких от совершенства способов распознавания фальшивок. Уже в XX веке во многих крупных музеях мира появились отделы, где были выставлены такие разоблаченные фальшивки, которые давали представление о вкусах и уровне фабрикации подделок в различные времена. Но разоблачить фальшивки далеко не всегда оказывалось возможным (а в отношении «рядовых» подделок вообще не предпринимались серьезные усилия для определения их подлинности). С середины XIX века в Британском музее выставлена мраморная «голова Цезаря», фотографии которой воспроизводились в сотнях работ по искусству и исторических учебников. Только через сто лет, в 1961 г., один авторитетный ученый, Б. Эшмол, объявил ее подделкой, которой с помощью особой обработки был придан древний вид. По его мнению, подделка была изготовлена в 1800 г., а не за 1800 лет до этого, как предполагалось ранее.

Упомянем в этой связи о мистификации, приобретшей скандальную известность в конце XIX века и имевшей не совсем обыкновенную историю. В 1971 г. американскому миллионеру А. Клеру удалось приобрести в Гибралтаре у ювелира Горпа золотую тиару скифского царя Сайтаферна, жившего в III в. до н. э. Корона, как гласила сделанная на ней надпись, была преподнесена ему жителями Оливии, греческой колонии на берегу Черного моря. У. Горп сообщил Клеру, вручая ему в обмен на 300 тысяч долларов драгоценную находку, что он вывез ее из России, откуда эмигрировал в 1920 г. Наиболее авторитетные эксперты в Нью-Йорке оценили ее стоимость в миллион долларов. Однако в Лувре известие об этой покупке заставило вспомнить, что там уже имеется такая тиара, купленная еще три четверти века назад в городе Одессе. Эта покупка тоже привлекала всеобщее внимание, пока 3 января 1896 г. в газете «Одесский вестник» не появилось письмо ювелира и владельца антикварного магазина И. Рухумовского, который в характерном стиле, свойственном тогда жителям этого черноморского города, поведал о самой красочной странице якобы тысячелетней истории «первой» тиары: «И эти парижане, я имею вам сказать, когда увидели моего приказчика И. Горпищенко в смокинге и цилиндре от Ковальского, а он им сказал, вы сами понимаете как, что приехал из Петербурга купить Эрмитажу тиару Сайтаферна, эти парижане сошли с ума. Они дали Горпищенко полные карманы комиссионных, и он, вы же понимаете, согласился сказать, где эта тиара есть.

Я пожелал получить франками, и они, будьте миленькими, выложили свои двести тысяч. А я вам имею сказать, клянусь небом, купил рисунок этой тиары в Очакове у Л. Гохмана за двести рублей. Кое-что мне стоило золото, но когда человек что-нибудь имеет в кармане и хочет делать шутку, то почему бы нет? Дарственную надпись оливийцев я поместил на лбу тиары. Вы сами понимаете, какой царь такое бы стерпел? И что вы после этого скажете за этих парижан?»

Разбогатевший Рухумовский появился в Париже и в газете «Фигаро» 25 марта 1903 г. снова рассказал историю появление тиары. Лувр в лице его экспертов все еще не верил, что стал жертвой мистификации. Тогда Рухумовский в присутствии свидетелей изготовил новую тиару. История с тиарой (точнее, теперь уже с двумя тиарами) поставила в глупое положение хранителей Лувра, не говоря уже о крупных издержках, которые были понесены в результате «шутки» Рухумовского. Но и это был еще не конец трагифарса.

Что же касается Горпа, то читатель наверняка уже догадался, что речь идет о том же Горпищенко, который «в смокинге и цилиндре от Ковальского» привел злополучных представителей Лувра в контору Рухумовского. Находясь в эмиграции, бывший приказчик первооткрывателя тиары по давней привычке выписывал русскую периодику и в журнале «Наука и жизнь» прочел статью профессора А. Монгайта об археологических подлогах, включая «тиару Сайтаферна», и решил, что стоит тряхнуть стариной, повторив мистификацию своего бывшего хозяина, в которой он принимал деятельное участие. К тому же в журнале была помещена цветная фотография тиары.

«Пусть никто не думает, что мне было легко, — заявил Горп на суде, к которому его привлек А. Клер. — Я переделывал корону семьдесят три раза. Потом она мне понравилась, и я подумал, что свои деньги я заработал честно. Повторить шутку Рухумовского мне не хотелось, поэтому надпись оливийцев я поместил там, где надо, на внутренней стороне ободка тиары».

Учитывая все обстоятельства, суд оправдал Горпа, а случай со «второй» тиарой показывает, что даже разоблачение мистификации иногда способствовало появлению нового подлога.

Огромное большинство фальшивок оставалось не разоблаченными, заполняя бесчисленные частные коллекции, где они вообще, как правило, не подвергались экспертизе. В 1978 г. один из ученых, работающих в лондонском Музее Виктории и Альберта, Ч. Трумэн, обнаружил тайник, в котором хранилось более тысячи рисунков, с которых потом были, очевидно, сделаны поддельные предметы из драгоценных металлов. Тайник принадлежал германскому ювелиру XIX века Рейхолду Вастерсу, который продавал свои фальшивки через венского торговца драгоценностями Фридриха Шпитцера. Где находятся ныне подделки, сфабрикованные Вастерсом по рисункам из тайника, остается неизвестным. Трумэну принадлежит заслуга в выявлении 40 фальшивок в нью-йоркском Метрополитен музее, в том числе чаша, которую считали произведением самого Бенвенуто Челлини. Порой мотивом для изготовления подлогов, как это было отчасти в случае с Вастерсом, являлось нежелание следовать господствующей моде и стремление восстановить преобладание стиля старинных мастеров. При успехе фальшивки она становится виртуальным фрагментом общей истории, а при неудаче — частью реальной истории мистификаций.

Ловкость рук майора Анри

Через столетие после процесса участников дела об ожерелье королевы во Франции в совсем иных исторических условиях возникло другое «дело», также основанное на подложных письмах и приведшее к острому политическому кризису, который поставил под угрозу существование республиканского строя. В этом деле причудливо столкнулись подлинные патриотические чувства и озверелый шовинизм, выгоды клики высших военных чинов и интересы французского народа, иезуиты и республиканский строй. Величие гуманизма выступало против низости реакционной демагогии. Широкая гласность пререкалась со строжайшей секретностью, а жизненная драма — с нелепой опереттой. Детективный роман прочно вплетался в ткань международных отношений. В уродливом хороводе сменяли друг друга подложные документы, контрразведчики из генерального штаба, нацеплявшие фальшивые бороды и темные очки для встречи с заведомым преступником, международный шпион и содержатель публичного дома, возведенный в ранг национального героя, и послушные судьи в офицерских мундирах, в порядке воинской дисциплины безоговорочно принимавшие на веру любые небылицы.

Речь пойдет о знаменитом «деле Дрейфуса», вызванном попыткой монархической и клерикальной реакции «свалить» Республику и предотвратить либеральные политические преобразования. (Эта подоплека «дела» первоначально не была осознана республиканцами как правого, так и левого толка, включая многих лидеров социалистов.) Военный министр Мерсье и другие генералы решили спровоцировать обвинение еврея капитана Альфреда Дрейфуса в шпионаже в пользу Германии и разжечь таким путем шовинистический психоз в стране. Сын богатого фабриканта из Эльзаса, присоединенного после франко-прусской войны 1870–1871 гг. к Германии, ничем не выделявшийся, кроме своей национальности довольно бесцветный артиллерийский офицер был избран жертвой провокации для обвинения Республики в том, что благодаря установленным ею порядкам «чужак» мог попасть в святая святых монархической военщины — генеральный штаб. Мерсье с самого начала знал о невиновности Дрейфуса, что не мешало ему с яростной настойчивостью поддерживать обвинение.

Непосредственно провокация зародилась в недрах контрразведывательного отдела — «секции статистики» Второго бюро генерального штаба (так называлась военная разведка). В конце сентября 1894 г. секция статистики получила или, точнее, утверждала, что получила от своего агента Брюкера, наблюдавшего за военным атташе германского посольства полковником Шварцкоппеном, документ, впоследствии фигурировавший под названием «бордеро» — письмо с описью разведывательных данных, которые автор этого явно составленного в качестве черновика и неподписанного перечня пересылал немецкому военному атташе. Наименее загадочным было в бордеро отсутствие подписи — шпионы не любят оставлять свою визитную карточку. Но надо добавить, что столь же не принято у них изготовление подобных описей (тем более от руки, а не на пишущей машинке), а у руководителей шпионажа — небрежно бросать подобные, секретные документы в мусорную корзинку, даже не дав себе труда разорвать такую бумагу на мелкие клочки. Такой опытный разведчик, как полковник Шварцкоппен, вряд ли мог поступить так, зная по предшествующему опыту, что за посольством ведется тщательная слежка. Он лишь не знал, что главным источником информации была уборщица германского посольства и горничная дочери посла некая мадам Бастиан. Немцы ее считали слишком тупой, чтобы опасаться. Между тем эта весьма оборотистая особа через своих любовников, среди которых был и упомянутый Брюкер, за солидное вознаграждение из секретного фонда французского генштаба регулярно, два раза в месяц доставляла офицерам секции статистики содержание корзин для мусора в служебных кабинетах посольства и даже не до конца сгоревшие бумаги из камина. Именно оттуда, если верить генштабистам, они и получили бордеро. Но не менее правдоподобно предположение (и его высказывало немалое число современников), что бордеро было сфабриковано в самой секции статистики, и лишь позднее была инсценирована его доставка от мадам Бастиан. Правда, впоследствии обнаружился и «германский след». Поведение германского правительства во время дела Дрейфуса убедило общественность, что оно не только не пыталось смягчить остроту возникшего кризиса во Франции хотя бы заявлением, что Дрейфус никогда не был немецким агентом, но лишь подливало масло в огонь. Не подкинуло ли посольство бордеро мадам Бастиан, чтобы та передала его офицерам секции статистики? Вопрос этот так и остался открытым, а признание за истинное одного из этих двух взаимоисключающих предположений ведет к созданию совершенно не схожих версий первоначального развития «дела», по крайней мере, одна из которых неизбежно является виртуальной историей.

После того, как бордеро попало в руки генштабистов, один из них объявил, что ему знаком почерк, которым оно написано, — это почерк капитана Дрейфуса, проходящего стажировку. Вызвали лучшего эксперта, но тот после тщательного исследования бордеро заметил, что, как ему кажется, бордеро написано не Дрейфусом, а другим лицом. Почувствовав, что экспертиза не дает желаемого результата, руководители генерального штаба спешно подыскали более сговорчивого знатока графологии — полицейского чиновника Бертийона, который после краткого изучения документа дал нужный ответ: бордеро несомненно написано Дрейфусом. Правда, и после этого оставалось много неясностей: отсутствовали мотивы, которые могли побудить Дрейфуса продаться германской разведке. Он был богатым человеком, не играл в карты, не имел, как выяснилось, никаких крупных долгов или тайных пороков, которые позволяли бы его шантажировать. Кроме того, Дрейфус не был допущен ко многим документам, о содержании которых он якобы информировал своих немецких нанимателей. Но этими и другими «мелочами» было приказано пренебречь. Капитана арестовали и предали военному суду, который нашел его виновным и приговорил к пожизненному тюремному заключению. В феврале 1895 г. Дрейфус был отправлен на Чертов остров близ берегов Кайенны, где нездоровый климат и тяжелые условия каторги должны были, по расчетам Мерсье и его коллег, избавить их от осужденного, но крайне опасного для них офицера.

Прошел год с лишним. В разведке появился новый начальник подполковник Пикар. В марте 1896 г. мадам Бастиан уведомила обычным путем своих заказчиков из генерального штаба, что может вручить им очередную добычу. Усердный исполнитель воли начальства майор Анри, занимавшийся в секции статистики материалами, связанными с делом Дрейфуса, лишь бегло просмотрел свежую порцию выкраденных документов и ушел в отпуск по семейным обстоятельствам. Полученные бумаги он передал капитану Лоту. В их числе было несколько десятков обрывков голубой бумаги, на которой тогда печатали телеграфные бланки. Составить из этих кусочков разорванное письмо не представляло большого труда, и вскоре перед главой бюро Пикаром лежал восстановленный документ:

«Париж, улица Бьенфезанс, дом 27, майору Эстергази.

Милостивый государь! Прежде всего я надеюсь получить от Вас более подробную информацию, чем недавно переданную Вами мне, по вопросу, о котором шла речь. Поэтому я прошу Вас сообщить мне ее письменно, чтобы у меня была возможность судить, смогу ли я впредь поддерживать связи с фирмой Р.

К..т».

Такая записка обычно складывалась и без конверта отправлялась адресату. Но на этом письме не было почтового штемпеля, следовательно, оно не побывало на почте. Относительно же автора не существовало никакого сомнения: им мог быть только полковник Шварцкоппен. Правда, оно было написано не собственноручно Шварцкоппеном, а одним из его друзей, который и ранее составлял за полковника аналогичные письма, подписанные «К…Т». Почерк этого сотрудника германского военного атташе был отлично известен Второму бюро благодаря услугам мадам Бастиан. Почему письмо не было отправлено, так и осталось загадкой. Возможно Шварцкоппен изменил решение — он собирался прервать отношения с Эстергази, переставшим доставлять ценные сведения. Одно теперь не подлежит сомнению — это подлинность документа. Его признал через много-много лет сам Шварцкоппен.

Пикар, в отличие от своих начальников — руководителей генерального штаба, который известный государственный деятель Жорж Клемансо окрестил тогда «разбойничьим притоном», был честным человеком. На основании перехваченного письма, а также донесений одного из французских разведчиков новый глава разведки понял, что, кроме Дрейфуса (Пикар тогда еще верил в его виновность), секретные документы генштаба передавал еще и другой предатель. Напрашивалась мысль, что им является человек, которому было адресовано письмо.

Корреспондент полковника Шварцкоппена официально именовался графом Мария Шарль Фердинанд Вальсен Эстергази. Родился он в Париже и используя, что Эстергази — знатный аристократический род в Австро-Венгрии, имевший ветвь во Франции, присвоил себе графский титул. Он учился в военной академии в Вене, участвовал в австро-прусской войне 1866 г., потом поступил во французский Иностранный легион. Эстергази имел широкие знакомства в военных кругах. В течение определенного времени он работал на французское Второе бюро. Начальник секции статистики майор Анри занял у него солидную сумму — 6 тысяч франков и все никак не удосуживался вернуть долг. Поэтому тылы у Эстергази были достаточно надежно обеспечены, а это было для него весьма важным, потому что мнимый граф стал международным шпионом. Он поставлял секретную информацию всем, кто был готов за нее платить, — разведкам Англии, Италии, Австрии и, главное, наиболее вероятному противнику Франции — Германской империи. Из мемуаров Шварцкоппена, опубликованных посмертно в 1930 г., следует, что Эстергази состоял у него на службе с июля 1894 г. до октября 1897 г. за ежемесячное вознаграждение в две тысячи марок. Хотя не все эти и им подобные факты стали тогда известны Пикару, но и собранных им сведений было достаточно. Пикар на всякий случай проверил досье Дрейфуса и был потрясен отсутствием каких-либо доказательств вины офицера, осужденного на пожизненную каторгу. Пикар взял одну из бумаг, написанную Эстергази, которые имелись в архиве военного ведомства. Не называя имя автора, подполковник показал ее полицейскому эксперту Бертийону, тому самому, который утверждал, что бордеро написано Дрейфусом.

— Это почерк бордеро! — воскликнул удивленный Бертийон, не подозревая, какую медвежью услугу он оказывает своим покровителям-генералам.

Не будем описывать последующие перипетии дела Дрейфуса, что увело бы нас в сторону от магистральной темы этой книги. Достаточно сказать, что после выяснения имени подлинного автора бордеро, на основании которого был осужден Дрейфус, генералы поспешно отослали Пикара из Парижа в длительную и опасную командировку, не без тайной надежды, что тот не вернется из нее живым. Сами же руководители генерального штаба и их подчиненные перешли на новую ступень в своей провокации — приисканию «дополнительных» доказательств виновности Дрейфуса. Если раньше дело шло о ложной переадресовке подлинных документов, то теперь, когда этого оказалась недостаточно, занялись прямой фабрикацией фальшивок. Майор Анри, угадывая желания начальства, начинает изготовлять один за другим документы, призванные доказать, что секреты выдавал все-таки Дрейфус. Перехваченные письма и телеграммы Шварцкоппена и итальянского военного атташе слегка «подправляются»: там, где стояла буква «Р», ее переделывают на «D», две-три телеграммы склеивают воедино и так далее. Одновременно в националистической прессе печатаются «просочившиеся» из генштаба сведения, что военное командование располагает еще более неопровержимыми доказательствами.

Далее следуют: процессы Пикара, осужденного за разглашение военных секретов, и Эстергази, который, несмотря на очевидный шпионаж и чисто уголовные художества, оказался полностью оправданным; суд над Эмилем Золя за его обличительное письмо «Я обвиняю», вынесение писателю обвинительного вердикта; наконец, разоблачение автора фальшивок Анри, его действительное или мнимое самоубийство в тюрьме, бегство Эстергази за границу и продажа им разоблачительного материала о махинациях генералов; новый процесс Дрейфуса, его новое осуждение и помилование Президентом республики, еще один пересмотр его дела и полное оправдание в 1904 г. Таковы этапы острого политического кризиса, в который была втянута страна.

Пока длилось дело Дрейфуса и на протяжении последующих десятилетий вплоть до наших дней предпринимались попытки создать различные виртуальные версии «дела», изобразить его как покушение против французской армии и католической церкви, руководящие круги которых выступали в действительности главными организаторами заговора против Республики во Франции.

Накануне второго суда над «предателем», 4 августа 1899 г., католическая газета «Круа», которая вела яростную кампанию против «еврейского врага», провокационно пыталась подменить суть того, что должен был решить суд: «Теперь уже не спрашивают, виновен или невиновен Дрейфус.

Спрашивают, кто возьмет верх в его деле — друзья или враги армии». Та же газета «Круа» в номере от 11–12 января 1998 г. признала: «Да, мы это писали… Мы должны помнить об этом. Мы должны покаяться в этом».

Но до этого покаяния вел долгий путь длиной в сто лет, да и проделать его не сочли нужным немало непокаявшихся и нераскаявшихся.

Многие историки считают, что разграничение между антидрейфусарами и дрейфусарами совпадает в годы второй мировой войны и гитлеровской оккупации с разделением на Францию Виши, активно сотрудничавшую с нацистами, и Францию Движения сопротивления. Ультранационалисты-антидрейфусары превратились в прямых предателей национальной независимости. Фамилия Дрейфуса стала и осталась символом. Когда после освобождения Франции одного из признанных идеологов антидрейфусаров Ш. Морраса судили как предателя, он воскликнул, что это «месть Дрейфуса». Но попытки обеления антидрейфусаров не прекращаются в виде появления все новых версий «дела». И эти виртуальные версии основаны так или иначе на подложных документах.

Два убийства века

Выстрел в президентской ложе

Перенесемся через два с половиной столетия и через Атлантический океан.

В 1861–1865 годах в США происходила гражданская война между северными капиталистическими и южными рабовладельческими штатами. В основе конфликта лежал вопрос о рабстве — о том, продолжать ли ему существовать и даже распространяться на незанятые западные территории или оно должно быть ликвидировано. Южные плантаторы, впрочем, чтобы привлечь на свою сторону белых жителей своих штатов, не владевших невольниками, и приобрести сторонников на севере, пытались сдвинуть центр конфликта. Они уверяли, что основной спор идет между Югом, отстаивающим суверенитет штатов, возможность, если они того пожелают, выйти из состава США, и центральным правительством, узурпировавшим их права. Северяне, напротив, заявляли, что противоборство происходит между законным правительством и мятежниками, пытающимися разрушить целостность страны.

В годы гражданской войны Президентом США был Авраам Линкольн, показавший себя выдающимся политиком, осторожно, но непреклонно ведшим страну к намеченной цели. К началу апреля 1865 г. «Конфедеративные штаты Америки» (как назвали южане созданное ими государство, противопоставляя себя федеральному государству США) потерпели полное военное поражение. Их главная армия была вынуждена капитулировать перед войсками северного генерала Гранта. А через пять дней Линкольн был смертельно ранен в театре Форда выстрелом в упор и вскоре скончался. Убийца, актер Джон Бут, сумевший беспрепятственно пробраться в президентскую ложу, выпрыгнул из нее на сцену, через заднюю дверь выбежал на улицу, вскочил на коня и исчез в ночной темноте. Потом он и еще один его сообщник скрывались в штатах Вирджиния и Мэриленд у сочувствовавших южанам землевладельцев. Одновременно с убийством Линкольна один из заговорщиков проник в дом Государственного секретаря Сьюарда и нанес ему тяжелое ранение. Вице-президента Эндрю Джонсона никак не могли разыскать в эти насыщенные тревогой первые часы после покушения.

Руководство действиями властей принял на себя военный министр Эдвин Стентон, принадлежавший к группе радикальных республиканцев (так называли решительных противников Юга в рядах правившей республиканской партии). Несколько недель продолжался розыск преступников, которым занимался шеф контрразведки генерал Лафайет Бейкер, за хитрость и коварство прозванный «американским Фуше», по имени знаменитого подобными качествами министра полиции императора Наполеона I. Бута обнаружили укрывшимся в сарае уединенной фермы и смертельно ранили при задержании. При нем был дневник, в котором недоставало нескольких страниц, возможно, содержавших особо важные сведения и потому уничтоженных самим преступником или — кто знает — лицами, участвовавшими в его аресте.

Сообщников Бута судил военный трибунал. Все подсудимые были простыми исполнителями приказов Бута или лиц, стоявших за ним. В качестве свидетелей обвинения власти выставили лиц, вскоре после процесса уличенных в даче ложных показаний. Впрочем, в виновности подсудимых сомнений не возникало ни во время суда, ни впоследствии. Все обвиняемые были признаны виновными, четверо, приговоренные к смерти, повешены. Из других подсудимых трое присуждены к пожизненному содержанию под стражей, один — к шести годам заключения, и отправлены в тюрьму на Драй Тортуга, выжженном солнцем островке в 100 милях от побережья Флориды. Один из них умер от желтой лихорадки, остальные в 1869 г. помилованы Президентом Джонсоном, который взял курс на примирение с побежденными плантаторами и рассорился со своими бывшими политическими союзникам. Палата представителей приняла решение предать Президента суду сената с целью снять с занимаемого им поста. В верхней палате не хватило одного голоса для принятия импичмента и отстранения Джонсона от должности. Во время острой борьбы между радикальными республиканцами, включая Стентона, и Президентом неоднократно говорилось о его возможном участии в организации убийства в театре Форда, в результате которого Джонсон занял пост главы государства. Но при этом не было приведено сколько-нибудь весомых доказательств выдвигавшихся обвинений.

Убийство Линкольна — великого государственного деятеля, сохранившего Соединенные штаты, освободителя чернокожих рабов — превратило его в любимого героя американского фольклора. Его мученическая смерть приобрела мифологические контуры. Появлялись многочисленные свидетельства, что его убийца Бут якобы спасся благодаря могущественным покровителям и прожил под другими именами еще несколько десятилетий после 1865 г. Что же касается самого заговора, то долгое время пытались найти факты соучастия в нем руководителей рабовладельческого Юга, Конфедеративных штатов Америки. Стремление опровергнуть это утверждение явственно проглядывало во многих исследованиях влиятельной части американских историков, симпатизировавших Югу. Существовали и вздорные теории, приписывавшие роль вдохновителей Бута иезуитам или масонам.

Чем больше усиливалось в конце XIX и первой половине XX столетия про-южное направление в американской историографии, тем более черными красками рисовало оно радикальных республиканцев. Активно обыгрывалось, что в их числе было немало лиц, заинтересованных не в искоренении пережитков рабовладения, а в экономическом ограблении побежденного Юга авантюристами и мародерами из северных штатов. Нередко сам Линкольн представал политиком мелкого масштаба, даже просто политиканом, которому было явно не по плечу справиться с развертывавшимися событиями мирового значения. Крайне преувеличивались действительно существовавшие во время гражданской войны разногласия между радикальными республиканцами и Линкольном, которого при данном случае консервативные историки были готовы признать дальновидным государственным деятелем, заботящимся о примирении в будущем со сложившим оружие противником. Все это надо учитывать, если стремиться понять причины громкого успеха одной книги, вышедшей в 1937 г. в Нью-Йорке.

Ее автором был крупный бизнесмен, историк-любитель О. Эйзеншимл, и называлась она «Почему был убит Линкольн?». Через четверть века после ее публикации, когда пал жертвой покушения Президент Джон Кеннеди, что привлекло общественное внимание к истории убийств Президентов в США, появился ряд исторических трудов, развивших и обосновывавших теорию, изложенную в книге Эйзеншимла. А сводится она к тому, что Линкольн был убит в результате заговора северных политиков, подозревавших его в «мягкости» по отношению к южанам, и что во главе заговора стоял Эдвин Стентон.

Как рассказывает сам Эйзеншимл, отправной точкой для разработки им своей гипотезы послужил один сравнительно малозначимый эпизод, произошедший в день убийства Линкольна. Предполагалось, что главнокомандующий генерал Грант, несколько дней назад принудивший к капитуляции главную южную армию, будет сопровождать Президента в театр. Однако в последнюю минуту Грант взял назад свое согласие и уехал из Вашингтона для встречи с детьми. Эйзеншимл решил не без основания, что поступить так Грант мог только по указанию своего начальника — военного министра Стентона, и не ошибся в своей догадке, найдя подтверждение ей в воспоминаниях современников. Присутствие Гранта, постоянно окруженного надежной военной охраной (еще продолжалась война), сделало бы покушение Бута трудно осуществимым или даже невозможным. Стентон отклонил в беседе с Президентом просьбу Линкольна дать ему взамен Гранта в сопровождающие помощника министра майора Экерта, физически очень сильного человека. Стентон ссылался на то, что у того много работы. Это было не только грубостью в отношении главы государства, просьба которого была равносильна приказу. Проверка показывает, что Экерт вечером 14 апреля не был занят никакой срочной работой и ссылка на занятость майора не соответствовала действительности. Вход в президентскую ложу должен был охранять полицейский Паркер, имевший в послужном списке немало серьезных проступков. В решающие минуты он ушел со своего поста, чтобы выпить с друзьями, и никто не остановил убийцу. Тем не менее Паркера спасли от обвинения в служебном преступлении, и он оставался в рядах столичной полиции, пока Стентон занимал пост военного министра.

Еще за некоторое время до 14 апреля власти получили сведения о готовившемся покушении, но не сделали ничего для обезвреживания заговорщиков. В мерах, предпринятых Стентоном, начиная с момента убийства Линкольна, выявляется большое количество странностей, необъяснимых ошибок, пассивности и действий, фактически предоставлявших заговорщикам время, чтобы скрыться от преследования. В самые напряженные часы организации поисков надолго вышел из строя правительственный телеграф, по которому должны были быть сообщены приметы разыскиваемых преступников. В столице и окрестных районах были расклеены плакаты с фотографиями Бута и его сподручных. Но при этом использовались старые снимки или портреты других лиц, что не позволило распознать заговорщиков. Если бы при прыжке из президентской ложи на сцену убийца не повредил себе ногу, возможно, ему вообще удалось бы уйти от преследования. При поимке Бут был смертельно ранен сержантом Корбеттом, действовавшим вопреки приказу взять преступника живым. Некоторым из присутствующих казалось, что Бут был застрелен вовсе не Корбеттом, а начальником отряда подполковником Конджером, выполнявшим приказания Лафайета Бейкера. И, наконец, когда были вырваны страницы из дневника Бута — до или после его поимки? Почему правительство активно не добивалось ареста скрывшегося за границу помощника Бута Джона Саррета, а когда его через несколько лет все же задержали и выдали американским властям, они отказались от судебного преследования заведомого соучастника убийцы Президента?

Число недоуменных вопросов можно умножить. На некоторые из них в ходе многолетнего обсуждения версии Эйзеншимла удалось найти убедительные ответы. Утверждение, что весь столичный телеграф был выключен, не соответствовало действительности. Не работали лишь государственные линии, а частные коммерческие продолжали функционировать. Правительство не приняло мер против заговорщиков, потому что вопреки утверждениям некоторых мемуаристов, как явствует из документов, оно получило сведения о подготовке убийства не до, а после покушения. Кроме того, власти были настолько затоплены доносами о готовившихся заговорах, что могли не придать значения еще одному такому предупреждению. Саррета не посадили на скамью подсудимых, поскольку большинство присяжных в судебном округе, где должен был бы состояться его процесс, сочувствовали Югу и скорей всего вынесли бы оправдательный вердикт. Лжесвидетели, выступавшие в военном трибунале, были использованы, чтобы сознательно смешать два заговора Бута — первый, более ранний, для похищения Президента, а второй — с целью его убийства (такое смешение соответствовало тогдашней тактике властей). И так далее. Разумеется, не на все вопросы Эйзеншимла его оппонентам удалось найти столь же убедительные ответы, но оставалась надежда, что ответы все же отыщутся. Тем более что, по признанию самого Эйзеншимла, не имелось прямых документальных доказательств в пользу его теории, основанной исключительно на косвенных уликах.

Умножающиеся подлоги

Однако в шестидесятые годы дебаты об убийстве Линкольна сделали крутой поворот: в фокусе оказался спор о вновь найденных или будто бы найденных письмах и других документах, подтверждающих версию автора книги «Почему был убит Линкольн?». Началось с того, что однажды один историк-любитель Р. А. Нефф зашел в букинистический магазин в Филадельфии и приобрел за полдоллара переплетенный комплект журнала «Colburn's United Services Magazine» за вторую половину 1864 г. Через несколько месяцев эта случайная покупка послужила основанием для совершенно неожиданного доказательства, что Стентон был организатором убийства Линкольна, а генерала Лафайета Бейкера отравили по приказу военного министра с целью сохранения тайны заговора…

При перелистывании купленной подшивки внимание Неффа привлекло значительное число цифр и букв, написанных от руки на полях страниц. С помощью специалиста по кодам удалось выяснить, что эти цифры и буквы являются закодированным посланием. Шифр оказался довольно сложным и вдобавок меняющимся от страницы к странице. Первое послание, находившееся на страницах 181, 183, 185–211 и датированное 2 мая 1868 г., гласило: «За мной постоянно следят. Они профессионалы. Мне не удается их обмануть. В новом Риме жили-были трое — Иуда, Брут и шпион. Каждый считал, что станет королем, когда Авраам умрет. Один не доверял другому, но (так) они приближались к тому дню, ожидая решающего момента, когда с пистолетом в руках один из сыновей Брута сможет проскользнуть за спину этого обреченного человека и всадить ему пулю в голову и отбросить его неуклюжее тело прочь. Когда павший лежал, умирая, прибыл Иуда со знаками почтения тому, кого он ненавидел, и, когда, наконец, увидел его умирающим, он сказал: „Ныне он принадлежит истории, а нация ныне принадлежит мне“. Но, увы, судьба решила иначе, потому что Иуда постепенно впал в немилость и вместе с ним Брут был низвергнут на подобающее ему место. Однако, если кто-либо захочет узнать, что произошло со шпионом, я могу уверенно сообщить Вам, что это был я». Все это подписано «Лафайет. К Бейкер». Второе письмо на страницах 106–120, 126, 127 и 245 было закодировано значительно более простым шифром, чем первое — над нужными буквами текста расставлены точки: «10 апреля шестьдесят пятого я впервые узнал, что план осуществляется. Экерт устанавливает все связи, дело будет сделано четырнадцатого. Я не знаю имени убийцы, но мне известна большая часть всего остального. Когда я впервые заговорил об этом с Э. С., он одновременно выразил удивление и недоверие. Потом он сказал: „Вы тоже участвуете в этом. Подождем и посмотрим, что выйдет из этого, и тогда мы будем лучше знать, как нам следует поступить в данном случае“. Я скоро обнаружил, что он подразумевает под „тем“, что я являюсь участником этого дела, когда на следующий день мне показали документ, который, я знал, является подделкой, но хорошей подделкой. Из него явствовало, что мне поручено руководить заговором с целью похищения Президента с вице-президентом в качестве подстрекателя. Я превратился, таким образом, в участника дела, хотя не имел такого намерения». (Заметим, что в закодированном послании неправильно обозначено имя майора Экерта, помощника военного министра — «Ecert» вместо правильного «Eckert», это произошло, видимо, из-за того, что неподалеку в печатном тексте не было буквы «к», под которой можно было бы поставить точку. Последнюю фразу можно прочесть и по другому: «С вице-президентом в качестве подстрекателя я превратился, таким образом, в участника дела, хотя не имел такого намерения».)

В послании далее указывалось: «Тринадцатого он узнал, что Президент приказал, чтобы разрешили провести сессию законодательного собрания штата Вирджиния для решения о прекращении действий войск этого штата против США. Он немедля возбужденно разразился безумной тирадой. Тогда я впервые осознал, насколько он неуравновешен психически и его безумную ненависть к Президенту. Немногие военные министры уважают Президента или его стратегию, но мало кто из них отменит приказ, отданный Президентом. Однако в такой момент безумия он послал генералу Вейтцелю телеграмму, в которой отменял приказ Президента от двенадцатого числа. Потом он рассмеялся смехом, от которого мороз продирает по коже, и сказал: „Если он пожелает узнать, кто аннулировал (в тексте „recinded“ вместо „rescinded“) его приказ, мы предоставим Люциферу сообщить ему об этом. Ступай, Том, и проследи за приготовлениями. Здесь нельзя допускать ошибок“. Тут я впервые узнал, что он был одним из ответственных за организацию заговора с целью убийства. Всегда ранее я думал, что либо он не доверяет мне, так как на деле он никому не доверяет, либо он покровительствует кому-то, пока ему не будет выгодно его предать. Но ныне я знаю правду, и это меня страшит бесконечно. Я боюсь, что могу каким-то образом стать козлом отпущения.

В заговор было вовлечено не менее одиннадцати членов Конгресса, не менее двадцати армейских офицеров, три офицера флота и по меньшей мере 24 гражданских лица, из которых один был губернатором лояльного штата. (Так называли штаты, сохранившие верность законному правительству в Вашингтоне в годы гражданской войны — Е. Ч.) Пятеро были крупными банкирами, трое — журналистами, известными всей стране, и одиннадцать — влиятельными и богатыми промышленниками. Вероятно, были еще и оставшиеся мне не известными.

Имена этих известных заговорщиков указаны без комментариев или шифровки в первом томе этой серии. Упомянутые лица внесли восемьдесят пять тысяч долларов для дела. Только восемь человек знали детали заговора и имена остальных. Я опасаюсь за свою жизнь. Л. К Б.»

Сенсационная находка Неффа первоначально была встречена с легко понятным недоверием, ее считали мистификацией, которую способен подготовить каждый, сколько-нибудь знакомый с историей США периода гражданской войны. Но Неффу удалось сделать ряд важных шагов для доказательства, что послание Бейкера не является подделкой. В комплекте журнала, в котором содержались зашифрованные письма, была обнаружена подпись генерала. Авторитетный эксперт подтвердил, что она была сделана невидимыми чернилами, использовавшимися разведчиками в годы гражданской войны, а саму подпись счел, несомненно, подлинной. Однако и это не заставило умолкнуть голоса скептиков — слишком часто в прошлом такие графологические экспертизы оказывались ошибочными, а использовать чернила, применявшиеся разведчиками в годы гражданской войны, было уже совсем нетрудно для профессионального химика (а именно такова была профессия Неффа). Однако каковы бы ни были сомнения, немало людей сочли доказанным, что шифрованные письма в старом военном журнале действительно принадлежали Лафайету Бейкеру. Но не были ли они мистификацией самого Бейкера, ведь правдивость отнюдь не принадлежала к числу его добродетелей. Как утверждали современники, говорить правду ему приходилось только в редчайших случаях, а распространение заведомых небылиц было нередким приемом действий «американского Фуше». Иначе говоря, признание подлинности зашифрованных писем Бейкера отнюдь не было равнозначным доказательству существования заговора, о котором в них рассказывалось. В письмах поименно упоминались, помимо Линкольна, только Стентон и Бут (обозначенный по одной его театральной роли как «Брут»), Но попытка найти в бумагах убийцы Президента и военного министра какие-либо следы заговора было, видимо, безнадежной затеей — каждая строчка из этих бумаг, точнее, тех из них, которые стали доступны историкам, была уже давно тщательно изучена. Раскрытие имен других предполагаемых заговорщиков, называемых в письме «крупными банкирами», «влиятельными и богатыми промышленниками», «конгрессменами» и так далее тем более не представлялось возможным.

Нефф тогда занялся изучением последних лет жизни Бейкера. В начале 1866 г. Президент Джонсон обнаружил, что чрезмерно любопытный разведчик установил тайное наблюдение за хозяином Белого дома, явно с целью собрать компрометирующие материалы для передачи их за соответствующую мзду его политическим противникам. В феврале Бейкер был выгнан в отставку, после чего неоднократно выступал свидетелем в комиссиях Конгресса, подготовлявших процесс импичмента против Джонсона. Бывший глава контрразведки обвинял и Стентона, хотя тот находился на ножах с Джонсоном. Бейкер уверял, что военный министр вырвал компрометирующие его страницы из дневника Бута, захваченного при поимке заговорщика.

Покинув Вашингтон, Бейкер поселился в Филадельфии, где и скончался 8 июля 1868 г. В городском архиве Филадельфии Неффу удалось разыскать завещание Бейкера, датированное 30 апреля 1866 г. Далее отыскалось свидетельство о смерти Бейкера от менингита, газеты сообщали, что он скончался от брюшного тифа (эта разница в диагнозе была уже известна давно). Душеприказчиками Лафаейта Бейкера были назначены лейтенант Лютер Бейкер, отказавшийся от своей доли наследства, и некий Джозеф Стидфол, сообщивший, что им не найдено никакого имущества, принадлежавшего покойному. Уже это могло навести на подозрения. Продолжая поиски, Нефф проверил бумаги четверых свидетелей, заверивших завещание Бейкера. В архивном фонде одного из них нашлось дополнение к завещанию Бейкера, передававшее все его книги, дневники и другие документы нефинансового характера Лауре Дювал из Вашингтона. На этом дополнении была сделана отметка, что данная статья завещания была отвергнута 6 января 1879 г. Значит, должно было быть заседание суда, принявшего такое решение. Оказалось, что ему предшествовало заседание суда, состоявшееся несколькими годами ранее — 15 октября 1872 г. На этом заседании показаниями ряда свидетелей было установлено, что на генерала Бейкера незадолго до смерти было совершено несколько покушений: в него стреляли, пытались поразить кинжалом, что сам Бейкер находился в здравом рассудке и не был склонен изобретать несуществующие опасности. Присутствовавший на заседании представитель военного министерства Смолвуд пытался поставить под сомнение эти показания. Врач, лечивший Бейкера, отнюдь не был твердо уверен в поставленном диагнозе, что отставной разведчик умер от менингита, и не исключал отравление мышьяком, при этом отмечая, что все домочадцы Бейкера вне всяких подозрений. Один из свидетелей, Уильям Картер, бывший подчиненный генерала, посетивший его за несколько дней до смерти, сообщил, что Бейкер, по его словам, писал воспоминания. Картер заглянул в книгу, в которой шифром были сделаны наброски мемуаров — это был какой-то военный журнал. С разрешения Бейкера Картер взял почитать этот журнал домой. Журнал так и остался у Картера, который тщетно пытался разгадать шифр. Выявленное имущество генерала было распределено между лицами, упомянутыми в завещании, и наследниками одного из них. В перечне книг Бейкера значились комплекты упомянутого военного журнала за 1860–1864 годы. Отсутствовал лишь том за первую половину 1864 г., в котором, если верить шифрованному посланию, Бейкер раскрывал заговор. Этот том остался у Картера и. через столетие попал в букинистический магазин, где был куплен Неффом. Все сходилось, набор доказательств полный, пожалуй, даже слишком полный…

Правда, протокол заседания суда содержит немало загадок, вроде упоминания, что личное состояние Бейкера достигало 250 тысяч долларов, очень крупной суммы в то время. В самой шифровке Бейкера имеются явные ошибки. Упомянутый инцидент с приказом Линкольна о созыве законодательного собрания Вирджинии произошел 6, а не 12 апреля 1865 г. Приказ был отменен самим Линкольном по настоянию Стентона и других радикальных республиканцев, стремившихся не допустить даже косвенного признания легальным законодательное собрание мятежного штата. К тому же 13 апреля Бейкера не было в Вашингтоне и он не мог слышать гневных высказываний, якобы сделанных Стентоном, в связи с изданием этого приказа. Но это вовсе не решает вопрос о подлинности или подложности шифрованного послания Бейкера, поскольку такие ошибки памяти могли вполне быть у самого генерала, делавшего записи через три года после описываемого происшествия. Недоумение может вызвать отраженное в протоколе активное стремление представителя военного министерства завладеть частью бумаг, оставшихся от Бейкера, но и этому можно найти достаточно убедительные причины. После Джонсона пост Президента последовательно занимали генералы Грант и Хейс. Ни им, ни всему министерству никак не могло улыбаться доказательство участия военной верхушки в заговоре против Линкольна, если такой «северный заговор» действительно имел место. Но возможны и иные предположения, что бумаги Бейкера содержали какие-то другие секреты, разглашение которых считалось нежелательным, что Бейкера отравили враги, в которых у «американского Фуше» не было недостатка.

В 60-е годы XX века, наряду с традиционными версиями истории периода окончания гражданской войны (проюжной, просеверной, освещающей историю с точки зрения радикальных республиканцев и промежуточной между этими двумя крайностями), утвердилась виртуальная версия, основанная на концепции Эйзеншимла. Она, как и другие версии, имеет субверсии — например, что за покушением на Линкольна стояла группа международных банкиров во главе с Ротшильдом или что заговор Стентона предусматривал убийство, наряду с Линкольном, также Джонсона (такие планы, вероятно, были у Бута, но один из его сподручных — Этцерод — не предпринял попытки убийства вице-президента), что агентами «северного заговора» были сподручные актера, отравившие его, и т. д.

В 1979 г. директор ЦРУ У. Уэбстер заметил, что сейчас несомненным оказывается лишь факт убийства Линкольна и личность убийцы — Бута. Все остальное подвергается сомнению, оспаривается, порождает различные гипотезы. Уэбстер подтвердил это ссылкой на экспертов, исследовавших дневник Бута и установивших, что в нем не обнаружено следов тайнописи, но отсутствуют 43 страницы.

На читателя время от времени обрушивались новые сенсации, связанные с убийством Линкольна. Летом 1977 г. торговец антиквариатом Джон Линч сообщил, что, разбирая бумаги Стентона, находившиеся в распоряжении его наследников, по обыкновению задиктовывал на диктофон содержание просмотренных документов. Среди них, как стало очевидным, находились вырванные страницы из дневника Бута. Линч оценивал стоимость этих документов между 250 тысячами и миллионом долларов. За магнитофонную запись Линч запрашивал от 5 до 10 тысяч долларов. Объясняя, почему он не называет имени наследников Стентона и их нежелание выставить на всеобщее обозрение или на продажу эти бумаги, Линч сослался на нежелание владельцев документов запятнать репутацию своего предка. Утверждения Линча носили голословный характер, не было возможности проверить их достоверность. Правда, в одном пункте заявление Линча нашло частичное подтверждение, что несколько уменьшило недоверие к его словам. Большинство специалистов, исследовавших дневник Бута, считали, что бумага в нем нелинованная. Линч, напротив, уверял, что потерянные страницы написаны на линованной бумаге. Более тщательное исследование дневника с помощью современной техники показало, что его страницы действительно были линованы, но настолько бледны, что линейки невозможно разглядеть невооруженным глазом.

Одновременно с Линчем некий Лоренс Муни из Александрии в штате Вирджиния представил некоторые ранее считавшиеся потерянными письма Бута и другие документы, из которых следовало, что ему якобы удалось ускользнуть и вместо него был предъявлен труп другого человека.

Наконец, в том же 1977 г. грянула главная сенсация — книга Д. Белсайджера и Ч. Е. Селиера «Линкольновский заговор», представлявшая собой попытку с помощью целого ряда новых источников подтвердить гипотезу Эйзеншимла, для которой (еще недавно сам ее автор признавал это) не существовало прямых документальных доказательств. Книга эта, если верить заявлениям ее издателей, была опубликована тиражом в миллион экземпляров, ее основные выводы были повторены в бесчисленных журнальных и газетных публикациях и телепередачах, по книге был поставлен фильм, привлекший широкое общественное внимание. За «Линкольновский заговор» ее авторы получили ученые степени. Словом, это была заявка на утверждение в качестве общепризнанной новой версии событий, связанных с убийством Президента 14 апреля 1865 г., и объявление виртуальными традиционных версий истории этого события, которые более столетия воспроизводились в научных работах, учебниках и университетских курсах, прочно вошли в народное сознание. Авторы обрушились с резкой критикой на традиционные версии. Они объявляли, что академические историки ограничились, в основном, изучением материалов, исходивших из правительственных кругов, сознательно скрывающих истину, или бесконечным повторением прежних работ, не проявляя настойчивости в розыске источников, освещающих подлинную историю заговора. Говоря о случаях, когда власть имущие в Вашингтоне выгораживали главных преступников, Белсайджер и Селиер напоминали совсем недавние примеры — то, «что стало известно о расследовании комиссией Уоррена убийства Кеннеди и сокрытии правды об Уотергейте».

Внешне их работа выглядит как причудливый гибрид исторического исследования и детективного романа. Она снабжена многочисленными ссылками на источники, среди них преимущественно вновь открытые и впервые вводимые в научный оборот. Эти источники состояли из дневников и зашифрованных рукописей Лафайета Бейкера, бумаг детектива Эндрю Поттера, рассказывающих о подмене Бута, бумаг конгрессмена Джорджа Джиолиени, удостоверяющего, что в дневнике актера, когда его захватили, не было вырванных листов, бумаг Эдвина Стентона, рисующих роль военного министра в заговоре, письма Бута в газету и 18 вырванных страниц из его дневника. Правда, все эти документы были куплены авторами «Линкольновского заговора» только в копиях при содействии таких сомнительных посредников, как упоминавшийся выше торговец антиквариатом Джон Линч. Конечно, использовались все способы, применявшиеся криминалистами, для проверки аутентичности этих бумаг. Но копии все же являлись копиями с не предъявленных для сравнения оригиналов. Тем не менее версия, изложенная в «Линкольновском заговоре», воспринималась первоначально как равноправная с традиционной.

Но постепенно критика нарастала. Особенно большую роль сыграла опубликованная в 1983 г. монография У. Хенчета «Суды над убийцами Линкольна». Выяснилось, что «вновь открытые» документы содержат ошибки, которых не могло быть в них, если бы они были аутентичными. Обнаруженные подлоги бросают тень и на те копии документов, подделка которых не была доказана, и престиж виртуальной версии убийства Линкольна, основанной на них, был в корне подорван. Между прочим, документ о заседании суда, занимавшегося судьбой наследства Л. Бейкера, который видели в архиве, потом таинственным образом исчез. Ясно, что он был «внедрен» в хранилище для демонстрации лицам, которые производили проверку его подлинности, а потом изъят из архивного фонда.

Кто убил Кеннеди?

Без малого столетие отделяет мученическую кончину Авраама Линкольна от гибели другого Президента США, Джона Фитцджеральда Кеннеди, убитого в Техасе 22 ноября 1963 года Кеннеди был застрелен в городе Далласе, когда ехал в открытой машине с женой Жаклин и губернатором Техаса Джоном Коннели.

Несмотря на огромную разницу в исторической обстановке, в которой произошли эти два убийства, любители аналогий поспешили найти и многочисленные (иногда мнимые) черты сходства — от обстоятельств, связанных с подготовкой убийства, и вплоть до того, что преемниками как Линкольна, так и Кеннеди на посту главы государства, стали однофамильцы — Эндрю и Линдон Джонсоны.

По мнению властей, выстрелы, убившие Кеннеди и ранившие Коннели, были произведены с шестого этажа склада школьных учебников. Там остались три стреляные гильзы. Убийцей Президента, как сочли власти, был Ли Харви Освальд служивший на складе. Ему удалось ускользнуть из здания школьного коллектора. Через полчаса он застрелил из револьвера пытавшегося задержать его патрульного полицейского Типпота и еще через 50 минут был арестован в близ расположенном кинотеатре. 24 ноября, когда Освальда вели на допрос в управлении полиции Далласа, он был застрелен Джеком Руби, бывшим содержателем ночного клуба. Руби объяснил свой поступок желанием избавить Жаклин Кеннеди от дополнительных мучительных переживаний, когда она должна была бы присутствовать при допросах Освальда на суде. Убийство Кеннеди, а потом — его убийцы произошло на глазах у огромного числа людей, многочисленной толпы, стоявшей вдоль пути следования президентской машины, миллионов телезрителей, наблюдавших за выстрелом Руби. И все же эти убийства оказались окружены непроницаемой завесой тайны, тем более густой, что все время продолжает дебатироваться вопрос: а было ли что-нибудь скрытое от постороннего взора в этой разыгравшейся на глазах публики кровавой трагедии?

Обстоятельства убийства излагались в двух с лишним тысячах книг, в бесчисленных тысячах газетных и журнальных статей на всех языках мира, служили темой телепередач и кинофильмов. Российский читатель отчасти знаком с этой массой работ о событиях 22 ноября 1963 г. (хотя надо оговориться, что советская печать в свое время отводила главное место изложению крайних, «экстремистских» версий, ныне уже документально опровергнутых и не принимаемых более в расчет в историографии). Поэтому нам здесь будет возможно, совершенно не претендуя на раскрытие тайн заговора, если таковой существовал в действительности, сосредоточить все внимание на предмете нашего главного интереса — возникновении и развитии различных версий далласских убийств.

По распоряжению преемника Кеннеди, Линдона Джонсона, была создана специальная комиссия по расследованию обстоятельств убийства Президента во главе с председателем Верховного суда Уорреном. В нее вошли члены обеих палат Конгресса, директор Центрального разведывательного управления и другие авторитетные лица. Комиссия, работавшая всю первую половину 1964 г., опросила 489 свидетелей. Результаты ее деятельности были отражены в 800-страничном отчете и опубликованных тогда же 26 томах протоколов допросов свидетелей.

Тем не менее эти результаты были встречены в штыки массой критиков, указавших на многочисленные промахи, на явное стремление комиссии не обращать внимание на важные показания очевидцев, даже тех, которые отражены в собственных ее материалах, если они не согласовывались с предвзятым выводом об убийце-одиночке. В работах комиссии явно прослеживалось стремление закончить работу к лету 1964 г., когда начала набирать обороты кампания по выборам Президента. (Кандидатом от демократической партии стал Линдон Джонсон.) Но критики шли дальше, задавая вопрос, не скрывалось ли за ошибками и упущениями следователей, за игнорированием важных улик и односторонними выводами в итоговом отчете комиссии желание вывести из-под удара действительных организаторов покушения. Не эту ли цель сознательно или неосознанно преследовала комиссия, выдвинувшая версию об убийце-одиночке, что Освальд выстрелил из купленной незадолго до 22 ноября винтовки с оптическим прицелом три раза (на перезарядку винтовки у него уже не могло хватить времени для продолжения стрельбы по быстро удалявшейся машине). Ради обоснования этого утверждения были отвергнуты свидетельства очевидцев, слышавших выстрелы не только сзади — со склада, но и впереди президентского лимузина. Чтобы отстоять свою версию, комиссия Уоррена выдвинула теорию «чудо-пули». Было решено, что свидетели ошибочно посчитали эхо от первых трех выстрелов за продолжение обстрела машины Кеннеди. Первая пуля пролетела мимо президентского лимузина, вторая поразила Президента, третья попала снова в уже смертельно раненого Кеннеди, потом ударила в спину сидевшего спереди Коннели и через грудь пробила ему запястье правой руки, повредило бедро, и именно ее нашли на носилках в госпитале, куда доставили жертвы покушения. Отказаться от теории «чуда-пули» — значило признать наличие более чем трех выстрелов и, следовательно, более чем одного стрелявшего.

В 1966 г. нью-йоркский адвокат Марк Лейн выпустил большую работу «Поспешное осуждение» с критикой выводов комиссии Уоррена. Ее общий тираж в разных изданиях превысил миллион экземпляров. Е. Д. Эпштейн в книге «Дознание. Комиссия Уоррена и установление истины» (Нью-Йорк, 1966) приводил высказывания проинтервьюированных им членов комиссии Уоррена, доказывающие, что и они сомневались в правильности своих заключений. Вывод гласил, что комиссия искала «политическую», удобную для власть имущих, а не фактическую истину. Возможные ошибки свидетелей, узнававших подозреваемого убийцу одновременно в разных городах, были превращены в теорию существования двойника в книге профессора Ричарда Попкина «Второй Освальд» (Нью-Йорк, 1967). Большинство из первой волны критиков пыталось опровергнуть выводы комиссии Уоррена, не выдвигая собственных версий убийства. Хотя раздавались голоса, объявлявшие, что за спиной убийц стоял сам Президент Линдон Джонсон (ведь он более всех выиграл от смерти Кеннеди, которая позволила ему стать хозяином Белого дома) или названные буквально наугад «магнаты Уолл-Стрита». «Критическая» литература быстро превратилась в доходную отрасль книжной и журнальной индустрии. А последующие события, случившиеся во время президентства Линдона Джонсона и Ричарда Никсона, усилили недоверие к официальным версиям события как скрывавшим важные секреты и ставившим целью спасти от заслуженной кары высокопоставленных лиц.

Первые версии образовывались на основании ответа на вопрос, кто являлся убийцей. Критики утверждали, что Освальд, против которого имелись лишь косвенные улики, стал козлом отпущения, потому что он очень подходил к роли подставной фигуры, призванной скрыть действительных убийц и их вдохновителей (как он сам твердил после ареста). Морской пехотинец Освальд, по свидетельству почти всех опрошенных знавших его военных, был никудышным стрелком. Его сослуживец солдат морской пехоты Шерман Кули заявил в 1977 г.: «Если бы я должен был избрать человека, который бы стрелял в меня, я выбрал бы Освальда. Я видел, как он стреляет, и никаким образом он не мог выучиться стрелять настолько хорошо, чтобы проделать то, в чем его обвиняют». Даже комиссия Уоррена констатировала, что три попадания за 5,5 секунд требовали интенсивной подготовки. Где успел Освальд так натренироваться незаметно для окружающих?

Находясь на военной службе в Японии, Освальд работал оператором на секретной американской морской базе. В сентябре 1959 г. он уволился из армии под предлогом необходимости ухаживать за матерью. К этому времени он в результате усердных занятий довольно свободно говорил по-русски. Выйдя в отставку, Освальд эмигрировал в Советский Союз. Советские власти устроили его на работу в Минске, где он женился на русской девушке. Когда Освальд решил вернуться на родину, Государственный департамент предоставил ему деньги на поездку. В мае 1962 г. Освальд с женой и маленькой дочерью возвращается в США, некоторое время работает в Новом Орлеане, а позднее переезжает в Даллас, где 15 октября 1963 г. поступает на работу в школьный коллектор. До убийства Кеннеди оставались месяц и неделя.

В Новом Орлеане Освальд создал организацию, ставившую целью объединить сторонников отказа от враждебности к установившемуся на Кубе коммунистическому режиму Фиделя Кастро. Одновременно, как потом выяснилось, Освальд поддерживал связи с людьми, выступавшими резко враждебно против Кастро и за американскую вооруженную интервенцию против Кубы. Незадолго до 22 ноября 1963 г. Освальд, возможно, съездил в Мексику, где посетил советское и кубинское консульства, требуя в вызывающем тоне выдачи ему выездной визы. Но был ли это Освальд? Консульские служащие уже после покушения, когда фотографии убийцы заполонили телеэкран и газетные полосы, сообщили, что они запомнили фамилию Освальд, но не узнали в опубликованных фото человека, представившегося под этим именем. Зато в изобилии отыскались лица, утверждавшие, что видели Освальда одного или в сопровождении тех или иных персонажей, которые подозревались в причастности к убийству. Американский юрист М. Эддаус выпустил в 1977 г. в Нью-Йорке книгу «Досье Освальда», в которой утверждал, что бывший морской пехотинец не возвращался из Советского Союза, что вместо него прибыл советский разведчик, который и убил Кеннеди. Комиссия Уоррена скрыла подмену, чтобы избежать третьей мировой войны. Допустим, но как быть с тем, что отпечатки пальцев Освальда — морского пехотинца и Освальда — служащего школьного коллектора в Далласе совпадают? Это произошло в результате второй подмены. Советские агенты сфабриковали отпечатки пальцев человека, убитого в управлении полиции города Далласа, чтобы они совпадали с отпечатками пальцев Освальда, хранящимися в военном архиве. Всю эту ахинею Эддаус пропагандировал с таким усердием, что добился в 1981 г. эксгумации тела Освальда. Новое исследование подтвердило, что это труп бывшего морского пехотинца. Но и позднее сохранились скептики, твердящие о подмене данных, и т. п.

Однако, отбросив эту чепуху, не следует все же забывать, что никто не видел, что именно Освальд нажал на спусковой крючок итальянской винтовки, которую он выписал за считанные дни до 22 ноября и на которой имелись отпечатки его пальцев. Три стреляные гильзы были обнаружены на шестом этаже склада школьных учебников, но где гарантия, что они не были подброшены сознательно с целью сбить следствие с верного следа? Комиссия Уоррена установила, что Освальд находился в здании, когда раздались выстрелы. Но был ли он на 6 этаже, откуда, по утверждению очевидцев, прогремели выстрелы? (Между прочим и то, что выстрелы прозвучали с этого этажа, также нельзя считать твердо установленным фактом.)

Показания лиц, видевших Освальда после выстрелов, противоречивы. Секретарша школьного коллектора видела его почти сразу после шума от выстрелов, когда находилась на втором этаже в кафетерии. Комиссия Уоррена сочла, что секретарша ошиблась. Сам Освальд заявлял после ареста, что он в это время завтракал в кафетерии. Освальда встретили примерно через полторы минуты после выстрелов ворвавшиеся в коллектор полицейский М. Л. Бейкер и взявшийся сопровождать его на 6 этаж управляющий складом Р. С. Трули. Они столкнулись на втором этаже с Освальдом, который нес в руках купленную только что бутылку кока-колы. Он не спеша шел им навстречу и настолько спокойно отвечал на лихорадочно задававшиеся вопросы, что Бейкер и Трули не заподозрили в нем убийцу. Возникает вопрос: как успел Освальд спуститься с шестого этажа на второй? По лестнице? Но находившийся на лестнице единственный свидетель уверял, что не видел никого, спускавшегося после выстрелов вниз. А лифты не доходили сверху до второго этажа. Если эти показания точны, Освальд не мог находиться на шестом этаже в момент убийства. Он покинул здание, по его словам, чтобы переодеться перед предстоящим посещением кинотеатра. Перед уходом он спокойно и вежливо беседовал с секретаршей. Он добрался до дома и переоделся, взял с собой револьвер. Примерно на расстоянии мили от дома Освальда полицейский Типпот был убит четырьмя пулями. Свидетели потом опознали в Освальде убийцу, но сделали это с трудом. Другие очевидцы даже говорили, что видели двух убийц.

Промахи комиссии Уоррена и домыслы новоорлеанского прокурора

Расследование убийства Кеннеди, которое вела далласская полиция, производилось небрежно, в видимой спешке. Оно дало пищу для подозрения, что полицейскими Далласа или федеральными властями были фальсифицированы материальные улики, в частности, раны на теле погибшего Президента. После судебно-медицинского вскрытия исчез (затерялся!) мозг убитого. Целью этих предполагаемых подлогов было исключить версию, что в Кеннеди стреляли не только сзади, из школьного коллектора, но и спереди. Почему, вопрошали критики, комиссия Уоррена цеплялась за теорию «чуда-пули», игнорируя другую возможность, что в машину Кеннеди было сделано более трех выстрелов? Почему не проверили досконально показания очевидцев, что выстрелы раздались не только из окна коллектора сзади машины, но и впереди, с заросшей кустарником насыпи? Полицейский Д. М. Смит, стоявший за насыпью, встретил быстро удалявшегося после выстрелов человека, назвавшего себя сотрудником Секретной службы — ведомства по охране Президента. Но ведомство потом официально отрицало, что это был один из ее агентов. Там же, на насыпи, свидетели видели нескольких бродяг, потом куда-то исчезнувших. На киноленте, снятой фотографом-любителем фабрикантом готового платья А. Запрудером, была запечатлена сцена убийства. На снимках видно, что после выстрела голова Президента откинулась назад, а не вперед, как это должно было произойти, если бы стреляли сзади машины. Защитники отчета комиссии Уоррена ссылались на непроизвольное сокращение шейных мускулов, вразумительного объяснения этому факту так и не было найдено. Федеральное бюро расследования (ФБР) очень неохотно сотрудничало с комиссией Уоррена, не разрешало ознакомиться с относящимися к делу документами, в том числе самыми невинными. Был ли причиной тому неуживчивый характер многолетнего шефа ФБР Эдгара Гувера, считавшего Уоррена в числе своих противников, его соперничество с другими видными представителями правительства или за этим крылось нечто большее? Было ли отсутствие сотрудничества со стороны ЦРУ результатом того, что по закону оно не имело права вести разведывательную работу внутри США и не желало признаваться в занятии запрещенной ей деятельностью? Чем дальше, тем больше укреплялось мнение, что у правительства было что скрывать.

Вдобавок, желая произвести сенсацию, многие лица пытались «вписать» себя в заговор, утверждая, что именно они стреляли с насыпи либо из другого какого-то места или, по меньшей мере, видели и знали, кто были стрелявшие незнакомцы. Ныне уже фигурирует более 30 кандидатов на роль стрелявших в Кеннеди. Подозрение, что комиссия Уоррена не разглядела или, хуже того, сознательно скрыла следы обширного заговора, подогревалось слухами, что один за другим уходили из жизни ключевые свидетели далласских событий. Билль Хантер, репортер, обыскавший комнату Руби через немногие часы после того, как тот убил Освальда, был застрелен в апреле 1964 г. Его помощник, другой репортер Джим Коес погиб от удара в шею в сентябре 1964 г. Таксист Уильям Уолли, который вез Освальда из коллектора домой, стал жертвой автомобильной катастрофы в декабре 1965 г. Также вследствие транспортной аварии скончался железнодорожник Лео Бауэрс, видевший людей на насыпи, с которой, по показаниям ряда очевидцев, раздались выстрелы в президентскую машину. Джемс Уорел-младший, который заметил человека, бежавшего из коллектора, тоже погиб в автомобильной аварии в ноябре 1966 г. Список этот можно пополнять и пополнять. (Чем, заметим, между прочим, занимаются и поныне, через тридцать с лишним лет после убийства Кеннеди, добровольные сыщики, исследующие подробно все случаи неестественной смерти свидетелей событий в Далласе.)

Одно время утверждали, что более чем две трети смертей свидетелей произошло от неестественных причин. Но если чья-то беспощадная рука «убирала» свидетелей, то почему с таким запозданием — через полтора, два или более десятилетия, — все это время давая им возможность выступить с опасными разоблачениями? И не принимают ли здесь причину за следствие и наоборот? Быть может, опасными стали свидетели именно потому, что они погибли неестественной смертью и их гибель вписывалась в разные теории заговора, приведшего к убийству Кеннеди? К 1981 г. из 10 тысяч, видевших сцену убийства или как-то связанных с последующими событиями, насчитывали более 100 убийств, самоубийств, таинственных смертей и странных судеб. Процент не больший, чем у лиц, не имевших никакого касательства к далласской трагедии. Никто из главных исследователей этих событий, находивших виновников в разных эшелонах власти и влияния, не пострадал. Они жили десятилетия после ноября 1963 г. Из 101 смерти свидетелей 53 имели естественные причины — сердечную недостаточность, рак и другие. А за год после 22 ноября, когда их должны были бы особенно опасаться, из этих 101 умершего скончалось 14 человек. К тому же часть из их числа утверждали, что убийцей являлся Освальд. Иначе говоря, они подтверждали вывод комиссии Уоррена, в чем прежде всего были заинтересованы возможные заговорщики, которые должны были бы ценить и оберегать таких свидетелей. Вместе с тем, чтобы ослабить довод, будто заговорщики одного за другим убивали опасных очевидцев покушения, сторонники комиссии Уоррена стремились всячески скомпрометировать остававшихся в живых свидетелей обвинения, объявляя их сплошь ненормальными, психически неполноценными, наркоманами, патологическими лжецами и пр.

Со второй половины 60-х годов наступил новый этап оспаривания версии, выдвинутой комиссией Уоррена. Теперь уже важнейшим стал для большинства теорий ответ не на вопрос — заговор или действия одиночки, а заговор кого конкретно привел к «убийству века». И среди многих других теорий наибольшее воздействие на американскую общественность произвела версия новоорлеанского окружного прокурора Джима Гаррисона, тем более что проводившееся им следствие повлекло за собой арест и предание суду лица, названного им в качестве главного подозреваемого в заговоре.

Джима Гаррисона разные авторы, в зависимости от их отношения к теории заговора, рисуют в различных тонах — от непреклонного и бесстрашного борца за справедливость, столкнувшегося с высокопоставленными заговорщиками, до полупомешанного лжеца и сочинителя фальшивых конспираций с целью саморекламы и в надежде сделать с помощью инсценированных судебных дел большую политическую карьеру. Во время второй мировой войны Гаррисон, находившийся в рядах армии, был уволен за полную неспособность к исполнению воинского долга и частичную — к несению обязанностей в гражданской службе. В качестве прокурора он соорудил не одно дутое дело, они были прекращены самим Гаррисоном, или обвиняемые им лица были оправданы судом. Он бросал ничем не подтвержденные обвинения во взяточничестве.

Внимание Гаррисона привлек некий Давид Ферри, эксцентрик, демонстративно выражавший свою ненависть к Кеннеди и Фиделю Кастро. Возможно, он обучал военному делу антикастровских эмигрантов. 24 ноября 1963 г. он сам явился к окружному прокурору, но был после допроса отпущен. На него поступил донос от одного психически неуравновешенного субъекта, что он видел Ферри за две недели до убийства Кеннеди в Новом Орлеане вместе с Освальдом. ФБР проверило эти утверждения, они не подтвердились. Тем не менее Гаррисон подверг обыску квартиру Ферри и проследил движение его и его друзей, начиная с вечера 22 ноября 1963 г.

Некий Эндрюс, занимавшийся ведением мелких гражданских дел, заявил ФБР, что летом 1963 г. Освальд несколько раз заходил к нему, советуясь по поводу возможности изменения формулировки его увольнения из морской пехоты на более благоприятную, но не привел никаких подтверждающих это бумаг, заявив, что такие бумаги были, но затерялись. Эндрюс сообщил также, что 23 ноября 1963 г. ему позвонил неизвестный, назвавший себя Клей Бертранд, с просьбой взять на себя защиту Освальда, хотя свидетель занимался юридическими делами совсем другого характера. ФБР выяснило, что Клей Бертранд — несуществующее лицо. Эндрюс признал, что все это он выдумал. Но в показаниях комиссии Уоррена в июне 1964 г. он снова повторил прежнюю историю. Его показания не принимали всерьез. Гаррисон же счел, что Эндрюс — ключевой свидетель и стал усердно вызывать для допроса его, а также друзей Ферри.

Вскоре окружной прокурор ошарашил своих помощников, заявив, что Клей Бертранд — это Клей Шоу, известный новоорлеанский бизнесмен и писатель. Доказательством было, что Шоу — гомосексуалист и связан с Ферри, человеком той же сексуальной ориентации. Правда, описание Бертранда в рассказе Эндрюса не соответствовало внешним данным Шоу, но это было сделано, чтобы лучше замести следы. Кроме того, гомосексуалисты, по мнению Гаррисона (который, видимо, сам принадлежал к их числу), часто скрывают фамилию и никогда имя. А имя у Шоу и Бертранда одно и тоже — Клей… От Ферри Гаррисон узнал, что Шоу был знаком с неким Бэннистером, известным в антикастровских кругах и преступном мире Нового Орлеана. Бэннистер скончался от сердечного приступа. Некто Д. Льюис показал, что в начале 1962 г. видел Бэннистера, Ферри и Освальда на митингах в Новом Орлеане. Но Освальд в это время был еще в Минске или только что вернулся в Техас. Критики обвиняли Гаррисона в вымогательстве у свидетелей нужных ему показаний с помощью посулов и угроз, а также в фабрикации улик.

В феврале 1967 г. Ферри был найден мертвым в своей квартире. Расследование не обнаружило следов насильственной смерти. Согласно медицинскому заключению смерть наступила в результате кровоизлияния в мозг. (Это подтвердило и повторное исследование тела в 1992 г.) Гаррисон же объявил, что Ферри умер в день, когда его предполагали арестовать, и что прокуратура, видимо, запоздала с арестом. 1 марта 1967 г. Гаррисон арестовал Клея Шоу по обвинению в организации заговора с целью убийства Президента. Мотивом заговорщиков, а все они — Шоу, Ферри, Освальд, Руби — были представлены гомосексуалистами, объявлялось стремление отомстить своему удачливому собрату, которым они считали Кеннеди…

Главным свидетелем обвинения стал страховой агент Перри Реймонд Руссо. Вначале он утверждал только, что знал Ферри и о его враждебности к Кеннеди, но не был знаком с Освальдом. Для освежения памяти свидетеля ему дали наркотики и подвергли гипнозу. Ему внушили, что Бертранд, Ферри и Освальд планировали убийство Кеннеди. Руссо также признал в Клее Шоу таинственного Клея Бертранда. Еще одним свидетелем обвинения стал наркоман Вернон Банди. На предварительном слушании судьи решили предать Шоу суду. Но в прессе появились сведения о подкупах свидетелей и вымогательстве нужных прокуратуре показаний. Руссо и Банди признались, что они лжесвидетельствовали и прежде держались за свои выдумки, так как боялись угодить в тюрьму за ложные показания. Отвечая на эти обвинения, сторонники Гаррисона заявляли, что свидетелей действительно запугивали. Только делал это не он, а заговорщики, заставляя свидетелей отказываться от данных показаний и клеветать на прокурора.

Гаррисон же продолжал настаивать на своем. В обстановке растущего недовольства вьетнамской войной и недоверия к официальным оправданиям правительственной политики версия о заговоре с целью убийства либерального Президента и обширной операции по обману общественности приобретала все большее распространение.

Гаррисон действовал не только в Новом Орлеане, он рассылал помощников по всей стране для допроса лиц, которые готовы были давать показания о заговоре. Один из таких свидетелей, щеголявший в римской тоге и сандалиях и именовавший себя «Юлием Цезарем», подтвердил, что Шоу, Ферри и Освальд — участники заговора. Гаррисон вынужден был отказаться от этого «свидетеля», когда выяснилось, что он недавно выпущен из сумасшедшего дома. Свидетель Седрик Янгер фон Роллестон заявил, что знал Освальда, Руби и передавал деньги Шоу для заговорщиков. Однако Гаррисон решил, что этот рассказ не вписывается в его сценарий, и отказался оплатить расходы свидетеля на покупку билетов и пребывания в отеле, после чего Роллестон заявил, что вообще не знал Шоу. Еще один свидетель, Ричард Нейджел вызвал недоверие даже у Гаррисона. Поскольку его показания послужили основой для другой версии, к ним еще предстоит вернуться ниже, в другой связи. Сведения о подобных провалах Гаррисон парировал заявлениями, что его резиденция подвергалась налетам со стороны агентов Центрального разведывательного Управления, главного, по мнению окружного прокурора, организатора убийства Кеннеди (ФБР отводилась подсобная роль сокрытия важной информации).

Среди собранных Гаррисоном показаний имеется немало ничем не подкрепленных, но и не опровергнутых или даже не могущих быть опровергнутыми утверждений, которые превратились, по справедливому замечанию Джералда Познера, автора книги «Дело закрыто. Ли Харви Освальд и убийство Джона Фитцжералда Кеннеди» (Нью-Йорк, 1993), в часть американского фольклора. Ссылаясь на упоминавшиеся выше утверждения об убийстве свидетелей, Гаррисон заявил, что вероятность того, что смерть всех этих людей — случайность, относится, как единица к 30 триллионам; что связь Освальда с прокастровскими группировками осуществлялась им по заданию ЦРУ; что Ферри, Бэнниистер, Руби и Освальд знали друг друга, поскольку все они являлись агентами ЦРУ; что существовали двойник или двойники Освальда; что винтовку с отпечатками пальцев Освальда подложили на 6 этаж коллектора за двадцать минут до убийства; что далласский шериф видел сразу после убийства машину, отъезжавшую от здания коллектора (Освальд уехал сначала на автобусе, а потом пересел на такси, на котором добрался до дому); что Руби, когда он находился в тюрьме в Далласе, пересадили зараженные раком клетки (это научно невозможно), отчего тот и умер; что женщина, которая точно предсказала убийство Кеннеди, была вскоре убита.

Действительная история этого эпизода, представлявшегося Гаррисоном в качестве доказательства существования заговора, была такова. Роза Шерэми, проститутка и наркоманка, была 20 ноября 1963 г. в бессознательном состоянии подобрана на проезжей дороге в штате Луизиана и доставлена в больницу. По рассказу Гаррисона, она якобы предупредила дирекцию госпиталя, что Кеннеди будет убит в Далласе. Врач госпиталя В. Вейсс в своих показаниях комиссии Уоррена заявил, что не помнит разговоров на эту тему до 25 ноября 1963 г., то есть через сутки после того, как Руби убил Освальда. Позднее Шерэми уверяла, что участвовала в представлениях стриптиза в ночном клубе Руби и что Руби и Освальд были любовниками, что ее выбросил из машины Руби, с которым она участвовала в торговле наркотиками. Шерэми умерла 4 сентября 1965 г.: когда она вновь лежала на дороге, ее ударила проезжавшая машина. Следствие показало, что это был несчастный случай, но сторонники версии заговора, конечно, сочли, что от Шерэми избавились как от опасной свидетельницы. Дальнейшее расследование показало, что она никогда не работала у Руби, лежала в психиатрических больницах и неоднократно доставляла ФБР и другим федеральным ведомствам ложные сведениям о торговле наркотиками. История Шерэми получила широкую известность, потому что ее показаниями открывался нашумевший фильм О. Стоуна, сделанный по материалам Гаррисона.

Пресса, внимательно следившая за расследованием Гаррисона, неоднократно подходила к тому, чтобы уличить его в прямом обмане. Он тогда выдвигал новый вариант и новые мнимые доказательства своей версии. Так, например, он стал распространять информацию, что расшифровал закодированные в записной книжке Освальда телефоны Руби и других заговорщиков. «Раскрытие» кода сводилось к произвольной манипуляции с цифрами (их делению, умножению и т. д.) и буквами, в результате чего «получались» адреса и телефоны Шоу, Руби, ЦРУ и пр. Попытка доказать связи Шоу с ЦРУ на основании сведений об иностранных поездках подозреваемого не удалась. Зато в версии Гаррисона число стрелявших в машину Кеннеди определялось в 16 и стреляли они из пяти различных мест. Прокурор завел себе телохранителей, поскольку заговорщики могли в любой момент расправиться и с ним.

Процесс Шоу начался 20 января 1969 г., почти через два года после его ареста. На атмосферу, сложившуюся вокруг этого дела, не могли не повлиять новые политические убийства. Они, как и покушение в Далласе, были, по версии властей, совершены фанатиками-одиночками. Это убийство 4 апреля 1968 г. борца за гражданские права Мартина Лютера Кинга и 5 июня того же года Роберта Кеннеди, брата погибшего президента. Эта версия вызвала серьезные сомнения. Тем не менее ход процесса Клея Шоу вскоре выявил полный провал обвинения. Гаррисон не смог представить никаких новых серьезных доводов по сравнению с уже высказанными на предварительных слушаниях почти два года тому назад. Руссо снова подтвердил, что видел Ферри, Шоу и Освальда на вечеринке, но не мог утверждать, что они обсуждали планы убийства Президента. Эндрюс признал, что Клей Бертранд — вымышленный персонаж. Новый свидетель — нью-йоркский бухгалтер Чарльз Спайсел показал, что, подобно Руссо, присутствовал на такой же вечеринке и слышал, как Шоу, Ферри и Руссо открыто обсуждали планы убийства Кеннеди. Но, отвечая адвокатам, Спайсел признал, что 16 лет назад сам был жертвой заговора нью-йоркской полиции и психиатров, подвергался против воли гипнозу и что власти вторгались в его интимную жизнь. Поскольку же новая полицейская техника позволяет полицейским проникать в частные дома в виде родных хозяина, он, Спайсел, был вынужден снять отпечатки пальцев у собственной дочери, когда та вернулась из школы, дабы удостовериться, что это она, а никто другой. Выяснилось, что Гаррисону было известно о прошлом Спайсела. Не имея реальных свидетелей, Гаррисон тянул время: вызывал на суд жену Освальда, хотя она не знала Шоу, требовал многократно прокручивать фильм Запрудера. 1 марта присяжным потребовалось всего 45 минут, чтобы вынести вердикт о невиновности Шоу.

Но и после этого Гаррисон продолжал борьбу. Через два дня он вновь арестовал Шоу за лжесвидетельство, утверждая, что тот лгал, когда показывал на допросе, будто не знал Ферри и Освальда. Последовали еще две судебные схватки. 7 июня 1971 г. федеральный суд запретил Гаррисону дальнейшие попытки преследования Шоу, поскольку обвинения против него носили нечестный характер. На этих заседаниях Гаррисон снова выставил в качестве свидетеля Руссо, но тот отказался повторить свой рассказ о вечеринке. Позже он добровольно связался с адвокатом Шоу, где заявил, что Гаррисон и его помощники предписывали ему что говорить на суде, угрожая в противном случае наказанием за лжесвидетельство и обещая большую награду за послушание. Верховный суд отклонил жалобу Гаррисона на решение федерального суда. Прокурор ответил заявлением, что ЦРУ убило Кеннеди, а Освальд был избран козлом отпущения. Но это упрямство не спасло Гаррисона от поражения на очередных выборах окружного прокурора, которое он объяснил следствием продолжающегося заговора ЦРУ и ФБР. Клей Шоу стал банкротом за годы легальных сражений. Он умер в 1974 г., согласно официальной версии, от рака. Судебно-медицинское вскрытие тела производить было запрещено. (Позднее ЦРУ признало ранее отрицавшуюся им связь с Шоу.) Дело за смертью Шоу было окончательно прекращено.

Окончательно ли? Раздавались голоса, что Гаррисон, возможно, догадался о заговоре, но ему помешали доказать его существование. Сам Гаррисон выпустил книгу «По следам убийц» (Нью-Йорк, 1988). Он умер в 1992 г. и мог еще увидеть вышедший на экраны в декабре предшествующего года фильм «Д. Ф. К.», который был снят, как уже упоминалось выше, по его материалам известным кинорежиссером Оливером Стоуном. Лента Стоуна позволяет удерживать версию Гаррисона в сознании американцев, особенно, более молодого поколения, которое по возрасту не могло следить за деятельностью бывшего новоорлеанского прокурора, когда она широко освещалась печатью и телевидением. Спустя пять лет, осенью 1997 г., когда Стоун выступал с лекциями в университетах восточных штатов, выяснилось, что немало студентов принимает фильм о драме в Далласе за правдивое отражение скрытых сторон истории убийства Кеннеди. «Истина очень обманчива в нашей жизни, очень ускользающа, особенно, когда речь идет о современных вопросах», — заметил Стоун, добавляя, что кино это не реальная действительность, а только ее иллюзия.

Разгул фантазий

Для бесчисленных книг и статей об убийстве Кеннеди, даже наиболее серьезных и аргументированных, характерно стремление или замолчать, или принизить доводы оппонентов, которые не поддаются опровержению. Сторонники версии «убийцы-одиночки» постоянно упрекали и упрекают своих оппонентов в том, что они гоняются за сенсациями и не интересуются установлением истины. Авторы теории заговора отвечают обличением противников в том, что, мол, те действуют по наущению заговорщиков, что даже когда критикуют выводы комиссии Уоррена, то делают это таким образом, чтобы навести читателей на ложный след. Бесспорно, что в доводах Гаррисона многое является фантазией и подлогами, но все ли? Деятельность Гаррисона, с одной стороны, скомпрометировала версию «большого заговора» и понизила интерес к ее другим вариантам, но сомнения, посеянные ею, послужили питательной почвой для возникновения вариаций на прежнюю тему.

Крушение попытки Гаррисона доказать (точнее, создать видимость доказательства) существование «большого заговора», в результате которого Президент Кеннеди пал жертвой ЦРУ, не означало исчезновение этой версии или вновь возникающих версий из массового сознания. Не прекратились и попытки оживить и возродить ее с помощью новых свидетельств и доводов. Одновременно она входила в качестве составной части в новые версии. Ни одна из них не имела серьезных обоснований. Создавались они путем поиска лиц или организаций, которым, как считали, могло быть выгодным по политическим причинам или личным мотивам убийство Кеннеди и которые имели возможность организовать покушение. А при отсутствии реальных доказательств вводились новые персонажи в качестве вдохновителей и исполнителей террористического акта либо вообще лиц, связанных с заговорщиками. В их числе, понятно, фигурировали люди, утверждавшие, что либо они, либо их близкие и знакомые были в числе участников покушения, что им известны стрелявшие или они сами стреляли в машину Президента. Интересно отметить, что такое участие в заговоре более не приписывалось почти никому из живых людей, находившихся в пределах досягаемости американской юстиции, а лишь покойникам или анонимам, чье местонахождение оставалось неизвестным, как, впрочем, недоказанным и сам факт их существования. Не конкретизированными были и группировки, которым приписывалась инициатива в подготовке убийства — «организованная преступность», «одно из обществ антикастровских кубинских эмигрантов», «коррумпированные профсоюзные боссы».

В число главных подозреваемых попал, в частности, руководитель профсоюза водителей тяжелых грузовиков Хоффа, деятельность которого расследовал Роберт Кеннеди, занимавший пост министра юстиции в президентство брата. Хоффа обвинялся в связях с организованной преступностью. Приводились его слова, что он хотел бы видеть мертвым Роберта Кеннеди (а не Джона, но своей должностью Роберт был обязан нахождению брата в Белом доме). Об этих словах сообщил помощник Хоффа, посаженный в тюрьму и согласившийся сотрудничать с властями. Однако было известно, что Хоффа отверг планы убийства, а если бы их решили все-таки осуществлять, его помощник знал бы этом. Сам Хоффа находился под постоянным наблюдением властей, и ему было не до организации заговоров.

Кубинский эмигрант Хозе Алеман показал при допросе, что один из боссов преступного мира, Траффиканте, которого он лишь бегло знал, еще в сентябре 1962 г. предрекал неминуемое убийство Президента. Алеман якобы сообщил об этих угрозах ФБР, но в архиве его донесение не было обнаружено. И главное, зачем было обычно очень осторожному Траффиканте доверять тайну, если речь шла о реальной подготовке покушения, почти незнакомому человеку? Отсутствие ответа на этот напрашивавшийся вопрос сильно обесценивало показания Алемана.

Один из «крестных отцов» американской мафии, Карлос Марчелло, провел лето 1963 г. в Новом Орлеане. Свидетель сказал, что Марчелло угрожал убить Кеннеди. Другие люди, присутствовавшие при встрече, когда была произнесена эта угроза, утверждали, что не слышали ничего подобного. Марчелло находился под федеральным расследованием и отличался умением держать язык за зубами. И снова тот же вопрос — зачем ему было говорить об убийстве в присутствии посторонних лиц? Вероятно, Марчелло попал в число возможных заговорщиков из-за его знакомства с Ферри и Бэннистером, которых в результате расследования Гаррисона бездоказательно считали главарями заговора.

В первой половине 70-х годов, в конечный период вьетнамской войны и во время уотергейтского скандала, усилились требования проведения нового официального расследования обстоятельств убийства Кеннеди и Кинга. Отражая эти настроения общественности, палата представителей Конгресса США 30 сентября 1976 г. создала с этой целью специальный комитет. Он пришел к заключению, что Кинг, возможно, пал жертвой заговора. Что же касается Кеннеди, то был подтвержден вывод комиссии Уоррена. Но тут появилась баллистическая экспертиза — и 600-страничный отчет комитета был отложен в сторону. Было сочтено, что анализ данных диктофона полицейского мотоциклиста, присутствовавшего на месте убийства, позволяет с 95 % вероятностью сделать новый вывод: в Кеннеди стреляло двое и, следовательно, президент пал жертвой заговора. В отчете, опубликованном в июне 1979 г., назывались возможные заговорщики — Хоффа, Марчелло, Траффиканте. Иначе говоря, за версию о заговоре высказался уже и орган Конгресса США. Через 13 лет, в конце 1992 г., Конгресс принял закон, открывший доступ к 4 миллионам документов, так или иначе связанных с убийством Кеннеди. По-прежнему были неясны мотивы покушавшихся. Гипотеза, что Освальд — коммунистический разведчик, была окончательно похоронена после того, как в результате распада Советского Союза стали доступны некоторые архивы КГБ, доказавшие, что советская разведка не доверяла Освальду и не пыталась вербовать его в свои агенты.

Еще до публикации выводов комитета палаты представителей появилась книга X. Макдональда «Назначение в Даллас. Окончательное решение кто убил Кеннеди» (Нью-Йорк, 1975), открывшая целый ряд аналогичных сочинений. Согласно Макдональду, убийцей являлся западноевропейский киллер, известный под кличкой «Саул». При встрече в Европе он рассказал автору книги «подлинную» историю убийства в Далласе. По его словам, он и еще один киллер осуществили убийство. Саул, стреляя в промежутках между выстрелами другого стрелка, чтобы скрыть его существование, сделал два выстрела, попав в Кеннеди и Коннели. Освальд, как и предполагалось, промахнулся.

Но Саул не рассказал, по чьему заданию он действовал. Муссировалась идея, будто Кеннеди убили по заказу нефтяных магнатов. Теория, что Президента убрали в результате «правого заговора» с целью расширения американского участия во вьетнамской войне, также не вязалась с доводами логики. При Кеннеди имело место усиление американского вмешательства, а не решение «уйти из Вьетнама». Усиление полномасштабного участия в войне во Вьетнаме в президентство Джонсона осуществляли люди из числа ближайших соратников Кеннеди — Роберт Макнамара, Дин Раск, Джордж Банди, Мексуэл Тейлор. В социальной политике Линдон Джонсон оказался значительно левее своего предшественника.

Нет сомнения, что отношения братьев Кеннеди и Джонсона были недружественными. Джон Кеннеди был уязвлен, что Джонсон приписывал своим усилиям победу с минимальным преимуществом на президентских выборах. Он отклонил предложение Джонсона поручить ему курировать ряд федеральных ведомств. Вице-президента направляли с почетными, но малозначительными заграничными миссиями, отстранив от участия в принятии важнейших политических решений. Джонсон был уязвлен. Он стал редким гостем в Белом доме. «Всякий раз, как я посещал Джона Кеннеди, — говорил Джонсон, — я чувствовал себя проклятым вороном, нависающим сзади у него за спиной». Нескрываемая неприязнь разделяла Джонсона и Роберта Кеннеди. После убийства Джона Кеннеди она переросла во взаимную ненависть. Роберт не мог простить Джонсону, что именно по его совету Президент отправился в роковую поездку в Техас. Личная вражда стала дополняться политической. Избранный сенатором от штата Нью-Йорк Роберт Кеннеди начал остро критиковать вьетнамскую политику нового Президента. Джонсон дал ясно понять, что если он будет в 1964 г. баллотироваться в президенты, то отклонит кандидатуру Роберта Кеннеди в вице-президенты. Когда в 1968 г. Роберт Кеннеди начал кампанию за выдвижение себя кандидатом в Президенты от демократической партии, Джонсон снял свою кандидатуру. Получив известие о тяжелом ранении Роберта, Джонсон вечером неоднократно связывался по телефону с секретной службой, спрашивая, умер ли раненый. Часами Президент мерил шагами пол своих апартаментов с телефонной трубкой в руках, бормоча: «Я должен узнать. Он умер? Он уже умер?» В письме к семье Роберта Кеннеди Джонсон заявил, что готов помочь во всем, чем только сможет, а на деле отложил в долгий ящик рассмотрение единственной просьбы родных — оборудовать за государственный счет могилу сенатора рядом с местом погребения его брата на Арлингтонском национальном кладбище. Но это происходило почти через пять лет после 22 ноября 1963 г. и не дает основания рисовать Джонсона главой конспираторов.

Что же касается шефа ФБР Гувера, то у него тоже были трения с хозяином Белого дома и с его младшим братом, ставшим в качестве министра юстиции непосредственным начальником главного полицейского страны, значительно старшего по возрасту. Как утверждает М. Герш в книге «Изнанка Камелота» (Нью-Йорк, 1997), Гувер, собирая данные о связях Джона Кеннеди с его многочисленными любовницами, даже время от времени шантажировал Президента. Но в других случаях Гувер, напротив, приходил на помощь братьям Кеннеди, когда надо было замять какое-то щекотливое дело и не допустить публичного скандала. «Изнанка Камелота», развенчивавшая Кеннеди, вызвала большой шум в прессе. Противники Гершa всячески обыгрывали то, что он хотел включить в свою книгу, оказавшуюся подложной, переписку Кеннеди с актрисой Мэрилин Монро, которая якобы шантажировала Президента, угрожая разоблачением их любовной связи. По одному из наиболее популярных каналов телевидения был показан документальный фильм «Опасные годы», в которой Герш пытался доказать, что безрассудная личная жизнь Кеннеди угрожала исполнению им обязанностей главы государства. Если ранее широко обсуждался вопрос, не стал ли Кеннеди жертвой новоорлеанской мафии, то теперь в центр внимания выдвинулись предполагаемые связи Кеннеди через одну из его любовниц с главарями чикагской мафии Сэмом Джианкэна и Джоном Россели, которым предполагалось поручить организацию убийства Фиделя Кастро. Ранее существовали теории, которые представляли Джонсона главой заговора, включавшего верхушку военных, ЦРУ и ФБР. Теперь же некоторые сторонники крайних версий склонны считать, что скончавшийся 1 мая 1972 г. от сердечного заболевания шеф ФБР Эдгар Гувер, да и Линдон Джонсон, умерший 20 января 1973 г., сами стали жертвами так и не названных заговорщиков.

Те же Джонсон и Гувер фигурировали в качестве обвиняемых в утверждениях сторонников теории всемирного масонского заговора, желающих связать его с убийством Кеннеди. «Доказательствами» было, что Джонсон в 1937 г. вступил в ложу в Техасе, хотя дальше первой ступени не продвинулся, а Гувер стал членом ложи в Вашингтоне еще в 1920 г. Председатель комиссии, расследовавшей убийство, Эрл Уоррен и члены комиссии Джеральд Форд и Ричард Рассел были масонами различных степеней. (Напомним, что в американских ложах числятся миллионы людей.) Целями убийства могла быть передача власти Джонсону, сохранение Гувера на посту главы ФБР, ликвидация попыток Кеннеди ослабить роль ЦРУ, отказ от наметившейся более мягкой позиции США в отношении СССР, замедление движения за гражданские права. Кроме того, масоны были особо враждебны Кеннеди как католику.

Тем временем число якобы убитых свидетелей стало снова возрастать. Например, нью-йоркский адвокат, друг семейства Кеннеди Э. Ловештейн, начавший собирать доказательства наличия на месте преступления второго стрелка, был убит в своей конторе. Некая Женив Байт, одно время работавшая на Руби, и ее сын Рикки Уайт заявили, что вторым стрелком был их покойный муж и отец, далласский полицейский Роско Уайт. Рикки уверял, что обнаружил дневник отца, где описана его роль в убийстве. Но этот дневник исчез. Другие же документы, якобы свидетельствовавшие, что Роско Уайт являлся одним их убийц, были разоблачены как подделки. Эту историю пытались, правда, без особого успеха, продать за крупную сумму различным журналам, а также и режиссеру Оливеру Стоуну, делавшему фильм об убийстве в Далласе, но тот, в конце концов, предпочел использовать материалы Гаррисона. Рассказы миссис Уайт, что в деле участвовали и прилетевшие на летающей тарелке инопланетяне, сильно поколебали доверие к ее показаниям. Но когда она умерла от рака горла, ее, конечно, включили в число «устраненных» опасных свидетелей.

Не пренебрегали выяснением роли инопланетян и другие «теоретики». М. У. Купер, проводя одновременно исследование сведений о «летающих тарелках» и событий в Далласе, считал, что водитель президентского лимузина Уильям Гиви повернулся и выстрелил Кеннеди в голову. Почему это не отразил фильм Запрудера, зафиксировавший сцену убийства, предоставлялось догадываться самим читателям и присутствовавшим на лекциях Купера. Сам же лектор уверял, что почерпнул свою теорию из просмотра этой ленты, на которой ничего подобного нельзя обнаружить. Говард Донахью из Балтимора доказывал, что Кеннеди был «случайно» застрелен агентами его охраны, которые находились в автомобиле, следующем за лимузином Президента. Почему фотографии не показывают винтовок или револьверов у пассажиров машины, отчего «случайно» стреляли несколько раз и кто при этом позаботился о подбрасывании винтовки на шестой этаж школьного коллектора, разумеется, не разъяснялось. Число вариантов истории убийства и стоявших за ним дельцов, желавших погреть руки на сенсации, все возрастало. Существовал, например, рассказ, что Кеннеди убили три киллера-корсиканца, потом было доказано: они 22 ноября 1963 г. сидели во французской тюрьме.

С конца 80-х и в первую половину 90-х годов наблюдался новый всплеск общественного интереса и новых работ, разрабатывавших версию «большого заговора». Главным подозреваемым оставалось ЦРУ в работах Э. Соммерса «Анатомия заговора» (Нью-Йорк, 1989); Р. Гродена, Г. Ливингстона «Государственная измена: убийство президента Д. Кеннеди и новые доказательства заговора» (Нью-Йорк, 1990); Г. Ливингстона «Государственная измена-2. Великое укрывательство. Убийство президента Джона Ф. Кеннеди и новые свидетельства о заговоре» (Нью-Йорк. 1992) и др. С ними соперничали опусы о заговоре мафии: Д. Девис «Мафиозный хвастун: Карлос Марчелло и убийство Джона Ф. Кеннеди» (Нью-Йорк, 1989); Д. Чейм «Контракт об Америке. Мафиозные убийцы Джона и Роберта Кеннеди» (Нью-Йорк, 1988) и пр.

Расширялся круг большей частью мнимых свидетелей. М. Лейн, выпустивший в 1967 г. первую обоснованную критику работы комиссии Уоррена, в 1991 г. издал «Правдоподобное отрицание: было ли ЦРУ замешано в убийстве Кеннеди» (Нью-Йорк, 1991). Новая книга Лейна написана во многом на основе показаний некоей Мариты Лоренц, уверявшей, будто она была любовницей Ф. Кастро, и рассказывающей фантастические истории о Джеке Руби и других подозреваемых в заговоре. Делец, занимавшийся «отмыванием» денег мафии, Мейр Лански уверял, что он, переодетый бродягой, был на месте убийства и предъявил полицейскому фальшивое удостоверение агента секретной службы. Техасский уголовник Чарльз Хэррелсон заявил, что он был одним из стрелков.

Некий Чэнси Холт сообщил о своем знакомстве с Освальдом и Руби. 22 января 1992 г. газета «Глоб» опубликовала эти россказни под кричавшими заголовками о раскрытии имени реального убийцы Кеннеди.

В более или менее модернизированном виде возрождаются ранее отвергнутые версии, выдвигавшие на роль руководителей заговора тех или иных персонажей. Выше уже упоминалось о показаниях на процессе Клея Шоу, свидетеля Ричарда Нейджела, сочтенных незаслуживающими доверия. Иного мнения придерживается журналист Дик Рассел, утверждавший, что более 20 лет изучал этот вопрос, и выпустивший 800-страничную книгу о результатах своих изысканий «Человек, знавший слишком много» (Нью-Йорк, 1992).

В мае 1992 г. директор ЦРУ Роберт Гейтс сообщил сенатскому комитету по делам разведки, что нельзя опубликовать некоторые документы из секретного досье Освальда, так как это повредит безопасности применяемых методов сбора информации. Особый вред способно нанести издание 280-страничного отчета, подготовленного сотрудниками специального комитета палаты представителей Конгресса США, расследовавшего убийства Кеннеди и Кинга. Эти документы содержат материалы ЦРУ, приводящие серьезные данные в пользу утверждения, что Освальда изображал другой человек, явившийся в советское и кубинское консульства в Мексике за полтора месяца до убийства президента в Далласе. Комиссия Уоррена сочла эти посещения свидетельством того, что Освальд был хвастливым радикалом, стремившимся создать шумиху. Если же это был не он, то кто был заинтересован изображать еще никому не известного Освальда в качестве лица, пытавшегося нагнетать атмосферу беспорядка и насилия? Но был ли Освальд к этому времени никому не известным ничтожеством? Если Освальд был агентом каких-то ультраправых сил либо разведывательных организаций, американских или зарубежных, важно не то, стрелял ли он лично в Президента, а самый факт, что присутствовал при сцене убийства.

…20 сентября 1963 г., немного более чем за два месяца до убийства в Далласе, в западнотехасском городе Эль-Пасо какой-то человек припарковал свой желто-кремовый Форд на аллее между улицами Орегон и Эль-Пасо. Незнакомец был высокого роста, одетый в хороший голубой костюм. Выйдя из машины, он открыл багажник, достал из него автоматический револьвер «кольт» и засунул его за пояс. Вслед за этим он зашел на почту, вложил пять пятидолларовых бумажек в конверт, послав его в Мехико-сити вместе с еще одним заказным письмом какому-то чиновнику ЦРУ, спрятал расписку в жилетный карман и положил руку на револьвер. Но, оглядевшись вокруг, видимо, счел, что пуля рикошетом может поранить кого-нибудь из присутствовавших, покинул почту и направился в здание государственного банка. До закрытия оставалось полчаса. В банке незнакомец попросил разменять ему стодолларовый дорожный чек фирмы «Америкен экспресс», но не взял денег, а, вынув револьвер, выстрелил два раза в стену немного ниже потолка, спокойно вышел, сел в машину и поехал. Когда приблизился преследовавший его машину полицейский Джим Бандред, незнакомец сразу же заявил, что сдается. Бандред надел на него наручники и привез обратно в банк. Когда его вели по лестнице, он неожиданно выкрикнул: «Капиталистические свиньи!» Обыск его не дал ничего существенного — кошелек с мелочью, водительские права, удостоверение американского военнослужащего, циркулярное письмо к Ричарду Нейджелу от прокастровской организации, которую создал Освальд. В машине были обнаружены туристские бумаги, необходимые для въезда в Мексику, разнообразные документы и вещи, не проливающие никакого света на мотивы стрелявшего, а он отказался отвечать на вопросы спешно вызванных двух агентов Федерального бюро расследований. (Поскольку преступление было совершено в федеральном помещении, следствие по делу входило в компетенцию ФБР.) В машине Нейджел сказал только: «Я предпочитаю быть арестованным, чем совершить убийство и измену». Много позднее Бандред вспомнил, что на его вопрос, действительно ли Нейджел хотел ограбить банк или это был отвлекающий маневр, тот ответил: «Хорошо, я действительно рад, что вы поймали меня. Я действительно не хочу быть в Далласе».

«Что вы хотите этим сказать?» — спросил полицейский.

«Вы это скоро поймете», — ответил арестованный.

Бандред, по его словам, вспомнил об этом разговоре, в котором прозвучала и фамилия Освальда, уже после 22 ноября 1963 г. и рассказал об этом агентам ФБР, но те заявили ему, что не имеют права обсуждать с ним данный вопрос. Этот эпизод, который Нейджел разыграл, чтобы привлечь внимание ФБР, не достиг поставленной цели. Еще ранее, в сентябре 1963 г., незадолго до ареста в Эль Пасо, Нейджел, по его словам, в письме, посланном из Мехико и подписанном «Джозеф Крамер», осведомил Гувера о существовании заговора, участником которого был Освальд. Но ФБР в ответ на запрос комиссии Уоррена отрицало, что получило подобное письмо. Нейджел, несмотря на его просьбы, не был допрошен комиссией Уоррена, хотя многие исследователи убийства считали его самым важным из оставшихся к тому времени в живых свидетелей по делу. Можно усомнится в том, действительно ли арестовавший Нейджела полицейский Бандред не помнил, до или после 22 ноября 1963 г. арестованный говорил ему о предстоящих событиях в Далласе и назвал имя Освальда. Восторжествовало убеждение, что Нейджел психически ненормален. Этой точки зрения придерживался даже его адвокат. Нейджел был единственным, спасшимся при катастрофе самолета «Боинг» в 1954 г. Суд присяжных признал его виновным во вторжении В государственное учреждение с целью грабежа. Он был приговорен к десятилетнему тюремному заключению. На процессе Нейджел крикнул: «Почему судом не рассматривается реальное дело?». Его адвокат подал апелляционную жалобу, ссылаясь на вновь открывшиеся обстоятельства, что Нейджел, по свидетельству военного врача, страдает «органическим повреждением мозга». В начале сентября 1966 г. состоялся новый суд. Нейджела снова приговорили к 10 годам тюрьмы, но со странным добавлением, что он может быть освобожден под честное слово. В апреле 1968 г. Нейджела освободили по решению апелляционного суда, который счел, что не имеется достаточно улик для вынесения обвинительного приговора.

Жизненные пути Нейджела и Освальда во многом проходили параллельно. Служба в Японии с 1960 г., потом в США, вовлечение в дела кубинской эмиграции. Обоих можно подозревать в том, что они были двойными агентами. Как и Освальд, Нейджел был связан с правыми группами кубинских эмигрантов и, в отличии от Освальда, не изображал из себя левого. По словам Нейджела, было несколько планов убийства Кеннеди. Автор книги о Нейджеле Д. Рассел утверждает, что второй план такого убийства обсуждался в Лос-Анджелесе весной 1963 г. Д. Рассел пытается связать Нейджела со всеми подозреваемыми в участии в заговоре — с ЦРУ и ФБР, с Хоффа и Марчелло, с Ферри и так далее, вплоть до Президентов Джонсона и Никсона. Но от этой попытки включить в защищаемую Расселем версию все остальные она только проигрывает в убедительности и вступает во многих местах в противоречие с логикой и здравым смыслом. Недаром даже Гаррисон, который посылал своего помощника допрашивать Нейджела, содержавшегося в то время в психиатрическом отделении федеральной тюрьмы в Спрингфилде, а потом лично пытавшийся выудить у свидетеля нужные ему показания, заметил, что эти показания «непросто переварить».

Тем временем продолжалось изучение рассекреченных документов, переданных в национальный архив. Оно порой приводило к неожиданным результатам. Так, в 1997 г. выяснилось, что тридцать три года назад было внесено изменение в текст отчета комиссии Уоррена, призванное подкрепить теорию «чудо-пули». Член комиссии Д. Форд, будущий Президент США, заменил первоначально включенную в отчет фразу «Пуля вошла в спину в точке чуть выше плеча, правее позвоночника» на другую — «Пуля вошла сзади шеи чуть правее позвоночника». Отвечая на посыпавшиеся вопросы, Форд заявил, что его поправка была сделана с целью прояснить ситуацию и не имеет никакого отношения к теории заговора и к желанию изменить историю. «Это наиболее важная ложь во всем отчете комиссии Уоррена», — возразил Р. Морнингстар, автор книги об убийстве Президента. Глава неправительственного исследовательского центра по изучению убийства Кеннеди Д. Лазер высказал убеждение, что и первоначальный текст, и тот вид, который он принял после редактирования Фордом, противоречат свидетельству о смерти Кеннеди. А Д. Познер, автор неоднократно упоминавшегося исследования «Дело закрыто…» считает, что само свидетельство было основано на неточных зарисовках докторов, участвовавших во вскрытии тела. Фотографии и рентгеновские снимки были показаны только Уоррену, который счел их слишком неясными и не стал демонстрировать членам комиссии. На фотографиях место, в которое вошла пуля, находится выше, чем на зарисовках докторов, что можно рассматривать как довод в пользу теории «чуда-пули». Рассекреченные документы показывают вместе с тем, что эту теорию оспаривали и отдельные члены комиссии Уоррена, в частности, Джон Макклой.

В последние годы отмечено как образование новых версий, так и попытки реанимации старых. Так, Джеймс Дайюджинио в книге «Д. Ф. К Куба и дело Гаррисона» пытается, вслед за фильмом Оливера Стоуна, дать апологетическую трактовку действий «жестоко оклеветанного» ньюорлеанского окружного прокурора, по-новому представить процесс Клея Шоу, доказывая его причастность к заговору военно-промышленного комплекса против Президента.

Образование версий убийства Президента Кеннеди происходило в стране со зрелыми демократическими институтами, с укоренившимися и укреплявшимися во второй половине XX века традициями гласности и рассекречивания при первой представившейся возможности секретных правительственных документов, при мощных и, как правило, не зависимых от властей средствах массовой информации. Ссылки на остающиеся секретными документы — это оружие было вырвано из рук авторов различных версий. Образование версий шло по принципу выявления тех, кому, как казалось, могло быть выгодно убийство. Но в результате возникали версии, доказывавшие, что так могло быть, а не то, что так было. Многие версии выдвигали на роль руководителей и участников людей, уже умерших, либо имена которых были скрыты под псевдонимами и которым, не боясь опровержений, можно было приписать все, что заблагорассудится. Вероятно, возможность создания доказуемой версии была утрачена после убийства Освальда и потом окончательно исчезла после смерти ряда ключевых свидетелей.

Это, впрочем, не ослабляет продолжающуюся полемику. Достаточно было Д. Познеру в 1992 г. опубликовать, как он надеялся, подытоживающую монографию «Дело закрыто. Ли Харви Освальд и убийство Д. Ф. К.», вызвавшую положительные отклики в наиболее влиятельных органах печати, чтобы в 1994 году появилась новая книга автора многих работ об убийстве Кеннеди Г. Вейсберга «Дело открыто». Доводы Вейсберга в пользу версии о заговоре часто кажутся очень натянутыми, но он, безусловно, прав в одном — дело остается открытым и, стоит добавить, вряд ли уже когда-нибудь будет закрыто.

XX век: спрос и предложение

Подлоги на конвейере

XX век — время массового производства — поставил на поток и изготовление фальшивок. Была бы безнадежной попытка даже только упомянуть большинство из них на последующих страницах. Да в этом нет необходимости в книге, посвященной не самим подлогам, а значению мистификаций как одной из разновидностей воображаемого прошлого, их роли в формировании мира исторической виртуальности.

На протяжении XIX столетия было разоблачено немало фальшивок — античных, средневековых и нового времени (хотя в это же время было введено в обращение немало и новых подделок). Историография, опираясь на собственные достижения и окрыленная успехами точных наук, была уверена, что настало время очистить представление о прошлом от накопившейся массы сказок и фантазий. Это убеждение не было поколеблено даже распространением скепсиса в отношении познавательных возможностей человеческого разума, его способности достигнуть объективной исторической истины, воссоздать реальную картину развития мировой цивилизации. Просто эти две неразрывно связанные задачи рассматривались, да и поныне рассматриваются как не зависимые друг от друга. Задача «очищения» истории от вымыслов, от того, что называется в нашей работе виртуальностью, несмотря на частичные успехи, оказалась недостижимой из-за познавательных препятствий и идеологических причин.

В то же время обоснованное недоверие ко многим сообщениям античных и средневековых авторов, особенно касающимся ранней истории различных стран, скептицизм, подкрепляемый все новыми, особенно археологическими открытиями, стали нередко перерастать в тотальное отрицание сведений, сообщаемых многими первоисточниками, отрицание, также не опиравшееся на безусловно достоверные факты и достаточно веские доводы. Сведения древних и средневековых источников в отношении многих ранних периодов истории сплошь приравнивались к мистификациям. В истории Древней Греции объявлялся сказочным весь гомеровский период, в истории Древнего Рима — царский период и первые столетия республики, историю происхождения христианства пытались изложить в рамках концепции мифологической школы (это по идеологическим соображениям обеспечило ей в Советском Союзе монополию на истолкование данной темы). Скептицизм, призванный быть эффективным оружием в борьбе с исторической виртуальностью, при выходе за определенные пределы сам становился средством утверждения воображаемой истории. Это так называемое «гиперкритическое» направление не только не помешало, а, напротив, даже способствовало появлению все новых фальшивок, внедрявшихся во все пространство всемирной истории.

Развертыванию производства подделок способствовало, как это ни кажется странным на первый взгляд, распространение грамотности и повышение общего культурного уровня широких масс населения, особенно, конечно, в развитых странах, растущее вовлечение миллионов и миллионов людей в политическую жизнь и на этой основе усиление их интереса к отечественной и всемирной истории. Вместе с тем бурное развитие средств массовой информации позволяло тиражировать мистификации, привлекать к ним всеобщее внимание. Часто при этом сведения о разоблачении подделок получали значительно меньшее распространение, поскольку сохранение веры в их аутентичность было связано с большими материальными выгодами.

В таких условиях значительно участились случаи использования подлогов правительствами многих государств для обоснования тех или иных дипломатических шагов, для дискредитации внутренней оппозиции, для осуществления различных финансовых махинаций и тому подобное. Подлоги использовались для разжигания шовинистических настроений, для поощрения страсти к бездумной развлекательности и уведения от подлинно значительных вопросов политической и общественной жизни. Разумеется, правительства не имели здесь монополии, подобные же действия предпринимались разными политическими силами и группировками. Нередко виртуального эффекта стремились достигнуть с помощью обнародования тенденциозно отобранных подлинных документов, утверждая, что печатается все существенное, относящееся к теме публикации. В Англии существовала практика, при которой наиболее секретную и щекотливую информацию некоторые британские послы сообщали в частных письмах на имя министра иностранных дел и они не подлежали сдаче и хранению в государственных архивах. Все остальные сведения содержались в официальных депешах и свидетельствовали о голубиной чистоте помыслов английского правительства. Их можно было без боязни представить парламенту и для напечатания в качестве правительственных документов. Англия, конечно, не была исключением. Недаром изданная переписка послов с министрами иностранных дел государств накануне первой мировой войны создает прямо противоположную картину намерений и действий правительств держав, которым предстояло вступить в кровавый конфликт, в зависимости от того, была ли это публикация английских, французских, германских, австро-венгерских документов.

Как уже говорилось выше, во второй половине XX столетия возникла новая научная дисциплина «Имиджинология» («эмажинология»), изучающая процесс формирования в одном общественном коллективе представлений о других группах и возможности воздействия на этот процесс. Один из отделов этой науки — «Имиджинология международных отношений» — исследует, как с помощью дипломатических, экономических, военных и пропагандистских мер можно создать «нужный» (иногда далекий от действительности) образ своей страны в иностранных государствах.

Правительственные, исторические, научные, религиозные, литературные, журналистские и другие мистификации охватили все основные сферы общественной жизни. Некоторые были рассчитаны на сиюминутный эффект, после которого последует их разоблачение, другие — на длительную жизнь. Но и те и другие оставляли след в общественном сознании, иногда далеко выходящий за пределы расчетов самих фальсификаторов.

Современная техника наделяла мистификаторов средствами, которых не было у их предшественников. Стало возможным подделывать старинную бумагу, чернила, материалы, использовавшиеся при создании произведений искусства, применявшиеся в прошлые века. Но наличие этой же техники ограничивало возможность производства подделок, поскольку им угрожало неминуемое разоблачение. Задачей было уже не столько обмануть экспертов, сколько избежать экспертизы. Фальсификаторы особенно усердствовали в тех видах подделок, где главным был не материал, применяемый для подлогов, а содержание бумаг, говорящих о планах и оставшихся неизвестными действий тех или иных умерших исторических персонажей. Такое содержание нельзя было опровергнуть, если фальшивка была осуществлена качественно и текст не вступал в противоречие с ранее известными документами или описывал исторические эпизоды, о которых вообще не сохранилось сведений, и т. д.

Из многообразия мистификаций остановимся только на немногих, взятых из разных сфер жизни, более, чем другие способствовавших увеличению удельного веса исторической виртуальности и имевших судьбу, несколько отличную от им подобных.

В 1912 г. в «Пилдаун коммонс», принадлежащей местным властям земле, в графстве Сассекс, на юге Англии, были обнаружены кости жившего полмиллиона лет назад первобытного человека. Находку ученый мир воспринял как событие первостепенного значения, поскольку обнаружено было важное недостающее звено в эволюционной цепи. Только более, чем через сорок лет, в 1953 г. было доказано, что «пилдаунский» человек — искусная фальшивка. Но искусная ли? Быть может, фальсификатор и не очень-то стремился ввести в заблуждение ученых? В подделке подозревали несколько человек — юриста Чарльза Даусона, наткнувшегося на останки, А. Конан Дойла, автора романов о Шерлоке Холмсе, жившего неподалеку от места находки, священника-иезуита и ученого-палеонтолога П. Тейяра де Шардена, одного из первооткрывателей синантропа. Загадка не решена и поныне. Известный журнал «Нейчур» в номере от 3 мая 1996 г. высказал мнение, что ныне покойный палеонтолог М. Хинтон спрятал специально обработанные особым химическим составом кости в расчете, что его начальник, глава палеонтологического отдела Музея естественной истории в Лондоне А. Смит Вулворд, с которым он находился в ссоре, наткнется на могильник, клюнет на удочку и опозорит себя в глазах своих коллег. «Пилдаунская» находка представляла собой череп человека и челюсть орангутанга, умерших незадолго до того, как их части тела были превращены в музейные экспонаты. Еще двадцать лет назад рабочие нашли принадлежавшую Хинтону кучу костей животных, обработанных теми же химическими препаратами, что и «пилдаунская коллекция». Считая имевшиеся улики очень весомыми, некоторые палеонтологи склонны полагать, что в мистификации наряду с Хинтоном принимал участие и Даусон. Элемент пародии очень силен в «пилдаунском собрании». Достаточно сказать, что найденная там кость от скелета слона вырезана так, чтобы внешне напоминать биту для игры в крикет, распространенной игры в Англии! Недаром при находке «пилдаунского человека» местные патриоты поспешили объявить его «первым англичанином»…

Каковы бы ни были непосредственные цели мистификаторов «пилдаунской находки» и других такого же рода, объективно они являются заявками на новую версию древнейшей истории человечества. Такие же заявки нередко делаются и без использования носителей абсолютной виртуальности. Так, в одной книге, опубликованной в 1972 г. и получившей широкую популярность, мы читаем такую подборку фрагментов из древних мифов: «Согласно персидскому мифу, до пришествия Заратустры демоны развратили землян и жили с земными женщинами. В Махабхарате и других древнеиндийских сказаниях повествуется о богах, имевших потомство от земных женщин, дети унаследовали умения и знания своих отцов. В древневавилонском мифе о Гильгамеше рассказывается о прибытии „надзирателей“ с неба. Шумеры считали себя потомками первого мужчины, родителями которого был Бог и земная женщина. Такие же легенды существовали у жителей тихоокеанских островов (Новые Гебриды и др.), убежденных, что ведут свой род от Бога, прилетевшего на землю на огромном светящемся яйце». (Эти и аналогичные мифы пересказаны в книге Э. Даникена «Боги из космоса».) Подобная версия начала истории может далеко выйти за рамки утверждений о посещении земли инопланетянами. И не происходит ли нечто подобное с картинками динозавров, ставших популярными после запомнившегося американского фильма? Религиозные фундаменталисты в разных странах узрели в этих картинах животных, исчезнувших миллионы лет назад, пропаганду версии, противоречащей библейской версии сотворения мира немногим более пяти тысячелетий до современности. В Израиле под угрозой бойкота промышленные фирмы должны были даже отказаться от использования изображения динозавров в качестве торговой марки.

Несмотря на прогресс в технике разоблачения подделок, число их не обнаруживало тенденции к сокращению. Но их удельный вес в виртуальной сфере заметно не уменьшался, по крайней мере, что касалось подделок, получивших широкую известность. Это происходило в результате, во-первых, объявления поддельными подлинных текстов (правда, такие попытки обычно наталкивались на сопротивление, что мешало их воздействию на широкую общественность. Можно сослаться здесь на пример отвергнутых утверждений о подложности кумранских находок.), во-вторых, из-за бездоказательной передатировке рукописей, что превращало их функционально в подложные тексты, в-третьих, из-за неприемлемой трактовки текстов, переходящих трудно определяемую, но ощутимую грань между разумным, хотя и спорным их истолкованием, и произвольными фантазиями. С другой стороны, если с помощью внешних мер утвердить господство только одной из возможных интерпретаций, это на практике приводит к господству «догматической виртуальности». Образчики подобного виртуального фундаментализма в области истории религии особенно многочисленны.

Приведем в качестве примера некоторые из новых прибавлений к сфере виртуальности, которые нарочно отобраны так, чтобы они не походили по типу друг на друга. В 1957 г. в Испании, в городе Барселоне была сделана сенсационная находка — карта с изображением части восточного побережья Северной Америки, посещавшейся в X и XI веках скандинавскими викингами во главе с Эриком Рыжим, а потом его сыном Лейфом Эриксоном, которые дали ей название «Винланд». Сами эти путешествия отражены только в сагах, причем часть исследователей отрицала, что эти сказания передают действительные факты. «Карта Винланда», казалось, была первым документальным подтверждением открытия викингами Америки за полтысячелетия до Колумба. Тем более что в латинском тексте, сопровождавшим карту, прямо упоминались путешествия викингов во главе с Лейфом Эриксоном. На основании внешних данных карту датировали XV веком. Однако после того, как она перешла в собственность американского Йельского университета и была подвергнута всестороннему анализу, дату составления «старейшей карты Северной Америки» пришлось передвинуть на пятьсот лет вперед. Чернила, которыми она была нарисована, оказались произведенными не ранее двадцатых годов XX века… Но в 1960-е годы были найдены руины поселка викингов на севере Ньюфаундленда. Это развалины дома, где Лейф Эриксон, как полагают исследователи, мог жить около 1000 г. Подложность карты Виланда еще не свидетельствует против того, что викинги вступили на землю Нового света за пятьсот лет до Колумба, и является не столь уж редким примером, как с помощью подделки пытаются доказать, возможно, действительно имевший место факт.

Впрочем, еще более, чем за полвека до «находки» карты Винланда было обнаружено еще одно материальное доказательство открытия и начала заселения европейцами Америки до Колумба. Этим доказательством должен был послужить «Кенсингтонский камень», откопанный в 1898 г. близ Кенсигтона в штате Миннесота, — известковая плита с нанесенными на ней руническими надписями. Местный фермер О. Оман обнаружил камень на своей ферме и, когда профессор Северозападного университета, к которому он обратился за консультацией, объявил надпись подделкой, приспособил плиту в качестве ступени при входе в амбар. Здесь ее увидел один из любителей такого рода находок, X. Холенд, который стал пропагандировать «Кенсингтонский камень» как крупнейшее археологическое открытие. В надписи говорилось о путешествии в 1362 г. двадцати двух норвежцев и восьми немцев («готов») на запад от Винланда. Холенд пытался на протяжении нескольких десятилетий отстаивать свое убеждение в подлинности надписи. Он совершил поездку в Европу, чтобы попытаться найти документы, связанные с описанным на камне путешествием. Поиски оказались безуспешными. Тем не менее Холенд произвольно связал сведения, сообщаемые в надписи, с сохранившимися фрагментами отчета об экспедиции, которая покинула Норвегию в 1348 г. и вернулась в 1364 г. Американские специалисты, взявшиеся за изучение надписи, выявили многочисленные языковые анахронизмы, которых не могло быть в тексте XIV века. Подозрения в подлоге падают на родственника фермера Омана, некоего Э. Андерсона, и священника С. Фогелблада, которые забавлялись составлением рунических надписей на камнях. Но опять-таки, как и в случае с «картой Винланда», виртуальность находки никак не исключает того, что такие путешествия в Америку за полтора или два столетия до Колумба не только предпринимались европейцами, но что самое существование континента на западе было своего рода «коммерческой тайной» для европейских купеческих компаний.

В 1971 г. Али Дашти выпустил книгу «В поисках Омар Хайяма», в которой пытался доказать, что этот поэт и ученый, живший в конце XI и первой трети XII столетия, не является автором четверостиший, принесших ему после их перевода на европейские языки всемирную известность, и труда по алгебре. Из 1000 известных четверостиший не подлинными являются, по крайней мере, 898. Но не является ли на деле виртуальным сочинение Али Дашти?

В конце 1997 г. Д. Селборн, много лет преподававший в Оксфордском университете и ныне живущий в Урбино, в Италии, объявил, что вскоре выйдет в свет его книга, содержащая перевод одного итальянского манускрипта XIII века. Сочинение, названное «Город света», было получено Селборном еще в 1991 г. от одного из местных жителей. Разрешение на его перевод и публикацию было дано при условии сохранения в тайне имени ее нынешнего владельца и обязательства не требовать представления оригинала рукописи. Сообщение о предстоящем издании книги было сделано двумя крупными издательства в США и Англии. В «Городе света» рассказывается о путешествии еврейского купца Якова д'Анкона, жившего в Италии, в 1270 г. — за четыре года до Марко Поло — в Китай, Индию, район Персидского залива и Сирию. Он описывает правителей китайского приморского города Заитана, городских преступников и проституток. Публикация книги была задержана, поскольку несколько видных американских специалистов высказали сомнение в ее подлинности. Правда, их аргументы не были особенно убедительными — неточности в живых зарисовках уличной жизни или ссылки на шум, производимый проезжающими экипажами, тогда как средством передвижения в Китае служили носилки или повозки, в которые были запряжены люди. Вызывает сомнение и подробное описание сексуальной жизни горожан, которое трудно было ожидать от средневекового путешественника, даже если считать, что д'Анкона мог позволить себе быть менее строгим в рассказе об этом, чем его современники — христиане. Сам Селборн, отвергая сомнения в подлинности «Города света», порождаемые, по его словам, профессиональной завистью коллег, объяснял неточности, вроде упоминании об экипажах, возможными ошибками, допущенными им в переводе. Утверждение критиков, что д'Анкона не мог быть приглашен к участию в обсуждении городскими властями важных политических и военных мер, Селборн парировал объяснением, что путешественник пытался придать себе большее значение, чем он мог иметь. Спор разгорался. Влиятельные оппоненты объявили рукопись, представленную Селборном, подлогом. Доказательством стало нахождение в ней анахронизма — арабского слова «меллах», производного от слова «соль» и обозначавшего изолированное поселение или квартал. Оно близко по значению к слову «гетто» и вначале применялось к еврейскому селению около города Фес в Марокко, возникшему после 1438 г., иными словами, на полтораста лет позднее предполагаемого путешествия Якова из Анконы. По крайней мере, так утверждают критики Селборна. Довод не представляется неопровержимым. Со своей стороны, Селборн прислал ироническое письмо в литературное приложение лондонского «Таймс», где писал, что корабль Якова уверенно вышел в открытое море и «ничто — и уж наверняка не гарпуны тщетно следующих за ним по пятам критиков — не могут остановить его плавание». Отказ под любым предлогом представить оригинал рукописи, конечно, вызывает сам по себе подозрения в подделке, но это же вместе с тем нередко чрезвычайно затрудняет приведение неопровержимых доказательств подлога. Но какие бы доводы ни приводились в защиту подлинности, сами обстоятельства получения Селборном рукописи являются типичным примером уловок, к которым прибегали и прибегают мистификаторы. Иногда такая мысль сознательно навязывается самим мистификатором, чтобы после разоблачения подлога более язвительно потешаться над легковерием обманутых. Кстати, не вдохновился ли автор «Города света» — кем бы он ни был: Яковом д'Анкона или повествующим от его имени — примером другого средневекового раввина и путешественника, Вениамина из испанского города Тудела, который совершил поездку в Азию еще на столетие раньше, в 1159–1173 годах, и добрался до западных границ Китая? В отличие от «Города солнца» нет сомнений в средневековом происхождении его отчета о путешествии, имеется оригинал на иврите, перевод на испанский язык, сделанный в 1575 г., а в последующем и на другие европейские языки. Но бесспорна только аутентичность рукописи. Значительная часть отчета заполнена явными небылицами, подтверждения которым безуспешно пытались найти ученые. Спорным остается, не является ли вымышленным само путешествие.

В арсенал фальсификаторов в XX веке вошло и использование старых известных фальшивок путем приведения якобы вновь полученных, разумеется, мнимых доказательств их подлинности. Характерным примером может послужить так называемая Мекленбургская декларация независимости, состоящая из пяти пунктов. Она будто бы была одобрена жителями Чэрлота, графства Мекленбург в Северной Каролине 20 мая 1775 г., то есть более чем за год до принятия американской Декларации независимости, и послана Второму континентальному конгрессу. Как известно, конгресс принял Декларацию независимости 4 июля 1786 г. Томас Джефферсон, написавший подлинную Декларацию, Бенджамин Франклин и Джон Адамс, участвовавшие в ее подготовке, оказывались плагиаторами, укравшими идеи этого выдающегося документа американской истории у других лиц. Пять резолюций Мекленбургской декларации были якобы восстановлены по памяти секретарем принявшего ее собрания, после чего объявилось немало лиц, утверждавших, что присутствовали при этом событии. Мекленбургская декларация была напечатана 19 апреля 1819 г. в газете «Ролей реджистер». Джефферсон категорически отрицал ее подлинность. Оригинал найти не удалось ни в США, ни в Англии, куда он якобы был послан губернатором тогда еще британской колонии Северная Каролина Д. Мартином. Поисками в архивах бывшей метрополии занимались даже американские послы в Лондоне по указанию своего правительства. (Д. Полк, Президент США в 1845–1849 годах, считал что один из его предков подписал Мекленбургскую декларацию.) В 1905 г. спор о подлинности попытался решить известный журнал «Колльере», напечатав фотокопию первой страницы газеты «Кэп-фер меркури» за пятницу 3 июня 1785 г. с отчетом о собрании, принявшем декларацию. «Колльере» ссылался на копию газеты, приложенную к отчету губернатора Мартина и изъятую якобы американским послом Эндрю Стивенсоном 15 августа 1837 г. из архива Британского министерства иностранных дел. Между прочим, губернатор ссылается в своей депеше на собрание и добавляет, что его решения можно узнать из газеты. Однако эксперты вскоре установили, что газета эта перестала выходить до июня 1775. г. Газета, фотокопия которой была напечатана в «Колльере», не смыкается по нумерации с подлинными выпусками «Кэп-фер меркури», и, наконец, 3 июня в 1785 году приходилось не на пятницу. Разумеется, доказательство подложности газетного номера еще не является доказательством подложности самой Мекленбургской декларации. Пока что в Северной Каролине по решению законодательного собрания штата 3 июня по-прежнему считается праздником.

Расширение технических возможностей в распознавании подлогов произведений живописи не помешало появлению все новых подделок картин известных художников. В конце второй мировой войны один капитан американской армии, искусствовед по гражданской специальности, которого судьба занесла во всеми покинутый загородный дом Геринга, нашел там картину замечательного голландского художника XVII века Яна Вермеера «Христос и женщина, уличенная в прелюбодеянии». Очень немногочисленные картины Вермеера, отличавшиеся исключительным мастерством и тщательностью работы художника, ценились буквально на вес золота. А вскоре удалось установить, что картина была продана «наци номер два» голландцем X. Меегереном за 256 тысяч долларов. Меегерен был арестован и обвинен в сотрудничестве с оккупантами и распродаже национального достояния. На суде обвиняемый заявил, что он действительно продал Герингу картину, но она написана не Вермеером, а им самим. А для доказательства своих утверждений взялся под наблюдением судей написать еще одну копию этой картины, что и осуществил с полным успехом. Обвинение в распродаже национального достояния пришлось снять, зато появилась статья о мошенничестве и подлоге, по которой он получил год тюрьмы. Но подсудимый умер от сердечного приступа, еще не начав отбывать положенный срок за решеткой.

Меегерена называют одним из крупнейших мистификаторов века. Он начал подделывать картины еще в 20-е годы, по его утверждению, не ради денег, а чтобы отомстить авторитетам, отвергнувшим его ранние работы. Тем не менее за свои художества он получил миллионы. Меегерен сфабриковал более двух десятков подделок (включая наиболее знаменитую картину «Христос в Еммаусе», якобы принадлежащую кисти Вермеера) и притом не копий известных полотен, а «оригинальных» картин, в которых все, начиная с замысла и композиции, принадлежали фальсификатору. Меегерену удавалось виртуозно имитировать стиль старинных мастеров, использовавшиеся ими краски и другие материалы. Поэтому работы Меегерена приобрели самостоятельную ценность, они хранятся в ряде крупных музеев мира. В 1996 г., накануне пятидесятилетия его смерти были организованы выставки созданных им подделок, наряду с демонстрациями картин Вермеера.

Судьба творений Вермеера вовсе не является исключением из правила. Кисти Ван Дейка принадлежит только около 70 картин, тогда как на аукционах и в коллекциях их фигурирует более 2000. В американских коллекциях Коро, которые имеются, разумеется, и в других странах, насчитывается больше полотен, чем было создано им за всю жизнь. То же можно сказать о произведениях Рубенса, Рембрандта, Мурильо и других корифеев. Картина Мурильо, подаренная Ватикану испанской королевской семьей, оказалась под дельной и была написана значительно позднее времени, когда был жив художник. Атрибуция картин нередко меняется по несколько раз и остается гадательной. Неизвестно, какие из почти 2000 рисунков Сальвадора Дали, гипотетически считающиеся подлинными, действительно были созданы знаменитым мастером. Многие музеи завели специальные залы для выставки подделок. В 1997 г. вновь разгорелся давний спор об аутентичности многих картин Ван Гога, в который включились лондонская «Таймс», «Дейли телеграф» и другие влиятельные газеты. Еще в конце 20-х годов была доказана поддельность целого ряда картин художника, попал за решетку один из фабрикаторов фальшивок. В 1970 г. в наиболее авторитетном каталоге объявлялись подложными 39 картин. В других каталогах несколько полотен из этого списка признаются подлинными, зато отнесены к фальшивкам дополнительно еще около 20 картин.

Небесполезно будет кратко упомянуть и о еще одном «жанре», вольно или невольно вносящем свою лепту в общую массу виртуальных представлений. Произведения этого жанра нельзя отнести к мистификациям, но еще менее — к реальной истории. Невозможно без оговорок причислить их и к беллетристике. Имеется в виду так называемая «альтернативная история», описание того, что могло случиться, но не осуществилось в действительности. Собственно, отдельные сочинения такого рода появлялись еще в начале нашего столетия, но широкий размах они получили только к его концу. Произведения на тему, что было бы, если бы Юг выиграл битву при Геттисберге и вслед за тем победил в гражданской войне в США; какой вид приобрела бы история последней половины XX века, если бы во второй мировой войне победу одержали нацистская Германия и милитаристская Япония, и так далее. Произведений такого толка развелось настолько много, что в США издаются уже аннотированные библиографические указатели по «альтернативной истории». По некоторым этим сочинениям даже сняты кинофильмы (например, по книге Р. Гарриса «Фатерланд»). Большая часть работ по «альтернативной истории» политически крайне тенденциозна, некоторые преследуют развлекательные цели. Видимо, немалое число людей принимает эти книги за реальную историю.

К подобным сочинениям примыкают и некоторые романы о будущем, которое со временем воспринимается как прошлое новыми поколениями читателей. Автору этих строк, когда ему много лет назад приходилось читать лекции по новейшей истории в одном из языковых вузов, студенты обратились с недоуменным вопросом, почему он ничего не сообщил им о кровавом подавлении рабочих восстаний в 1932 г. в американских городах. Выяснилось, что сведения об этих жестоких боях студенты почерпнули из романа Джека Лондона «Железная пята» (1907), который они штудировали для практики в английском языке. Их даже не смутило, что в романе описывалось не только прошлое по отношению ко времени посещения ими моих лекций, но и невыразимо далекое будущее.

Дневники Гитлера и Джека Потрошителя

Во второй половине двадцатого века четко проявились два типа крупных подделок. Первый основан на тщательной подготовке и учете всех деталей мистификации, на предусмотрении и «обезвреживании» всех способов и приемов, которые могли бы использовать специалисты для обнаружения подлога. Во втором отнюдь не исключалась основательная подготовка, но все же основной расчет делался на желание достаточно широких кругов публики поверить в содержание подделки, что позволило бы извлечь из нее максимальную выгоду, пусть даже при последующем неизбежном разоблачении мистификации.

Наряду с попытками представить фальшивки в виде подлинных текстов в тоталитарных странах проявилось и противоположное стремление — объявление подлинных текстов подделками. Ограничимся хотя бы ссылкой на широко известные ныне мемуары Н. С. Хрущева, публикации которых хотели не допустить вставшие после его свержения у власти Брежнев и другие члены тогдашнего Политбюро. Свои мемуары Хрущев, как известно, надиктовал на диктофон, с этих лент и были напечатаны его воспоминания. 17 ноября 1970 г. в «Правде» появилась следующая не бросающаяся в глаза заметка:

«ЗАЯВЛЕНИЕ

Как видно из сообщений печати Соединенных Штатов Америки и некоторых других капиталистических стран, в настоящее время готовятся к публикации так называемые „Мемуары или воспоминания Н. С. Хрущева“. Это фабрикация, и я возмущен ею. Никаких мемуаров или материалов мемуарного характера я никогда никому не передавал — ни „Тайму“, ни другим заграничным издательствам. Не передавал таких материалов я и советским издательствам. Поэтому я заявляю, что все это является фальшивкой. В такой лжи уже неоднократно уличалась продажная буржуазная печать. Н. ХРУЩЕВ».

Рукопись действительно не передавалась заграничным издательствам, они получили лишь ленты с задиктованными воспоминаниями, но это вовсе не означало, конечно, что фальшивкой являлось содержание мемуаров, как вынудили утверждать Хрущева.

Примером первого типа может служить сфабрикованный в 60-е годы неизвестным сотрудником библиотеки в Западной Германии целый архив композитора Гектора Берлиоза. В него входили бумаги, письма самого Берлиоза и его корреспондентов, ноты, вырезки из газет. В числе подложных писем было несколько очень важных, все остальные подделки служили лишь прикрытием для доказательства подлинности этих писем.

Второй тип подделок представлен пресловутыми «дневниками Гитлера», вокруг которых много месяцев поддерживалась сенсационная шумиха. История фальшивки берет начало в 1973 г. Она была изготовлена Конрадом Куяу из Штутгарта, торговцем документами и военными медалями, при помощи репортера популярного журнала «Штерн» Герда Хейдемана. Издатель Нанен в начале и слышать не хотел о дневниках. Однако потом изобретенная Куяу легенда и заключения ряда видных историков (включая известного английского ученого X. Тревор-Ропера, позже признавшего свою ошибку) о подлинности дневников заставили Нанена изменить мнение. Легенда же эта сводилась к тому, что незадолго до падения Берлина Гитлер отправил 10 ящиков с важнейшими документами «для потомства» самолетом в свою баварскую резиденцию Бертесхаген. По словам Куяу, он добыл дневники у своего брата, генерала армии ГДР, который переправил их в Западную Германию. За право публикации дневников «Штерн» и крупнейшие издательства уплатили мошенникам свыше 5 миллионов долларов. Все факты Куяу взял из сборника речей и прокламаций фюрера и центральной газеты нацистской партии «Фелькишер беобахтер». В дневниках, как бы без особой цели, разбросаны замечания, призванные создать идеализированный портрет нацистского главаря: он, мол, был против репрессий против мирного польского населения, хотел выслать евреев в Венгрию, а не организовывать лагеря смерти, критиковал Гиммлера, подозревая его еще в 1939 году в покушении на свою жизнь, и т. д. Масса мелких неточностей убедительно доказала подложность дневников. Куяу и Хейдеман получили за мошенничество по 4,5 года тюрьмы.

Надо добавить, что фабрикатору «дневников Гитлера» урок (точнее сказать, тюремный срок) не пошел в прок После трех лет заключения Куяу решил заняться подлогами на легальной основе. Он уверял, что графологическая экспертиза, как и в случае с «дневниками Гитлера», только ценой больших усилий могла бы определить подложность его новых фальшивок документов Людовика XIV, Вольтера, Аденауэра и других политиков прошлого и современности. Но он решил заняться поддельной живописью, поскольку многие любители, не имея возможности платить миллионы за подлинные полотна великих мастеров, готовы приобретать копии этих картин, даже зная, что покупают подделку. Картины, якобы принадлежащие кисти Пикассо, Ван Гога и других выдающихся художников, Куяу продавал сравнительно недорого — от 200 до 15 тысяч марок А чтобы избежать уголовного преследования, на каждом полотне имелась наклейка «фальсификат Конрада Куяу». Возможно, что он использовал опыт многих стран, почтовые ведомства и другие официальные учреждения которых выпускали крупными тиражами имитации старинных марок, рукописей, книг и картин с напечатанной микроскопическим шрифтом надписью «facsimile» (точная копия, репродукция).

Из мистификаций самого последнего времени отметим подделку корреспонденции Джона Кеннеди. В 1997 г. некто Лоуренс Казек заявил, что получил в наследство от отца, который как юрист вел дела семейства Кеннеди, большое количество автографов Президента. Его переписка с различными лицами должна была изменить многие представления о политике США в начале 60-х годов. За проданную часть коллекции Казек выручил более 7 миллионов долларов. Однако вскоре возникли сомнения в подлинности наиболее важных и сенсационных по содержанию находок. В частности, из писем знаменитой киноактрисы Мэрилин Монро следовало, что она якобы вымогала деньги у Кеннеди, угрожая предать гласности, что они были любовниками. Под градом обвинений Казек то признавался в подлоге, то брал обратно сделанные признания. В руки следователей попала записная книжка Казека, в которой его рукой были написаны черновики писем, входивших в коллекцию. В марте 1998 г. Казек был арестован, но выпущен до суда под залог в 2,5 миллиона долларов.

Прежде чем подойти к концу XX века, вернемся ненадолго к концу века XIX. Наших современников уже перестали удивлять сообщения об убийцах-маньяках, совершавших злодеяния в разных странах, включая, конечно, и Россию. Но даже на этом зловещем фоне история Джека Потрошителя, которой уже более ста лет — кровавые убийства женщин относятся к 1888 году — занимает особое место прежде всего по чудовищной жестокости его преступлений, когда на улицах английской столицы, в то время еще не привыкшей к подобным «сериям» злодейств, находили садистски изуродованные или расчлененные на части тела убитых женщин. «Почерк» преступника во всех случаях был один и тот же, это заставляло предполагать, что убийства совершены одним и тем же лицом, которое молва поспешила окрестить именем «Джека Потрошителя».

Для процветавшего среднего класса тогдашней Англии эти убийства являлись воплощением угрозы, которую таило их благополучному существованию население нищих районов лондонского Ист-Энда. А на самих этих мрачных, плохо или вовсе не освещаемых по вечерам улицах убийцу нищих и голодных проституток, продававшихся буквально за кусок хлеба, видели среди извращенных знатных богачей. Как и политические преступления, уголовные также способствовали возникновению различных виртуальных версий.

Преступления Джека Потрошителя сразу были отмечены и широким виртуальным полем, возникшим вокруг них; и настораживавшим поведением властей, казалось, свидетельствовавшим, что преступления Потрошителя как-то затрагивали интересы власть имущих; и неразгаданностью кровавой драмы, которую называют величайшей тайной в истории криминалистики; и попытками раскрыть ее, явно нацеленными на то, чтобы вызвать сенсацию, даже путем использования подложных документов. Полицейские отделения были завалены письмами лиц, заявлявших, что им известно, где надо искать неуловимого убийцу. Да и сам Потрошитель, или кто-то другой, подписывавшийся его прозвищем, присылал властям письма, в которых, издеваясь над их беспомощностью, заранее объявлял о намерении совершить новые преступления. В одном из них говорилось: «Со всех сторон до меня доходят слухи, что полиция изловила меня. А она даже не вычислила меня. Я охочусь на женщин определенного типа и не перестану их резать, пока меня не схватят. Последнее дело было великолепной работой. Леди не успела даже вскрикнуть. Я люблю такую работу и готов вновь взяться за нее. Скоро вы вновь узнаете обо мне по забавной проделке. Закончив последнее дело, я прихватил с собой чернила в бутылочке из-под имбирного лимонада, чтобы написать письмо, но они вскоре загустели как клей, и я не мог ими воспользоваться. Вот я и решил, что подойдут красные чернила. Ха! Ха! В следующий раз я отрежу уши и отошлю их в полицию, просто ради шутки». Второй раз в письме была прислана половина почки, видимо, для доказательства, что оно написано тем же лицом (было уже известно, что Потрошитель вырезает органы из тела убитых им женщин). Полиция не пожелала или оказалась не в состоянии найти преступника. Да и чего было ждать от несогласованных разрозненных усилий районных полицейских управлений в то время, когда не проводилось снятия отпечатков пальцев, не существовало определения группы крови, исследования волос и кожных покровов, возможностей, создаваемых анализом генетического кода, которые были открыты только через много десятилетий?!

С 1888 г. опубликовано множество книг, в которых выдвигались различные версии истории Джека Потрошителя. Каждый год издаются новые книги и создаются новые теории, проводятся научные конференции, появляются новые пьесы и музыкальные спектакли, новые кинофильмы, телепередачи, компьютерные игры. Уже трудно отличить лиц, всерьез выдвигаемых на роль Потрошителя, от кандидатур, подбрасываемых шутниками. Достаточно сказать, что в их числе оказались Льюис Кэрол, автор «Алисы в Стране чудес», и известный английский государственный деятель Рэндолф Черчилль (отец Уинстона Черчилля, который, видимо, не попал в подозреваемые по возрасту — в момент совершения преступлений ему исполнилось 14 лет). Шерлок Холмс несколько раз шел по следу и даже один раз изображал из себя неуловимого преступника. Это только у Конан Дойла, не считая киноверсий о борьбе знаменитого сыщика с убийцей-маньяком. На театральной сцене Джек сражался со многими знаменитостями, начиная с Г. Д. Уэллса. Потрошитель стал олицетворением зла в сознании населения англоязычных стран. Хотя Потрошитель был вполне реальным человеком или несколькими людьми, он превратился в мифологическую фигуру. И версии истории Джека Потрошителя во многом возникали по законам образования мифов. Они были взаимоисключающими (реже — частично несовместимыми) и ни одна из них не была опровергнута.

Более чем через восемьдесят лет после преступлений Потрошителя, в ноябре 1970 г. в английском юридическом журнале «Криминолоджист» появилась статья известного медика Т. Стоуэла, в которой утверждалось, что английской уголовной полиции — Скотланд-Ярду — было отлично известно имя убийцы и его местонахождение. Стоуэл в молодости был учеником светила британской медицины сэра Уильяма Галла, личного врача королевы Виктории, более шестидесяти лет занимавшей престол. По уверению Стоуэла, пациентом доктора Галла был и Джек Потрошитель. В статье не называлось имя преступника, который обозначался буквой «С». Стоуэл сообщал, однако, достаточно сведений, чтобы людям, знакомым с английской историей конца XIX века, было легко догадаться, кого он имел в виду.

По словам Стоуэла, «С» еще подростком погряз во всевозможных пороках и был помещен в психиатрическую лечебницу. Оттуда он сбежал и совершил очередное, самое жуткое убийство некоей Джанет Келли. «Искусству» расчленять тела своих жертв он обучился в одном из шотландских поместий, наблюдая за тем, как потрошили и разделывали туши оленей — трофеи великосветской охоты. Несколько оправившись от психического заболевания, «С» уехал на пять месяцев за границу. Возвратившись в Англию, он умер в доме своего отца от воспаления легких. Полиция отлично знала, что убийцей является «С», но укрывала преступника. Глава Скотланд-Ярда сэр Чарльз Уоррен, прибыв на место одного из преступлений Потрошителя, приказал стереть сделанную мелом на стене надпись, которая, возможно, была оставлена полубезумным убийцей.

Американский журнал «Тайм» сразу же разъяснил, что «С» в статье Стоуэла — это Альберт, герцог Кларенс, внук королевы Виктории, старший сын ее сына Эдуарда (впоследствии короля Эдуарда VII). Он умер в возрасте 28 лет от гриппа, вызвавшего воспаление легких. После появления статьи посыпались опровержения. Лондонская «Таймс» напечатала письмо Стоуэла, где тот осторожно замечал, что имел в виду лишь некоего «отпрыска знатного рода». В довершение сенсации это письмо было опубликовано на другой день после скоропостижной кончины ее автора. Учитывая весьма преклонный возраст Стоуэла, известие о его смерти не могло быть совершенно неожиданным. Зато пищу для кривотолков дало заявление Э. Стоуэла, сына скончавшегося врача. Он поспешил сообщить, что уничтожил досье с материалами о деле Джека Потрошителя, найденное среди бумаг покойного. При этом Э. Стоуэл, с одной стороны, уверял, что не знакомился с этими документами, а с другой — добавил: «Я прочел достаточно, чтобы убедиться в отсутствии среди них чего-либо важного. Семья решила, что их следует уничтожить. Я не считаю нужным обсуждать мотивы, побудившие нас к такому шагу».

Круг замкнулся. Но, видимо, кому-то показалось, что замкнулся недостаточно прочно. Статью Стоуэла перепечатали, пересказали или включились в ее обсуждение три тысячи периодических изданий в разных странах мира. И это вызвало осторожную утечку информации из Скотланд-Ярда и, вероятно, из стоявших за ним более высоких инстанций. Информация наводила на след Джозефа Сикерта, сына известного живописца Уолтера Сикерта.

Рассказ Джозефа Сикерта, со слов его отца, носил столь же сенсационный характер, что и сведения Стоуэла, и также оказался ничем не подтвержденным. Но он побудил радиостанцию Би-Би-Си провести самостоятельное расследование, результаты которого были сообщены в многочасовой телепередаче, оформлены в виде детективного телесериала с участием популярных актеров. История, рассказанная Сикертом-сыном, сводилась в главных чертах к следующему. Старший внук королевы Виктории Альберт Викториан Христиан Эдуард, герцог Кларенс, которого в кругу близких и знакомых называли принцем Эдди, не пользовался ни любовью, ни даже просто благожелательным отношением со стороны отца — наследника престола и будущего короля. Тот считал сына тупицей, неспособным занимать престол. Мать Эдди, датская принцесса Александра, считала, что недостатки сына связаны с полученным им воспитанием в узком придворном мире, который окружал его с детства и в годы учебы в привилегированном колледже Кембриджского университета. В 1884 г. молодой живописец, вращавшийся в придворных кругах, Уолтер Сикерт познакомил двадцатилетнего принца с артистической богемой, многие представители которой жили на Кливленд стрит и на соседних улицах. Именно там принц Эдди встретил юную продавщицу из табачной лавки в доме № 22 по той же улице, Анну Елизавету Крук, известную под фамилией Кук Девушка, недавно приехавшая из деревни, была совершенно необразованной, даже не умела читать и писать, но обладала большим природным обаянием. Роман между Анной и принцем, представившимся младшим братом Сикерта, длился около года. У Анны родилась дочь. Новорожденную назвали Алисой Маргаритой и крестили два раза — по католическому и англиканскому ритуалу, поскольку мать и отец принадлежали к различным конфессиям. Все это держали в сугубой тайне, даже от принцессы Александры, которая, хотя и поощряла знакомство сына с артистической средой, никак не желала, чтобы он попал в какую-то «скверную историю». Однако секрет, в который было посвящено слишком много лиц, сохранить не удалось. Узнал о нем премьер-министр маркиз Солсбери и — с крайним негодованием — сама королева Виктория. Пожилая дама, уже полвека к тому времени занимавшая трон, само имя которой стало синонимом «викторианской респектабельности», потребовала скрыть участие своего внука в назревавшем скандале. Солсбери опасался, как бы такой скандал не подорвал уважения к самому институту монархии. Было решено действовать без промедления. Во время одного из свиданий принца с Анной их задержали и увезли в разных экипажах. Сикерт был свидетелем этого похищения. Принц Эдди был возвращен ко двору, где оставался под строгим надзором, что однако не помешало ему оказаться втянутым в скандал, вызванный раскрытием тайного фешенебельного публичного дома для гомосексуалистов. Принц Эдди умер в 1892 г.

Что касается Анны, то она была помещена в один из госпиталей. По убеждению Сикерта, там ее подвергли операции, вследствие которой она потеряла память, если уже тогда не окончательно лишилась рассудка. Сикерт имел возможность один или два раза увидеть Анну, она не узнала его. Молодую женщину переводили из одной больницы в другую, ставшие для нее тюрьмой, вплоть до ее смерти через тридцать два года. В то время, когда арестовывали Анну и принца, в комнате находилась ее подруга, некая Мэри Келли, которая помогала ухаживать за ребенком, ей удалось незаметно выскользнуть из помещения, унося на руках ребенка. Через некоторое время девочку передали Сикерту. Потом она воспитывалась в приюте д ля бедных, а около 1895 г. Сикерт перевез ее в город Дьепп на севере Франции, где она провела несколько лет. Там она вышла замуж за некоего Гормана; брак оказался несчастливым. Позднее Алиса Маргарита стала любовницей Сикерта и матерью его сына Джозефа, рассказчика всей этой истории. Уолтер Сикерт скончался в 1942 г. Алиса пережила его на несколько лет, она умерла в 1950 г.

Через два с половиной года после того, как Анна и принц были насильственно разлучены, начались зверские убийства женщин Джеком Потрошителем. Все жертвы были молоды, и все они принадлежали к обширной восьмидесятитысячной армии лондонских жриц продажной любви. Случайно ли выбор пал на пятерых представительниц самой древнейшей профессии? Выясняется, что одной из жертв была Мэри Келли, подруга Анны, которой удалось сбежать при задержании той и принца и прихватить при этом маленькую Алису. Мэри Келли владела важной тайной, что она и не скрывала от своих вечно пьяных подружек. По-видимому, ей пришло в голову извлечь выгоду из знания тщательно сохраняемого государственного секрета. Она начала шантажировать власти. Солсбери счел необходимым обезвредить Мэри Келли и ее подруг, узнавших от нее о тайне, и поручил это придворному врачу Уильяму Галлу, которому случалось не раз выполнять такие секретные поручения. Кстати сказать, именно Галл подписал врачебное заключение, позволившее Анну Крук до конца жизни содержать в лечебницах, ставших для нее пожизненной тюрьмой. Галл не получил конкретных инструкций, способы выполнения данного ему приказания предоставлялись на его усмотрение. И Галл… изобрел Джека Потрошителя. Такова версия Уолтера Сикерта, известная нам из пересказа его сына Джозефа. А Джозеф, несомненно, был заинтересован в раздувании сенсации вокруг изложенной им версии, которая, кроме всего прочего, делала его (если не юридически, то фактически) родственником правящей династии.

Существуют ли какие-либо независимые свидетельства, подтверждающие версию Сикерта? Со времени, о котором вел свой рассказ Сикерт, прошло более восьмидесяти лет, и трудно было рассчитывать найти в живых кого-либо из участников событий. Оставалось надеяться на документы, поиск которых оказался очень трудной и головоломной задачей. Ее решение попытался найти один из участников расследования, проведенного Би-Би-Си, С. Найт в книге «Джек-Потрошитель. Окончательное решение», вышедшей в свет в 1976 г. и с тех пор многократно переиздававшейся.

Начинать надо было с самого начала — существовала ли на свете Анна Елизавета Крук, служившая в 1884 г. продавщицей в табачной лавке в доме № 22 по Кливленд стрит. По записям о сборе местных налогов было установлено, что в доме № 6 проживала некая «Елизавета Кук». Как сообщил Сикерт, Анну Елизавету Крук нередко именовали «Кук». Далее было обнаружено свидетельство о рождении Анной Елизаветой Кук, продавщицей табачного магазина на Кливленд стрит, в апреле 1985 г. незаконной дочери, названной Алисой Маргаритой. Графа «фамилия отца» осталась незаполненной. Трудно, однако, представить, что отцом был бы назван герцог Кларенс. Но самое главное, с точки зрения властей, было не сокрытие факта отцовства принца, а то, что он и Анна Крук были тайно обвенчаны. Сикерт утверждает, между тем, что именно так обстояло дело и что венчание состоялось в часовне лазарета Св. Спасителя. Оказалось, что такой лазарет действительно существовал и находился на улице Оснаборг, рядом с Кливленд стрит. Лазарет был давно переведен в графство Кент, и бумаг за 1885 г. не сохранилось. Не было найдено сведений о бракосочетании и в центральном лондонском архиве, где хранились подобные документы. Было заранее ясно, что принц не мог фигурировать в записи под собственным именем. Поэтому перебрали все возможные псевдонимы в бумагах 1885 г., а также в предшествующие и непосредственно следующие годы, но безрезультатно. Таким образом, было доказано, что в рассказе Сикерта фигурировали реальные лица — и только. А тогда отсутствуют доказательства, что рождение незаконной дочери у продавщицы табачной лавки, вскоре после этого лишившейся рассудка, может быть как-то связано с серией убийств в 1888 г. в Лондоне, приписываемых Джеку Потрошителю.

Скотланд-Ярду тогда не удалось напасть на след преступника. Задерживали многих, но всех отпускали после выяснения фамилии и местожительства. Полицейские власти исходили из произвольного предположения, что убийцей был кто-то из общественных низов, и установление, что тот или иной задержанный является «джентльменом», освобождало его от всякого подозрения. Исключения были редки: когда изучалась возможность, что Потрошитель — маньяк, одержимый жаждой убийства. В 1892 г. следствие было прекращено и его материалы сданы в архив, где должны были оставаться закрытыми в течение столетия. Но за два десятилетия до истечения срока давности, в 1974 г., С. Найт добился разрешения ознакомиться с этими бумагами.

Найт отыскал важный документ — конфиденциальную записку начальника следственного отдела Скотланд-Ярда М. Макнегтена о деле Потрошителя, составленную в 1889 г. Исследователи уже давно имели возможность ознакомиться с копией этого документа, сделанной дочерью Макнегтена. Эту копию использовали авторы двух книг: К. Каллен «Осень ужаса» (Лондон, 1965) и Д. Ферсон «Джек Потрошитель» (Лондон, 1972). Оба они отметили, что Макнегтен, считая полностью бездоказательными обвинения против сотен задерживавшихся по делу, выделил среди них троих — поляка, русского и англичанина Джона Дрюита, вызывающего особо серьезные подозрения. Дрюит исчез как раз во время пятого преступления, приписываемого Потрошителю, — убийства 9 ноября 1888 г. Мэри Келли. Ее труп был обнаружен в Темзе лишь 31 декабря, то есть семь недель спустя. Дрюит был сексуальным маньяком, и его семья считала, что он совершил убийство. Сикерт в своем рассказе утверждал, что подлинные убийцы направили полицию на след Дрюита, поскольку психическая неуравновешенность подозреваемого гарантировала, что любая его попытка на суде — если бы такой все же состоялся — изобличить настоящих преступников была бы сочтена фантазией больного мозга. Дрюит был близко знаком и посещал тот же круг лиц, что и Сикерт. В их числе был и начальник следственного отдела Скотланд-Ярда Джон Макнегген.

Все жертвы Потрошителя, кроме своей профессии, имели объединяющую их черту — местожительство, что делает вероятным их знакомство друг с другом. Последней жертвой Потрошителя стала Мэри Джанет Келли, которая была известна жителям квартала как Мэри Анна Келли. Но точно так же Мэри Анной Келли, по фамилии ее тогдашнего сожителя Джона Келли, именовала себя предпоследняя жертва Потрошителя Екатерина Бэдауэс. Не убили ли ее по ошибке, спутав с Мэри Джанет Келли, которая была знакома со всей историей брака принца Эдди, ознакомила с нею нескольких своих приятельниц и пыталась шантажировать влиятельных лиц?

Вслед за убийством Мэри Анны Келли 9 ноября 1888 г. королева Виктория послала телеграмму премьер-министру Солсбери: «Вы обещали мне, после того, как произошло первое убийство, провести по этому поводу консультации со своими коллегами». Настораживает, что королева высказала свою озабоченность сразу после первого убийства — Мэри Анны Николс 31 августа 1888 г., когда еще ничто не предвещало, казалось, что за ним последует несколько подобных же преступлений. Убийство Николс должно было восприниматься как одно из десятков совершавшихся преступлений, и лишь впоследствии она стала считаться, как и другие, жертвой убийцы-маньяка. Не была ли Виктория заранее поставлена в известность, что последует еще несколько подобных же убийств?

На протяжении осени 1888 г. Скотланд-Ярд получал по тысяче писем в неделю со всех концов света — от имени Потрошителя или с предложениями, как его изловить. Часть из них тогда же попала в печать. Если в каком-либо письме делалась ссылка на ранее отправленное письмо, которое не было опубликовано, это считалось доказательством, что оно принадлежит одному и тому же лицу. М. Гаррисон в книге «Кларенс» (Лондон, 1972) пытался на основе анализа текста некоторых писем доказать, что они принадлежат поэту и воспитателю принца Д. К. Стефену и что именно он и был Потрошителем.

Сикерт уверял, что под именем Потрошителя действовали совместно трое убийц. Первым из них являлся придворный врач У. Галл. Он родился в 1816 г. и в момент убийств, связываемых с именем Потрошителя, ему было уже 72 года. Галл был высокооплачиваемым медиком, сделавшим блестящую карьеру. Он оставил после себя баснословно богатое наследство — 344 тысячи фунтов стерлингов, не считая принадлежавших ему земель. Это — вероятно, рекордная сумма для представителя медицинской профессии. Галл был знаком с лидерами консерваторов, включая и Солсбери. Как придворному врачу, ему могла быть известна история брака принца Эдди. Впрочем, тому, помимо рассказа Сикерта, не имеется документальных свидетельств.

Исследователи, отвергавшие версию Сикерта, ссылались на один бесспорный факт: в октябре 1887 г. Галл перенес инсульт, что, казалось бы, исключает его из числа подозреваемых. Но Найт нашел доказательства, что инсульт был легким, и хотя Галл прекратил врачебную практику, он продолжал вести активную общественную деятельность, вплоть до второго фатального удара в январе 1890 г. Убийства в трех из пяти случаев, по словам Сикерта, совершались в движущемся экипаже. Жертву приводили в бессознательное состояние, угощая отравленным черным виноградом. Галлу помогал еще один медик Труп выносил из коляски и выбрасывал на улицу второй сообщник, так что от Галла не требовалось никаких особых физических усилий. Но все это доказывает только, что Галл мог совершить убийства, но совершил ли он их в действительности?

В связи с полемикой, завязавшейся вокруг рассказа Сикерта, исследователи раскопали заметку из издававшейся в Чикаго газеты «Садни Таймс-Герольд» от 28 апреля 1895 г., озаглавленную «Поиск Джека Потрошителя». В ней излагался рассказ другого видного британского медика, Бенджамина Говарда. Как-то раз, когда вино развязало языки, он заявил, что был в числе двенадцати лондонских врачей, которые решали вопрос о психическом заболевании коллеги, пользовавшегося известностью и признанием, но превратившегося в маниакального убийцу, известного под именем Джека Потрошителя. Сведения, которые сообщил Говард об этом медике, совпадали с данными о Галле. Комиссия решила поместить больного коллегу, ставшего опасным маньяком, в частную психиатрическую лечебницу в Айлингтоне и, чтобы избежать скандала, сообщить о его смерти под именем Томаса Мэзона. Все члены комиссии дали клятву сохранять дело в полной тайне. Найт попытался проверить это сообщение и отправился на кладбище разыскивать могилу Галла и его жены. Местный церковный служка, вызвавшийся быть проводником, не мог знать о причинах интереса к супружеской чете, скончавшейся много десятилетий тому назад. Словоохотливый проводник сообщил, между прочим, что могила слишком велика для двоих покойников и обычно предназначается на трех умерших. Не означает ли это, что вначале похоронили вместо Галла гроб, набитый камнями, а когда через некоторое время он действительно скончался, его останки опустили в ту же могилу? Так, по крайней мере, предполагал С. Найт.

Казалось бы, рассказ Говарда является независимым источником, подтверждающим рассказ Сикерта, особенно, в части, касающейся виновности Галла. Беда в том, что свидетельство Говарда в изложении американской газеты само нуждается в подтверждении.

Доктор Бенджамин Говард, видимо, имел отношение к госпиталю, в котором содержалась Анна Крук, и пользовался доверием заговорщиков. И, следовательно, вполне логично было, что он стал членом комиссии, выносившей решение по делу Галла. Р. Уитингтон-Игэн в своей книге «Дело Джека Потрошителя» (Лондон, 1976) сообщил, что нашел письмо Говарда в газету «Пипл», перепечатавшую статью из чикагской газеты. В этом письме он отрицает, что им когда-либо делались приписываемые ему заявления. Говард добавлял, что в указанное газетой «Санди Таймс-Геролд» время он вообще не находился в Америке. Означает ли это, что Говард действительно не делал приписанного ему заявления или просто стремился отрицать, что под влиянием винных паров нарушил торжественную клятву? Вместе с тем, если Говард и сделал его, это вовсе не равносильно тому, что оно соответствует действительности. Лондонский медиум Лис, посещавший дом доктора Галла, утверждал, что тот, по его словам, страдает потерей памяти и однажды обнаружил следы крови на своей рубашке.

Сикерт называет наряду с Галлом и его помощников. Это был, во-первых, Джон Нетли, выходец из низов, оказавшийся связанным с принцем Эдди и его друзьями и готовый на все, чтобы возвыситься в их глазах. Именно в карете Нетли принц приезжал к Анне Крук. Тот же Нетли выносил трупы из экипажа. Он дважды пытался задавить дочь Анны Алису. Во время второй попытки, в феврале 1892 г., колесо кареты задело за край тротуара и сломалось, преступник в страхе бросился бежать в сторону Вестминстерского моста и кинулся в Темзу. Литературные детективы доискались, что Джон Нетли действительно существовал, он был сыном кондуктора омнибуса, нашли запись о его рождении в I860 г. Однако не удалось обнаружить документального подтверждения ни того, что кто-то утонул в Темзе в феврале 1892 г., ни смерти Нетли в этом или предшествующем или последующем годах (то есть 1891 и 1893). Правда, газета «Обсервер» 7 февраля сообщила, что в Темзе тонул какой-то молодой человек и, когда он был вытащен из воды, сказал, что его фамилия «Никли». В записях о рождениях, начиная с 1857 г. и двадцати последующих лет, не было обнаружено никакого упоминания о ребенке по фамилии «Никли». Все это позволяет с некоторой долей вероятности предполагать, что спасенный в 1889 г. человек был Джоном Нетли, но тогда этот эпизод оказывается не связанным с попыткой задавить ребенка Анны Крук Через десять с лишним лет, 20 сентября 1903 г., две лондонские газеты сообщили о следствии в связи со смертью 63-летнего возчика Джона Нетли. Колесо его фургона задело за камень, кучер был выброшен на проезжую часть улицы, и удар лошадиного копыта проломил ему череп. Был ли это несчастный случай или расправа с опасным свидетелем?

Третьим в группе, совершившей преступления Потрошителя, согласно рассказу Сикерта, был заместитель главы столичной полиции Роберт Андерсон. Он помогал Нетли убивать намеченную жертву, а иногда и вытаскивать труп из кареты. Против Андерсона нет никаких прямых улик, хотя Найт полагает, что его можно уличить в явной лжи и намерении помешать объективному расследованию. Кстати, Андерсон состоял в той же масонской ложе, что и Галл и премьер-министр Солсбери.

Возможно, что Уолтер Сикерт в своем рассказе сыну утаил роль, сыгранную им самим. Он ведь тоже был опасным свидетелем, если не соучастником, преступлений.

Среди собранных С. Найтом подтверждений рассказа Сикерта нет главного — доказательства, что названные им лица действительно совершили преступления Потрошителя. Только в этом случае подтверждения рассказа Сикерта получают убедительное истолкование. Но ведь можно предположить, что версия Сикерта — вымысел, в котором фигурируют вполне реальные лица, жизненный путь которых после 1888 г. до их смерти был уже известен во время, когда Уолтер Сикерт излагал эту версию и они оказалась «подходящими» для бездоказательного включения их в число убийц. Это не исключают того, что отдельные частности в версии Сикерта соответствуют действительности. Можно даже предположить, что заговор с целью устранить свидетелей существовал, но другие лица осуществили преступления, приписанные Джеку Потрошителю. А быть может, выдумкой являлось сообщение Джозефа Сикерта о рассказе его отца. Стоит добавить, что попытки Найта подтвердить этот рассказ ссылками на мифические «масонские убийства», выдуманные крайними реакционерами и давно уже разоблаченными как откровенная ложь, лишь компрометируют другие его доводы.

С. Найт завоевал немалое число сторонников, но его версия, особенно о роли принца Эдди и доктора Галла в истории Потрошителя, вызвала сильную критику. Но появились и версии, где принцу отводилась активная роль в убийствах. Так, в одной из них другой состав группы убийц — он включает доктора Галла, воспитателя принца Стефена Друита и самого Кларенса, который в некоторых случаях сам убивал и расчленял тела жертв. История с браком принца вообще отбрасывается, и все убийства рисуются как преступления группы психических извращенцев.

Было бы упрощением связывать эти и другие версии только со стремлением замять так и не состоявшийся скандал столетней давности для спасения репутации правящей династии и престижа института монархии. Далеко не всегда такого рода попытки сокрытия истины исходили из кругов власть имущих. Некоторые «разоблачительные» версии, стремление опровергнуть которые приписывалось правящим кругам, могли не скрывать истину, а не соответствовать истине и создаваться как пропагандистское оружие против правящих сфер или с прозрачной целью извлечь выгоды из сенсационных откровений.

Очередной поворот изучение истории Потрошителя претерпело уже в 90-е годы. Весной 1992 г. рабочий из Ливерпуля Майк Бэрет зашел в одно лондонское литературное агентство (фирму, поставлявшую издательствам произведения различных авторов для публикации) и принес на рассмотрение блокнот, переплетенный в старинную кожаную обложку. Он содержал дневник Джека Потрошителя. По словам Бэрета, рукопись была дана ему другим ливерпульским жителем Тони Девере, который отказался рассказать, как она попала к нему, и неожиданно умер от сердечного приступа. Начало слишком походило на классическую схему представления подлогов, чтобы внушать доверие. Тем не менее агентство передало рукопись для просмотра журналистке Ш. Гаррисон, занимавшейся историей Потрошителя. Она признала документ подлинным и даже написала 200-страничное предисловие к нему. Эксперты, пытавшиеся при помощи анализа чернил, бумаги и других способов определить время написания дневника, высказывали разноречивые суждения относительно его аутентичности. Высказывалось суждение, что дневник был составлен между 1909 и 1933 годами, а не в 80-е годы XIX столетия. Содержание дневника позволяет отождествить его автора с 50-летним ливерпульским торговцем хлопком Джеймсом Мейбриком, но это, возможно, и входило в намерение автора подлога, если таковым являлся этот дневник.

Мейбрик умер в мае 1889 г., почти наверняка от отравления мышьяком и стрихнином, которые он ранее использовал как лекарство против малярии. В убийстве обвинили его 26-летнюю жену, американку Флоренс. В семье шли раздоры. Мейбрик ревновал жену к ее знакомому. Суд приговорил Флоренс Мейбрик к повешению, которое заменили пожизненным тюремным заключением. Через пятнадцать лет ее освободили и она вернулась в США, где умерла в нищете, забытая всеми. Трудно объяснить из этих обстоятельств жизни ливерпульского купца, почему он стал мстить не жене, а отправился в столицу для совершения кровавых расправ с лондонскими проститутками. Убийства, совершенные Потрошителем, требовали физической силы и ловкости, которые трудно ожидать от пятидесятилетнего человека, только вступившего на стезю преступлений.

Дневник заполнен проклятиями по адресу продажных женщин, фразами «Господь поставил меня сюда, чтобы убить всех проституток»; «возможно, мой измученный рассудок желает, чтобы кто-нибудь прочел это и понял, что человек, которым я стал, не был таким с рождения… я помещаю это в месте, где его найдут». И так страница за страницей.

Между тем исследование дневника продолжалось, многие содержащиеся в нем сведения не находили подтверждения. Имевшиеся в рукописи подписи Мейбрика оказались не совпадающими с другими известными, бесспорно, достоверными его подписями. В 1993 году дневник предполагали опубликовать в американских журналах, а также в виде книги в более чем десяти европейских и азиатских странах. Но постепенно круг желающих все более сужался. В США издательство «Гиперион» решило, чтобы покрыть уже сделанные расходы, все же издавать рукопись. Руководитель издательства Р. Миллер заявил: «Безусловно, если это мистификация, то очень старая и тщательно подготовленная. Кто написал это и почему?»

После этого споры не только не прекратились, но, напротив, приобрели в 1995 и последующие годы еще больший размах. Сторонники подлинности дневника утверждают, что в нем отмечены многие факты, которые стали известными из опубликованных только недавно протоколов полицейских расследований убийств, в частности, подробных описаний изуродованных тел жертв. Эти данные могли быть известны Потрошителю, но их не мог знать автор подложного дневника. (Например, тот факт, что одна из жертв не была беременной, как это следовало из ранее публиковавшихся материалов.) Довод этот оказался обоюдоострым. Противники аутентичности показали, что все эти знания автора дневника относятся лишь к новооткрытым данным, опубликованным до 1987 г. А сведения, появившиеся позднее, остались ему незнакомыми. Сам дневник был представлен издателям в 1991 г., и фальсификатор мог учесть сведения, появившиеся до 1987 г. Напрашивающийся вывод: дневник был, по-видимому, написан в 1987 году…

В «величайшей тайне в истории современной криминологии» все по-прежнему остается загадочным — кто был убийцей или убийцами? Кто и с какой целью организовал прикрытие этого преступления, если такое прикрытие имело место? И ответы на эти вопросы по-прежнему составляют основу различных версий убийств в Лондоне, которые порождают интерес и возбуждают горячие споры.

Живучая ахинея

Макротеории процесса развития общества, то есть всемирной истории, и основанные на них версии не доказуемы и не опровергаемы. Это вызывается бесконечным множеством фактов и их взаимосвязей, которым такие теории призваны дать истолкование, невозможностью определения удельного веса каждого факта в общем развитии, бездоказательной подменой временных связей и т. д. Поэтому все эти версии являются виртуальными реальностями, за возможным исключением одной. Но наряду с ними имеются теории не доказуемые, однако, могущие быть опровергнутыми, поскольку их основу составляют носители виртуальности и можно доказать их вымышленный характер. К их числу принадлежит и заговорщическая теория процесса развития общества в новое и новейшее время.

…Более 230 лет тому назад мая 1770 г. одинокий путник ехал на великолепном арабском скакуне вдоль левого берега Рейна неподалеку от города Ворс. Это был человек выше среднего роста, коренастого телосложения, на вид ему можно было дать не более тридцати или тридцати пяти лет. Путь его пролегал от более оживленной равнины через пустынную гористую местность. Впереди виднелся лес. Начинало смеркаться. Доехав до, видимо, заранее обусловленного места, путешественник спешился, привязал коня к ближайшей сосне. Потом он вынул и разрядил два пистолета, снял пояс, на котором висела шпага со стальной рукояткой, и, оставив все оружие привязанным к седлу, не разбирая дороги, углубился в лес. Быстро стемнело, и идти вскоре стало невозможным. Но впереди загорелся свет, который плавно передвигался, указывая дорогу. Вдруг незнакомец почувствовал какое-то дуновение около уха.

— Не оборачивайся, — приказал голос справа, — не то смерть тебе.

— Хорошо, — бесстрастно ответил незнакомец.

— Не говори, — сказал другой голос слева, — не то умрешь.

Лес кончился, но на голову путешественника надели мокрую повязку, не позволявшую видеть и тьму ночи. Теперь путник мог двигаться, только держась за руку сопровождавшего. Это была костлявая рука скелета. Неожиданно рука отпустила его. Повязка спала — и незнакомец разглядел, что находится на вершине одной из окрестных гор у входа в старинный феодальный замок. Путник был введен в круглый зал, плиты вдоль которого внезапно поднялись, и появились безжизненные фигуры, закутанные с ног до головы в длинные саваны с отверстиями для глаз.

Один из призраков и еще пятеро, видимо, его помощников, заняли шесть стульев, один из стульев оставался пустым.

— Сколько нас здесь, братья? — спросил один из сидевших, который казался главарем.

— Триста, — последовал ответ.

— Триста, — проговорил главарь, — каждый из которых представляет десять тысяч приверженцев. Триста шпаг, представляющих три миллиона кинжалов.

После принятия торжественной клятвы незнакомец был подвергнут испытаниям. При нем убили кинжалом человека, объявленного предателем. Неизвестному дали выпить тепловатую красную жидкость, налитую в человеческий череп, оправленный в бронзу. Новопосвященному подали пистолет, он зарядил его, потом приставил дуло к своему лбу и по приказу «стреляй!» спустил курок. Однако вспыхнул только порох, выстрела не последовало.

Но далее произошло неожиданное: незнакомец сказал, что не стоит терять время на продолжение процедуры, что якобы убитый человек отнюдь не умер, что жидкость, которую подали в черепе, была не его кровью, а вином, что пуля в пистолете, когда нажимаешь на курок, проваливается в рукоятку. Он назвал членам тайного союза, испытывавшим его, их настоящие имена и что они являются представителями Швеции, Англии, Шотландии, Ирландии, Испании, России, других стран, даже английских колоний в Северной Америке, которым через несколько лет предстояло начать борьбу за независимость против метрополии. Члены союза прибыли на это собрание для встречи с человеком, основавшим таинственную империю на Востоке и носящим таинственную пластинку, на которой сверкали три заглавные буквы — LPD. Незнакомец быстро распахнул плащ, расстегнул жилет — и на его тонкой батистовой рубашке засверкала алмазная пластинка, на которой огнем горели три рубиновые буквы LPD — lilia pedibus destrue! — растопчи лилию под ногами! К этому девизу, означавшему борьбу против французской монархии, на гербе которой были изображены лилии, незнакомец добавил историю своей жизни на Востоке, общения с потусторонними силами и обязательство в течение двадцати лет свергнуть королевскую власть во Франции, что станет началом нового мирового порядка. Получив обещание безусловного повиновения и указав присутствующим их обязанности, Великий кофт — таков был титул незнакомца — покинул опустевший зал, прошел через лесной массив и вскочил на поджидавшего его верного арабского скакуна. И скоро они оба исчезли во мраке ночи.

Читатель, возможно, уже догадался, что повествование о встрече неизвестного путешественника с членами таинственного союза представляет собой краткий пересказ введения к роману Дюма «Записки врача. Жозеф Бальзамо». Вещь эта была написана в 1846–1848 годах почти через восемьдесят лет после описываемой встречи и являлась первой в серии романов, посвященных эпохе Французской революции. Продолжением «Записок врача» стали «Ожерелье королевы», в котором Бальзамо действует под именем графа Калиостро (история дела об ожерелье кратко уже излагалась в одной из предыдущих глав); роман «Анж Питу», повествующий о взятии Бастилии; «Графиня Шарни» — о заговорах с целью организовать бегство королевы Марии-Антуанетты; «Кавалер Красного замка» — о попытке спасения королевы, ожидавшей в тюрьме суда и казни. К ним примыкают другие романы Дюма, посвященные различным событиям революционного периода.

Все они были написаны в серединные десятилетия XIX века, когда легенда о всемирном заговоре тайных обществ вошла в сознание большой части населения Европы. И хотя «Записки врача. Жозеф Бальзамо», как и другие романы этого цикла, являлись художественным произведением и не претендовали на точное отражение исторических событий, само воспроизведение мифа о заговоре способствовало его популяризации. Как же возникла эта легенда, которой предстояло сыграть видную роль в идеологии и пропаганде?

Заговорщицкая версия развития мира возникла в XVIII столетии. Она имела предысторию и родилась в век Просвещения, бывший временем расцвета секретных, точнее было бы сказать, закрытых обществ, державших в тайне лишь собственную внутреннюю жизнь, а не самое свое существование. Оба эти факта оказали большое воздействие на формирование такой версии всемирной истории.

Среди секретных союзов главную роль играли ложи франкмасонов — «вольных каменщиков». В средние века это название носили профессиональные союзы строителей, термин «вольный» означал, что они в городах, где сооружали дворцы, храмы и дома, освобождались от повинностей, налагавшихся на жителей, вроде несения караульной службы. Причудливая символика служила способом для членов союза узнавать друг друга, находясь в чужих городах и государствах, и ставила целью сохранение профессиональных тайн, от которого зависело благополучие товарищества. Группы членов союза образовывали свои отдельные организации, которые именовались ложами.

Еще в средние века в союзы наряду с собственно рабочими-каменщиками принимали и лиц, не имевших отношения к профессии, либо они создавали собственные ложи. К началу XVIII века в некоторых ложах в Англии таких «духовных» масонов было уже больше, чем рабочих — «оперативных» масонов. В 1717 г. четыре лондонские ложи учредили Великую английскую ложу и приняли уставы новой организации масонов в масштабах целой страны. Пример этот встретил подражание во Франции, германских государствах и других частях Европы, а потом и колониях европейских держав. Особенности образования лож в разных странах были значительными. Во Франции ложи сначала были организованы английскими эмигрантами, сторонниками свергнутой в результате «Славной революции» 1688 г. династии Стюартов. Среди них получили распространение легенды о происхождении лож от союзов античного мира. В дополнение к трем степеням, на которые делились члены Великой английской ложи, изобретались все новые степени, количество которых, в конечном счете, превысило сотню. Во Франции привлекательность масонских организаций для представителей быстро растущей буржуазии объяснялась их бессословностью, а также тем, что они были едва ли не единственными общественными институтами, не находящимися под контролем королевской администрации. В германских землях ложи носили чисто дворянский характер, именно в их среде возникла легенда, что масонские организации — это по-другому названные союзы — преемники рыцарского ордена «тамплиеров» — «храмовников», уничтоженного еще в начале XIV века во Франции, а потом и в других странах, но якобы в последующие столетия продолжавшего существовать в подполье. Папство неоднократно осуждало масонство и постепенно стало видеть в нем своего смертельного врага, для чего не было серьезных оснований.

В масонстве постепенно выявились два направления. Одно консервативное, преимущественно дворянское, апеллировавшее к средневековым легендам и мистическим учениям. Примером этого антипросветительского течения могут служить Орден золотых розенкрейцеров в Германии или Орден мартинистов во Франции. Другое течение, окрашенное в просветительские тона, завоевало ведущие позиции во французском масонстве. В Германии оно было представлено Орденом иллюминатов, который организационно даже не был связан с масонством. Этот орден возник в семидесятые годы XVIII столетия в Баварии, бывшей тогда отсталой страной. Строгий контроль над духовной жизнью осуществлялся там иезуитским Орденом — церковным учреждением, созданным папством еще во время вооруженного противоборства протестантизма и католической контрреформации, штурмовым отрядом которого и стало «Общество Иисуса», как именовали себя иезуиты. Для противодействия иезуитскому засилью, которое сохранялось даже несмотря на то, что орден был временно распущен папой, молодой профессор Ингольштадского университета Адам Вейсхаупт (1748–1830) создал тайный Орден иллюминатов. В своей тактике новая тайная организация должна была многое заимствовать у того же Общества Иисуса, уроки которого были хорошо усвоены Вейсхауптом, закончившим иезуитский колледж. При создании Ордена иллюминатов в мае 1776 г. в нем состояло пять человек, через три года оно имело отделения в четырех баварских городах. К 1782 г. Союз насчитывал уже 300, а еще через два года — тысячу человек в разных германских государствах. Среди его членов были некоторые влиятельные масоны, видные представители немецкой интеллигенции, писатели и музыканты, в том числе, по некоторым сведениям, Гете, Шиллер, Моцарт. Организовали свои отделения иллюминаты не только в германских землях, но в и в ряде европейских стран — Нидерландах, Дании, Швеции, Испании, итальянских государствах, Польше и особенно во Франции — в Париже, Гренобле, Лионе, Страсбурге. Но попытки проникновения и подчинения себе влиятельных масонских лож успеха не имели.

По мере расширения Ордена, который, правда, по-прежнему представлял собой небольшие группы интеллигентов, разбросанных по разным странам Европы, выявились разногласия между крайними и умеренными его руководителями, к которым добавилось соперничество в борьбе за руководство. Баварские власти опасались, не является ли благосклонность австрийского императора Иосифа II к иллюминатам частью его плана присоединить Баварию, обменяв ее на расположенную вдалеке от его владений Бельгию (австрийские Нидерланды). В 1785 г. после доноса одного из членов Ордена курфюрст Карл Теодор запретил деятельность союза на баварской территории, трое иллюминатов предстали перед судом, но были приговорены лишь к высылке из страны. В 1786 г. при обыске в квартире одного из соратников Вейсхаупта, Франца Ксаверия Цвака, были конфискованы бумаги, которые разоблачали «иезуитскую» тактику иллюминатов. Материалы эти произвели сенсацию и бросили тень подозрения в подрывных действиях на все масонство. Попытки Вейсхаупта и его друзей защитить репутацию Ордена вызвали новые резкие и крайне преувеличенные обвинения в десятках памфлетов, опубликованных в разных странах. Таковы корни легенды об «иллюминатском заговоре». В самой Баварии начался настоящий поход против иллюминатов и всех, подозреваемых в сочувствии просветительским идеям. Иллюминатов изгоняли с государственной службы, некоторые из них были даже брошены за решетку. Утверждения, что Орден продолжал существовать и после 1785 г., не подтверждено никакими доказательствами. Когда во время Французской революции правительство Директории хотело использовать иллюминатов как свою опору в Южной Германии, не удалось обнаружить никаких следов этой организации. Некоторые бывшие иллюминаты, вроде Цвака, начали делать придворную и административную карьеру в разных германских государствах. Сам Вейсхаупт благополучно стал надворным советником в Саксен-Готском герцогстве.

Отдельные иллюминаты положительно оценивали Французскую революцию на ее первом либеральном этапе, но никто из них не примкнул к немецким якобинцам. Значительно большее число иллюминатов стало ярыми врагами революции. В полемике предреволюционных лет появились стимулированные разоблачением иллюминатов попытки видеть в европейском масонстве лишь следствие иезуитской интриги. Так, в 1788 г. Н. Бонвиль, близко знакомый с некоторыми иллюминатами, выпустил двухтомный труд, в котором доказывал, что масонство — иное название для Ордена иезуитов. На деле в канун революции во Франции, которая была покрыта сетью масонских лож, входила значительная часть либерального дворянства и духовенства, включая и представителей самых знатных родов, и передовых слоев буржуазии, равно далеких как от идеи о насильственном низвержении тронов и алтарей, так и мыслей о возвращении контроля церкви над всей общественной жизнью, о котором мечтали в Риме, особенно члены запрещенного Ордена иезуитов.

Большинство масонов встретило положительно Французскую революцию, среди выдающихся деятелей которой было немало членов различных лож. Но они примкнули к разным течениям в революционном лагере, вступили в борьбу между собой, и позиция, занятая бывшими масонами, была продиктована иными причинами, чем нахождение в прежние годы в рядах Ордена. По мере же углубления революции все большее число масонских братьев оказывалось в стане ее врагов, замирала и деятельность лож, почти совсем прекратившаяся ко времени установления якобинской диктатуры. Немало масонов кончило жизнь на гильотине в дни якобинского террора. В последующем же стрелка политического курса масонов разных направлений не отклонялась от позиции, которую занимали в данный момент руководители правившего политического режима — Директории, Консульства, Наполеоновской империи, Реставрации Бурбонов, Июльской монархии, Второй империи. В Англии масонство еще в XVIII веке превратилось в часть политической элиты. Напротив, в других странах Европы оно подвергалось гонениям как детище революции.

В годы революции сформировалась легенда о великом масонском заговоре. Материалом для нее послужила масонская мифология, исходившая из фантазий насчет древнего происхождения ордена, основание которому положил Хирам, строитель иерусалимского храма в годы правления библейского царя Соломона (X в. до н. э.). В этой мифологии большое место занимала легенда о том, что в средние века орден существовал под названием Ордена тамплиеров, который в начале XIV в. был уничтожен во Франции королем Филиппом IV Красивым во Франции, а потом по его примеру во всей Европе, а его глава великий магистр Жак Моле и его соратники были сожжены на костре. Однако согласно легенде, Орден продолжал существовать, чтобы через столетия открыто выступить под видом Ордена масонов. Тамплиерам приписывалось, чтобы они во время Крестовых походов связались с мусульманским Орденом ассассинов (убийц), которые применяли индивидуальный террор против монархов, являвшихся их противниками. Стремление объявить Французскую революцию результатом «мщения» (через почти пятьсот лет!) потомкам Филиппа Красивого, осуществлявшегося с помощью масонских лож, получило развитие в трех сочинениях — бывшего масона Ш. Л. Каде де Гассикура «Могила Жака Моле» (Париж, 1797, 2 изд.), Д. Робинзона «Доказательства заговора против религии и всех правительств Европы» (Эдинбург, 1798, 4 изд.), аббата О. Баррюэля «Записки по истории якобинизма» (Гамбург, 1800). В них немалая роль отводилась Ордену иллюминатов и Жозефу Бальзамо или графу Калиостро, как будто бы руководителю масонского комплота. Эти сочинения оказали большое воздействие на понимание феодально-монархическими и клерикальными кругами как истории, так и современных событий, происходивших перед их глазами.

В конце XIX и начале XX столетия миф о всемирном масонском заговоре был сопряжен с таким же мифом о всемирном еврейском заговоре. Собственно, попытки объединить оба «заговора» делались еще незадолго до Французской революции. Ж. Р. Биберштейн в своем исследовании «Теория заговора 1776–1945» (Берн, 1976) приводит цитаты из проповеди одного доминиканского монаха в городе Ахене в 1778 г., разъяснявшего, что иерусалимская толпа, потребовавшая распятия Христа, состояла из масонов: «Пилат и Ирод были великими магистрами франкмасонов. Прежде чем предать Иисуса, Иуда был принят в ряды масонов». Планы завоевания мира были приписаны евреям в известной антисемитской фальшивке «Протоколы сионских мудрецов», сфабрикованной в недрах царской охранки и широко распространявшейся германскими нацистами и другими фашистскими и фашиствующими силами по всему свету. Во второй половине XX столетия миф о «жидо-масонском заговоре» и основанная на нем заговорщическая версия мировой истории, в зависимости от политической обстановки представлялся то масонским заговором, к которому присоединились «сионские мудрецы», то кознями этих последних, использующих в своих целях масонов.

Во второй половине XX столетия выступления с открытыми антисемитскими утверждениями не приносили в Западной Европе и США прежних политических дивидендов. Поэтому часть ультраправых пыталась распространять миф о всемирном заговоре в виде, «очищенном» от прямых антисемитских выпадов, но сохраняя содержащиеся в нем вымыслы. Здесь и пригодились иллюминаты, о которых, было, почти позабыли сторонники мифа. В книге Джона Стормера «Никто не осмелится назвать это изменой», опубликованной в 1972 г. и оказавшей большое влияние на ультраправую часть американского политического спектра, миф предстает в новом обличии. Начинается все с мало кому ведомых иллюминатов, а не масонов, имеющих в стране миллионы приверженцев, и главными силами, стремящимися погубить западную цивилизацию, выступают либералы, семейство Рокфеллеров, а также возникавшие тогда надгосударственные институты, вроде Трехсторонней комиссии (потом к ним были присоединены Организация Объединенных Наций, Интерпол и даже международный Красный Крест, и это не считая самого правительства США, традиционно обвиняемого в превышении своих полномочий и узурпации прав штатов).

Новое издание мифа пропагандируется в большом количестве сочинений. Достаточно назвать опус У. Г. Карра «Пешки в игре» или изданный в 1991 г. бестселлер лидера ультраправой Христианской коалиции П. Робертсона «Новый мировой порядок». Большая часть американской печати именует это «политической паранойей», а сторонников таких взглядов — слабоумными фанатиками и чудаками. Но нельзя не видеть, что ультраправые организации оказывают определенное воздействие на политический курс республиканской партии или что фанатики из полувоенных милиций организовали такое «чудачество», как взрыв в городе Оклахома Сити, унесший жизни более 168 человек. Но вернемся к заговорщической версии истории последних столетий, основанной на мифе о всемирном заговоре против цивилизации. Вот как миф излагается неким Майроном Фэгэном в серии статей, основанных на книге Карра «Пешки в игре».

Сатанинский заговор был первоначально подготовлен в 1760 году католическим священником Адамом Вейсхауптом. Потом по просьбе финансистов, правящих миром, он отрекся от католицизма и организовал Орден иллюминатов. Дьявольский заговор ставил целью установить над миром господство Синагоги сатаны, чтобы она могла навязать идеологию Люцифера тем, кто выживет после социального катаклизма. Вейсхаупт 1 мая 1776 г. закончил выполнение своего задания — составить план действий. Отсюда ежегодное празднование 1 мая, которое производилось в коммунистических странах. По плану предусматривалось уничтожение всех существующих правительств и религий. Эту цель надо достигнуть, разделяя массу людей по все большему количеству политических, социальных, экономических и других вопросов, как это и происходит ныне в Соединенных Штатах. Противостоящие друг другу группы надо вооружить, и должны быть созданы предлоги, которые побудят их сражаться друг против друга, постепенно разрушая национальные правительства и религиозные учреждения. Средствами для достижения поставленных целей должны были служить: во-первых, финансовый подкуп и «сексуальный» подкуп с помощью подосланных женщин тех людей, которые занимают важные посты на всех уровнях, чтобы потом заставить их путем шантажа, угрозы разорения и физической расправы над ними и членами их семей служить планам иллюминатов. Во-вторых, иллюминаты в колледжах и университетах должны отбирать наиболее одаренных студентов, особенно из высокопоставленных семей, имеющих международные связи, и рекомендовать их для особого обучения интернационализму. В-третьих, все влиятельные лица должны быть пойманы в западню, а специально обученные студенты должны быть назначены на посты экспертов и специалистов, чтобы обеспечить проведение политики, ведущей к осуществлению планов иллюминатов. В-четвертых, надо установить абсолютный контроль над прессой, национальным радио и телевизионными каналами, которые убеждали бы народ, что только всемирное правительство способно решить различные проблемы. Ныне все это осуществлено в США, как это планировал Вейсхаупт. К сожалению, немногие люди знают об этом, и в результате большинство не понимает истинного смысла происходящих политических событий.

Вейсхаупт приказал разжигать колониальные войны между двумя крупнейшими державами — Англией и Францией, включая и американскую войну за независимость с целью ослабить Британскую империю, и произвести Французскую революцию, чтобы уничтожить французскую империю. В 1784 г. Вейсхаупт издал приказы о начале французской революции, которые его помощник Цвак оформил в виде книги. Копию ее Вейсхаупт послал главе французских иллюминатов Робеспьеру. Курьер был убит по дороге ударом молнии, и копия попала в руки баварских властей, опубликовавших ее. Баварское правительство запретило иллюминатский Орден и созданные им масонские ложи, но материалы о заговоре, посланные европейским правительствам, благодаря влиянию иллюминатов, были оставлены без внимания. В результате революция разразилась. Люди, направлявшие революцию, организовали наполеоновские войны, чтобы свергнуть еще несколько европейских монархов. Во время этих войн одна часть финансистов снабжала деньгами Наполеона, другая — Англию, Германию и другие страны.

На Венском конгрессе 1814 года заправлявшие всем иллюминаты пытались создать Лигу наций как прообраз всемирного правительства, но этому воспротивился русский царь. Тогда финансисты поклялись отомстить и осуществили свою клятву в 1917 году… (Между прочим, отметим, хотя говорить об исторической истине при изложении заговорщической версии вряд ли уместно, что как раз царь Александр I выступал поборником идеи коллективного интервенционизма в дела других стран, где может произойти революция.) В 1848 г. под диктовку одной группы иллюминатов Карл Маркс написал «Коммунистический манифест», а другая группа иллюминатов составила контртезис о целесообразности использования различий так называемых «идеологий» для разделения все большего числа людей на противостоящие группы, чтобы их можно было вооружить и после «промывания мозгов» побудить сражаться и уничтожать друг друга. Эту работу продолжил так называемый «философ» Фридрих Ницше, который помог развитию расизма и нацизма, использованных для разжигания первой и второй мировых войн. (Сторонники обновленной заговорщической версии истории неожиданно оказываются антирасистами и антинацистами!) Первая мировая война была организована иллюминатами, использовавшими разногласия между британской и немецкой империями, чтобы превратить Россию в бастион коммунизма и с его помощью уничтожать другие правительства и ослабить религию. Вторая мировая война была вызвана путем использования противоречий между фашизмом и политическим сионизмом, чтобы наделить коммунизм силой, не меньшей, чем сила объединенного христианства, для подготовки решающего социального катаклизма. На конечной стадии будет создано мировое правительство, включающее в качестве диктатора главу Объединенных Наций, Совет по международным отношениям (это группа иллюминатов в США), немногих миллиардеров, коммунистов и ученых, доказавших свою преданность великому заговору. Все остальные должны быть объединены в «огромный конгломерат монополизированного человечества и стать полностью рабами заговора».

В США после первой мировой войны иллюминаты создали Совет по международным отношениям, в Англии — Британский институт международных отношений и аналогичные учреждения во Франции, Германии и других странах (быть может, имеется в виду Институт мировой экономики и международных отношений Российской Академии наук, если авторы теории великого заговора знают о его существовании?). Все эти институты создали целую сеть подсобных учреждений, проникающих во все сферы жизни. Вся их деятельность направляется и контролируется иллюминатами.

Разумеется, в переложении версии разными лицами имеются разночтения, придание особого значения тем или иным фактам и фантазиям, едва упомянутым другими проповедниками этой теории. Например, выше упоминавшийся П. Робертсон придает особое значение в осуществлении заговора созданию в 1913 г. в США Федеральной резервной системы — центральной банковской организации для регулирования и укрепления стабильности кредитного и денежного обращения в стране. Другие выдвигают в качестве примера деятельности иллюминатов мировой экономический кризис 1929–1932 гг. или убийство президента Д Кеннеди в 1963 г. Третьи объявляют, что иллюминаты ныне сделали своим главным орудием американскую компьютерную и программистскую корпорацию «Майкрософт» и ее главу миллиардера Билла Гейтса, связывая ее с тамплиерами и новейшими оккультными обществами. Всего, конечно, не перечислить.

Нами обрисованы лишь самые общие контуры современной версии всемирной истории в новое и новейшее время. Поскольку развитием мира руководит одна незримая рука, согласно этой теории, нет ничего удивительного, что многие политические течения и лица, внешне кажущиеся врагами, на деле лишь играют порученные им роли. В развернутом виде заговорщицкая версия включает и истолкование прошлого отдельных стран и крупных исторических событий с помощью приемов, с которыми познакомился читатель. Предупреждая возможное сомнение, не сгущены ли в нашем переложении краски, заметим лишь, что, напротив, в нем опущены масса несуразиц, примеров невежества, незнания общеизвестных элементарных фактов и попросту фантастических измышлений. Например, что заговор иллюминатов в XVIII веке был создан инопланетянином, вошедшим в тело Адама Вейсхаупта. В XIX веке он овладел семьей Ротшильдов, в XX веке диктовал политику Ф. Рузвельту и побудил Трумэна сбросить атомную бомбу. В 50-е годы он стал директором Международного валютного фонда. Интереснее другое, не почувствовали ли читатели, особенно, принадлежащие к старшему поколению, в этой заговорщицкой версии знакомые мотивы, вроде стремления финансовых заправил утвердить контроль над миром и их роли в разжигании первой и второй мировых войн?

Хотя «заговорщицкая версия» обычно исповедуется только ультраправыми экстремистами, создаваемые ею представления не всегда являются чуждыми для части более широких общественных кругов. В политической жизни укоренился прием объявлять те или иные негативные явления следствием заговора политических противников. Например, в США к этому приему прибегали даже крупнейшие государственные деятели — президенты Э. Джексон и, тремя десятилетиями позже, А. Линкольн, в начале XX столетия — Т. Рузвельт и В. Вильсон, в 30-40-е годы — Ф. Рузвельт и Г. Трумэн. А пресловутый демагог сенатор Д Маккарти объявил самого Трумэна участником «заговора столь громадного… что по сравнению с ним кажутся карликовыми все предшествующие попытки такого рода в истории человечества». Когда в январе 1998 г. разразился так называемый «сексуальный скандал» вокруг Билла Клинтона, первая леди — супруга президента — назвала обвинения по адресу ее мужа частью «обширного правого заговора» против одобренного народом политического курса. Использование таких доводов, даже когда они являются не безосновательными, как отмечала американская печать, не способствует ни выяснению истины, ни национальным интересам. Они способствуют созданию психологического климата, когда люди оказываются способными поверить в нелепости заговорщицкой версии современной истории.

В основание заговорщицкой версии положены мнимые факты или действительные факты, которым придается значение, которое, как это может быть доказано, они не имели и не могли иметь. Так, новейший вариант заговорщицкой версии выводит мировое развитие в последние двести с лишним лет из конспирации союза иллюминатов, самое существование которой после 1784 г. опровергается всеми имеющимися данными. Связь иллюминатов с приписываемыми им деяниями основывается либо на совершенно голословных утверждениях, либо умозрительных построениях и выводах, не обладающих никакой доказательной силой. Заговорщицкая версия продолжает оставаться в сознании определенных общественных групп вопреки ее бездоказательности и даже нелепости. Показательна также реанимация в теории роли иллюминатов, поскольку она оказалась приемлемым способом сплочения различных группировок с далеко не совпадающими интересами.

Хронология вверх дном

Эта грандиозная попытка создания новой картины всемирной истории берет начало более ста лет назад в мрачном каземате Шлиссельбургской крепости, в котором нависающие своды, кажется, вот-вот обрушатся, похоронив заживо находящегося в нем узника…

Виртуальная история и реальная история сосуществовали века и тысячелетия. Не раз власть имущие, заинтересованные в утверждении в народном сознании и в науке воображаемой истории, принимали всяческие меры для замены ею тех или иных разделов всемирной истории. В новое и новейшее время оттеснение с авансцены благодаря прогрессу науки воображаемой истории на задний план сопровождалось многочисленными попытками замены ее не реальной, а инвентивной воображаемой историей. Но впервые в мировой историографии была предпринята попытка исключить из действительной истории несколько тысячелетий, объявить призраками и спрессовать их в несколько веков воображаемой инвентивной истории.

Арестантом, заключенным в темную одиночку Шлиссельбурга, был молодой, блестящий, энциклопедически образованный ученый Николай Александрович Морозов (1854–1946), член Центрального комитета подпольной организации «Народная воля», в борьбе с царизмом использовавшей метод индивидуального террора. Предшественники Морозова по руководству организацией — Андрей Желябов, Софья Перовская и другие подготовили и осуществили покушение на царя. 1 марта 1881 г. взрывом бомбы Александр II был смертельно ранен и скончался. Желябов, Перовская и еще несколько человек были схвачены и казнены. Прибывшие к ним на смену из-за границы революционеры, в том числе и Морозов, были схвачены и приговорены к пожизненному содержанию в тюрьме.

Через полгода Морозову, содержащемуся в одиночной камере, дали почитать Новый завет на французском языке, книга осталась еще со времен декабристов. Для Морозова — атеиста, как и почти всей революционной молодежи того времени, знакомство с Библией привело не к смирению и покаянию, на что, видимо, рассчитывало тюремное начальство, а к неожиданному открытию, что входящее в Новый завет Откровение Иоанна — Апокалипсис — является не чем иным, как древним гороскопом, время составления которого можно вычислить с точностью до дня и даже часа. Содержащиеся в Апокалипсисе загадочные видения, предвещающие бедствия и близкий конец света, — это знаки, которые непонятны для человека, не знакомого с астрологией, но которые однозначно расшифровываются теми, кому известна ее сложная и запутанная символика.

Постепенно с годами режим содержания народовольцев в крепости смягчился. Им разрешили встречаться друг с другом, получать с воли научную литературе. Морозов приобрел возможность разработать свое толкование «Апокалипсиса» и обсуждать со своими товарищами вытекающие из него выводы. А заключения эти были поистине ошеломляющими. Морозов рассчитал, что сочетание планет и созвездий, указанное в Апокалипсисе, могло быть в первые века христианства только в ночь с 30 сентября на 1 октября 395 года (или на много веков после этой даты). Ну и что же, быть может, спросит читатель, не знакомый с историей раннего христианства; что из того, что уточнена дата составления одной из книг Нового завета? Прежде всего, принятие 395 года как времени написания Апокалипсиса исключает возможность, что он был создан, как утверждает церковная традиция, апостолом Иоанном, автором одного из четырех канонических Евангелий, который жил (если вообще признавать этого, по преданию, любимого ученика Иисуса реальным историческим лицом) за триста с лишним лет до этой даты. Но и это еще не все. Согласие с выводом Морозова означало значительно больше, чем изменение датировки одной из книг Нового завета и отрицание того, что она написана апостолом Иоанном. На Апокалипсис ссылаются, его цитируют немалое число раннехристианских авторов второго, третьего и четвертого веков — достаточно назвать Климента Александрийского, Тертуллиана, Юстина Философа, Оригена и других. Значит, и они написаны не ранее 395 г. и являются, следовательно, позднейшими подделками. Вся картина развития раннего христианства оказывается во многих своих частях основанной на подлогах! Конечно, такого ниспровержения Апокалипсиса никогда не позволила бы опубликовать церковная цензура; существовавшая в России до 1905 года, не говоря уж о запрете печатно упоминать самого Морозова как опасного «государственного преступника». Так что немало лет с исследованием Морозова были знакомы только его друзья, делившие с ним заточение в Шлиссельбурге.

Первая русская революция принесла освобождение заключенным — народовольцам. Оказавшись на свободе, Морозов постарался ознакомить широкую общественность со своим исследованием Апокалипсиса. Он выступал с лекциями в Политехническом музее, на которые ломилась публика, жаждущая познакомиться с сюжетом, который еще вчера нельзя было подвергать научному анализу. В 1907 г. вышла в свет монография Морозова «Откровение о грозе и буре», вызвавшая оживленную дискуссию. В ней были переплетены и чисто научные соображения, и выпады против автора, которые отражали давление Святейшего синода, старавшегося скомпрометировать неугодную книгу, раз уж не удалось помешать ее распространению (чему были неоднократные попытки). Появившаяся через несколько лет вторая книга Морозова, «Пророки», на основании анализа тех мест в Ветхом завете, которые, по мнению автора, содержали астрономическую информацию, передвигала время создания «пророческих» книг Ветхого завета, традиционно относимого к полутысячелетию и более до н. э., на конец первого тысячелетия после Рождества Христова, от которого ведется отсчет нашей эры. Начавшаяся потом первая мировая война, потрясения двух революций и гражданской войны отвлекли внимание общества от проблем библейской хронологии.

Но все эти годы Морозов с помощью немногочисленных других астрономов и математиков продолжал работать над обоснованием новой хронологии древней и средневековой истории. Вскоре после окончания гражданской войны, в начале НЭПа, Ленину было передано (кажется, штрих эпохи — через посредство Дзержинского) письмо Морозова с просьбой дать указание Государственному издательству издать семитомное исследование ученого «Христос», которое заведомо откажутся публиковать частные коммерческие издательства как из-за его объема, так и новизны поднимаемых в нем вопросов. Престиж «Народной воли», овеянной революционной романтикой, в это время был очень высоким, даже принято было считать их предшественниками большевиков. Это было время развенчания старых воззрений и авторитетов, особенно в таких разделах гуманитарного знания, как история. Резолюция гласила: Морозов заслуживает того, чтобы быть напечатанным. Госиздат, приняв без всякого энтузиазма, вернее, с большой неохотой полученную им директиву к исполнению, дал понять Морозову, что сможет опубликовать лишь семь томов, указанных в его письме, и ни одного больше. (Об этом рассказывается со слов свидетеля переговоров в Госиздате, известного архивиста С. Н. Валка). Издание заняло восемь лет — с 1924 по 1932 год. Было напечатано семь томов, восьмой остался в рукописи. Морозов не прекращал работы над темой и сумел включить в семь томов и огромный новый наработанный им материал. Если первые тома были объемом по 400–500, то размер каждого из последних приблизился уже к полутора тысяче страниц. Между тем, политическая атмосфера в стране изменилась. Народовольцев, особенно после 1934 г. — убийства Кирова, как сторонников индивидуального террора упоминали в печати только в критическом духе. Время, когда вызывали широкий общественный резонанс новые, пусть экстравагантные идеи и теории, ушло в прошлое.

Во время издания «Христа» появилось с десяток рецензий, с Морозовым выражали полное несогласие, упрекали за частные лингвистические ошибки. Единственным исключением была статья известного специалиста по истории Древнего Востока профессора Н.М. Никольского. В статье, опубликованной в 1925 г. журналом «Новый мир», он постарался дать критическую оценку концепции Морозова в целом. Для серьезного анализа его труда требовались ученые, знакомые и с древними языками, и с астрономией, математикой, другими естественными науками, к тому же готовые участвовать в полемике, на которую еще неизвестно как посмотрят «наверху» и которая поэтому не сулила ничего, кроме непредвиденных последствий. Подозрительной могла показаться попытка пересмотреть ход всемирной истории, определенный в застывших шаблонах «Краткого курса истории ВКП(б)». Хотя исследования почетного академика Н. А. Морозова в области естественных наук пользовались признанием, над его трудами по исторической хронологии на десятилетия опустилась завеса молчания. Стало дурным тоном даже признаваться в интересе к его «бредовым» идеям. А в этих изложенных в «Христе» идеях речь шла уже о нечто несравненно большем, чем передатировка Ветхого и Нового заветов. Ставился во весь рост вопрос о том, была ли реальной история человечества, какой она отображена в трудах тысяч и тысяч ученых, составляет содержание учебников, по которым знакомились с прошлым сотни миллионов людей во всем мире. По Морозову, не существовало Древнего мира — ни Египта, ни Вавилона, ни Ассирии, ни Древнего Китая и Индии, ни древних иудейского и израильского царств, ни Древней Греции, ни Древнего Рима — все это фантомы, отброшенные в даль веков отражения событий, происходивших много позднее, либо подделки средневековых монахов и гуманистов в эпоху Возрождения. К области сказок относятся Олимпийские игры и бои гладиаторов на аренах цирков в Древнем Риме, не было ни древнегреческой и древнеримской литературы, ни архитектуры, ни философии, ни Перикла, ни Александра Македонского, ни Ганнибала, ни Юлия Цезаря, ни императора Августа, ни Платона, ни Аристотеля, ни Цицерона, ни Сенеки, ни тысяч других персонажей античной истории. Все обосновывалось, помимо прочего, ссылками на то, что, по утверждению Морозова, все античные произведения дошли до нас в средневековых копиях (на деле не все, но многие, даже большинство). Кстати, в обращении особого внимания на даты этих средневековых копий дороги автора «Христа» и его последователей неожиданно пересеклись с путями… новейших религиозных проповедников. Те озабочены доказательством того, что произведения раннехристианской литературы заслуживают полного доверия, хотя наука и не располагает рукописями Нового завета, датируемыми первым и началом второго века н. э., то есть временем жизни Христа и его апостолов. Так, утверждают эти писатели, обстоит дело со всеми произведениями античных авторов, и в качестве иллюстрации приводят подобные таблицы:

Утверждения Морозова выглядели бы неудачной шуткой или фантазией расстроенного ума, если бы не освящение их именем крупнейшего ученого и обоснования в труде на нескольких тысячах печатных страниц монументального семитомного опуса (рукопись восьмого тома ныне находится в Архиве Российской Академии наук).

На протяжении почти полстолетия идеи Морозова были на положении отвергнутой, но не опровергнутой гипотезы, предметом острот и насмешек в тех крайне редких случаях, когда еще вспоминали о его существовании. Содержание «Христа» стало примером воображаемой истории, низведенной до уровня анекдота или, точнее, нелепого научного недоразумения, которое лучше поскорее забыть, не утруждая себя вопросом, не содержит ли многотомный опус почетного академика хоть какое-то рациональное зерно.

Ситуация стала меняться в семидесятые годы, когда известные ученые — математики М.М. Постников, А.Т. Фоменко с несколькими своими единомышленниками — открыто объявили себя сторонниками взглядов Морозова. Поскольку путь в научные журналы, исторические и гуманитарного профиля был наглухо закрыт, новоявленные морозовианцы добились (при содействии отдельных лиц из руководства Академии наук СССР) публикации в специальных математических изданиях своих работ, в которых излагались новые исследовательские методики, но не сообщалось в открытую, что анализ, проводимый с их помощью, призван подтвердить выводы Морозова. В популярных журналах по естественным наукам стали появляться уже статьи, прямо пропагандировавшие взгляды автора «Христа». Правда, как часто случается, первый блин вышел комом: уровень чисто исторической аргументации в этих статьях оказывался намного ниже, чем у Морозова. Примером может служить статья М.М. Постникова в журнале «Техника и наука» в 1982 г. «Величайшая мистификация в исторической науке». В ней в полемическом азарте для доказательства того, что не существовало древнего мира, дается ссылка на упоминавшегося жулика Врен-Люка, специализировавшегося — в 60-х годах XIX столетия — на фабрикации фальшивых документов. В статье указывалось, что, мол, таким же подлогом являются и все сочинения и документы, относимые к античному времени… Непонятно, почему выделены только источники по древней истории, — следуя той же «логике», следовало бы отрицать существование Ришелье, Людовика XIV или Наполеона, которым мошенник «приписал» немало корреспонденции. Конечно, французскому аферисту должно быть уделено место при рассказе о создании с помощью мистификаций воображаемой истории, но какое это имеет отношение к спору сторонников Морозова со сторонниками традиционной хронологии? Нередкие же «доводы от Врен-Люка» лишь укрепляли решимость историков игнорировать работы последователей Морозова. Тем не менее после многочисленных проволочек Отделением истории Академии наук по указанию «верхов» было проведено заседание, на которое были приглашены как морозовианцы, так и многие ведущие российские антиковеды, а также ученые из Государственного астрономического института им. Штернберга. Несмотря на участие в дискуссии целой плеяды талантливых ученых, она оказалась во многом диалогом глухих. Историки представили длинный реестр грубых лингвистических и других ошибок, выявили ляпсусы в использовании самих новых методик и даже в вычислении отдельных затмений. Историки выражали законное недовольство, что их противники никак не ответили на эти критические замечания. Со своей стороны, Постников, Фоменко и их единомышленники утверждали, что историки с порога отметают выводы, которые следуют из основной массы проделанных вычислений, не опровергая их по существу. Итоги дискуссии постарались подвести наши видные историки античности Е.С. Голубцова, Г.А Кошеленко и другие в журналах «Вопросы истории», «Вестник древней истории», «Вопросы истории естествознания и техники» и т. д. Разумеется, морозовианцы не преминули отвергнуть эти статьи в качестве объективного подведения итогов дискуссии. Одно бесспорно. Выступления гуманитариев и отдельных астрономов не опровергли принципы, на которых основаны новые методики. Одна из споривших сторон продемонстрировала слабость в истории и археологии, другая — неспособность бить оппонентов их собственным оружием, давая обоснованную критическую оценку выводов, которые следуют из применения к исследованию исторической хронологии новых методов математики, астрономии, статистики, что, впрочем, и следовало ожидать. Это позволило Фоменко, к которому перешла ведущая роль в морозовианском лагере, продолжать совместно со своими сторонниками попытки использования новых методик, что нашло отражение в ряде его книг «Методы статистического анализа нарративных текстов и приложения к хронологии» (М., 1990), «Новая хронология Греции. Античность в средневековье» (2 тт., М., 1996) и ряде других. Переводы некоторых из них вышли и за рубежом.

В трудах Фоменко концепция Морозова предстает в модернизированном виде. Прежде всего, расширяется круг новых методик. Краеугольным камнем у Морозова были вычисления на основе астрономических «зацепок» в первоисточниках времени упоминаемых там солнечных и лунных затмений. Его последователи полностью восприняли опору на астрономическую датировку источников и произвели, наряду с проверкой подсчетов Морозова, много новых вычислений. Однако у астрономического метода была ахиллесова пята — расшифровка часто туманных указаний источника не была однозначной. Иногда даже невинная вольность переводчика (а работа велась преимущественно с переводами античных текстов), вроде замены глагола деепричастием, может создать впечатление, что говорится об одновременности процессов, в оригинале обозначенных как происходивших в разные часы или даже дни. При исследовании древних источников часто надо было еще доказать (а это оказывалось сложной задачей), что речь идет об описании астрономических явлений и что система образов в нем имела данный, а не иной астрономический смысл, что было правильно понято, о каких именно планетах и звездах — часто весьма неопределенно обозначенных — говорится в рассматриваемом тексте. Далее, нужно было установить с несомненностью, что вообще речь идет об астрономическом материале, что астрономические данные были записаны с минимально необходимой степенью точности, без чего они лишаются всякой ценности как материал для датировки. И что они были непосредственным наблюдателем небесного явления также без ошибок переданы автору рукописи, являющейся единственным дошедшим до нас источником, где упоминается данное явление, а тот — первому из последовательного ряда лиц, снимавших копию с этого манускрипта и копии с копий. Нередко указанное в документе расположение небесных светил повторялось несколько раз на протяжении последних трех — четырех тысячелетий, то есть, всего периода, от которого остались письменные источники, и исследователь должен избирать одну дату из нескольких возможных, причем он, естественно, останавливается на той, которая соответствует имевшемуся у него с самого начала представлению о хронологии древней и средневековой истории. Иногда описание затмения не содержит всех данных, необходимых для его точной датировки. В таком случае предлагаются дополнительные предположительные данные, причем сторонники традиционной и «новой» хронологии вводят такие дополнительные данные с расчетом получить подходящую для них дату. Возникает простор для натяжек, произвола в формулировании конечного результата. Вдобавок нужно еще выяснить и доказать, что астрономические данные содержат описание действительно наблюдавшихся в определенных месте и времени небесных явлений, а не знамений, призванных иллюстрировать какие-то идеи, или пророчеств, не имеющих связи с реальным расположением планет и созвездий. Либо дело может идти просто об учебных выкладках из старинного пособия по астрономии. Во многих случаях наличествует комбинация некоторых из перечисленных выше обстоятельств, что никак не укрепляет доверия к делаемым выводам. Иногда астрономического решения для определения даты составления того или иного документа вообще не удается подыскать на протяжении всей всемирной истории. Короче, интерпретация астрономического материала или его отдельных элементов определяет получаемый результат, что было доказано попытками и до и после Морозова найти «подходящие», с точки зрения традиционной хронологии, даты затмений, вычисление которых автором «Христа» стало исходным пунктом для его парадоксальных выводов.

У Фоменко, наряду с астрономией, дополнительной точкой опоры стала математическая статистика. Он широко использовал метод определения зависимых династий, применявшийся Морозовым. Наличие в двух списках, в которых время правления каждого из последовательно сменявших другу друга правителей (численностью, по крайней мере, не менее 15, уточняет Фоменко) в одном ряду тождественно времени правления такого же числа в другом, достаточно, чтобы признать одну из цепочек зависимой (попросту, списанной) со второй. Утверждая, что достигнутое тождество было получено с помощью грубых натяжек, профессор Н. М. Никольский в уже цитированной выше статье 1925 г. писал: «Составляя таким способом „тождественные“ таблицы, можно доказать, что не только любых государей русских, французских, немецких, английских не было, но что и они являются только псевдонимами римских императоров от Аврелиана до Ромула Августула». Отвергая обвинение в натяжках в содержании его сопоставительных таблиц различных династий и утверждение, что так возможно отождествить даже правителей новейшего времени с древнеримскими императорами, Морозов добавлял:

«Если вы, многоуважаемый Н.М., сделаете такое отождествление не только на словах, но и на деле, то я обещаю вам взять назад все, что я написал в своей книге, и даже объявлю всю математическую теорию вероятности, на которую тут я ссылался, за простую шутку Якова Бернулли, а до тех пор буду твердо оставаться на своей позиции в полной уверенности, что ни мне, ни Якову Бернулли не дождаться такого посрамления». Вызов Морозова не был принят ни тогда, ни впоследствии.

Прямым продолжением метода определения зависимых династий путем сравнения длительности правления лиц, образующих династический ряд, является широкое применение Фоменко введенного им в науку метода анкет-кодов. Он призван доказать, что несмотря на полное несходство имен правителей, отождествленных с помощью определения зависимых династий, речь идет об одних и тех же личностях. Анкета состоит из 34 вопросов, многие из которых включают еще по несколько подвопросов. Приведем некоторые из них: пол; длительность жизни; длительность правления; социальное положение — царь, император, полководец, политический (общественный) деятель, религиозный вождь; смерть правителя — естественная смерть в мирной обстановке, убит на поле боя, убит в результате заговора, специальные экзотические обстоятельства смерти; стихийные бедствия во время правления — голод, наводнения, повальные болезни, землетрясения, извержения вулканов и пр.; астрономические явления. Далее следуют: войны — их число, на каком году правления они начались, союзники и противники в войне, локализация войны; мирные договора; захват столицы; заговоры при жизни правителя; реформы и их характер, издание нового свода законов, реставрация старых законов; этническая принадлежность правителя; основание новых городов; введение новой религии, религиозные восстания, соборы; династическая борьба — убийство родственников, противников и пр. Близость или даже тождественность анкет-кодов у некоторых представителей сравниваемых династий еще ни о чем не говорит — оно может быть случайным. Другое дело, если доказана близость или тождественность анкет-кодов пар правителей в двух династических потоках, включающих по тридцать и более персонажей в одном ряду, суммарная продолжительность правления которых исчисляется сотнями лет. В этом случае можно быть уверенным, что один поток скопирован с другого или они оба списаны и являются отражениями какого-то третьего списка правителей. Доказательная сила такого сравнения не колеблется, если имена правителей, включенных в списки, совершенно не похожи. В древности не было постоянных имен, а лишь прозвища, которые неузнаваемо искажались при переводе на иностранные языки. К тому же на многих, особенно малоазиатских, языках в именах собственных писались (ради экономии места) только согласные, так что они произносились по-разному разными людьми. Это стало еще одной важной причиной путаницы при переводах. Точно так же не должно смущать, что сравниваемые династии правили, как считает традиционная история, разными государствами, в разные исторические эпохи. Фоменко совместно со своими сотрудниками проделал большую работу по сравнению анкет-кодов династий, правивших — если следовать традиционной хронологии — в Средиземноморье в течение более чем двух тысячелетий, и пришел к выводу: они являются тождественными для сравниваемых персонажей.

Не останавливаясь на других методиках Фоменко, отметим одно его принципиальное разногласие с Морозовым. В интерпретации Фоменко перенос большей части средневековья в древность было не результатом якобы существовавшего у писателей обычая в эпоху Возрождения приписывать свои произведения античным авторам, а ошибок в датировке, происхождение которых можно проследить или, по крайней мере, предположить, как они возникли. Отказываясь от своеобразной «теории заговора», которой придерживался в данном случае Морозов, теперешние его преемники избавляли себя от необходимости объяснить, как о существовании такого заговора, в который должны были быть вовлечены тысячи и тысячи людей и который продолжался в течение нескольких столетий, не сохранилось ни единого свидетельства современников.

Проверяя вычисления небесных явлений в «Христе» и дополняя их собственными расчетами, А.Т. Фоменко и его единомышленники приходят к датировкам еще более поздним, чем у Морозова. (Кстати, Апокалипсис, в отличие от Морозова, Фоменко датирует не четвертым, а одиннадцатым веком.) Он пишет о «тысячелетнем провале в истории Европы» между Италией Светония, автора биографий древнеримских цезарей, и Италией Данте. Это «туманный» для нас период, в котором, если не заглядывать в справочники, возникают в памяти «Аттила и Иоанн Златоуст, король Артур и Карл Великий, эпидемии чумы и пляски Святого Витта, крестовые походы и Великая Инквизиция (хотя нет, инквизиция почти ровесница Данте), становление христианства, длиннейший список римских пап. Феодализм — „Вассал моего вассала не мой вассал“. Право первой ночи… И самое главное — невежество, тысяча лет великого невежества и полного запустения. Козы неграмотных крестьян на развалинах Афин и Рима… Могло ли такое быть?»

Ответ А.Т. Фоменко повторяет ответ Морозова: вся блестящая история античности, заполненная именами великих мыслителей, ученых, писателей, скульпторов, государственных деятелей и полководцев была «изъята» из средних веков и «перенесена» в древний мир. Вместе с тем, в отличие от Морозова, Фоменко пишет, что из этого переноса «нельзя делать вывод, будто Суллы, Юлия Цезаря, Каракаллы и других прославленных личностей, раз они оказались на „отражениях“, никогда на самом деле не было. Они были! Все они реальные герои древности. Но их жизнь была описана разными летописцами в разных хрониках. Хроники отличаются друг от друга характером изложения, мировоззрения и пр. А затем, позднее, хронологи не поняли, что эти хроники говорят об одном и том же, и раздвинули их во времени. Так раздвоились реальные персонажи. Не в жизни, а на бумаге». Это произошло уже в XVI–XVII веках нашей эры.

Такое положение возникло в результате хронологических сдвигов на 333, 1053 и 1778 лет и размещения в разных странах одного и того же блока событий, оригиналом которого послужила средневековая империя Габсбургов в XIII–XVII веках. Современный учебник древней и средневековой истории является слоистой хроникой, образованной из склейки фактически одинаковых экземпляров более короткой хроники и ее трех дубликатов. Первый сдвиг — римско-византийский, на 330–360 лет отодвигал в прошлое и удлинял историю Рима-Византии. Второй сдвиг — на 1053 года «удревнил» и удлинил историю Римской империи. Третий сдвиг — на 1780–1800 лет отодвинул в прошлое и удлинил историю Греции и библейскую историю. Эта история, многократно рассказанная под различными именами, — одна и та же история. По Морозову, основные события древнего мира относятся к III–V векам н. э., то есть ко времени на 500-1000 лет более позднему, чем по традиционной хронологии. Согласно расчетам Фоменко, эти события происходили еще на 700-1000 лет позже, в X–XV веках н. э. Начало истории человечества, от которой сохранились письменные источники, Морозов относил к I веку нашей эры, а Фоменко — уже к IX веку. Таким образом, полулегендарные римские цари, правившие в VIII–VI вв. до н. э., императоры I в. до н. э. — начала III в. н. э., императоры конца III–VI вв. н. э., египетские фараоны, цари древнего Вавилона, Ассирии, Персии, Израиля и Иудеи и т. д., а также даже императоры средневековой Римской империи германской нации X–XIII вв. оказываются «отражениями», «дубликатами» той же империи, когда ее корона принадлежала Габсбургам в 1273–1619 гг. (Последующее время, когда представители этой династия продолжали возглавлять империю — вплоть до 1806 г. — Фоменко опускает, так как в тот период уже сформировалась традиционная хронология в ее нынешнем виде в трудах известных астрономов и математиков И. Скалигера, Д. Петавиуса и их учеников.)

Приведем в качестве примера сравнительную таблицу так называемой морозовианцами второй римской (начало I в. до н. э. — начало III в. н. э.) и третьей римской империи (конец III в. — вторая половина VI в. н.э).

Эта таблица подверглась резкой критике со стороны Н.М. Никольского, а уже в наши дни — ряда историков античности за многочисленные, по их мнению, натяжки. Е.С. Голубцова и Г.А. Кошеленко предложили взамен исправленную сравнительную таблицу, призванную продемонстрировать отсутствие параллелизма между второй и третьей империями. Не вдаваясь в существо спора о длительности правления римских императоров, добавим, однако, что подобное фактическое возражение было предложено только в отношении одной из многих сравнительных таблиц, само количество которых должно, с точки зрения авторов новых методик, подтвердить необходимость внесения коренных изменений в хронологии всемирной истории.

Желая подкрепить новую хронологию, Фоменко и его соратники ставят под сомнение точность или даже вообще пригодность датировки исторических данных с помощью методов, до сих пор применявшихся в науке. Методы археологии, нумизматики, палеографии нередко, по его убеждению, чреваты грубейшими ошибками при определении возраста рукописных и других источников.

Отказ Фоменко от совершенно лишенной какого-либо правдоподобия идеи, будто все античные литературные и научные труды — подлоги эпохи Возрождения, не избавляла современных морозовианцев от необходимости ответить, как все же возникла эта система головокружительных хронологических сдвигов, о которых не сохранилось ни одного свидетельства в исторических источниках. Сдвиги в хронологии могли возникнуть, по мнению морозовианцев, в результате ошибочного истолкования средневековыми переписчиками при копировании рукописей встречавшихся в них сокращений. В записи «XIII» первоначально под «X» подразумевалась первая буква в имени «Христос» и подразумевалось, что описываемые события произошли через триста лет после него. Позднее, когда уже было утеряно правильное понимание сокращения, букву «X» стали читать как цифру «10» и датировать рассказываемые в хронике события не III, а XIII веком. Получался сдвиг в тысячу лет. Новый хронист или кто-то из его преемников мог спутать Рим и новый Рим — Константинополь, тем самым перенеся место действия из одного из этих городов в другой. Его дело продолжали более поздние хронисты, добавившие к прежним ошибкам новые и усугубившие старые. Так возникло несколько хроник, происходивших от первоначальной рукописи. При склеивании последовательно одной за другой в единый ряд они и образовали ту хронологическую сетку всемирной истории, которая нам знакома со школьных лет.

Произошло это уже в XVI–XVII веках в трудах Скалигера, Петавиуса и их учеников.

Сторонники новой хронологии не устают напоминать читателям, что большинство античных рукописей и других документов дошло до нас только в средневековых копиях. Когда же им приводят исключения из этого правила — античные копии, следуют ссылки на то, что даты, упоминавшиеся в этих источниках, приведены в старом летоисчислении, что при переводе их на новое летоисчисление оказывается, что на деле они относятся к эпохе Возрождения.

В качестве иллюстрации своей концепции А.Т. Фоменко более подробно разрабатывает сравнение между Троянской войной 1225 г. до н. э. и теми войнами, отражением которых она, по его мнению, является. Герои «Илиады» и «Одиссеи» Гомера — боги и герои, греки и троянцы. Афина Паллада, Ахиллес, Агамемнон, похищение прекрасной Елены Парисом, ставшее причиной войны, даже знаменитый троянский конь, с помощью которого греки одержали победу, странствия Одиссея — все с юных лет знакомые имена и события — это лишь дубликаты событий, происходивших в других местах, в другие исторические эпохи — с людьми, носившими другие имена! Оказывается, легенда о троянской войне — это сложное по своему составу повествование, рассказывающее о падении в середине VI века н. э. остготского королевства в Италии и завоевании большей ее части византийцами, которое само тоже является воображаемой историей, отражением завоевания Константинополя во время четвертого крестового похода в 1204 г. (хорошо еще, что не оккупации того же Константинополя войсками Антанты после первой мировой войны!) и отзвуком войны в XIII–XV веках между крестоносцами в Греции, где ими был создан целый ряд герцогств и графств. Падение Трои — это падение Нового Рима — Константинополя-Иерусалима в результате крестоносного нашествия. Иначе говоря, событий, происходивших через 2300–2800 лет по сравнению с традиционной хронологией. Сами же поэмы Гомера были созданы в начале эпохи Возрождения. Они венчали собой длинный ряд песен о троянской войне, автором которых были трубадуры и миннезингеры, которые вовсе не следовали «Илиаде» и «Одиссее», как и должно быть, поскольку менее совершенные произведения предваряют появление поэтических шедевров.

Морозовианцы приводят одну цитату, которая, как им кажется, прямо свидетельствует в пользу их истолкования поэм Гомера и Троянской войны. Средневековый историк, современник Данте, Роман Мунтанер писал: «На мысе Атраки в Малой Азии находилась одна из троянских застав, недалеко от острова Тенедоса, куда обыкновенно отправлялись знатные мужчины и женщины Романии… на поклонение божественному изваянию. И вот однажды Елена, супруга герцога Афинского, отправилась туда в сопровождении сотни рыцарей на поклонение, ее приметил сын троянского короля Парис, умертвил всю ее свиту, состоящую из 100 рыцарей, и похитил красавицу герцогиню». Для сторонника традиционной хронологии этот и многие другие подобные анахронизмы являются свидетельством того, что датировка исторических событий находилась в средневековье на примитивном уровне и поэтому не должна вызывать удивления. Точно так же как на картинах художников того времени исторические персонажи фигурируют в современных костюмах, военные — в рыцарских доспехах, на полотнах повсюду видны характерные приметы быта, нравов, менявшейся моды позднего средневековья. Морозовианцы считают, что писатели и художники делали это не из незнания хронологии, а потому что, изображая современные им или относящиеся к недавнему времени, отлично знали, когда происходили в действительности события, позднее отнесенные в седую древность.

У людей в средневековье нередко отсутствовали самые общие представления о хронологии исторических событий, возникшие, кроме всего прочего, от примитивных методов подсчета времени (что, между прочим, неоднократно признавалось и подчеркивалось Морозовым и Фоменко при критических нападках на традиционную хронологию). Участники крестовых походов XI–XIII веков искренне считали, что они борются не с далекими потомками палачей, погубивших Иисуса Христа, а с самими этими палачами. Поэт Петрарка в XIV веке должен был доказывать, что документы о привилегиях, якобы дарованные древнеримскими императорами Юлием Цезарем (I век до н. э.) и Нероном (I век н. э.) австрийскому герцогскому дому, начавшему править в 1273 г., то есть через 1200–1300 лет по их смерти, являются подлогом. (Морозовианцы, разумеется, ухватились за этот факт как доказательство того, что Юлий Цезарь и Нерон правили незадолго до 1273 г.).

Сторонники концепции Морозова огорошивают читателей целым ворохом недоуменных вопросов. Как у античного автора Тита Ливия римский трибун во II веке до н. э. предсказывает затмение, обнаруживая знание гелиоцентрической системы за 1700 лет до Коперника? Как могли, если верить традиционной версии, две огромные по размеру поэмы Гомера, «Илиада» и «Одиссея», сохраняться в устной передаче до того, как они были записаны через пятьсот лет после их создания? Как мог один средневековый путешественник рассказывать о Помпее как посещенном им городе, когда он был засыпан во время извержения Везувия в 79 г. н. э. и раскопки его начались только в XVIII веке? Таких вопросов очень немало и каждый из них заслуживает внимательного рассмотрения и ответа.

Попытаемся в немногих словах обрисовать представление морозовианцев об общем ходе всемирной истории, основываясь на их собственном суммировании своих взглядов. История начала записываться впервые только в IX веке н. э. Обо всем, что было до этого, можно только догадываться. Самым древним большим городом был Древний Рим — нынешняя Александрия, основанная в VIII или IX веке. На сто лет раньше возник Древний Египет. Столица в X веке переместилась из Александрии в Новый Рим — Константинополь, ставший центром империи (произошло это, тем самым, на 700 лет позднее, чем согласно традиционной хронологии). Люди того времени были почти дикарями. Вершиной знания было сочинение Козьмы Индикоплевста, считавшего Землю стеклянным шаром, вокруг которого движутся Солнце и Луна. В XIII веке, а не в VI, как утверждает старая хронология, монголо-татары (готы) напали на Римскую империю, и начался ее упадок. Новый Рим — это и Иерусалим. Позднее хронисты историю Нового Рима (Византии) пересказали как историю королей франков — Каролингов, а с этой последней списали историю Римской империи в 324–522 годах, потом прибавили к ней материал из истории Священной римской империи X–XIII веков, опустили ее до 270 г. Это было первое отражение — третья римская империя, потом она удвоилась, представ в качестве истории второй римской империи. В X–XI веках в Константинополе, а также в выступившем на историческую сцену итальянском Риме развернулось строительство знаменитых зданий, признаваемых ныне за античные. В X веке остававшуюся до этого в диком состоянии Грецию завоевывают византийцы. Здесь в XIII–XIV веках ведется строительство храмов, относимых традиционной хронологией к глубокой древности. В их числе был и храм Богородицы, греки назвали ее «Атенайя», это и была богиня Афина. В XIV–XV веках в Риме появились Капитолий и Форум. Еще раньше зародилась «античная» наука и философия. В XI веке были проведены коренные реформы церкви Гильдебрандом, с которого во многом списан образ Иисуса Христа, а евангельский Иоанн Креститель — это римский патриций Иоанн Кресцентий, противник императора Оттона III, казненный им как мятежник. Сами же Евангелия и весь Новый и Ветхий завет были написаны в XI–XIV веках. В частности, Апокалипсис — в середине XIII века. В XIV или XV веках была изваяна статуя императора Оттона IV, которую ныне принимают за статую древнеримского императора Марка Аврелия (И век н. э.). В Греции был достроен Акрополь. Из Греции эмигрировал философ Гемнист Плетон (1355–1450), распространявший философию своего «почти однофамильца» Платона, жившего, как уверяет традиционная хронология, за две тысячи лет до этого времени. В XII–XIV веках появляется классическая латынь, «античные» литература и научные труды. Византию и Грецию завоевывают турки, что также приводит к появлению их дубликатов в античную эпоху. От истории империи отпочковываются все новые миражи — отражения отражений, в частности, библейская история. Это та же история Европы, изложенная под особым углом зрения, — как бы расшифровка небесного смысла земных событий…

Заслуживает упоминания, что Фоменко и его единомышленники занялись в последние годы и специально историей России, используя для своих невероятных открытий и оставшийся в рукописи восьмой том «Христа» Морозова. Ими обнаружены хронологические сдвиги: с 945 г. по 1174 г. (Киевская Русь от Святослава до Андрея Боголюбского) и с 1363 г. по 1598 г. (Московская Русь от Дмитрия Донского до Федора Ивановича). До 945 г. история Киевской Руси носит чисто легендарный характер (правление Рюрика, Олега, Ольги), а в Московской Руси то же следует сказать в отношении Ивана Калиты и его ближайших преемников. В результате параллелизмов Святополк совмещается с Дмитрием Донским, Владимир — с Василием, Ярослав Мудрый налегает на Василия Темного, Владимир Мономах — на Василия III и так далее (как во всемирной хронологии: более ранний ряд князей считается отражением более позднего). Демонстрируется параллелизм династий московских и литовских князей XIV и XV веков.

Далее в работах А.Т. Фоменко и Г.В. Носовского утверждается, что не было монгольского завоевания Руси, что само слово «Монголия» возникло от греческого слова «мегалион» — «великий» (то есть Великая Русь). Все сражения русских с татарами и казаками были междоусобицей князей. Иго Золотой орды — это время, когда страной правил царь — хан. Орда — это название армии, обозначение вооруженной силы как «армия» и «воин» появились только в XVII веке. Основу татарского войска составляли русские казаки — регулярное войско. До XVI века запорожские казаки назывались ордынскими. Князя Ярослава Всеволодовича именовали Батыем (Батько). Недаром сына Ярослава — Александра Невского называли «приемным сыном Батыя». Город Ярославль — это Великий Новгород. Великая Монголия состояла из Золотой орды (Великороссии), Синей орды (Малороссии) и Белой орды (Литвы). Юрий Долгорукий — это Чингиз-хан, Дмитрий Донской (Святополк) — это хан Тохтамыш, Куликовская битва происходила на территории теперешней Москвы, на Сухаревской площади близ церкви Всех святых на Куличках (неподалеку от Сретенки), останки павших воинов были захоронены в Старом Симоновском монастыре в Москве. Под именем Ивана Грозного правило несколько сменявших друга лиц, недаром рассказывается, что он имел ненормально большое число жен, целых восемь. Если разделить на число правителей, объединенных под именем Ивана Грозного, получится по две жены на каждого. Сам же Грозный был, вероятно, канонизирован под именем Василия Блаженного (Василий — от греческого «базилевс», царь). Как известно, собор Василия Блаженного был построен в честь взятия Грозным Казани. В XVI и XVII веках были уничтожены подлинные документы по истории Руси. Современная версия средневековой истории России была создана на основе «Повести временных лет» придворным историком Миллером. Более подробным изложением этой версии стали труды Карамзина, Соловьева и других историков, написанные в XIX веке. Так, по мнению авторов новых методик, возникла воображаемая история России до XVIII века, совершенно отличная от ее действительной истории…

Авторов новой хронологии (начиная с Морозова, несмотря на его энциклопедическую образованность) упрекали за вторжение в область изучения древней и средневековой истории, не имея необходимой профессиональной подготовки, знания древних языков, вспомогательных дисциплин — нумизматики, палеографии и других. Отвечая оппонентам, Фоменко писал, что не происходит никакого «вторжения». Задачей математиков было формирование структуры новой исторической хронологии. Задачей же историков должно стать размещение в рамках этой структуры живого исторического материала, выявление сходства между первичными данными и их отражениями, превращения оригинальных имен в их дубликаты. Это удобная позиция, когда оппонентам предлагается выполнить работу явно, как они уверены, невыполнимую, если оставаться на позиции здравого смысла…

Каждая из вычисленных астрономическим путем новых дат заслуживает специального рассмотрения, прежде всего, под углом зрения того, правильна ли интерпретация данных источника. До проверки сопоставления династических потоков и анкет-кодов правителей должна быть проделана предварительная работа по согласованию материла для сравнения, избавлению его от груза натяжек и пропусков, чтобы выводы могли быть одобрены как противниками, так и сторонниками традиционной хронологии. Сравниваемые таблицы должны быть освобождены от легко опровержимых фрагментов. Например, Фоменко считает, что император Максимилиан (1493–1519) послужил оригиналом — среди прочих своих дубликатов также оригиналом, с которого списан древнеримский император Антонин Пий. Правление Максимилиана Гамбурга падает на эпоху после изобретения книгопечатания. Достаточно будет найти в книгах, изданных в годы царствования Максимилиана, упоминание точных дат восшествия на престол и смерти Антонина Пия (138–161), чтобы ложность их отождествления была бы продемонстрирована воочию. Ведь никогда еще «отражение» не появлялось ранее отражаемого лица! Возможностей таких опровержений существует множество. Главное же предположить, что в результате хронологических ошибок из истории средневековья были выкроены многие новые истории стран с другим общественным строем, религией, обычаями, литературой, искусством, которые признавались своей историей народами, населяющими эти территории, значит, надо пытаться заставить поверить в сказку, лишенную всякого правдоподобия. Однако если исправленные сравнительные таблицы дадут результат, принципиально не отличный от того, который был получен авторами новых методик, для науки в целом возникнет задача объяснить этот феномен. Подражая А.Т. Фоменко, историки, оставаясь в сфере своей компетенции, могли бы заявить, что выводы из применения новых методик их авторами приводят к абсурду — к превращению всей истории в воображаемую историю, и что уж дело математиков и астрономов найти другое объяснение выявившимся явлениям. Быть может, ответ будет найден в повторяемости исторических процессов, подобно тому как возникают до сих пор необъяснимые повторяющиеся вековые циклы в развитии экономической конъюнктуры; или в повторяемости ритмов вследствие, в частности, действия биологических инстинктов стремления к захвату и удержанию власти с помощью опять-таки биологически заданных честолюбия, стремления к продолжению рода, страха смерти и т. д. Как бы то ни было, отвергнуть концепцию Морозова — Фоменко только на основании многих ошибок и поддающихся опровержению утверждений в их трудах — не значит дать убедительное опровержение их концепции в целом. Она по-прежнему является отвергнутой, но не опровергнутой наукой. Виртуальная всемирная история, созданная Н. А. Морозовым и его последователями, продолжает свое существование.

Буйство версий

Главный путь в виртуальность

Важнейшим путем внедрения виртуальности в историческое повествование является образование версий. Они составляют большую часть виртуальности, окружающей человека, причем нередко дополнения в них неосознанно вносятся им самим. Лишь часть из версий являются версиями событий, удельный вес которых в развитии общества достаточно велик, чтобы они могли стать предметом истории. Впрочем, этот удельный вес по-разному оценивается представителями философско-исторических школ и направлений. Сами различные оценки определенного явления представляют собой «оценочные» версии. Если эти версии несовместимы (взаимоисключающи), то они, как и остальные несовместимые версии, за возможным исключением одной, являются виртуальными.

Возможность оказаться виртуальной внутренне присуща несовместимой версии, претендующей на то, что она является единственно истинной при ложности остальных. Прогресс науки, ведущий к смене представлений о мире и о месте в нем человека, сужает сферу традиционной виртуальности, сердцевину которой составляет абсолютная виртуальность версий, базирующихся на вымышленных или остававшихся непризнанными фактах. В то же время успехи в научном и культурном развитии, в распространении всеобщего школьного образования в передовых странах, а по их примеру и в остальных государствах, приобщение к историческому знанию десятков миллионов людей усиливает воздействие на общественное сознание инвентивной виртуальности, являющейся, по преимуществу, относительной виртуальностью. Возрастание количества познанных фактов увеличивает материал для создания новых версий, а интересы различных общественных групп (классовых, этнических, религиозных, региональных и т. п.) стимулируют создание этих версий.

Как правило, такие версии берут начало в макротеориях общественного развития. Когда факты, казалось бы, неопровержимо опровергают версию определенного события, ее сторонники стремятся доказать, что она все же является истинной, ссылаясь на версию более широкого явления, принципиально не поддающуюся опровержению, частью которого является (или будто бы является) данное событие. Так, например, марксисты, желая отвергнуть ссылку на то, что эволюция той или иной страны противоречила законам, открытым историческим материализмом, объясняли такое несоответствие исключительными условиями данной страны, которое выравнивалось в рамках всемирного развития. В результате оказывалось, что любое количество выявленных несоответствий не колеблет общих положений, претендующих на то, что они являются обобщением бесконечного числа исторических фактов, что закон — это некое среднее из разных вариантов развития, и что он проявляется в действительности путем отклонения от него. Выводя из-под критики общий закон фактически путем трактовки его как неопровергаемого закона, тем самым превращают в неопровергаемые и основанные на нем версии. (При этом проходят мимо того, что тот же закон является недоказанным и недоказуемым, поскольку, в лучшем случае, основан на обобщении лишь части относящихся к нему фактов.)

Часть виртуальных версий являются совместимыми и поддаются слиянию в более широкую «комплексную» версию. Но значительно большее их число является несовместимыми. Формированию несовместимых версий, затрагивающих более, чем одну сферу жизни общества, как бы это странно ни звучало, способствует стремление к историческому монизму, к нахождению исходной первопричины исторического развития, хотя у современной науки нет средств доказать, что такая причина действительно играла приписываемую ей роль.

Отчего пала Западная римская империя? В чем причина превращения Европы с конца средних веков в передовой регион по уровню экономического, политического, научно-технического развития? В чем причина Реформации? Была ли Английская революция середины XVII века в своей основе религиозным или социально-экономическим и политическим конфликтом? Способствовал или препятствовал колониализм развитию колониальных стран? На каждый из этих и подобных им вопросов имеются несовместимые ответы — версии, укоренившиеся в сознании различных общественных групп. (Следует оговорить, что некоторые по внешности сходные вопросы на деле возникают из разного содержания, вкладываемого в трактуемое понятие; скажем, вопрос, когда началась и когда закончилась промышленная революция или Великая французская революция. Напротив, различные ответы на вопрос, как соотносились эти две революции, приводят к различным несовместимым ответам — версиям.)

Некоторые исторические версии возникают из изначальной несовместимости эпизодов, служащих отличительным признаком. Возникновение других версий происходит иным путем. Каждое явление имеет неограниченное количество предшествующих ему явлений, часть из которых считается его причиной, хотя это невозможно доказать опытным путем. (В опыте даны только временные, а не причинные связи.) Нельзя также определить и удельный вес различных явлений, считающихся причиной данного явления. Максимум можно доказать, что обычно, если происходит первое явление, за ним следует и второе. Обычно, но не всегда, поскольку этому может помешать наличие других явлений. Достаточно признать решающим одно из них, чтобы основанная на нем версия оказалась не совместимой со всеми остальными. Это особенно четко видно, когда речь заходит о явлениях, которые включают составляющие, принадлежащие к разным сферам общественной жизни — экономике, политике, религии, межэтническим отношениям и т. д.

Одним из важнейших событий всемирной истории был переход от античности к средневековью, начальной вехой которого принято считать падение Западной римской империи (476 г.) и возникновение на ее месте варварских (преимущественно германских) королевств — остготского, вестготского, вандальского, лонгобардского, франкского и других. В прошлом и нынешнем столетиях благодаря трудам германских, французских и английских исследователей в сознании большой части населения Западной Европы укоренились две несовместимые версии этого перехода, особенно на территории Галлии, то есть нынешней Франции. Согласно первой версии, представленной преимущественно в трудах французских ученых, общественный строй, утвердившийся после падения Рима, представлял собой прямое продолжение прежних римских институтов. Роль германских завоевателей в произведениях историков-романистов рисовалась весьма незначительной и не оставившей серьезных следов. Напротив, историки-германисты (немецкие и некоторые английские ученые) рисовали иную картину — завоеватели принесли с собой нормы и обычаи, ставшие основой для новых общественных учреждений, которые определили последующее развитие Европы вплоть до нового времени. Очевидно, что одна из двух или обе эти версии, притязающие на исключительное владение истиной, являются виртуальными.

Едва ли не каждое событие, включающее элементы из разных сфер общественной жизни, можно изложить в виде возникновения, функционирования и развития социально-экономических институтов, эволюции долговременных общественных структур или на уровне действия индивида либо группы лиц. Такие версии остаются совместимыми, пока не включают утверждение, что первые порождают вторые или вторые (особенно если дело идет о «системообразующих» личностях) — первые. В чем причины Варфоломеевской ночи — в предшествующем длительном противоборстве католиков и гугенотов или в желании Екатерины Медичи устранить влияние адмирала Колиньи на короля и предотвратить вовлечение Франции в войну против Испании и всего габсбургского лагеря?

В качестве другого примера возьмем вопрос, чем была французская Фронда (1648–1653), различные ответы на который давались не только в зарубежной историографии, но и в трудах отечественных ученых, основанных на методологии исторического материализма. По замечанию знаменитого французского историка прошлого века О. Тьеррри, Фронда была «смесью аристократических конспираций и народных мятежей». Представление Фронды только в виде заговоров знати, которая могла привлекать в качестве подсобной силы продовольственные и тому подобные бунты низов, или представление этих бунтов в качестве основы Фронды, к которой старались пристроиться и использовать в своих целях аристократические интриганы; и объяснение самих народных выступлений развитием противоречий феодального строя создают две несовместимые и недоказуемые версии, поскольку нельзя доказать, что являлось причиной, а что следствием, и даже сколь значителен удельный вес этого «следствия».

Основные версии гражданской войны в США построены на различном ответе на вопрос, что являлось ее причиной. (Наряду с этим существуют и многочисленные субверсии, базирующиеся на ответах на вопрос, ускорила или замедлила гражданская война индустриальное и аграрное развитие США и др.) Историки-северяне во время и в первые десятилетия после войны излагали события таким образом, чтобы высветить вопрос о рабстве в качестве оси конфликта между северными и южными штатами. С конца прошлого века усилило свои позиции проюжное направление, которое, не отрицая решающего значения спора о рабстве, вместе с тем выступало с откровенной апологией южан, обличало сторонников его уничтожения — аболиционистов, подчеркивало ограбление Юга северными чиновниками-«саквояжниками», твердило о «ненужном конфликте», унесшим сотни тысяч человеческих жизней.

Это течение стало натыкаться на усиливавшийся отпор, начиная примерно с 60-х годов XX века, во время развертывания борьбы за гражданские права. Но консервативное проюжное направление, отступив с авансцены, не утратило своего влияния. Классик американской литературы Уильям Фолкнер как-то заметил, что «прошлое никогда не мертво, оно даже не является прошлым». На основе прежнего течения в последние годы XX столетия возникло направление, ставящее целью возвеличить наследие Юга, но не рабства, а якобы приверженности южан в большей мере, чем севера, защите основополагающих принципов американской конституции, отстаиванию прав штатов и ограничению полномочий федерального правительства. Юг, заявляют сторонники этой версии, имел конституционное право на отделение, которое оправдано, особенно в свете современного сепаратизма в Шотландии и Уэлсе, Каталонии и Басконии, северной Италии, в канадской провинции Квебек, не говоря уже о Восточной Европе. Юг являлся воплощением ценностей западной христианской цивилизации, американской духовной традиции противодействия современным левиафанам — «большому правительству» и его бюрократии, вмешивающихся в жизнь рядовых граждан, и засилью «большого бизнеса» — крупных корпораций, порожденных северным либерализмом, а не южным консерватизмом. Именно южному консерватизму принадлежит заслуга в поощрении роста самосознания различных этнических групп, их традиций и бытовой культуры. Либеральный историк Э. Фонер писал в 1998 г., что это направление «не ревизионистское, а ретроградное и троглодитское». Но оно существует как факт исторического сознания определенных слоев населения и, по мнению американской печати, даже набирает силу. Вбирая в себя «наследие Юга», которое отражало старое проюжное направление, оно вместе с тем поддерживает его главный тезис, что не рабство являлось причиной разногласий между штатами. В историческом сознании различных слоев американского населения по-прежнему бытуют несовместимые версии истории гражданской войны.

В отношении первой мировой войны 1914–1918 годов существует широко известная марксистская версия, что ее виновниками являлись империалисты всех стран, боровшиеся за передел поделенного мира, за источники сырья, рынки сбыта, сферы приложения капитала. Другие версии причинами называли германский милитаризм, французский шовинизм, панславизм и так далее. Виновниками войны хотели изобразить державы, объявившие войну, но ими, наряду с Австро-Венгрией и Германией, оказалась и Англия. Все эти версии и вытекающие из них подверсии тысячекратно излагались в декларациях правительств воюющих держав, в официально изданных ими выборках дипломатической корреспонденции, призванных возложить на неприятеля вину за развязывание войны.

Может показаться, что расширение фактических знаний способно само по себе доказать истинность или ложность той или иной версии. Но на практике дело обстояло иным образом. Уличаемые в непосредственном развязывании войны государства, например, Германия, стремились доказать, что к столкновению вела политика неприятельских держав на протяжении многих лет. Невозможно было доказать, что те или иные факты имеют главный удельный вес в развязывании войны, а другие почти не принимать во внимание. После войны воевавшие страны выпустили десятки томов дипломатических документов, правда, по-прежнему далеко не полных и в ряде случаев с сознательным игнорированием наиболее разоблачительных посольских донесений. Это, однако, лишь подбросило дров в огонь бесконечной полемики в печати и не привело (да и не могло привести) к доказательству несовместимых версий, которые правящие круги настойчиво старались внедрить в сознание своих народов. В тоталитарных государствах тотально замалчивались материалы, которые можно было использовать в пользу «вражеской» версии. Как известно, это было одним из главных средств, использовавшихся гитлеровцами для идеологической подготовки германского населения ко второй мировой войне. А различные версии истории подготовки и ведения второй мировой войны, подкрепляемые публикацией дипломатических документов, стали важным орудием в пропагандистских битвах времен «холодной войны».

Существуют глубоко сидящие в сознании предрассудки, виртуальные представления, которые способствуют укоренению виртуальных версий различных событий. Среди таких предрассудков надо особенно учитывать этнические и националистические предубеждения. Их отразили даже географические карты, по которым столетиями люди учились представлять мир и место в нем своей страны. Искажения, о которых идет речь, были связаны не с недостатком знаний, а с стремлением видеть свое государство центром мира. На европейских картах Индия и Китай изображались субконтинентами, сравнимыми по размерам с Англией или Францией. Китайцы представляли свою державу серединной империей, вокруг которой ютились остальные страны. Корейские националисты изображали Корею одной из трех мировых держав, наряду с Китаем и «индоевропейским королевством». Подобные карты как бы создавали всемирную виртуальную плоскость, на которой располагались исторические события, облегчая возникновение и укрепление виртуальных версий.

Несовместимость версий вовсе не означает, что они не воздействуют друг на друга. Являясь версиями одного и того же явления, они должны быть сравнимыми. А сравнение уже само по себе на практике приводит к воздействию. Логика далеко не всегда применима, когда речь идет о взаимоотношениях версий, особенно виртуальных. Совместимые версии могут быть неприемлемыми для сторонников одной из них. Несовместимые версии только теоретически исключают друг друга. В действительности несовместимые виртуальные версии, если это соответствует интересам определенных общественных сил, заимствуют друг у друга различные элементы, перекрашиваются, надевают новую личину и противопоставляют себя прежним версиям. Они могут, наперекор логике, сливаться в якобы комплексные версии, невзирая на то, что их отличительные признаки исключают друг друга. Содержание версий может претерпевать эволюцию из-за появления вновь отрытых фактов и изменения политической атмосферы в стране.

Нередко одна и та же версия фигурирует по-разному в сознании различных общественных слоев из-за рыхлости используемых для ее описания исторических понятий. Исторические понятия имеют приблизительный характер, имея наряду с ясно определенной неизменной частью содержания также другую часть, обычно неформулируемую, а подразумеваемую. Эта вторая часть состоит из представлений с нечетко обозначенными границами, которые претерпевают изменение в меняющемся мире. Версии более узких по рамкам событий порой включаются в несовместимые с ними версии более широких событий. Содержание многих несовместимых версий оказывается изменчивым под давлением последующих перемен в условиях жизни и сознании тех общественных групп, которые являются «носителями» данной версии. Версии «перекликаются» друг с другом, образуют объединения из несовместимых частей, подключают и отбрасывают отдельные свои элементы в соответствии с изменением других версий, перестраивают связи между отдельными частями и тому подобное. Такие перестройки становятся средством образования новых версий. Одна из версий всемирной истории формируется ныне на наших глазах и создает представление о путях их возникновения и становления.

Сексуальная всемирная история

Сексуальные темы затрагивались в истории, не говоря уже о литературе и искусстве, во все времена. Но только в наше время можно наблюдать формирование сексуальной версии всемирной истории. И подобно тому, как либеральная интерпретация восходит к произведениям Локка и Монтескье или истолкование с позиций исторического материализма — к трудам Маркса и Энгельса, начальные положения сексуальной версии истории можно обнаружить в сочинениях маркиза де Сада, пусть некоторые ее сторонники и не согласятся признать в нем «основоположника» исповедуемых ими воззрений.

Донатьен Альфонс Франсуа де Сад (1740–1814), от фамилии которого, учитывая историю его жизни, было образовано слово «садизм», являлся отпрыском знатного дворянского рода. Жизнь Сада чуть ли не с младенческих лет представляла собой, когда он обретался на свободе, непрерывную цепь оргий и сексуальных извращений, нередко заканчивавшихся зверскими пытками и убийствами участниц этих вакханалий. Аристократический род и хлопоты влиятельных родственников уберегали маркиза от наказания по всей строгости закона за инкриминируемые ему содомию, богохульство и отравление, но даже такое заступничество не смогло оградить его от неоднократного и многолетнего нахождения за тюремной решеткой. В течение полувека он находился в узилище в правление королей, революционных диктаторов и пришедшей к ним на смену Первой империи. Сад сидел при Людовике XV и Людовике XVI, при Робеспьере и Наполеоне. Маркиза перевели из Бастилии в другое место заключения за десять дней до ее падения и освобождения восставшими парижанами немногих содержащихся там арестантов. И летом 1794 г. только переворот 9 термидора спас де Сада от отправки как «подозрительного» аристократа на следующий день на гильотину. Очутившись на свободе, Сад в течение нескольких лет издал несколько романов, свидетельствовавших как о незаурядном литературном даровании, так и о патологических чертах личности их автора. Одно из этих произведений, роман «Жюстина», Наполеон назвал «самой омерзительной книгой, которая может зародиться только в самом развращенном воображении». Позднее, уже в правление Наполеона, де Сад опять угодил в тюрьму, в коей и оставался до конца жизни. Напротив, в XX веке особенности идеологических баталий привели к тому, что сторонники так называемого «революционного литературного авангарда» провозгласили «божественного маркиза» борцом против буржуазного лицемерия и провозвестником грядущего сексуального освобождения, вечным бунтарем, стремящимся испытать и превзойти все возможности человека. Эта оценка стала получать все большее распространение в годы «сексуальной революции» второй половины XX столетия.

Сад «сексуализировал» идеи французских просветителей. Человек, по мнению Сада, — это ошибка природы. (В наше время мысль о человеке как ошибке эволюции выдвигал известный литератор и философ А Кестлер.) Все стремления индивида сводятся к выживанию и удовлетворению своих желаний. Вследствие этого возникает конфликт между имущими и неимущими, причем бедняки поймут рано или поздно, что все законы морали, включая и осуждение разбоя и убийства, служат богатым. Человек по своей природе — преступник. Только страхом перед наказанием можно заставить человека отказаться от удовлетворения тех его склонностей и желаний, которые нарушают интересы других людей. А такое нарушение происходит при всех его действиях, продиктованных различными стремлениями — от обеспечения себя пищей до уничтожения своих врагов. Среди этих стремлений главное место принадлежит сексуальным желаниям, которые тем более сильны, когда они являются запретным плодом. Проститутка, по разъяснению Сада, является образцом «естественного человека», восхвалявшегося просветителями. Сад прославлял вожделение и насилие, за которыми тянулся след из изуродованных трупов.

Большой вклад в развитие сексуальной версии вносят работы, написанные феминистками по истории феминистского движения. По их мнению, духовные отцы современной либеральной демократии, Гоббс и Локк, фактически обосновали идею патриархата и порабощения женщин. Согласно этой теории, политическим индивидом, который должен обладать правом на свободу и равенство, может быть только мужчина. Такой взгляд полностью воспринимали авторы американской конституции, а вслед за ними законодатели европейских стран. Борьба против «мужского насилия» породила феминизм, что разъясняется, например, в книге А. Д. Ионнисдоттир «Почему угнетены женщины» (Филадельфия, 1994) или в опубликованном в 1988 г. сочинении: B.Л. Булаф, Б. Шелтон, С. Славина «Подчиненный пол. История» и во множестве подобных работ. Еще один пример — книга Ш. Рауботом «Женское столетие. История женщин в Британии и Соединенных штатах» (Нью-Йорк, 1998). Название этой книги можно перевести и как «Женщины в XX столетии». Варианты перевода раскрывают два возможных толкования главной мысли автора: речь идет о борьбе за права женщин в двадцатом веке или о том, что это было столетие, определяющим содержанием которого являлся вопрос о правах женщин. Такая двусмысленность присуща значительной части феминистской литературы, в которой борьба за раскрепощение женщин трактуется как часть сексуальной революции.

Утробный период развития новой версии происходил под прямым воздействием сексуальной революции. Он выразился в широком внедрении вопросов сексуальной психологии и патологии в исторические работы, которое продолжается в увеличившихся размерах по сей день. С ним рука об руку шло воздействие на историографию фрейдизма в его различных вариантах. Именно идеи психоанализа с их притязанием на объяснение сексуальными мотивами психической жизни индивида сыграли особенно крупную роль в подготовке сексуальной версии. Как известно, по учению Фрейда, половой инстинкт — «либидо» (лат. «страсть») является главным побудительным мотивом поступков людей. Общественные мотивы служат только фоном и формой проявления этих неосознанных побуждений, на которые накладывают отпечаток потрясения и травмы, пережитые человеком, особенно в детстве и юношеском возрасте.

(Причем, по мнению части сторонников психоанализа, не обязательно реальных, а лишь принимаемых подсознанием индивида за таковые.) Очень читаемый английский историк П. Гей писал в книге «Фрейд и историки» (Оксфорд, 1985), что ученые «околдованы суевериями, унаследованными от ранних стадий своего развития и политики, только удовлетворяют свои детские фантазии, когда возбуждают их у других». Психоаналитический подход широко применялся при написании биографий известных исторических деятелей: Лютера, Ивана Грозного, Кромвеля, Робеспьера, Наполеона, Рузвельта, Ганди, Гитлера и многих других.

Большинству западных и дореволюционных российских историков было свойственно «персонифицировать» историю, выводя ее ход из личных качеств и мотивов поведения власть имущих. «Персонификация» истории подготовляла ее сексуализацию. Особую роль здесь играло внимание к личной жизни монархов и высших государственных сановников. Нередко выявлялось, что их моральный облик, запечатленный в массовом сознании, имел мало общего с действительностью, а был следствием стараний пропагандисткой машины, средств массовой информации, а в историческом прошлом — школы, церковных проповедей и пр. В биографиях многих исторических персонажей можно было отметить патологические черты их натуры: крайней жестокости, подозрительности, лицемерия, — не имевших, казалось, причин в действительности, которые вместе с тем, однако, давали полный простор для их воздействия на ход событий. Эти патологические проявления, по мнению историков, испытавших влияние фрейдизма, имели сексуальные корни. В поведении исторических персонажей были нередкостью и прямые проявления сексуальной патологии, например, сатириазиса и нимфомании (ненасытного, горячечного влечения к лицам противоположного пола), а также считавшихся противоестественными отклонений — гомосексуализма, лесбиянства и пр. Повышенное внимание к историческим эпизодам, в которых важное — притом преувеличивавшееся историками — значение занимали разные виды половой патологии, являлись огромным резервуаром фактов для сексуальной версии истории.

За прошедшие десятилетия в мире издано множество работ с названием «Секс в истории» или близких ему по смыслу. Например, Р. Таннахил «Секс в истории» (Скарборо Хауз, 1992), Р. Гордон «Тревожный секс в истории» (Бритиш букс, 1995). Это тему изучают по странам и различным историческим периодам, как это делается, например, в книге Т. Хитчкока «Английская сексуальность 1700–1800» (Лондон, 1997).

В разные периоды истории в разных странах предпринимались попытки регулирования, иногда детального и мелочного, сексуальной жизни путем установления обычаев и норм юридического и морального характера. В древнееврейской мишне (части талмуда) в отношении половой жизни мужа и жены предписывалось вести ее «ежедневно для не занятых трудом, дважды в неделю для работников и раз в неделю для погонщиков ослов». За несоблюдение таких норм и правил устанавливались различные наказания. Подобные законы во многих случаях накладывали отпечаток на всю общественную жизнь, даже на исторические судьбы народа. И достаточно было представить, что такое законодательство было результатом влияния самой сексуальной сферы, чтобы сделать крупный шаг в направлении сексуальной версии истории.

Делались попытки применить психоаналитический подход не только к биографиям исторических персонажей и таким путем показать воздействие фрейдистских «комплексов» на историю, но и изображать отношения между крупными общественными группами и государствами как проявление тех же комплексов (например, борьбу между восставшими американскими колониями Англии и метрополией как выражение «комплекса Эдипа» — стремления сына убить отца, чтобы жениться на матери). Психоаналитическую методику широко применяли феминистки при написании истории своего движения, а вслед за ними — поборники прав «сексуальных меньшинств».

В современной психиатрии имеются различные школы, связывающие едва ли не все поступки индивида с сексуальными «импульсами». К их воздействию нередко относят роль, которую играли королевские фаворитки и фавориты в принятии правительственных решений, жажду самовозвеличивания у монархов, проявляющуюся в стремлении к завоеваниям, тщеславие придворных, находящее выражение в интригах и заговорах, честолюбие министров, побуждающее их ради укрепления своей власти пускаться в различные политические авантюры. Еще более явственно проявляет себя «импульс», по мнению этих ученых, в развитии духовной сферы, в философии, литературе, искусстве. Подробное фактологическое изложение под таким углом зрения различных сфер исторического процесса, даже если при этом не делается прямых ссылок на сексуальную первопричину, вполне может включаться в сексуальную версию всемирной истории. Особенно значение сексуального фактора прослеживается при изложении роли психических заболеваний монархов и других политических деятелей. Профессор Вирджинского университета Э. Миделфорт в своей новейшей, недавно опубликованной работе «Сумасшедшие германские князья в эпоху Ренессанса», занимается проблемами секса и безумия правителей на материалах немецкой истории XVI века. Историк К. Кон в вышедшем в 1997 г. исследовании «Женщины на улицах. Очерки по истории секса и власти в Италии эпохи Ренессанса» на материалах того же времени, что и Миделфорт, стремится показать, что менявшиеся сексуальные обычаи изменяли социальное положение женщин по сравнению с поздним средневековьем (кстати, в худшую, а не лучшую сторону, как полагал в прошлом веке знаменитый исследователь Возрождения немецкий ученый Я. Бурхардт).

В отличие от других новых подходов к истории (структуралистского, неопозитивистского и пр.), психоаналитическая интерпретация общественных явлений, хотя она встретила резкую критику со стороны многих ученых, стала фактом массового сознания в США и Западной Европе. Большую роль в утверждении этих новых путей исторических исследований сыграл трехтомный труд французского лингвиста М. Фуко «История сексуальности», написанный еще в 70-е годы, но ставший доступным широкому кругу читателей после выхода его в английском переводе в США в 1988 г.

Сторонники новой исторической тематики ставят себе в заслугу «откровенность» в словесном описании своих сюжетов, к которому еще в XVI веке призывал известный итальянский поэт Пиетро Арентино. Правда, авторы серьезных трудов, претендующих на академичность, обычно избегают использовать ненормативную лексику, но сама проблематика их работ, настойчиво проталкиваемых в историческую науку, обогащает ее тематику как раз за счет сюжетов, которые предполагалось подобающим обсуждать только на страницах специальных медицинских изданий. Создаются истории различных видов отклонений, рассмотрение которых прежде считалось приличествуемым лишь в курсах гинекологии, урологии и сексуальной патологии. У читателя возникал вопрос, как относятся эти проблемы к сфере историографии.

Неприемлемость сексуальной версии для сторонников других направлений философско-исторической мысли во многом связана со стремлением ее сторонников, правда, обычно не афишируя это, выводить из сферы сексуальности происхождение и функционирование религии. Один из сторонников сексуальной версии, У. Рейч, писал, что «религиозные чувства являются следствием заторможенной сексуальности». Принимая во внимание роль религии в общественной жизни на протяжении многих столетий, подобный тезис соприкасается с основным положением сексуальной версии.

Формирование новой версии истории во многом происходило из стремления изложить разные стороны процесса развития общества с точки зрения интересов различных движений — феминистов, сторонников «сексуальной революции», идеологов различных «сексуальных меньшинств». Каждое из этих движений стремится создать работы по истории собственной группы и излагать исторические события под углом зрения интересов этой группы. Такие работы вызывали отклики и полемические труды приверженцев других взглядов. В результате возникла обширная литература, насчитывающая десятки и сотни тысяч названий книг и статей на многих языках. Немало среди них серьезных исследований, привлекающих обширный материал первоисточников.

Появляются произведения, посвященные истории восприятия людьми отдельных частей человеческого тела, входящих в эротическую зону. Исследовательница из Стенфордского университета Мэрилин Яром в книге об истории груди (Нью-Йорк, 1997) приходит к выводу что женская грудь в разные эпохи играла разную роль. В истории Европы в течение определенных периодов утвердилась концепция груди, «которая изменила то, как ее видели и изображали». В Древней Греции обожествление груди почти повсеместно заменил культ фаллоса. В легенде об амазонках (само слово «амазонка» обозначает «без груди») рассказывается, что они ампутировали себе левую грудь, чтобы удобнее было натягивать лук. Одна грудь использовалась «для кормления новорожденных девочек, другая — для применения силы против мужчин». Младенцев же мужского пола попросту приканчивали. В средневековом искусстве фигуры мужчин и женщин можно было с трудом отличить друг от друга. Напротив, в эпоху Возрождения грудь стала синонимом духовного насыщения. Материнское молоко сравнивали с кровью, которая текла из груди распятого Христа. Возникло эротическое восприятие. Агнессу Сорель, любовницу французского короля Карла VII, изображали, подобно Богородице, с одной обнаженной грудью. Поэты слагали стихи, воспевавшие женскую грудь. По мнению М. Яром, грудь все более политизировалась. Шли споры о том, допустимо ли, чтобы мать не кормила грудью своего ребенка, а нанимала для этого кормилицу. Руссо полагал, что кормление материнским молоком привязывает женщину более тесно к ее ребенку, а отца — к нахождению в кругу семьи, а это способствует очищению общества от пороков. В годы Французской революции грудь сделалась эмблемой свободы, равенства и братства.

В круг такой исторической литературы вовлекаются в сознании читателей и книги, написанные, возможно, с иными целями, например, сравнительные истории религий. В 1985 г. в издательстве Калифорнийского университета вышла монография Е. С. Кеулс «Правление фаллоса. Сексуальная политика в древних Афинах». Последняя по времени книга широко известного ориенталиста, специалиста по истории восточной философии, религии, музыки и искусства Алена Данилу озаглавлена «Фаллос. Священный символ творческой силы мужчины». Книга повествует о религиозных истоках эротического искусства, о выражении мужского начала в религиозных традициях Запада и Востока. Восторженно оценивая этот труд Данилу, лондонская газета «Таймс» писала, что «неизмеримым является наш долг его учености и гуманизму». Сотрудник Стенфордского университета Г. Ейлберг Шварц опубликовал в 1995 г. в университетском издательстве монографию «Фаллос бога и другие проблемы мужского монотеизма». В ней с использованием фрейдистского подхода рассматриваются последствия того, что библейское единобожие было мужским монотеизмом, а бог — мужчиной. Автор стремится доказать существование подспудной напряженности в отношениях между Богом и мужчиной, изучает вопрос, как повреждение мужских гениталий могло повлиять на жизнь библейского патриарха Иакова и Моисея.

От изложения истории отдельных сексуальных тем был недолгим переход к попыткам выявить их политическое и идеологическое значение. Таковы работы по истории порнографии в эволюции общественной мысли, духовном развитии человечества. В Пенсильванском университете состоялся семинар по этой тематике. Прочитанные там доклады опубликованы в сборнике «Изобретение порнографии. Непристойность и происхождение современного мира. 1500–1800» (Кембридж, Массачусетс, 1993). Редактор этого издания Линн Хэнт пишет, что порнография — это больше, чем скабрезные рассказы и рисунки, что она являлась формой религиозной и политической оппозиции, изучение которой способно пролить свет на историю общества. П. Финдлер из Калифорнийского университета доказывает, что порнография гуманистов находилась на стыке чувственности, науки и политики, что это была секретная культура, противостоящая господствующей морали и церковной ортодоксии.

До последних нескольких столетий использование написанного, нарисованного или напечатанного текста было ограничено кругом социальной элиты. В библиотеке императора Тиберия эротические свитки стояли рядом с текстами великих философов и ученых. Делаются попытки представить порнографию в виде «тайного учения», как в изданной в 1998 г. книге Р. Шэттака «Запретное знание. От Прометея до порнографии». В эпоху Возрождения порнография была явлением, не выходящим за рамки высших классов. Поэтому она могла существовать, не подвергаясь систематическим гонениям. Даже из ватиканского Индекса запрещенных книг были исключены «изящно написанные» античные работы фривольного содержания. Соблюдать такую терпимость оказалось для властей значительно более сложным, когда в результате развития книгопечатания «неприличные» тексты стали доступны более широкому слою населения. Порнография — это название, данное особой зоне во время борьбы за утверждение принципа выборности народом правительства. Только при распространении книгопечатания и интереса среднего класса к сексуально соблазняющим материалам, эротическим изображениям и рисункам они становятся порнографией. В политической сатире постоянно фигурировала сексуальная тематика, связанная с политическими вопросами (мужской половой орган как символ агрессивности или бессилия королевского скипетра). В порнографических памфлетах нападали на власть монарха, объявляли тиранию и мятеж синонимами распутства и дебоширства. Половая распущенность приравнивалась к политической испорченности и коррупции, «искусственные» сексуальные запреты — к нападению на природу человека. Дебаты о порнографии — это вопрос о свободе слова, являющейся первым условием демократии. Развитие порнографии как жанра происходило в рамках перехода Европы от традиционного аграрного общества к современному индустриальному, главными проявлениями которого были Ренессанс, научная революция, Просвещение, Французская революция. Процесс, который способствовал и, в конечном счете, привел к утверждению демократии. (Рецензенты, высоко оценивая сей новаторский характер «изобретения порнографии», упрекали авторов только за то, что они игнорировали темную сторону порнографии, разжигания ею животных инстинктов, которые у знати маскировались под изысканную галантность.) Авторы сборника считают далеко не случайным, что среди лидеров Французской революции, провозгласившей своей целью привести законы гражданского общества в соответствие с человеческой природой, находилось много порнографов. К ним, наряду с маркизом де Садом, они относят Мирабо и Сен-Жюста. Революция объявляется поворотным пунктом в развитии порнографии. Отпала цензура по политическим и религиозным мотивам, сохранились ограничения, порождаемые заботами о поддержании пристойности в изображении адюльтера, содомии, гомосексуализма, лесбиянства и прочего. Газета «Нью-Йорк Таймс» добавляла, что решать задачу разрешения или запрещения не является обязанностью историков нового времени, которые воссоздали картину развития порнографии. Предметом особого внимания стала роль порнографии в культурном развитии, которая, например, рассматривается в книге У. Кендрика «Секретный музей. Порнография в культуре нового времени» (Беркли, Калифорния, 1996).

С самого начала порнография была и остается по сей день — так уверяет часть историков — чем-то большим, чем просто секс. Она являлась средством борьбы за беспрепятственное выражение и циркуляцию идей. Автор аннотированной и комментированной библиографии по истории и теории порнографии, М. Везерфилд, пытается проследить идейную борьбу вокруг этой тематики, которая велась на протяжении столетий. Ныне сексуальные меньшинства высоко оценивают роль порнографии в половом воспитании. Часть феминисток, напротив, обнаруживают в порнографии лишь проявление мужского господства. Исследователи находят материалистическую философию в пыльных фолиантах XVIII века. А литературные критики брезгливо копаются в текстах маркиза де Сада. Во всех объяснениях роли порнографии доказывается, что это непосредственно связанное с сексом явление является одним из важнейших факторов исторического процесса.

От выдвижения на передний план значения сексуальности в истории был всего один шаг до утверждения о сексуальной подоплеке всего исторического процесса в целом, которое, собственно, и составляет исходный пункт и основу сексуальной версии всемирной истории. Во многих книгах прямо не выдвигается такое утверждение, но читатель подводится к мысли о том, что сексуальная сфера, охватывающая всех людей, составляет основу всего хода исторического развития. Так, в труде англичанки Ф. Пиит-Кетли «Литературный спутник по сексу» навязывается мысль, что изучение человека в истории следует начинать с исследования его паха как отправной точки политики, войн, религии, развития философии, науки и искусства. У идеологов некоторых «сексуальных меньшинств» при этом склонность к сексуализации истории перерастает в попытки ее гомосексуализации. Рупор гомосексуалистов — один из их ведущих журналов «Новости гомосексуальной общины» — еще в феврале 1987 г. напечатал манифест экстремистского идеолога «общины» М. Свифта, предлагавшего, между прочим, отдавать под суд и изолировать мужчин гетеросексуальной ориентации. В этой программе действий особо подчеркивалось: «Мы должны переписать историю, заполненную и униженную гетеросексуальными ложью и искажением фактов. Мы должны показать воочию гомосексуальность наших великих вождей и мыслителей, которые создали этот мир». (Достаточно заменить «гомосексуалисты» на «арийцы», в «гетеросексуалисты» — на «либералы» или «евреи», чтобы получилась цитата из гитлеровской «Майн кампф».) Будто бы раскопали, что до женитьбы Авраам Линкольн три года жил в однополом браке с каким-то мужчиной. Но о том, как это повлияло на его политику накануне и в годы гражданской войны, на освобождение рабов, разъяснения пока не последовало.

Большое место при этом уделяется, как уже отмечалось выше, библейским сюжетам. Они при этом получают трактовку, часто весьма далекую от того, что можно прочитать в самом источнике. Позиция раннего христианства в отношении секса и, особенно, различных «сексуальных ориентаций» служит предметом многих специальных исследований.

В Евангелии от Иоанна рассказывается, что, когда книжники и фарисеи привели к Христу женщину, взятую в прелюбодеянии, он сказал им: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». А когда обвинители, обличаемые совестью, разошлись, Иисус сказал женщине: «Женщина! Где твои обвинители? Никто не осудил тебя?., и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши» (От Иоанна, 8, 3—11).

В послании апостола Павла к римлянам говорится о людях, которые не заботились иметь Бога в сердце. «Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественные употребления противоестественным. Подобно и мужчины, оставивши естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение». (1, 26–27). Эти эпизоды, традиционно понимавшиеся как демонстрирующие прощение Иисусом грешников и осуждение «непотребства», подвергаются различным перетолкованиям. Сторонники новых сексуальных союзов прямо объявляют со ссылками на мнение авторитетных специалистов, что фрагмент из Евангелия от Иоанна является позднейшей вставкой в первоначальный текст, сделанной, возможно, в V в., через четыреста лет после написания этого произведения. Такой вывод основан на том, что в более ранних списках Нового завета этот отрывок отсутствует. Но, с другой стороны, на него ссылаются христианские авторы II–IV веков. Может, он существовал в первоначальном тексте, а потом был изъят во избежание нежелательных толкований и восстановлен лишь в V столетии. Что же касается отрывка из послания апостола Павла к римлянам, а также подобных мест из Ветхого завета, то в них осуждается криминальная сексуальность — гомосексуальные изнасилования, однополая проституция в храмах, групповые оргии и осквернение мальчиков. В подавляющем большинстве или во всех этих местах Библии речь не идет о гомосексуализме или лесбиянстве между добровольно соглашавшимися на связь взрослыми лицами или даже членами однополых браков. Книги У. Л. Кантримен «Непристойность, секс и вероучение. Сексуальная этика в Новом завете и ее значение для современности» (Филадельфия, 1983) и Р. Стродж «Новый завет и гомосексуализм. Контекст и основание для современных дебатов» (Филадельфия, 1983) выясняют значение этой тематики.

Позиция раннего христианства в отношении гомосексуализма стала предметом оживленной дискуссии в США и ряде западноевропейских и латиноамериканских стран в связи с публикацией трудов известного американского историка Д. Босвела «Христианство, общественная терпимость и гомосексуализм» (Чикаго юниверсити пресс, 1980), «Однополые браки в Европе до нового времени» (Нью-Йорк, 1994) и ряде статей. В этих трудах утверждается, что до XIII века церковь снисходительно относилась к брачным союзам между лицами одного пола, приводятся примеры брачных церемоний, которыми оформлялись такие союзы. Ни библия, ни труды отцов церкви, ни историческая традиция не содержат серьезных возражений против однополых браков, возражения и нетерпимость возникли только, начиная с середины этого столетия. Одни критики объявили эти книги переворотом в науке, другие объявляли Босвела апологетом католицизма, склонным игнорировать, что история христианства — это история геноцида гомосексуальной общины. Католические издания, наоборот, обвиняли автора в искажении фактов, в неправильном переводе средневековых терминов, в том, что он принимает местные обычаи за обряд венчания, а «братство во Христе» за вступление в брак Этой тематике посвящена книга Р.Ж. Пейер «Секс, кающиеся грешники и формирование сексуального кодекса в 500-1150 гг.» (Торонто юниверсити пресс, 1984), новейшее исследование Ф. Рейхольдс «Брак в Западной церкви. Христианизация брака во время отцов церкви и раннего средневековья» (Лейден, 1994) и другие. Б. Д. Брутен в монографии «Любовь между женщинами. Христианские подходы к женской гомосексуальности» (Чикаго юниверсити пресс, 1990) доказывает, что античность и раннее средневековье были знакомы с понятием гомосексуальности. М. Джордан в исследовании «Изобретение содомии» (Чикаго юниверсити пресс, 1997) прослеживает трактовку этого понятия в разные периоды. Более частные вопросы той же темы рассматриваются во многих статьях, например, в работе того же Д. Босвела «Данте и содомия», опубликованной в одном из сборников, посвященных жизни и творчеству великого итальянского поэта, — «Данте стадис» (112,1994). Выискиваются известные исторические персонажи, монархи и католические святые, которые были гомосексуалистами или которых можно заподозрить в этом, — святой Ансельм (XI век) и святой Аелред (ХII век), английские короли — знаменитый Ричард Львиное сердце и Эдуард И (соответственно XII и XIV столетия) и стремятся выявить, как это Повлияло на их поведение и судьбу. Делаются попытки определить, как приверженность неузаконенным формам связям сказывалась на жизни отдельного человека. Эту тему затрагивает исследование К. Браун «Недостойные действия. Жизнь монахини лесбиянки в Италии эпохи Ренессанса» (Оксфорд юниверсити пресс, 1986), сборник статей под редакцией М. Кехо «Исторические, литературные и эротические аспекты лесбиянства» (Хартингтон Парк, 1986). На эту тему читаются курсы лекций в университетах, специальные лесбиянские издательства выпускают обзоры истории своего сексуального направления, начиная с библейских эпизодов и репрессивного законодательства византийского императора Юстиниана (VI в.) и кончая современными дебатами вокруг юридического признания однополых браков между женщинами. Появляются и работы по истории лесбиянства в различных странах и даже отдельных городах — в Англии, Венесуэле, Бостоне и т. д.

В прошлом, начиная с древности, ищут эпизоды, могущие служить или будто бы могущие служить примером того, как гомосексуальная ориентация являлась причиной важных исторических событий. В IV в. до н. э. государственные деятели и полководцы города Фивы Пелопид и Эпаминонд ввели новое построение фаланги тяжеловооруженных воинов-гоплитов и нанесли доминировавшей в то время в Греции Спарте два сокрушительных поражения при Левктрах (371 г.) и Матинее (362 г.). Гегемония в Греции перешла к Фивам. Победа была достигнута благодаря «косому клину»: один из флангов, усиленный лучшими воинами, выдвигался вперед и рассекал неприятельскую фалангу, приводя ее в полное расстройство. «Клином» был, как рассказывает Плутарх, так называемый «священный отряд», состоящий из 150 пар воинов, своей стойкостью и героизмом обеспечивавший победу. Их и считают некоторые историки гомосексуализма однополыми супружескими парами. Гомосексуальная ориентация, считают эти историки, вообще сплачивала воинов в бою, поскольку он происходил на глазах у их любимых. Продолжают ту же тему и на материале средневековья. Д. Уикс еще в 1980 г. популяризировал в английском журнале «Хистори тудей» некоторые из сделанных открытий. Его статья называется «Во время оно. Когда рыцари были гомосексуалистами».

Наряду с исследованием отдельных проблем создаются и общие работы по истории «нетрадиционной» сексуальности, например, сборник «Скрытые от истории. Гомосексуальные христианские движения» (Лондон, 1982), Д. Ф. Гринберг «Создание гомосексуализма» (Чикаго юниверсити пресс, 1988) или двухтомный сборник под редакцией У. Лейленд «Корни гомосексуализма. Антология гомосексуальной истории, секса, политики и культуры» (Гей саншайн пресс, 1993, 1996). По сообщениям печати американские ученые в начале 1998 г. открыли ген, определяющий гомосексуальную ориентацию. Не вызывает ли он и склонность к гомосексуализации истории?

В связи с вопросом о позиции раннего христианства исследователи истории секса уделяют много внимания роли половых извращений в императорском Риме (император Тиберий) и в Византии (императрица Феодора), тайному эротизму средневековья и эпохи Возрождения, к похабности в век Просвещения и, конечно, подходам к сексуальной революции нового и новейшего времени. Д. Хейдентри в книге «Что за дикий экстаз» (Нью-Йорк, 1997), правда, насчитывает в XX столетии не одну, а целых три сексуальных революции, последняя из которых началась в 60-е годы и продолжается по сей день. Ее успех или неудача определяются тем, насколько она освободила женщину от тысячелетнего угнетения. В работах типа опубликованного в 1991 г. труда Л. Б. Рубин «Эротические войны. Что случилось с сексуальной революцией» исследуются психические особенности представителей разных поколений, живших и живущих в условиях сексуальной революции. В этих работах рассматриваются и аргументы «врагов Эроса», утверждающих, что сексуальная революция разрушает брак, семейные связи, национальные традиции и т. п., возражения, которые прежде выдвигались против социальной революции. Эти дискуссии сопровождаются изучением проблемы «СПИД в истории», анализом социальных и психологических последствий «чумы XX века», которую многие склонны считать детищем сексуальной революции.

Среди потока книг на тему секса в истории есть и книги по таким темам, как роль беспорядочных половых связей, например, работа Н. Уолф «Промискуитет. Тайная война за женственность» (Нью-Йорк, 1997) и К Ройфи «Последняя ночь в раю. Секс и мораль в конце века». Философы и филологи изучают влияние мужского и женского эротизма на общественное сознание. Об этом можно прочесть в работах Б.К Седжвик «Тенденции» (Дэрем, Северная Каролина, 1993), Б.Т. Касл «Привидение лесбиянки. Женский гомосексуализм в культуре нового времени» (Нью-Йорк, 1993). В 1997 г. издано специальное исследование Г. Бракне «Содом».

Последние годы отмечены увеличением числа периодических изданий, посвященных этим вопросам, — «Журнал сексуальных исследований», «Журнал гомосексуализма» и другие. Многие из них печатают статьи по историческим вопросам. «Журнал сексуальной истории», выходящий с 1990 г., заполнен материалами на темы: секс в истории Европы в XII веке, содомия и онанизм в XVII столетии, секс, политика и общественный порядок во Франции в XVIII в., гомосексуализм в датской армии в XIX в., однополая любовь у женщин от средних веков до эпохи СПИДа; много статей публикуется по сексуальной истории США. Наряду с периодикой публикуются серии научных монографий, вроде серии исторических работ по сексу Чикагского университета (за 1993–1997 годы вышло десять томов). Работы по историко-сексуальной тематике публикуются и в западноевропейских странах, например, исследование Р. Трамбэка «Секс и половая революция. Гетеросексуальность и представители третьего пола в эпоху Просвещения» (Лондон, 1998). Появляются уже и работы, в которых рассматривается история изучения проблем секса. Таких, как книга В. Л. Балоф «Наука в спальне. История сексуальных исследований» (Нью-Йорк, 1994), которые, по мнению автора, начиная с XIX века, вели борьбу против негативного отношения к сексу в культуре западного христианства.

Нужно добавить, что, следуя модной теории мультикультуризма, отдельные социальные и этнические группы, включая и сексуальные, наряду с выяснением значения «сексуальных меньшинств» стараются создать не только историю своей группы, но и с ее позиций историю страны в целом. Недавно еще преобладали работы, вроде монографии известного шекспироведа и историка А.Л. Роуза «Гомосексуалист в истории» (Лондон, 1977), повествующей об отношении общества к этому «меньшинству» и его отражении в литературе и искусстве, или исследования уже упоминавшегося В.Л. Балофа «Сексуальные изменения в истории» (Лондон, 1976). Выпущено и много документальных сборников по истории гомосексуализма в разных странах. Теперь же ставится другой акцент: Д.Х. Кэтц в «Гомосексуальной истории США» и в «Изобретении гетеросексуальности» (Нью-Йорк, 1995) занимается историей воздействия взаимоотношений между группами различной «сексуальной ориентации» на историю американского общества. В стремлении подвести сексуальную базу под политические и идеологические отношения между людьми одна из проповедниц этого «пансексизма» озаглавила свою новейшую книгу «Сексуальное положение Союза» (Нью-Йорк, 1997), перефразируя название ежегодного послания Президента США Конгрессу «О положении Союза» (подразумевается страна, являющаяся союзом, федерацией штатов).

Р. Трекслер предпринял в своей книге «Секс и завоевание. Половое насилие, политический порядок и завоевание Америки» (Корнелл юниверсити пресс, 1996) попытку проследить, каким образом сексуальные отношения являются причиной таких важнейших исторических событий, вроде завоевания европейцами Западного полушария. Он старается доказать, что половое насилие мужчин над женщинами и особенно мужчин над мужчинами ставило целью установление отношений господства и подчинения. Связь между половым насилием и образованием государств Трекслер стремится продемонстрировать на примере истории стран Средиземноморья, начиная от древнегреческих полисов и до кордовского халифата в средневековой Испании. Роль сексуального насилия особенно ясно прослеживается в истории завоевания испанцами империй ацтеков, и инков, что подчеркивает роль гомосексуальных отношений в развитии общества.

Однако провозгласить, что половые отношения в их эволюции являются основой и движущей силой изменений политических, экономических, идеологических отношений и ввести в научный оборот большой материал по сексуальным сюжетам оказалось проще, чем действительно показать секс как основу исторического развития народов и стран. Поэтому можно говорить, что процесс формирования сексуальной версии истории, несмотря на обилие работ, еще далек от завершения. Она еще не изложена в виде общепризнанных курсов истории, в которых всемирное развитие было бы увидено через призму этой версии. «Секс во всемирной истории» пока не стал темой «Всемирная история как порождение секса». Однако декларативного провозглашения исходных положений этой макротеории и настойчивой популяризации в ряде стран всей массы накопленного фактического материала оказалось достаточным для укоренения сексуальной версии всемирной истории в сознании значительной части населения.

Заключение-введение

Заключение к работе, изложенной на предшествующих страницах, может иметь смысл только как предисловие к будущим исследованиям. Воображаемым, точнее в данном случае было бы сказать, иллюзорным, это заключение является потому, что книга не содержит даже краткого освещения заявленной необъятной темы в целом, а лишь отдельных ее фрагментов, служащих примерами различных, далеко не всех, видов виртуальности. Предпочтение, отчасти ради наглядности и занимательности, было отдано примерам, где преобладала абсолютная виртуальность, а главным путем утверждения в историческом сознании и исторических трудах воображаемого мира являются носители относительной виртуальности. Мифы, базирующиеся на носителях абсолютной виртуальности, давно отнесены к сказкам, а легенды, основанные на носителях относительной виртуальности, фигурируют в виде возможных или даже единственно достоверных версий исторических событий. Без четкого определения видов виртуальности нельзя провести различимую грань между реальностью и виртуальностью. А без такого разграничения история становится невообразимой, представляя собой конгломерат реальных и воображаемых версий каждого исторического явления и процесса.

Список видов виртуальности и их подвидов очень велик, едва ли не бесконечен. К рассмотренным в книге видам можно добавить лишь упомянутые или вовсе не упомянутые в качестве особо важных:

Имидж государственных деятелей, искажающий их реальный облик.

Имидж государственного и политического строя данной страны, расходящийся с реальностью.

Виртуальность в представлениях о различных сферах экономики.

Имидж и реальность в освещении поворотных событий всемирной и национальных историй.

Исторические теории, идеологические доктрины и порождаемые ими виртуальные картины мира.

Виртуальное отражение мира в ментальности различных этнических и социальных групп.

Деятельность дипломатии, разведки, политической пропаганды в создании виртуальной картины исторических событий.

Литературная виртуальность.

Виртуальность, создаваемая так называемыми «оккультными» науками, и т. д.

Наше представление об истории — это сплав реальности и виртуальности, точнее, различных виртуальных реальностей, которые можно воспринимать как целое по отношению к действительности. Дня изучения этого соотношения потребуются после четкого осознания проблемы усилия многих ученых, специализирующихся в разных отраслях гуманитарного знания.

Примечания

1

Английские эпиграммы в переводе С. Маршака.

2

Воробьев Б.Н. «Рукопись А. П. Сулакадзева „О воздушном летании в России“ как источник историографии по воздухоплаванию». В кн.: «Труды по истории техники». Вып. 1. М., 1952, (Академия наук СССР, Отделение технических наук).

Content

Ефим Черняк
Призрачные страницы истории

Воображаемое прошлое

Вместо предисловия

Древние подделки

Античное наследие

Легендарная история Британии

Из неслучившейся ранней истории христианства

Легенда о Поджо Браччиолини

Соавторы Тита Ливия

Несовместимые жизнеописания

Жанна д'Арк

Ричард III

Папа Александр VI

Екатерина Медичи

Филипп II, король Испании

Подложные письма

Любовные самообличения

Послания из Фландрии

Измена или провокация

Кардинал Роган и Мария-Антуанетта

Лжесвидетели эпохи

Подлоги в архивах

Имитация старины

Мистификационный бум

Иллюзорные биографии Шекспира

Сомнения

Претенденты на корону

Большая расплата в маленькой комнате

«Шекспировский заговор» и другие откровения

Виртуальная реальность дьявола

Демономания

Реальность «охоты на ведьм»

Альтернативные отображения революции

Закулисные схватки

Сто лет спустя, или барон де Батц

Судьба «волчонка»

Мифология заговоров

Один из пятидесяти

Мышьяк на острове Святой Елены

Продолжение мистификационного бума

В ногу с прогрессом

Ловкость рук майора Анри

Два убийства века

Выстрел в президентской ложе

Умножающиеся подлоги

Кто убил Кеннеди?

Промахи комиссии Уоррена и домыслы новоорлеанского прокурора

Разгул фантазий

XX век: спрос и предложение

Подлоги на конвейере

Дневники Гитлера и Джека Потрошителя

Живучая ахинея

Хронология вверх дном

Буйство версий

Главный путь в виртуальность

Сексуальная всемирная история

Заключение-введение

Примечания