Лёля Графоманская

Что написано пером (сборник)

www.napisanoperom.ru

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Л. Графоманская, 2015

© ООО «Написано пером», 2015

С искренней благодарностью

Создателю – за дарованную способность видеть и слышать,

моим детям, Ульяне и Степану, – за моральную и сюжетную поддержку,

Юре Баскину – за водительство и ангельское терпение

От автора

Глубокоуважаемый и такой необходимый мне Читатель! Я понимаю, что Вы уже пролистали титул, прочли посвящение (ничего лично Вам не говорящее), рассмотрели фотографию и надеялись уже начать собственно чтение… Но позвольте занять ещё немного Вашего внимания. Ну пожалуйста, ещё немножечко!

Просто мне хотелось бы сразу честно Вам признаться: нет в этой книге ни фантастических сюжетов, ни героических типажей, ни глубокомысленных выводов. Всё здесь незамысловато, как незамысловато на первый взгляд то, что мы ежедневно видим, слышим и делаем. Ведь, в сущности, никакие историйки в человеческой жизни не новы – а новым может быть только угол зрения на конкретную ситуацию. Уверяю Вас, каждый наш день битком набит светом, радостью, любовью и чудом. Чтобы доказать Вам это, я и сварила из простых будней Концентрат Мечты и хочу угостить им Вас – подставляйте кружки!

И если после прочтения этой книги

… Вы отложите поход на рынок за мылом и верёвкой,

… с гордостью узнаете себя в персонажах рассказов…,

… потом вздохнёте с облегчением: «Не одна (или не один) я такая (такой)!»,

… потом перестанете относиться к себе слишком серьёзно (хотя бы наедине с самим собой)…

…и из ежедневной «бытовухи» попробуете соорудить маленькую интригу, спектакль, зарядив ближних своих любовью и азартом,

… ни с того, ни с сего вдруг простите кого-то за «дела давно минувших дней»,

… явственно услышите за плечом шорох крыльев Вашего Ангела-хранителя,

… перестанете пузыриться, как прокисший суп, недоверием, ложью и страхом быть отвергнутым,

то – ура! Я сочту, что угощение удалось!

Всё! Переворачивайте страницу, пожалуйста!

Гондольеро

рассказ

Венеция именно такая, какой ее ожидаешь увидеть после многочисленных фильмов, фотографий, картин и рассказов. Мосты и мостики над каналами охотно предлагали себя, узкие набережные и неожиданные улочки в два плеча шириной вдруг появлялись перед тобой, стоило лишь слегка изменить галс. Вечно зовущая часть культуры – торговля – исподтишка делала свое дело: показывала город и кормила его, заманивала вглубь, все дальше и дальше, от магазинчика к магазинчику. Вот засахаренные лепестки фиалок в развес – в корзине на витрине лежат и посверкивают (это так вкусно!), вот карнавальные маски и платья с такими кринолинами, о каких мечтают все девчонки от пяти до восьмидесяти пяти, вот текучая фантазия муранского стекла – от муравья в натуральную величину до гигантских люстр (мне предложили купить одну, но тогда мне пришлось бы выселить весь стояк в моем подъезде и прорубить все перекрытия), и, конечно, всякие дамские штучки: шкатулочки, посуда, колечки, кулончики на бархатных ленточках – глаза вразбег, сознание отключается, кидаешься с горящими очами к стойке и в упоении перебираешь эти волны, волны, волны…

…Волн много в Венеции. И они не создают ощущения ненадежности, даже если ты плывешь на гондоле (по-итальянски ударение на первый слог). Я и не представляла себе поездки в Венецию без катания на этих знаменитых плоскодонках. В конце-концов, я нормальный среднестатистический турист и тоже должна обеспечить местному населению сезонный заработок. Иначе, чем оправдаться перед ними за круглогодично-круглосуточное беспокойство от набегов искателей интересненького?

…Мы бродили-бродили, посетили Дворец Дожей, поужинали в какой-то подворотне, из каковых, собственно говоря, по большей части и состоит город, купили спагетти черного цвета (исключительно на эксклюзивные подарки, поскольку нигде в ресторанах не видели, чтоб сами итальянцы их готовили и уж тем паче ели), увековечили свою роль в истории Венеции в формате «десять на пятнадцать, глянец» и уже почти заскучали, как вдруг я увидела гондольеро и его черную, лаковую, с красными кожаными креслами, с желтым веслом, подругу. Это именно подруга, поскольку я не могу себе представить, как можно, не вынимая весла из воды, уговорить огромную, длинную просто лодку, входить в повороты шириной не больше трех метров под прямым углом, не задев при этом ни одного камушка и не шелохнув пассажиров! А подруга пойдет и не на такое… Гондольеро стоял, слегка прислоняясь плечом прямо к четырнадцатому или пятнадцатому веку, и светло встречал взглядом всех переходящих мост в его направлении. На выпуклой полосатой груди скрестил мускулистые руки и отставил ногу точно так же, как Давид у Микеланджело. Черные брюки такого покроя и так сидят – ничего лишнего ни в стиле, ни в границах – абсолютное чутье на «тютелька-в-тютельку»! Я сразу поняла, что сейчас поплыву. Договорились о цене, уселись, отчалили.

– Сеньора, какая у вас красивая дочка (bella bambina)!

– Грацие! (…Ага, ей ещенет десяти лет, а мама уже потерялась на фоне…).

Плывем… Гондольеро рассказывает. Справа здание суда. Ой, какое заплесневелое! Сын сказал: «Теперь я понимаю, что такое страшный суд!».

Плывем… Вот дом, который продается, но никто его не хочет покупать, потому что все его прежние владельцы умерли не своей смертью. Согласна, это неприятно почти так же, как жить не своей жизнью… Сворачиваем в интимные и очень узкие каналы, подруга не сопротивляется гондольеро. С ним она на все согласна. Оборачиваюсь и фотографирую нашего парня. Хотела бы я видеть выражение собственного лица в этот миг…

– Синьора, вы откуда приехали?

– Из России.

– А из какого города? (Ого! Недюжинные знания географии, раз Россия не сливается в его представлении в единый еловый бор с воткнутым в поляну Кремлем).

– Москва!

– О! Я хочу поехать в Москву! Может быть, поеду скоро…

– Может быть или уже точно решили?

Кивает с готовностью, мелко-мелко, по-детски, а в глазах такая надежда: ну, пригласи!!! (Да, пригласи… А что скажет мама? Одного уже приглашала… Правда, он не умел править гондолой и петь венецианские песни. Отворачиваюсь и стараюсь сделать это грациозно). Плывем…

Слева дом Казановы. Оборачиваюсь (грациозно, конечно) с вопросом:

– А сегодня в Венеции еще остались Джакомо Казановы?

– Si, – и стукнул себя в грудь кулаком, рассмеялся радостно и чисто, абсолютно просто и без всякого кокетства.

– О-ля-ля!!! (игривый взгляд). Видимо, чересчур игривый, потому что вся моя семья хором спросила:

– О чём это вы говорите?!

– Это наша с ним тайна! – очень смело и, пожалуй, даже дерзко ответила я под прицелом маминых глаз.

Мама делится на два существа: Практическое и Теоретическое. Первое было вселено в маму при рождении и приковано к ней, как Прометей к скале. Это Практическое существо несет в себе древнее знание о спасении души от первородного и благоприобретенного грехов. А раз несет, то и постоянно находится под его неусыпностью. Теоретическое же существо говорит ей, что времена нынче не те, что мать должна понять незамужнюю дочь, не успевшую еще сбросить лепестки и выкинуть, как белый флаг капитуляции, сухую коробочку с семенами. К тому же ситуация такая романтичная…

– Мам, ты что на меня так смотришь?

– Никак я не смотрю, ничего предосудительного не думаю.

А я ведь не спрашивала про думы! Перевожу: «Клюнула на молодого мужичка. А что, я ее понимаю… Но здесь – я, так что ничего плохого не случится».

…Вдалеке показалась вода Большого Канала, еще метров тридцать, и мы выйдем из сладкой теснины стен, из рядов белья на веревках прямо над водой, из заоконных звуков телевизоров венецианцев, спрятавшихся от бесконечных туристов за средневековые ставни… Гондольеро запел. Негромко, но правильно и с чувством. Я не все слова поняла, но уловила главную мысль: Венеция может всегда рассчитывать на вечную красоту и любовь своих граждан.

Ну вот, доплыли, гондола вошла между шестами причала, и гондольеро подает руку моим маме и дочери, помогая выбраться из лодки. А я сижу в красном кресле и вежливо требую его сесть рядом для фотографии. А чтоб уж совсем все правильно было, подаю ему шляпу с синей лентой – непременный атрибут гондольеро – и прошу надеть ее. Он садится рядом и… скромно складывает руки на груди, стараясь не задеть меня плечом. Надеюсь, не как чумную крысу… Ну уж фигушки! Иди сюда, герой труда! Я обнимаю его за шею и говорю (шептать нет необходимости, все равно никто из моих почти ничего не понимает по-итальянски):

– Как будто влюбленные!

– Влюбленные, – радостным эхом с готовностью повторяет ровно с той интонацией, что и я, и смеется по-детски открыто и недвусмысленно. Обнимает за плечи, но очень осторожно, уважительно, ровно настолько, чтоб получился хороший кадр. Умеет… Молодец.

Сын делает два снимка на мой телефон – фотоаппарат, как назло, умер пять минут назад.

– Ну, влюбленные – это влюбленные, а деньги – это деньги! – шучу я (на чистом итальянском языке) и плачу за лодочку, светлый взгляд, учтивые речи и тонкое понимание того, кто чего ищет.

Вот мы опять бредем по Венеции… Уже совсем темно, магазины закрыты, ставни ревниво оберегают внутреннюю жизнь города от внешней, а все дома и улицы как будто говорят: «Все, все, пора уходить, на сегодня все интересное закончилось. Приходите утром, а лучше не приходите вовсе, устали мы от вас». Мы все устали тоже, молчим, каждый думает о своем… Ага! Держи карман шире – «о своем»! Каждый, как выяснилось, думал о моем!

Сын вдруг:

– А ведь гондольеро – хороший муж: работает на свежем воздухе, сильный физически, да и зашибает немало!

– Да, молодой, красивый, целый день дома не бывает, говорит на чужом языке, так что любые его слова – просто музыка! Да еще и песни поет, – это уже я.

– Да! А вечером приходит домой и требует подать ему ужин! – Практическая часть мамы.

– Ну и пусть требует! Он наработался, принес домой деньги, имеет право… Зато это – нормальный здоровый мужчина, который занимается нормальной мужской работой, и свои мускулы накачал не в тренажерном зале…

…Спор повис – наверное, я слишком страстно произнесла последние фразы, и семья не выдержала накала.

Когда мы уезжали из Венеции по ночной дороге, я почему-то плакала. Хорошо, что в машине темно, до отеля – сорок километров, и слезы успели испариться до света. Зачем мне лишние вопросы?

Вопросы все же были. Когда легли спать, дочка подползла ко мне поближе под простынкой и, прижавшись, тихо-тихо спросила без предисловий:

– Мам, а как ты думаешь, сколько ему лет?

– Ну, где-то тридцать-тридцать пять…

– Хорошо…, – и, отодвинувшись, накрылась поплотнее.

А когда на следующий день мама не сразу нашла меня в море среди купающихся граждан, она полусказала-полуспросила:

– А я уж думала, не уплыла ли ты к своему гондольеро…

…Все правильно, значит, мне не показалось.

Предновогодний роман

Письмо подруге по электронной почте

Имена, фамилии, да и сами действующие лица – вымышлены. Всякое сходство – не намеренно и случайно.

1

Роман

В последнюю неделю декабря так кстати выпал снег! Он утвердил гипотезу о том, что скоро Новогодний праздник, ведь в наш прагматичный век одним только витринам сердце не верит!

Снег выпал, все встало на свои места, и я твердо решила, что невзирая ни на что, я весело и счастливо проведу праздничные дни! Я объявила все мелким и несущественным, я залила в генератор счастья самое хорошее топливо – веру в то, что все, что ни делается, – к лучшему. Все у меня складывалось, как нужно: клиенты вовремя платили, документы вовремя регистрировались, а генератор счастья гудел ровно и без перебоев.

Двадцать девятого декабря мне позвонила моя подруженция Адамова и с выпученными глазами проорала в телефон, что она с дочерью сегодня уезжает к сестре в Петрозаводск, а видеокассету про поездку в Египет забыла у меня!!! «Как жить?!! Что делать?!!».

Я сказала: «Не журись, родная, я тебе привезу ее на вокзал! В восемнадцать тридцать на платформе! Говори номер поезда и вагона!».

Сказано – сделано. Я беру в сумку кассету, под мышку – пузырь с шампанским, пластиковые стаканы – на горлышко, в карман – конфеты, на голову надеваю парик из блестящей мишуры и во всем этом великолепии выхожу на перрон Казанского вокзала.

Все-таки я люблю наш народ! Даже больше, чем Михаил Задорнов. Иностранцы просто вежливо улыбались бы, а наши гоготали, не скрываясь, показывали пальцем, поздравляли «с Наступающим» и просились в долю на шампанское. Ну что за милые люди! Снегурочкой называли, с собой поехать звали… Но пришли девочки Адамовы, и электорат отвалил (поняли, что нас и так трое).

Мы культурно погрузили чемоданы в поезд и совершенно некультурно нахрюкались шампусика прямо на перроне. Потом поезд ушел, а счастливое выражение лица как бы законсервировалось (Спиртное – идеальный консервант выражений лиц).

Вот в этом выражении лица я и дошла до метро и заняла место в вагоне… Я сидела и смотрела в себя, потому что внутри у меня искрилось и переливалось нечто чудесное, я любила всех на свете (даже жену моего бывшего мужа!), я уже погрузилась в поток русского общественного предпраздничного бессознания, как вдруг…

Я почувствовала на себе взгляд. Нет, не просто взгляд – меня Увидели. Это было точно, как шпажка в бутерброд-канапе, как лазер в роговицу, как алка-зельцер в абстинентный синдром на заре! Я сразу вынырнула из глубин иррационального и подняла глаза (Лучше бы я этого не делала!!!..). Напротив сидел Он…

Он настолько был моим, что я даже не могу точно сказать, как Он выглядел. Я увидела только глаза и сразу протрезвела. Помню только, что в руках у него были красные спортивные перчатки, а обут он был в черные ботинки на толстой подошве с металлическими петлями для шнурков. И еще – Он был великаном! Если бы я села к Нему на колени, то смогла бы упереться теменем в угол между его шеей и подбородком, я бы чувствовала себя, как в коконе, безопасно и уютно… Когда я смогла отвести от Него взгляд (Лучше бы я этого не делала!!!), то обнаружила, что Он едет не один – с Ним еще два приятеля, а с этими приятелями – дяденька Бахус. В руках у них было по бутылке пива и по пакетику сушеной рыбки. А Он был без пива и абсолютно трезвый.

Я еще раз перевела на Него взгляд и обнаружила, что Он опять пристально меня рассматривает… Мой мозг заработал над вопросом: «Как склеить мужика?». Но в это время Он поднялся, встал лицом к своим попутчикам (а я имела возможность оценить Его богатырский рост) и стал прощаться с ними. Я с отчаянием сверлила Его спину глазами, но времени было мало, я не успела прожечь. Я только услышала, как мужики сказали Ему: «Ну, пока, Ром!».

Роман… Ромка. Я ощутила полость во рту – там надувался шар, который потом провалится в меня глубже и будет распирать меня бесконечные часы и дни.

Рвать волосы я на себе не стала, так как быстро сообразила, что у попутчиков можно попытаться получить нужную информацию. И всю энергию взгляда вкупе с мыслью я сосредоточила на двух пьяненьких мордах. Одна из них – с усами – плавала ближе ко мне, выглядела простовато, поэтому ее я и начала «пробивать». И вдруг – о чудо! – из пакетика этого человека на пол стала вываливаться сушеная рыбка. Мужчина ничего не замечал, но какая-то смешливая дамочка напротив хихикнула так, что он поднял глаза в поисках той, что смеется (только человек неуверенный мог сделать так – а вдруг надо мной смеются? Надо бы выяснить!). Конечно, он уперся сразу в мой взгляд и решил, что смеялась я.

– Мадам, что-нибудь не так?

– Нет, всё так!

– А чего Вы смеетесь? Что-нибудь не так?

– Да у Вас рыбка уплывает! – улыбаюсь вовсю.

– А-а-а, плевать! Это неважно! Я уж думал, что-нибудь не так! (А ведь как прав оказался!).

Улыбаюсь.

– Ой, мадам, с Вами так приятно общаться!

– Ой, с Вами тоже!

– Может, телефонами обменяемся?

– (Так мне того и надо!) Давайте!

Рядом со мной сидела молоденькая девочка лет восемнадцати-двадцати. Она наблюдала весь этот балаган и так вжилась в нашу общую игру, что после моего «Давайте!» воскликнула в порыве детской непосредственности:

– Вы что, дадите ему свой номер?

– Конечно! (Деточка, в моем возрасте – и кочевряжиться?)

– И что дадите правильный номер? (глаза – в пол-лица!)

– Конечно! – наклоняюсь к ней и тихо добавляю: – На свете ничего никогда не происходит случайно, ничего и никогда!!! Подвиньтесь на одно место, пожалуйста.

Офигевшая дева подвинулась, а я указала на место слева от себя – и парень сразу понял, что нужно сделать. Потом, в промежутке между «Лубянкой» и «Фрунзенской», я записала ему свой номер, записала его номер, узнала, что Игорь (с усами) – инженер-электронщик, что Роман – врач-реаниматолог из Склифа (Институт скорой помощи имени Склифосовского – того, кого просят покороче)… А как уж я нуждаюсь в реанимации! …что едут они со свадьбы, что Ромка почти не пьет, что… Не помню, потому что главное на тот момент я сделала. А почему бы и нет? У Бога нет других рук, кроме наших.

На «Фрунзенской» они вышли, мне была поцелована ручка и выражена надежда на скорую встречу. Третий парень из разряда «я всех девочек люблю, но жена строгая» сообщил, что Игорь не женат. А мне-то что? Мне нужен Ромкин телефон.

…Игорь позвонил в тот же вечер, через пару часов, заполировав свое приключение темным пивком. Он был отвратительно пьян, нес всякую хрень, но я терпела… Игорь сообщил мне, что он – есаул войска …ского, что его хобби – старинные аптечные пузырьки, что на них он тратит все свои деньги, что полгода назад у него умерла мама, и им с отцом теперь приходится тяжеловато, что он хочет меня, но думает, что у нас ничего не выйдет. Через каждую фразу он справлялся: «Алё! Чего молчите? Я Вас ничем не обидел?!». Наконец меня стошнило окончательно, и я вежливо, но решительно попрощалась, сделав вывод, что сегодня нужной каши с ним не сварить.

Назавтра я ездила за подарками «под елочку», делала еще какие-то дела и часов до трех дня пыталась уговорить свою парализованную волю позвонить Игорю и спросить телефон Романа. В три часа я набрала номер Игоря и что-то наплела ему по то, что мне очень нужна консультация врача-реаниматолога (Можешь себе представить, кому может понадобиться такая консультация?!). Я много времени у него не отниму – только одну минуточку. Что мне их просто Бог послал, что только он мне может помочь… Вспоминать противно! Игорь скис, но пообещал перезвонить вечером и дать номер. Ну что поделаешь? Я ему ничего не обещала! Могу я хоть раз в жизни бескорыстно воспользоваться мужчиной?

Есаул позвонил мне утром тридцать первого и сказал:

– Я вчера не смог Вам позвонить, у меня денег на телефоне не было. А то бы я сразу позвонил. А то деньги у меня закончились, я оплатил, а они почему-то не зачисляют. Короче, если захотите, позвоните мне сами, входящие мне еще проходят.

Я молчу, слушаю все это.

– Ну, запишите его номер, – упавший голос без тени энтузиазма. В тот момент мне показалось, что Игорь все понял. Он продиктовал мне домашний номер Романа. Господи! Домашний-то мне зачем?

– Игорь, как Вы думаете, это будет удобно, звонить домой?

– А чего неудобно-то? Он разрешил мне дать этот номер.

– Ну, просто я думаю, вдруг у него жена ревнивая, не хотелось бы из-за пустяка ставить человека в неудобное положение…

– Да нет, звоните смело! – и никакой информации о том, женат ли парень. А мне не все равно – на женатых у меня табу. Во всяком случае, на прочно женатых. Ну, или на тех, кто думает, что женат. Шутка. Я не такая. Если я не ошибаюсь…

И опять ступор и полный паралич воли. Как будто мешает что-то, хотя я точно знаю, что у Бога нет других рук, кроме наших. А вдруг есть? Ведь придумал кто-то, что суженого конем не объедешь…

Тридцать первого я решила не звонить… Вдруг скажет что-то не то… Конечно, я ничего не теряю, он даже меня не знает. Не позвонила, зато мне трижды позвонил Игорь с пьяными изливаниями про пузырьки, про умершую маму (царство ей небесное), про накрывший его шок от знакомства в метро, а также про то, что, если мы с ним встретимся, то я обязательно рожу ему ребенка. «А у меня, – говорю, – уже есть двое». (Как ты думаешь, что мне ответил на это мужчина?)– «Ваши дети – это Ваши дети, а наш ребенок будет нашим!». Угу, вполне трезвая мысль, хоть и высказана пьяным есаулом. Потом я вспомнила детский стишок Агнии Барто:

«Люся в комнату вошла, села на диванчик,

И берется за дела – начинает клянчить:

– Игорёк-Игорёк, подари мне пузырек!

Ты же мой товарищ, пузырек подаришь?»

Нет, я не против хобби, даже если это старинные аптечные пузырьки. Но в случае с есаулом прослеживалась явная клиника. Пузырьковый синдром.

М-да-а-а! Короче, с первого числа я перестала брать трубку, если определялся его номер. Вначале Игорек-пузырек звонил так: брякнет один-два раза и отключится. Мол, подруга, позвони мне сама, видишь, как я тебя добиваюсь? Самое мерзкое из мужских жлобств эпохи повальной мобильной телефонизации. Рвотный порошок. Через десяток таких звонков он, видно, или сильно забеспокоился, или уверился, что трубку я не возьму, потому что остальные двадцать или тридцать не принятых мной вызовов были продолжительными и настойчивыми, куда там правилу «Пяти гудков»!

Десятого января мне все это надоело, и я неожиданно ответила на звонок. Сказала, что была в отъезде, а телефон с собой не брала, выслушала поздравления со всеми прошедшими праздниками и робкое «Надеюсь, встретимся, если Вы не будете возражать». Буду.

Еще один приличной продолжительности звонок в Крещение и– всё.

А всё это время я мечтала… Нет, не мечтала, а пыталась сморгнуть Его взгляд. Но в первой линии маячили серые заинтересованные глаза, такой… плотный, что ли сконцентрированный, точечный взгляд, а вся остальная жизнь происходила на втором плане, за этими глазами. Я представляла себе возможный разговор, даже написала конспект моих ответов на разные случаи… Но всякий раз клала телефон на место, набрав первые две цифры…

…Адамова возвращалась четвертого января, и мне захотелось ее встретить, побродить по кофейням, сходить в кино, потом поехать к ней ночевать и с нею петь до одури нашу любимую «Ах! Если бы сбылась моя мечта!..» (Мультик «Летучий корабль» смотрела? Вот эта песня оттуда).

Я поехала на вокзал, но уже без шампанского, и все было, как мне хотелось: и кофейня, и кино в вип-зале с лежачими креслами и снятыми сапогами, а потом мы поехали к одной общей знакомой на день рождения. Там Адамова так набралась, что забыла у именинницы ключи от квартиры, а я каталась с ней по ночному Подмосковью туда-сюда за ключами и чувствовала полноту бытия – такую пьяную Адамову я видела впервые за двадцать два года нашей дружбы!

Потом был каток на Красной площади, синяки на дочкиных коленках, сессия у сына, огромный торт на Старый Новый год (сама пекла!), еще что-то и кто-то по работе и не только… Но я не могла позвонить, меня клинило.

Я пыталась читать, но во всех книжках, купленных с закрытыми глазами, одним из героев был неизменно врач-реаниматолог… (Скажи, разве врачи-реаниматологи стали приметой нашего времени, как олигархи, интимные скандалы знаменитостей или диеты для похудания?).

В Крещение, девятнадцатого января, вдруг обнаружилось, что на работу можно не ходить – клиенты еще не вышли из праздничной комы, а деньги еще остались. Чем не повод посвятить себя тому, чего хочется? А мне хотелось поехать в Донской монастырь, набрать крещенской водички, затеплить свечки, послушать пение праздничной литургии. Отвела дочь в школу, поехала.

Все было, как хотелось. Святая вода лилась даже с неба – если июльский ливень в Крещение обозвать редкостью – ничего не выразить! А вечером я поняла, что сегодня я должна освободиться от этого вопроса, который согнал с моего лица выражение законсервированного счастья и залил фитиль в моем генераторе! Доколе ж терпеть можно?! Ко всему еще и мать моего первого мужа позвонила и сообщила, что ей снился сон, будто я выхожу замуж за высокого, русого, кудрявого парня. Ну почему ей снятся такие сны про меня, понятно – она, добрая женщина, считает, что я в свободном состоянии (свободный радикал, который надо связать) представляю угрозу для устоявшейся жизни ее сына. Наверное, она имеет основания так думать, поскольку и она, и ее сын ошибочно принимают за любовь ущемленное мужское самолюбие и неутоленную жажду реванша. Но как бы там ни было, разговор с моей любимой свекровью стал последней каплей.

И я позвонила. Трубку взяла молодая женщина с тревожным голосом, в глубине домашнего эфира нудел телевизор, где-то под диваном валялись Ромкины тапки, а его дети были отправлены к бабушке в Кузьминки до вечера воскресенья… Мне вдруг стало понятно, что не нужно его звать, даже если он не на дежурстве, что мне не о чем с ним говорить, что он увидел тогда в метро не меня, а редкое в наши дни выражение лица, что он живет на зыбкой грани другой жизни сердца – той, которую выписывает писец электрокардиограммы в палате интенсивной терапии, что его покой нельзя расшатывать только потому, что кому-то что-то показалось.

Так я решила и поставила точку в этой истории.

Но сегодня утром доченька сказала мне, что вчера днем мне домой звонил какой-то Роман… Я понимаю, что у него нет моего домашнего телефона, но почему тогда так трепыхается в горле?

2

Окончание

(второе письмо)

Конечно, ты права – от этой истории веет незаконченностью. Но общественный стандарт знает не так уж много вариантов финала: вечный адюльтер и решение вопроса с территорией; свадьба и решение вопроса с пропиской; легкое разочарование и поход к косметологу в связи с этим; тяжелое разочарование и рельсы под поездом в связи с этим; новый герой, затмивший старого и новые развлечения в связи с этим. Если знаешь еще варианты – я обещаю рассмотреть и принять во внимание.

Получив твои суровые рекомендации типа «Добить!», я исполнилась решимости и просидела минут сорок в Интернете в поисках чего-то, связанного с реанимацией (ой, чур меня!) и иже с ними.

…В тот день утром я вышла из метро «Охотный ряд» в сторону Исторического музея, чтоб двигаться на работу. Перед музеем Ленина часть площади была огорожена, как опасное место, и там происходил митинг одной партии, членами которой нам всем скоро предложат стать… Вокруг же территории митинга стояли всякие машины: ОМОНа, просто милиции, скорой помощи и (соберись!) реанимации. Ну в окна автобусов ОМОНа я заглядывать не стала (хотя там, я думаю, было немало крепких симпатичных парней), а вот в реанимобиль я заглянула со всем пристрастием, отсканировала физиономии находящихся там и резюмировала, что не всем докторам выпадает честь дежурить на Красной площади и откачивать бьющихся в политическом экстазе…

…Итак, я безрезультатно провела время в Интернете, плюнула, закрыла офис и отправилась домой.

Дышалось хорошо, вожделенный морозец манил провести время на улице, в метро входить вообще ломало, и я решила, что прогуляюсь до следующей станции через Александровский сад. Красная площадь была чисто выметена от снега, праздный народ полировал брусчатку площади, каток был заполнен людьми, в Казанском храме тепло светились окна. Я шла в задумчивости и в который уж раз представляла себе первую встречу, первый разговор, строила предположения о том, что за Роман звонил мне домой и не перезванивает больше… И надо же было единственному на всю Красную площадь островочку льда попасть как раз мне под ноги!

Я не удержалась на ногах, грохнулась правым коленом на землю, как Рыцарь перед Прекрасной дамой, повалилась дальше вперед, шмякнулась локтем и, наконец, приложившись лбом о мостовую, затормозила окончательно. В следующий миг я почувствовала на себе сразу несколько пар рук – меня заботливо поднимали четыре мужичка подшофе. У них были такие хорошие, участливые лица, что я расслабилась в лучах их заботы и сразу кинулась выяснять, не порвались ли на коленке колготки… Я приподняла юбку как раз на столько, на сколько было надо, и обозрела пятно крови, медленно выступавшее через ткань. Колено ужасно саднило, все мысли из головы сразу вылетели, и напоследок я услышала только вопрос от мужчины, дольше всех не отрывавшегося от моего локтя: «Скорая помощь нужна?». «Нет», – ответил за меня мой язык. И это было, наверное, истиной, потому что, проснувшись наутро, я не обнаружила в себе и следа от метрополитеновской интрижки.

Сальве, канистра!

рассказ

Валька никогда не отличался особенным рвением при изучении иностранных языков. Помимо английского, который, в общем-то, у нас давно не считается уж очень иностранным, в гимназии ему пришлось еще пару лет мучить латынь. Если не все из нас прикасались к этому благому делу, то наверняка почти все в том или ином объеме читали русских классиков, из произведений которых могли (и должны!) были вынести стойкое школярское предубеждение к этому безнадежно мёртвому языку. Видимо, наш мальчик чрезмерно увлекся классиками, а мы прошляпили… Единственное, что мирило сына с существованием на свете такого зла, как латынь, так это звучное, происходящее из самых недр языка, прозвище преподавателя. Каждый урок, входя в класс, учительница приветствовала присутствующих, а те в ответ должны были сказать: «Сальве, магистра!», что означает «Здравствуйте, учительница!». Преподавателя звали Галина Ивановна, но, ясное дело, за глаза все называли ее «Сальве Канистра». Однако при этом Сальве Канистру любили абсолютно все ученики – она в меру маньячила на образовательном фронте, очень терпимо относилась к ребячьим слабостям (дети тоже люди!) и всегда была готова поддержать даже конченого разгильдяя, правда, при условии, что последний раскаивался хотя бы на словах…

…Классе в седьмом, перед окончанием последней четверти учебного года, классная руководительница сообщила мне, что по латыни у нашего чудо-мальчика выходит не больше «тройки», потому как два последних диктанта были оценены на совокупную «четыре». Поскольку грядущая оценка символизировала окончание курса латыни и «шла» в аттестат, то мне было рекомендовано приложить максимум усилий для того, чтоб этот прекрасный документ не был подпорчен такой обидной «тройкой». Классная дама так и сказала:

– Я не знаю, что Вы будете делать, в этой четверти уже нельзя переписать «двоечные» работы – Галина Ивановна не разрешает. Но иметь по латыни «три» – тоже нельзя! «Тройку» может позволить себе только полный дебил, а к ним Валя отношения не имеет…

М-да-а-а… весь фокус в том, что я тоже понятия не имела, что можно сделать в этой ситуации – сын лютой ненавистью ненавидел латынь, а я, преступная мать, открыто сочувствовала ему в этом, поскольку на собственной шкуре испытала пагубное влияние на неокрепший мозг всяких там аблятивусов и сингулярисов (вы только вслушайтесь: звучит, как названия смертоносных вирусов!). Долго я думала, как бы «накормить волков», не желающих становиться вегетарианцами, и при этом «сохранить овец». А на следующий день была суббота, и не простая суббота…

…Чудесное общественно-развлекательное мероприятие под названием «Родительская суббота» проводилось в нашей школе один раз в четверть. Состояло оно в следующем: вместо того, чтоб учителям выступать перед сидящими в классе родителями, сами родители носились по кабинетам, в которых их ждали (или не очень) учителя-предметники. На первом этаже висел список кабинетов с указанием, в каком из них какого преподавателя можно застать. К каждому означенному в списке классу выстраивалась очередь, по размерам которой можно было с легкостью определить, кто из педагогов более других держит родителей в тонусе. В очередях родители обсуждали детей, их оценки и, естественно, учителей. Причем иногда уровень пиетета к обсуждаемому предмету убывал в той же очередности, что и вышеприведенный список тем для дискуссий и прений.

…В кабинет к славной Галине Ивановне очередь была не очень большая, зато очень благожелательно настроенная. Я пристроилась и навострила уши. Но родители обсуждали отнюдь не положение дел с латынью, так что я не почерпнула ровным счетом ничего для приготовления блистательной речи в защиту аттестата об общем среднем. И все надежды были возложены на экспромт…

– Сальве, магистра! – я вошла в класс и как можно интеллектуальней улыбнулась учительнице.

– Сальве!

– Я – мама мальчика Вали…

– Да я уж поняла… Ну что, с оценками у него – не очень, с двумя последними диктантами он не справился, просто-напросто не выучил. Я же знаю, как Валя может, когда захочет. Но сделать, боюсь, уже ничего нельзя – все четвертные ведомости уже поданы завучу…

– Да я с вами согласна, что-то он спустил рукава… я даже удивляюсь, почему? Ведь ему так нравится латынь!

– …?!!!

– Конечно! Я ведь тоже изучала ее, в университете, так Валя с детства знал некоторые выражения и все говорил, мол, скорей бы пойти в школу и выучить латынь как следует! Просто, наверное, пришел этот самый пресловутый переходный возраст, вот мальчишки и учатся нестабильно… Но ведь какой важный предмет! Я рада, что в нашей школе его преподают. А знаете, однажды знание латыни мне помогло предотвратить международный скандал…

– Что Вы говорите! Расскажите! – Сальве Канистра оживилась и приготовилась слушать нечто, отличное от изложения учебных дел. Очевидно, я заинтриговала милую женщину и тем разогнала хмарь, сгустившуюся в ее светлой душе от необходимости говорить мамам и папам учеников неприятные вещи про их славных детишек.

И я не заставила себя уговаривать.

…В прошлом году мы ездили отдыхать на Кипр вместе с моей приятельницей и ее двумя детьми. Одновременно с нами в отеле проходила курс постклинической реабилитации группа пожилых итальянцев. Все они, а в основном старушки с кокетливыми газовыми платочками на шеях, с искренним восторгом и умилением наблюдали за нашими детьми, чисто по-итальянски обсуждали что-то: махали руками и сияли глазами в сторону малышей, и вообще, выражали неподдельную радость от самого факта их существования.

…А существование крошек было не так безоблачно, как могло показаться. Четырехлетняя дочка приятельницы в то время испытывала на себе твердую воспитующую десницу матери. Ничто не ускользало от строгого взгляда и от дальнейшего «разбора полетов»: оброненная ли за обедом ложка, слишком ли громкий смех, неурочный и немотивированный каприз – все замечалось, порицалось и пресекалось. Приятельница, дама эмоциональная и реактивная, но с твердыми принципами, взяла неуклонный курс на изготовление из собственных детей достойных членов общества…

…Однажды в ресторане отеля за завтраком, воспользовавшись тем, что мать отошла за очередной порцией чего-нибудь, девочка, раздираемая темпераментом и жаждой познания мира, злостно раскрошила в ладошке яичный желток, затем посыпала его крошками стол и пол, невзирая на предыдущие воззвания матери. А потому, когда мать вернулась к столу, ничто не смогло сдержать бурю гнева и оградить растущий организм от унизительного выдергивания из-за стола и смачного шлепка дланью карающей. Вся эта картина происходила на глазах чадолюбивых итальянок, которые всемером завтракали за соседним столом. Бабуськи заволновались, заговорили все вместе, их лица омрачились. При этом никто из них не посчитал нужным скрывать тот факт, что обсуждается свирепая выходка матери и глубина несчастья маленького ангелочка, а также явная несоразмерность преступления и наказания (не могу поручиться, но сдается мне, Достоевский вполне мог быть упомянут в потоке итальянских фраз). Добрые старушки галдели-галдели и, в конце концов, сошлись в одном мнении:

– Dura! – сказала одна и поджала губы в знак окончательности вердикта.

– Dura! – горячо согласилась другая.

– Dura-dura! Molto dura! – подытожил целый хор сердитых голосов.

Моя приятельница все слышала и все поняла.

– Так! И кого эти итальянские кошёлки назвали дурой?!! – подчеркнуто тихо и страшно спросила она, в упор глядя на меня потемневшими очами. – Это я дура? Я сейчас покажу им, кто здесь дура! – и она начала медленно вставать из-за стола, еле сдерживая бешенство и набирая в легкие воздуха для «нашего ответа Чемберлену»…

Но тут я очнулась и схватила ее за руку:

– Нет-нет, они говорят, что ты суровая мать.

– Да? С чего ты взяла?

– Да у нас была латынь на первом курсе, и мы учили всякие выражения по профессии. И одно было такое: «duro lex sed lex», что переводится «суров закон, но это закон». А ведь итальянский язык – это вульгарная латынь, он вырос из нее, так что значения слов остались теми же! Они сказали, что ты cуровая, а не дура!

– Аа-а-а… Ну, тогда ладно. Да, я суровая мать! – добавила приятельница гордо, и международный скандал угас, так и не разгоревшись…

…Учительница восторженно смотрела на меня, а я, войдя в раж, не только рассказывала, но и показывала: как девочка посыпала желтком пол, как хмурилась и сердилась ее мать, как лопотали итальянки, и как медленно и неотвратимо поднималась из-за стола оскорбленная педагогическая честь…

– Да-да, действительно, «dura» означает «суровая»! Ха-ха-ха! Представляю… ха-ха-ха… как Ваша знакомая объясняла бы, почему ей не нравится слово «дура»! ха-ха-ха!!! … Так что вы говорите, Валечка хочет переписать последние диктанты? Ну, пусть завтра после пятого урока приходит сюда…

– Спасибо, Галина Ивановна, он придет обязательно! Всего доброго!

– До свидания!

На следующий день, подбодренный моим напутствием, сын переписал вполне прилично диктанты (может, когда хочет!), и в итоге его аттестат зрелости украсился вполне заслуженной «четверкой», а мой жизненный путь – вполне заслуженной победой.

Сальве, ка… магистра!

Штучка бедности

рассказ

Мой сын – бардачник. В его комнате всегда помойка: книги и тетради на полу, на кровати, под кроватью, за кроватью, на столе, под столом, за столом. И все это сикось-накось, всюду и всегда, а кроме того, щедро переложено носовыми платками б/у, отъезженными билетиками метро, фантиками от конфет, носками (секонд фут, естественно!), вялеными яблочными огрызками и другими очень полезными вещицами, с которыми нет сил расстаться. Но при всем при этом его жизнь вполне упорядочена и активна: сын хорошо закончил школу, теперь прилично учится в приличном вузе, параллельно успевает ездить на курсы по вождению автомобиля и на репетиции своей музыкальной группы (или труппы, если ей не суждено жить), бегать в киношку и всё такое. Видимо, он потому все и успевает, что не тратит время на уборку своей комнаты. История с беспорядком в сыновних пенатах продолжается уже восемнадцать из восемнадцати с половиной лет: до полугода он не умел ходить, а потому не мог масштабно свинячить. Сразу предупреждаю: мои гены тут ни при чем! Я периодически борюсь со свалкой во владениях моего мальчика, когда количество пыли и объедков достигает критической массы. А уж если период борьбы с хламом совпадает с днями моей психической нестабильности, сын даже не пытается противостоять.

Сначала действо по приведению его комнаты к общему знаменателю со всей остальной квартирой называлось «пионерский костер» (в юности я работала вожатой в пионерском лагере): я бульдозером проходила по комнате (в отсутствие хозяина) и сбрасывала в центр все вещи, которые, по моему мнению, лежали не на месте.

Потом дожидалась местного жителя и засекала пятнадцать минут для сортировки этой кучи. Если сын не укладывался в отведенное время, все оставшееся на ковре сбрасывалось в мусорное ведро. Ребенок пару раз повыуживал из мусорки полезные вещицы, а потом стал шустрей выполнять норматив по растаскиванию «костерка».

Но все течет, все изменяется, должны меняться и подходы к таким важным вещам, как порядок в доме, и таким важным персонам, как совершеннолетние дети. Эра пионерских костров изживала себя по причине некреативности, а сынуля пресекал мои попытки взяться за старое простой мужской нежностью: брал меня за запястья и ласково выпихивал из своей невообразимой комнаты на просторы остальной (чистой) квартиры.

На какое-то время я смирилась и перестала заходить к нему, чтоб зря не жужжать. Все равно итог один. В конце-концов, я люблю моего мальчика со всеми его «тараканами»!

Но, видимо, энергия моего желания воспитать из сына чистюлю успела раньше долететь до Того-Кто-Исполняет-Желания, и мой небесный покровитель подсунул мне книжку «Фэн-шуй для «чайников». Не буду излагать суть учения фэн-шуй, идите в магазин и купите книги об этом, подобного добра на полках – завались! Скажу только одно: расположение комнаты моего сына совпало с зоной «богатство». Вот тогда-то мне и стало предельно ясно, что… Нет, не буду гневить Бога, я всем всегда довольна, но фирму развивать надо? Надо! Машину мне надо? Надо! (На мою уже плотоядно посматривает все тот же потомок). В отпуск прилично съездить надо? Надо! Про долги я вовсе говорить не буду. И вот, проведя арт-подготовку в виде развешивания «музыки ветра» и граненых сфер, я изложила сыночку совпадающие мои и фэн-шуйские взгляды на судьбоносное значение его комнаты в разрезе благосостояния нашей семьи. Отпрыск хмыкнул, с сочувствием заглянул мне в глаза и великодушно выбросил пару фантиков от «Мишек», а также переложил носки из красного угла за ножку стола. А что? Тоже подвиг.

Опять все потекло как-то… За сектор «богатство» я боролась в одиночку и однажды, исполнившись безжалостно-уборочного энтузиазма, я прошлась с «мечом и оралом» по всем углам квартиры, исключая запретную территорию. Я столько хлама отовсюду выгребла! Я столько места в шкафах освободила и стольких бомжей осчастливила! И сразу заметила – дома стало легче дышать.

Сын сначала просто наблюдал за растущей в коридоре горой из коробок и пакетов «на выброс», а потом поинтересовался, не жалко ли мне выбрасывать «столько хороших вещей»? В ответ я разразилась лекцией по мотивам фэн-шуй и не только фэн-шуй. Я сказала, что цепляться за старое барахло, которым не пользуешься годами, – это психология бедности. Если человек складирует мануфактуру «на черный день», тем самым он накаркает себе этот черный день! Лучше жить в уверенности, что свято место пусто не бывает – на место выброшенной вещи придет новая. Природа не терпит пустоты!

Эх, как я развернулась! Я рассказала сыну и дочке (она сразу прискакала на вдохновенные интонации), что старые забытые вещи излучают энергию умирания. Никто не велит выбрасывать любимую вещь, на которую смотришь всякий раз теплеющим взором, но если в шкафу еще со школы лежат тетради по ненавистной алгебре, то что они могут распространять в доме?..

Дальше говорить мне не пришлось – сын метнулся к себе и сгреб в коробку полшкафа школьных тетрадей, хранимых неизвестно зачем больше десяти лет. Потом нарыл три стопки свитеров, футболок и штанов, из которых вырос лет пять как. Психология бедности начала вытесняться из его сознания прямо на глазах!

Нет, не надо думать, что мой мальчик – эмоционально нестабильный ребенок. Он нормальный. Ровно через три дня на его территорию уже невозможно было смотреть. А я и не хожу туда, мы встречаемся а других местах. Зона «богатство» зарастала пакетами, носками и др. Но меня утешала мысль о том, что половина небольшого грузовичка лишних вещей все же вывезена из дома! По шажочку, по шажочку… Не все сразу, надо уметь ждать.

…Еще пару дней спустя, мы втроем – я и дети – завтракали на кухне. Пол-литровая банка из-под моего любимого варенья из жимолости была удручающе пуста, но на стенках и венчике еще оставались соблазнительные следы. И я, вылив туда свой чай, омыла последнее наслаждение и перелила сделавшийся розовым напиток обратно в чашку. По самому краю горлышка еще оставалась узкая полоска присохшего варенья, но как ее растворить в горячем чае? Ладно, ставлю все это дело в раковину с немытой посудой. Вдруг сын вскакивает, хватает банку и ставит около себя на стол:

– Ты с ума сошла – полбанки варенья выбрасываешь!

И тут-то возникает моя маленькая дочь: вальяжно облокотившись над своей чашкой, она авторитетно изрекает:

– У тебя, Валька, эта… штучка «бедности», не помню слово.

Ура! Взошли семена! Надо перечитать книгу про фэн-шуй и выяснить, в какой зоне находится дочкина комната – там нас ждет успех!

Подарок

рассказ

Братья до умопомрачения играют в покер. Умопомрачение наступает-у меня – примерно в час ночи, если я вдруг просыпаюсь и вижу полоску света под дверью. Не стала бы описывать следующую за этим сцену, а также приводить свои аргументы в пользу здорового распорядка дня учащейся молодежи. На сегодняшний момент педагогическая ситуация в нашем доме такова, что я звучу и выгляжу убедительно, а сын Валька и мой племянник, который весь учебный год живет у нас, быстренько собирают с ковра картишки и монеты, служащие фишками, идут на кухню пить чай (!) и еще зовут меня (!!!). Неслыханная наглость! Но я оставляю ее без внимания, поскольку после ночного чая их непременно потянет в сон, и полоска света под дверью сменится привычным ночным сквознячком…

Лето – перерыв в покере. Братья рассредоточиваются по каникулярным интересам и пропадают в делах, запланированных на два месяца в таком количестве, как будто начало следующего учебного года отодвинуто на пару лет. Покер будто бы забыт на время, но в глубинах подсознания вызревает и оформляется переход на следующую ступень в иерархии «количество-качество». И вот тут-то игроки просто обязаны обзавестись настоящим спортинвентарем! Ноблесс оближ. Положение обязывает.

…Во Флоренции мы уделили время и внимание буквально всем областям человеческой культуры: и живописи, и скульптуре с архитектурой, и итальянскому общепиту, и, конечное дело, – торговле. На чем росла и богатела прекрасная Флоренция, к тому и мы со всем уважением отнеслись. В витрине табачной лавки Валька увидел прекрасные, чудесные, неподражаемые, остро необходимые и бесконечно желанные наборы для покера. На небольшой площади подоконника в элегантном хаосе раскинулись разнокалиберные кейсики из алюминия – с блестящими замочками, с ухватистыми ручками, набитые цветными фишками. Самый центр этой сладостной композиции занимала самая-самая мечта покериста (или покерщика?) – черный кожаный куб на крутящейся подставке, с вертикальными отсеками для стопок фишек, с отдельным углублением для карт и почему-то игорных костей. Все это великолепие венчалось, как петушок гребнем, ручкой из полированного металлического стержня. Шик! Блеск! Валёк аж присвистнул, присел на корточки перед витриной и давай заглядывать с разных сторон, и прищелкивать языком, и блестеть глазом.

– Пожалуй, я куплю, мам, а то мне уже надоело вместо фишек монетки к делу пристраивать.

«Мам» не возражала, но держала на заметочке просьбу бабушки: шепнуть ей, что бы такое заграничное прикупить внукам на ближайшие дни рождения, чтоб потом не мучаться с выбором.

– Подождешь немного до дня рождения?

– А, хорошо! А как мы так сделаем, чтоб бабушка ничего не поняла и не заметила?

– Я что-нибудь придумаю.

На другой день мы купили большой красный чемодан, дабы любовно уложить туда модные шмоточные обновки. Это было уже под вечер, и вечер этот был, увы, последним во Флоренции. Мы устало топали в сторону отеля, а новый пустой чемодан дурашливо подпрыгивал на старинных камнях, все время норовя завалиться набок. Прыгай, прыгай, пока не загрузили… Пора было приступать к осуществлению плана!

Я все придумала заранее. Посвятила во все тонкости Вальку и бабушку, но, конечно, по-отдельности. Дочка Юля пока оставалась в неведении (по малолетству). О, искусство интриги и тайных манипуляций, нет тебя слаще!

Рядом с той самой табачной лавкой – кафе, очень полюбившееся нам с момента приезда: официанты приятно удивили нас отменным знанием арифметики, скатерти в заведении были чистыми, а каноли – сицилианские трубочки с кремом и апельсиновыми цукатами – свежайшими.

Мы уселись за столик и сделали заказ. Я села с краю, поближе к выходу. Валя сел напротив и сделал непроницаемое лицо. Это был знак к началу операции.

– Пойду схожу в табачную лавку, куплю тарелки для кухни на стену, я там присмотрела парочку…

– Давай, сходи.

Уходя, незаметно делаю Вальке «глаза». Потом поворачиваюсь так, чтоб мое лицо видела только бабушка и делаю «глаза» и ей. Все довольны, особенно я!

Через пятнадцать минут все в порядке: в пакете тяжеленный набор для покера, в свободной руке – две традиционные настенные тарелки. Из глубины кафе Валя видит меня у входа, тут же отворачивается к телевизору и с величайшим вниманием впивается в какой-то рекламный ролик. Всем ясно, что он не видит, как я ловко впихиваю под стол пакет с подарком! Ничего не понимающая дочка заинтригована и открывает рот, чтоб спросить…, но я делаю «глаза», и ребенок с пониманием, заговорщицки кивает и впадает в то особое состояние, в какое и положено впадать в ожидании момента раскрытия тайны… Ровно через нужное время Валька поворачивается ко мне и спрашивает:

– Что купила?

– Вот (трясу свертком) купила две тарелки: одну с видами Флоренции, а другую – с ангелочками Рафаэля из «Сикстинской мадонны».

– Молодец, мамочка!

Конечно, молодец. Я-то понимаю, что ты имеешь в виду, сынок!

…Вот и десерт истаял, оставив после себя сладкие пальцы и греховное желание повторить…

Опять делаю Вальку «глаза»:

– Помыл бы ты руки, сынок…

– Да, пожалуй, – рассматривает абсолютно чистые руки и бодренько устремляется в туалет.

Мы вскакиваем с мест и быстро перекладываем куда надо, коробку килограммов в пять или шесть весом, одновременно посвящая Юльку в тайну увиденного. Валентин моет руки тщательно, с мылом по локоть, а может, моет еще и шею… Когда он возвращается, все уже стоит и лежит в нужном месте, а вся компания индифферентно допивает свой чай. Пора идти в отель спать, уже поздно, дело сделано, счет оплачен. Встали. Валя везет чемодан, который больше не прыгает, и удивляется очень натурально:

– Что-то чемодан потяжелел…

– Тебе кажется, сынок, просто ты очень устал к вечеру.

– Наверное….

У дочки хитрющее выражение лица: «Как мы ловко братца надули!», бабушка едва скрывает удовольствие – подарок куплен, голова не болит, доставка организована – блеск! Валя тоже радешенек – да здравствует ночной покер! А лучше всех чувствую себя я – все вокруг получили свою дозу удовлетворения. Гармония царит внутри и вокруг нашей живописной компании с чемоданом. Приходим в отель, разбегаемся по своим номерам. Новый красный чемодан, конечно, едет ко мне в комнату, затем Валька уходит в интернет-кафе, и едва за ним закрывается дверь, Юля начинает радостно скакать:

– Как все классно провернули! Он совсем ничего не заметил! Ты, мама, настоящий шпион!

– Да, все очень удачно! – резюмирует абсолютно счастливая бабушка, – получится настоящий сюрприз, вот Валечка будет рад!!

Как чудно, что невинный розыгрыш на три персоны способен так поддержать дух гармонии и всеобщего счастья!

…Через пять дней мы улетали вдвоем с сыном, оставив бабушку с внучкой еще на несколько дней у моря. Сын, сгружая в аэропорту неподъемный багаж, вдруг сказал:

– А как все классно получилось! Бабушка с Юлей ничего не поняли, а уж я изображу удивление в день рождения! Ты, мама, просто мастер по тайнам и секретам!

Да, есть такое дело. Но тайны в этой жизни есть и для меня. Например, до скольки братья режутся в покер, если я не просыпаюсь?

Должок

(Три в одном)

I

Area Piedonale – Пешеходная зона

Дальше ехать на машине нельзя – табличка «Ареа пьедонале» – «Пешеходная зона» – висит уже много лет. Тут нерв, суть, тут – весь смысл сбереженных остатков старинных стен и колонн. Но это больше, чем просто камни – это корни целого народа и возведение собственной истории к тому благородному началу, узнавать о котором полагается исключительно из легенд, этим же народом и придуманных. Здесь – нутро, нечто очень личное и тайное о причастности не только к великим делам, именам и творениям, но и к знанию о настоящей цене славы, укрытому от ненужных зрителей. Это легко понять, если представить себе какого-нибудь очень известного (и даже великого) человека в ситуации, в которой он полностью расслаблен и доверяет тем и тому, кто и что находится вокруг в данный момент: вот он дома, стоит в ванной босой, в одних трусах и чистит зубы (или протезы), а в зеркале отражается такое, чего не увидит никто за пределами этого уединенного и безопасного места. Потом он лезет в душ, кряхтит, фыркает, почесывается. Он – голый и абсолютно натуральный без утягивающего корсета, без геля на волосах, обтекающих теперь гладкими прядками вместе со струями воды его череп небезупречной формы… Потом он выходит из ванной и идет в кухню, где неэлегантно жует, облизывает пальцы, шумно глотает, сопит от удовольствия или неудовольствия (если, например, по настоянию врача сидит на диете), точно так же, как ты или я. Заученная улыбка и осанка победителя не нужны ему сейчас, он отдается коротким мгновениям необременительного естества и блаженного одиночества. Заговори с ним сейчас – и он станет отвечать тебе, как человек, разговаривающий во сне. Знаете такой способ узнавания правды в пионерском лагере: задавать вопросы человеку в тот момент, когда он болтается на грани сна и яви? Его нужно взять за мизинец и спрашивать о чем угодно – он обязательно скажет истину. Так вот, представьте себе, что вы – член семьи такого значительного гражданина и сейчас наблюдаете весь этот его вечерний интимный ритуал домашнего отдохновения. Что ощущаете? А если это каждый день, то вы не будете постоянно отдавать себе отчета в необычности этой сопричастности простым человеческим «тайнам» своего знаменитого родственника.

Вот та же разница, как мне кажется, между жителями города и заезжими туристами: местные приближены к этому не так, как чужаки. Случайный гость просто видит и щупает то, о чем пишут в путеводителях и книгах по искусству, а свои жители – и есть сами эти камни, эти стены; это их лица – на полотнах их великих соотечественников. Да что там говорить – именно они и водили кистью великих мастеров!

В Личном Городе Каждого тоже есть разные зоны и разное население. «Ареа пьедонале» невелика и очень скользка при этом! Одно неверное движение – и вылетел за пределы пешеходной зоны. Сначала в этой «зоне пьедонале» шляется огромное количество народа, а потом как-то рассасывается: кто-то удирает сам, не согласившись с правилами бережного отношения к достопримечательностям, кого-то выставляют и при этом снабжают титулом «персона нон грата навсегда», кто-то нечаянно выпадает на широкий проспект и не хочет потом возвращаться в узкий и неудобный вчерашний день, а кто-то вдумчивой и неспешной ходьбе предпочитает быстрое и эффективное передвижение, например, на автомобиле. В любом случае, остается подтвержденной следующая закономерность: если хочешь увидеть нечто заповедное – запасись терпением и откажись от скорости.

В пешеходной зоне невозможно проведение соревнований. Тут все либо первые, либо – последние. Тут – равенство возможностей и способностей. Тут неуместен недобрый взгляд или удар в спину. Тут все живут без кожи – для подлинности ощущений и ввиду отсутствия необходимости защищаться.

II

Белый танец

…Солнце уже не жарило так, как два часа назад – можно было выдвигаться на грядки исполнять дочерний долг. Дочерний долг заключался на сегодня в выкапывании двух грядок картошки. Лет пятнадцать назад Мила объявила родителям, что, если бы она хотела стать столбовой крестьянкой, то подала бы документы в Тимирязевскую Академию, но поскольку у нее диплом юриста и место нотариуса, стало быть, огород ее не манит буквально ни в каком виде. Родители сделали вид, что согласились со всей аргументацией дочери, и копались в теплицах и на грунте сами до той поры, пока позволяло здоровье. Теперь им стало труднее поднимать свои восемь соток, но отказаться от грядок в пользу буржуазно-разложенческого газона они еще не были готовы. Ну, а Миле было попросту их жаль во всех смыслах, потому она иногда и брала на себя сельскохозяйственный подвиг во славу баклажанов, огурцов и каких-нибудь еще культур.

Вот и сейчас она выбирала из земли картошку, вывернутую на свет Дедушкой, перебрасывалась с ним соответствующими случаю шуточками (с двух грядок – два ведра картошек не более пяти сантиметров в поперечнике), и думала какие-то свои мысли, преимущественно о… Ну, это не имеет отношения к делу.

Зазвонил телефон, и на экране определился какой-то номер. Мила стащила резиновые перчатки и взяла трубку. Звонила Валентина, ее одноклассница. В начале недели она уже звонила и спрашивала, будет ли Мила в воскресенье на даче, хотела о чем-то поговорить с ней с глазу на глаз. Мила совсем уж было забыла об этой договоренности, но сейчас встретиться не отказалась, не задумываясь особенно о том, чего Валентине было нужно от нее. За двадцать с лишним лет после школы они встречались всего три-четыре раза, да еще пару раз говорили по телефону, старательно не касаясь личных тем. Личные темы стали для них негласным табу с пятнадцати лет. Мила простила тогда Валентину, но в одну минуту просто вычеркнула ее из личного пространства – и все. После они никогда не обсуждали того, что случилось, но обе знали, что объяснение висит между ними нераспакованным…

…Произошло это в конце восьмого класса, когда уже вовсю бурлили гормоны, расцвечивая лбы и щеки прыщами, а личные дневники – всемирно известными тайными признаниями самим себе. Валька тогда сидела на первой парте с Виталиком, по которому третий год сохла Милка, а Милка – на второй парте соседствовала с Олегом, по которому обмирала Валька. После школы, бредя по тропинке меж высоких некрасивых кустов с неизвестным названием, подружки обсуждали и истолковывали каждый пойманный взгляд, каждое слово и наслаждались тайной и глубиной собственных чувств в отражении участливых подружкиных глаз. Соперницами они не были, их вкусы ощутимо расходились, зарождающееся женское нутро ничего не нашептывало. Зато подругами они были надежными: ни один секрет не выплыл наружу даже после того, как их охлаждение было замечено одноклассниками, перемыто и забыто под напором грядущего лета, сулящего необыкновенные перемены к лучшему.

…Их класс был самым танцующим, наверное, за всю историю существования школы. Этот 8-й «Б» самозабвенно плясал на школьных вечерах, на классных «огоньках» и особенно – прямо посреди учебного дня в кабинете английского вместо отмененного урока. Дверь плотно закрывалась, парты сдвигались в угол, включался магнитофон на тщательно выверенную громкость, и весь восьмой «Б» вытанцовывал в маленьком классе тесным кружком от звонка до звонка. Причем все было взаправду – быстрые танцы обязательно перемежались медленными, парочки в школьной форме с комсомольскими значками топтались на середине при свете дня, а остальные – неприглашенные и не пригласившие – вдоль стен ожидали чего-то… Составлялись и распадались отношения, вспыхивали и гасли надежды, смаковались локальные сплетенки, пошевеливалась зависть, просто разбрызгивалась энергия, а пацаны и девчонки насыщались нечаянным праздником. Однажды их все же застукали – не могла такая лафа продолжаться вечно! – и отсутствующий английский заменили чем-то еще, чтоб юные мозги не застаивали и не подгнивали.

Никого не радовала перспектива томиться без танцев от одного «красного» дня календаря до другого, когда только и можно было всласть надрыгатьсяи наобжиматься на общешкольной дискотеке, но уже не в форме, а в модных индийских джинсах или в индийских же (Да здравствует дружба между народами наших стран!) платьях из марлевки, в босоножках на каблуках и уж конечно, в вожделенной темноте! Томились в восьмом «Б» недолго – сообща были придуманы поводы для классных «огоньков»: «Начало четверти», «Конец четверти» (к счастью, семестров тогда в школах не ввели!) – вот уже восемь штук увеселительных мероприятий…. Затем – «День именинника», ясное дело – «День учителя», «Октябрьские праздники» (А чего не попраздновать за победу большевиков?), «Новый год», «Восьмое марта», «Двадцать третье февраля», «Окончание учебного года»…

…Вот как раз самый щемящий момент – окончание учебного года. Впереди лето, когда безжалостные родители, в едином стремлении развратиться на свободе, распихивали детишек по бабушкам-дедушкам, пионерским лагерям и дачам. Школьный «предмет» обожания отдалялся до следующего сентября, а потому самое большое количество слегка зареванных (активный залог) девчоночьих глаз и зареванных (пассивный залог) мальчишечьих плеч приходилось как раз на дискотеки в конце мая… И чтобы насентиментальничаться всласть, восьмой «Б» не удовольствовался общешкольным вечером под взглядами дюжины дежурных учителей, а уговорил свою нестроптивую классную даму, и устроил свой кулуарный «огонек» в давно обжитом и пританцованном кабинете английского.

…Как и многие в те времена, обе подруги были жертвами пуританского воспитания, а потому должны были придерживаться насквозь ошибочного и вредного мнения своих мам: девочка не может никаким образом публично выражать своих чувств к мальчику! Отсюда следовало, что пригласить на танец того, кто нравился – нельзя! Но нельзя пригласить и того, кто может отказать на глазах у всех – покроешься несмываемым позором до конца половозрелых лет своих! А танцевать-то хотелось! И ведь был, был выход из положения – безотказные кандидатуры, придерживающиеся нейтралитета и не замеченные в страстях и водоворотах любовей переходного возраста. Их было не так много, но на них можно было смело положиться и – повиснуть на время танца! Они держали за талию ничуть не хуже, чем остальные, а при известной доле фантазии можно было вообразить себе все, что угодно, вплоть до того, что танцуешь с тем, кто на самом деле нравится.

Милка и Валька тоже обожали танцевать и тоже не хотели простаивать, «платочки в руках теребя», а посему каждая из них наметила цель для грядущего «белого танца».

– Ты кого будешь приглашать? – шепотом спросила Валька у подруги.

– Славика, – так же тихо ответила Мила. – А ты?

– Я – Серегу.

Подруги удовлетворенно кивнули друг другу и выстроились на первой линии в низком старте, потому что их местный диск-жокей уже взял в руки нужную пластинку… И Славик, и Серега были теми самыми безотказными спасателями девичьей чести, так что никакой осечки тут быть не могло.

– Белый танец! – крикнул «музыкальный редактор», и сразу те, кто ни во что не верил, кинулись за дверь, а те, кто все тщательно просчитал, – приглашать. Подружки двинули вперед, но Мила шагнула на секунду позже и уже на середине пути оторопело остановилась, увидев, как Валька, резко изменив курс, быстро подошла к Славику и пригласила его танцевать. Осечки со Славиком не должно было быть, ее и не было.

Мила мгновенно развернулась и скорым шагом вышла из класса, пробежала часть коридора до лестничной клетки, через одну пропрыгала ступеньки вниз до первого этажа, хлопнула дверью раздевалки, схватила с вешалки плащ и только на улице ощутила грохот сердца где-то в районе горла. День кончился. И кончилось что-то еще, что наверняка должно кончаться рано или поздно.

III

Долг платежом красен

…Валентина подкатила на новеньком автомобильчике, любовно припарковала его у забора, любовно выдернула ручной тормоз, любовно нажала на кнопку брелока и, заходя в калитку, оглянулась назад и немного склонила голову набок, любуясь игрушкой. Она похорошела по-женски: налилась до аппетитности, устояв на границе с безобразностью, нашла стиль одежды, подчеркивающий, что надо, но и не исключающий игры мужского воображения. Спокойные очертания ее облика настраивали на безмятежность, она не рисовалась и никому не старалась понравиться, но Мила отчетливо уловила некую неуверенность, относящуюся лично к ней, к Миле. Не зря же в свое время они так хорошо знали все тропиночки заповедных территорий друг друга! Мила раньше почувствовала, чем сформулировала причину напряжения бывшей подружки: каждая получила урок, и хоть тогда они не объяснились по обоюдному молчаливому уговору, но никто из них не был уверен, что однажды этот разговор не вспыхнет, ну или просто не задымит… Двадцать пять лет спустя одинаково хорошо помнились и учителя ученикам, и ученики – учителям.

– Привет, девочка моя! – с некоторых пор Валентина взяла такой покровительственный тон в отношении всех, кто не дотягивал до нее по комплекции.

– Привет, Валюшка!

– Ну, как ты, девочка моя?

– Все отлично, мамочка моя!

«Девчонки» весело заржали и пошли в сад, в беседку на лавочку. Выскочили из дома любопытные Милкины двойняшки Зойка и Зинка, похожие на двух синичек. Они рассчитывали повертеться рядом и как следует погреть уши около взрослых разговоров. Им было уже по одиннадцать лет, и Мила даже не хотела догадываться, о чем они шепчутся под одеялом в своей спаленке. К тому же она придерживалась мнения, что иногда послушать, о чем говорят взрослые, даже полезно детям – глядишь, какие-то уроки усвоят из чужих ошибок, сэкономят место на лбу и драгоценное время. Но в этот раз сестренкам крупно не повезло: мать выставила их из беседки, не позволив даже присесть «хоть на минуточку».

– Не буду долго занимать время вступлениями, – начала Валентина, – я хочу тебя попросить помочь одному моему знакомому. Он обратился ко мне, а я сразу подумала о тебе. Я больше никого не знаю в городе, кто мог бы заняться его проблемой. Короче говоря, у него три месяца назад скоропостижно умерла жена, и теперь он не знает, что делать с наследственными делами. Ты же нотариус, вот я и подумала, что ты как раз сможешь пролить свет на все это…

– Насчет света – не знаю, но баночку чернил – точно пролью.

Они еще поговорили об этом деле, Мила выяснила кое-какие детали и разрешила Валентине дать знакомому ее номер телефона. Минут десять грызли яблоки, а потом Валентина засобиралась – уже темнело. Напоследок, уже около машины, она вдруг спросила:

– Замуж не вышла?

– Да что я там забыла-то? Хватит уж, находилась.

Валентина ничего больше не сказала, как-то неловко оборвав самой же начатый разговор, и села за руль. Мотор тихо заработал, и красные габаритные огоньки красиво удалились в дальние сумерки.

…В понедельник, как ни странно, было мало посетителей. День тянулся к обеду, Мила даже успела побродить в Интернете и пособирать мировые сплетни. Она совсем уж было увлеклась сообщением о скандале между двумя известными поп-дивами, недоумевая, почему им вдруг стало тесно в одном необъятном телеэфире, как вдруг запел телефон. Звонил тот самый знакомый Валентины. Представился Николаем и попросил о личной встрече. По крайне измученному голосу ему можно было дать не меньше пятидесяти пяти-шестидесяти лет…

– Вы можете приехать прямо сейчас? Я на месте до шести часов.

– Это было бы хорошо. Куда надо приехать?

Мила назвала адрес, повесила трубку и продолжила недоумевать во всемирной сети.

Через час Николай приехал. Частично Мила ошиблась: он оказался крепким молодым мужчиной сорока пяти лет (в паспорте посмотрела), но его лицо было напряжено и издергано, он выглядел потерянным и усталым, даже, пожалуй, затравленным. Мила женским взглядом отметила несвежую рубашку, дергающийся кадык и неподъемную тоску, давящую на плечи этого человека.

– Хотите водички?

– Да, очень хочу.

Мила налила в два стакана и поставила один около него, другой – ближе к себе. Она вовсе не хотела пить, а так – для компании. Николай сразу выпил свою воду и сбивчиво начал рассказывать. Было видно, что ему тяжело говорить, но по опыту Мила знала, что говорить мужчине надо – будет легче. Подобных клиентов прошло немало перед ней, такая уж работа у нотариуса. Поначалу она эмоционально вникала в каждую ситуацию, норовила утешить и ободрить, а потом спала почти в коматозном состоянии по десять-одиннадцать часов в сутки и не могла утром найти силы поднять голову по зову будильника. Некоторые клиенты так «высасывали» ее, что к вечеру Мила была не в состоянии сама идти домой – вызывала такси и падала на заднее сиденье в состоянии глубокого ступора. Но постепенно она осознала, что надо прикрываться от страждущих, чтоб оставить для домашних толику энергии и моральных сил. На ее жизнь имеют право только ее дети, а больше она никому не должна.

…Николай сбивчиво рассказывал про свое несчастье, про трудные отношения с другими наследниками жены от ее первого брака. Он пытался и никак не мог сказать, что ему очень не хочется ни с кем делить наследство. Он недоумевал (но не вслух), как же так неправильно устроен закон, разбазаривающий имущество супругов бездумно и безрезультатно… Мила слушала ровно до того момента, когда в голосе рассказчика начали проступать металлические нотки. Это сигнал: сентименты закончились, душа вывернута, начинается собственно процесс. Вздохнула. Взяла в руки документы, чтоб задать вопросы и сделать копии. И вдруг ее пригвоздило к месту: в голове отчетливо высветилось, что Валентина прислала к ней этого парня в качестве уплаты по долгам! О, небо! Назвать ее наивной? Да нет, язык не поворачивается, в житейском уме ей не откажешь. Но внутри у Милы как-то потеплело и просветлело. Она задумалась и не заметила, что Николай продолжает рассказывать, что он выпил воду и из ее стакана, и что он уже молчит и вопросительно смотрит на нее. Валентина рассчитала все правильно, она знала жизнь: нет лучшего способа привязать мужчину к себе, пожалев его в тяжелую минуту, посочувствовав ему. А что: он – вдовец, но молодой, Милка – разведенная баба, тоже еще годная к употреблению. Почему бы и нет? «Ох, Валька… Спасибо, конечно, но у меня в этих делах свои пути-дороги». Но что-то определенно рассосалось в воздухе, и пешеходная зона немного оживилась.

…Николай уехал, часы на стене дотикивали шестой час, часы в Милке дотикивали сороковой год. Еще один день кончился. И кончилось что-то еще, что наверняка должно кончаться рано или поздно.

Неполиткорректная история

рассказ бывшего студента из Харькова

Здесь должна быть выдержка из какого-то законодательного акта США, запрещающего негров называть неграми…

«….официально за слово «негр» вы статью схлопочете (лет 15, в зависимости от штата)…»

(Из полемики на одном из интернет-форумов).

В восьмидесятых годах я учился в политехническом институте в Харькове. Надо сказать, что я не учился, а мучился – не мое дело это было. Частенько вместо институтских лекций я попадал на занятия художественного училища, которое располагалось как раз по дороге к «политеху». Мне нравилось смотреть, как рисуют гипсовые головы с отколотыми носами и натюрморты из обшарпанных кувшинов на полинявших тряпках, а на картонах получаются прекрасные античные лица и блестящие бока посудин на изысканных скатертях. Наверное, эта способность художников разглядеть под слоем патины и разрушения истинную красоту и привлекала меня в этой профессии. Я ходил-ходил на лекции по композиции и истории искусств, да и бросил свой политехнический в пользу художественного училища. Произошло это на втором курсе в середине учебного года. Мне пришлось устроиться на работу, поскольку стипендия на новом месте учебы была существенно ниже, а у родителей денег просить я не мог по причине того, что отец чрезвычайно гордился сыном-студентом такого престижного вуза и не позволил бы мне уйти из него. Я решил молчать так долго, как это будет возможно. Работа меня не пугала, гораздо хуже было то, что художественное училище не имело общежития, иногородние учащиеся снимали углы, как-то устраивались к родным и знакомым – у меня же не было никого в Харькове, а снимать что-то – нужны деньги. Решить больной вопрос мне помог мой друг Сашка, оставшийся учиться в институте: я спал у него под кроватью в общежитской комнате не чужого мне «политеха». Каждый день я проходил мимо вахтеров спокойно и уверенно – за полтора года все тети Маши и тети Веры запомнили меня в лицо и пропуска не требовали. А новеньким стражам я предъявлял свой студенческий билет, который при отчислении не сдал в деканат… Во время всяческих проверок морального облика и паспортного режима я либо ждал условленного сигнала на улице, либо прятался в таких места общаги, куда членам комиссий заглянуть не приходило в голову.

…Так прошел второй семестр. На лето я уехал домой, а к началу учебного года опять вернулся в Харьков, чтоб с удовольствием продолжать обучение в своем горячо любимом заведении. Жил я опять под Сашкиной кроватью, на вахте предъявлял прошлогодний студенческий (да кто будет заглядывать и проверять, с какого я курса?). Наступил октябрь, все начиналось солнечно и прекрасно, да в один день и закончилось.

В этот поворотный день на усиление вахты в общежитии был брошен студенческий оперативный отряд. Были такие, набираемые из активистов комсомольской и профсоюзной работы, да еще из маньяков, не наигравшихся в детстве в шпионов. Эти «эскадроны гусар летучих» причиняли много неприятностей приличным людям, решившим проспать (или переспать) пару семинаров в пустом и тихом общежитии, или тем, кто во время лекции, пробравшись в буфет на этаж другого факультета, чтоб не «засекла» своя администрация, наслаждался сосиской и заварными пирожными. Оперотряд перемещался быстро, неожиданно, непредсказуемо, как броуновская частица в кипятке, – и пощады ожидать не стоило. Вот только один вопрос мучает меня до сих пор в связи с этим: а кому-нибудь в голову приходило, что во время рейдов-облав «оперативники» сами пропускали занятия в институте?

…Ну так вот, на проходной было неспокойно, но отступать было некуда, то был момент истины. Я, не сбавляя шагу, вынул из нагрудного кармана прошлогодний студенческий, приоткрыл его чуть-чуть в сторону тетеньки-вахтерши и, миновав опасный рубеж, взялся за ручку двери, ведущей на лестницу, – светиться около лифта лишние секунды мне не было никакого резона, несмотря на то, что подняться нужно было на девятый этаж. Я уже внутренне возликовал, как вдруг услышал в спину:

– А ну-ка, покажи еще раз свой студенческий!

Я помахал издалека билетом в зеленой корочке…

– А в нашем институте с этого года синие студенческие билеты, нам поменяли всем в сентябре! – говорила очень красивая блондинка с моего бывшего факультета, ее звали Галя – никогда не забуду. Галя мне нравилась, но я терпеть ее не мог за то, что она постоянно гуляла с неграми, причем всегда с разными.

Чернокожих в городе было много, они учились в каждом институте, а после занятий собирались группами по семь-восемь человек и проводили свободное время с братьями по крови. Я не расист, конечно, да и были среди чернокожих и нормальные ребята, но поведение некоторых из этих «шоколадных зайцев» возмущало не только меня: увидев очередь за пивом, интернациональные гости Советского Союза и не думали становиться в нее! Двое-трое из них просто притирались к прилавку и совершенно свободно брали вожделенные бутылки впереди планеты всей! Если им кто-то делал замечание, то они могли подкараулить смельчака за углом и молниеносно «навтыкать» в бока так, что синяков не оставалось, но согнутым и перекособоченным пару дней походишь. Мне тоже доставалось, потому что очереди за «живительной влагой» сильно изматывали мою нервную систему. А их попробуй, тронь! Сразу настучат в партком, профком, в ООН – и тогда конец всему, – молись, чтоб не посадили. Ну, не любили мы такое отношение к кармической необходимости постоять в очереди за пивом! А тут еще девчонки! Да самые красивые! Да самые беленькие! Вместо того чтоб встречаться с нашими гарными хлопцами, со мной например, они виснут на этих чужаках, да еще на таких, которые норовят пиво без очереди…

…Мой нелегальный студенческий билет отняли, а меня «с барабанным боем» выставили из общежития. Пришлось дожидаться темноты, а потом влезать через окно общественной кухни на первом этаже, красться до лестницы, чтоб быстрой тенью метнуться на девятый этаж и забиться под кровать моего верного друга, не покинувшего меня в трудную минуту. Так и повелось каждый день: темнота – окно – лестница – под кровать, темнота – окно – лестница – под кровать. Но иного выхода не было, а я был молод, задирист, очень хотел стать художником, и потому на истории с оперотрядом и на способе проникновения к спальному месту особо не зацикливался. Так я думал, но, видимо, в моем подсознании осталось нечто, имевшее свои виды на формирование моего мировоззрения…

…Конец октября в Харькове стоял чудесный: солнечные дни, теплые вечера, на еще зеленой траве бульваров – парадные дорожки из ярких и плотных кленовых и каштановых листьев. Лавочки сухие, еще не облезшие от зимних украинских дождей. А на лавочках – парочки. Повсюду! На каждой скамейке по две-три – сколько помещается. Сидят, воркуют, целуются, будто на улице весна! Окна везде открыты, люди ловят последнее тепло и складируют его впрок, у кого как получается.

…На общественной кухне девятого этажа я собралсяжарить картошку. Эх! С сальцом, с лучком, до хрустящей корочки, до запаха на всю улицу! Я пришел со сковородкой, ножом и пакетом с картошкой, с луком и салом, сложил все это на стол и выглянул в окно, чтоб представить себе, как тонкий флер божественного запаха накроет двор общежития, заползет в отворенные окошки и раздует не одну пару ноздрей. Я посмотрел вдаль поверх верхушек желтых тополей и красно-бурых каштанов, потом стал медленно опускать глаза ниже и ниже, наблюдая переход цвета от белесого солнечного неба к густым фиолетовым теням под кустами, еще не успевшими опасть и… что же я увидел? Прямо под окнами общежития на зеленой лавке сидела парочка – Галочка и блэк мэн! Уже пятый или шестой в ее «послужном» списке!

– Ну… сейчас… ты, б…, получишь!!! – возмущенная кровь зашумела где-то за лобной костью, отскочила тугим мячиком и отлетела к затылку, там срикошетила, ударилась где-то позади уха, там спружинила и врезалась, видимо, в область мозга, отвечавшую за аппетит, заставив позабыть о запланированном пире – я жаждал только мести!!!

…Это теперь я знаю: месть должна быть холодным блюдом… Но тогда я махом собрал все, что разложил любовно на кухонном столе, вернулся в комнату, разметал по местам посуду и продукты, а потом нашел полиэтиленовый пакет без дырок, снял тапки и босиком, тихо-тихо прошел обратно в кухню, предварительно убедившись, что никому не попался на глаза… В кухне я набрал в пакет воды, закрутил его туго, и получилась прекрасная водяная «бомбочка» на пару килограммов.

Как красиво она падала, всколыхивая перламутровыми боками! Жаль, что я не мог любоваться бесконечно этим ослепительным полетом орудия мести, потому что «засветиться» вовсе не входило в мои планы. Я только услышал вопль… нет, два вопля, к которым присоединились возмущенные и испуганные голоса.

Мой пакетик с водой, набрав преизрядную скорость и существенно утяжелив свой вес, шлепнулся аккурат между головами Галочки и ее ухажера, причем пролетел таким образом, что ударил сверху вниз по уху Тому-Кто-Не-Любит-Стоять-В-Очереди-За-Пивом. Если бы я прилично учил в школе физику и не бросил «политех», я бы, возможно, по формуле рассчитал силу удара и предугадал возможные последствия сокрушительного полета невинного пакетика с водой…

Ухо влюбленного негра стало похоже на вареник с вишней, оно раздулось, и даже через черную кожу было видно, как вспучивается и наливается огромный синячище… Галочка уже не орала, а только взвизгивала и икала, не в силах вымолвить ни слова. Но обо всем этом я узнал позже, когда в самых разных вариантах слышал эту историю в общежитии, на улице и в общественном транспорте… Ведь пока разворачивался самый драматический акт этой истории, я легко и бесшумно мчался в свою комнату, чтоб нырнуть под кровать и затаиться…

А в это время самые бдительные из очевидцев уже просчитывали, задрав голову, из какого окна мог вылететь пакет… И вот ведь что я скажу: все же наше образование – самое качественное в мире! Они правильно вычислили, что «бомба» вылетела из окна восьмого или девятого этажа. Несколько человек мгновенно поднялись на лифте и почему-то все вместе, не разделившись на группы, кинулись сначала в кухню девятого этажа, разыскивая на полу след от водяной струйки. С какой стати искали след? Да с такой, что кто-то не поленился поднять и внимательно рассмотреть прилетевший сверху пакет. Потом в него налили воды, и было обнаружено крошечное отверстие, а значит, получена еще одна подробность ужасающего преступления. Я тоже видел, когда около крана любовался выпуклыми боками моего снаряда, что из малю-ю-юсенькой дырочки бьет тонкая ниточка воды, и, чтоб не оставлять «сыщикам» в подарок улик, я пронес подтекающий пакет от раковины к окну над столом, это меня и спасло.

Весь «Скотланд Ярд» бросился в кухню восьмого этажа, а на нашем девятом уже бурлил народ и раздавались голоса, что сейчас будут методично «шерстить» все помещения, включая туалеты и кладовки. Я понял: под кроватью не отлежаться – найдут и четвертуют. Я выскочил в коридор и побежал в самый конец, туда, где располагались душевые комнаты. Зачем мне было нужно именно туда, я тогда не соображал, мой сжавшийся мозг метался между желанием раствориться в воздухе, раскаянием и благодарностью Богу, что пакет упал только на ухо, а не на макушку человека.

В душевых было пусто. Я заглянул за каждую перегородку и никого не увидел. Зато я услышал в коридоре характерный шум и понял, что час расплаты приближается… И тут меня осенила блестящая идея! Блестящая, потому что она была единственной. Я разделся за пять секунд, аккуратно повесив одежду на крючок, встал под струи горячей воды и быстро намылился с ног до головы. Через какую-то минуту в душ вошли «ищейки» и увидели, как в клубах пара какой-то голый студент, ни сном ни духом не ведающий о «кровавом» происшествии, ожесточенно взбивает пену на голове и напевает что-то из Моцарта… Два парня еще позаглядывали между перегородками и в раздевалки… Но кого они могли там увидеть, спрашиваю я вас?

…Когда с этажа все ушли, я наконец-то смыл с себя пену, уже раздиравшую глаза, и сел прямо на кафельный пол, совершенно обессилев. Это был день самой большой чистоты в моей жизни, если можно так выразиться. Никогда я не мылся лучше, и никогда, кажется, я не ощущал ближе дыхание Судьбы и помогающую руку Бога. Наверное, мое искреннее раскаяние в совершении такой скороспелой «шутки», терзавшее меня, пока я искал укрытие, убедило высшие силы, что этого урока будет вполне достаточно на всю мою оставшуюся жизнь.

В комнате Сашка в подробностях пересказал мне все события минувшего дня, а я таращил изумленно глаза, подергивал головой, как телок, отгоняющий мух, но о своей роли главного злодея ни словом не обмолвился даже с лучшим другом. Правда, гораздо позже, когда я нашел себе дешевое жилье и съехал из общежития, я признался Сашке во всем – он присвистнул и сказал только:

– Ну ты даешь! В общем, тебе повезло во всех смыслах.

Да я и сам так считаю до сих пор, вот уже почти тридцать лет.

Правда, только правда, и ничего, кроме правды!

рассказ

…Говорят, что этот сюжет – расхожий анекдот с «бородой». Не знаю, где он расхаживал, но с моим ухом он не пересекался. Мне вся история была преподнесена «за чистую монету» как реально произошедшая…

Да так ли это важно?

И кто поспорит с тем, что все анекдоты, так или иначе, рождены обыденной жизнью людей?

…В стародавние времена, когда городской транспорт ходил по расписанию, а на работу подавляющее большинство приезжало к строго обусловленному часу, в одном автобусе, едущем из Черёмушек, собиралась по утрам одна и та же компания. Все знали друг друга в лицо, занимали знакомым места, выходили на одних и тех же остановках, а назавтра повторялось все то же самое. Пассажиры примелькались друг другу, глаз невольно отмечал перемены в постоянных попутчиках или вдруг обнаруживал недостачу, и тогда мысль начинала крутиться в направлении «А что с ним? Куда, интересно, пропал?» Потом о пропаже забывали, потом пропажа обнаруживалась, входила на своей остановке в положенный час, и снова можно было ощущать стабильность, которую человек склонен иметь всюду, в чем просто иногда сам себе не отдает отчета. В этом микромире каждый существовал ежедневно одинаковое количество времени, и привычная утренняя поездка изо дня в день заводила каждого ровно на сутки, как пружину у механических часов.

В означенном автобусе ежедневно возили в детский сад на улицу Вавилова мальчишку лет четырех. Иногда с ним был отец, иногда – мать. Они садились еще до семи часов утра, видимо, на первой остановке, и поэтому всегда занимали передние места слева от входной двери за металлической перегородкой, отделяющей вход. Мальчику приходилось вставать очень рано, он явно мучился от этого, досыпал на ходу с открытыми глазами, практически никогда не разговаривал и не прояснившимся еще ото сна взором смотрел сквозь стекло на пейзаж по сезону.

Единственной его отрадой в автобусе и хоть каким-то спасением от монотонного хода времени было – упереть ножки в перегородку и напрячь мускулы своей маленькой спинки, демонстрируя род утренней гимнастики просыпающегося молодого организма. Но строгий отец или мать неизменно замечали невинную радость и тут же лишали несчастного ребенка и этой малости – молча надавливали рукой на коленки сынишки и тихонько объясняли ему, что нельзя в грязной обуви ставить ноги на перегородку – люди могут испачкать потом одежду. Мальчишка подчинялся, но порой, забывшись, непроизвольно возвращал ножки в удобное для него положение. Утренний дремотный автобус катил по заданному маршруту, открывались-закрывались двери, никто не разговаривал, сонная тишина нарушалась только объявлениями остановок, но это было не в счет, потому что было тоже привычным и неизменным.

В одно такое туманное осеннее утро мальчик ехал в детский сад с папой.

Они сидели на своих постоянных местах и синхронно раскачивались вместе со всем автобусом, не пробудив ещё в себе сил для оказания сопротивления обстоятельствам, пока мальчик в задумчивости не поднял по привычке ноги и не упер их в перегородку – и тут по белой эмали потекли два грязных ручейка. Папа в сердцах хлопнул сынишку по коленкам и довольно громко сказал:

– Ну сколько раз тебе можно говорить: не ставь ноги на перегородку! – он хотел еще что-то добавить, но мальчонка громко – на весь салон – без паузы и без раздумий парировал:

– А тебе мама сколько раз говорила: не писай в раковину, а ты писаешь!

Весь автобус одновременно вдохнул и одновременно выдохнул таким хохотом, что водитель резко затормозил, открыл окно в салон и хотел поинтересоваться, что же произошло. Но ему никто не мог ответить: люди валились с ног от смеха, плакали, взвизгивали, стонали и никак не могли остановиться. Пунцовый папаша на ближайшей остановке выскочил из автобуса, выдернув за собой ребенка, так и не доехав до детского сада несколько остановок.

Пассажиры постепенно угомонились, даже начали задремывать, переместив забавное происшествие на задворки памяти, но вдруг в полной тишине какая-то женщина тоненько засмеялась. Сомнений не было – она вновь «прокрутила» в голове молниеносный диалог и не смогла удержаться. Все пассажиры снова разом грохнули смехом и, отхохотавшись повторно, проснулись окончательно: глаза и лица приобрели осмысленное выражение, расправились плечи, зашуршали газеты. День начинался, хотя и не для всех одинаково удачно…

Этим автобусом всегда добирался до работы мой свекор. И он говорил, что правдивый мальчик потом ещё продолжал ездить по утрам в детский сад, но возила его теперь уже только мама.

Великий сантехник

рассказ

1

Предварительно

У меня на работе сломался компьютер. Или принтер. Или не сломалось ничего, но выводить на печать никто ничего не хотел. А в этом состоит моя работа – я вывожу на печать: превращаю опыт, мыслительный процесс и финансовый интерес в документы формата А-4. Вся моя работа, если подумать крепко, как раз и вписывается в этот формат. Не густо, конечно, но чтоб взлететь, надо построить аэродром. Вот я и работаю в заданном формате, а дальше видно будет. Как говоришь ты, однажды так все сложится, что будет только один выход: что-то поменять радикально в своей судьбе. А пока не надо опережать события. Вот я и вывожу пока на печать.

Короче говоря, я начала нервничать из-за своей технической беспомощности и обратилась к коменданту нашего здания с просьбой посоветовать специалиста, способного помочь. Через полчаса милый человек Александр Николаевич привел ко мне такого специалиста и, уходя, пожал плечами: мол, чем могу, а там – разбирайтесь сами! Ну и разобрались: принтер заработал, парень ушел и оставил висящее в воздухе свое изображение. Знаешь, бывает такая плотная внешность, что не сразу выветривается после того, как человек уходит. Так обычно бывает тогда, когда это какой-то особый человек, который должен что-то сказать или о чем-то напомнить.

Итак, парень ушел, а я наморщила лоб и стала думать: что за знак мне был? (Я про знаки неспроста тут говорю. Только не думай – я не пытаюсь оттянуть славу у Коэльо. Он, конечно, писал про знаки, но придумал их не он, не он их и первый заметил – он только объяснил «на пальцах», как надо пользоваться этим знанием). После недолгих раздумий я пришла к выводу, что специалист по принтерам-компьютерам очень похож на Одного Товарища. Прическа другая, правда, и легкая небритость в наличии (чего Один Товарищ себе не позволяет), а так – одно лицо.

История, произошедшая со мной и Одним Товарищем несколько лет назад, стала моим букварем и дипломом в области прочтения знаков. С тех пор я твердо знаю, почему мое правое плечо немного ниже левого – на нем всегда сидит мой Ангел-хранитель. Избито? Нет, просто это также точно, как и то, что снег белый. Однако никому в голову не приходит упрекать поэтов всех поколений, воспевающих на все лады белизну снега. Вот и мне не надо пенять зазатасканность образов и тем.

2

Великий сантехник

…Я ввинчивалась в кризис. Моя семейная жизнь опять закончилась. (Тогда я думала, что поражением. Потом позиции были пересмотрены, но обэтом не сейчас). Муж ушел в другую жизнь, откуда не хотел возвращаться. А с ним идти я не хотела и не могла. Наши отношения напоминали спасение утопающего без участия самого утопающего: я в лодке, держу мужа за ноги, а он весь под водой, но при этом держится за корень, вросший в дно, и кричит мне: «Тяни же, тяни!» Ну, я и тяну. А он не отпускает корень, но и ноги из моих рук не вырывает. Общественно-социальные привычки крепко в нас сидят, потому как заколачиваются поколениями. Где уж тут сообразить, что можно надорваться? Я обессиливала. Меня не хватало детям, дому, простым радостям, меня почти не было даже у себя самой – я вся была в лодке. И в этот момент просто не могла не произойти эта банальная до тошноты история.

…Я позвонила Одному Товарищу, с которым когда-то раньше была знакома довольно продолжительное время. Мы не были друзьями, даже приятелями не были, просто мы состояли членами одного временного коллектива. Потом коллектив по естественнымпричинам рассыпался, и каждый свалился в свою колею. Один раз мы встретились на пересечении наших путей, пообщались семьями, и взаимоотношения наши скатились до того уровня, когда редкие звонки, в основном по делу, не обижают, а придают значимости в собственных глазах. Один Товарищ занимал очень ответственный пост в крупной компании, где был заместителем Самого и, следовательно, фактически делал всю работу руководителя (чтоб потом стать самому руководителем и наконец перестать работать). У Одного Товарища были, естественно, в запасе многочисленные полезные связи и перспективные знакомства. Вот этим-то обстоятельством я и решила воспользоваться, когда назрела необходимость. Я позвонила, он легко и сразу согласился на встречу, и мы на следующий же день пообедали в небольшом ресторанчике. Я без предисловий изложила суть просьбы, он обещал помочь (и помог).

Потом он учил меня пить текилу, слизывая соль с руки, а потом накрыл мою руку своей и прямым текстом предложил стать его любовницей. Вот так. Не могу сказать, что без предисловий – все-таки текила и была этим предисловием, но я тогда об этом не догадывалась. Я сразу же согласилась – от шока, от собственной простоты и честности в таких вопросах. Я совершенно не умею играть с мужчинами: или «да» или «нет». А тут полнейшая необходимость и своевременность – повторяю: я обессилела в лодке.

Он пообещал, что снимет для наших встреч квартиру в удобном районе, и что-то еще обещал, но я особо не вслушивалась, потому что мне ничего больше от него было не надо – просто, чтоб он был. Один Товарищ, конечно же, был глубоко женат, имел двух дочек и… А что «и»? Все, говорю же, банально до тошноты – все это вы можете прочесть в любом бульварном романчике. Но я вовсе не об этом.

Наше первое тайное свидание произошло на следующий же день, и я допустила ошибку: вошла в это море не по щиколотку, а по колено или даже глубже (это не я придумала выражение про щиколотку – так меня наставляла когда-то одна моя знакомая) – я сама утонула, и на любовника обрушилась. Я не сообразила, что этот романчик – пищевая добавка, а не основное питание: завтрак, обед и ужин. Я заваливала его эсэмэсками – он отвечал. Я спрашивала о следующей встрече – он обещал, что придумает что-нибудь. Мы несколько раз ходили вместе обедать в какой-то японский ресторанчик, и мне хотелось съесть его самого. Он всегда говорил, что сам умирает от желания, что все время думает обо мне.

За давностью описываемых событий и, видимо, ввиду их итоговой неважности для меня, я уже не могу точно вспомнить последовательность, но это и не имеет значения. Я просто изложу в вольном порядке события, которые сложились потом в философию, принесшую покой и комфорт в мою жизнь: все что ни делается, все к лучшему. Философия не нова, и не я ее вывела, но ведь когда на моем огороде из семечка, купленного в магазине, вырастает кабачок – это только мой кабачок, пусть и не я его придумала. И съем этот кабачок только я.

…Мы томились в ресторанах, телефонных сообщениях и коротких разговорах, мы… Хотя, я не знаю насчет «мы». Теперь мне кажется, что томилась только я. Я думала так, когда после принятого решения мужественно не звонила ему до тех пор, пока спасительная философия не вытеснила разрушительные мечты. Но когда надежды еще разламывали меня, я осознавала, что опоздала со своей гордостью. Охотник уже видел, что вальдшнеп подстрелен. И от того, до смерти его убили или нет, уже ничего не зависит: охотник, не торопясь, пойдет по кровавому следу и засунет свою добычу в сумку, и повесит крыло в гостиной у камина, и химическим карандашом подпишет на рамке порядковый номер трофея. Идя за добычей, он может прицелиться еще в парочку птичек, пусть и не попасть – все равно вальдшнеп уже в кармане. Конечно, раненая птица может встретить добрую фею, которая польет ее раны живой водой. И тогда вальдшнеп вспорхнет из-под носа охотника, когда тот уже опустит ружье и протянет руку. И улетит. Чтобы стать мишенью для другого охотника. Или прожить остаток своей вальдшнепьей жизни в камышах на болоте, не позволив себе больше ни разу волшебного ощущения полета.

Я намечтала – и поверила. Я хватала телефон, потому что мне казалось, что он звонит, я плохо соображала, теряла перчатки и регулярно сжигала котлеты и всякую другую еду на сковороде.

Наконец я позвонила подруге в другой город и собрала вещи в дорогу, решив билет купить прямо на вокзале на любой подходящий поезд. У меня было два дня и совсем не было мозгов. Это теперь мне известно, что чем дальше уезжаешь, тем меньше шансов убежать. Он как почувствовал! Позвонил вдруг за час до моего выхода из дома. Приехал, отвез на вокзал. Я купила билет на поезд, отходивший через полтора часа. Все это время мы с ним стояли в помещении билетных касс, из-за зимней одежды с трудом обнимая друг друга. Я все больше вздыхала, как черепаха Тортила, он прижимал меня к себе, вдавливал мое лицо в воротник полушубка и периодически осторожно предлагал не ехать, подождать до выходных – он будет свободен и обязательно что-нибудь придумает. Один Товарищ – очень сильная личность, я покорилась (!) его внутренней воле и сдала билет за десять минут до отхода поезда. Он отвез меня домой. Обнимал всю дорогу, гладил по голове и повторял: «Бедная моя девочка…». Ну и кто не продастся с потрохами, я тебя спрашиваю?!!

Видимо, в этот момент мой Ангел-хранитель забеспокоился и начал принимать меры. До моего сознания он достучаться не мог, прекратил всякие попытки и стал действовать самостоятельно.

В середине недели Один Товарищ позвонил и сказал, что все устроил, и в выходные на целых двое суток мы с ним едем на дачу его знакомых в Подмосковье. Кроме нас там никого не будет, и мы сможем всласть напроникаться друг в друга, выговориться, выплакаться, нажалеться и нацеловаться. Он сказал, что приедет за мной на машине в субботу в двенадцать часов дня.

К одиннадцати я оделась, собралась и замерла в стойке около окна. Не хочу описывать умирание времени в промежутке между двенадцатью и шестью вечера. Я уже зализала эти раны. Звонить? Не стала. Он потом сказал, что он так и знал, что я не буду звонить. Я классически простояла у окна всю субботу, а в воскресенье запретила себе ждать.

Через пару недель (это я сейчас так легко обозначаю этот несущественный, с точки зрения вечности, срок) выяснилось, что он, стирая из телефона сообщения от меня и ко мне, удаляя списки входящих и исходящих звонков (чтоб не обнаружила жена), нечаянно стер мой номер телефона. Я съела эту версию, потому что вальдшнеп был подстрелен. Но я-то понимала: он знает, где я живу – дом, подъезд и этаж. И без комментариев. Думаешь, это мне что-нибудь подсказало? Нет. Я опять расквасилась и опять впала в телефонный гипноз, и опять заваливала его эсэмэсками… Классика! Он отвечал, обещал, уверял… какие еще там есть глаголы для обозначения такого процесса? Вот-вот, все это было.

Следующая встреча не могла не быть назначенной. Как сейчас помню – это было в четверг, мой счастливый день. Рабочий день заканчивался, он позвонил мне и сказал, что выезжает из офиса. Я должна была ждать его около рынка на своей машине в семь часов. Уже в половине седьмого я стояла там, где нужно. Он позвонил и сказал, что уже выехал и будет на месте вовремя.

– Ничто не может нам помешать, – сказал он теплым и сильным голосом, – я сам не верю своему счастью, но я уже еду к тебе.

В семь часов он не приехал. Я не стала звонить, зная, какие в Москве пробки в это время. В половине восьмого он позвонил сам и сказал…, что вернулся на работу, потому что у них там пожар в архиве, и Сам просил Одного Товарища сгонять туда и проконтролировать лично весь процесс: все-таки архив, коммерческие тайны и все такое.

– Я все понимаю, – ответила я ровным и спокойным голосом, – тут ничего не поделаешь.

– Я там все разгребу сегодня, а завтра мы с тобой все равно поедем. Я тебе позвоню.

Он позвонил на следующий день и сказал, что на пожаре он пробыл до двух часов ночи – дело оказалось нешуточное. А сегодня он руководит процессом переноски архива в другое помещение и приехать тоже не сможет, потому что работы тут до позднего вечера. Я похвалила его за самоотверженный труд, пообещала ему подарить именной пожарный шлем и заодно поинтересовалась, не от его ли кресла распространился пожар по зданию?

– Но завтра я точно приеду и мы вырвемся хоть на денек, я договорился с шефом, он понимает, что мне надо отдохнуть, – так сказал, что нельзя было не поверить. Да и не врал он, не лукавил, не придумывал ничего. Я это чувствую всегда, меня трудно обмануть и оставить факт вранья незамеченным.

Я уже почти не ждала, …нет, я вру, конечно, это мне сейчас кажется, что не ждала, – это я теперь умею не ждать. Еще ждала, конечно, и он позвонил и сказал, что сегодня вечером мы точно увидимся – хоть два часа, но наши. Целых два часа! Это роскошь по сравнению с тем, что я могла себе позволить вымечтать в такой ситуации!

– Я буду к шести часам у тебя и позвоню, как подъеду к твоему дому. – Он не врал, он хотел приехать за мной, это точно. Я слышала его усталый голос и придумывала, как я его буду сегодня ублажать, расслаблять и баюкать…

Ой, граждане, вы сейчас лопнете от смеха, но в шесть часов он не приехал, а позвонил на следующее утро и сообщил, что как только он отъехал от ворот своей компании, ему позвонили из здания и сказали, что на последнем этаже в туалете, видимо от жара и огня, лопнула канализация, и все это добро течет по шикарному мрамору, наборному паркету, оставшемуся на этажах, не пострадавших от пожара…

Я – взрослая и умная девочка, и я сказала ему:

– Ну вот, солнце, ты теперь еще и знатный сантехник… по кличке Огонёк. Кроме сиятельного шлема я вручу тебе золотой вантуз и платиновый трос для прочистки канализации. Ладно, разгребай свое дерьмо, я подожду.

Я ни на минуту не усомнилась в его правдивости, я знаю, что все это – и пожар, и потоп – чистая правда. Гм… не очень, конечно, чистая…, но – правда.

Конечно, дерьма оказалось намного больше, чем мы оба думали. Потому что вслед за этим последовали разборки, следствия, выяснения, восстановление утраченного. А между тем никто не снимал с Одного Товарища обязанности двигать бизнес в заданном направлении: договоры заключены, контрагенты строги, а деньги надо ковать даже лежа. Теперь его звали уже Огонёк, Великий Сантехник всех Времен и Народов.

Он редко звонил и бесцветным голосом, усталым безмерно, спрашивал что-то дежурное. Спасибо ему за это. Я и сейчас верю, что у него просто не было сил на меня. Да и у меня не было сил на него, потому что я почувствовала вес моего Ангела на плече. Наконец-то я его почувствовала! Я так удивилась его присутствию, я так растерялась, что первый мой вопрос ему был совершенно дурацкий:

– Неужели Огонёк мне так противопоказан, что ты не пожалел поджечь и затопить прекрасный особняк?!!

Последнее слово должно было остаться за мной, и это слово могло было быть только прославляющей одой – в конце-концов, Огонёк поступил как нормальный мужчина. Если он и врал, то лишь самую малость и для моего же блага. Он умный, добрый, порядочный и сильный человек. Так я и сказала Великому Сантехнику Всех Времен и Народов, водружая его на пожизненный в моих (и его) глазах пьедестал, у подножия которого воткнут в землю золотой вантуз.

3

Последние известия

С тех пор прошло несколько лет. На минувшей неделе я два часа провела в приемной Огонька. Визит был сугубо делового свойства – моя компания хочет заключить договор с его компанией. Мы распивали чаи, трепались про общих знакомых, он всячески избегал темы своей семьи, зато подробно расспросил про моего мужа и про спасение утопающих. Сказал, мол, я поступила правильно, что отпустила его ноги, и т. д. и т. п. На прощанье он пожал мне руку (!) и, просканировав меня за долю секунды, наклонился и чмокнул в щечку. Я знаю, это искушение для меня. Но я выстою и переживу игру его весенних гормонов. Мой добрый Ангел, не надо ничего больше поджигать, я все поняла с первого раза. Я же взрослая и умная девочка…

Моя соседка Любаня

Педагогическая поэма

Посвящается Лизане Б.

Моя соседка Любаня – почти святая женщина! Потому что ей нравится все, что я делаю. А кто устоит? Вот и я слаба. Любаню обожаю. Мы сразу нашли с ней общий язык, потому что свой адрес она сразу преподнесла так, что забыть его я никогда не смогу:

– Меня легко найти, – сказала она, – «три-шестьдесят две» и «четыре-двенадцать» – дом тридцать шесть, корпус два, четвертый этаж, двенадцатая квартира.

Ну и кто бы не запомнил? Ведь и индивидуальный подход нашла, и ностальгическую струну задела! Душа-человек!

Я люблю заглядывать в ее глаза – там такое творится! И это вспыхивает из глубины при малейшей провокации и начинает сиять, переливаться и фонтанировать – и всегда в масть! Даже телефонный или электронный вид общения – не помеха для осязания ее упругой энергии творчества и прорыва. Ясное дело, всем вокруг кажется, что Любаня – трактор «Беларусь». Таким чаще всего не предлагают помощь – за них сами охотно прячутся и цепляются. Подобных женщин не принято рассматривать с точки зрения экстерьера – не в том, де, ценность! И вот это обстоятельство и сеет самые ужасные комплексы в нежные души титанов. Любаня в этом смысле – не исключение. По себе знаю (хотя уже начинаю забывать) это ужасное ощущение неидеальности. При этом вылетает «в трубу» столько внутренней энергии, что совсем не остается на критический взгляд на ситуацию. Впрочем, я не об этом хотела, тем более что Любаня, с моей точки зрения, – образец женской красоты.

Любаня нежно называет меня «Мамаша», а в особо пафосные моменты – «Родина-мать». У нас обеих имеются сыновья одного возраста. Хорошие мальчики из хороших семей с хорошими задатками, заквашенными на хороших традициях. Периодически мы с Любаней встречаемся на скамейке «на скверу», или в моей кухне, или просто в очереди за помидорами и цементируем наши и без того крепкие отношения. Мы делимся чудесными впечатлениями от наших чудесных мальчиков и сверяем друг по другу их взросление, мужание и др.

Мы обе преизрядно вложили в наших детей любви, собственных невостребованных талантов, денег, конечно, да и просто времени, откроенного щедро от собственных жизней. Бескорыстно, разумеется. Но бескорыстие всегда вознаграждается, и однажды, в прекрасный для меня день я осознала, что начала получать дивиденды от того, что предполагалось быть нестяжательским (или бесплатным – какой синоним лучше подходит?)…

Через собственного ребенка я научилась вдруг понимать мужчин и делать лестные для них и радостные для себя выводы. Короче говоря, сын вдруг стал покровительствовать мне: закрывать глаза на мои «женские штучки», стал видеть и мыть сам, без активирования с моей стороны, грязную посуду, мгновенно откликаться на любую просьбу о помощи, даже если работа ему неприятна. Ну и все такое. Он просто стал по-настоящему жалеть меня и сочувствовать делом. Но самое главное: он стал звонить мне так, как звонят обеспокоенные родители загулявшему допоздна подростку или как муж звонит жене, если она дольше обычного задерживается. Он стал звонить мне днем, если утром ему показалось, что моя душа не на месте (и никогда не ошибся при этом!), он названивает в течение всего дня и справляется о моем самочувствии, интересуется моими планами, а еще шлет сообщения, просто чтоб отметиться в моем личном пространстве… Конечно, я-то понимаю, почему сын стал так поступать, у меня давно имеется теория на этот счет. Я имею ввиду открытый мной для человечества «синдром бесхозной самки» – СБС. Вы не знаете еще об этом?!! Рассказываю

про синдром бесхозной самки:

Этому синдрому подвержена мужская часть близких родственников такой женщины, которая развелась с мужем (или со всеми мужьями) и временно находится вне зоны мужского влияния. Отец, брат или достаточно взрослый сын этой несчастной автоматически берут на себя функции надзора и жизненного руководства над оставшейся без попечения «бесхозной самкой». Они делают это неосознанно, но аккуратно и непреклонно. Не скажу, что все проявления этого заболевания неприятны для объекта, но границы полномочий в данном случае не определены Конвенцией по правам Свободных женщин, и остановить поток гуманитарной помощи во всех видах может только новое замужество опекаемой. Вот тогда синдромисты затихают на время и наблюдают за новым вирусом, паразитирующим на теле их дочери, сестры, матери (нужное подчеркнуть). Если вирус активен и продукты его жизнедеятельности вызывают стойкую интоксикацию у бывшей подопечной, то… Ой, я чуть было не напутала сама и вас чуть не запутала! Активные действия по выведению токсинов и удушению паразитского вируса чаще всего лежат в области интересов и прерогатив женщин, страдающих СБС (матери, старшие, а в особо тяжелых случаях и младшие сестры, кормилицы и бывшие свекрови), хотя исключения встречаются и случаются. Синдром не поддается лечению и, скорее всего, является наследственным заболеванием, периодически может затухать, но благоприятные условия снова вызывают его к жизни и активности.

…Ну так вот, сидючи на лавочке, мы с Любаней завсегда обсуждали этот вопрос. Синдром, носителем которого оказался мой сынок, неизменно вызывал у моей подруги-соседки живейший интерес и легкую зависть. Почему легкую? Ну, во-первых, потому, что у нее в доме целых три мужчины: муж (!) и два сына – надежда есть! А во-вторых, как выяснилось позже… Нет-нет, вот об этом «во-вторых», собственно, я и хочу рассказать, это «во-вторых» имеет самое прямое отношение к развязке сюжета моего чистосердечного рассказа. Почему зависть? Ну потому, что по ее мнению, ее старший мальчик пока пребывал на другой ступени развития отношений с матерью, а Любане так нравилось все, что делает мой мальчик (говорю же, она – почти святая женщина!), особенно то, что он звонит и спрашивает, где я шатаюсь лишних полчаса…

– Не-е, мой мне так не звонит…, я брожу, сколько хочу, – обычно говорит Любаня с оттенком сожаления в голосе.

– Не горюй, – утешаю я, – зато ты меньше тратишь денег на оплату его мобильника…

Мудрая и терпеливая соседка соглашается хотя бы на этот бонус – все лучше, чем дырка от бублика!

…Не так давно мы в очередной раз встретились с Любаней в ресторане, где замечательно гуляли с другими девочками, разделившими в свое время с нами тяготы гимназических лет сыновей и дочерей. Дети уже давно распределились на игровом поле почти взрослой жизни, учатся в разных вузах, кто-то работает, кто-то женился, кто-то вовсе потерялся из виду, а мы, верные их портфеленосцы, остались крепким, сплоченным, спетым и спитым коллективом. Нам всегда тепло вместе (и по отдельности тоже – при воспоминаниях друг о друге). Два раза в год мы где-нибудь напиваемся, но не очень сильно, рассказываем новости о детях, поем дурными голосами, зубоскалим и наблюдаем скорость течения собственной жизни на экране чужой. Так о чем это я…

Ага, мы с Любаней, поскольку живем рядом, и поскольку я не пью, поехали домой на одной машине – на моей, естественно. Я довезла соседушку до ее подъезда, и мы заболтались… В двенадцать, то есть в ноль часов, у меня запиликал телефон – это, конечно, звонил сын с вопросом «во сколько тебя ждать и все ли у тебя нормально?». Я ответила, что буду через десять минут, и опять словила умиленный и просветленный взгляд моей не вполне трезвой подруги.

…Мы, ясное дело, заболтались с ней еще минут на сорок, а потому в критичное время я опять получила звонок с гневными интонациями и предложением посмотреть на часы – и еще один полный зависти (легкой, помните?) взор. Любаня быстренько катапультировалась на свой четвертый этаж, а я поторопилась домой, поскольку (я забыла сразу об этом сказать) «синдром бесхозной самки» каким-то непонятным образом поражает не только опекуна, но и подопечную, выявляя не свойственные ей доселе черты характера, такие как трусоватость и суетливость, и обнажая не свойственный ей доселе уровень интеллекта (я имею ввиду глуповатость).

На следующий день мне позвонила Любаня, и я сразу почувствовала, что она задыхается от восторга. А я всегда готова разделить ее восторги – любимая соседка все-таки! Рассказ ее…

Нет, он достоин того, чтоб выделить его особо!

Рассказ Любани

– Родина-мать (это эксклюзивно-редкое обращение было вполне оправдано в той ситуации, вы поймете, когда дочитаете до конца)! Я еле дождалась утра! Я должна тебе сообщить: свершилось!..

– Да что свершилось-то?

– Сейчас поймешь. Я должна начать издалека… Понимаешь, когда рос мой старшенький, я все время сверяла его развитие или с умными книгами по воспитанию и взращиванию детей или с развитием сверстников. И все сравнения зачастую приводили меня в уныние: все дети нашего возраста на животик переворачиваются, а мой лежит на спинке и даже не пытается поменять позу! У всех уже зубки режутся, а у нас только слюни текут. Все ровесники ходят по манежику, а мой ползает на четвереньках и вполне собой доволен! Конечно, он все потом догонял, но как-то позже всех. Я понимала, что мой сынок все обретет, но новые успехи и этапы жизненного пути других детей всякий раз наводили на меня тоску бесплодного сравнения… Я и ругала себя, и уговаривала, но глупые эмоции (бывают такие?) нередко брали верх над здоровым прагматизмом. Так шли годы… Потом я встретила тебя и твоего мальчика и начала новый виток гонки наблюдений.

Я помню, что твой начал писать стихи еще в средней школе – и я с надеждой заглядывала через плечо своему, когда он склонялся над письменным столом, но на полях не появлялось ни женских головок, ни нетленных строф… Теперь-то он пишет, конечно… Потом еще что-то было предметом для сравнения и догоняния, это неважно! Главное – другое.

Вчера ночью, когда мы с тобой расстались, я тихо-тихо на цыпочках вошла в темную квартиру и прокралась на кухню глотнуть компотику. Я уютненько устроилась около окна, расслабилась, и тут в дверях возник мой старший сыночек…

– Мам, привет, ну вы и гулять здоровы!

– Имею право, я уже большая! А что, что-то случилось?

– Да нет, просто я отправил тебе две эсэмэски, а ты не ответила…

Эсэмэски?!! Да не было такого никогда! Я схватила телефон, нашла нужное меню… (От автора: вот он, сладкий миг, когда в недрах каменного колодца, копаемого годами, вдруг блеснет драгоценный камень небывалой величины и чистоты!) Первое сообщение, около девяти вчера: «Ма, ты во сколько будешь? Уже поздно, вообще-то…». И второе, уже почти в полночь: «Мать, go home!».

…Ты ж понима-а-аешь! Ноженьки мои подкосились в нежной истоме, компот показался мне еще вкуснее… Я обняла бы весь мир, если б смогла выйти на улицу… Но сыночек стоял около меня и ждал, когда я почищу зубы и пришвартуюсь на диване…

* * *

Что тут добавлять от себя? Мы с Любаней желаем вам всем того же! Кто хочет – тот поймет. А сюжет мне Любаня подарила великодушно. Да, Любаня?

Чок-чок, зубы на крючок!

Бессознательная демагогия от лингвиста-дилетанта

Моя малолетняя дочь как-то спросила меня: почему в текстах Священного Писания говорится «муж», а не «мужчина» и «жена», а не «женщина», независимо от того, о супругах идет речь или нет? Я точно не знала, но не могла ударить в грязь лицом и пустилась в авторитетные объяснения:

– Вот посмотри: слово «муж» заканчивается на ту же букву, на которую начинается «жена», эти слова как бы перетекают друг в друга: «мужжена», продолжают друг друга, поскольку муж и жена – тоже продолжение друг друга, ибо совместная цель – продолжение рода друг друга…

– А почему сейчас в общем смысле говорят «мужчина» и «женщина», а мужем и женой называют только тех, которые поженились?

Ответить я сразу не смогла, а потому просто постучала пальцем по будильнику и выключила в спальне свет. Чок-чок, зубы на крючок, кто слово скажет – тому щелчок!

Дочка вскоре засопела, а я принялась думать о том, почему со временем понятия «муж» и «жена» трансформировались в «мужчину» и «женщину»… Долго думать у меня не получилось, голова стала тяжелеть и тонуть в подушке, а поле дневного сознания вдруг начало сворачиваться наподобие обеденной скатерти, которую собрались вытряхнуть. Потому все мои последующие выводы вполне могут быть плодом пограничного состояния между сном и реальностью, хотя это не означает их полной никчемности! Менделеев тоже ведь во сне свою таблицу увидел, говорят, но никто пока не опроверг его умозаключений.

Итак, мой инсайт…

Муж – что-то очень строго-лаконичное, конкретное, большое, не оставляющее сомнений. Попробуй это слово на вкус – и убедишься, что звучит это гордо! Сравни: взялся за гуж, не говори, что не дюж! (Думаю, в более ранних вариантах это звучало так: «Взялся за гуж – не говори, что не муж!»)

Потом появилось слово «мужик» – чувствуешь? – мелковато как-то выглядит с суффиксом«-ик», как «ёжик» «ножик»….

И тут человеки забили тревогу: надо реабилитировать понятие! Думали-мыслили, что делать, и решили добавить еще один суффикс, усилить, так сказать, конструкцию. Получилось – «мужичИНа». Это должно было сработать! И сработало бы, кабы опять не ошибка в расчетах: чтоб вогнать в берега дозволенного жену свою, взял человек в руки дубИНу. А дубина – это частичка от большого дуба, крепкая, но небольшая палка – не дуб. Квази-богатырь, отдаленное напоминание. А суффикс тот же – «ин»! …Ин как вышло-то! Но ассоциативное мышление – вещь, неподвластная приказам… И чего добились? Разве возможно стереть все следы изменений общественного сознания? И вот итог: теперь даже государственных мужей называют просто чиновниками.

Справедливости ради разберем, с точки зрения дилетанта, и метаморфозы понятия «жена».

Очевидно, что изначально присутствие второго слога «на» указывает на альтруизм самого существа – творения Божьего: отдавать, а не брать! Я вообще думаю, что имя этого милого существа вначале имело форму настоятельного предложения: «На же! Возьми!», но потом для простоты написания и произношения все слили в одно слово, а слоги со времением поменялись местами.

…Шли годы, мелькали столетия, развивалась речь, прозревали целые народы, обобщая увиденное и пережитое. К слову «жена» тоже добавился суффикс – «ЩИН». Он указывает на емкость понятия, его собирающее и объединяющее начало. Как, например, «леЩИНа» – заросли ореховых кустов, оплот сытости и символ плодородия. Или – «матерЩИНа» – полное собрание эмоциональных сочинений орально-эпической формы, берущее свое начало, прошу заметить, в эпохе матриархата. Или «дармовЩИНа» – всеобъемлющая халява. Теперь понятно? Лично мне – да!

…А от дочери я пока утаю эти гениальные выводы – мала еще. Может, в скором времени школьная программа отменит изучение лишних суффиксов. Может быть. Но пока – чок-чок, зубы на крючок! Кто слово скажет – тому щелчок!

Про иволгу, которой верить нельзя

сказка

По своему руслу с незапамятных времён течёт и течёт себе Река. С годами на ее дне оседает плотный ил, в толще которого надежно укрыто все то, что было вчера, что путается под ногами сегодня и что не дает течь в завтра – да мало ли что может скрываться в Реке с длинной историей?

Ил лежит на дне, сверху текут прозрачные чистые воды, зеленеют водоросли, плавают рыбы, даже раки не брезгуют здесь поселиться. Лодки скользят по поверхности, на берегах дремлют с удочками рыбаки, бабы полощут белье, дети купаются в теплой заводи – Река многим необходима или просто полезна.

Бывает, что в фарватере вдруг появится чужой парус – и на берегу вырастает, откуда ни возьмись, речная стража: оценит водоизмещение судна, спросит о цели путешествия, проверит, нет ли в трюмах вредоносных грузов – да и пропустит или завернет обратно. Так и повелось. И рыбаки во всякий час знали, что рыба водится, а рыба во всякий час знала, что вода чиста.

У самого устья Реки лет тридцать как стояла на приколе Большая Подводная Лодка. Она подошла когда-то и пришвартовалась, не входя в Реку и не прося о праве войти в фарватер. Ее никто не задерживал и не гнал прочь, Лодка и Река наблюдали друг за другом и не были друг другу ни полезны, ни вредны. Река текла, а Подводная Лодка все стояла, обнажив солнцу только самый верх «спины» с маленьким капитанским мостиком да «торчком» перископа.

Шли годы… Камыш доверчиво прижимался к бокам субмарины, птицы Реки вили гнезда на прогретой «спине» Лодки. Иногда с Лодки выпускали Батискаф, и он уходил на время – иногда надолго, иногда на короткий срок – в любом направлении, но только не по Реке. Но все же, пока он отсутствовал, Река не была спокойна – если Батискаф где-то плавал, то Большая Подводная Лодка как будто и не жила, а вместе с замиранием жизни на Лодке сжимались и остывали речные струи. Но волноваться было не о чем: Батискаф всегда возвращался, и Лодка приветствовала Реку небольшим дружеским залпом, а Река в ответ посылала теплую волну в борт Подводной Лодки.

Однажды Батискаф был даже на войне. Он вернулся оттуда с пробоинами, помятый, закопченный, почти неузнаваемый… Но ничего не нарушилось между Рекой и Лодкой: так же их разделяла стена камыша, густо растущего вдоль железных бортов, так жеслучайные птицы разносили по берегам Реки мелкие новости о буднях Большой Подводной Лодки. Река привыкла к тому, что где-то на краю ее акватории грузно качается Лодка. Река несла основной поток своих вод, не забывая заботливо отводить от своего «Гольфстрима» одну прядь для омовения боков Подводной Лодки.

Все живущие в Реке и по ее бережкам, и в пойме, и в рыбацких деревнях, рассказывая своим детям легенды этих мест, непременно упоминали Большую Подводную Лодку, и почти никто не мог точно сказать, когда ее история приплелась к истории их Реки…

Но все течет, не только Река. Что-то изменилось снаружи, в Океане, и мощная волна, Бог весть откуда пришедшая, толкнула сначала Лодку. Лодка вдруг закачалась, выпуская из-под своих бортов тревожные плотные волны, потом вдруг сдвинулась с места, смяв камыш и распугав птиц из гнезд, и на глазах изумленной Реки подошла к устью и запросила право входа. Стража, ни для кого не делавшая исключений, приступила с допросом: какова цель?

«С Океана пришла студеная вода, мне холодно, я хочу в теплую воду Реки, ведь мы уже стали почти родными. Я закрою собой устье и не пущу в Реку северный ветер и холодные струи, и я никогда не выйду из Реки, я останусь с ней навсегда, пока не поржавею и не рассыплюсь», – ответила Лодка.

Стража беспомощно оглянулась на Реку, но Река нырнула глубоко, свернулась там плотным омутом и задумалась… А под ней толстой-претолстой подушкой чуть колыхался ил, слегка курился облачком мути в придонном слое воды и все очертания делал нечеткими, неясными, неверными…

Когда Река вновь поднялась на поверхность, она увидела, что стража самостоятельно приняла решение, и Большая Подводная Лодка стоит в устье, почти перегородив собой путь Реки. «Ну что ж», – подумала Река, – «ведь если честно, я всегда этого хотела, но не смела и думать о том, что Подводная Лодка сможет поместиться в реке. Видимо, не такая уж я маленькая и мелкая, как сама о себе думаю».

…Войдя в устье, Лодка подняла целую тучу ила со дна. Вода сразу замутнела, позеленела, на песчаный бережок выплеснулась противная жижа с несколькими мертвыми рыбками, задохнувшимися в грязной воде – с непривычки. Рыбки печально серебрились под грустным солнцем, и Река поспешила смахнуть рыбок прозрачным рукавом и похоронить их поглубже, под донные отложения, чтоб ничто не напоминало о случившемся. «Лодка не виновата, – поспешно подумала Река, – просто она очень большая и не готова пока к узости моих берегов. Она обвыкнется, все образуется, ил осядет, вода очистится… Вот сейчас Большая Лодка даст приветственный залп, а я подарю ей самую теплую волну…»

Но Лодка не салютовала, а из ее недр вдруг выскользнул Батискаф и понесся, как сумасшедший, прочь, в сторону Океана. Холодное железное тело Подводной Лодки бесполезной громадой раскорячилось поперек течения, камыши еще не поселились здесь, и Реке было так жестко и больно обтекать шершавые бока! Но что поделаешь: надо нести свои воды туда, где их ждут, где без них не могут. «Заодно отполирую Лодку к приходу Батискафа, – примирительно решила Река. – Мало ли важных внутренних дел у Большой Подводной Лодки?»

…Батискафа не было почти год. Река, как и прежде, жила трудами. Взвесь осела и улеглась новым слоем на дно, опять развелась рыба, утки дремали с подветренной стороны у проклепанных бронированных боков. По берегам Реки выросли новые травы, но камыш почему-то так и не опушил абрис Лодки. Ну да и Бог с ним, с камышом… Река уже почти не чувствовала боли: то ли притерпелась, то ли, может, потому, что около Большой Лодки старалась проскользнуть самыми плотными своими струями… В какой-то момент Реке даже показалось, что металл корпуса Лодки начал ржаветь – то там, то сям появлялись рыжие пятна, сводящие «на нет» надежды и еще более усиливающие признаки отсутствия жизни на Лодке. Река затосковала в самых глубинах и приготовилась со временем принять ржавую труху в состав ила, укрыв ее своими водами.

Когда наконец Батискаф вернулся, он был в полном порядке. Во всяком случае, снаружи. Он был гладкий, блестящий, ухоженный, хотя и не новый. Он прямо сходу врезался в пляж, оттолкнулся от бережка, перекувыркнулся в воздухе и весело плюхнулся в воду, сверкнув иллюминатором, крутанулся в одну сторону, в другую, резко развернулся и понесся к Большой Лодке. Большая Лодка приняла его и тут же засияла огнями, между мостиком и перископом протянула трос с цветными флажками, встряхнулась и дала оглушительный залп во славу надежд и светлого будущего. Потом Лодка всплыла…

Это было величественное зрелище и исторический момент: рыбаки побросали удочки, их сигареты потухли, приклеившись к нижним губам широко разинутых ртов; прибрежные кусты так тесно сгрудились вдоль берегов, что передним пришлось по колено зайти в воду, поскольку задние напирали; глупые добрые рыбки, потеряв всякую осторожность, крутились в экстазе удовлетворяемого любопытства прямо около смертоносных винтов Большой Подводной Лодки…

Река ликовала: закручивала праздничные водовороты, устраивала праздничные шутейные фонтаны в самых неожиданных местах, обдавая многочисленную публику золотыми брызгами, взлетала до небес волной, как для серфинга, чем приводила в сумасшедший восторг уток и оляпок. Река ликовала!!! А Большая Лодка углублялась в фарватер, вздымая смех и радость вокруг, а заодно поднимая со дна самые глубинные слои ила и рубя лопастями винтов всех, кто оказывался позади величественного королевского шлейфа Большого Праздника. Река даже не видела, что происходит вокруг, потому что как раз в этот момент Подводная Лодка открыла главный кингстон для своей любимой Реки. И Река устремилась внутрь, в центральный отсек, чтоб уже навсегда слиться с жизнью Большой Лодки…

…В центральном отсеке был накрыт стол на двоих: шампанское, икра, виноград, сыр бри (он особенно нравился Реке после того случая, когда один пьяный купец, проплывая по Реке на своем судне, крошил этот сыр в воду – кормил рыбок) и горький шоколад. Свечи зажечь было нельзя, к сожалению, да они не особенно-то были и нужны…

Через сутки Река вынырнула из центрального отсека и замерла на пороге, не успев даже как следует вдохнуть нового воздуха. Она сначала даже не увидела ничего, потому что солнце слепило глаза. Но ее слух и обоняние раньше зрения подсказали ей о горьком исходе Праздника. По всей поверхности буро-зеленых затхлых вод кверху брюшками плавали рыбешки покрупнее и помельче, прямо в карнавальных костюмах, в серпантине и дурацких блестящих колпачках, мертвые водоросли бесцветными прядями обвивали колени почерневших кустов, не успевших выйти из воды обратно на берег, песок перемешался с грязью и утиными перьями, рыбаки пропали с берега, и опустели деревни, пропахшие илистыми испарениями, нигде не было и намека на чистую воду. И только сама Река еще оставалась незамутненной, но сейчас она должна устремиться в русло и смешаться со всем, что она видит… В тот момент Река еще не знала, что в разгар праздника Батискаф покинул Лодку и умчался в неизвестном направлении, изредка подавая в эфир какие-то невнятные сигналы: не то о помощи, не то о пополнении запасов рома.

…Теперь-то уж никто не помнит, как Река металась по заводям, отстаивала воду, разводила в прудах новых рыбок и собирала водоросли в лесных озерцах, как она трамбовала ил плотной сетью, как договаривалась с ветрами, чтоб развеяли запах умирания, как собирала рыбаков и сулила богатый улов и тихую воду. И никто никогда не узнает про то, куда девалась Большая Подводная Лодка. Про это знает только Круглое Лесное озеро, которому Река все рассказала сама в обмен на рыбок и свежие водоросли. Но Озеро никому не скажет – оно-то знает цену тайнам.

Трепалась тут одна иволга, что, мол, видела, как среди заболоченной густой воды Река обнимала прозрачной чистой рукой Большую Лодку и уговаривала открыть для нее все кингстоны. А потом, мол, в этом месте на поверхность долго выходили пузырьки воздуха и лопались с таким звуком, будто на дне кто-то тяжко вздыхал и никак не мог до конца выдохнуть и излить свое страдание. Да разве ж можно верить иволге – соврет ведь и недорого возьмет.

Что написано пером…

рассказ

Кто не верит в чудеса,

тот не живёт на белом свете.

(Надпись на стене пивного кабачка в Баварии)

Однажды я решила написать рассказ про случай из моей жизни. Кто-то может назвать его мистическим, но я почему-то недолюбливаю это слово – оно отдает недоверием к факту существования чудес. Между тем, нас ежедневно окружает самое настоящее волшебство, но люди или не замечают его, или списывают на случайности, или вовсе объясняют законами физики, химии и еще чего-нибудь рационального. Итак, я собралась написать рассказ и начала его так:

«В нашем подъезде за лифтом есть небольшой закуточек, куда мои рачительные соседи иногда выкладывают вещи, ставшие ненужными, но которые жалко просто так выбросить в мусорный бак. За последние пятнадцать лет я повидала тут лыжи, дамские сумки, всевозможную обувь, чемоданы, подшивки журналов тридцатилетней давности, однажды – вполне себе приличную меховую шапку (хотя принадлежность меха опознать уже было невозможно). Как-то даже выставили гитару! Я похихикала: ждем-с рояль…

Чаще всего за лифт выкладывают книги. От каких только мыслителей не отворачиваются люди! Были там труды классиков марксизма-ленинизма, повести Лескова, большая книга с гравюрами раннего Рембрандта (мы с детьми не совладали с собой и приютили ее), какие-то справочники по высшей и низшей математике, телефонные книги и сборник скабрезных анекдотов (так и назывался).

Все предложенные социуму вещи лежали какое-то время и ждали продолжения своей судьбы. Потом, через день-два, дворники выносили то, что осталось, на обозрение всего двора, и бывший владелец хлама облегченно вздыхал: он навсегда избавился от ненужного.

Прошлой зимой, а именно утром десятого февраля, в означенном закуточке появилась особенная книга. Она одиноко лежала на бетонном выступе за шахтой лифта, и не увидеть ее было невозможно. Аскетичный переплёт черного цвета черного цвета, а на ней – лишь скромный крест со слегка облезшей «золотинкой» и название – «Псалтырь».

К тому времени я уже хорошо знала назначение этой книги, потому что три недели назад Ушел мой папа. Ушел вдруг, даже не успев, по-моему, понять, что его Жизнь сильно изменилась. Трое суток мы читали Псалтырь около папиного тела, чтоб его душе было легче пересечь Границу. Та Псалтырь, которую мы по очереди читали, была написана церковно-славянским языком. Знающие люди научили меня, как нужно складывать буквы в слова и произносить, и хотя я не всегда улавливала смысл, но твердо знала, что мои усилия все равно попадут куда нужно и окажут неоценимую помощь. И вот теперь Псалтырь лежала в подъезде, и никто ее не брал. Книга была слишком строга и адресна, чтоб можно было просто так протянуть к ней руку. Я тоже вначале прошла мимо. Хотя, правду сказать, я пролистала немного слежавшиеся желтоватые страницы и увидела, что для простоты пользования Псалтырь написана современными буквами, ударения над словами проставлены в соответствии с правилами чтения церковно-славянского, а в самом конце имеется краткая и очень дельная инструкция по очередности прочтения частей Псалтыри и специальных молитв. Я сказала себе: «Надо же, как все удобно и понятно!» и положила книгу обратно.

Вечером Псалтырь лежала там же. И на следующее утро тоже. И вечером того же дня никуда не исчезла. А утром 13 февраля, в половине восьмого утра мне позвонила моя подруга и сказала, что ночью в больнице Перестала Жить ее мама. Вот так. Мы прошли периоды массовых свадеб друзей и рождения детей и вступили в период Ухода родителей. Я пообещала подруге, что после обеда обязательно приеду к ним, чтоб читать Псалтырь в помощь уходящей душе – сделать это в их семье никто не мог, а мама подруги при жизни веровала и просила всё совершить по-христиански, когда придет время.

Я повесила трубку и направилась в подъезд – я была уверена, что книжка в черной обложке никуда не исчезла. Псалтырь дожидалась меня за лифтом. К трем часам я уже была около покойной и в этот день и наутро читала, как полагается.

Вечером следующего дня, вернувшись после похорон домой и уже улегшись в постель, я вдруг подумала, что Псалтырь нужно бы положить туда, где я ее взяла, она мне больше не понадобится. В одиннадцатом часу я встала, достала из книжного шкафа черную книгу с золотым крестом и, выйдя в подъезд, бережно и уважительно положила ее на то место, с которого брала. Я даже прошептала «Спасибо», чтоб книга не обиделась.

Наутро Псалтыри за лифтом уже не было…».

Я написала рассказ до середины, когда моя Муза взяла отгулы и удалилась в неизвестном направлении. Несколько дней я не вспоминала о неоконченной работе, как вдруг, выйдя утром на лестничную клетку, я увидела мирно лежащую на бойком месте меховую шапку из какого-то зверя, опознать которого было почти невозможно ввиду древности изделия… Тут я должна сознаться в известном писательском грешке: пристрастии к привирательствам. Дело в том, что в рассказе, упоминая шапку при перечислении вещей за лифтом, я, натурально, сочинила ее! Я никогда не видела там меховой шапки, но мне показалось, что она сильно украсит и разнообразит перечень всякой всячины. И вот: я своей волей вынудила кого-то расстаться со старой вещью, и рыжеватая шапка лежит передо мной, именно такая, какой я ее видела, когда самозабвенно сочинительствовала… Вот уж воистину открылся глубинный смысл поговорки «Что написано пером – не вырубишь топором». Мне все стало ясно! Что бы сочинить для себя такое, чтоб никто при этом не пострадал?..

Вы не верите в чудеса? Ну и зря.

Маленькие суточные пьесы, или Сказанное есть ложь…

Пьеса для чтения в четырёх пьесах или, возможно, сценарий для короткометражных фильмов

Маленькая утренняя пьеса

Действующие лица:

● Молодая супруга – ОНА, среднего роста, еще хрупкая, но не тощая.

● Молодой супруг – ОН, спортивного телосложения.

Оба лет 25-ти, недавно поженившиеся.

* * *

Действие происходит в однокомнатной квартире Молодых супругов. Квартира, скорее всего, съемная, потому что мебель в ней очень простая и давно вышедшая из моды.

Сцену по центру делит коридор – на правую и левую половину. В дальнем конце коридора находится кухня; на правой стене – дверь в санузел; почти в центре авансцены, поближе к левой кулисе, – входная дверь в квартиру (за которой прекрасно видно лестничную клетку).

На левой (относительно зрителей) стене коридора – вход в единственную комнату. Эта стена – виртуальная, и около нее (со стороны комнаты) стоит трюмо, обозначенное только рамой, и таким образом смотрящегося в это «зеркало» отлично видно зрителям. На тумбочке перед «зеркалом» наставлены флакончики с духами, кремы, помады и прочие женские парфюмерно-побрякушечные штучки.

В углу комнаты на полу лежит куча хоккейной амуниции, причем сверху – специальные защитные штаны со щитками везде, где полагается.

Картина первая

Утро. В квартире громко играет музыка, как это бывает у молодых людей с еще крепкой нервной системой. Вообще музыка играет беспрерывно в течение всего спектакля.

Она стоит перед зеркалом в широком плаще (или пальто) поверх делового брючного костюма и «наводит красоту»: подрисовывает брови, красит глаза и губы.

Он с чашкой в руке из кухни идет в ванную, включает воду (шум воды сначала хорошо слышен, а потом постепенно сходит «на нет», замещаясь музыкой).

Обычное утро перед работой. Особенной спешки нет, но каждый из Молодых супругов сосредоточен на начале собственного дня, на себе лично. Они даже не перебрасываются фразами, тем более что музыка все равно не даст расслышать друг друга – только, встречаясь в коридоре или в кухне, слегка дотрагиваются друг до друга и обмениваются быстрыми приветливыми взглядами. Каждый двигается под музыку, пританцовывает, и от этого в воздухе – атмосфера радости, любви и взаимного интереса.

Картина вторая

В то время, пока Он в ванной (его зрители не видят), Она с тюбиком помады в руке вдруг застывает перед зеркалом, глядя через отражение на кучу хоккейной амуниции. Потом быстренько выглядывает в коридор, оценивает обстановку и, вернувшись в комнату, хватает лежащие сверху хоккейные штаны и надевает прямо поверх своих брюк… Её лицо преображается, Она сводит к переносице брови, выдвигает нижнюю челюсть, слегка расставляет ноги и подается вперед тазом… Музыка сменяется на какую-нибудь очень «мужскую» (например «You’re in the army now…»). Она по-мужски двигает бедрами под музыку, поигрывает бицепсами, разводя руки немного в стороны, как это делают «качки», у которых руки не опускаются вдоль тела. Она увлечена перевоплощением, Она уже достаточно далеко от реальности, но вдруг в паузе слышен громкий щелчок шпингалета ванной комнаты, из которой быстро выходит Он и идет в комнату.

Она, сама не понимая почему, еле успевает запахнуть пальто (или плащ) и в нервном порыве схватить сумочку. Он заглядывает в комнату, Молодые супруги быстро целуются, и Она, торопясь, выскакивает на площадку. Он ничего не замечает из-за широкого пальто… Зрителям видно, что оба, разделенные закрытой дверью в квартиру, замирают на пару секунд: Она – с выражением замешательства на лице, Он – с выражением недоумения. Каждый из них при этом смотрит на входную дверь, поэтому понятно, что в этот момент думают они друг о друге.

Свет около Него гаснет на время, пока Она спускается на один лестничный пролет вниз (или заходит за угол лифта) и останавливается в раздумье, то оглядывая себя сверху вниз, то поворачивая голову в сторону квартиры. Потом свет гаснет около Неё, переключая внимание зрителей на Него.

Картина третья

Он входит в комнату и перед зеркалом сгибает к плечам руки, обозначая бицепсы. Потом втягивает и так плоский и мускулистый живот и надувает грудную клетку. Смотрит в зеркало, затем опускает вниз лицо и подает бедра немного вперед точно так же, как это делала только что Его жена. Сходство поз и движений при этом полное! …Вдруг упирается взглядом в тюбики и флакончики на трюмо и тут же «сдувается» и принимает обычную позу.

На цыпочках подходит к входной двери, приоткрывает ее и выглядывает на площадку… Там никого нет. Музыка сменяется на какую-нибудь очень чувственную, какую любит большинство женщин… (можно даже «Мишель» от «Битлов» или «Milk and toast and honey» от«Roxett»).

Он возвращается к трюмо и берет коробочку с тенями. Неловко открывает, берет аппликатор, обмакивает в тени и проводит по веку зеленую полосу так осторожно, будто ожидает, что небеса обрушатся на него… Но ничего не происходит. Он с абсолютно серьезным лицом красит второй глаз и тянется за тюбиком с помадой. Открывает, выкручивает ярко-сливовый столбик, секунду принюхивается и проводит сначала по нижней губе. Любуется, выпячивая губу, как это делают капризные женщины, и даже слегка выгибается в талии, чуть откинув назад голову… Прочувствовал образ и вдруг оживился, уверенным мазком накрасил верхнюю губу и потер губы друг о друга… Свет около Него гаснет, внимание переключается на Неё.

Картина четвертая

Она стоит на лестничной клетке и, судя по всему, чувствует себя жутко неудобно в хоккейных штанах. Что теперь сделать? Что может подумать Он, если она вдруг вернется для того, чтобы снять эти штаны? О, Господи! Ну не идти же так на работу! Поразмыслив немного, Она решает все же вернуться домой и неуверенным шагом подходит к своей квартире…

Картина пятая

Загорается свет с обеих сторон от входной двери. В тот миг, когда Она берется за ручку двери, Он еще стоит перед зеркалом и принимает те позы из женского арсенала, которые считает самыми соблазнительными.

Она очень осторожно открывает дверь… Он от неожиданности не успевает сообразить, что украшен женским макияжем, и резко появляется в проеме двери, ведущей из комнаты в коридор… В этот же момент Она появляется на пороге квартиры в расстегнутом пальто…

Секунд десять-двенадцать они ошарашенно смотрят друг на друга. Выражения их лиц сменяются от полного недоумения – через опасение – к пониманию!

Музыка становится очень громкой, Молодые супруги корчатся от смеха, валятся на пол в коридоре рядом друг с другом… Отсмеявшись, вдруг задумываются, обнимаются и так застывают… Свет гаснет.

ЗАНАВЕС

Маленькая дневная пьеса

Действующие лица:

● Супруга – Она (утонченная внешность, со вкусом одета, стильная прическа).

● Супруг – Он (среднего роста, крепкий, мужественный, носит небольшую бороду и усы и не особенно разговорчивый).

Обоим лет около сорока.

● Тётка с мобильником (крупная, напористая, накрашенная немного вульгарно, возраст не определяется).

● Люди в очереди.

****

Действие происходит в приемной у Главного городского архитектора и в квартире, где живут Он и Она.

Картина первая

В приемной перед кабинетом с табличкой «Главный архитектор» на откидных креслах, соединенных между собой по три, сидит несколько человек с папками в руках. Двое тихо переговариваются о сроках получения согласований проектов, о бесчеловечности чиновников… Прочие сидят и ждут – кто с газеткой, кто – просто так.

Она входит с портфелем.

ОНА: Кто последний к архитектору?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ОЧЕРЕДИ: За мной.

Она садится немного поодаль от остальной очереди, достает книгу, кладет ее на колени поверх портфеля с документами и сразу увлекается чтением, отрешившись от внешнего мира…

У кого-то в очереди звонит телефон (звучит мелодия песни «Черный бумер»). Она на секунду поднимает голову, смотрит в сторону звука с брезгливым и немного даже болезненным выражением и тут же снова возвращается к чтению.

Картина вторая

Входит крупная женщина (Тётка с мобильником) с объемистой кожаной сумкой и папкой под мышкой.

ТЁТКА С МОБИЛЬНИКОМ: Все сюда? Кто крайний?

Очередь молчит и смотрит на Неё. Она не обращает внимания, Она поглощена книгой.

КТО-ТО ИЗ ОЧЕРЕДИ (указывая на Неё): Вот эта женщина последняя занимала.

Она понимает, что к Ней обращаются, мельком кидает взгляд на Тётку с мобильником, кивает и снова уходит с головой в книгу.

Тётка с мобильникомкивает тоже и садится рядом с Ней.

Проходит минута. Все в очереди возвращаются к своим делам.

В приемной приглушенный гул голосов.

Вдруг из недр сумки Тётки с мобильником довольно громко раздаются звуки «Лунной сонаты» Бетховена (Это, конечно, не запись исполнения Рихтера, но все же знакомые и многими любимые звуки). Тётка с мобильником роется в сумке и никак не может отыскать телефон.

Она сначала напряженно замирает над книгой, потом выпрямляется и слушает, не поворачивая головы, втайне надеясь, что соседка еще какое-то время не сможет откопать свой мобильник. На Её лице появляется мечтательное выражение, Она расслабленно думает о том, что все-таки наши люди обладают нежной душой, раз выбирают в качестве звонка не только «Черный бумер».

Она думает о том, какой сюрприз получила в этой скучной приемной, услышав самую любимую свою мелодию. Да что там говорить, Она почти влюблена в эту женщину, Она собирается рассмотреть ее повнимательней и слегка поворачивает голову в ее сторону…, как вдруг Тётка с мобильником находит телефон и извлекает его из сумки.

ТЁТКА С МОБИЛЬНИКОМ (грубо и довольно громко): Да! Я!.. Нет, конечно! Охренел, что ли?!! …Не надо, я тебе говорю! …Слушай, когда тебе говорят, если сам ничего не соображаешь!!! Ладно, я не могу тут, дома поговорим!

Она цепенеет, потом в изнеможении отворачивается, и на Её тонком лице отражается почти страдание… Очередь продолжает негромко переговариваться… Свет гаснет.

Картина третья

Квартира, где живут Он и Она. Вполне респектабельное жилище, чистенькое и уютное.

Он уже дома, в домашней одежде, на кухне ставит чайник и курит в открытую форточку.

За стеной – одна из комнат. Там стоит современная недешевая мебель: хороший диван, телевизор, музыкальный центр, книжный шкаф, журнальный столик, на стенах в рамах – много фотографий с изображением гор, альпинистов, моря, пальм, детей и собак.

Открывается дверь и входит Она. Он выглядывает в коридор и внимательно присматривается. Видит, что Она необыкновенно устала и чем-то расстроена.

Возвращается на кухню и машет полотенцем, выгоняя остатки дыма в форточку.

Она в это время снимает туфли, проходит в комнату и молча плюхается на диван. Её лицо – отрешенное, взгляд – внутрь. Устала. И Тётка с мобильником тут ни причем. Просто устала, и все.

Он приходит к Ней, смотрит издалека. Она ушла в себя, не реагирует на него. Он подходит к шкафу, молча открывает его дверцу и роется в стопке дисков. Выбирает один, включает музыкальный центр…

…Все пространство вокруг наполняется «Лунной сонатой» Бетховена в классическом исполнении.

Она сидит, не меняя позы, но лицо ее разглаживается, осветляется и опять принимает то мечтательное выражение, которое мы уже видели у Неё в приемной у Главного архитектора.

Он стоит, прислонившись плечом к стене, слушает музыку и смотрит на жену, как опытный врач, спасший больного от опасного заболевания…

ЗАНАВЕС

Маленькая вечерняя пьеса

Действующие лица:

● Супруга – Пожилая женщина.

● Супруг – Пожилой мужчина.

Обоим примерно по 60–65 лет. Оба одеты достаточно просто.

● Прохожие (один из них – с воздушным шариком).

* * *

Действие происходит на улице и в двух помещениях…

Картина первая

На столбе горит уличный фонарь (посередине сцены), и хорошо видны висящие на нём же городские электронные часы. Верхнее табло показывает двадцать часов, нижнее показывает дату и день недели:

14 февраля, вторник.

Уже темно. Идет небольшой снег. Тихо, безветренно.

Виден уходящий вдаль тротуар (от авансцены к центральной части задника), по обеим сторонам которого стоят здания со скупым дежурным освещением – это деловая часть города.

* * *

Уже вечер, и дневная жизнь замерла здесь до следующего дня. Прохожих почти нет, их всего-то попалось пара-тройка навстречу Супругам, идущим под ручку по тротуару (в сторону зрителей).

Один из прохожих держит в руках воздушный шар в форме сердца: Он спешит домой к жене или к любимой на свидание.

Пожилые супруги сутулятся немного, идут не слишком бодро. Видно, что под вечер у них нет тех сил, что были с утра, но идти все равно надо. Они поддерживают друг друга и молчат. Однако видно, что их молчание – совместное, дружественное. Каждый мечтает о чем-то… Пожилой мужчина и Пожилая женщина идут на работу, они подрабатывают к пенсии по вечерам.

Справа и слева на авансцене – две двери. Пожилой мужчина уходит за дверь (слева от зрителей). Пожилая женщина – за другую (ту, что справа). В помещениях загорается свет, а свет фонаря посередине сцены гаснет.

Оба супруга снимают свои пальто. Пожилая женщина остается в длинном и широком рабочем халате черного цвета и широких валяных бурках «на резиновом ходу», на голове – мохеровая объемная шапка.

Пожилой мужчина – в стареньких, довольно свободного покроя, брюках на подтяжках и клетчатой фланелевой рубашке. Из-под брюк видны боты примерно в таком же стиле, как у его супруги.

Они почти синхронно приступают к работе (в разных помещениях): Пожилая женщина берет ведро с водой, швабру с тряпкой, а Пожилой мужчина начинает перетаскивать коробки, стоящие штабелями у самого входа, и составлять их на полки, тянущиеся вдоль стен.

Помещение, где трудится Пожилая женщина, – какая-то мастерская сценического костюма. На стенах висят разнообразные наряды в той или иной степени готовности. На стенах – фотографии и плакаты артистов балета, театра и т. п. Справа и слева – столы с зачехленными швейными машинами. На одном из столов – магнитола и валяющиеся в беспорядке музыкальные диски. На переднем плане стоит манекен, подобный тем, на какие в ателье примеряют и подгоняют изделия, но сейчас манекен «раздет».

Пожилой мужчина трудится в помещении бывшего учебного тира, приспособленного под склад. Вдоль стен – полки, частично заставленные коробками, в конце помещения видна стойка тира и даже кое-где сохранившиеся обрывки мишеней. Одна мишень целая, хотя уже порядком выцветшая.

Картина вторая

В помещении, где работает Пожилой мужчина, гаснет свет, и внимание зрителей переключается на Пожилую женщину.

Проходя мимо стола с магнитолой, Она одной рукой перебирает диски и, выбрав один, вставляет его в дисковод и тут же продолжает свою работу, повернувшись спиной к зрителям…

Раздаются первые аккорды энергичной музыки из какого-нибудь известного классического балета.

Пожилая женщина опирается на ручку своего «орудия» и в задумчивости несколько секунд смотрит куда-то сквозь стену. Продолжает работу…

Вдруг на две-три секунды становится темно в ее помещении, а когда свет зажигается вновь, музыка начинается сначала, а на сцене – балерина в пачке длиной чуть ниже колена! Ее халат и мохеровая шапка надеты на манекен. Балерина расправляет плечи, встает в подготовительную позицию, вдруг смотрит на свои ноги и – вышагивает из бурок в розовых атласных пуантах!

Музыка становится громче, и под нее танцовщица исполняет короткую, но очень динамичную сольную партию из балета. Она страстно и самозабвенно воплощает несбывшуюся Мечту всей своей жизни, дает первый и последний концерт, который она репетировала в воображении сотни раз. Ей уготованы шквальные овации, истеричный визг поклонников из зала, к ее ногам упадут все цветы мира. Она это знает и выкладывается так, как и положено в первый и последний раз…

Партия окончена. Музыка умолкла. Проходит две-три секунды и… Звук бешеных аплодисментов. Фанатичные выкрики: «Браво!!!», «Бис!», «Богиня!». С потолка падают букеты цветов. Балерина раскланивается, посылает широкими жестами воздушные поцелуи в зал и… вдруг запинается о бурки, стоящие в стороне. Звук аплодисментов захлебывается и обрывается.

Балерина влезает прямо в пуантах в бурки, снимает с манекена и надевает халат и мохеровую шапку, сутулится и вот уже спиной к зрителям продолжает мыть пол Пожилая женщина… Букеты, лежащие вокруг нее, она шваброй загоняет под столы…

Свет в этом помещении гаснет и загорается там, где работает Пожилой мужчина…

Картина третья

Пожилой мужчина продолжает перетаскивать коробки от двери в глубь помещения и составляет их на свободные места на полках. Он уже почти закончил, осталось место у самой стойки тира… Пожилой мужчина ставит коробку на полку и, опершись рукой о стойку, неожиданно легко перемахивает через барьер и на короткое время исчезает полностью за ним…

Звучит музыка из какого-нибудь американского вестерна.

Из-за стойки появляется сначала кожаная широкополая шляпа, потом знакомая фланелевая рубашка в клетку… Ковбой поднимает лицо, и все узнают Пожилого мужчину. Но выражение лица Его изменилось! Он выходит из-за барьера, на нем джинсы и ковбойские сапоги с расшитыми голенищами. В руках – два «кольта». Ковбой имитирует перестрелку: стреляет, не целясь, с двух рук, из-за спины, с положения лежа, прижимается к стене и «отстреливается» от воображаемых нападающих, эффектно крутит пистолеты на пальцах и опять стреляет, стреляет… Причем смена поз происходит быстро, четко, как в кино… Потом Ковбой встает спиной к зрителям, расставляет широко ноги и всаживает несколько пуль в мишень за стойкой тира. Освещение падает на мишень – она продырявлена «в лохмотья» точно посередине! Блестяще!!! Ковбой поворачивается лицом к залу и дует в стволы пистолетов: в правый, в левый… Он – победитель!

…Он замирает, немного сутулится, с явным сожалением снимает и кладет на полку ковбойскую шляпу, уходит за стойку тира и там, видимый зрителями только выше пояса, переобувается, натягивает широкие штаны на подтяжках и выходитуже Пожилым мужчиной. Он идет вдоль помещения к выходу, на ходу надевая и застегивая пальто.

В это же время загорается свет и в помещении, где работает Пожилая женщина. Она тоже уже закончила работу. Ведро и швабра стоят в углу, Женщина уже в пальто.

Пожилые супруги одновременно подходят каждый к своей двери, одновременно протягивают руки к выключателям и гасят свет.

В руках у Пожилой женщины – какой-то сверток.

Под мышкой у Пожилого мужчины – симпатичная картонная коробочка удлиненной формы.

Картина четвертая

Улица (загорается свет в средней части сцены). Часы на фонаре показывают: 22 часа. Прохожих уже нет, только красный шар в виде сердца, видимо, вырвался из рук у того прохожего и зацепился за фонарь, на котором висят часы…

Пожилая женщина и Пожилой мужчина выходят из своих дверей навстречу друг другу, видят свертки друг у друга и оба улыбаются понимающе, спокойно и благодарно. Они целуют друг друга в щечки и обмениваются подарками под фонарем с часами…

Пожилой мужчина бережно разворачивает бумагу и находит в свертке кожаную ковбойскую шляпу. Он держит ее в руках и не решается надеть, хотя очень хочет… Потом просто прижимает шляпу к груди и смотрит, как

Пожилая женщина раскрывает его подарок. Она немного дольше распаковывает коробочку и, наконец, вынимает статуэтку, изображающую балерину в пачке и пуантах… Пожилая женщина ставит статуэтку на ладонь и поднимает ладонь на уровень глаз, при этом расправляя плечи, как балерина.

Свет от фонаря отлично освещает пространство между Пожилой женщиной и Пожилым мужчиной. Идет снег. Красный шар победноторчит в небо и пока еще не сдулся.

Пожилая женщина и Пожилой мужчина поворачиваются спиной к залу, берутся под руку и идут домой. Отойдя несколько шагов вглубь сцены, Пожилой мужчина перестает сутулиться и надевает на голову роскошную кожаную шляпу…

Они уходят, и одновременно с этим закрывается

ЗАНАВЕС.

Маленькая ночная пьеса

Действующие лица:

● Старенький Супруг– Он.

● Старенькая Супруга – Она (в длинной ночной сорочке).

Обоим – около 75–80 лет.

* * *

Спальня. Большая двуспальная кровать посередине сцены. По обеим сторонам – тумбочки с ночниками.

На одной тумбочке – со стороны Его кровати – аппарат для измерения давления, пузырьки с лекарствами, стакан с водой.

На Её тумбочке – журналы, книги, телефон, незаконченное вязание…

Ночь, половина второго. Время показывают настенные часы на стене (сбоку от Её спального места).

Позади кровати – окно. Через тюлевую занавеску видно ночное городское небо, слегка подсвеченное уличными фонарями. В небе висит месяц.

Иногда вдалеке слышен шум проезжающей машины.

Он крепко спит и храпит не переставая. Она не может уснуть из-за храпа, ворочается, кладет подушку на голову, периодически дотрагивается до Него, но не решается разбудить… Промучившись так какое-то время, смотрит на часы (они показывают уже три часа), встает, берет свою подушку и уходит за стенку в другую комнату. Закрывает плотно за собой дверь, но тут же, подумав, оставляет все же небольшую щелку. Ложится на диван под плед и собирается уснуть. Лежит спокойно немного, потом приподнимает голову и прислушивается к звукам за стеной. Все в порядке, Он так же заливисто храпит.

Она устраивается поудобнее и задремывает, дыхание ее выравнивается, Она почти отключается… Как вдруг воцаряется полная тишина – Он перестает храпеть.

Она рывком поднимается на локте и напряженно слушает две-три секунды. Потом вскакивает настолько быстро, насколько может себе позволить 75-летняя женщина, и почти бежит в спальню к Нему. Замирает на миг на пороге, опять слушает. Кидается сначала к телефону, потом, как будто передумав, подходит к Нему со стороны Его тумбочки. Движения ее суетливы, но целенаправлены. Она наклоняется над Ним, всматривается в темноте и вслушивается… Опускается рядом на краешек кровати, кладет руку Ему на плечо. С Его стороны– никакой реакции.

Она опять вскакивает, чтоб бежать к телефону, и по пути роняет на пол большой пузырек с какой-то жидкостью, но, не замечая этого, добегает до своей тумбочки, хватает телефон, но при этом все время смотрит в сторону Супруга.

От звука упавшей бутылочки Он просыпается, «выныривая» из очень глубокого сна, приподнимается над подушкой и очумело смотрит на Неё. Она тоже смотрит на Него, как на вернувшегося из небытия, облегченно выдыхает и ставит телефон на место. Он, так и не поняв в чем дело, опять падает на подушку, засыпает и храпит еще громче.

* * *

Она идет к дивану, забирает свою подушку и ложится рядом с Ним на кровать, обнимает Его поверх одеяла и засыпает со счастливым выражением лица.

Звук храпа перекрывает тиканье часов на стене…

5 часов утра.

ЗАНАВЕС

Неоспоримое преимущество

пьеса

Действующие лица:

● Владислав Орехов, мужчина 47 лет, чуть-чуть уставший от бытия, но не утративший при этом симпатичного животика и приличного достатка.

● Никита Орехов, его сын 26 лет. Совсем неглуп, но чист и добр.

● Хельга, подруга Владислава, милая, в меру округлая, симпатичная женщина 42–43 лет, «вещь в себе», образованна.

● Муха, девушка Никиты, 22 лет. Полна жизни, местами наивна, но в целом чувствует себя привлекательной.

● Хозяйка кафе, около 50 лет

● Посетители кафе: влюбленная пара, женщина с книгой.

● Парень, доставщик пиццы.

● Почтальон.

Действие происходит в квартире, где живут Никита и его отец, а также в кафе, где живет запах всех сортов кофе и висит табличка «Хоть это и не модно, но у нас не курят».

Акт первый

Действие первое

Квартира Ореховых. В ней три комнаты: одна – Никиты, вторая – Владислава, третья – общая. Кухня. Видно, что квартира устраивалась и обставлялась умелой и заботливой рукой, но уже давно уют в ней поддерживается без особенного рвения, и над всем здесь – легкий флер ни к чему не обязывающего беспорядка.

В общей комнате – телевизор, кресла, диван, небольшой шкаф с красивой посудой. На видном месте – фотография женщины лет 35–37 в хорошей раме, но само изображение как будто затуманено. Так бывает, когда снимок делают, например, с другого снимка или запечатленный на фото человек умер…

Картина первая

НИКИТА в своей комнате сидит в кресле с книгой, одновременно слушает плейер через огромные наушники и подергивается в такт музыке. На стенах комнаты висят афиши и постеры с изображениями рок-музыкантов, на полу – подставка с электрогитарой, звукоусилитель, в углу – синтезатор.

В комнате царит известный молодежный беспорядок: одежда валяется, где ей удобно; повсюду – на столе, на подоконнике, на полу – книги, диски, ноты, какие-то коробки, рюкзак.

В дверь квартиры звонят. Никита идет открывать. Пришел Владислав, принес несколько пакетов с продуктами.

ВЛАДИСЛАВ: – На! Тащи на кухню, распихай в холодильник, еще там куда…

НИКИТА: – Ага… Чего накупил?

Идет в кухню, разбирает сумки.

ВЛАДИСЛАВ: – Да сам не знаю. Я вечно хожу, как дурак, по магазину, смотрю, кто что покупает, и тоже беру…(проходит в общую комнату, плюхается устало в кресло, вытягивает ноги, прикрывает глаза)

НИКИТА: – Ясно. Мама называла это ярко выраженным хватательным рефлексом, характерным для среднего грудничкового возраста.

Небольшая пауза

ВЛАДИСЛАВ (вздыхает, бросает взгляд на фотографию): – Да, мама… Как-то это у нее все само собой получалось, без напряга. Она всегда знала, когда и что надо купить. Я вот в прошлый раз купил уже пятую пачку соли, а то, что туалетная бумага закончилась, вспоминаю уже раз третий в самый драматический момент…

НИКИТА: – По-моему, мы нормально обходимся рекламками из почтового ящика – очень живенько и недорого! А соль пригодится: накопится пуд – начнем есть для выяснения отношений!

ВЛАДИСЛАВ (встает, проходит в свою комнату): – Ужин сегодня на тебе.

НИКИТА (разочарованно): – А что, Хельга не придет нынче?

ВЛАДИСЛАВ молчит, пытается закрыться у себя…

НИКИТА (придерживает дверь, просачивается за отцом в его комнату):

– Орехыч, вы что, поругались?

ВЛАДИСЛАВ: – Ну, не то чтобы…Ты понимаешь…И я…В общем…

НИКИТА: – А что ж не понять? Все ясно.

ВЛАДИСЛАВ: – Да что тебе ясно? Все нормально у нас, но уже надо что-то решать или разбегаться. И она уже не девчонка, определенности хочет, и я тоже, как поплавок в проруби…

НИКИТА (машинально): – В проруби – не поплавок… То есть, я хотел сказать, может вам надо вместе пожить?

ВЛАДИСЛАВ: – А сам я, конечно, не догадался! Где? Где жить?!

НИКИТА (осторожно): – Ну, у нее же есть квартира…

ВЛАДИСЛАВ: – Малогабаритная «двушка» с мамой. А мама – бывший главный экономист министерства рыбной промышленности СССР! Ныне – общественный деятель районного уровня.

НИКИТА (нарочито-серьезно): – Это уважительная причина, отец. Да живите здесь! В конце концов, у нас трехкомнатная квартира, и без министерства рыбной промышленности!

ВЛАДИСЛАВ: – А ты… не против?…Мы столько лет с тобой вдвоем…и вдруг…

НИКИТА (строго, менторским тоном): – Ну, вообще-то я не приветствую беспорядочные внебрачные связи и не хотел бы служить прикрытием для…

ВЛАДИСЛАВ (шмякает его подушкой по голове): – Я же серьезно! Думаешь, это легко?

НИКИТА (ехидно, дурачась): – Что – легко?

ВЛАДИСЛАВ (с некоей горечью): – Да всё! Без жены – легко? Привести в дом почти в полтинник другую женщину после…мамы – легко?

НИКИТА (серьезно): – Па, не надо… Давай жить. Маму не вернуть. Но я уверен, что она бы одобрила. Хельга твоя, хоть и с варяжской кровью, но нормальная тетка, вроде: в шлеме не ходит, мечом не машет, веслом не бьет. И готовит подходяще! Сладимся как-то, люди же.

ВЛАДИСЛАВ (с чувством): – Сынок, спасибо тебе…

НИКИТА (мнется): – Па, я тоже хотел с тобой посоветоваться тут…

ВЛАДИСЛАВ: – Насчет этой твоей феечки?

НИКИТА: – Муха…э-э-э, Маша…

ВЛАДИСЛАВ: – А она хоть совершеннолетняя?

НИКИТА: – Да ей в Америке уже спиртное отпускают!

ВЛАДИСЛАВ: – И часто?

НИКИТА: – Что – часто?..А-а-а! Ну, короче, пап…

ВЛАДИСЛАВ (почти утвердительно): – А у нее вам нельзя пожить…

НИКИТА: – Она тоже с мамой…

ВЛАДИСЛАВ: – А мама…

НИКИТА: – …ныне действующий завуч школы для детей с замедленным развитием!

ВЛАДИСЛАВ: – Же-е-есть! Тебе туда точно нельзя! …Ладно, давай попробуем. Может, вдвоем легче прорваться?

НИКИТА: – Орехыч, ты – человек!

ВЛАДИСЛАВ: – М-м-да? А я думал – этот … в проруби…

НИКИТА: – Морж, что ли?

Оба хохочут, исполняют ритуал «Договорились», давно принятый между ними, и расходятся: Никита на кухню, Владислав – к шифоньеру переодеваться.

Действие второе

(спустя какое-то время)

Картина первая

Кухня в квартире Ореховых. За столом сидят НИКИТА, ВЛАДИСЛАВ; ХЕЛЬГА заканчивает накрывать на стол к ужину. В квартиру вбегает МУХА, снимает куртку, остается в умопомрачительно короткой юбке. Сразу несется в кухню и плюхается на колени к НИКИТЕ, обнимает его, ерошит волосы.

МУХА: – Всеобщий привет! Пардон за опоздание – автобуса долго не было. Что у нас на ужин?

ХЕЛЬГА: – Ты хлеба-то купила? Я просила…

МУХА: – Ой, блин! Забыла… Да ладно, я все равно его не ем, и вам всем на ночь – вредно!

ВЛАДИСЛАВ (ворчливым тоном): – Я без хлеба не могу есть… Тебе вредно, ты и не ешь… Ник, посмотри, там, вроде кусочек черствого оставался…

НИКИТА (подает отцу кусок хлеба) Мухе: – Сдала свой коллоквиум? И что за слово такое?!! Как – коловорот в ум!

МУХА: – …Чего в ум?

НИКИТА: – Коловорот. Такая железяка, которой рыбаки зимой в толстом льду сверлят лунки, чтоб рыбу ловить. Что такое рыба – знаешь?

МУХА: – Рыбу знаю. Не умничай! Все сдала: юбку покороче, ножку на ножку – принимал аспирант. Все нормально.

НИКИТА: – Но-но-но! Не очень-то с юбками!

МУХА (пересаживается с колен Никиты на свободную табуретку, накладывает себе салат):

– А с юбками «очень» и не получается, вот без юбки – совсем другое дело!

НИКИТА и МУХА смеются, ВЛАДИСЛАВ и ХЕЛЬГА переглядываются, ничего не говоря. Все с аппетитом приступают к еде. Вдруг в дверь звонят, НИКИТА идет открывать. За порогом стоит парень в униформе, держит перед собой объемистый пакет и бумажку с адресом.

ПАРЕНЬ: – Здравствуйте! Пиццу заказывали?

НИКИТА: – Нет, это, наверное, из той квартиры (показывает налево), вечно все почему-то к нам ломятся…

ПАРЕНЬ: – Белашов Сергей?…

НИКИТА: – Вам туда! (опять показывает налево, закрывает дверь и возвращается за стол)

ВЛАДИСЛАВ: – На фига нам его пицца? Лучше бы хлебушка принес… А вообще, надо и нам, и Сереге номерки на квартиры повесить – замучил он со своим фастфудом.

ХЕЛЬГА: – Ой, не надо номерки! Это ж так увлекательно: не ждешь никого, думаешь, что уже все решено и определено, и вдруг – звонок, а за дверью – удача-судьба: завернула именно к тебе!

НИКИТА: – Адресом ошиблась?

ХЕЛЬГА: – Ни в коем случае! Ее величество Судьба всегда стучит туда, куда надо…

МУХА: – Ага! Кляча-удача! А если там – маньяк?!!

ХЕЛЬГА: – А кого ждешь, тот и постучит…

ВЛАДИСЛАВ: – И в глазок смотреть надо…

Картина вторая

Вечер в квартире Ореховых.

В комнате отца – ВЛАДИСЛАВ и ХЕЛЬГА. ВЛАДИСЛАВ лежит в постели, на разложенном диване, ХЕЛЬГА в пижаме, растирает ему поясницу. Владислав постанывает. Горит только торшер рядом с диваном.

ХЕЛЬГА: – Сегодня Лариска звонила, предлагает билеты в Дом музыки на орган. Пойдем?

ВЛАДИСЛАВ: – Когда?

ХЕЛЬГА: – Завтра в девятнадцать тридцать. Пойдем?

ВЛАДИСЛАВ: – Если меня отпустит…

ХЕЛЬГА (ехидно): – Кто отпустит?

ВЛАДИСЛАВ: – Не кто, а что – радикулит, будь он неладен!

ХЕЛЬГА: – Не-е-е, нам это не подходит: неладный радикулит – это уже с осложнениями. Возлюби болезнь свою, как себя самого…

ВЛАДИСЛАВ: (кряхтит) – Это как: извернуться и поцеловать самого себя в поясницу? (пытается изобразить)…

ХЕЛЬГА: – Да лежи уже, гуттаперчивый мальчик, береги спину, Сеня…. Давай я тебе вслух почитаю. Хочешь?

ВЛАДИСЛАВ (практически мурлыкает): — Ну, ты же знаешь, что хочу….

ХЕЛЬГА (устраивается полусидя на подушке рядом с ним, накрывает ноги одеялом): – А что ты хочешь: про Колобка или про Красную Шапку?

ВЛАДИСЛАВ: – Мм-м-м…дай подумать…. (мечтательно) И то, и другое – про любовь, а мне уже о душе подумать надо… Хотя, душа без любви мертва и бесплодна. И путь в рай такой душе заказан.

ХЕЛЬГА: – Ну, Красная Шапка – можно найти следы от любви, а Колобок-то во что тебе угодил?

ВЛАДИСЛАВ: – Ха! Колобок, как раз, и есть самый, что ни на есть, учебник про то, как надо любить. Вот смотри: жили-были дед да бабка. Из простого анализа текста следует, что ни детей, ни внуков у них не было…

ХЕЛЬГА: – С чего ты взял?

ВЛАДИСЛАВ: – Очень просто: если бы были дети и внуки, то они и принесли бы старикам пирожка, как Красная Шапочка своей бабушке. А так – старик знает, что гуманитарной помощи ждать неоткуда, собесы тогда еще не открыли, и только супруга может испечь ему лакомый кусочек, вот и просит ее. Так представь себе, как надо было им любить друг друга, чтоб не разойтись из-за отсутствия детей – а они уже старички – дед и бабка – вот тебе первое свидетельство подлинной любви. Второе – муки нет в доме, и надо скрести по сусекам и мести по амбарам…

ХЕЛЬГА: – Какое феноменальное знание классического текста! Какое глубокое прочтение….

ВЛАДИСЛАВ: – Э-э-э-э! женьщина-а-а, нэ пэрэбивай, кагда гаварит мужщина! Э-э-э!

ХЕЛЬГА: – Прости, Повелитель! Слова восторга сами сорвались с моих недостойных губ….

ВЛАДИСЛАВ: – Э-э-э-э! Зачем недостойных?… Вах! Ошень достойный губы, неси их сюда…. (пытается привстать и поцеловать ХЕЛЬГУ, но охает и падает обратно на диван)

ХЕЛЬГА: – Не отвлекайся, о, Повелитель, на низменные занятия, такие, как плотская любовь. Все это бренно – только наука вечна и истинна в своей ценности… Говори, господин. Ты закончил в сусеках под амбалами… ой, то есть, под амбарами….

ВЛАДИСЛАВ: – Ну, я и говорю: не очень-то у них устойчивое и стабильное материальное положение – не впервой старухе муку из углов выскребать на последний колобок, но и эти трудности не разрушили их брак. Вот тебе – второй аргумент, доказывающий наличие между этими двумя чего-то более высокого и крепкого, чем экономическая подоплека ведения совместного хозяйства. И третье: когда Колобок, неблагодарная сволочь, отвалил мир посмотреть, ведь в сказке ничего не сказано про бракоразводный процесс? Отвечаю: ни словечка! Значит, даже на краю, перед лицом разочарований и предательства близких, они стоят, уцепившись друг за друга! Любовь ли это, спросите вы? Отвечаю: несомненно!

ХЕЛЬГА: – Слушай, а может, Колобок – это аллегория позднего ребенка, оторвавшегося от отчего дома и сгинувшего под лавиной соблазнов бытия?

ВЛАДИСЛАВ: – Блудный сын?

ХЕЛЬГА: – Да, что-то вроде того…

ВЛАДИСЛАВ: – Ну, пусть так, но это ничего не меняет, в сущности. Ведь была любовь у деда с бабкой? Была?

ХЕЛЬГА: – Конечно, была. В основе всего сущего лежит любовь … и свобода.

ВЛАДИСЛАВ: – Э-э-э-эй! Женьщина-а-а-а-а! Какая еще свабода?!!Ты в своих книжках набралься вредный вольтерьяснкий зараза? Все книжки – в тандырный печь, на мангал! Шашлык-машлык будет на твоих книжках, женьщина-а-а-а-а….

ХЕЛЬГА: – Да, шашлык будет, но сначала вот, послушай. Это из Эриха Фромма, «Искусство любить»…

ВЛАДИСЛАВ: – «Искусство забить…»?

ХЕЛЬГА: – «Искусство забить» – это справочник столяра, а «Искусство любить» – это психологическая философия…

ВЛАДИСЛАВ: – Ну, хорошо, что не философическая психология… Давай, читай, я весь в огне!

ХЕЛЬГА: – Огонь у тебя, милый, – от растирания, а я – читаю. Слушай: «… уметь сосредоточиться – значит уметь быть наедине с самим собой – и именно без этого не может быть умения любить. Если я привязан к другому человеку лишь потому, что сам не могу твердо стоять на ногах, он или она может меня спасти, но наши отношения не будут отношениями любви. Как ни странно, но умение быть одному является условием способности любить».

ВЛАДИСЛАВ: – Б-р-р-р, ужас-то какой! Ведь ты меня сейчас спасаешь от радикулита, или как там это называется… И что, между нами не любовь?

ХЕЛЬГА: – Отношения «пациент-врач» очень часто перерастают, как многие думают, в любовь, но, как считал товарищ Фромм, это не есть любовь, а лишь один из видов зависимости, сформированный на фоне физического неблагополучия пациента, от которого его избавил могучий человек в белом халате и с фонендоскопом на груди…

ВЛАДИСЛАВ (мечтательно): – Или между грудей…

ХЕЛЬГА: – Ладно, тогда – просто нежная фея в белом халате.

ВЛАДИСЛАВ: – А ты разделяешь точку зрения этого твоего товарища Фромма?

ХЕЛЬГА: – Я еще не вполне осознала ее, не растворила в своем сознании, чтоб пользоваться ею в повседневности безусловно и не задумываясь. Но я иду к этому, потому что давно чувствую великую правоту мысли товарища Фромма.

ВЛАДИСЛАВ: – Ты что, давно знакома с этой точкой зрения? Эту книжку я недавно у тебя увидел.

ХЕЛЬГА: – Книжка мне в руки попалась только что, но раньше я уже слышала нечто подобное от других людей, вернее, от одного человека…

ВЛАДИСЛАВ: – (С пафосом, пытаясь рывком привстать, но морщится и падает обратно на подушку): – Имя его, сестра!

ХЕЛЬГА: – Да что тебе имя? Лежи уж, Отелла недостреленный!

ВЛАДИСЛАВ: – Почему – недостреленный?

ХЕЛЬГА: – Потому что поясницу тебе про-стре-ли-ло, но поскольку ты еще делаешь попытки встать, то – не дострелило…. … Да, так, был один бродячий философ, шел некоторое время по пути, параллельному моему – научил кое-чему, разочаровал кое в чем. Не ревнуй, это давно было, да и не было ничего.

ВЛАДИСЛАВ: – Ну, а раз ничего не было, так и говорить не о чем. (Берет руку ХЕЛЬГИ в свои ладони, целует пальцы)… Как я люблю женские руки без маникюра и колец – просто руки…

ХЕЛЬГА: – Это, наверное, потому что маникюр и кольца носят, чтоб прикрыть от окружающих свою суть – руки человека ведь очень информативны, а вот руки без лишних отвлекающих вещиц – самые правдивые…

ВЛАДИСЛАВ (нежно, не выпуская ее руки): – Ну что тебе за охота все на свете объяснять? Имею я право, в конце концов, на необъяснимые сентиментальные вещи?

ХЕЛЬГА (задумчиво): – Имеешь, конечно. И ты прав: как раз необъяснимое и составляет очарование отношений между мужчиной и женщиной…

ВЛАДИСЛАВ (очень сентиментально, без тени улыбки): – или – между мужчиной и мужчиной…

ХЕЛЬГА (подхватывает таким же тоном, с пасторальным выражением лица): – …или – женщины и женщины…

Хохочут. ХЕЛЬГА протягивает руку и выключает торшер.

Картина третья

Тот же вечер. Комната НИКИТЫ. НИКИТА в наушниках смотрит футбол по телевизору. МУХА красит ногти под негромкую музыку и поглядывает то и дело на НИКИТУ – ей скучно, и футбол раздражает.

НИКИТА (в телевизор): – …Урод!!! Недоделок! Куда пасуешь?!!! Оо-о-о-о-о! Шевели тапочками!!!!! …Не туда… дава-а-а-а-а-ай! Жми!!! Жми!!!!!!! Жмии-и-и-и-и-и!!!!

МУХА (скорее сама себе): — И чего орать, спрашивается… Можно подумать, что от этого что-то изменится… Как будто футболисты слышат, как он их ласково бодрит … (приподнимает наушник у НИКИТЫ)… Ник! А Ник!

НИКИТА (рассеянно): – Чего, Муха?… Не мешай, а? Немного осталось… (пытается вернуть наушник на место, но МУХА удерживает наушник в таком положении, чтоб НИКИТА слышал ее).

МУХА: – Ник, а ты знаешь, что такое любовь?

НИКИТА: – О! Ну ты спросила…С чего вдруг? …Бей! Давай!!!!!! По дальней бей!!! Мазила-а-а-а! О-о-о-о!!!!

МУХА: – Да так, ни с чего. Смотрю я на папика твоего с этой его выхухолью…

НИКИТА: – Я просил – не называй Хельгу выхухолью, она нормальная тетка, между прочим. Кроме того, я уверен, что ты понятия не имеешь, как выглядит выхухоль…. А-а-а-а-а! Жми-и-ии!!! Беги, родной, лупи!!! Ура-а-а-а!!! Родной ты мой!!!! Гоо-о-о-о-о-о-о-л!!!

МУХА: – А зачем мне это знать? Просто слово смешное и обидное…

НИКИТА: – Ты что, хочешь Хельгу обидеть? С чего вдруг? Что она тебе сделала?

МУХА: – В том-то и дело, что ничего не сделала – святая какая-то, я таких не люблю: не обижается никогда и ни на что, голос не повышает, настроение всегда хорошее… Я тут недавно в ее шелковом халате из ванны вышла, так она увидела, улыбнулась так… как эта… как ее… Джоконда, и говорит: «Маша, тебе нравится мой халат?», а я ей: «Нет, халатик лажовенький, просто я свой в комнате забыла…»

НИКИТА: – Муха, ты прекращай задирать ее, а то нам придется решать квартирный вопрос: отец может не выдержать… Да и не понимаю я, чего ты добиваешься?…И вообще, давай потом поговорим про любовь, дай матч досмотреть, а?

МУХА: – Да Владик не узнает – она же святая, не жалуется…

НИКИТА: – Просто не реагирует на малолетнюю дурочку… (убирает руку МУХИ от наушника, придвигается ближе к телевизору, всем своим видом показывает, что не видит и не слышит МУХУ).

МУХА (сама с собой, глядя на дверь): — А я – не святая, и про любовь со мной надо разговаривать вовремя…

Действие третье

Несколько месяцев спустя

Картина первая

Маленькое, очень уютное кафе на пять-шесть столиков. На видном месте – табличка «Хоть это и не модно, но у нас не курят». За стойкой бара – красивая дама лет пятидесяти ловко управляется одна и с кассой, и со стаканами, и с кофе-машиной. В двух углах – венские вешалки. За окном темно, идет дождь со снегом, а внутри кафе – тихая французская музыка, запахи кофе, жужжание кофе-машины и разговоры. За одним столиком сидит парочка, на столе горит свечка, онисмотрят друг другу в глаза, сцепив руки по обеим сторонам от подсвечника… Им не нужно разговаривать – отношения на той стадии, когда слова еще не нужны.

Еще за одним столиком – женщина пьет кофе и читает. За ближайшим к зрителям столиком сидит ХЕЛЬГА. Она что-то пишет в блокноте. Тут же стоит высокий стакан с кофе-латте.

Открывается дверь с улицы, слышен шум улицы и падающей воды, входит НИКИТА с гитарой в чехле, ставит гитару, стряхивает мокрый снег и капли с воротника и вдруг видит ХЕЛЬГУ. Проходит, снимает пальто и садится за ее столик, пристроив рядом гитару. ХЕЛЬГА удивленно и радостно смотрит на НИКИТУ.

НИКИТА: – Привет, Хельга.

ХЕЛЬГА: – Здравствуй, милый ребенок. Кофе будешь?

НИКИТА: – Лучше чай. Зеленый.

ХЕЛЬГА оборачивается к хозяйке кафе, просит принести чай. …Неловкая пауза. НИКИТА смотрит в стол, а ХЕЛЬГА – на НИКИТУ. Наконец, НИКИТА поднимает глаза.

НИКИТА: – Ну, как ты?

ХЕЛЬГА (пожимает плечами. Улыбается легко и искренне) – У меня все хорошо, милый ребенок.

НИКИТА: – Не называй меня так, я уже не ребенок…

ХЕЛЬГА: – Ладно, не буду, хотя именно дети обычно бывают против того, чтоб их называли детьми… Ну, как у тебя дела?

НИКИТА: – Да, вроде, нормально… Работаю… Живу… Вот, с репетиции иду – новую песню написал…

ХЕЛЬГА: – Спой.

НИКИТА: – Что, прямо здесь?

ХЕЛЬГА: – Посмотри, тут – только люди, способные правильно отнестись и оценить (поворачивается к хозяйке кафе): – Мариночка, можно выключить музыку? Молодой человек исполнит нам песню своего сочинения…

ХОЗЯЙКА КАФЕ (кивает, приглушает звук музыки и обращается к посетителям): – Дорогие мои, вы не будете против исполнения авторской песни прямо сейчас? Согласитесь, не каждый день так может повезти…

ЖЕНЩИНА С КНИГОЙ: – Конечно, с удовольствием.

ВЛЮБЛЕННАЯ ПАРА не реагирует, они сидят, сцепившись руками и глядя друг другу в глаза…

НИКИТА (расчехляет гитару, очень смущается): – Простите, если что не так… я не профессионал…

ХЕЛЬГА: – Давай, начинай, не надо вступлений – ты превосходно поешь и песни твои – замечательные.

НИКИТА: – Песня называется «Мажорный блюз»…

(поет)

«Слишком электрически светло,

Слишком много осталось отпечатков,

В мое сердце дождь принес циклон,

Холодные руки хотят спрятаться в перчатках.

Тихо – только капли за окном,

Чисто – только звук нестройной скрипки,

Мысли так и ходят ходуном,

Побеждает то досада, то улыбка.

И, наверно, слишком долго надо ждать,

И, наверно, слишком сильно надо верить,

Чтобы не пытаться убежать,

Чтобы счастье не собою мерить…»

ВЛЮБЛЕННАЯ ПАРА наконец-то замечает происходящее, аплодирует вместе со всеми.

ХОЗЯЙКА КАФЕ: – За доставленное удовольствие – выбирай пирожное – угощаю!

НИКИТА: – Хельга, выбери пирожное – если бы ты не заставила, я бы не стал петь здесь…

ХЕЛЬГА: – Спасибо, ми… Ник, я буду тирамису.

НИКИТА идет к стойке, приносит ХЕЛЬГЕ пирожное… МАРИНА вновь негромко включает музыку, все возвращаются к своим занятиям… НИКИТА смотрит на ХЕЛЬГУ, явно хочет что-то спросить, но как будто не решается.

ХЕЛЬГА: – Да ладно тебе, Ник, не жмись – спроси меня, о чем хочешь, не бойся…

НИКИТА: – Хельга, скажи, а до моего отца у тебя же был кто-то? Почему вы расстались?

ХЕЛЬГА (смеется): – Конечно, был, дочь у меня не от Святого Духа. (Серьезно) Мы с тобой никогда не разговаривали на подобные темы… Был муж – погиб по собственной глупости – давно это было… дочка – от него… Потом был один, кунгфуист…

НИКИТА: – Серьезный мужик…

ХЕЛЬГА: – Да, серьезный… Но только он был кунгфуистом без изъятий, это все и определило…

НИКИТА: – Как это?

ХЕЛЬГА: – А так – в кунг-фу ведь тактика какая: ты ищешь контакта со спарринг-партнером, находишь его, вступаешь во взаимодействие, партнер протягивает к тебе руку, а ты ему – блок! …а мы с этой стороны… – блок! …а мы ногой… – блок! Блок! Блок! Закрыться! Не впустить! На тренировке понятно – там партнер желает одного: как американцы говорят, задницу тебе надрать, а в жизни кунгфуист еще даже не знает, зачем к нему руку протянули – и сразу блок! Блок! …Я ведь сначала подумала, что кунг-фу сродни танцу: слияние духом с партнером настолько, что предвосхищаешь любое его движение. Но потом я увидела коренное различие – в цели. Танец – это открываться и отдавать. Отдавать – это значит жить. А кунг-фу – это закрыться и …

НИКИТА: – …надавать! Ты молодец, Хельга: так выпукло все рассказала, ничего не рассказав. Даже я все понял! И где теперь он?

ХЕЛЬГА (задумчиво): – Не знаю. Он вообще живет в иных сферах, а когда земное в нем вдруг зашкалит – высунется немного наружу, в нашу жизнь как в командировку, попробует что-то сделать по-людски, чтоб форму не потерять, раз уж угораздило человеком воплотиться – а результат не удовлетворяет или изначально не был нужен, и тогда он снова ныряет в свои миры. А если кто из земных разбежится ему навстречу – блям-с! – в захлопнутые створки врежется – и потирает потом шишки, и думает, что это было… Я так наударялась об него – какое-то время синяки с души сходили… потом с твоим отцом повстречалась…

НИКИТА (тоже очень смущаясь): — Ага, а тут новые синяки… Дурак, конечно, отец, но у нас с ним пакт о полном невмешательстве…

Пауза

ХЕЛЬГА: – Извини, Ник, за любопытство – если не хочешь, не отвечай – а как ты с Мухой объяснился – с нею-то у вас не могло быть никакого пакта?

НИКИТА: – Да никак. Когда за тобою закрылась дверь, она мне просто сказала, что ей надоело слушать ваши с отцом рассказы про поездки в Швейцарию и Италию, самой вернувшись при этом из Египта, и что она сильно поумнела и намерена использовать свое преимущество, пока оно у нее есть…

ХЕЛЬГА: – И какое же это преимущество?

НИКИТА (неловко): — Ну… Возраст…

ХЕЛЬГА: – Понимаю, понимаю, не давись словами. Твоя Муха права на все сто: молодость – это неоспоримое преимущество, но только доставшееся бесплатно. И вся «феня» в том, что молодость заберут, как все халявное. Просто Муха еще об этом не догадывается – и не надо, всему свое время. И знаешь, не переживай, нет никаких синяков от Влада – я уже не та, что раньше. Меня мама всегда учила не столько верить в себя, сколько опираться на внешние обстоятельства, а я всю жизнь переучивалась наоборот: быть счастливой, невзирая на внешние обстоятельства. И кунгфуисту – отдельное спасибо за это – научил и натренировал. Знаешь, как он говорил про меня? Он говорил, что я смогу встретить своего мужчину только тогда, когда буду готова дать ему полную свободу вплоть до ухода, почувствовав при этом не боль потери, а радость приобретения нового пути, ценных уроков, собственной свободы, наконец. Я старательно училась этому – и научилась. У меня свой собственный путь счастья, и я уже знаю, как по нему идти.

Пауза

НИКИТА: – И что, тебе теперь совсем не нужна помощь извне?

ХЕЛЬГА: – Ну, как же не нужна! Вот, например, я недавно обнародовала воззвание о помощи:

Помогите, кто-нибудь!

У меня пропала грудь!

Не считать же, в самом деле,

Грудью – уши спаниеля!

(Оба хохочут до слез)

НИКИТА: – Классная ты… Хельга! И что, кто-то отозвался… грудь поискать?

ХЕЛЬГА: – Угу, сразу несколько вызвалось …

НИКИТА: – И…?

ХЕЛЬГА: – Дошли по азимуту, а на груди – табличка: «Руками не трогать!»

НИКИТА: – И на что такая табличка обрекает женщину?!!

ХЕЛЬГА: – Так на обороте же написано: «ТОРГ УМЕСТЕН»!

НИКИТА (удивленно): – А расчет на что?

ХЕЛЬГА: – А расчет на то, что мужчине больше всего хочется именно то, чего нельзя: только самый достойный протянет руку к такой табличке, потом перевернет ее – и в его душе вспыхнет надежда и поселится радость от промежуточной победы. А я, знаешь ли, вполне нормальная тётка и люблю только победителей.

НИКИТА (смеется): – И что, есть уже перевернувшие табличку?

ХЕЛЬГА: – Пока нет, кастинг в разгаре.

НИКИТА (поддерживая тон игры): — И с какого возраста допускаются участники?

ХЕЛЬГА: – С восемнадцати лет! Я чту законы!

НИКИТА (присвистнув, подавшись вперед, тихо, но внятно): — Запишите меня…

Музыка становится громкой, голосов больше не слышно, но видно, что НИКИТА и ХЕЛЬГА эмоционально разговаривают о чем-то все то время, пока закрывается

занавес

Зрители идут в буфет, где им обязательно должно предлагаться кофе-латте и пирожные тирамису.

Акт второй

Действие первое

Картина первая

Квартира Ореховых. Утро. Из комнаты НИКИТЫ выходит ХЕЛЬГА в ярком шелковом халате, в коридоре сталкивается с ВЛАДИСЛАВОМ, выходящим из ванной. ВЛАДИСЛАВ остолбеневает, переводит взгляд на дверь комнаты НИКИТЫ, потом на ХЕЛЬГУ, открывает рот…

ХЕЛЬГА (тихо, душевно): — Доброе утро, у Вас зубная паста на щеке…

Скрывается в ванной. ВЛАДИСЛАВ стоит посреди коридора… Из его комнаты голос МУХИ:

МУХА (капризно): – Ну, где ты застрял?! Я же опоздаю, опять с этим старым перцем объясняться…

ВЛАДИСЛАВ: – Какой он старый перец, он на год меня моложе!

МУХА: – Мне сегодня кофе со сливками, а джем – абрикосовый!

ВЛАДИСЛАВ идет в кухню, там варит кофе, жарит тосты, постоянно оглядываясь на дверь ванной. Он торопится, у него все падает, не получается, как надо. Наконец, он собирает на поднос чашку с кофе, тосты, банку с джемом и поспешно идет к себе в комнату, стараясь успеть, пока ХЕЛЬГА не вышла из ванной. Едва он поравнялся с ванной, оттуда выходит ХЕЛЬГА, а из своей комнаты – НИКИТА.

НИКИТА: – Доброе утро, пап.

ВЛАДИСЛАВ: – Доброе утро…

Отводит взгляд, идет к своей комнате, осторожно неся поднос.

НИКИТА ХЕЛЬГЕ (глядя в спину отцу, заложив руки в карманы): — Хель, что у нас сегодня на завтрак, с учетом того, что джем сожрали, сливки – тоже?

ХЕЛЬГА: – Пошли, придумаем что-нибудь, я вчера в холодильнике заметила яйца. Если из них ночью никто не высидел цыплят, то у нас будет омлет…

НИКИТА: – А если высидел – цыпленок-табака!(Уходят в кухню).

Картина вторая

Комната Владислава. На столе – поднос с чашкой, пустая банка из-под джема. Около стола сидит МУХА и перед зеркалом «макияжится», в ушах – наушники, она слушает плейер. МУХА одета в дорогой костюм, на шее – массивное колье с камнями, рядом – навороченная сумка со стразами. ВЛАДИСЛАВ одевается и натужно, с напускной бодростью, напевает. Наконец, МУХА заканчивает с макияжем, открывает шкатулку, вынимает из ушей наушники, вставляет в мочки серьги в том же стиле, что и колье, готовится надеть кольца, перстни.

ВЛАДИСЛАВ (подходит сзади, перехватывает ее руку, целует пальчики): – Как я люблю женские руки без колец…

МУХА (выдергивает руку): – Это потому, что тебе жалко тратиться на брюлики, вот и говоришь глупости. Кольца – это круто и классно! Мои девчонки дохнут, как я в аудиторию вхожу.

ВЛАДИСЛАВ (осторожно): – Машунь, а ты не находишь, что для учебного дня ты немножко… м-м-м… не в стиле…ну… броско очень… все блестит… а…?

МУХА: – Я – блестящая женщина, пусть все видят и завидуют!

Встает, достает коробку с сапогами на высоченном каблуке, обувается, осматривает с восторгом себя в зеркале и намеревается выйти в коридор.

ВЛАДИСЛАВ (мнется): – Малыш…Понимаешь, тут такое дело…

МУХА (нетерпеливо): – Что такое? Нам уже пора. Ты что, не сможешь отвезти меня?

ВЛАДИСЛАВ: – Отвезу… Я не об этом. В общем, тут Хельга.

МУХА (замирает на месте): – В каком смысле – тут?!!

ВЛАДИСЛАВ: – Я не знаю смысла… но они с Никитой, кажется, живут у него в комнате…

МУХА (сначала расширяет глаза, поднимает удивленно брови. Но очень быстро берет себя в руки, усмехается иронично): — Давно?

ВЛАДИСЛАВ (растерянно, как в тумане): — Наверное, с этой ночи… Я утром их встретил на кухне… около ванной… и вообще… Хельга сказала, что у меня лицо в зубной пасте, а Никита спросил ее, что у них на завтрак…

МУХА: – А я почему ничего не слышала?

ВЛАДИСЛАВ: – Так ты в наушниках, по-моему, так и спала с вечера, и утром в них…

МУХА: – Ну и ничё страшного, мы такое по ботанике проходили в школе – называется перекрёстное опыление…

Решительно открывает дверь, выходит в коридор, и сталкивается с НИКИТОЙ и ХЕЛЬГОЙ, идущими из кухни к себе в комнату. У ХЕЛЬГИ в руке большая чашка с водой, НИКИТА на ходу сворачивает полиэтиленовый пакет. НИКИТА И ХЕЛЬГА здороваются, МУХА не отвечает, надевает роскошную длинную шубу и нарочито громко говорит ВЛАДИСЛАВУ:

– Вла-а-ад! Поскорее, я на каблуках быстро идти не смогу, а ты далеко припарковался, туда пока дошлёпаешь – все ноги переломаешь!

ВЛАДИСЛАВ И МУХА выходят за дверь, уходят. В коридор выходят НИКИТА и ХЕЛЬГА, смеются.

НИКИТА: – Она теперь так всегда одевается. Еще меня спрашивает, хорошо ли смотрится на ней все это барахло.

ХЕЛЬГА: – Французы говорят: когда кончаются деньги – начинается элегантность.

ХЕЛЬГА одевается, НИКИТА подает ей пальто, скромно целует в щечку.

НИКИТА: – Пока, до вечера. Как договорились?

ХЕЛЬГА: – Как договорились. До вечера!

Уходит. Никита скрывается в своей комнате.

Картина третья

Поздний вечер того же дня, пожалуй, уже начало ночи. ХЕЛЬГА и НИКИТА еще не спят – из их комнаты через приоткрытую дверь коридора виден неяркий свет. Открывается входная дверь, появляются ВЛАДИСЛАВ и МУХА. ВЛАДИСЛАВ практически несет МУХУ на себе, поскольку она вдребезги пьяна.

ВЛАДИСЛАВ (себе под нос): — Ну, вот и пришли…

МУХА (громко): — Ну, вот и приехали!!!

ВЛАДИСЛАВ: – Не шуми, все спят…

МУХА: – Спят усталые зверушки… Ха-ха-ха! (Отключается, повисая на ВЛАДИСЛАВЕ)

На голоса выходит из комнаты НИКИТА.

НИКИТА: – О-о-о! Владик под Мухой! Не доглядел за шустриком?

ВЛАДИСЛАВ (бурчит, не глядя на НИКИТУ, и пытается снять с МУХИ шубу и сапоги): – Да я и не глядел за ней. Я припозднился – Алехин вызвал, ну, и застряли с проектом – а там уже глядеть было не за кем, бери, кто хочет, и неси, куда хочет…

НИКИТА: – Значит, ты первый успел, Орехыч? Молодец, отец! Отец-молодец! …Ладно, к утру проспится, и следа не останется. (С легкой издевкой): – Помочь раздеть?

ВЛАДИСЛАВ: – Справлюсь…

Уходит в свою комнату, утаскивает МУХУ. НИКИТА наблюдаетвсю сцену до конца, прислонясь к стене и скрестив руки на груди.

Картина четвертая

Вечер следующего дня. Комната ВЛАДИСЛАВА. МУХА в наушниках лежит на диване, листает журнал. ВЛАДИСЛАВ сидит рядом, гладит ее призывно по спине. МУХА не реагирует, смотрит в глянец с отстраненным видом.

ВЛАДИСЛАВ: – Мур-мур-мур…

МУХА не реагирует.

ВЛАДИСЛАВ (громче): – Мур-мур-мур… Кто у нас ласковая кошечка?…

МУХА (отрывается от журнала, недовольно): – И что, теперь мы так тут и будем вчетвером? И эта выхухоль здесь будет ходить и шуршать?

ВЛАДИСЛАВ: – Кисунь, ну, во-первых, не говори так грубо про человека, а во-вторых, я же тебе объяснял: у нас с Ником давно мужской пакт о невмешательстве. В конце концов, это и его дом тоже, и он имеет такое же право на личную жизнь в нем, как и я… Кисунь… Он же к нам не лезет…

МУХА (с вызовом): – Ничего себе «не лезет»! И вообще, мы собирались в клуб, а ты все откладываешь и откладываешь. Мне скучно сидеть вечером дома, а на эти твои дурацкие концерты я больше не пойду: скрипки весь мозг пропилили!

ВЛАДИСЛАВ: – Опа! А вчера мы где были?!!

МУХА: – Во-первых, не мы, а я одна. Ты о-по-здал! А во-вторых, я еще хочу!

(Надувает губы, смотрит в сторону)

Пауза

ВЛАДИСЛАВ: – Ну, хочешь, я тебе почитаю книжку? Сказку хочешь?

МУХА (истерично): – Про Колобка? Что я тебе, дурочка какая-нибудь? Я сама читать умею, когда захочу.

ВЛАДИСЛАВ (старается говорить примирительно): – А хоть и про Колобка… это ж самая что ни на есть сказка про любовь…

МУХА: – Ага, особенно там лиса Колобка полюбила! Отстань…

Опять надувает губы, отодвигается ближе к стене и отворачивается.

ВЛАДИСЛАВ пытается, сидя на краю дивана, дотянуться до МУХИ, но его вдруг простреливает боль в спине, он вскрикивает, замирает и еле-еле укладывается на диван.

ВЛАДИСЛАВ (с трудом, сквозь зубы, превозмогая боль): — Малыш, помоги мне, пожалуйста…

МУХА (поднимается, немного испуганно): — Ну вот… Что надо сделать? Скорую вызвать?

ВЛАДИСЛАВ: – Нет, скорую не надо. Возьми вон там, в шкафу пузырек темный… Видишь? Вот-вот, открывай его, разотри мне поясницу, пожалуйста, это мне обычно быстро помогает…

МУХА (с надеждой): – И пойдем в клуб?! Там сегодня все наши, я хотела в новых джинсах пойти…

ВЛАДИСЛАВ (вздыхает, закатывает глаза, говорит неуверенно): – Давай попробуем поставить меня на ноги…

МУХА открывает пузырек, наливает жидкость из него на ладонь, морщится…

МУХА: – Фу-у-у! Какая вонища!

ВЛАДИСЛАВ (старается бодриться): — Зато эффективно! Проверено!

МУХА: – Так у тебя это часто бывает?

ВЛАДИСЛАВ (испуганно): – Нет-нет, что ты! Просто мне один…товарищ это посоветовал… у него… часто бывает такое…

МУХА пытается растирать поясницу ВЛАДИСЛАВУ, у нее не получается, да она не очень-то и старается.

МУХА (пока в легкой – истерике): – Фу! Руки болят, и еще вся провонялась, теперь не отмоюсь неделю!

ВЛАДИСЛАВ (пытается повернуться к ней, но падает обратно, морщась от боли): — Нет, Кисунь, это все мылом элементарно отмывается, не переживай. Видишь, я сам не смогу…

МУХА (почти кричит): – Говорила же, «скорую» надо вызвать, а не мне тут возиться! Я не умею! Не могу! Не хочу!! И еще такая вонища!

(Выскакивает из комнаты, в истерике хватает шубу, сумку, хлопает дверью, убегает)

ВЛАДИСЛАВ (смотрит на дверь): — Руки не помыла…

ВЛАДИСЛАВ остается один, беспомощный. Пытается дотянуться до телефона, падает на диван. Через некоторое время в комнату входит ХЕЛЬГА.

ХЕЛЬГА (сочувственно): — Опять?

ВЛАДИСЛАВ (кряхтит, смущается): – Опять…

ХЕЛЬГА: – Отряд гуманитарной помощи прибыл к месту экологической катастрофы, давай разотру. Где твой волшебный пузырь?

ВЛАДИСЛАВ: – Во жизнь! Раньше волшебным пузырем называли утреннюю бутылку пива! …Вон, на столе…

ХЕЛЬГА: – Ничего, перемены всегда интересны. Наша Леночка знаешь, что недавно отмочила? Говорит: «Когда тебе переваливает за тридцать, то буквально все в твоей жизни меняется – до тридцати у меня в записной книжке было: Саша, Коля, Миша, Максик, а после тридцати: дерматолог, стоматолог, кардиолог…».

ВЛАДИСЛАВ смеется, как может. ХЕЛЬГА растирает ему поясницу, укладывает его деловито и сноровисто, выходит, оставив ночник. В коридоре сталкивается с НИКИТОЙ, который из кухни несет отцу чай в большой кружке. Они молча улыбаются друг другу.

Действие второе

Картина первая

Два месяца спустя

Вечер. В общей комнате ХЕЛЬГА вяжет в кресле. Вбегает НИКИТА.

НИКИТА: – Отец не приходил?

ХЕЛЬГА: – Нет, еще не было. А что?

НИКИТА: – Да мы договорились созвониться сегодня и вместе ехать за продуктами после работы. Я звоню, а номер недоступен. Думал, может, он домой заскочил за чем-нибудь…

ХЕЛЬГА: – Нет, я сегодня рано вернулась – его не было. Может, они куда-нибудь с Машей ушли?

НИКИТА (рассеянно, тревожно): – С Машей-Машей, манной кашей… Говорю же, мы договорились…

ХЕЛЬГА: – Ну, мало ли что вы договорились! Видишь, какое у них последнее время «скандалезо крещендо», может, решили смягчить ситуацию, спонтанно планы переменили…

НИКИТА: – (неуверенно) – Он бы тогда позвонил и сказал… Он никогда так не «кидает»….

ХЕЛЬГА: – …а батарейка села, зарядить негде, под рукой другого телефона нет, ситуация – не для звонка….

Хлопает входная дверь, появляется МУХА – одна. НИКИТА выходит в прихожую.

НИКИТА: – Отец не с тобой разве?

МУХА (с вызовом) – А он вообще-то был со мной когда-нибудь?

НИКИТА: – Вы сегодня никуда не ходили вместе после его работы?

МУХА: – Куда он ходил или не ходил – я не знаю, а я была на занятиях. Отстань, я устала…

НИКИТА (раздраженно): – Устала – съешь фестала! Труженица… (ХЕЛЬГЕ) – Ничего не понимаю…

Звонит домашний телефон, НИКИТА хватает трубку:

НИКИТА: – Да! Здравствуйте… да…спасибо… где?… записываю… Ну, слава Богу, а то мы уже волнуемся… Сегодня можно? … До девяти успеть…. Понял… Спасибо, до свидания! (ХЕЛЬГЕ): – Его прямо на улице опять поясница «двинула», да так, что вообще пошевелиться не смог – ему скорую вызвали, увезли в четырнадцатую больницу. Это где? Забыл спросить адрес … врач дежурный звонил…

ХЕЛЬГА: – Сейчас посмотрю в интернете, собирайте вещи. И такси вызову (направляется в комнату НИКИТЫ).

НИКИТА: – Уколов каких-то наставили, боль сняли, но говорят, надо полежать сколько-то, посмотреть, что к чему. Сейчас он нормально, но надо привезти тапочки там… щетку зубную, зарядку для телефона – у него и правда батарея села… Муха! Иди сюда!

Выходит МУХА из комнаты, вынимает наушники от плейера:

МУХА: – Чего еще?

НИКИТА: – Собери отцу вещи, он в больницу попал с острым радикулитом, только шустро давай, мне надо до девяти успеть, потом закроют, а он там весь в костюме, такой неземной, и без гигиенических средств к существованию. Кружку не забудь и ложку, а то у них там из посуды – только кружки Эсмарха и чашки Петри…

МУХА: – А чё я-то сразу? Сам не можешь? Иди и возьми. (Уходит в свою комнату, вернув на место наушники)

НИКИТА: – Ладно, некогда с тобой препираться. Хельга, помоги мне, пожалуйста: собери, что нужно, в ванной.

ХЕЛЬГА быстро ходит, складывает в пакет щётку, кружку, ложку. НИКИТА из комнаты ВЛАДИСЛАВА приносит какие-то вещи, складывает в пакет, кладет туда же тапочки.

ХЕЛЬГА: – Ник, возьми ему пузырёк с растиранием – он из темного стекла, поищи там, в комнате.

НИКИТА (из комнаты): – Ага! Нашел, взял… Что из одежды, как думаешь?

ХЕЛЬГА: – Известно, что: ночной колпак и розовые носки с кисточками.

НИКИТА: – А почему розовые?

ХЕЛЬГА: – Ну, бери красные с помпошками…

НИКИТА выходит из комнаты, несет пакет с одеждой, кладет туда же приготовленное ХЕЛЬГОЙ. Звонит телефон. ХЕЛЬГА берет трубку.

ХЕЛЬГА (в телефон): — Хорошо, спасибо, сейчас спускаемся. (НИКИТЕ) – Такси уже внизу, черная машина номер четыреста семнадцать. Вот адрес (дает НИКИТЕ клочок бумаги).

НИКИТА: – Бегу, пока!

Уходит.

Едва за НИКИТОЙ закрывается дверь, из комнаты выходит МУХА с большой сумкой, уже полной, иначинает поспешно спихивать вещи из прихожей: верхнюю одежду, шарфы, обувь – во вторую, такую же огромную, сумку … Делает все это она нервно, порывисто, все падает у нее из рук, создает шум. МУХА вроде бы даже всхлипывает. ХЕЛЬГА несколько секунд молча наблюдает за всем этим, потом делает движение, чтоб уйти к себе в комнату…

МУХА (грубо, с вызовом): – Чего смотришь? Боишься, как бы я лишнего чего не прихватила?

(ХЕЛЬГА молчит, смотрит на МУХУ спокойно, с жалостью).

МУХА продолжает метаться и сбрасывать в сумку вещи:

МУХА: – Не волнуйся – мне вашего ничего не надо! Размерчик не тот! А захочу – так и возьму, я не святая. Думаешь, ты ему нужна? Не нужна! Ты – старуха уже. А за мою молодость платить надо! Платить! Он думает, купил шубу несчастную, свозил один раз в Италию – и можно расслабиться. Вечно ему – то некогда, то устал, то мои друзья и клуб не нравятся. Оперу ему подавай! А что опера? Стоит толстый, старый идиот на сцене, глаза закатил и горланит что-то – ни слова не понятно, сплошные завывания…

(ХЕЛЬГА стоит, кивает слегка, немного улыбается.)

МУХА пытается застегнуть набитую сумку, пыхтит, надавливая коленом:

МУХА: – Сидит дома…уф…как приколоченный: то у него очередная срочная работа, то – внеочередной… уф… радикулит! Надоело!

МУХА выпрямляется, упирает руки в бока, смотрит в упор на ХЕЛЬГУ:

МУХА: – Меня, между прочим, давно однокурсник замуж зовет. И не какой-нибудь: у него отец – депутат, квартира своя – не чета этой дыре, и дом на Валютке! И отдыхать он ездит не в четыре звезды!

(ХЕЛЬГА молчит, только высоко поднимает бровь.)

МУХА: – А вы что все хотели? Чтоб я молодость свою потратила около его постели, растирая его какой-то вонючей гадостью и горшок подавая?! Дудки! Не на ту напали!

МУХА швыряет ключи, вытаскивает сумки за входную дверь. В это время звонит ее мобильный телефон.

МУХА: – Алло! Приехал? Хорошо. Поднимайся на шестой этаж, надо вещи мне помочь донести…нет, я их уже вынесла из квартиры, уже всё вынесла! Давай скорей!

Хлопает дверью. ХЕЛЬГА остается одна.

ХЕЛЬГА (задумчиво декламирует вслух):

– Вокруг – любви моря и океаны,

А мы – по берегам едва живем:

Кому-то море разъедает раны,

А кто-то плавать не умеет в нем…

Бедная девочка… Переходящее красное знамя капиталистического соревнования… Счастья тебе, если ты знаешь, в чем оно состоит…

Картина вторая

В квартире Ореховых. В общей комнате за красиво сервированным столом – ХЕЛЬГА И НИКИТА. Накрыто для праздничного обеда. ХЕЛЬГА читает, НИКИТА пишет смс в мобильнике. Входит ВЛАДИСЛАВ. Он очень смущен, не знает, как себя вести. ХЕЛЬГА откладывает книгу, НИКИТА отрывается от телефона.

НИКИТА: – Добро пожаловать в харчевню «Три пескаря»!

ВЛАДИСЛАВ: – Да уж, за неделю хоть и с вашими пирожками, но соскучился даже просто по родным тарелкам.

ХЕЛЬГА: – Ну, садитесь все. Ник, открывай шампанское, будем отмечать обретение свободы. Телодвижений.

НИКИТА открывает и разливает шампанское, все чокаются…

НИКИТА (искренне, недвусмысленно): – За свободу!

ХЕЛЬГА (лукаво): – За свободу!

ВЛАДИСЛАВ (смущенно, но с явным облегчением): – За свободу!

ХЕЛЬГА (всем накладывает на тарелки): — Экспериментальный салат, рецепт на работе рассказали.

ВЛАДИСЛАВ (с набитым ртом): – М-м-м-м…вкусно… Хельга, ты превзошла не только себя, но даже этого…как его?…твоего любимого крысеныша из мультика… как его бишь?

ХЕЛЬГА: – Моего кумира зовут Реми, прошу всех запомнить! Спасибо за похвалу, я готовила с вдохновением…

НИКИТА: – … и с моей помощью!

ВЛАДИСЛАВ: – Н-н-да? И как ты помогал?

НИКИТА: – А я ушел и не путался под ногами с дурацким вопросом «когда поесть дадут?»

Смеются.

ВЛАДИСЛАВ (ХЕЛЬГЕ, кивая на отложенную ею книгу): — Что читаешь?

ХЕЛЬГА: – О-о-о! Это прекрасная эпическая вещь, и как раз на тему свободы…

ВЛАДИСЛАВ: – И?

ХЕЛЬГА: – «Три медведя». Русская, вполне народная сказка.

ВЛАДИСЛАВ: – А там… про свободу?

НИКИТА (озарено): – А то! Я понял! Смотри, Орехыч: жили себе три медведя, самоопределялись, развивали социально-экономические устои, давно определили сферы влияния: у каждого свой шесток, стул, миска, кроватка. Тут врывается малохольная девочка Маша, совершает несколько диверсий во всех отраслях народного медвежьего хозяйства: все сжирает, мебель крошит или с места срывает, постели мнет, да еще прямо как была, в лаптях и грязном сарафане, заваливается на лучшее место и спит там, как свинья в клумбе. И кто ей будет рад? Да никто, натурально! Вот медведи-то и возбудились – освободительную операцию начали. А Маша вовремя – ноги в руки – и ходу. И опять у медведей наступила свобода с независимостью, порядок и ясность во всех сферах политики и экономики. Понял теперь?

ВЛАДИСЛАВ потрясенно молчит, ХЕЛЬГА усмехается одними глазами. НИКИТА вдруг, сообразив, тоже смущенно смолкает.

Звонок в дверь. НИКИТА идет открывать. Пришел ПОЧТАЛЬОН.

ПОЧТАЛЬОН: – Здравствуйте! Заказное письмо… «господин Никита Вэ Орехов» – это Вы?

НИКИТА: – Да, я.

ПОЧТАЛЬОН: – А паспорт Ваш можно?

НИКИТА (роется в кармане куртки, находит паспорт, протягивает ПОЧТАЛЬОНУ): — Вот, пожалуйста…

ПОЧТАЛЬОН (смотрит в паспорт, отдает НИКИТЕ конверт, протягивает ручку и блокнот): – Распишитесь, пожалуйста…

НИКИТА (расписывается): – Спасибо.

ПОЧТАЛЬОН: – Всего хорошего (Уходит).

НИКИТА распечатывает нетерпеливо конверт, читает, потом идет с письмом обратно в общую комнату.

НИКИТА (потрясая полученным письмом): – У меня есть хорошая новость: моя работа победила в конкурсе, и меня приглашают в проект по этой теме в Германию в составе международной молодежной группы.

ВЛАДИСЛАВ: – Надолго?

НИКИТА: – Пишут, что первый этап занимает полгода… Потом – не знаю, но думаю, можно будет зацепиться.

ВЛАДИСЛАВ растерянно, непонимающе смотрит на ХЕЛЬГУ, потом – на НИКИТУ, но они оба спокойны и безмятежны.

ВЛАДИСЛАВ: – И ты согласишься?

НИКИТА: – А почему нет? Они условия нормальные предлагают: общежитие в университетском городке – фирма оплачивает. Еще и зарплату платить будут, ну, и перспективы…

ХЕЛЬГА: – Правильно, Ник, надо ехать и попробовать себя в чем-то новом. Я очень рада за тебя. А как же твои занятия музыкой?

НИКИТА: – Да в Европе и есть самое гнездилище рок-музыкантов! Уверен, что там-то мое хобби и обретет новое звучание в самом полном смысле этого слова.

ВЛАДИСЛАВ: – А….?

НИКИТА подмигивает отцу, а в сторону ХЕЛЬГИ делает многозначительное лицо. ВЛАДИСЛАВ ошарашен, его лицо – один сплошной знак вопроса…

Картина последняя

(негромко звучит музыкальная тема «Мажорного блюза»)

Ночь в квартире Ореховых. НИКИТА выходит из своей комнаты, зажигает маленькое бра на стене в коридоре, идет по направлению к кухне. Из ванной тихонько, стараясь сохранить тишину, выходит ХЕЛЬГАв шелковом халате. НИКИТА и ХЕЛЬГА улыбаются друг другу, ХЕЛЬГА прикладывает палец к губам, оглядываясь на дверь комнаты ВЛАДИСЛАВА. ОНИ молча и тихо исполняют ритуал, похожий на ритуал «ДОГОВОРИЛИСЬ», принятый между НИКИТОЙ и ВЛАДИСЛАВОМ.

Свет гаснет, «Мажорный блюз становится громче»

ЗАНАВЕС

(пока он закрывается, слышен голос НИКИТЫ, поющего последний куплет «Мажорного блюза»:

И, наверно, слишком долго надо ждать,

И, наверно, слишком сильно надо верить,

Чтобы не пытаться убежать,

Чтобы счастье не собою мерить…)

Content

Лёля Графоманская
Что написано пером (сборник)

С искренней благодарностью

От автора

Гондольеро

Предновогодний роман Письмо подруге по электронной почте

1 Роман

2 Окончание (второе письмо)

Сальве, канистра!

Штучка бедности

Подарок

Должок

I Area Piedonale – Пешеходная зона

II Белый танец

III Долг платежом красен

Неполиткорректная история рассказ бывшего студента из Харькова

Правда, только правда, и ничего, кроме правды!

Великий сантехник

1 Предварительно

2 Великий сантехник

3 Последние известия

Моя соседка Любаня Педагогическая поэма

Чок-чок, зубы на крючок!

Про иволгу, которой верить нельзя

Что написано пером… рассказ

Маленькие суточные пьесы, или Сказанное есть ложь…

Маленькая утренняя пьеса

Действующие лица:

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Маленькая дневная пьеса

Действующие лица:

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Маленькая вечерняя пьеса

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Маленькая ночная пьеса

Неоспоримое преимущество

Действующие лица:

Акт первый

Действие первое

Картина первая

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Действие третье

Картина первая

Акт второй

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Картина последняя