Елена Мадден

Наши трёхъязычные дети

© Мадден Е., 2008

© ЗАО «Златоуст», 2008

* * *

Не так уж часто российские авторы письменно благодарят тех, кто способствовал их работе. В Германии же принято начинать книги благодарственным словом. Кажется, это хорошая традиция.

Я хотела бы поблагодарить Габриэля Суперфина: его советы сразу после рождения наших близнецов Алека и Ани положили начало знаниям автора о детском многоязычии. Чувствую себя благодарной Анне Альчук, прочитавшей «гендерную» и «литературные» главки. Благодарю Вадима Александровича Левина, Екатерину Юрьевну Протасову и Стеллу Наумовну Цейтлин, которые ознакомились с фрагментами книги и помогли её улучшить.

Спасибо всем мамам и папам, дедушкам и бабушкам многоязычных детей, а также некоторым взрослым мультилингвам – всем, кто делился с автором наблюдениями над феноменом многоязычия.

Елена Мадден

Введение. Что в этой книге есть и чего нет…

Моему мужу, которому хотелось наблюдать, как развивается язык детей.

«Сложному ребёнку» Александру: это его проблемы требовали решений.

«Лёгкому ребёнку» Ане: благодаря ей верилось, что детское многоязычие – реально…

Где обычно ищут поддержку и совет родители многоязычных детей?

• Мамы и папы, которым выпало на долю растить мультилингвов, могут обратиться к детскому врачу и получить направление к логопеду или другим специалистам из тех, что отвечают за правильное речевое развитие ребёнка.

Однако там родители, с большой долей вероятности, встретятся с одной из двух крайностей.

Одна из них – уверенность, что многоязычие… вредно. С нею столкнулись мамы двух детей из нашей детсадовской группы (один мальчик растёт в немецко-тайской семье, другой – в курдско-турецкой). Мамам было рекомендовано перейти на язык страны проживания. Они послушались, немецкий у детей улучшился… За счет материнского языка! Выровнять положение пока не удаётся. (Если родители отказались от родной речи, вернуться к ней позднее очень трудно: дети повторной смене языка отчаянно сопротивляются.)

Другая крайность – этакое беспечное благодушие, никуда не ведущий оптимизм. С такой реакцией встретились мы. «Дети всё-таки три языка осваивают, чего вы от них хотите, – было сказано нам. – Нужно ждать, ничего особенного предпринимать не надо…» Но бездеятельная вера – слабое утешение для мамы и папы, если они видят, что самому ребёнку неуютно, плохо в скорлупе его молчания.

Специальной квалифицированной подготовки для работы с многоязычными детьми даже логопеды (немецкие Logopäden, Sprachheilpädagogen, Pädaudiologen) чаще всего – всё ещё! – не получают. Порой представления о многоязычном воспитании остаются теми же, что и полвека назад. и даже – увы! – в столице Германии (где мы живём).

Да и не только в Германии… Авторы одного из справочников о многоязычии, работающая в Англии француженка Эдит Хардинг-Эш (Edith Harding-Esch) и англичанин Филип Райли (Philip Riley) – он работает во Франции – иронизируют над родителями, которые просят своего доктора проконсультировать их по вопросам билингвизма: в таких просьбах «столько же смысла, сколько в попытках задавать ему вопросы о вашей машине».

• Не все родители найдут мужество знакомиться с сугубо научными книгами. Тут нужны время, специальная подготовка или хотя бы настрой пробираться сквозь текст, насыщенный специальными терминами и возбуждающий интерес в первую очередь теоретический…

Есть, правда, ещё справочники для родителей и воспитателей многоязычных детей. Немецкий, «Wie Kinder mehrsprachig aufwachsen», составила Элке Бурхардт Монтанари (Elke Burhardt Montanari), а издало Общество двунациональных семей и партнёрских союзов (iaf). Из англоязычных наиболее известен «A Parents’ and Teachers’ Guide to Bilingualism», изданный в серии Multilingual Matters. Он написан профессором Колином Бейкером. (Colin Baker не только автор многих книг о двуязычии, но и соредактор Энциклопедии двуязычия и двуязычного образования.) Английская книга обширнее, в ней, при всей простоте изложения, чувствуется солиднейшая научная база.

Только вот беда: во многих городах почти все эти и подобные им издания труднодоступны. Например, даже в крупнейших библиотеках Берлина английских справочников по двуязычию нет: ни книги Бейкера, ни руководства «Growing Up with Two Languages» Андерссона, ни изданного Кембриджским университетом справочника «The Bilingual Family» Хардинг-Эш и Райли. Нет и большинства книг Екатерины Юрьевны Протасовой, открывающих огромный мир детского многоязычия для русских читателей, – исключение, пожалуй, последняя, созданная в соавторстве с Н. М. Родиной и адресованная воспитателям дошкольных детских учреждений («Многоязычие в детском возрасте»)…

Впрочем, справочники удовлетворят далеко не всех родителей. Многим нужны даже не столько рекомендации, сколько картины быта многоязычной семьи; пожалуй, для большинства пап и мам живой опыт – лучший путеводитель.

Кажется, наиболее полно отвечает родительским потребностям документальное изложение опыта отдельных семей.

Правда, наиболее известные книги такого типа написаны опять-таки учёными (и по совместительству – родителями). Это обстоятельные научные исследования, сосредоточенные на специальных проблемах.

Книги, адресованные родителям, понятные всем и легкие для чтения, редки. Такова, например, книжечка «Zweisprachige Kindererziehung» мамы-француженки Сильвии Жонки и профессора-романиста Бернда Кильхёфера (Bernd Kielhöfer, Sylvie Jonekeit).

Книга хороша, вот только язык (немецкий) сужает круг её русских читателей. А если они всё же прочитают её, то, скорее всего, с завистью и горечью: как у них там всё легко и просто складывалось! Немецкий и французский языки принадлежат к одной романо-германской группе – русский и немецкий или русский и английский отстоят много дальше друг от друга, ясно, что опыт у родителей совсем другой…

• Мамы маленьких мультилингвов могут обсудить свои проблемы в группах встречи матерей (Müttertreff) или на интернет-форумах. Например, на страницах сайтов http://www.nanya.ru, http://www.mama.ru можно начать специальный топик – разговор на тему, которая маму интересует; недавно я случайно открыла для себя публичное обсуждение темы двуязычия в «живом журнале» Вадима Левина (www.livejournal.ru/celebrities/user/vadimlevin). Здесь, без сомнений, открывается огромный, неисчерпаемый источник опыта.

Но… нет гарантии, что случай сведёт с нужными людьми именно в нужную минуту. Что среди новых знакомых, реальных или виртуальных, встретятся те, кто столкнулся с похожими проблемами. Тем более – что найдутся те, кто действительно знает решение. (Вероятность же того, что они окажутся ещё и начитаны в литературе о многоязычии, поистине ничтожно мала…)

Я и сама однажды написала отчаянное письмо на один из форумов.

Нашему сыну было больше двух лет, а он всё ещё не говорил. Я отыскала в архиве топик с нужной темой. Однако тревоги не были сняты: мой случай не был похож на описанные.

Форум активно посещали мамы из русского зарубежья (они буквально толпились там!) – и я решилась написать. Мне казалось, я найду и «подруг по несчастью», и советчиц.

Мне не повезло. Тогдашних посетительниц веб-странички, видимо, занимали другие темы. Я получила всего лишь пару ответов. Одна из форумчанок выражала уверенность, что ребёнок непременно заговорит. Другая вспоминала, что её дочка заговорила как-то «сама собой» – маме не пришлось прилагать никаких усилий. Обратная связь обманула ожидания…

А в моём ближайшем окружении не оказалось родителей с аналогичным опытом. Да что там – не было даже и тех, кто задавался бы вопросом, как развивать язык ребёнка-мультилингва.

Мое настроение колебалось между паникой и отчаянием, я не знала, что делать, чувствовала себя беспомощной…

* * *

Какой ценой далось нам «многоязычное воспитание»… А ведь можно было бы избежать изматывающих страхов и тревог, может быть, избежать и ошибок. Если б вовремя оказалась под рукой книжка-ориентир.

Книга, которая объяснила бы, что с нашим ребёнком происходит. Может быть, даже указала бы надёжный путь…

Книга, где и объяснения, и советы основывались бы на конкретном опыте многоязычной семьи. И, вместе с тем, учитывались бы те знания, что может дать лишь наука. Не книга-«исследование» с центром тяжести в области чисто научных проблем – скорее, отчёт о живом родительском опыте!

И не только опыте удач! Хотелось бы, чтобы это была книга, рождённая из тревог и забот, из страхов, проблем, ожиданий, разочарований…

«Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича…»

Мне недоставало такой книги – пришлось самой написать её.

Я вела дневник (после того, как детям исполнилось два с половиной года, более регулярно), параллельно много читала – всё, что удалось найти о многоязычии на трёх языках. К тому времени, когда, наконец, появилось время разобраться в дневниковых записях, прочитала достаточно, чтобы самой выступать с лекциями и проводить консультации для родителей многоязычных детей.

* * *

О «научном» и «ненаучном» в этой книге стоит сказать несколько слов отдельно.

Автор – во первых, мама. Во-вторых – хотя и филолог, но не лингвист, а литературовед. Отсюда некоторые особенности книги.

«Во-первых, мама» – потому необходимая объективному наблюдателю дистанция достигается разве что постфактум и постепенно. Письма друзьям, дневниковые записи – первая попытка отстранения, а вторая – размышления над дневником (сопоставление записей разного времени или сравнение нашего опыта – и описанного в книгах). Изначально же – «позиция» даже не «включённого», а, так сказать, «втянутого» наблюдателя. Втянутого – в разговоры с детьми и игры, в проблемы и их решения…

Смысл наблюдений за детьми для мамы – в общем-то, прагматический. Он вытекает из целей любого родителя: раскрыть, развить индивидуальные возможности многоязычного малыша, помочь ему быть если не счастливым, то уверенным в себе.

В речи детей интересовали большей частью узловые моменты. Явные успехи или явные провалы: то, что радует, ещё больше – то, что тревожит. (Всё, что помогает общению; всё, что мешает.)

Неудивительно, что в этой книге нет систематических языковых наблюдений… Читаю книги немецких родителей-исследователей – и ловлю себя на мысли: не могу представить себя рядом с детьми – и с карандашом в руке, отмечающей порядок овладения фонемами. Или подсчитывающей частоту употребления тех или иных форм. Или транскрибирующей магнитофонные записи разговоров…

Причина, видимо, ещё и в том, что мама – «во-вторых, литературовед». У мамы-литературоведа – особый круг интересов. Внимание направлено не на медленное и постепенное наращивание языковых возможностей детей. Помимо развития речи (или: за ним) хочется увидеть другое: становление личности / характера маленьких людей, их вхождение в культуру, в общество.

Итак, цели, фокусировка зрения, оптика языковых наблюдений (инструмент не микроскоп, разве что, может быть, лупа)… – по всем признакам эта книга – не «исследование» детского двуязычия, как в большинстве документальных описаний двуязычного воспитания.

Однако именно такая книга – хочется надеяться – будет интересна и полезна родителям.

Впрочем, хотя эта книга – прежде всего для родителей, она, надеюсь, всё же будет небезынтересна и специалистам. Ведь круг специального чтения постоянно присутствует в подтексте – родительские заботы соотнесены с теми проблемами двуязычного воспитания, что видятся с позиций науки.

Насколько наш опыт общеинтересен (универсален)?

Наша семья как бы объединяет в себе два основных типа семейного многоязычия. Первый вариант – с разноязычными родителями, один из которых говорит на языке окружения. Во втором варианте оба родителя говорят на языке, отличном от языка среды. Наш опыт представляет комбинированный случай: смешанная (двуязычная) семья – в иноязычном окружении. Кажется, наш опыт включает большинство проблем, которые могут возникнуть как в первом, так и во втором случае. Позволяет он и оценить большинство советов, которые обычно даются семьям с детьми-мультилингвами. Подтвердить или опровергнуть аксиомы, оценить эффективность путей и частных решений…

И последнее. Хотелось избежать как голых фактов, так и однозначных толкований. Отсюда – двойной угол зрения: главы-размышления продолжает «Хроника».

«Тематическая» часть (обобщения личного опыта и размышления над книгами специалистов, наш семейный поиск путей и выходов) будет интереснее тем, кто ищет в подобных книгах «эссенций» – тем, кому нужны интерпретации опыта, рекомендации.

«Дневниковая» часть адресована тем, кто предпочитает размышлять над фактами сам. Примеры из моего родительского дневника в тексте первой части выделены курсивом. Читатель волен проверить выводы и, может быть, придёт к другим заключениям.

Читайте, сравнивайте, думайте…

I. Что было в начале

Мама – русская, папа – американец, дети… немцы.

Как ни странно, потребовалось время, чтобы понять: наши дети входят в язык по несколько необычной схеме. Есть семьи, где родители говорят на разных языках. Есть и другие – где в семье используется язык иной, чем язык окружения. В нашей семье случай свёл обе основные модели детского речевого развития.

Примерно до 2-х лет наши дети были погружены (практически) лишь в два языка, развивались по схеме «двуязычные дети в смешанной семье».

В детском саду им пришлось столкнуться с новым языком. Это значит: после двух лет им пришлось пережить те же стрессы, что и детям, которые попадают из одноязычной семьи в среду чужого языка.

Потому и пришлось в какой-то момент задуматься над нашими проблемами и «ревизовать» наши решения «на распутьях». Начиная с самых первых проблем. И с самых первых решений.

Многоязычное воспитание – зачем? почему?

Папа детей – филолог (германист и скандинавист). Правда, это его второе образование, поначалу он готовился делать фильмы или, по крайней мере, писать о них. Мама – тоже филолог, по специальности – литературовед. Не психолингвист, не социолингвист, не имеет отношения и к контактной лингвистике – короче, не представитель наук, в рамках которых традиционно изучается многоязычие.

Почему я подчёркиваю всё это? Многоязычие наших детей никогда не было частью исследования или эксперимента (как это нередко случается с лингвистами: родители продолжают свою научную работу в воспитании детей…). Оно также и не «династическое» (как в семьях потомственных музыкантов: ребёнок в 4 года получает в руки свою первую скрипку) – мы не ставили задачи растить с пелёнок филологов-мультилингвов.

Мы вообще не связывали с воспитанием детей каких-либо амбиций. Ведь как это бывает порой? Родители планируют судьбы отпрысков, пытаясь исправить собственные ошибки и осуществить неисполнившиеся желания. Чада должны знать и уметь больше родителей, добиться того, чего те не смогли достичь, сделать головокружительную карьеру и наслаждаться плодами жизненного успеха… Мы таких целей не ставили.

А как насчёт полного развёртывания потенциала маленького человечка? Звучит заманчиво. Прекрасная цель – если только при этом реального ребёнка в мечтах родителей не заслоняет умозрительный (с неисчерпаемыми возможностями). Тут опять-таки важно вовремя распознать СВОЮ потребность гордиться «звёздными» детьми… У нас, родителей, по счастью, такой потребности не было.

Короче, нам не хотелось, чтобы наши малыши оказались заложниками некоего идеального образа, неважно, питается он несбывшимися родительскими мечтаниями или завышенными – из-за переоценки детских возможностей – ожиданиями…

Перечитала – и подумалось: не надо бы иронизировать над иными, чем у нас, целями. Пусть даже неожиданными, если не экстравагантными. Один, переводчик, чувствует, что родился «не в той» стране, «не с тем» языком. Другой, кибернетик, видит жизненную задачу в том, чтобы бороться с гегемонией английского, с «англицистским засорением окружающей среды», – и потому говорит с дочерью на эсперанто… Кто упрекнёт родителей, поддавшихся сильной страсти? в конце концов, они своей цели, скорее всего, достигнут – и вовсе не обязательно за счёт детского счастья.

Речь должна идти только о том, что всё это – не наш случай.

Всё очень просто. Многоязычие наших сына и дочери оказалось для нашей семьи жизненной необходимостью.

Дело не в том, что мы недостаточно хорошо владеем языком страны проживания. Мы оба бегло говорим по-немецки. Отец детей – профессиональный переводчик, больше 20 лет работает на немецком телевидении и в киноиндустрии (переводит и адаптирует сценарии, субтитры…). Я написала по-немецки несколько работ, несколько лет занималась редакционной работой при вещающей за рубеж немецкой телерадиостанции…

Просто каждый из нас хотел говорить с детьми на родном языке. Здесь мы чувствуем себя в своей стихии – нам казалось, наше общение с детьми только на родном языке будет полноценным, по-настоящему свободным и глубоким.

На меня произвёл сильное впечатление набросанный Тове Скутнабб-Кангас сценарий отдаления взрослеющего ребёнка от родителей (Skutnabb-Kangas Т. Bilingualism or Not, 1980). Вот он вкратце: эффекты переходного возраста усугубляются трудностями общения на чужом для родителей языке. Неродной язык оказывается слишком грубым инструментом для разговора о сложных материях. Кроме того, подросток стыдится родительской неадекватности в их втором языке: стыдится несовершенного (поскольку неродного) второго языка родителей… Дочитав книгу, я подумала: мы сделали правильный выбор.

Да, собственно, был ли у нас выбор? Даже и знай мы уже в самом начале все аргументы «против», все ожидающие нас проблемы, всё равно стали бы пробовать. Потому что говорить с детьми на родном языке было для каждого из нас, родителей, просто-напросто естественно.

На каких языках говорить: когда и где…

Мы с самого начала строго следовали принципу «Один родитель – один язык». Его обычно ассоциируют с именем Жюля Ронжа́ (Jules Ronjat). Французский лингвист и один из «пионеров» двуязычного воспитания вместе с женой-немкой вырастил двуязычного сына и рассказал о семейном опыте в книге-дневнике 1913 года.

Строго говоря, в основе педагогики Ронжа лежали идеи его коллеги Мориса Граммо (Maurice Grammont) о строгом разделении языков. Авторские права, таким образом, принадлежат Граммо, советы которого Ронжа опробовал, а позднее и пропагандировал. (Он воплощал их в жизнь настолько последовательно, что доводил иногда почти до абсурда или до курьёза: на вопрос четырёхлетнего сына: «Как сказать по-немецки тень?» – отвечал: «Спроси лучше у мамы, когда она вернётся»…)

Принципу, во всяком случае, уже около 100 лет, он проверен опытом многих двуязычных семей.

Он оправдал себя и в нашей практике.

Следовать идее, по первому впечатлению такой ясной и простой, нетрудно – пока дело не доходит до конкретных ситуаций; тут и возникают вопросы.

Например: на каком языке говорить друг с другом родителям?

Прямого ответа на этот вопрос в книге Жюля Ронжа нет. Правда, из описаний следует, что родители двуязычного мальчика Луи говорили между собой по-немецки. При том, что проживали во Франции. Позднейшие исследователи находят это решение вполне справедливым: таким образом обеспечивалась поддержка «слабого» языка.

Однако оба наших языка – «слабые» в Германии…

У нас поначалу в качестве общего языка родителей определился немецкий. Почему? К моменту рождения детей мой английский был скорее письменным: был изучен самостоятельно по грамматикам и «освежён» чтением литературоведческих книг и классической литературы прошлого и позапрошлого веков.

Над моим «викторианским» словарным запасом папа детей посмеивался – но и его русский почерпнут из классики. И, опять-таки, из грамматик. Наш папа непременно хочет не просто общаться по-русски, но и говорить правильно – и ужасается изобилию исключений из правил. Несмотря на многолетние усилия, интерес и талант к языкам, именно с русским этому филологу по призванию и полиглоту оказалось нелегко справиться.

Потому и выбрали мы (поначалу) такую стратегию: родители говорят с детьми на своих родных языках, а друг с другом – на языке страны, где живут.

Два языка для детей и третий – для родителей… Постепенно выяснялись неудобства такого решения. Как быть, если, скажем, мама посылает ребёнка к папе с поручением? если папа не может заняться проблемой и отсылает детей к маме (и т. д.)? Хорошо, если ребёнок знает достаточно слов, чтобы переводить с языка на язык; а если ещё нет? Иногда у нас разыгрывались сценки довольно нелепые…

Глупые ситуации с нашим немецким третьим. Сама не могу дать Алеку персик (занята с Аней) – предлагаю пойти к папе и попросить (и демонстрирую как; ошибка?). Алек бежит, просит по-русски, М. не понимает – я вынуждена кричать из другой комнаты по-немецки, что ребёнок хочет einen Pfirsisch. М., поняв, переспрашивает: «Do you want a peach?» Что за представление должно сложиться у ребёнка? языки, полностью непригодные для общения… (2+9)

Не вполне ясно, в какой мере дети воспринимают высказывания, не им адресованные. Усваивают ли они обособленный язык родителей? Одни авторы отрицают это, другие подтверждают (и объясняют интересом ко всему «тайному», не предназначенному для детского слуха). Первые два года нам казалось, что наш немецкий в речи детей никак не отразился. Потому мы и поторопились отвести их в немецкий садик: считали, малыши должны начать знакомиться с языком окружения.

Однако неожиданно для нас немецкий наших детей очень быстро усилился.

Через пару месяцев после трёхлетнего юбилея наших близнецов Алека и Ани мы обнаружили, что языком их общения стал именно немецкий. Наши же родные «наречия» начали отходить на второй план, в тень, размываться – «стушевались», если вспомнить словечко, придуманное Достоевским.

Потому немецкий как орудие нашей, родителей, коммуникации совершенно перестал нас устраивать.

Когда детям исполнилось 4+3, мы попробовали перейти на новую систему: отец говорит всегда по-английски, мать – всегда по-русски. Хотя бы только в присутствии детей и о том, что их касается. (Взрослые же проблемы всегда можно обсудить по-немецки наедине; это даже и разумнее: в этом случае мы уделяем внимание «взрослым» темам не за счёт «детского» времени…)

Последовательными мы не были; то и дело возникали ситуации (непонимание, сложность вопроса, спешка и т. д.), когда приходилось возвращаться к немецкому. Всё же, я думаю, новая стратегия принесла плоды. Во всяком случае, она повысила ценность наших языков в глазах детей (языки выглядели теперь как полноценное «средство общения»). Новая система повысила, кажется, и «рейтинг» самих родителей. Дети видели: папа и мама тоже учатся говорить правильно; то есть мы являли собой некий поведенческий образец…

Язык общения родителей не единственная деталь разделения языков, о которой Ронжа умалчивает. Некоторые тонкости удобнее обсудить в другом месте; здесь же остаётся поразмышлять о том, какой язык выбирать в присутствии посторонних.

* * *

Авторы справочников по многоязычию (например, упомянутые выше Элке Буркхардт Монтанари, Колин Бейкер) советуют родителям не отказываться от родного языка даже и на детской площадке, на улице, в магазине и т. д. – то есть в присутствии коренных жителей страны. Иначе у малышей сложится впечатление, что родной папин или мамин язык – непрестижный, родители его стесняются. Со временем это «открытие» может привести к тому, что и сами дети будут стыдиться «утаиваемого», недостойного демонстрации языка (а заодно и родителей, на нём говорящих).

Это разумный совет, и мы ему в целом следовали. Папа детей без раздумий и с лёгкостью. Я – не без колебаний и даже не без некоторого внутреннего сопротивления.

Многие русскоязычные родители Германии затрудняются публично говорить на родном языке. Главная причина лежит в отношении немцев к многоязычию и к иностранцам.

Германия – моноязычная страна; от родителя-иммигранта (если это не европеец и не американец) ожидают, что он перейдёт на немецкий, причём это должен быть немецкий «чистый». Ценность многоязычия официально признаётся, но от официальных деклараций массовые настроения сильно отличаются…

Скинхеды и симпатии к новым наци не миф даже в «мультикультурном» Берлине. Это, конечно, крайность; однако и среди обывателей настороженное отношение к иностранцам – и их языкам – не редкость.

Не так давно родители и ученики одной из берлинских школ (из тех, где процент не-немцев – по рождению – особенно высок) приняли большинством голосов решение: говорить в школе исключительно по-немецки, и не только на уроках, но и на переменах. Знакомые немцы высказывались об эпизоде с однозначным одобрением. Знакомые русские всё больше порывались писать письма протеста…

Даже специалисты поддерживают «тренд»: умы направляет языковая ситуация турецкого меньшинства, поколениями не выучивающего немецкий. На одной из берлинских конференций о детском многоязычии («Sprich mit mir in all meinen Sprachen!», 2006) докладчица заявила: работникам детских учреждений неплохо «хотя бы иногда» демонстрировать умение говорить на «языке большинства». Слушатели разразились горячими – бурными и продолжительными – аплодисментами… Можно было подумать, германские воспитатели и учителя сейчас говорят преимущественно на языке «меньшинств»! Но это, конечно, не так.

Разве только в немецких книгах о двуязычии «некорректные» языковые предписания под запретом. Здесь скорее находишь призыв: пусть в учреждениях, которые посещают многоязычные дети, будет ХОТЯ БЫ ОДИН специалист, знающий родной язык детей.

Настроения «большинства» затрагивают в первую очередь турок, поляков… Но и русских – тоже. Навязшая в зубах фраза «Русские идут!» (с подтекстом «Внимание: опасность!») звучит в последнее время с особенной остротой. Причин тому, как и фактов-раздражителей, много: тут и новости из России, и стиль жизни «новых русских» на европейских курортах, и поведение трудных подростков из «русских немцев»…

Понятно, почему множество русскоязычных пап и мам на улице не хотят говорить с детьми по-русски: попросту боятся раздражённой реакции (а то и агрессии) со стороны «коренного населения».

Справедливости ради надо сказать, что далеко не во всех немецких федеральных землях или городских районах родители опасаются публично обнаруживать верность родному русскому. Например, в Берлине, особенно в «нашем» этнически пёстром Пренцлауэр Берге, отношение к родителям-иммигрантам толерантнее, чем, скажем, где-нибудь на юге Германии – папам и мамам легче быть последовательными и говорить на родном языке всегда и повсюду.

Однако есть ведь и иные сдерживающие моменты. Многим русским родителям свойственна ещё и совестливая оглядка на восприятие окружающих. Тем, кто не знает нашего языка, может показаться, что мы их обсуждаем, а это ощущение не из приятных! не сочтут ли нас невежами, ведь говорить на незнакомом присутствующим языке – «дурной тон»? не выглядим ли мы в глазах хозяев бесстыдными незваными гостями, пришедшими со своим уставом в чужой монастырь? а то и вовсе «оккупантами»?.. и т. д. Все эти соображения нередко высказывают русские мамы и папы Германии, как только заходит речь о том, на каком языке говорить вне дома. Эти сомнения, видимо, знакомые большинству, присутствуют в той или иной пропорции в сознании или подсознании хотя бы слабой тенью.

Итальянцам, французам и особенно англичанам и американцам все эти «комплексы», скорее всего, неведомы…

Поневоле склоняешься к выводу: рекомендацию быть верным родному языку стоило бы применять несколько более гибко, чем советуют справочники.

Кажется, правильная формулировка принципа была бы такой: если что-то и надо демонстрировать, то вовсе не неколебимое уважение к собственному языку и не принципиальное уважение к языку среды, а уважение к (невольным) слушателям и готовность согласовать их интересы со своими. Одним всё равно, на каком языке папа или мама разговаривают с сыном или дочерью, другие беспокоятся, не о них ли речь идёт, третьи хотят лишь удовлетворить любопытство – достигнув своего, с тем большим уважением отнесутся к «чужеязычным» родителям.

То есть важнее всего проявить гибкость, понимание ситуации и (добрую) волю к предупреждению конфликтов.

Я и многие мои знакомые говорим с детьми по-русски всегда. Но при этом поясняем присутствующим немцам, о чём речь, если разговор их касается или если видно, что наша языковая обособленность им неприятна. И, конечно, вдаёмся в объяснения, если окружающие (чаще всего дети) прямо спрашивают, на каком языке и о чём мы говорим.

«Задержка» («нарушение») речевого развития?

Факт остается фактом. Нам с Гошей на 2-летнем контроле влепили этот диагноз. Меня же перепугали до полусмерти. Грубо говоря – у ребёнка дичайший «дисбаланс» развития. Тесты на психологию рисунка и логику он выполнил для 4-хлетнего ребёнка. Тесты на понимание речи и коммуникацию – менее чем для полуторалетки, ближе к годовалому. На просьбу врача «положить мячик из кучи на стол» ребёнок взял ближайшую игрушку из этой кучи и никуда её не положил, а зажал в лапке. О том, что ребёнок двуязычный, причем преимущественно русскоязычный (система «язык семьи – язык окружения»), врач знает. Тесты были на немецком (до этого похода к врачу я была уверена, что ребёнок понимает немецкую речь. Во всяком случае, повода засомневаться в этом ранее не было). Вопрос – что делать? От врача я ушла, сдерживая рыдания, а потом долго плакала в коридоре, уткнувшись Гошастому в пузо. Рекомендаций или советов по коррекции ситуации не было. Где-то там на задворках понимаю, что врачу, который видел Гошу 2-й раз в жизни, в категоричных диагнозах доверять вряд ли стоит. Но все-таки его работа и заключается в относительной оценке детей, проходящих «контроль». Безумно испугала фраза, что эта ситуация – лишь «верхушка айсберга» грядущих проблем. Каких? Чем это грозит? Что делать? ЧТО ДЕЛАТЬ?! что с моим ребёнком? :(Окончательно впавшая в панику через 4 дня после визита к врачу…

Нам 2 г. 5 м., тоже не говорим, только повторяем отдельные голоса животных, да и то не всех.

Нам 2 и 5. Ходили к неврологу, пили глицин и пантогам, ходили на массаж и физио. В итоге после двухнедельной дрессировки я научила его говорить слово «буду». Сейчас его активно использует, а дальше – молчок.

Из форумов

Есть расхожее мнение, что многоязычные дети начинают говорить позже и отстают в речевом развитии. По крайней мере, до определённого возраста.

Время от времени это мнение опровергается – авторами некоторых книг-«дневников». Также и Э. Монтанари, составитель немецкого справочника о многоязычном воспитании, на вопрос, начинают ли дети-мультилингвы говорить позднее, отзывается однозначно: «нет».

Однако «стереотип» всё-таки подтверждается в быту многих семей. Так было с детьми большинства моих знакомых. В том числе писателей…

Наблюдения родителей поддерживаются и специалистами.

Франсуа Грожан (Francois Grosjean, один из наиболее авторитетных специалистов по многоязычию, во всяком случае, в англоязычном пространстве) считает: нельзя сравнивать маленьких мультилингвов с одноязычными детьми. И приводит выразительную метафору: представим трёх спортсменов – берущего барьеры, занимающегося прыжками в высоту и бегающего на короткие дистанции. Несправедливо судить первого в соревнованиях по бегу так же, как двух других (ждать, что он будет прыгать так же высоко, как прыгун-профессионал, и бегать так же быстро, как спринтер). Ведь он мастер только в своём деле.

Зузанне Дёпке (Susanne Döpke, «One Parent One Language») уточняет: многоязычный ребёнок сравним в речевом развитии с детьми страны, где живёт, но опаздывает по сравнению с детьми стран, где население говорит на других его языках. (Короче и точнее можно сформулировать так: многоязычные дети сравнимы с одноязычными в сильном языке, а вот в слабом – запаздывают.)

А у нас?

У нас «проблема слабого языка» заявила о себе некоторое время спустя после начала посещения детского садика. Слабыми вдруг оказались (или показались нам?) наши домашние языки! Наш сын почти не продвигался в русском и английском. Он начал заметно отставать даже от сестры-близнеца.

В 2+2 он очень медленно усваивал новые слова – так что я писала в дневнике о «слове месяца», «которое он мычит несколько недель подряд, потом оно вытесняется другим (из простейших: дай, о’кей и т. п.)».

В 2+4 сын пугал нас, «повторяя» не те звуки, что мы просили (loon в его изображении звучало как «муть»). Нас беспокоило, что Алек не называет, а «мычит и показывает пальцем, что нужно»…

Постепенно тревоги отпускали. Но не уходили совсем. Время от времени замечалось обескураживающее:

Дети играли в игру: быстро открывали лицо и кричали слова – я видоизменила «правила»: отрывая ладони от лица, произносила слово – и просила повторить и показать, где то, что этим словом обозначается. Тут и выяснилось, что Алек

1) похоже, не различает «попу» и «пол» (а заодно и «папу»), «стену» и «спину», т. е. плохо различает звуки?

2) моментально забывает слова (это когда я начала чередовать их, чтобы проверить наблюдение: стена – пол – стена – пол…). (2+6)

Разочаровывающее, если не пугающее (Алек):

спрашиваю – по картинке к сказке о репке, – за кого держится дедка, бабка и т. д. – каждый раз отвечает «машина» (?!);

вечером не смог повторить слово «принеси»;

часы назвал «очками»;

на дальнейшие попытки разговорить (повторяли стишки) отвечал «не умею» (почувствовал, что проверяют, не уверен?). (3+6)

Играли в разбойника и полицейских. Разбойниками были папа, я, наконец Аня (Алек был «жертвой») – тут всплыли обескураживающие факты: Алек не смог описать «преступника»! Был он высокий? – Да. («Разбойник» кричит из укрытия: «Нет!») Во что одет? В штаники? в платье? – Алек не знает. (Аня из укрытия: «Платье!») И цвет платья не назвал: заявил с неуверенной интонацией: «Чёрный». (Аня кричит: «Красный! Красный!» – и добавляет: «С собаком!») В общем, спрятавшийся разбойник сам себя описал… В чём тут дело? В плохой памяти, недостатке внимания? Не только; он ведь и пол разбойника не назвал! («Был разбойник мальчиком?» – Алек с готовностью: «Да!» Аня, спрятавшаяся в другой комнате: «Нет! Я был девочкой!»)

В тот же день, когда играли «в слова» (вспоминали для вещей, на которые указывала, названия по-русски и / или по-немецки), Алек на просьбу назвать занавеску (на которую я показала), ответил (неверно) «orange», а на предложение вспомнить, что за занавеской, задумчиво произнёс: «White… blau-white» («уточнил», когда заметил, что я удивилась). Отодвинули занавеску – поправился: «Зелёный» (о юкке). 1) Похоже, он всё-таки забывает слова. 2) неужели он понимает меньше, чем мы думаем? 3) Возможно, он соображает медленнее, чем требует заданный темп вопросов. 4) к вопросу о медлительности: мне кажется, перед занавеской я показывала оранжевую кукольную юбку и просила назвать цвет, – т. е., может быть, сын называет цвет следующего предмета по инерции. 5) а может, он называет первое, что в голову приходит, в надежде, что случайно «попал в точку»…

В любом случае, его словарный запас не так велик, как хотелось бы, значения слов не точны – они, похоже, проясняются для него из контекста […]. (4+3)

II. О языке – и только. Вхождение в языки

Задержка речевого развития, нарушение развития – для любой мамы страшные слова. Так начались (и уже не прекращались): чтение и обмен опытом, наблюдения, сравнения… И размышления: в самом ли деле отстают дети в языке (языках), и если да, то насколько? правильно ли идёт развитие, нет ли нарушений (и если есть, то насколько они серьёзны)? Нужно ли сделать скидку на «многоязычное воспитание»?.. А может, оно и есть причина бед? И так далее – и конца размышлениям не предвидится…

Чтобы на эти вопросы ответить, надо бы, прежде всего, увидеть языковой рост многоязычных детей на фоне развития «среднего» одноязычного ребёнка. То есть надо бы для начала «забыть» о многоязычии и проследить развитие каждого из языков по отдельности. Как бы принять «кочку зрения» «типичного» (одноязычного) педагога или логопеда.

Затем сто́ит присмотреться к тому, что происходит, когда языки встречаются и взаимодействуют друг с другом. «Взять под лупу» явления на стыке языков.

Только после того, как речевые проблемы детей станут очевидны и суть их понятна, можно будет думать о том, с чем они связаны. В какой степени влияет на них многоязычие…

Как они начинали говорить

Есть ли какие-то нормы языкового развития? Если вопрос сформулирован так, любой специалист ответит однозначно: нет! Даже если речь идёт об одноязычном ребёнке.

Одни дети начинают говорить рано (и сразу же много и правильно), другие долго молчат. Среди последних, кстати, немало гениев: Ньютон, Эйнштейн, Прокофьев… (Потому, кстати, торопиться с выводами о нарушениях в интеллектуальной сфере не надо; зато напрашивается предположение, что многое зависит от специфических способностей – к языку.)

Языковое развитие индивидуально. Тем не менее, в книгах психологов и психолингвистов или «онтолингвистов»[1] можно найти схемы и таблицы, «размечающие» путь в язык, называющие возраст, в каком ребёнок приближается к той или иной вешке. С оговорками, что имеются в виду усреднённые данные, с вариантами, с «погрешностью» до нескольких месяцев – возрастные ориентиры всё-таки приводятся! Из таких книг и взяты для сравнения представления о «типичном» языковом развитии.

Таблица: вхождение в язык(и)

Большинство терминов ниже в таблице интуитивно понятны. Пояснять приходится немногие.

Модулированный лепет – комбинации звуков, к которым добавляются разнообразные интонации. Вокабулы (в лексиконе зарубежных исследователей) – звуки, которые ребёнок повторяет в определённых ситуациях. Лепетные слова – сочетания звуков, имеющие смысл (они – знак того, что ребёнок осознаёт: звуки речи имеют постоянные значения). Холофразы – однословные высказывания: в слове заключён смысл целого предложения (русские авторы часто говорят в этом случае о словах-предложениях).

Знать о последовательности развития речи, и особенно о «вокабулах» и «холофразах», важно: очень часто родители переживают, не слыша понятных слов, между тем ребёнок уже, фактически, произносит целые высказывания – просто они не опознаются! Родители бьют тревогу, хотя поводов нет…

Значит ли это, что следует спокойно дожидаться, пока ребёнок не заговорит, пока не сравняется по языковому уровню с более продвинутыми ровесниками? (Как написала участница одного из форумов: заговорит, не беспокойтесь – вы когда-нибудь видели немого школьника?) Нет, действовать надо. Вместе с тем иногда бывает полезно для начала спокойно приглядеться к речи ребёнка. Скорее всего, окажется, что он, пусть медленно, но продвигается со ступеньки на ступеньку – развитие идёт (своим чередом). А это значит, есть повод для оптимизма…

Отличаются ли (судя по книгам) сроки овладения речью у детей из разных стран, то есть у детей, говорящих на разных языках?

Разница в представлениях авторов связана, большей частью, с разным наполнением терминов (или с тем, что некоторые из них в ходу в одной стране, а в другой не приняты или только входят в оборот). В общем и целом, принято говорить о «лингвистических универсалиях» в речи детей: «все они лепечут в возрасте от 4 до 6 месяцев, произносят первое слово к 12–13 месяцам, начинают комбинировать слова к концу второго года, узнают значение многих тысяч слов и конструируют огромное количество грамматических предложений к возрасту 4–5 лет» (Шеффер; 506).

И всё же: если русский специалист связывает первые слова с возрастом от 9,5 месяцев, американский решительно говорит о том, что первые слова дети произносят после года. При этом особо подчёркивает: «считается, что в течение первых 10–13 месяцев жизни дети находятся в долингвистической фазе языкового развития» (Шеффер; 518). Родители двуязычных детей, говорящих на английском, кажется, могут сделать «практический вывод»: можно позволить себе расслабиться, можно обождать ещё пару месяцев с напряжённым ожиданием первого слова, со страхами из-за «позднего начала» говорения…

И ещё одно важное различие: американский психолог подчёркивает, что «русские и турецкие дети сразу начинают продуцировать хотя и короткие, но довольно правильные предложения» (Шеффер; 531), объясняя факт тем, что в русском и турецком языках грамматика важнее порядка слов. На этом фоне предложения англоязычных детей не столь совершенны. То есть если английский язык у двуязычного ребёнка достаточно силён, можно ожидать, что развитие речи может выглядеть замедленным.

Ниже – таблица, позволяющая сравнить развитие речи наших детей – и «типичного» одноязычного ребёнка.

Для сравнений я сознательно отобрала не узкоспециальные работы, а те, что адресованы студентам или родителям: есть гарантии, что перед нами устоявшиеся представления о том, как ребёнок осваивает речь. Книги обозначены сокращениями:

Ш = Шеффер Д. Дети и подростки: Психология развития. 6-е изд. СПб., 2003. (Серия «Мастера психологии»).

Б = Белянин В. П. Психолингвистика. 2-е изд. М., 2004.

Ц = Цейтлин С. Н. Язык и ребёнок: Лингвистика детской речи. М., 2000.

БЛ 1 Борисенко М. Г., Лукина Н. А. Начинаем говорить: (Развитие речи). СПб., 2005. (Серия «Рождаюсь. Расту. Развиваюсь»).

БЛ 2 Борисенко М. Г., Лукина Н. А. Чтобы чисто говорить, надо…: (Развитие общеречевых навыков). СПб., 2005. (Серия «Рождаюсь. Расту. Развиваюсь»).

Рядом с обозначением БЛ данные о сроках «достижений» ребёнка «сведены» воедино из двух книг; временные рамки приведены по принципу: самый ранний и самый поздний из называемых авторами.

Здесь и далее в таблицах слова разных языков обозначены – чтобы сразу бросались в глаза – по-разному: русское, английское, немецкое. Цифры означают возраст в месяцах.

До двух лет наши (тогда ещё двуязычные) дети, кажется, не слишком отставали от одноязычных…

У обоих были типичные для развития любого ребёнка ошибки в использовании слов (у Алека держались несколько дольше, чем у Ани).

Встречалось чрезмерное расширение, или «лексико-семантическая сверхгенерализация» (Аня в 1+7 называла сидящую собаку «киска», в 2+6 мармеладом называла, кажется, всё хорошее; Алек в 2+6 «мамой» называл и папу тоже, впрочем, бывало и наоборот: маму звал «папой»). Нередко дети сокращали слова (Алековы усечённые слова были всегда короче, чем Анины: в возрасте 2+10 сочетание слов «около стадиона» Аня повторяла как «диона», Алек же отзывался эхом: «о́на»…). В речи обоих детей часто можно было услышать уподобления звуков и расподобления (у Алека их было больше: «тононон» – телефон, «тамины» – витамины, «букики» – кубики, «малёт титит» – самолёт летит – даже в 2+10). Порой оба (и Алек, и Аня), будучи не в состоянии произнести сложные слова, просто имитировали их ритм (эту известную «стратегию» детской речи Алек использовал и в 2+7: «сёсёсё» – колесо).

Впрочем, в языковой биографии наших детей с самого начала всплывали и удивительные (для нас, по крайней мере) факты; некоторым я нашла объяснение позднее, другие остаются необъяснёнными.

Например: когда Александру было 3 месяца, я записала:

Александр выговаривает свое имя (Алек) и четко произносит «ррр». Начал с того, что научился произносить «р-р-р»!

Можно допустить, что за Алеково имя я приняла так называемую свирель (ребёнок выпевает: «аль-ле-е-лы, агы-аы» – правда, происходит это обычно, когда ребёнку 4 месяца). Объяснение Алекову «рычанию» я нашла у Н. Х. Швачкина: младенцы распознают и произносят много больше звуков, чем более старшие дети.

Но вот как объяснить тот факт, что Аня впервые «осознала значение слова» уже… в 3 месяца (опять-таки! «урожайный» был месяц на события…)? Папа носил её из комнаты в комнату, включал и выключал лампу, сообщал об этом – Ане нравилось. И вдруг он заметил, что Аня… отзывается на определённое слово. «Лампу выключили» – смотрит, проверяет… При этом Аня реагировала не только на смену освещения! «Where is the lamp?» – спрашивал папа, и Аня смотрела туда, где – она уже знала – находится лампа[2]…

Есть соблазн решить, что наши дети развивались до определённого времени… с опережением! Во всяком случае, их речевое развитие проходило, похоже, без существенного запаздывания.

Таблица: словарный запас в 2,5 года

Ниже – таблица слов, освоенных к 2,5 годам (выписаны только слова из активного запаса, то есть те, какими пользовались сами дети).

Слова сгруппированы по темам (или, точнее, по смысловым сферам быта – как они воспринимаются детьми – и по грамматически-смысловым сферам).

Слова трёх языков, опять-таки, разделены, чтобы легче было оценить словарный запас в каждом языке. «Интернациональные» слова обозначены как единицы того языка, в контексте которого были восприняты. Стрелочки обозначают тенденцию чаще использовать слово определённого языка.

Звукоподражательные и «инфантильные» словечки заключены в скобки. Их в таблице довольно мало[3].

Некоторые слова (как правило, из русского детского лексикона) сильно отличаются от «взрослых» – я записывала их так, как слышала (транскрипция НЕ научная), при этом, если произношение неочевидно, ударные гласные указаны. Если слово трудно опознать, добавляла пояснение после знака равенства.

Варианты обозначены косой чертой.

Иногда приводятся примеры полных высказываний (в квадратных скобках).

Для экономии места в «Анином» столбце приведены только те слова, которые в этом возрасте умела говорить исключительно она (то есть это лексика СВЕРХ того словарного запаса, которым в 2,5 года владел Алек).

Аниных слов в таблице помещено МЕНЬШЕ, чем она реально использовала: я в какой-то момент перестала за ней записывать, так как стало очевидно, что общий (в трёх языках) словарный запас сравним с тем, который специалисты «прогнозируют» одноязычным детям в этом возрасте.

Удивителен явный численный перевес более сложных русских слов – это, видимо, и есть одно из оправданий немецкого понятия «материнский язык». Алек, например, мог сказать больше 40 русских слов – и лишь 15 английских и 16 немецких.

Странным образом немецких слов больше, чем английских (у Алека! у Ани пропорция всё-таки обратная) – показатель «силы» языка? Сейчас с трудом верится, что освоение немецкой лексики в немецком саду шло такими стремительными темпами, что английский «отстал»; может быть, какую-то часть английских слов я пропустила мимо ушей, не опознала, не записала вовремя? Нет, вряд ли…

Продвижение в немецком, как задним числом становится ясно, пошло «по Камминзу» (James Cummins). он утверждает, что так называемая коммуникативная способность развивается во втором языке быстрее, чем в первом.

* * *

Попадает ли развитие трёхъязычного ребёнка в намеченные специалистами для одноязычных детей рамки? И если выпадает из этих рамок, то насколько серьёзны отклонения?

По таблицам видно, что наши малыши практически не «отставали» до 2-х лет.

Проблемы возникли в возрасте после двух, и большей частью у нашего сына. Так, позднее, чем можно было ожидать (после 2,5 лет), состоялось описанное многими авторами лавинообразное нарастание запаса слов…

Проследить, как дальше развивались языки, сравнить результаты у наших и у одноязычных детей – эти ответственные задачи, пожалуй, для особой (скорее научной) работы.

Здесь же хочется поделиться одним «открытием», которое нас очень ободрило (хочется верить, и родителей других мультилингвов обнадёжит).

Лена Алексеевна и Борис Павлович Никитины, пионеры идеи «раннего развития» в России, однажды составили схему «опережающего развития» своих детей (Никитины Б. П. и Л. А. Мы, наши дети и внуки. М.,1989.) («Нормы», которые в этой таблице приводятся, взяты, правда, из русских официальных документов середины 60-х годов.) Вот эта схема, в виде таблички и с добавлением наших успехов (в русском языке). Цифры означают возраст: количество лет.

Получается, развитие наших детей в «материнском языке» ближе к «раннему», чем к «нормальному»…

Все эти выкладки сделаны, понятно, не для того, чтобы хвастаться достижениями отпрысков. (Да не нужно нам «раннего развития»! нам вполне хватает «своевременного» – такого, что сообразно нашим возможностям и не слишком «выламывается» из «типичных» – примерных! – возрастных границ.) Сравнения предприняты с целью «самотерапии». И адресованы мамам и папам. Одержимым всевозможными тревогами, переживающим из-за речи их многоязычных малышей.

Даже сейчас (и даже в Берлине!) некоторые врачи и педагоги настоятельно советуют родителям отказаться от многоязычия, и родители слушаются советов. На детских площадках то и дело встречаются мамы, которые стесняются того, что ребёнок плохо говорит (по-русски ли, по-немецки ли). Дедушки и бабушки пытаются утешать молодых родителей: «Нашему ребёнку труднее, чем другим! он же всё-таки не с одним языком растёт!» А мамы всё сравнивают, расстраиваются, впадают в панику…

Сравнениями хочется этих мам успокоить. Вполне МОЖЕТ БЫТЬ, дети развиваются сообразно возрасту, в рамках «нормы» (по крайней мере, в одном языке!). Может статься, через несколько лет мамы вспомнят пустые треволнения с усмешкой и недоумением…

Итак, мамам надо бы прежде всего расслабиться и спокойно, по мере сил заниматься с ребёнком родной речью. Но также и наблюдать, формулировать проблемы по возможности конкретнее и «смотреть в корень».

* * *

Все эти годы мы жили со стойким ощущением «отставания» – нашего сына. Ощущение это было не вполне беспочвенным. Оно возникло, когда сын в 2 года (в детском садике) на некоторое время почти замолчал. Он «отказывался» учить новые и использовать старые слова.

Позднее ощущение «отставания» поддерживалось тем, что сын много медленнее, чем дочь, усваивал новые слова и правила.

И ещё тем, что ошибки у нашего сына держались годами.

Это были, прежде всего, многочисленные неправильности в немецком: хаос в склонении, прошедшее время сильных глаголов – нередко по образцу слабых.

Впрочем, до поры до времени немецкий нас мало волновал: заведомо «сильный язык», казалось, рано или поздно выправится «сам». (Так это или нет, можно спорить. Я в своём тогдашнем убеждении не стала бы упорствовать…)

Ошибки в английском нас тоже до некоторого времени не слишком заботили. У Д. Шеффера встречается указание на то, что английские дети и вообще начинают говорить правильно позднее, чем русские. объяснение: грамматические признаки слова в русском очень важны, вот и усваиваются быстрее.

В русской речи сына казалось досадным неправильное склонение. Со спряжением, по крайней мере с представлением о его правилах, у сына проблем не было.

Кроме того, оказалась чрезвычайно устойчивой определённая группа ошибок. Во всех трёх языках. Ошибки эти продержались особенно долго не только у Алека, но и у Ани! У Алека вообще почти не было заметно перемен к лучшему… КАТЕГОРИЯ РОДА – вот что оказалось камнем преткновения для обоих наших детей. У малышей долго вызывали большие трудности

• замена существительного правильным местоимением;

• согласование в роде местоимений и прилагательных с существительным;

• изменение глаголов прошедшего времени по родам;

– в общем, всё, связанное с родом! причём неправильности появлялись и тогда, когда наши дети рассказывали друг о друге, и даже о себе…

У наших трёхлетних близнецов парадоксы родового самосознания были особенно заметны.

Когда детям было 3+3, Анины ошибки в роде зеркально отражали Алековы: он говорил о себе в женском роде, она – в мужском. То есть дочь сообщала: «Я попи́сал», а сын жаловался: «Я упала»…

С «неусвояемостью» категории рода мы боролись годами. От «пробуксовывания» начали избавляться довольно поздно.

У четырёхлетних детей замечена была такая странность: если обращать внимание на форму рода, прямо спрашивать о том, как сказать, отвечали дети чаще правильно, чем неправильно. У нас начала появляться надежда на то, что ошибка, наконец, уходит из речи детей.

Лишь в 4+9 (после очередной поездки в Россию) Аня овладела правильными родовыми формами (для мужского и женского рода) и начала даже корректировать речь Алека. Венцом усвоения категории стало Анино грамматическое наблюдение в 5+8:

Аня: «Папа – как девочка!» Сказала и смеётся. Я не сразу поняла, о чём она. Потом дошло: она заметила, что «папа» склоняется как слова женского рода.

В случае Алека борьба длилась дольше и шла с переменным успехом.

Когда сыну исполнилось 5+3, иногда казалось, что он, наконец, освободился от ошибок в формах с участием рода. В 5+5 Алек, высказавшись неправильно, поправлялся… Однако в его 5+9 совершился очередной откат, все ошибки вернулись. (Результат поездки в Америку и усиления английского языка, в котором род не столь важен?)

«Выяснение отношений» с языками

Какую-то часть наших трудностей можно было предвидеть. Они неизбежны, если ребёнок растёт многоязычным. Иногда то, что родителям кажется проблемой, – всего лишь особенность развития многоязычного ребёнка.

Речь идёт прежде всего о «смешанном языке», на котором говорят дети на втором году жизни. Или о «сопротивлении» многоязычию в возрасте около трёх лет. Эти явления давно известны и подробно описаны в книгах о многоязычном воспитании; жаль, что эти знания часто остаются неизвестны родителям…

Исследователи двуязычия обнаруживают определённую схему вхождения ребёнка-билингва в языки.

В первые полтора-два года жизни у него с каждой вещью или действием прочно связывается лишь одно слово, из одного или другого языка. Образуется некий смешанный лексикон из слов обоих языков, ребёнок пользуется им в разговорах с обоими родителями.

То есть поначалу малыши фактически используют несколько языков как один. Строят из кирпичиков разных языков одно языковое здание, по метафоре Вернера Леопольда (Werner Leopold), немецкого языковеда, автора одного из самых известных дневников двуязычного воспитания.

Лишь позднее ребёнок осознаёт своё двуязычие, начинается разделение языков.

Об этом подробно пишет и Трауте Тэшнер (Traute Taeschner) – лингвистка, немка, вышедшая замуж в Италию; в своём дневнике, ставшем основой диссертации, она прослеживает языковое развитие двух дочерей.

По Тэшнер, дети из смешанных семей, осваивая языки, проходят 3 стадии.

О первой стадии (смешанный лексикон) уже говорилось.

На второй ребёнок выучивает слова-эквиваленты. Вторая стадия наступает тогда, когда ребёнок начинает различать «язык папы» и «язык мамы». Когда начинает понимать, что родители говорят на разных языках – с папой нужно беседовать на одном, с мамой – на другом. Только в это время языки в сознании ребёнка начинают наконец разделяться.

На третьей стадии дифференциация языков углубляется. Некоторые дети сами настаивают, чтобы каждый из родителей говорил только на «своем» языке! Иногда в этом требовании дети бывают даже последовательнее и строже взрослых… Кроме того, в это время интенсивно осваиваются языковые системы в целом.

У девочек Тэшнер первая стадия началась в возрасте 1+1 (у первенца) и 0+11 (у младшей дочери), вторая – соответственно в 2+3 и 1+8, третья – в 3+2 и 2+4.

А как это было у нас?

* * *

Наши дети (как и все мультилингвы) поначалу выстраивали «единый язык». Язык-гибрид! Как Анин «Teddy-Dog» (Teddy-Bär + Daisy Dog – у Ани в 2,5 года).

До садика он состоял в основном из русских и английских слов, немецкие слова были редки.

Иногда наши дети применяли слова папы, мамы и приятелей с детской площадки параллельно. Например, наш Алек в 1+10 на просьбу сесть на горшок категорически возражал всеми доступными ему способами: «Nein, нельзя, nicht, no!» Хотя рядом в этот момент была только я…

Эпизод, казалось, говорил о созревающем многоязычии (ребёнок открыл возможность сказать об одном и том же – на разных языках, речь обрастает «эквивалентами»!). Однако радоваться было рано.

Маленький мультилингв, конечно же, не только понимает, но и запоминает разные («папины» и «мамины») названия одной и той же вещи. Однако в его сознании они до поры до времени не являются словами разных языков, разных языковых систем.

Дело в том, что для малышей «папины» и «мамины» слова поначалу взаимозаменяемы. Можно сказать, они воспринимаются как одноязычные синонимы, которые можно ведь и вместе свести: для усиления впечатления, «для выразительности». Так Алек, в вышеописанной сцене, нагромождал все известные ему слова-отрицания для того, чтобы отказ был убедительнее – чтобы мама поняла: решение окончательное, обсуждению не подлежит…

Надо сказать, в роли синонимов русские, английские и немецкие слова сын использовал довольно долго. Вот пример из более позднего времени, со словами, которые, казалось бы, ничего общего друг с другом не имеют. Когда Алеку исполнилось 2+10, у него «синонимами» стали «папут», то есть kaputt, и «убая» = упала. «Папут» у Алека довольно долго было словом едва ли не всеобъемлющим. Оно означало не только поломку, но и использовалось в смысле: «непорядок!», «что-то не так». «Убая» – понятие столь же «всеохватное» – превратилось в русскую замену универсального немецкого слова, поистине синоним…

У дочери поворот к различению и разделению разных языковых систем совершился раньше. Уже в 2,5 года она высказалась о соотношении языков: «Мама – маако, папа – milk». В 2+8 она «переводила» на «мамин» язык с «папиного» (демонстрируя умение правильно надевать штаники): «Label back – лэйбл сзади». Третий язык (в 2 года дети начали посещать немецкий садик) в Анином случае практически не затормозил процесс разделения родительских языков…

Дочь и дальше уверенно шла той же дорогой по направлению к языковой чистоте. В 2+10 в немецком садике Аня перевела мне – уже не с английского, а с немецкого – требование чьей-то мамы: «Nicht weinen!» – «Не плакать!» Наконец, в Анины 3+1 произошёл (во всяком случае, именно тогда был нами зафиксирован), так сказать, второй раздел «языковых территорий». Аня принесла из садика новое слово – и «привязала» его к «ответственному» носителю языка: «Helga – Rock» (Хельга – воспитательница детсадовской группы). Немецкий, язык детского сада, утвердился рядом с родительскими английским и русским.

У Алека же практически не было сначала «первого», а затем «второго» передела языковых полей. Кажется, у сына «благодаря» садику произошёл как бы откат к начальной стадии многоязычия. В свои 2+7 Алек всё ещё не использовал разноязычные дубликаты. И смешивал языки: «бага да» (lightning bug da – немецкое слово «da» заменяет английское there). Иногда все три языка встречались у сына в одной и той же фразе. В трёхъязычном Алековом аграмматизме «work нет» («не работает»; 2+10) отрицательная частица стоит в конце, как в немецком, однако она русская, а глагол – английский!

Период «единого языка», состоявшего поначалу из двух языков, позже – из трёх, у Алека затянулся…

Всё же наращивание соответствий шло – и в 3+3 Алек, наконец, разделил «сферы влияния» языков. Он, например, говорил маме: «Открыть!», а отцу: «Open!» В 3+5 «передел территорий» закончился. Хельга, «главная» представительница немецкого, встала в тот же ряд, что и мама с папой. Я отмечала в дневнике: Алек всё чаще «рассуждает» о том, что у Хельги одни слова, у мамы – другие.

* * *

А дальше… К трём годам немецкий превратился в особый язык брата и сестры. Язык некоего сообщества, некой «субкультуры» / микрогруппы внутри нашей семьи. Для меня свидетельством этого стала такая сценка: я попросила Алека говорить тише, чтобы не будить папу, – он… перевёл сестре (которая вообще-то была рядом и слышала мою просьбу!): «Leise!»

Пару раз нам впрямую объявляли «языковую независимость»: я просила перейти на русский – и слышала в ответ нечто вроде: ну, мы же друг с другом играем!

Мы не без страха ждали, что немецкий вовсе вытеснит наши языки из обихода… Мы уже знали о том, что с этой «опасностью» встречаются многие родители. В первый раз – когда маленьким мультилингвам исполняется около трёх лет.

Многие авторы описывают эту закономерность. Где-то на границе второй и третьей стадий многоязычия появляется новая проблема – фаза отказа, маленькие мультилингвы осознают, что один из языков используется большинством окружающих, – и пытаются перейти на этот язык!

Такой этап прошли двое из троих детей учёного Джорджа Сондерса (George Saunders; живя в Австралии, он хотел привить детям немецкий). Этот этап длился несколько месяцев: у старшего сына Сондерса – с 3+5 до 3+10, у среднего – с 2+7 до 3 лет. (Только младший ребёнок, девочка, никогда не отказывалась говорить по-немецки, то есть на «слабом» языке…)

У нас нечто подобное тоже было. Но прежде чем говорить об этом, приходится сделать одно уточнение.

* * *

Одно дело – отказ говорить на «языке меньшинства», другое – выбор одного из «эквивалентов» в самом начале языковой жизни ребёнка. Он может быть вполне сознательным и решительным!

К концу периода «единого» языка наши малыши не просто игнорировали дубликаты, но… активно сопротивлялись им. Просто знать их не желали! Разыгрывались сценки, вызывавшие жалость и смех: в 1+8 Аня сердилась на папино «milk»:

«Маако»! Почти кулачком по столу стукнула. (А со мной спорила о «чае»: «Tea!»)

Дело тут было не в слабости или силе одного из языков (не случайно Аня отстаивает то русское, то английское название). Так проявлялся «языковой прагматизм» малышей, которые терпеть не могут «излишеств» в виде двойных названий одного и того же – и пытаются облегчить себе жизнь, вытесняя из речи одну из разноязычных словесных параллелей.

У Алека на этой почве сформировалась, можно сказать, довольно последовательная линия поведения. Он вполне сознательно выбирал простейшие слова из разных языков, заменял простыми вариантами более сложные.

Всё ещё трудно даётся различение слогов: «горячо» – сказал «сёсёсё», понял, что неправильно, «исправился» […] – «heiß»: заменяет трудное слово одного языка – простым другого.

У Алека определяется стратегический вариант в обращении с языками, похоже, в худшем варианте: он пытается свести 3 языка к одному. Т. е. выбирает из трёх слов одно – выученное первым, самое простое (практически, выученное первым и есть почти всегда простейшее). Иначе говоря, называет молоко milk и отказывается использовать другие слова. Не сердится, не поправляет нас, как когда-то Аня, просто целеустремлённо и уверенно утверждает своё право говорить так, как ему заблагорассудится. (2+7)

«Рецидивы» такой «экономии сил» у Ани случались и позднее; например, в 3 года:

сердится на моё «вулкан», поправляет: volcano; удовлетворилась не столько моим разъяснением, что у папы и мамы разные слова, сколько тем, что lava оказалась и у меня лавой.

Алек же своей «стратегии» сохранял верность ещё дольше…

* * *

Отдалённое представление о «фазе отказа» мы получили тогда, когда дети попытались навязывать каждому из нас слова «языка большинства» – немецкого.

Спор между М. и Аней. М.: «I say apple!» – Аня: «I say Apfel!» (3)

Аня всё чаще пытается говорить со мной по-немецки (отдельные слова) – я «не понимаю» […]. (3+5)

«Военное положение», наступающее с отказом детей от «слабых» языков, может разрешиться мирно. На этой стадии, считают специалисты, особенно важно: 1) «не понимать» чрезмерно усиливающийся язык; 2) увеличить количество говорящих на «языке меньшинства».

Тогда мы ещё не «открыли» курсы и группы на наших языках; то есть могли противопоставить «центробежным» тенденциям исключительно наше «непонимание».

Впрочем, «фазу отказа» в чистом виде мы, строго говоря, не пережили или пережили в очень облегчённом варианте: попытки перейти на немецкий были единичными, причём на категорический отказ от наших языков дети, в общем-то, не отваживались.

Они, скорее, пытались «насадить» «свой» немецкий обманом. Действовали в обход – как, например, Аня в 4+8:

Новая тактика Ани: на мою просьбу рассказать, каких рыб видели в аквариуме, заявила: «Я буду тебя учить, как Николь говорит», – и засыпала немецкими названиями рыб и прочих водных тварей. Хитрая.

И ещё дети последовательно защищали право на «свой» язык – когда мы на него «покушались».

Аня весь месяц в ответ на мои просьбы упорно отказывается говорить в моём присутствии по-русски: «Я же говорю с Алеком». (4+3)

В одном из примеров Тэшнер её дочь (4+3) переключается на материнский язык, как только мать входит в комнату, где девочка играет. Мать выходит из комнаты – девочка опять говорит по-итальянски…

У нас же много времени прошло, прежде чем дети начали играть в нашем присутствии – на наших языках. Иногда…

* * *

После того как ребёнок перерастает первую стадию и языки разделяются, они, конечно, вовсе не становятся совершенно чистыми.

«Надо бы принять как аксиому, что нет билингвизма без интерференции», – эта фраза появилась в книге 1963 года издания, но и в 1983 году Тэшнер цитировала высказывание и соглашалась с ним. И заявляла: смешения не уходят из языка мультилингвов совсем. Разве количество их сокращается да форма меняется…

Это, кажется, так, но с одной оговоркой: «сами собой» смешения не уйдут, если ничего против них не предпринимается. От родителей зависит, останутся ли языки их детей в состоянии незатухающей «войны» или будет установлен мирный суверенитет… Впрочем, прежде чем задавать вопрос: «Что делать?», – надо бы разобраться в сути проблемы.

Заимствования и кальки

Самая большая забота родителей (самая заметная особенность речи многоязычных детей) – словесные смешения (слова разных языков используются вперемешку), а также кальки с иноязычных конструкций. Интерференции, одним словом.

И у нас одной из главных проблем оказалось как раз смешение языков.

Речь, конечно, не о начальной фазе «единого языка». Авторы работ о многоязычии правы, когда утверждают: об «интереференции» нет смысла говорить до тех пор, пока не совершилось разделение языков (не выстроились ряды словарных соответствий, не наметились контуры языковых систем). Проблема смешения появляется лишь после того, как закончится стадия «смешанного языка».

Это понятно: об «ошибках» можно говорить лишь после того, как усвоено «правило».

«Ошибки», собственно, говорят о том, что ребёнок начинает использовать языковые конструкции аналитически, исследовать (методом проб и ошибок), насколько они всеобщи (до этого ребёнок лишь слепо копирует языковые схемы).

В нашем случае назвать время, когда начался проблемный период, непросто.

Немецкое «r», например, у Ани начало получаться… раньше русского «р» и английского «r» (2+10). Можно ли называть фонетической интерференцией Анино произношение английских слов с немецким звуком?.. Заостряя, можно поставить вопрос так: сколько языков было у наших детей в тот момент, когда уже состоялось разделение русского и английского, но только ещё начиналось знакомство с немецким?..

Полезно проследить время, а также направление и силу влияния языков в разных языковых сферах.

ФОНЕТИКА

немецкий → русский

В 3+3 уже усвоенное (!) русское «л» Аня то и дело пыталась заменять немецким (мягким). Это было очень заметно в словах, где мягкость / твёрдость [л] различает смыслы: Аня говорила люк, а подразумевала лук, уголёк надо было понимать как уголок. К счастью, с этим «новшеством» мы быстро справились.

Алека этот процесс затронул в меньшей степени.

Совсем не проявилась у него и другая особенность Аниной речи: в 3,5 года Аня начала подчёркнуто йотировать звук [а] после мягкой согласной… в своём имени: отныне оно звучало как Анйа! Именно так выговаривают мягкие согласные немцы: Алйоша, Танйа.

«Нововведение» затронуло исключительно Анино собственное имя. Похожее слово няня, например, Аня произносила вполне правильно… Поправки и тренировки наша дочь решительно отвергала, указывая на то, что Анйей её называет подруга. Авторитет немецкой подружки оказался сильнее маминого – и определил немецкое произношение русского имени! Споры, впрочем, длились недолго, Аня с присущей ей уступчивостью поддалась уговорам.

Пожалуй, этими двумя эпизодами влияние немецкой звуковой системы на русскую исчерпывается.

немецкий → английский

В английском «немецкое влияние» удерживалось дольше (довольно долго продержались мягкое l, немецкое r).

К 6 годам М. всё ещё отмечал в английской речи так называемый Kehlkopfverschluß («гортанный приступ») перед гласными в начале слов, например: What ’is ’it? вместо What is it?

русский / английский → немецкий?

Немецкая фонетика влияния русской или английской, кажется, не испытала.

ЛЕКСИКА И ФРАЗЕОЛОГИЯ

Лексические заимствования – самые заметные примеры интерференции: одноязычному носителю языка они могут вообще закрыть путь к пониманию сказанного.

Однако, может быть, именно со словесными вкраплениями из других языков бороться проще всего.

Поняв принцип разделения языков, дети сами пытаются искоренять лексические смешения. Даже наедине друг с другом! Эпизод: наши дети (4+8) беседуют по-немецки, вдруг Аня соскальзывает в английский: «…quiet!» Алек поправляет: «Du sagst einmal wie Nicole, einmal wie Papa! Nicole sagt: leise!» [Сын указывает: сестра говорит то как воспитательница детсада, то как папа. Воспитательница говорит не quiet, а leise.]

Если б ещё малыши были последовательны…

Суть дела в том, что установки, даже сформировавшиеся, срабатывают далеко не всегда. Почему даже после того, как языки в сознании ребёнка разделились, разноязычные слова смешиваются? По многим причинам. Например, потому, что легче извлекается из памяти то слово, которое используется чаще или употреблялось недавно. Или: первым приходит в голову то слово, с которым связаны более сильные эмоции. Обычно ассоциации соединяют предмет с одним из языков крепче, с другим – слабее. Поразившие воображение Алека автомобили первой назвала я – и вот до сих пор Алек всегда именует их словом «машина» (хотя оно длиннее и его сложнее выговорить, чем car или auto!). Русское собака для наших близнецов – слово, более эмоционально заряженное, чем немецкое Hund: когда дети были ещё маленькими, русский друг дома подарил им двух больших игрушечных собак. Неудивительно, что долго слышалось такое: Du…du… du gibst mir собака… (Аня, 4+3)

Ещё одна причина интерференции: чужеродным словом попросту заполняются нечаянные лакуны в языке. Дома и в детском саду дети получают не одни и те же впечатления, знания, опыт – ясно, что словарный запас в каждом языке свой. Фисташки в детском саду не едят – потому они получают те названия, которые дети слышали дома: Du…du… du gibst mir собака, und ich gebe dir your pistachios. С другой стороны, в бассейн дети ездят не с родителями, а с группой детского сада – стоит ли удивляться тому, что в детской речи бассейн фигурирует как Schwimmbad.

английский → русский

В нашем случае русский и английский, раз разделившись, более уже не смешивались; случаи такого рода настолько редки, что их можно пересчитать по пальцам.

Фразу Ты будешь сидеть на моем lap’е (то есть на коленях – Алек, 4+3) я когда-то отметила как первый случай такого рода. После одной из поездок в Америку английские заимствования в русском как будто размножились: На plant’е сидут eggs и bugs (Алек, 4+7). впрочем, довольно скоро сошли на нет.

Вот, пожалуй, и всё.

немецкий → русский / английский?

Я почти не могу вспомнить вкраплений из немецкого в русском. Вот редкий случай из Аниной (3+4) речи: Ауч! Стукнуло мою фюсю! Тут я «виновата»: слово ступня не вводила, посчитав, что такие тонкости сложноваты для детей.

Обычно, если кто-либо из детей не мог подобрать подходящее русское слово, после некоторой заминки в речи следовал вопрос: «Мама, а как ты говоришь…?» Аня так поступала уже в возрасте трёх лет, Алек – после 3,5.

То же в английском: чисто лексических немецких вкраплений практически нет, каждый случай воспринимается как событие. Есть разве нечто вроде «буквального перевода», как, например, при попытках (в 5 лет) заменить английский оборот something else – самодельным what other (ср. по-немецки [et]was Anderes). Но о переносе семантики – ниже.

русский / английский → немецкий

Аня, уже усвоив, что ко мне надо обращаться по-русски, пробовала заговаривать со мной по-немецки. Однако завершала предложение… русской формой (кстати, грамматически полноценной – если не принимать во внимание род): Hast Du купил? (3). Дело выглядело так, будто «материнский» и «отцовский» языки утрачивают только что приобретённую «чистоту»! Но на самом деле это немецкий – который Аня исподволь пыталась нам навязывать – оказывался «нечистым», не свободным от смешений…

В немецком, в отличие от родительских языков, примеси оказались стабильными и многочисленными. (Странным образом пострадал от «смешений» как раз «сильный», по первому впечатлению, язык!..) Sing doch ganz красиво! (Алек, 4+3) – дети умудрялись заменять слова, даже самые распространённые! Как в данном случае немецкое schön – русским красиво.

Фантастическая «нечистота» лексики их немецкого меня расстраивала довольно долго – до тех пор, пока я не обратила внимание на то, что с немецкими друзьями дети говорят иначе, чем друг с другом. Почти без примесей. (Хотя у Алека даже в разговорах с немцами речь не вполне свободна от вкраплений.)

Когда я заметила, что во время игр с детьми-немцами немецкий у наших детей «очищается», вспомнился «закон», о котором я, собственно, уже знала: многоязычные дети, болтая друг с другом, позволяют себе много больше смешений, чем в общении с одноязычными носителями языка. Это правило настолько бесспорное, что вошло даже в популярные справочники для родителей многоязычных детей (например, в тот, что написан Монтанари).

Повод несколько успокоиться…

СЕМАНТИКА

английский → русский

В отличие от лексики, русская семантика оказалась вполне проницаемой для влияний.

Например, русское идти в речи наших малышей иногда получает расширенное значение двигаться (а не просто ‘идти пешком’), то есть идти начинает означать и ехать, и лететь. (По образцу английского go.) Так, Алек в 4+8, рассматривая уже в Берлине видеофильм, снятый нами в американском аквапарке, выразил желание пойти туда.

В русской речи наших детей довольно долго продержалась фраза Где ты идёшь?, где вопросительное слово используется в смысле ‘куда’. Здесь чувствуется опять-таки английское влияние (Where are you going?). (Оно усиливается ещё и в силу частичного сходства с немецкой конструкцией Wo gehst du hin?)

английский → немецкий

Любопытно, что в соответствующей немецкой фразе, как её произносят наши дети (Wo gehst du?), тоже обнаруживаем влияние английского! В подлинной немецкой конструкции вопрос фактически задаётся не одним вопросительным местоимением wo – важна его комбинация с отделяемой глагольной приставкой hin (Wo gehst du hin?), которая и несёт значение направленности. Приставка у детей потерялась – отсюда смещение значения: вопросительному местоимению wo (где) приписывается не свойственный ему оттенок значения.

немецкий / русский → английский

Однако и английская семантика порой оказывается в «страдательном» положении, претерпевает иноязычное влияние.

Вот пример, особенно сердивший отца детей. Аня (3+5) называла по-английски наш (многоквартирный) дом house (подкрепляя авторитетом воспитательницы). Но английский house не то же, что немецкий омофон Haus: в английском это свой дом, дом одной семьи.

Долгое время наши дети раздвигали смысл английского простого настоящего (present simple), приписывая ему значение будущего времени. Подобные ошибки часто делают немцы: не используют специальную форму будущего, довольствуясь настоящим (как в немецком).

Только в 4+4 Аня, наконец, в первый раз использовала для будущего «специализированную» форму I will do it. Однако и позже, например, за несколько месяцев до пятилетнего юбилея близнецов, нашего папу всё ещё приводил в отчаяние неверный выбор present simple вместо future simple. Аня, например, вместо I won’t open the door говорила: «I don’t open the door». То есть, если понять по законам языка, не просто отказывалась открыть дверь, но сообщала о том, что… никогда сама дверей не открывает (ждёт, пока это сделает слуга?..).

Ещё пример влияния немецкого, чрезвычайно раздражавший отца близнецов: «немецкое» употребление (неразличение) английских do и make. Многие немцы ассоциируют эти глаголы с немецкими синонимичными tun и machen. При этом do оккупирует значение ‘создавать’. Или заражается примером немецкого machen, который вообще с лёгкостью расширяет смысл (в комплекте с наречием или отделяемой приставкой). И вот итог: Do the door open! (ср.: Mach die Tür auf!). (Глагол open при этом оказывается «разжалован»: становится «всего лишь» чем-то вроде немецкой приставки.) Когда дети достигли возраста 4+9, их папа жаловался, что перенос немецкой семантики (смысловое растягивание английского do) затронул даже те английские слова, какие до того использовались правильно. Put (on), take (off), turn (on / off) – всё заменялось на do[4]…

Этой кальке в речи наших детей – 6 лет.

Единственный случай переноса русского значения в английский язык – Анино washing car – ‘стиральная машина’ (3+1). Здесь семантика слова car расширена.

СЛОВООБРАЗОВАНИЕ, МОРФОЛОГИЯ

Словотворчество по моделям чужого языка, как ни странно, у нас редкость.

Во время одной из поездок в Америку (4+7) мы услышали «уменьшительно-ласкательную» форму имени бабушки: Гейлик. Русский образец вообще-то мужского рода: козлик, зайчик – но разве это имело значение при нашей-то путанице в роде-поле…

Иное дело – формотворчество, тут примеров можно привести множество.

Чтобы правильно интерпретировать многоязычные «самоделки», нужно учитывать обстановку «самопального» языкового «производства». То есть тут важен контекст: на каком языке дети в данный момент говорят. Например: gefoundet (Алек, 4), gejumpt, gedroppt (Алек, 4+7) кажутся попыткой ввести в английский немецкую форму прошедшего времени. На самом деле тут что-то другое. Ведь все эти формы обнаруживаются в немецкой речи: Du hast es gedroppt… У Ани в 4+10 в немецкой фразе – похожее geдвигать, только с русской частью.

В Анином geдвигать русский компонент, начальная форма глагола, «оправдан» тем обстоятельством, что в прошедшем времени сильных немецких глаголов gelesen, gegeben, gelaufen кажется присутствующим инфинитив.

Суть дела в том, что сам немецкий корень (выпавший из памяти?) заменяется английским или русским. Лексическая вставка из другого языка приспособляется к законам того языка, на котором в данный момент говорят дети.

Чаще всего у нас именно это и происходит: дети «импортируют» иноязычный «стройматериал» на «стройплощадку» языка, на котором в это время работают.

Именно по такому принципу Алек выстроил для своей русской речи забавные «русско-немецкие» словоформы лахает и стопает. Обе – не «времянки», но окказионализмы-долгожители, они впервые были образованы в 4+3 и остались надолго (до 6!). Первое, видимо, ассоциативно-аллитеративно сцепилось с русским хохочет, второе закрепилось в силу его лаконизма – ср. правильное останавливается. Того же типа, по сути, и уже упоминавшаяся обрусевшая фюся у Ани (Ауч! Стукнуло мою фюсю!, 3+4).

немецкий, английский → русский

В русском тут вспоминается, прежде всего, притяжательное прилагательное мамано (Аня, 5+5), где мама включено не только одним корнем, а полностью (вместе с окончанием) – по немецким и английским образцам.

При всех наших трудностях со склонением они оказались всё же не так велики, как можно было ожидать. Система склонений почти отсутствует в английском и достаточно сложна в русском, однако идею «склоняемости» укрепил немецкий. В итоге, к 6 годам Аня изменяла существительные, местоимения и прилагательные в целом правильно. Алекова же речь… скажем так, сравнима с речью большинства двуязычных детей.

русский → английский

В английском немало случаев переноса форм русского происхождения. Например, пропуск вспомогательного глагола: What you doing? (Как в русском Что ты делаешь? – у Ани, 3+4. Не по немецкому образцу! В этом случае изменился бы порядок слов – ср. Was machst du?).

Вот ещё случай словоизменения по русской модели – попытка Алека, в 4+7, склонять английское слово «бабушка»: «грэндму».

* * *

Уже говорилось, что самые стойкие грамматические ошибки во всех трёх языках оказались связаны с категорией рода; у Алека они наблюдались и на подходе к шестилетию. Можно ли объяснить трудности с родом «влиянием» какого-то языка на другие?

Каких-либо закономерностей тут не просматривается. Если «влияние» и есть, то не одностороннее. Точнее, причина – самого общего характера.

То есть Алекова птица «он» не потому, что в немецком der Vogel мужского рода. У Алека киска – тоже мужского рода, хотя немецкая die Katze – «она».

Корень проблем, видимо, в том, что само по себе понятие рода всё ещё (!) только формируется. Задержка же объясняется, скорее всего, коренной разницей родовых представлений в трёх языках самой по себе.

А может быть, чисто языковое объяснение не единственное. Например: возможно, сыграло свою роль и то, что наши дети – близнецы. (Не потому ли в 2,5 года они оба называли себя «с точностью до наоборот»: Алек сообщал, что он «Аня», Аня же – что она «Алек»…)

СИНТАКСИС

английский / немецкий → русский

Две инородные конструкции задержались надолго в русском синтаксисе.

Одна (Что это для?) – родом из английского (What is that for?).

Вторая – из немецкого: высказывания с одинарным отрицанием вместо двойного (типа Я буду ничего есть, Я буду ничего делать, Я это никогда ела)[5].

Первая впервые отмечена в 4+6, вторая в 4+7; дожили до 6 лет! (Вторая конструкция, правда, оказалась «долгожительницей» только у Алека. Как ни трудно входила в Анино сознание необходимость двойного отрицания, к 6 годам всё же вошла…)

русский, немецкий → английский

В английском дети… как раз наоборот, использовали двойное отрицание («I don’t see nothing» – вместо anything, у Алека – даже в 6 лет).

В английском вообще немало калек.

Папа детей довольно долго жаловался на то, что дети «думают» по-немецки, «переводят с немецкого» (то есть буквально переводят, просто ставят на месте немецких английские слова); об Ане он однажды сказал, что у неё «совершенная грамматика, только… немецкая».

Однако речь должна бы идти, скорее, о том, что немецкий направляет течение английской фразы совместно с русским.

Например, когда в придаточном обнаруживается избыточный союз (у Алека – и в 6 лет): They want, THAT something happens (вместо They want something to happen) – это происходит не только по немецкому, но и по русскому образцу. Или когда в английском появляется That are… вместо Those are…: переносится немецкая конструкция Das sind…, но также и русская Это…

Или когда английское too ставится в середине предложения (Алек, 5+3): как в немецком – но и как в русском! (В Аниной речи в предложениях с too влияние иноязычных конструкций тоже встречалось, но заявило о себе иначе: Аня, в 2+8 говорившая правильное Me too, в 3+3 попробовала буквальный перевод из немецкого или русского, с also вместо too: I also.)

В речи Алека оказалась «продуктивной» конструкция с дательным: Me is cold / hot / wants и т. п. Первое, что приходит в голову, – немецкий образец: Mir ist kalt / heiß, однако есть и параллельные русские безличные предложения.

(Скрытое) русское влияние, может быть, даже сильнее, чем кажется на первый взгляд. За Me wants скрывается ТОЛЬКО русское Мне хочется!

Строго говоря, о чисто немецком влиянии можно говорить только в одном случае: I want cake to eat (ср. в немецком zum Essen, Аня, 4+2 – ошибка, вызывавшая сарказм папы детей: «И вправду хочется, чтоб кекс тебя съел?»)…

английский / русский → немецкий

Приходится ещё раз вернуться к выражению I’m cold.

Аня (4+3), в противоположность Алеку, пыталась перенести английскую схему в немецкий: Ich bin kalt. Любопытно, что правильный английский вариант I’m cold мы от неё не слышали! Аня просто использовала грамматическую модель не в том языке…

В немецких предложениях иногда нарушается порядок слов, но только в придаточном и только у Алека. В целом немецкий синтаксис оказался довольно стойким.

ИНТОНАЦИИ, ТЕМП, РИТМ РЕЧИ

немецкий → английский / русский?

Когда Ане исполнилось пять с половиной лет, я пыталась повлиять на её интонацию. Аня могла говорить очень выразительно, но когда спокойно рассказывала о чём-то, её речь производила впечатление чуть более размеренной, чем у детей в России, несколько монотонной, искусственно отчётливой: казалось, будто Аня, не повышая голоса, скандирует готовый текст. (Эта особенность исчезла к концу последней поездки в Россию, но как будто возвращается.) Кажется, немецкая интонационная структура повлияла-таки на русскую; хотя об акценте я бы не стала говорить – мне кажется, любой носитель языка объяснит такие особенности речи всего лишь индивидуальным своеобразием. Или просто возрастом… В Алековой речи ничего подобного нет; единственная особенность темпоритма его речи к 6 годам в том, что он говорит чуть замедленно и с запинками.

В английской речи Ани (6) её папа отмечает некоторую «немецкую» отрывистость («стаккато»).

* * *

Строгую классификацию интерференций (как выше приведённая) не всегда просто провести.

Нередко влияние комплексное. Затронуты оказываются не два, а три языка; не один, а два языковых уровня.

Например, у глагола look иногда изменяются управление и семантика (когда дети говорят look on me вместо watch me):

1) предлог подменяется другим, похожим по звучанию на немецкую отделяемую приставку an (Ich sehe mir etwas an),

2) приписывается значение длительности рассматривания, для которого в английском предназначен другой глагол.

Еще пример – I want not, синтаксическая (порядок слов) и одновременно морфологическая (not вместо don’t) калька с немецкого (просочилась в английский довольно поздно, в 4 года, и на некоторое время вытеснила правильную форму I don’t want. (Один раз Аня, как бы для разнообразия, просто скопировала немецкий синтаксис: I want don’t… – 4+2.)

Во фразе Me wants to say you what’ (5+3, отмечено у обоих) есть влияние и русской конструкции (ср.: Мне хочется…), и немецкой (ср.: Ich will dir ’was = etwas sagen). Кроме того, следовало сказать не say, а tell; тут немецкое влияние на семантику: немецкий, в отличие от английского и русского, не различает значения ‘говорить’ и ‘сказать’.

* * *

Если всё же попытаться ответить на себе же заданные вопросы, окажется, что на разных уровнях языки подвержены влиянию в разной степени. Это, видимо, связано с неодинаковой интенсивностью созревания языков на разных их уровнях.

Влияние немецкой фонетики (которая быстро развилась) ощущалось довольно сильно (хотя мы боролись с ним). Зато лексическая система в немецком оказалась не без прорех: с лёгкостью пропускала заимствованные из других языков слова.

В книге Бернда Кильхёфера и Сильвии Жонки языковые смешения удачно сравниваются с заплатками в языке. Смешения показывают, что́ в языке недостаточно хорошо усвоено или недостаточно закрепилось: показывают слабые места языка… Любопытно, что по количеству словесных «заплаток» у нас лидирует… общий язык детей, немецкий. Лексически именно он оказывается слабым!

И морфологически немецкий (у того же Алека) – самый незрелый. неудивительно, что влияния немецкого языка в формообразовании мы практически не замечали. (Русский – если говорить об Алеке к его 6 годам – тоже не до конца сформировавшийся, но он ведь и сложнее других двух языков…)

Синтаксис, во всех языках хорошо развитый, в английском обнаруживает всё же некоторую податливость, плохо сопротивляется переносам (последние, если присмотреться, в основном из немецкого или из русского, поддержанного немецким).

В целом, с «простотой» или «сложностью» языков направление и степень влияний слабо связаны. Гораздо важнее, кажется, стоящие за языками обстоятельства. О них стоит поразмышлять особо.

III. He только о языке. Почему нам так трудно?..

Начались наши проблемы – мы ломали голову: почему наши дети, или, точнее, наш ребёнок (проблемы ведь были связаны в основном с сыном) развивается так, а не иначе, в чём причина – в многоязычии, в какой-то иной – неязыковой – сфере?

По крайней мере, одно из предположений никогда всерьёз не обсуждалось: с нездоровьем языковые трудности сына связаны не были. А это ведь во многих случаях – одно из главных объяснений неуспеха многоязычного воспитания…

На пятом дне жизни наш сын попал – с диагнозом «желтуха новорождённых» – в неонатологию, под голубой свет, на 3 дня. (Причина этого нередкого у новорождённых заболевания в том, что после обрыва пуповины задачу обновления крови перенимает печень младенца, ещё незрелая, – потому и не всегда справляется с новой ролью.) Известно, что у детей, перенёсших желтуху новорождённых, иногда оказывается повреждён слух. Потому мы дважды возили сына к специалистам для особенно тщательной проверки, но никаких нарушений слуха не выявилось.

Мне казалось, ранний опыт пребывания в больнице оказался для нашего мальчика психологически довольно болезненным; но это всё – только мои догадки. Да и надолго ли эти его переживания отпечатались в памяти? или даже в подсознании?..

Дочь же единственный больничный опыт получила в 3 месяца. Заболевание никак не сказалось на её развитии – ни на физическом, ни на психическом или речевом: недельное пребывание в больничной палате (вместе с мамой и братом) травмой не стало.

В остальном ничего экстраординарного с детьми не случалось. Болели они (до сих пор), на наше счастье, редко. Раны и ушибы, конечно, случались – как у всех. (М. убеждён, что малыши «запрограммированы» искать увечий…) В получении ран особенно отличался сын. Я находила это нормальным (мальчик всё же), отец подозревал, что у ребёнка недосформированы необходимые рефлексы (падать надо на руки!). Мы получили направление к специалисту – никаких отклонений не было обнаружено.

Физически и психически дети развивались вполне нормально – с этой стороны развитию речи, в общем-то, ничто не мешало…

На решение головоломного вопроса «Почему?..» мы потратили счастливейшие (для большинства «обычных» родителей) «чуковские» годы – «от двух до пяти»… Впрочем, потратили всё же не зря: думается, наблюдения, которые мы сделали, помогли направить развитие наших детей в наиболее подходящее русло.

Детский сад и третий язык

Когда дети приблизились к двухлетнему юбилею, мы задумались о детском садике.

Хотелось, чтобы малыши, наконец, встретились с немецким языком (сейчас я не стала бы всерьёз заботиться об этом: уверена, что в моноязычной Германии ребёнок без немецкого языка не останется).

Казалось важным, чтобы они больше общались с ровесниками: на площадке контакты как-то не задавались. Наши дети – может быть, потому что с рождения были вдвоём, – довольно рано научились обращаться с другими «по правилам», делить по справедливости игрушки, решать конфликты и т. д., а вот их ровесники, чаще всего без братьев и сестёр, к общению в компании оказывались готовы далеко не всегда.

…Наконец, маме хотелось опомниться и вернуться к нормальной жизни, хотя бы на несколько часов в день…

И вот, в год и 11 месяцев, дети пошли в садик. Точнее, начался довольно длинный «адаптационный период». Сначала мы отводили малышей на час, затем на полтора часа, причём сидели наблюдателями, ещё позже начали оставлять их одних часа на три, забирая после обеда. Наконец, однажды дети остались на послеполуденный сон – и в итоге в 2 года с небольшим полностью погрузились в детсадовскую жизнь.

В садике малышатам сразу (или почти сразу: всё-таки трудно отделиться от мамы-папы, от дома) понравилось. Поначалу даже казалось, что хуже всех чувствуют себя… мама с папой. У нас возникло острое ощущение того, что дети вдруг резко отдалились. У них началась какая-то новая, самостоятельная жизнь; мы её не разделяем с детьми, о многом никогда ничего не узна́ем…

Адаптация заслонила от нас более серьёзные проблемы. Однако они зрели – и всё болезненнее заявляли о себе.

Постепенно нам начало казаться, что сын как-то уж очень медленно продвигается в языках. В общем-то, почти не продвигается. В садике он совсем не говорил. Но и дома больше отмалчивался. Не хотел даже просто повторять за мамой и папой самые простые слова…

Лишь позднее стало ясно, что с ним в это время происходило.

«Период молчания» после того, как ребёнок пойдёт в садик, давно уже описан специалистами. Он понимается как необходимая переходная фаза. Молчание ребёнка не означает, что он выключен из языка, игнорирует его, всего лишь пассивно наблюдает. На деле он в это время очень активен, совершает огромную внутреннюю работу. Он собирает опыт общения на новом языке, проверяет, обобщает, уточняет представления (это – «латентный этап», «инкубационный период», «фаза внутренней переработки языкового материала»). Родители в это время обеспокоены. В их представлении новый язык всегда усваивается так, как на уроках иностранного языка в школе: восприятие – упражнение – применение. Однако двуязычный ребёнок, встретившись в садике со вторым (третьим) языком, оказывается в иной ситуации – «погружения», он встречает новый язык в одиночку и должен львиную долю работы проделать сам.

Так объясняют происходящее специалисты. Их вывод-совет: если ребёнок молчит (кстати, не все мультилингвы умолкают в садике), не следует вынуждать его говорить; он должен заговорить (и обязательно сделает это!) сам.

Наверное, не всех родителей успокоит знание о том, что молчащие детсадовцы «разговорятся» рано или поздно. Потому что просится на язык следующий вопрос: к каким последствиям (если не прямым, так косвенным и отдалённым) ведёт «фаза молчания»? Ведь ребёнку наверняка хочется играть с другими детьми, поделиться с воспитателем обидой или радостью, а это невозможно: ведь он «без языка»! И в других своих языках малыш усомнился…

А что было бы, если бы наши малыши пошли в садик попозже? Кажется, им было бы легче справиться с третьим языком.

Мы подумали об этом, когда детям было около 2,5 лет. Как-то раз они по болезни остались дома. На целую неделю. К концу недели сын уже не так упорствовал в нежелании повторять слова, всё чаще называл знакомые вещи… Я записала:

[…] прогресс: интерес к языку вырос, готовность учить тоже. Повторяет-называет старательно, охотно, хотя по-прежнему смущается, когда слово трудное (но тем больше радуется похвалам-успехам), и отказывается называть вещи, если слово длинное… (2+5)

«Период молчания» специфичен для детей, которые только в детском саду встречаются с «языком окружения». В немецком садике такие дети, скорее всего, столкнутся и с другой трудностью. Речь идёт о правильности немецкого.

В садике немецкий детей иммигрантов развивается в основном спонтанно. Ведь дети слышат (да и слушают) в основном детскую же речь, полную ошибок (и, конечно, перенимают эти ошибки)! К сожалению, эта простая логика вещей стала ясна нам далеко не сразу.

Мы чужим для нас языком не занимались. Казалось важным бросить все силы на языки наши, родные то есть. Да мы и не считали себя вправе браться за немецкий: всё по тому же правилу «один родитель – один язык»… Мы действовали согласно теории, но на практике это обернулось дополнительными трудностями для наших детей.

Так поступают, наверное, многие родители-иностранцы: передоверяют развитие немецкого воспитателям садика (а позднее – учителям школы). Между тем то внимание, которое «специалисты» уделяют языку иноязычных малышей, далеко не всегда достаточно для формирования правильной речи.

Жаль, что ответы на наши вопросы и догадки о том, как лучше было бы действовать, пришли слишком поздно…

Природные данные, характеры…

Правое полушарие связано с бессознательным и с образным мышлением, творчеством (впрочем, также – как напоминает Вяч. Вс. Иванов – и со спутниками последнего: депрессиями, тенденцией к саморазрушению…). Левое же полушарие отвечает за рациональное в психике и, соответственно, за речь. Известно, что «правополушарным» детям язык дается труднее. Такие дети чаще левши…

Правда, распознать как «правополушарность», так и «леворукость» у малышей непросто. Распределение функций полушарий завершается довольно поздно; поздно определяется и доминантная рука – современные логопеды говорят о возрасте 5–6 лет.

Наблюдая детей, мы порой думали, что оба они окажутся с течением времени левшами. Постепенно «леворукость» определилась только у Алека. И «правополушарность» как будто тоже… Кажется, были основания подозревать в нашем мальчике и кинестетика (люди такого типа лучше всего воспринимают – и запоминают – информацию через тактильные ощущения, мышечное чувство). Я решила, что Алеку, во всяком случае, не повредит, если я буду обучать его исходя из того, что он кинестетик. И в самом деле, что-то новое он всегда усваивал легче, если при этом задействованы были даже не картинки, но вещи, с которыми можно и нужно было что-то делать. (Поезд, перевозящий буковки, мяч, летающий туда-сюда, пока звучат вопрос-ответ…)

* * *

Особенности психики, темпераменты, характеры, тип мышления – наши близнецы оказались разными по всем параметрам…

Об одном решительно невозможно высказываться – о «способностях» (к языку ли, к чему ли другому). Вот пример. Аня любит рисовать и много времени проводит с карандашом и бумагой – рисунки её всё увереннее, она усваивает всё новые приёмы. Алек инициативы не проявляет, но работы его (как показала изостудия) очень интересны: линии уверенные, цвета насыщенные, цветовые комбинации смелые. Как тут решать, есть ли у ребёнка способности? Если б Алек больше занимался, определённо достиг бы успеха; но ведь нужно ещё и захотеть… Может быть, всё решают не способности, а наклонности? «Кто виноват» в том, что «предрасположенность» не дополняется «расположенностью», – дело тёмное…

Чуть проще со складом мышления.

Алек любит устройства, у него ярко выражены исследовательская пытливость и конструктивный подход.

Алек разгадывает, как заставить ехать уточку и играть – гитару. Аня – хвостик; пользуется открытиями… (0+8)

Александр научился соединять кубики – Аня только разбирает, и то не всегда. (1+3)

Иногда у него и фантазии «инженерные»:

Алек: «Не могу больше есть». – «Почему?» – «У меня там (показывает на тело) батарейка старая». (4+1)

Мышление – скорее рациональное, аналитическое, точное («мужское», можно было бы сказать, если б за эпитетом не стоял явный гендерный стереотип):

Алек удивительно точен в словах / определениях. Пояснял мне, что такое Bank (скамейку по-немецки назвал без артикля): «длинный стульчик». (4+3)

метла – «короткие прутики с ручкой». (5+8)

Аня, похоже, «мыслит» сгустками впечатлений (где смешаны и эмоции, и вкусовые пристрастия, и образы)…

Анины объяснения сильно отличаются от Алековых (среди прочего: Topf schlagen – это «вкусно». – ???). (4+4)

О темпераментах-характерах говорить легче всего.

Аня – сангвиник, живая и быстрая, весёлая. Актриса. С младенчества…

Аня, лежа в кроватке рядом с одеяльцем, засунула под него голову и изобразила страх; залезла в наловочку (та без пуговиц) и «боится». (0+5)

Актёрство Ани: увидела М. – опустила голову, осторожно стукнулась о пол, заревела. (0+7)

«Эвита» – Аня поёт за Мадонной, фраза за фразой; в конце так же простёрла руки. (1+1)

Алека назвала бы флегматичным, если б не ярко выраженная впечатлительность и уязвимость. Алек обидчив – Аня долго была нечувствительна к упрёкам.

…если Аню упрекнуть в том, что она жадничает (я это делаю в форме вопроса: «(Неужели) ты жадная?»), она соглашается – и с чистой совестью прижимает к груди то, чем не хочет делиться. Если то же самое проделать с Алеком, он совершенно выходит из себя, кричит: «Я не жадный!!!» – лезет драться; делиться, впрочем, тоже не желает… (3+5)

Аня беззаботна и совсем лишена любви к порядку (вытерев руки, бросает полотенце на пол; чашку пустую тоже на пол…).

Алек – почти педант в заботе о порядке (посуду складывает, несет мыть; полотенце не просто вешает – следит, чтоб висело на своем месте; настаивает на том, чтобы сидеть на «своём» горшке, а горшок должен стоять на своём коврике).

Аня не просто покладистая и уступчивая – она, можно сказать, «приспособленец». (Папа спрашивает её, как натёрла руку: картошку рыла? соглашается, а ведь не знает, что такое сказано: этого слова – hoeing – ей не говорили.)

В общем-то, Анину беспечность и безответственность легко победить: просто призвать к порядку.

С Алеком справиться не так-то просто.

Он независим. Уже в 4 месяца он отвечал на сердитое «нельзя» смехом…

Залезли в ведро с памперсами – на «нельзя» она плачет и пугается, он смеётся – через некоторое время снова там. (0+7)

И – самостоятелен. Если не удалось его убедить, то просто заставить выполнить требование, пусть и абсолютно справедливое, невозможно (да и не в характере мамы: один раз попыталась, увидела, как сын плачет от унижения злыми слезами, – зареклась повторять попытки…).

* * *

О недостатках я бы не говорила. Они – продолжение и оборотная сторона достоинств (так связаны упрямство и упорство, конформность и покладистость, неуступчивость и независимость – «своё мнение»…). Не случайно иногда мы интерпретируем одно и то же качество по-разному. Примеры? За Алековой инерционностью и ригидностью мне видится рациональность: у него многое зависит от твёрдого представления о правилах (если усвоил и принял «условия игры» – позволит себя уговорить, и речь, и поведение тогда переменятся). Интерпретация Алекова папы – скептичнее: сын упрям, годами остаётся при ошибке, застывает в своих языковых привычках.

Во всяком случае, качества уравновешиваются так, что характеры оказываются довольно гармоничными.

Я, например, считала Аню довольно эгоцентричным младенцем, но она с самого начала была ещё и уступчива и терпелива, ждала своей очереди, пока я занималась Алеком (я ей говорила: подожди, надо братика спасать…).

Аня сидит на велосипеде – Александр её сталкивает и залезает сам. Она в этом отношении золото: почти не плачет, послушно уходит, пристраивается на багажнике. (1+4)

Алек со временем показал себя настоящим индивидуалистом – но индивидуалистом с обострённым чувством справедливости.

Борьба за справедливость: отнял украденную пустышку, подумал – и отдал. (0+8)

Он и сейчас всегда готов помочь и сестре, и какому-либо малышу, и мне – что не мешает ему добиваться своего любой ценой и даже развязывать драку, если чувствует себя обиженным, а свои интересы – ущемлёнными.

К тому же, характеры со временем менялись (может быть, не без нашего влияния), выравнивались.

Изменения нас нередко изумляли. Например: я думала, что Ане – лёгкой, контактной – будет нетрудно и среди других детей, и в общении со взрослыми. И боялась, что у Алека будут трудности в садике: он, «глубокий» и самолюбивый, казался одно время довольно замкнутым… Но когда дети преодолели рубеж четырёхлетия, я с удивлением обнаружила: Аня отправляется в садик с неохотой, просит, чтоб её забирали уже после обеда, – Алек не желает уходить от друзей, из садика его иногда хоть силой вытаскивай. Да и не только в садике так. Аня, со всеми её умениями и способностями, чудовищно робка и застенчива (особенно с новыми людьми) – Алек всегда открыт для общения, легко вступает в разговоры даже с прохожими на улице.

Не сказать, чтобы процесс формирования характеров завершился. Он идёт и во многом – непредсказуем…

И всё-таки, при всей «многогранности» и переменчивости, характеры наших детей довольно определённы.

* * *

Бесспорно, природные данные, как и характеры, во многом определяют ход и речевого, и интеллектуального развития. И – сказываются на наших попытках «развивать», «образовывать» и т. д.

Конечно же, на Алековой речи сказалось то, что он не слишком уверен в себе, стыдится своей неумелости.

«Сахахак» (сухарик; опускает голову, стесняясь плохого произношения, конец трудно расслышать). (2+8)

Аня же «без комплексов»… Пример – история с «хапаляпой». Аня в 2+4 выговаривала это слово быстро, без запинок (всегда в таком виде!). Решительно и без тени сомнения. Мы долго гадали, что слово значит, пока М. не установил связь со словом helicopter. Иногда нам казалось, что дочка намеренно заменяет слова набором звуков, уверенная, что и так поймут: в том же возрасте с такой же беззаботной уверенностью называла арбуз, Wassermelone, «мламламла»!

Представить себе Алека бодро болтающим «мламламла» невозможно. Он для этого слишком критичен к себе, к тому же чрезвычайно самолюбив и горд. Если предчувствует, что справится с задачей недостаточно хорошо, ни за что не будет выполнять то, что просят или предлагают сделать. Всё это давало о себе знать в ходе нашей «битвы за язык».

Алек всё ещё отказывается называть себя (автоматически называет «Аня», когда же специально спрашивают, видимо, понимает ошибку – отмалчивается, меняет тему, отказывается однозначно)… Смотрели фото, обнаружили, что избегает называть себя; попробовали играть: показывали на его изображение, спрашивали: «Это мама?» – «Нет. – «Аня?» – «Нет. – «Кто же это?» – «…»; или так: «А вот Ксюша!» – но такие подмены его сердят, доводят даже до истерики, если мы настаиваем на своём. Мы не могли сдержать смеха, а он в конце концов полез драться, раздражённый то ли неуважением к его имени, то ли нашим назойливым желанием услышать в его исполнении звук, который ему трудно произнести. Кажется, иногда он сознательно заменяет своё имя Аниным. (2+9)

Ему легче проявить смекалку и добыть желаемое, чем напрячь лицевые мускулы и, потренировавшись, выдать пару слов… (2+11)

Тактика Алекова сопротивления нашим просветительским (и языковым тоже) усилиям менялась. Поначалу он молчал. Когда уж очень надоедали, категорически отказывался делать что просят: Nein! Позднее стал разнообразить форму отказа. Научился говорить не умею, то есть предупреждать нашу иронию! (Звучало это не умею почти как у подростка в трудном возрасте: едва ли не с торжествующей усмешкой, со скрытым вызовом: а что вы теперь со мной сделаете?) Однако тратить время на психологические игры оказалось, видимо, не в его характере… Постепенно Алек научился трудности обходить (когда пытался называть себя «Аней» или виртуозно заменял слова с «р» более простыми без «р», нередко из других языков). Впрочем, и этот путь наш любитель простых решений (из тех, кто предпочитает разрубать гордиевы узлы) пробовал недолго.

Чаще всего Алеков ответ на призывы поучиться (выговаривать слова правильно, позаниматься циферками и т. д.) исчерпывающе однозначен: Не хочу! (звучит как Не хо́чу! – стойкость, с какой, несмотря на все мамины усилия, удерживается неправильная форма, уже сама по себе показательна…). Не хочу – с разнообразными интонациями: то скучающе, то раздражённо…

Аня любознательна (и при этом, кажется, довольно всеядна), учится с желанием.

Алека невозможно заставить учиться – он должен сам захотеть.

К цели Алек движется медленно, но основательно (когда захочет). Если что запомнит, то прочно: помогает всё та же любовь к порядку.

Если б он (как какой-нибудь 100-процентный флегматик) при этом оставался невозмутим и ровен, нам было бы легко с ним. Но он, с его самолюбием, не желает быть вторым (то есть – в паре с Аней – последним), злится или просто отказывается учиться вместе. В 2+10 Алек во время «занятий» гнал Аню прочь: Weg! В 5,5 пришёл в восторг от «Азбуки для мальчиков» Олеси Жуковой: его собственностью оказалась исключительно «его» книга, «тайная» (сестре смотреть её было запрещено). «Азбука для мальчиков» сильно подняла (на какое-то время) Алеков интерес к урокам грамоты…

Если же учится один – нетерпелив и вспыльчив. Когда что-то не получается – сразу в слёзы, а то и хуже: бросается ломать неподдающийся, непослушный предмет.

Может сложиться впечатление, что с Аней родители не знают забот: послушна, открыта новому, учится с лёгкостью… Это не совсем так. Аня легко и быстро усваивает новое – но и забывает так же быстро, как «схватывает»: она поверхностна, у неё короткая память. Речь Ани сильно зависит от наличия и объёма языкового инпута (input), услышанной речи.

Алекова память – особая тема…

«Беспамятность» сына пугала нас давно. Он и в 3 года, да и в более старшем возрасте, вдруг забывал названия слов, называл предметы «чужими» наименованиями. Просил сыру, указывая на… воду, водой называл сумку, чаю требовал словом хеба, но и ножницы – им же! Причина лежала, таким образом, не в ассоциации по смежности или сходству. Не в «чрезмерном расширении».

Произвольную память обычно связывают с вниманием и умением концентрироваться. Но в этом как раз Алеку нельзя отказать. Он всегда поражал нас наблюдательностью (когда его что-либо действительно интересовало). Однажды увидел, как открываем бутылки с тугой крышкой, – вскоре застала его с полотенцем и упаковкой сока: хотел сам открыть её по нашему «методу». И наблюдательность, и умение сосредоточиться на задаче, и сообразительность у сына ярко проявлялись всегда, когда дело касалось устройств (пусть даже самых простых). Уже малышом он сам пытался чинить сломавшиеся игрушки, включал-выключал и разбирал (иногда и собирал!) бытовую технику.

Просто природно слабая память? Но можно назвать и контр-примеры. Алек удивлял превосходной – долговременной – памятью, как только дело касалось чего-то, чего ему страстно хотелось. Однажды (4+11) он возжелал посмотреть фильм о том, как Феликс отправляется на Аляску – и с удивительной точностью вспомнил и описал детали фрагмента, хотя до того смотрел фильм всего раза два, причём последний раз за несколько месяцев до просьбы!

И при всём при этом наш сын в три, в четыре года в простом разговоре заходил в тупик, оказывался беспомощен: слова не слушались, память отказывала…

Аня тоже довольно долго смешивала названия – путала зебру и тигра, крокодила и попугая. Однако её трудности и ошибки, по крайней мере, казались объяснимыми: зебра, как и тигр, в полоску, крокодил зелёный – и попугай на картинке в основном зелёной окраски. А вот почему сыну (в неполные 3,5) взбредало в голову называть тигра кадил (крокодил)?..

Странные «провалы» и «сбои» в памяти выходили за временны́е рамки первичного овладения языками (когда ребёнку, наверное, труднее всего), случались (правда, уже реже) и в старшем дошкольном возрасте.

Только было порадовалась, что «прошли» выпадения из памяти, – вдруг говорит нечто вроде «талбако» (вместо «далеко»). (5)

Знак «Осторожно, животные» вызвал трудности: Алек забыл слово «животные», назвал их «голодные», в ответ на моё недоумение поправился: «живые» – «расконтаминировал» иначе (как будто животные в его сознании живые + голодные). (5+2)

Алек снова забыл фамилию, адрес. На вопрос, есть ли дедушка, как его зовут, ответил: папа. Кто живёт в России? «Grandma Gayle». Имена кузенов-кузин не назвал. (5+5)

С нарушениями словесной памяти связана дислексия (нередкая болезнь, которая, впрочем, не мешает успешной карьере – и даже карьере актёра или президента: президент США Джордж Буш, Том Круз…). Однако Алек в 5 лет не испытал трудностей в овладении русской грамотой (а писал даже правильнее сестры…) – вряд ли диагноз «дислексия» был бы корректен.

Кажется, память его – в высшей степени избирательна; он всегда готов запоминать-вспоминать то, что его в данный момент по-настоящему интересует, а остальное – безжалостно выбрасывает из головы…

* * *

С сыном нам по-настоящему трудно.

Характеристика «трудный ребёнок» описывает лишь одну сторону медали. Нельзя не видеть того, что этот трудный ребёнок – многообещающий. Кажется, Алек – человечек с выраженно творческим мышлением (художественное или изобретательское оно? – я бы подождала с выводами).

Тут, конечно, опять требуются оговорки. Что Аня – нетворческая, сказать нельзя. Речь идёт просто о разных «творческих типах».

Аня предпочитает работать «по канве», так сказать, в русле традиции, тогда как Алек более «авангардист». Фантазии его неожиданные, такие же независимые, как и он сам.

Оба могут многого добиться – если увлекутся. Если найти нужный подход.

Алеку (в отличие от Ани) неинтересно просто отвечать, «что длиннее», «что лишнее», находить пару или вспоминать, что нарисовано на картинке. Всё меняется, когда задание будит практический интерес, например, если нужно найти потерянные зверятками подарки или подобрать еду для них. Точно так же некоторое время назад с большой охотой пытался разобраться в путанице с хвостами. (3+6)

Довольно скоро мы поняли: если мы хотим, чтобы каждый из них освоил что-то трудное, нужно заниматься с ними раздельно. Слишком разные скорость усвоения, отношение к неуспеху, «стили» восприятия и мышления.

Если б ещё возможности наши отвечали так ясно определившемуся принципу…

Близнецы

Папа Ани и Алека полюбил цитировать-продолжать пословицу-парадокс: родителю одного ребёнка нужны четыре руки, родителю двоих детей – 16. Но два ребёнка-близнеца – ещё более сложный случай.

«Близнецы – это ужас!» – непроизвольно отозвался знакомый, узнав, кто у нас родился. А вот столь же непроизвольная реакция большинства немецких встречных на нашу близнецовую коляску: «Doppelte Arbeit!» Рациональный Спок начинает главку о близнецах советом просить помощи у всех, кто только может помочь…

Умение управляться с одновременно вопящими новорождёнными близнецами требует от мамы-папы особой физической силы и ловкости (однажды я рассказала знакомой о своих «подвигах» – и услышала: «Ну, теперь можно в цирке выступать»; после этого хвастаться достижениями как-то расхотелось). Но это изначальные, чисто физические трудности; а что ожидает родителей близнецов позднее, когда те начинают овладевать речью?

В русском интернете можно найти обширный обзор литературы о речевом развитии близнецов, он подготовлен психологом Д. Н. Черновым. Судя по обзору, формирование близнецов протекает чаще всего нестандартно; нередко оно замедленное. (Те, кто знаком с книгами Валерии Сергеевны Мухиной «Близнецы» и «Таинство детства», заметят: развитие близнецов-сыновей доктора психологических наук, профессора, академика РАО В. С. Мухиной в эту схему никак не укладывается. Но, может быть, этот случай – исключительный?)

По последним (из тех, что приведены в обзоре) исследованиям, близнецы позднее начинают говорить. 70 % одиночнорождённых детей произносят первые слова к своему первому дню рождения, а вот среди детей-близнецов только 38 % начали говорить около 1 года, 46 % сказали первое слово до 1,5 лет, 10 % – до 2 лет. 4 % начали говорить после 2 лет.

У близнецов беднее словарь, короче MLU (Mean Length of Utterance – средняя длина высказывания, или СДВ)… Правда, одна из исследовательниц считает, что короткость СДВ и упрощённость речевых конструкций следует объяснять не тем, что близнецы отстают в овладении грамматикой, а другими причинами: близнецы больше стремятся общаться со взрослыми и, конкурируя друг с другом, вырабатывают особую стратегию: «отвечать быстро и опускать лишнее».

Следует уточнить, уже в конце 30-х годов XX в. было установлено: серьёзное отставание в речи у близнецов наблюдается до рубежа 5,5 лет, к 9,5 годам оно почти исчезает (хотя и после этого какое-то время наблюдаются нарушения артикуляции, экспрессивный словарь чуть бедноват).

Многие авторы пишут об особом языке близнецов («автономном», «секретном», «криптофазии»). (Начало положили А. Р. Лурия и Ф. Я. Юдович в известной работе 1956 г. о двух пятилетних мальчиках-близнецах.) Нечто похожее свойственно, по Л. С. Выготскому, всем годовалым детям, но у близнецов этот период (с речью аграмматичной, фонетически своеобразной, подлежащей расшифровке) растягивается во времени, они дольше задерживаются на этой стадии. Постепенно особый язык близнецов становится осознанным (и всё больше изолирует их от окружающих).

Как пишут, у близнецов часто отсутствует «эгоцентрическая» речь / планирующий язык (Пиаже, Выготский: ребёнок говорит с собой, комментируя свои действия). Есть мнение, что из-за отсутствия эгоцентрической речи (которая позднее перерастает во внутреннюю) близнецы отстают в интеллектуальном развитии…

* * *

Многого из вышеописанного мы не замечали.

Кажется, единственный образчик «близнецовой речи» отмечен, когда детям было 2+8:

Когда незаметно прислушиваюсь, оказывается, что обсуждают нечто на «детском языке», вкрапляя «взрослые» слова из всех известных им языков: лепет, а потом вдруг «собака»… Что удивительно, понимают друг друга: Алек кивает, говорит: «Угу», «Да»…

В 3+2 заметила нечто подобное, однако причиной были явно не их совместные игры, а влияние американских видео:

… нередко общаются звуками типа птичьих и звериных. Часть их явно усвоена из мультфильмов о Дональде Даке и т. п. Потому я рада, что сейчас наступила фаза насыщения фильмами.

Позднее ничего подобного мы не наблюдали – хотя иногда «подслушивали» разговоры детей из соседней комнаты или оставляли рядом с играющими детьми пишущую камеру…

Наши дети, в общем-то, с малолетства старались говорить «нормально», «как взрослые»:

Сидя рядом на горшках, с книжками в руках, то ли беседуют, то ли соревнуются: каждый называет картинки в своей книжке (Аня: «Чеепаха!» Алек: «Песок!» Аня: «Зеба!» Алек: «Масина!»). (2+7)

Не слышали мы от малышей и «сюсюкающей» речи (они вообще редко используют слова с уменьшительными и ласкательными суффиксами – может быть, потому, что они не в традиции английского языка? да и мне такой стиль не близок).

У наших близнецов, действительно, практически не было «эгоцентрической» речи; но, может быть, её заменили в какой-то мере мои «побуждения» к размышлению («А что мы должны сделать теперь?»)?..

Какую же роль в развитии наших детей сыграл тот факт, что они близнецы? Скорее всего, не первостепенную. Или влияние оказалось… разным. Напомню: наши тревоги с самого начала были связаны в основном лишь с одним из близнецов. (Мысль об отставании Ани до сих пор, кажется, никому из наблюдавших в голову не приходила.)

«Близнецовство», видимо, повлияло на речь Алека больше, чем на Анину. Но почему и каким образом?

* * *

Стоит посмотреть, чем объясняют учёные речевое отставание детей-близнецов.

Какую-то роль, как считают, играют биологические «факторы риска».

Вместе с тем, предполагают, сказывается «близнецовая ситуация»: дети-близнецы удовлетворены общением друг с другом и не испытывают потребности в других партнёрах по общению / в речевых контактах.

Наиболее серьёзной причиной отставания сегодня считается «минимизация общения со взрослыми» (родители вынуждены делить внимание между близнецами, для каждого ребёнка общество взрослых всегда «разбавлено» другим близнецом).

Первая причина к нашему случаю явно не имеет отношения (дети родились доношенными, всего за неделю до срока, с весом 2620 у девочки и 2890 у мальчика, без каких-либо родовых травм).

Да и вторая, пожалуй, тоже. Как бы ни были наши дети поглощены игрой, новых участников, детей и взрослых, они в неё с радостью впускают.

А вот то, что каждый из них получал меньше внимания, чем какой-либо единственный в семье ребёнок, кажется, факт.

Когда стала заметной разница в речевом уровне наших детей, мы в какой-то момент почувствовали, что невольно «усредняем» их развитие. Если ориентируемся на не столь хорошо развитую речь Алека, то, сами того не желая, тормозим Анино развитие, она не делает тех шагов, что уже готова сделать.

В последнюю неделю месяца я, наконец, начала требовать, чтобы Аня высказывалась полными предложениями. М. давно уже недоволен: по-английски назывные предложения-требования звучали бы особенно грубо, не хотел бы, чтобы к этому варианту привыкали. Мне же поначалу казалось – рано; невозможно ведь требовать, чтобы начинающий говорить ребёнок просил: «Пожалуйста, дай молока»: он ни выговорить, ни запомнить не то что высказывание – даже слово «пожалуйста» не сможет. Позже просто руки не доходили: всё внимание – отстающему Алеку. А недавно в песочнице слышала, как младший в их группе Ли-Рой просит дать ему кекс, с «bitte» и называя адресат (кстати, в смешном варианте: «мама-папа», хотя только мама в наличии, суть дела, однако, в том, что просьба оформлена как просьба воспитанного ребёнка). Вот и поняла: пора! Первые же попытки удались: Анино «пожалуйста» звучит без ошибок, и память её, как выяснилось, полную просьбу удерживает (хотя более длинные высказывания приходится всё же «репетировать» пару раз: повторяла за мной сначала по частям, затем целиком). Вот так и выяснилось: пока подтягивала Алека, Аня начала «отставать» – то есть сбавился её личный темп освоения языка. (2+6)

Стало окончательно ясно, что банальный «индивидуальный подход» и есть то, что нам остро необходимо. Вот только как его осуществить… Ведь читать и играть с мамой и папой хотят оба одновременно!

При малейшей возможности (жаль, редко возможность выпадала…) мы стали пытаться разделять детей и «развивать» их поодиночке.

Чуть позднее обнаружили, что Аня… начинает выступать в роли учительницы! Однажды подслушали, как она учит брата выговаривать слово «тортеллони» (обозначение итальянских родственников пельменей; есть ещё «тортеллини» – они поменьше).

Разговор.

Аня: Тотолони!

Александр: Нони.

Аня: Нет! Тотолони!

Александр (старательно): Нони!

Аня: Нет! Тотолони!

Александр (смущенно улыбаясь): Толони!

Аня-учительница, видимо, решила, что это возможный компромиссный вариант: повторила. (2+7)

Когда пути найдены и, казалось бы, остаётся только двигаться в нужном направлении, родителей близнецов поджидает ещё одна ловушка. Скрытая под видимым облегчением жизни…

Случайный знакомый как-то рассказывал о своих пятилетних девочках-близнецах: играют вместе, стало «легче». Нам же на этом возрастном рубеже стало, напротив, труднее. Как раз из-за того обстоятельства, что дети заняты друг другом: они превратились в «карасс на двоих» (словечко Воннегута), замкнутую самодостаточную единицу. «Играют вместе» – и едва терпят «посторонних» в своей команде…

Девочка и мальчик

Известный факт: девочки начинают говорить (повторять слова) на восьмом – девятом месяце, мальчики – на десятом – двенадцатом (Валерий Павлович Белянин).

И всё же: наверняка принадлежность к племени девочек или мальчиков не самый существенный фактор из тех, что определяют успех многоязычного воспитания.

И ведь на любое правило всегда найдётся исключение…

К тому же, может статься, родители, не ожидая от мальчиков бурного прогресса в речи, сами «помогают» исполнению своих ожиданий. Например, больше занимаются с девочками, думая, что именно они уже готовы к дальнейшим шагам в языке. Неудивительно, что девочки и в самом деле оказываются впереди!

* * *

Кажется, очевиднее всего «гендерные» корни отличий в речи проявились в занятиях наших детей и, как следствие, в отборе слов.

Мы не настраивали на определённые, «подобающие» полу, игры – дети сами выбирали, чем заниматься: куклами, машинками или чем-то ещё. Аня нередко присоединялась к Алеку, играющему, скажем, с поездами, а Алек то и дело нянчил кукол: помогал сестре кормить и одевать их. Но в целом выбор совершался в соответствии со «стереотипом»: Аня чаще предпочитала игры с персонажами («социальные»), Алек больше интересовался «техникой».

(из письма) О технике замечу: растёт племя младое… Александр уже сейчас наломал из техники дров едва ли не больше, чем вы вместе взятые (понятно, пока в доступных ему масштабах). Из последних подвигов – переносная телефонная трубка, 2 видеомагнитофона и телевизор… (2+1)

В их 2+10 я попыталась предложить детям поиграть в «лица» (игра типа фланелеграфа: на шершавую поверхность прицепляются – с помощью липучек – губы, глаза и т. д. Можно передать эмоции: вот лицо сердитого человека, вот – расстроенного, вот – счастливого…). Аня тотчас включилась в игру, Алек не проявил интереса. Было ясно, что дело не в недостатке усидчивости: сын уже тогда был готов бесконечно долго разбирать-собирать какую-нибудь машинку… Это – к теме «социальных игр», более любимых девочками. В одном британском эксперименте над кроватками младенцев подвешивали мобиле и изображения лиц; выяснилось, что мальчики предпочитают мобиле, девочки – лица. Различие склонностей, как утверждают психологи, сохраняется и в зрелом возрасте: женщины больше ориентированы на общение и более чувствительны к эмоциональной атмосфере контакта. Они, например, дольше выдерживают взгляд в глаза и дольше улыбаются…

Понятным образом различие в предпочтениях наложило печать на словарный запас. Это чётко просматривается всё в той же таблице, изготовленной, когда детям исполнилось 2,5 года.

Анин запас слов, обозначающих ощущения и оценки, окружающих и отношения и т. п., оказывается намного бо́льшим, чем у Алека (Аня знает те слова, что произносит Алек, и ещё те, что приведены в «её» столбце таблицы).

У Алека же сравнительно велика доля слов, означающих машины и действия с ними.

Некоторые особенно интересны.

Это, например, сразу же потрясшая воображение масина (машина), названная впервые по-русски и сразу же именно в таком виде отложившаяся в памяти (хотя слово трёхсложное!). Русское масина, позднее в правильном виде – машина, прочно утвердилась в Алековой речи, не уступив места более простым немецкому auto и английскому car. Кажется, это единственное слово, продержавшееся без иноязычных «соответствий» до Алековых 6 лет…

Train (позднее Алек называл его Eisenbahn и домики) и малёт (то есть самолёт) надолго стали наиболее частыми словами Алековой речи.

Как и глагол нашего маленького «любителя открытий» акика ‘открыть’.

Или как немецко-интернациональное словечко капут, одно из сразу выученных и излюбленных («слово месяца», «слово-откровение»). (Алек, с присущей ему консервативностью, довольно долго использовал слово капут в искажённом виде: папут, – уподоблял звуки? а может, повлияло слово папа?) Это универсальное слово означало многое: не только факт поломки игрушки или устройства, но и вообще наличие некоего непорядка. То есть употреблялось в смысле ‘здесь что-то не так’…

Итак: то обстоятельство, что наши близнецы – мальчик и девочка, проявилось и в их поведении, и в их речи.

И определило разницу в уровне речевого развития.

Уже когда нашим детям исполнилось 1,5 года, определилась разница в их языковом состоянии. В возрасте 2,5 года дистанция стала довольно заметной. А дальше? Начиная с этого времени разрыв между речевым уровнем наших малышей увеличивался.

Оба слышат лучше ударные слоги и усекают слова, но в различном объёме. Повторяли за мной «около стадиона», получилось «диона» (Аня) и «о́на» (Алек). [Анины слова оказывались более длинными!]

Аня начинает говорить длинными предложениями. Алек говорит короткие: «малёт летит».

Аня считает уже и по-русски до 8. Алек – до 2. (2+10)

Для Алека, видимо, оказалась перегрузкой встреча с третьим языком в детском саду, или, точнее, со множеством новых людей, говорящих на новом языке. Что девочки легче входят в новый «коллектив» – стереотип; но в нашей жизни он полностью подтвердился…

* * *

Нашим детям нелегко давались грамматические формы, связанные с родом. Да и в определении пола они довольно долго путались.

Алек даже в возрасте 2,5 лет словом «мама» обозначал и папу тоже. (Случалось и наоборот: называл папу мамой; мы для него были как бы единым существом, для которого подходили оба слова…)

Да и у Ани уже в 3+1 встречалось такое:

Усвоила, что она девочка, а Алек мальчик, говорит об этом убеждённо (на вопрос, кто мама и папа, получила ответ, упрощённый, что девочка и мальчик). Но когда я спросила, кто Феликс, Амели, Леннарт, ответила без исключений неверно! По-немецки правильно сказала только в одном случае. М. говорит, по картинке называет пол правильно.

Ничего исключительного, как я позднее выяснила, в самом факте путаницы не было. С. Н. Цейтлин в книге «Язык и ребёнок» пишет: «Известно, что дети до двух – двух с половиной лет не могут ещё постичь различий между естественными полами. Так, Женя Гвоздев до двух с половиной лет говорил об отце в женском роде, а о себе – даже до 3 лет»[6]. (Правда, далее в книге отмечается, что с девочками подобного почти не случается. То есть они реже ошибаются, «определяя» половую принадлежность.)

Необычны в нашем случае разве что два момента.

Во-первых, связанные с категорией рода грамматические ошибки, как уже говорилось выше, задержались у наших детей дольше, чем это обычно бывает. У сына – даже дольше, чем в речи многоязычных малышей!

В 2005 году на конференции «Детское двуязычие» в Санкт-Петербурге Елена Дизер прочитала интересный доклад. Прослеживалось развитие речи трёхъязычной девочки (с русским, немецким и английским языками) и двуязычного мальчика (немецко-русское двуязычие). У девочки, как сообщила автор доклада, с 5 лет 9 месяцев нет ошибок в родовом согласовании в русском и английском, в немецком – редкие ошибки (в формах среднего рода). У мальчика ошибок почти нет с 4 лет (те, что встречаются, связаны, главным образом, опять-таки с усвоением среднего рода)[7].

Я почти не отмечала ошибок в роде в речи Ани начиная с возраста 4+9 (в формах мужского и женского рода, во всяком случае). (Точное время освоения родовых форм во всех языках теперь уже, к сожалению, не восстановить: причина в том, что Анина речь особого беспокойства не вызывала, редкие ошибки в роде не фиксировались – теперь трудно сказать, когда они сошли на нет…) У Алека же связанные с категорией рода ошибочные формы уходили… и возвращались. Даже в 6 лет мы отмечаем их в речи сына во всех языках – и не только в среднем роде! Алек может сказать о себе «могла», рассказывая о сестре, сообщить: «Аня уронил», – или назвать сестру «he»…

Второй специфический для нашей семьи момент заключается в том, что обычные истолкования путаницы в полах и родах – не подходят.

Вот объяснение, которое первым приходит в голову: мама больше времени проводит с сыном, в итоге он перенимает особенности её речи. Однако в нашем случае дело не просто в том, что Алек усвоил «женский» речевой образец из маминой речи (ещё и удвоенный «женской» же речью сестры). Аня ведь довольно долго говорила о себе… в мужском роде!

Если я усиленно поправляла Алека и казалось, что он выучил мужской вариант, Аня сразу же начинала тоже использовать мужской…

Как-то очень своеобразно «гендерная» принадлежность наших малышей переплелась с их «близнецовством».

Кажется, корни Алековых затянувшихся проблем с родом в том, что рядом с Алеком растёт сестра-близнец, и «женские» грамматические формы из её речи переходят в речь брата.

К этому добавляется тот факт, что Алек – мальчик. Могут возразить: описанный в статье Е. Дизер Алекс К. (её сын) избавился от ошибок раньше! Однако сравнивать языковую ситуацию в семье Дизер и нашей нужно очень осторожно. Ведь Алекс К. не трёхъязычен, а двуязычен, к тому же растёт в одноязычной семье (родители, с родным языком русским, общаются с сыном преимущественно по-русски же)…

Я не считаю, что нашла окончательный ответ на вопрос о сути наших (особенно Алековых) трудностей с категорией рода. Может быть, поэтому «решения» оказались недостаточно эффективными?..

Я начала придумывать специальные игры, чтобы установились правильные родовые формы. Повторю, когда Алек сосредоточивался на задаче использовать подходящие формы, он… говорил правильно! Но в повседневной речи ошибки упрямо возвращались…

Ошибочные родовые обозначения держались прочно, казались неисправимыми, и я испытала огромное облегчение, когда Аня, наконец, начала использовать правильные формы. И поправлять Алека! (После 5 лет он эти поправки из уст сестры воспринимает большей частью спокойно – хоть Аня порой и бывает нетерпелива, – прислушивается к ним, пытается исправиться…) Аня, как всегда, – источник оптимизма для мамы с папой. Если один близнец сделал-таки решающий шаг в языке, сделает и другой. Хочется верить…

3 языковые системы. 3 культуры, 3 стиля жизни

Бесспорно, дети должны были испытать особые трудности с русским языком: более длинные слова, ударение смещается, есть чередования гласных и согласных, к системам склонения-спряжения добавляются особые случаи, исключения…

Наверняка, с парами русский – английский или русский – немецкий достигнуть сбалансированного многоязычия труднее, чем, скажем, при комбинации немецкого и английского. Но это лишь предположение, а вот что действительно приводит к проблемам и ощущается: сама по себе принципиальная разница трёх грамматических систем.

Тут хочется ещё раз вернуться к нашим трудностям с родом. В большей мере они связаны с тем, что ситуация разнополых близнецов задаёт путаницу в (языковых) гендерных образцах. Но это, скорее всего, причина не единственная.

Почему почти шестилетний Алек, твёрдо зная, что он мальчик, всё же продолжал говорить: «Я могла…»? Почему путался в местоимениях (называя одно и то же то «он», то «она»)? Наш сын, конечно, заблудился не «в трёх соснах» родовых признаков, но именно в дремучем лесу систем рода, которые исторически по-разному сложились в русском, английском и немецком.

Трёхъязычный ребёнок очень часто оказывается лицом к лицу с тремя разными представлениями о родовой природе одних и тех же предметов.

Русский нос – мужского рода, немецкий – женского, английский – среднего…

Русская родовая система кажется стороннему наблюдателю произвольной.

Но точно так же носитель русского языка не в состоянии «понять» систему немецких артиклей, несмотря на призывы учителей… Ну почему «машина» в немецком оказывается «оно»?..

Самой простой кажется система родов в английском. Одушевлённые существительные получают род по полу, неодушевлённые чаще всего оказываются среднего рода, «оно». Конечно, есть и тонкости. Вот как описывает их языковед прошлого века: в женском роде говорят о кошках (хотя в мужском о собаках) и о странах (но о городах – в среднем), женский род используют, говоря о судах (парусных, электрических, маленьких, имеющих имя)… Впрочем, так было во времена Уорфа; родовая привязка, видимо, меняется. Современные носители языка свидетельствуют: в разговорах с детьми взрослые склоняются к тому, чтобы всех крупных зверей обозначать в мужском роде. И кошек тоже, если их пол неизвестен; женский род местоимений в разговоре о кошках звучит старомодно и используется в основном пожилыми дамами. Странам женский род «приписывают» сегодня разве что поэты, так же как парусным судам – разве только моряки, а автомобилям – одержимые этим видом транспорта фэны…

Но вот что удивительно: хоть английская родовая система и самая «простая», наши дети не сделали выбора исключительно в её пользу. Корень наших трудностей заключался не в том, что один из языков оказался проще и потому притягательнее, но в самой по себе встрече трёх языков, в самой по себе их разнице.

Трёхъязычный ребёнок разрывается между разными языковыми системами. Ведь он испытывает притяжение трёх мощных магнитов. Воспринимает трансляцию одновременно по трём каналам (каждый источник импульсов для другого – помехи)…

Русская «кошка» – «она», как и немецкая die Katze, а cat может быть и «он», и «она» (если животное не у тебя дома живёт, то это, скорее всего, «он»). Что ж удивляться, что представление о роде так долго формируется…

Это значит – у трёхъязычного ребёнка должны возникнуть серьёзные трудности с местоимениями (во всех языках), с немецкими артиклями, с родом прилагательных и глаголами прошедшего времени единственного числа в русском…

* * *

Особенности психики и поведения, мироощущение и волевой настрой, конечно, во многом определяются общими моделями и матрицами развития. Но насколько общими?

Например, социализация – этот путь проходят все дети, он как будто должен быть одинаков. Но так ли это? Наши дети «социализировались» на свой лад. Умение общаться, например, наша парочка приобретала раньше, чем соседские дети. Из-за особенностей ситуации близнецов?

Однако этим обстоятельством «наше» неповторимое явно не исчерпывается. другие его корни – влияние трёх разных культур воспитания.

Если прислушаться и уловить, чему учат детей мамы на детских площадках, можно как будто заметить некую закономерность. Когда возникает спор между малышами (не поделили игрушку, не соблюдается очередь на качели и т. д.), русские мамы уговаривают своих детей уступить, быть великодушными. Уступать надо девочкам, маленьким, слабеньким, больным, друзьям… и даже так: уступи мальчику, ведь ему так сильно хочется играть! видишь, как он расплакался… Немецкие же мамы (если, конечно, это не мамы, выросшие в ГДР), скорее, учат детей отстаивать свои права – sich durchsetzen. (Sich durchsetzen трудно перевести на русский одним словом: словарное ‘победить’ требует дополнений, а ‘пробиваться’ в русском оценочно окрашено – как и в немецком, вот только окраска иная: скорее, негативная. По крайней мере, в языке интеллигенции…)

Не случайно первыми немецкими словами наших детей оказались mein и nein. Первыми словами – или «первым словом»: наши малыши говорили то mein, то nein, заявляя о праве на игрушки. Подражали немецким детям с площадки, которые отпугивали чужаков от своих совков, ведёрок и леек двумя способами: то объявляли «ноту протеста» (nein!), то утверждали право собственника (mein!).

Американские мамы в беседах признаются, что им в обществе немецких детей не хватает настроя на согласование интересов. Не на «гармонию»! столкновения и конфликты неизбежны, но дети должны учиться жить вместе, должны самостоятельно вырабатывать правила общения.

Есть и другие особенности «немецкого» воспитания, которые бросаются в глаза, а нередко кажутся и неприемлемыми наблюдателю со стороны.

Очень свободное (до безразличия) отношение к телесной наготе. Так, наших американских родных почти шокировали голенькие дети в самом центре города, около парковых фонтанов или в «лягушатниках».

«Удовольствие» ребёнка как цель воспитания. Если немецкая мама приводит малыша, скажем, в танцкласс, ей не столь важно, чтобы он физически развился или приобрёл некие умения, сколько хочется, чтобы ребёнок получил «Spaß», удовольствие. На немецких детских курсах детей больше развлекают. На русских же, скорее, обучают и тренируют. А ещё русский ребёнок очень рано узнаёт, что такое «надо» и «должен». (Ребёнок из Америки – пожалуй, тоже: он с детства знает давление жёсткой конкуренции, его всё подталкивает к цели быть первым, двигаться выше и выше.)

У немецкого ребёнка больше прав (среди которых право на удовольствие далеко не последнее, если не главное). Это особенно сильно ощущается в возрасте постарше: ребёнок может заявить, что его дома притесняют, – последуют серьёзные официальные санкции.

При таком едва ли не чрезмерно демократичном обращении с детьми кажется странным, что они в Германии вырастают не слишком инициативными, малопредприимчивыми, со страхом перед риском, перед решениями, последствия которых трудно предсказать.

Или всё же – не странно? Может быть, всё дело как раз в «гедонистическом» настрое на удовольствие, на комфорт ребёнка?.. Немецкое воспитание, при всех свободах, – тепличное…

Ещё американского наблюдателя (особенно того, кто принадлежит к мощному «почвенному» слою WASP (White Anglo-Saxon Protestant), вырос в консервативной протестантской семье) поражает в Европе публичная демонстрация «нежностей» (семейных ли, дружеских ли). В Америке стиль общения совсем иной. Недавнее сообщение: американская девочка, прощаясь с подружками, позволила себе приобнять их – исключили из школы! На 3 дня, правда, но где ещё – кроме мусульманских стран – такая регуляция проявления чувств возможна?.. И подобная «нулевая толерантность»…

Русского наблюдателя в Германии удивляет, скорее, высокий уровень сентиментальности. Mäuschen как любовное обращение и kleine liebe Maus как характеристика малыша почти раздражают. Русская мама вообще-то тоже ласковая, «мышкой», правда, ребёнка не назовёт (мышка – серенькая, незаметная, в общем, «слишком тихо ты поёшь»), зайчиком же или рыбкой – запросто; но произойдёт это, скорее всего, дома, наедине…

О разнице немецкого – и английского или русского – говорить легко, а вот о «внутрисемейной» встрече образов поведения, как ни странно, труднее. (Кажется, американский и русский стили жизни оказались всё же ближе друг к другу, чем каждый из них – к немецкому…)

Правда, со стороны (с «чужой стороны», из-за границы) разница заметнее. При всех поправках на наши индивидуальные особенности… Например, русские родственники удивляют американских готовностью «жить для детей», более откровенным выражением чувств («душа нараспашку»). Русского наблюдателя, напротив, поражает «пуританская» сдержанность…

Поведенческие особенности продолжаются и в языке. Вот как, например, даёт о себе знать «американская» дистанцированность, «политес» в отношениях (даже в семье). Как нечто «неприличное» и «грубое» воспринимается прямая просьба. Даже если просит едва начавший говорить бэби! Речевой этикет он должен усвоить чуть ли не с пелёнок. Американский ребёнок сразу же учится говорить не «Give me…», а «Could I please have…» «Дай…» производит неприятное впечатление: эгоистичный капризный ребёнок командует окружающими!

Невозможны ни прямое изъявление желаний, ни прямой ответ на вопрос о желаниях. Следует говорить «I could eat a bit». «I want to eat» воспринимается не как нейтральное сообщение, но как экспрессивное: отчаянная просьба о еде оголодавшего после скитаний в пустыне! С противоположной же точки зрения, то есть если другой член семьи – не американец, в иных традициях воспитан, он рано или поздно замечает некую странность, некое несоответствие речевых формул и реальности.

Если в ответ на предложение пообедать: «Would you like to have some lunch?» – звучит: «I don’t mind», – за ответом не обязательно стоит простое отсутствие возражений (или безразличие и пассивное подчинение уговорам): фраза может заключать в себе очень даже пылкий энтузиазм. И «Just a little», как ответ на вопрос: «Are you hungry?» – вовсе не обязательно означает, что говорящий сыт!

Язык вводит в заблуждение. В конце концов, сколько же положить в тарелку?.. И зачем так усложнять себе жизнь?.. Так поневоле думает принадлежащий к другой культуре член семьи. Родной – и вдруг неблизкий: язык обозначает границы…

Да, разница трёх культур поведения, трёх традиций воспитания в нашем быту проявлялась нередко. А иногда они даже сталкивались. Например: с «западной» точки зрения, не вызывает уважения неуверенность в себе – с русской, напротив, сомнительна самонадеянность. И вот – родители хотят от ребёнка разного!

Есть-таки, есть у неё [Ани] комплексы! В последнее время я то и дело объясняла ей, что не всегда понимаю её, что она иногда путает слова, что должна говорить громче и чётче. Теперь смущённо улыбается, когда обнаруживает, что опять сказала что-то непонятное. (2+7)

Когда я это обнаружила, пожалела, что «выравнивала» характер…

Векторы воспитания не всегда совпадали: задним числом видно, что родители и воспитатели, как в басне, иногда тянули воз в разные стороны.

Это, конечно, усугубляло трудности и проблемы детей (а в конечном счёте, и наши, родительские). Впрочем, проблема «трёх культур» слишком ответственная, материи слишком тонкие, чтобы решиться сейчас подробно говорить о них – тема заслуживает отдельного разговора…

IV. Родители: балансирование в многоязычии

Вообще-то в наших действиях не было той строго логической последовательности, которая разворачивается на страницах этой книги: столкнулись с проблемой – задумались о корнях трудностей – приступили к поиску решения. Вопросы мы задаём себе и сейчас. С другой стороны, о многом из того, что стало для нас открытием, мы, собственно, читали и раньше – просто как-то не придавали значения некоторым книжным сведениям…

Нет, спокойного, строго последовательного движения в одном, раз выбранном направлении не было. Мы сомневались в своей правоте, несколько раз переживали поистине кризисные моменты – когда неясно было, что дальше: продолжать, несмотря на проблемы? повернуть назад?..

Когда мы в полной мере осознали стоящие перед нами трудности, мы поняли многоязычие наших детей (сына) как наш «крест». И испугались непомерности необходимых усилий. Пришла пора заново задуматься о целях. Чего мы, собственно, ТЕПЕРЬ хотим от детей? По минимуму, то есть чтобы они понимали нас? Чтобы они бегло говорили на наших языках, могли изъясняться с родственниками? Чтобы знали хотя бы один язык как родной? но тогда какой из трёх? Или мы всё-таки хотим «сбалансированного» многоязычия? Вспомним: пороговая гипотеза Джеймса Камминза обещает интенсификацию интеллектуального развития только тогда, когда все языки ребёнка развиты одинаково (одинаково хорошо). Можно так сказать: когда в каждом языке ребёнок овладевает не только бытовой, но и книжной речью. Только в том случае, если языковые каналы хорошо развиты, преимущества многоязычия дадут о себе знать…

Языком Камминза: низкий пороговый уровень билингвальной компетенции (случай полуязычия: оба языка недостаточно развиты) приносит негативные когнитивные последствия. Достижение первого порога (один из языков развит в достаточной мере) необходимо, чтобы избежать замедления когнитивного развития. Но позитивных сдвигов в интеллектуальном развитии в этом случае не будет… Предпосылки для позитивных когнитивных эффектов двуязычия появляются только в случае «аддитивного билингвизма». То есть в каждом языке должна быть развита не только коммуникативная языковая способность (BICS = basic interpersonal communicative skills, умение изъясниться на повседневные темы в конкретной ситуации, когда многое ясно из контекста), но и познавательная (CALP = cognitive academic language proficiency, умение использовать язык как орудие мышления), а для этого нужны большой объём словарного запаса, зрелость синтаксиса, умение пользоваться абстрактными понятиями и синонимами, строить аналогии и т. д.

Но вот ещё вопрос вдогонку: разве не зависит языковое развитие от склонностей к языкам? Если так – нужно очень внимательно присматриваться к ребёнку, постоянно взвешивать и соразмерять его желания и возможности, усилия и достижения, не навязывать того, к чему у него душа не лежит, не требовать невозможного, уметь вовремя отступить – и не находить оправдания своей инерции («вырастет – оценит»)… И только если «способности» не вымышлены, не иллюзия папы или мамы, дедушки или бабушки, тех, кто всегда «обманываться рад», – развивать многоязычие. Но опять-таки при этом наблюдать и соразмерять…

И вот, в итоге всех этих размышлений, сбалансированное многоязычие превратилось в нашей семье из цели – в ориентир, из принципа – в идеал. Ведь принципы существуют на самом деле для того, чтобы их официально заявлять – и нарушать, они не белая сплошная линия на шоссе – они лишь пунктир. Не окончательная траектория, не вехи пути, а маяк вдали…

Практически это означало вот что: мы теперь не ожидали многого от многоязычия (нашего сына) – и меньше переживали из-за языковых проблем. А также из-за того, что маловато времени посвящаем занятиям языками.

Всё чаще думалось и другое: надо учесть разницу наших детей и развивать их по-разному. Не перенапрягая одного ребёнка – и не тормозя развитие другого. Гибко реагируя на их потребности, на их состояние…

Между ненаправленным развитием и целенаправленным воспитанием, или уход от элитарности

Когда-то Морис Граммо наставлял своего коллегу Жюля Ронжа, решившего растить сына двуязычным: «Нет ничего такого, чему его нужно было бы специально учить». Это значило: двуязычный ребёнок усваивает языки естественно, в быту (а не заучивает слова, обороты и правила, как на уроках иностранного языка). Лишь в этом смысле язык учится «сам собой». Вообще же, Жюль Ронжа глубоко продумал свой подход, по большинству вопросов двуязычного воспитания имел чёткие установки – и воплощал их весьма последовательно. Потому результаты и оказались превосходными, сын Ронжа вырос по-настоящему двуязычным.

Однако помогло, конечно, и то, что в этой семье сложились очень благоприятные условия двуязычия: множество слуг, говорящих на «слабом» языке, освобождённая от дел мать, относительно свободный отец-учёный. Сегодня некоторые авторы не без иронии называют такой тип многоязычия «элитарным»…

Есть и другое многоязычие, «народное» (словечко Франсуа Грожана) – Lebensweltliche Zweisprachigkeit (по Ингрид Гоголин). В этом варианте за двуязычным ребёнком не наблюдают воспитатели-специалисты, не направляют, не выверяют его развитие – и результаты гораздо скромнее. Как говорит скептик Дитер Циммер, такое многоязычие – одна из многих проблем непривилегированных слоёв, которым приходится пробиваться в условиях чуждого языкового окружения.

Пожалуй, русско-английское, русско-немецкое или немецко-английское двуязычие развивается чаще всего между описанными выше крайностями. Большинству родителей небезразлично состояние языка детей, но управлять им так, как это делал когда-то французский лингвист, они не могут: не хватает ни знаний, ни времени (если, конечно, таким родителям не удалось объединить многоязычное воспитание с работой над лингвистической диссертацией…). О русских же родителях я бы даже рискнула утверждать следующее: они всегда в большой степени вверяют «дело воспитания» судьбе и случаю, они, скорее, ведомые, чем ведущие. Даже в том случае, когда из такой практики рождается новая педагогическая «методика»!

Если внимательно присмотреться к опыту воспитания по новым моделям, как он описан родителями (а не аналитиками-исследователями), приходишь к мысли, что на деле никакой особой «методики» и тем более «системы» воспитания родители чаще всего целенаправленно не выстраивают. Они распознают секреты удачи, «разрабатывают» наметившуюся линию… – да, пожалуй! но «вырабатывают» ли «систему»?

Пример – знаменитый опыт «раннего развития» в многодетной семье Никитиных. Кажется, то, что сейчас задним числом подаётся как «система» и «методика», в истоках было просто укладом быта, родившимся из жизненной необходимости. Это сейчас учёные рассуждают о том, что холод вызывает двигательную активность (а она увеличивает приток кислорода и энергетические ресурсы, стимулирует развитие мозга); но ведь изначально были просто жизнь в новом неблагоустроенном доме и детский диатез, который сам собой проходил на холоде (отсюда и трусики как домашняя одежда детей, прохлада в комнате, привычка одеваться «с опозданием» на сезон и разрешение выбегать босиком на мороз). Это сейчас вольно́, вслед за Никитиными, бранить «заорганизованность» (когда детей постоянно занимают, «развивают» или развлекают) и пропагандировать детскую «свободу творчества» и «самостоятельность» – но разве не предопределили их в семье Никитиных простая нехватка времени (отец работал учителем труда, мать – вечерами в библиотеке, не досидев года отпуска по уходу) и элементарная невозможность справиться в одиночку с воспитанием целой «армии» детей? последние просто вынуждены были помогать по хозяйству и заботиться о младших или искать себе интересное занятие… А идея условий, «опережающих» развитие, и НУВЭРСа (Необратимого Угасания Возможностей Эффективного Развития Способностей) родилась из простого наблюдения: годовалому ребёнку подарили кубики с буквами – к двум с половиной он сам выучил буквы, в 2+8 прочитал первое слово…

Не хотелось бы, чтобы кто-то понял сказанное как критический выпад в адрес Лены Алексеевны и Бориса Павловича. Они были небезразличны к развитию детей и, как умели, старались помочь ему. Дети (предоставленные самим себе, но отнюдь не «заброшенные») росли – родители с любовью и вниманием наблюдали за «траекторией» роста (отец – тела и интеллекта, мать – душевных качеств), развивали успех и делали выводы из неудач. Короче, родители в их ситуации сделали максимум того, что умели и могли.

Как и мы – в нашей…

Хорошо это или плохо, но развитие языка наших детей не стало для нас культом. Наши занятия с детьми, да и вся наша жизнь вряд ли являли собой идеал целенаправленного упорного воспитания. Да и не комичен ли воплощённый со всей истовостью подобный идеал? Автор одной из книг для родителей призывает: пока дети малы, два раза в день мыть полы с мылом, вытирать и дезинфицировать с хлором – дезинфицировать и ручки дверные, и тапочки. А посетителям, по мнению этого автора, надо бы предлагать мыть лицо, прежде чем зайдут в детскую… Вряд ли в реальной практике кто-то действительно следует этим советам.

И у детей оказалось достаточно иных интересов, и нас отвлекали безотлагательные и срочно требующие внимания дела: работа, домашнее хозяйство, любительское (но на профессиональном уровне) видео, самообразование – и ни бабушек и дедушек поблизости, ни няни в семье, ни тем более прислуги… Не сказать, чтобы «школа языков» у нас дома работала «на полную мощность», но за языковым уровнем наших детей мы всё же довольно пристально следили и пытались в меру сил и понимания работать над его повышением. Так и проходило языковое развитие малышей – между ненаправленным развитием и целенаправленным воспитанием…

Все эти затянувшиеся рассуждения не попытка оправдать недостаток наших, родительских, целеустремлённости, упорства или знаний (случалось, мы «изобретали велосипед» и лишь потом находили описание наших маленьких открытий в книжках). Хотелось просто подчеркнуть, что многоязычие наших детей отнюдь не элитарное, не выпестованное в тепличных условиях.

Это значит попросту, что наш опыт не просто интересный специалистам казус, он может быть полезен многим папам и мамам.

Ищем помощи; врачи и педагоги

В Алековы 2+7 решено было вести его к отоларингологу. Не объясняются ли его речевые затруднения плохим слухом? Не мешает ли хорошо слышать жидкость в ушах?.. Однако врач, внимательно осмотрев нашего сына, никаких отклонений не обнаружил.

Позднее я вычитала у Стива Биддалфа (Steve Biddulph, «Raising Boys»): мальчики растут так быстро, что слуховые проходы, вытягиваясь, сужаются – и оказываются блокированы. Мальчики часто действительно не слышат, когда к ним обращаются родители!

Дети успешно проходили врачебные проверки. Наш врач к тому, что дети растут в среде трёх языков, отнеслась с пониманием (такое не часто случается, к сожалению). Когда дело доходило до языковых тестов, папе и маме разрешено было переводить (тест ведь выясняет развитость языковой способности, а какой – разве важно?). Только на последнем осмотре (в Германии дети проходят 9 обследований, последнее в возрасте 5 лет) родителям было предложено просто наблюдать.

О том, нужен ли в нашей ситуации логопед, мы впервые задумались уже давно.

В России логопеды исходят из того, что речевой аппарат ребёнка созревает полностью к 5 годам. До этого срока – если обобщить и упростить суть дела – в специальных занятиях с логопедом, как правило, нужды нет. Чаще всего ребёнок к 5 годам МОЖЕТ произносить все звуки, даже и те, что выпадают или искажаются в беглой речи («блуждающие звуки»).

Это как раз наш случай. Например: Алек в разговоре нередко терял «р» (то самое, которое великолепно произносил в 3 месяца) – но чётко и раскатисто выговаривал его в именах знакомых: Тамар-р-ра… То же самое и с немецкими звуками.

Вообще, думалось, услуги логопеда остро необходимы прежде всего детям с врождёнными дефектами речи… Со временем я поняла, что круг задач немецкого логопеда гораздо шире (включает развитие речи, работу над грамматикой).

Монтанари приводит в своём справочнике беседу с франкфуртским логопедом. Та настоятельно советует родителям задуматься о помощи специалиста, если ребёнок в 2,5 года говорит не больше 10–20 слов и не умеет строить двухсловных предложений; если у ребёнка в 4 года проблемы с артикуляцией или с грамматикой и он не может рассказать, что делал в детском садике; если 5-летний ребёнок не все звуки выговаривает правильно.

Со звуками у нас было всё в порядке. Что касается остального… В 2,5 наш сын двусловных предложений строить попросту не желал. В 4 он мог понятно сообщить, что было в садике (если хотел), а вот проблемы с грамматикой только начинались…

Всё же, казалось вполне возможным сэкономить время и силы самостоятельными занятиями дома: в конце концов, я же филолог… К тому времени я уже была морально готова заниматься с детьми не только русским, но и немецким.

Когда детям исполнилось 4+3, по нашей просьбе в детском саду протестировали сына в немецком языке. Пользовались:

1) «Таблицей развития» Куно Беллерса (в версии 2000 года, принадлежащей профессору Е. К. Беллеру и С. Беллер из Свободного университета Берлина);

2) известным тестом sismik, предназначенным для детей мигрантов, посещающих немецкие детские сады.

По итогам выходило, уровень развития иногда был ниже среднего, если сравнивать с детьми-носителями языка, правда, соответствовал уровню детей мигрантов. Николь (воспитательница) успокаивала нас: на практике дело обстоит лучше. Иногда тестовые «провалы» объяснялись простым нежеланием нашего ребёнка говорить на тему, заданную в тестах. (И в самом деле: Алек предпочитает быть ведущим, а не ведомым в разговоре, сам выбирает и тему, и способ высказывания. Когда вообще расположен поговорить…)

Критическим состояние сына не было. Был составлен план вспомогательных мероприятий, мы обменялись идеями и соображениями, как помочь ребёнку. Николь попыталась уделять ему чуть больше внимания (хотя сразу же предупредила, что серьёзные индивидуальные занятия втиснуть в рабочий план группы вряд ли получится). Мы стали брать в садике на неделю – на две специальные развивающие игры (и в нашей библиотеке открыли для себя большой отдел игр).

Через год Николь повторила тесты – с тем же результатом.

Когда Алеку исполнилось 5 лет, мы решили проверить его у разнообразных специалистов социально-педиатрического центра (SPZ).

Две семьи наших знакомых побывали там. Ребёнок из одной семьи получил отсрочку от школы на год: было признано, что мальчик к школьному обучению не готов, должен научиться концентрации, развивать мелкую моторику.

К этому времени мы уже прочитали Биддалфа; он пишет, что мальчиков надо бы отправлять в школу на год позже. В Берлине же школьные сроки для всех детей сместились в обратном направлении: в 2006 году в школу начали брать с 5 лет. (Чтобы побыстрее вырастить будущих налогоплательщиков, пополняющих пенсионную кассу? Стареющая страна, доля пожилых людей растёт слишком быстро. К концу прошлого века их было около 25 %, а к 2050 году, по прогнозам, уже больше половины населения составят старики…)

Первого собеседования в SPZ пришлось дожидаться больше трёх месяцев (а другие родители и по полгода ждут…). Было время подумать, хотим ли мы подождать с отправкой в школу. Задержать обоих на год в детском саду значило бы насильственно остановить Анино развитие. Отдать в школу лишь дочь? Но не подчеркнём ли (и не усугубим ли) мы тем самым отставание сына? мы боялись, что разделение окажется слишком сильным ударом по его самолюбию. К тому же крепкий, рослый Алек (с детства говорящий басом) наверняка чувствовал бы себя «белой вороной», «перестарком» среди детей на год-полтора младше. Мы решились не просить об отсрочке.

А затем… обследования в SPZ показали, что отсрочка не нужна, и мы отменили, одно за другим, специальные занятия с логопедом, эрготерапевтом, физиотерапевтом.

К этому времени Алек прошёл два предшкольных теста, в Ведомстве здоровья и в детском саду. Первый тест – полностью успешно, после второго нам предложили занятия с Sprachheilpädagogin (педагог при школе, следящий за речью детей). Педагог нам понравилась, занятия оказались развивающими речь играми – и Алек начал раз в неделю ходить на часик в расположенную рядом с садиком школу (правда, занятия часто пропадали: то каникулы в школе, то праздники в садике…).

Как усиливать слабый язык? Как стимулировать и развивать многоязычие

Способы усиления слабого языка можно найти в любой книге о многоязычии; собственно, они самоочевидны, любой из родителей, даже не зная о них, их применяет. Вот основные советы.

• Следить за здоровьем ребёнка, физическим и психическим: только на этой основе развитие языка пойдёт успешно.

• Обеспечить общение с носителями «языка меньшинства», особенно с ровесниками. Ребёнок должен убедиться в том, что этот язык – полноценное средство коммуникации! Всего лучше организовать поездку в страну, где большинство населения объясняется на слабом языке ребёнка, устроить постоянное общение с родственниками.

• Не стесняться разговаривать с ребёнком на своём языке в общественных местах. Иначе ребёнок получит представление, что родной язык родителя – непрестижный, говорить на нём стыдно, лучше скрывать, что его знаешь, – и в будущем откажется говорить на таком не имеющем ценности языке.

• Читать книги на слабом языке, разучивать песенки, показывать видеофильмы, мультфильмы.

• Учить читать и писать на слабом языке.

Самый общий совет – стараться, чтобы коммуникация не превращалась для ребёнка в стресс, но была бы удовольствием. И ещё: как можно больше общаться на слабом языке. Максимально расширять круг общения на слабом языке – задача первой необходимости для того возраста, когда ребёнок откроет, что большинство говорит на одном языке, и попытается перейти на этот язык.

Мы, конечно, пробовали всё это – да и не только это. Например, принято считать, что дошкольников трудно убедить в пользе многоязычия – но мы уже с пятилетними детьми пробовали говорить о том, почему знать несколько языков лучше, чем один.

Что из всего перечисленного эффективнее?

Ясно, что разговоры на языке полезнее, чем пассивное его использование (смешно надеяться, что просмотр мультиков сам по себе приведёт к усвоению языка – на практике этого не происходит).

Игры с ровесниками ребёнку интереснее, чем беседы со взрослыми. Вот только где в условиях Берлина найти детей, говорящих друг с другом по-русски? Это могут быть разве дети «русских немцев», но их большие семьи живут далековато, на окраинах, в Марцане, например. В других же районах «русскоговорящий» ребёнок – на вес золота; даже дети из русских семей говорят друг с другом по-немецки!

Когда нашим детям исполнилось 4,5 года, я начала водить их в «русскую группу». И очень скоро обнаружила, что главные ожидания – несбыточны. Как только занятие заканчивалось и дети из группы выходили на улицу, они переходили… на немецкий! То же самое происходило в изостудии: художнице-ведущей дети нашей группы отвечали по-русски, но по дороге домой возвращались к своему немецкому (в разговорах друг с другом)… Ничего не оставалось, как «ускромнить» притязания: довольствоваться тем, что интерес к занятиям дети переносят на язык, на котором занятия ведутся. (Конечно, мы радовались и новым умениям; развивающие занятия удаются русским преподавателям почему-то лучше, чем немецким, – может быть, потому что последние больше ориентируются на пресловутое «удовольствие», тогда как русские стараются дать знания?)

Так и со всеми советами из списка. На практике простые идеи встречаются со сложностями и обрастают оговорками и уточнениями; результат кажется скорее разочаровывающим.

Из чего, конечно же, не следует, что лучше пустить дело на самотёк. «Сам собой» язык не развивается (особенно полнота лексикона и правильность речи, которые требуют постоянной работы).

* * *

Найти эффективные стратегии родительского поведения трудно; над ними приходится думать, пробовать и оценивать результаты; иногда тут возможны неожиданные ответы на простые вопросы.

Почему, например, к 5 годам у детей английский оказался слабее русского? Почему «дал слабину», оказался так податлив английский синтаксис? Вот мнение нашего папы: дети мало слышат язык; отец (поневоле) слишком мало времени проводит с детьми.

Это так – и не так. Думаю, что исследователи многоязычного развития с этим не на 100 % согласятся. Зузанне Дёпке конкретными примерами убеждает в том, что работающий папа (который играет с ребёнком пару часов перед сном) может повлиять на язык гораздо сильнее, чем свободная, весь день находящаяся дома мама. Объяснение: дело даже не в том, что мамы заняты хозяйством; главное, они говорят в особом стиле. Их речь не ориентирована на интересы ребёнка. Мамы, занятые делами, мало играют с малышами, не обращают внимания на их вопросы, вообще мало слушают детей – скорее «воспитывают», требуют, нередко прерывают… Их контролирующая, поучающая речь ребятам мало интересна. Отцы же то короткое – час-два перед сном – время, что проводят с детьми, стараются использовать для полноценного отдыха и настоящего общения. Детям хочется говорить на языке пап – а ведь в этом и заключается секрет успеха языкового воспитания!

Многое тут точно подмечено. Мамам действительно больше хочется видеть ребёнка социально приемлемым. Их, изводящих драгоценное личное время на поддержание порядка в доме, раздражает сизифов труд по одолению вновь и вновь возвращающегося хаоса. Потому они и настроены в первую очередь учить чадо правильному поведению. Если, конечно, вовремя не понаблюдают за собой и не попытаются изменить стиль общения с потомством…

Возможны и другие истолкования силы и слабости «папиного» языка. Во всяком случае, дело не просто в количестве совместно проводимого времени.

Вот мой комментарий к нашей ситуации: довольно долго отец мало (меньше, чем мать) поправлял речь детей – при том, что слышал ошибки и досадовал на их обилие. Любой взрослый вспомнит, как неуютно бывает в чужом языке, когда не уверен в правильности речи, а её не исправляют и не подтверждают… и так ли уж различается в этой ситуации самочувствие взрослых и детей?..

* * *

Именно потому, что не всё так просто с простыми советами, кажется важным поговорить о некоторых отдельно, в особых главках.

Здесь же ещё пара важных замечаний.

Прежде всего, о пользе «Словаря в картинках». Он достоин того, чтобы его всячески пропагандировать.

Немецкие Bilderwörterbücher – изначально переводные, у истоков лежит английское издание, «First Thousand Words» Хэзер Эмери и Стивена Картрайта (Heather Amery и Stephen Cartwright). Переводы легко отличить от позднейших подражаний. Английский оригинал и переводы выглядят так: на каждом развороте в центре – сценка со множеством происшествий (дети шалят и бедокурят, устраивают маленькие катастрофы); по краям – изображения отдельных предметов с подписями. Словарный запас разнесён по темам.

С помощью этой книжки мы находили и пытались штопать дырки во всех наших языках. Чаще всего предлагали детям: «Найди то, что я скажу» (как это делают немецкие педагоги: «Ich sehe etwas, was du nicht siehst!», то есть «Я вижу то, чего ты не видишь!»): малыш должен быстро отыскать заданное. Играть, конечно, можно и по-другому: например, можно «покупать» в магазине продукты, сервировать стол, подбирать одежду для далёкого путешествия (и заодно выяснить, какая ребёнку нравится), можно искать зверей, которые в этом путешествии встретятся… Так мы пополняем словарный запас, тренируем память, изучаем вкусы… Да мало ли что ещё можно с этой чудесной книгой делать!..

«Усиливать слабый язык» – так мы ставили вопрос лет до четырёх Ани и Алека. Пока не обнаружили… что и немецкий требует внимания, что и тут без нас не обойтись! (Теперь-то я вижу, что «сильного» языка у наших детей на самом деле нет: у каждого есть как сила, так и «слабина»…) После этого лозунг, или стратегия, практически сменились. Наш (недостижимый) идеал с тех пор – не усиленные родные языки, но сбалансированное многоязычие. А программа-минимум – стимулирование многоязычия (а не только «слабого языка»).

Судьба наших детей – говорить на трёх языках. Было бы жаль, если бы один из них они потеряли, – хотелось бы, чтобы продвинулись во всех языках по возможности дальше.

Поправлять или нет?

Прежде всего: речь не о неправильностях произношения из-за незрелости речевого аппарата (тем более из-за врождённых дефектов – случай, когда без помощи логопеда не обойтись). Любой родитель быстро открывает: поправки бессмысленны, пока звук не установился, а позже они приносят много меньше пользы, чем короткие целенаправленные упражнения (те же чисто– и скороговорки).

Речь пойдёт о другом.

Любого родителя интересует, как относиться к ошибкам детей.

* * *

Если присмотреться к тому, что оказалось трудным в русском языке для наших детей, заметно: проблематичными оказались те самые особые моменты, что выделяются учёными в языке зарубежья. По мнению некоторых авторов, с этими проблемами когда-нибудь столкнутся и «российские» русские…

Принято считать, что уехавшие говорят на русском, «законсервированном» со времени отъезда. А лингвисты предупреждают: тенденции языка зарубежья, может быть, опережают тенденции языка метрополии!

Дело вот в чём: ошибки, которые делают живущие за границей выходцы из России, указывают на неустойчивые участки языковой системы – идиоматичные (вне общих правил), универсально слабые, сложные, развивающиеся (см. об этом главу «Язык эмиграции как свидетельство о неустойчивых участках языка метрополии» в коллективном труде «Язык русского зарубежья», изданном в 2001 году в Москве и Вене: Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband 53).

Мысль, что ошибки здешних русских когда-нибудь победят и в России, не утешает – скорее, печалит. Ведь теперешние литературные нормы следуют языковому узусу! Современные словари чаще всего не противостоят тенденциям устной речи, но кодифицируют их. Таков, например, демократический «Словарь трудностей произношения и ударения в современном русском языке». Здесь уже не просто выражается мнение о смене нормы (как в старой книжке К. С. Горбачевича «Трудности словоупотребления и варианты норм русского литературного языка») – массовые ошибки «в официальном порядке» получают статус равноправной нормы!

Это значит, пройдёт время, и ошибки наших детей никто не будет считать ошибками. Все будут говорить не только «несколько грамм» (форму оправдал К. Чуковский), но и «об этих художников»…

В языке «первой эмиграции» теперешнее «опрощение», кажется, всё же не было неизбежностью. Тогда язык был, пожалуй, всё же более стабилен, чем сейчас. Более «консервативен», более верен нормам. Потому эмигранты первой волны, жалуясь, что язык пореволюционной России им непонятен, и констатировали с осуждением: в России победил («плебейский») «новояз».

Мы же теперь – как уехавшие, так и оставшиеся – языковую катастрофу часто даже и не замечаем…

Но вернёмся к детям современного русского зарубежья.

Родителям приходится выбирать: принять искажения языка как факт, смириться с ними – или попытаться бороться. Наша семья выбрала второе.

* * *

Вопрос «Поправлять или нет?» актуален, конечно, не только для русских воспитателей. Проблема здесь обнаруживается вполне «интернациональная».

Как относиться к ошибкам детей?.. А для пап и мам мультилингвов важен, к тому же, и такой поворот: что делать, когда ребёнок смешивает языки: когда переносит произношение, слова, значения или конструкции из одного языка в другой?

В английских и немецких справочниках для родителей часто встречается совет «толерантно» относиться к речевым просчётам детей. Указывают, что для ребёнка неестественна фокусировка на «форме», то есть на чистоте речи: для него язык не самоцель, а средство общения. Говорят: если постоянно критиковать речь ребёнка, у него разовьётся неуверенность в себе, он постарается поменьше обращаться к родителям… Напоминают, что «ошибки роста» неизбежны (как неизбежны падения, синяки и царапины, когда ребёнок учится бегать или, скажем, ездить на велосипеде). Предлагают посмотреть на ситуацию с новой стороны – увидеть ошибки как «хорошие»: как игру с языком, пробу – маленький исследовательский эксперимент, опыт самостоятельного языкового творчества и т. п. Замечают, что ошибок не делают дети молчаливые, неконтактные. (Приходилось встречать заявления и более резкие: без ошибок говорят разве лишь дети с проблемами в умственном развитии…)

Любой родитель признает справедливость этих замечаний – и останется наедине с сомнениями. Ребёнок ожидает отклика по существу – так, но разве нельзя сначала обсудить насущное, а потом заняться языком? то есть не отменить, но отложить исправления, может быть, даже выделить для них специальное время? Ошибки лучше молчания – да! (помнится, ленинградский словесник Ильин своим подопечным плакат изготовил: «Скажи, пусть будет больно мне, но только не молчи»), но не ведут ли и ошибки всё в тот же тупик молчания? Свою реакцию («больно мне») взрослый, скорее всего, скрыть не сможет – а у ребёнка вырастет всё та же неуверенность в себе… Ошибки необходимы и полезны – но разве это резон обходиться с ними как с достижениями, и только? Разве нельзя похвалить «своё» слово «стопает» – а потом назвать то, каким пользуются все, какое точно будет понятно каждому? Наконец, что мешает поправлять не прямо, но завуалированно, хотя бы переспросить, использовав правильную форму?..

При всём желании невозможно отнестись к иным ошибкам как к перлам. Если неверная форма (вроде сказаю) повторяется месяцами, если она меняет смысл сказанного (I want keks to eat), если нормальная реакция рядового носителя языка – досада, то разве не заслуживает такая ошибка иного отношения – самого пристального внимания и работы над ней?

У родителя-иностранца в Германии такие сомнения особенно сильны. Даже и «толерантная» Монтанари вынуждена признать, что в моноязычной (по типу) Германии население ожидает от иностранцев и их детей не просто знания языка, но хорошего, чистого и правильного немецкого (при том, что «чистому» немецкому разрешается включать интернациональные слова вроде пиццы и заимствования вроде Internet surfen…). Рассуждения об ошибках Монтанари заканчивает рекомендацией объяснять ребёнку правила, если ошибка держится слишком долго…

А начитанные родители и другие аргументы приведут.

Такой, например. Известно, что пионер многоязычного воспитания Жюль Ронжа у сына не только «свой» язык чистил и правил, но и в процесс освоения материнского (в буквальном смысле) языка вмешивался.

Мать маленького Луи была не слишком последовательна, Ронже-отцу приходилось выбирать между принципом «невмешательства» и заботой о правильности детской речи. Дилемму Ронжа разрешал просто: поправки адресовал – через голову сына – матери («Ему не разрешается говорить für mir!»).

Между прочим, Ронжа-отец выкорчёвывал безжалостно даже интернациональные слова-заимствования, даже какие-нибудь невинные шампиньоны в немецком искоренял…

Жюль Ронжа был пуристом и педантом – но ведь и вырос в итоге мальчик Луи настоящим билингвом, с полно– и равноценными немецким и французским! А вот Вернер Леопольд или, скажем, Дональд Порше к языку детей строги не были – и не здесь ли надо искать объяснение тому факту, что у их детей один из языков оказался второплановым, малоиспользуемым и небезошибочным?..

Большинство родителей наверняка не перенапрягают ребёнка непосильными речевыми упражнениями. С другой стороны, вряд ли найдутся папы и мамы, настолько умилённые детскими неправильностями, что вовсе не помогают чаду продвинуться в языке на ступеньку выше.

В той или иной мере исправляют речь детей все. Самое трудное – решить, что́ в том или ином возрасте по силам, к каким новым шагам в языке ребёнок готов. А информации нет…

Тут просится параллель. Фирмы-изготовители детского питания просвещают родителей, выпускают многочисленные проспекты и плакаты с таблицами: когда начинать давать младенцу сок, когда подкармливать твёрдой пищей… Думаю, нашлось бы немало желающих иметь под рукой подобную схему созревания языка (хотя бы у ребёнка «обычного», одноязычного), если не с хронологией, то хотя бы просто с очерёдностью этапов.

Чтобы озабоченные родители знали: это обычное явление, когда ребёнок, скажем, заменяет g и k на d и t или меняет местами согласные (немец – мениц, ср. из истории русского языка: немецкое Teller усвоилось как тарелка)… Чтобы мамы не паниковали из-за пустяков.

Чтобы имели представление о законах развития языка – и помогали этому развитию со знанием дела!

Пока же родители действуют вслепую, пробуя и ошибаясь. Нащупывают интуитивно меру терпимости и приемлемые меры воздействия…

* * *

Приходится особо остановиться на одном вопросе. О принципе «Wie bitte?» (как-как?). Так немецкие учёные обозначают тактику непонимания.

У нас в начале был… совет доброго знакомого «не понимать» иноязычную речь – чтобы не потерять свой язык. (Сейчас странно думать, что с таким скромным багажом знаний мы приступали к этой неприступной вершине – «сбалансированное многоязычие».)

В общем и целом, принцип «непонимания» свою службу сослужил (и сейчас ещё служит).

Верят ли дети тому, что мама – которая общается по-немецки в магазине, с друзьями, по телефону – вдруг «забывает» язык, когда слышит его из уст детей? Наша дочь иногда высказывала подозрение, что я на самом деле всё прекрасно понимаю, и тогда я пыталась сделать «непонимание» убедительным: ссылалась на усталость, головную боль, на то, что только что читала по-русски, поэтому трудно переключиться и т. п. Но, по большому счёту, в этом не было нужды: веря или нет, дети наш принцип приняли, привыкли к нему.

Другое дело, что я со временем настроилась на отказ от механического его применения.

Иногда «не понимать» было бы просто жестоко. Как-то раз мы не смогли понять, чего хочет наш сын (не притворялись, на самом деле не понимали слово), он же никак не мог объяснить и злился – и, наконец, совершенно вышел из себя, отчаянно рыдал, забился под стол, отказывался выйти; и успокоить его казалось невозможным… Эпизод показал, какой травмой может обернуться обрыв контакта – и раз и навсегда обозначил для нас границы «непонимания».

К тому же я не принадлежу к людям педантичным, методически применяющим раз найденный ход. В дневниках последовательных приверженцев принципа мне кажется скучным и смешным неизобретательное «Wie bitte?» в ответ на любое слово и высказывание на чужом родителю языке. Гораздо интереснее проявить гибкость, варьировать реакции и придумывать новые способы вернуть разговор в русло своего языка.

Их немало. Зузанна Дёпке имела возможность экспериментально выяснить статистику эффективности нескольких вариантов. Она выстроила родительские стратегии по силе воздействия, то есть по степени влияния на развитие языка, и обозначила связанные с ними недостатки и риски. Представим ситуацию: ребёнок попросил грушу на чужом для мамы или папы языке. Какова будет реакция? Это могут быть:

• включённый перевод, incorporated translations (что-нибудь вроде: «Пожалуйста, вот твоя груша»);

• перевод («Скажи: “Дай грушу”»).

Эти два приёма плохи тем, что ребёнок остаётся пассивным слушателем. Другие варианты:

• перевод-вопрос, translation plus question: мама (папа) переспрашивает ребёнка на своём языке («Ты хочешь грушу, да?»);

• провоцирующий вопрос, challenging question: родители намеренно «понимают неправильно» («Ты, наверное, хочешь яблоко?»).

В двух последних случаях ребёнку приходится отвечать; однако он может отделаться простым ответом «да» или «нет». Наконец, возможны и такие родительские реакции:

• «непонимание»;

• требование перевода.

Хочешь не хочешь – приходится отвечать… Сильное средство! Но оно может убить желание говорить на «языке меньшинства»…

Этот список наша семья могла бы дополнить.

Например, добавить «приём», который можно условно назвать «провоцирующее непонимание» или «провоцирующий перевод-игра».

Можно ведь «распознать» слова чужого языка как родные (dicker Kuß – дикий укус? warten – вата?). «Угадывая», что говорит ребёнок, выдвигать версии одну абсурднее другой, выдумать фантастическую историю, пугаться и недоумевать, развеселить – так можно избавиться от самых устойчивых ошибок и заимствований.

Пример: ребёнок хочет джем, но упорно, день за днём, называет его по-немецки – а что если в ответ на просьбу о Marmelade предложить «папалада»?.. («Стройматериал» и образец таких игр находим в речи языкотворцев «от двух до пяти».)

Или вот пример с исправлением типичной речевой ошибки русско-немецких детей. Они нередко переносят в русский немецкое управление с предлогом: «ехать с автобусом», «есть с ложкой» (по образцу: «mit dem Bus fahren», «essen mit dem Löffel»). Услышав такое от наших, я посмеивалась: неужели хочется съесть не только суп, но и ложку тоже? или: «Кто, кто будет есть кашу? Ты и ложка?..»

Понятно, что мы, устающие под конец дня, озабоченные «взрослыми» проблемами, не всегда были в состоянии импровизировать и творить. Суть дела, однако, в том, что уже после одного-двух успешных представлений в «театре квазипонимания» наши дети начали легче относиться и к «простым» «стратегиям» родительской борьбы за многоязычие.

Кажется, малыши в конце концов начали воспринимать требование говорить на наших языках как некую особенность мамы или папы, с которой можно только смириться, как с неизбежностью. (Последний полёт в Америку, сразу же за ним пятидневный немецкий летний лагерь привели к тому, что Ане было решительно нелегко перестроиться на разговор по-русски; но мама настаивала на этом! Аня, почти плача, бросилась меня обнимать… и наконец заговорила!)

…Дети начали воспринимать наши языки как часть нас. А «непонимание» – как наши «правила игры».

* * *

Напомню, что довольно долго мы не обращали внимания на процессы в немецком – всё по тому же правилу, по которому каждый родитель отвечает за «свой» язык». Только когда детям исполнилось 4 года, стало ясно, что приходится и эту линию языкового развития взять в свои руки.

Правда, долгое время я занималась лишь заполнением лакун в словарном запасе. Но потом начала всё же исправлять ошибки детей. И как не поправлять – если ребёнок, сообщая друзьям в саду, что его забирают домой, использует вместо пассивной конструкции активную («Ich habe auch abgeholt!»), а немецкие папы и мамы обмениваются понимающими улыбками… Когда детям исполнилось 5,5 лет, впервые отважилась на грамматические игры-упражнения; однако вплотную мы приступили к «занятиям» только после 5+8…

Мы рано заметили, насколько по-разному относятся к собственным речевым неправильностям и к работе над речью наши дети.

Аня жизнерадостно говорила своё «хапаляпа» (а то и вовсе «мламламла») – и продолжала использовать «слово», не смущаясь тем, что его не понимают! Впрочем, и поправок она никогда не боялась.

Алек же с младых ногтей показал себя «перфекционистом». Он предпочитал говорить только правильно – а поскольку это не удавалось, решал, что уж лучше не говорить совсем. Если же делал ошибки и взрослые поправляли его, исправления игнорировал. Гордость не позволяла показаться неумехой… При этом сын запросто мог сам, как бы опережая «критику», признаться в своём неумении. Он делал это почти с вызовом, ставя взрослых в тупик.

В случае Алека простые поправки по ходу разговора совсем не давали результата. Мы перешли к целенаправленным упражнениям, они явно были эффективнее. Однако «упражнения» эти должны были быть особыми.

К 5 годам Алека иногда можно было убедить немного потренироваться в языке. Успех льстил его самолюбию; но затяжных и сложных тренировок Алек не выносил. «Ломать» сильный характер мне казалось невозможным; пришлось дополнительно продумывать стратегию и тактику ответа на ошибки.

Со временем в нашем быту всё прочнее утверждалась игра. Игра с Загадочным, Смешным и Нелепым…

Вот «3 кита» нашего опыта «языковой коррекции»:

– язык, в котором интересно, не так-то просто покинуть;

– игра «наставляет» эффективнее принципиальных требований;

– загадочное, смешное и абсурдное – лучшая гарантия внимания и запоминания.

А главная «точка опоры» – убеждение: в идеале надо бы не «насаждать» правила и нормы, но втягивать в стихию языка.

Поездки на родину папы и мамы

Вернер Леопольд (как он сообщает в докладе, подготовленном для немецких учёных и студентов в 1955 году) привозил старшую дочь в Германию надолго – на срок от трёх месяцев до полугода. Явление, которое учёный при этом наблюдал, можно назвать механизмом взаимного вытеснения языков: в Германии дочь Леопольда начинала всё увереннее говорить по-немецки, к концу пребывания полностью переходила на немецкий – по возвращении английский постепенно восстанавливался, немецкий же отступал (при этом выученное последним исчезало в первую очередь). Период равновесия языков оказывался очень коротким.

Тэшнер с дочерьми проводила в Германии от одного месяца до пяти. С тем же результатом.

К моменту выхода в свет книги Сильвии Жонки родители планировали частые французские поездки, специально с целью усиления языка. Помимо каникул у бабушки с дедушкой, дети должны были отдыхать во французских летних детских лагерях. Но и до того дети Сильвии Жонки каждый год по нескольку раз ездили на каникулы во Францию и раз в год оставались на месяц у французских бабушки и дедушки одни, без родителей. Судя по книге, это заметно освежало их французский (хотя доминирующим языком оставался всё же немецкий).

Пределом наших возможностей оказались полёты к родственникам на 2–3 недели, раз в год (иногда реже). Не язык был конечной целью наших посещений России и Америки – объединение семьи. Мы не ожидали заметных изменений в языке от этих вылазок: слишком коротки. К тому же, наши близнецы в основном общались с родителями родителей. С другими же детьми проводили не слишком много времени: двоюродные братья и сёстры большую часть нашего отпуска были, как правило, в отъезде. Если же оказывались дома, часто предпочитали компанию своих друзей. Что не удивительно: «немецкие» кузен и кузина младше и американских Оливии и Айзеи, и русской Ксюши…

Языковых «переворотов» полёты не приносили. Во время визитов никаких чудесных скачков в языковом развитии не происходило. Речевые сдвиги оказывались скорее полезным довеском к приятному и были, в общем, малоощутимы. По приезде же в Германию немецкий довольно скоро опять усиливался (ему возвращалась роль основного языка общения наших близнецов), – даже если дети после возвращения какое-то время оставались дома, то есть не ходили в детский сад. Как-то раз я записала: «Неужели стены напоминают, что здесь язык другой?»

В первый раз дети побывали в России, когда им исполнилось 1+8, в Америке – в 1+10.

Что это за период в развитии одноязычных детей? «Второе полугодие [второго года – Е. М.] – период развития активной речи и появления грамматических форм, предложений, формирование обобщений» (Борисенко М. Г., Лукина Н. А. Чтобы чисто говорить, надо… С. 11.). Если под активной речью и появлением грамматических форм понимать правильные предложения, то наши дети к этому времени отставали, и знакомство с родиной папы или мамы не слишком далеко продвинуло их в нужном направлении.

В речи Алека перемены были чуть заметнее – может быть, потому, что она развивалась в замедленном темпе. После первого полёта в Америку «неговорящий» Алек сказал свою первую фразу: All gone! В другой раз – выучил несколько новых слов (потрясший малыша airplan, он же – малёт…), начал наконец повторять слова по собственному желанию (а не только по нашей просьбе). В России Алек тоже охотно повторял и сам говорил слова. Причем даже многосложные: дудулька (семейное слово для пустышки), тананой (телефон), менанада (мармелад), вот ещё: частое выражение капаця много (хочу долго купаться). И это при том, что Алек всё ещё стеснялся того, как говорит! Я записывала:

«Сахахак» (опускает голову, стесняясь плохого произношения, конец трудно расслышать) = сухарик. (2+8)

Последний перед шестилетием детей американский полёт как будто оказался действеннее: серьёзнее повлиял на речь обоих детей. Нам показалось даже, что меняется языковая «диспозиция». Дети начали заменять общий немецкий – английским. Алек даже наедине сам с собой говорил только по-английски! Правда, это скоро прошло. Визит, во всяком случае, заметно улучшил английский детей: ушли многие кальки, даже самые «закоренелые».

Но насколько этот факт связан с поездкой? и с тем обстоятельством, что дети впервые вынуждены были говорить на английском – и только? (Получилось так, что они отправились в Америку без меня.) Иногда думается: не в том ли дело, что языку детей просто «пришла пора» вступить в завершающую фазу?

Поездки вызывали неожиданные эффекты.

В Анины 2+9 вдруг выяснилось, что она умеет считать по-английски до 8. В этом не было бы ничего удивительного, если б приятный факт не открылся сразу после полёта… в Россию! Странный результат действия языковой среды объясняется тем, что Аню учила считать моя пятилетняя (тогда) племянница Ксюша: она в то время только что начала изучать английский. Такие парадоксы наводят на мысль, что для ребёнка-мультилингва даже на ранней стадии существенным оказывается вовсе не объём языкового инпута и не количество говорящих на языке, но «авторитетность» носителей языка (а авторитетнее любых взрослых для детей – ровесники).

Так, может, как средство уравновешивания языков дальние поездки сами по себе не так уж и важны? Может, их с успехом заменит общение с однолетками на слабом языке? Впрочем, проверить эту «гипотезу» непросто: где же в Берлине найти детей, которым болтать друг с другом по-русски или по-английски проще, чем по-немецки…

Некоторые результаты поездок вызывали у нас скорее досаду.

Один из полётов в Россию (3+9) превратил довольно чистый (к тому времени) совместный немецкий детей – в смешанный (Собака krank. Ich gehe лекарства купить. […] He will пить und essen. Я приду mit der cat. Открой мне дверь. Ich bin nicht der Doktor! Там надо Teddy-Bär стоять!).

Через год (4+7) произошло нечто подобное: американское пребывание повлекло за собой волну «англицизмов» в немецком: Du hast es gedroppt, gejumpt (Алек). Русский (язык общения с мамой) тоже, казалось, терял монолитность: На plant’е сидут eggs и bugs (Алек). Впрочем, и английский кое в чём пострадал: Алек начал «русифицировать» английские слова, вводя их в систему русского склонения и словообразования, он говорил: Гейлик, грэндму!

Тогда мы обращали внимание прежде всего на «порчу» в языках – но, пожалуй, такая интерпретация результатов была неправильной. Под определённым углом зрения они были… позитивными! Напрашивается такая догадка: перемещение в другую страну меняет сложившуюся (и застывшую) языковую констелляцию. Встреча языков в новых обстоятельствах приводит к нарушению баланса; языки открываются друг другу и активно взаимодействуют.

Как в калейдоскопе: потрясти – разрушается мозаичный образ, кусочки стекла приходят в движение и складываются в новую картинку.

Или так (по Пригожину): новые условия превращают закрытую языковую систему в открытую, саморазвивающуюся. Нестабильность – хаос – открывает простор творчеству во всех трёх языках. Даёт новый стимул развитию языков!

Иное дело, когда ребёнок получает возможность сконцентрироваться на одном из его языков; результат – прогресс в развитии этого (и только) языка.

Правда, тут возможен и иной ход событий. В случае Алека, кажется, сосредоточение на одном языке сказывалась в лучшую сторону и на других двух!

Впервые об этом подумалось в Алековы 4+4, после моей пятидневной поездки в Россию (по делам, без детей). Вернувшись, я обнаружила, что Аня, продвинувшись в английском, забыла много русских слов. А вот Алек… стал как будто увереннее в русском! Пополнил активный словарный запас, начал использовать более длинные предложения.

Те же результаты принесла и последняя поездка в Америку (та самая, без меня). Ане было явно трудно опять настраиваться на русскую речь. Алек же по возвращении удивил тем, что говорил по-русски необычайно много, длинными связными предложениями, совершенно правильными («Я не потерялся, потому что держал папу крепко, не отпуская»). Старые ошибки, правда, никуда не делись, зато выросло сознательное отношение к языку, его системе (назвав санки санка – чего раньше никогда не случалось, – Алек пояснил: «Она же одна!»).

И не тут ли надо искать объяснение странному действию первой американской поездки на… Алеков русский? У малыша начали получаться многосложные русские слова (пожалуйста), он начал правильно выговаривать многие звуки, которые до сих пор не давались: вода (раньше Алек говорил бада). Опять-таки: усиленная поддержка одного языка хорошо сказалась и на другом…

Большего, наверное, нельзя ожидать от таких кратковременных поездок, как наши…

Итак, недолгие поездки, чаще всего, влияют на язык малышей таким образом:

• исподволь расширяется словарный запас;

• при встрече языков временное нарушение баланса оказывается спусковым крючком лавинообразного языкового творчества во всех языках.

Если во время поездки вся семья последовательно говорит на одном языке, результаты, видимо, могут быть разными. В одних случаях происходит усиление этого языка – и только (как у Ани). В других случаях прогресс в одном языке (которому прочие не мешают) предопределяет продвижение во всех (так – у Алека).

Что и как читать маленьким мультилингвам?

Вопросительный знак в конце заглавия не случаен: всё это, конечно, не «указания» и не «рекомендации». Всего лишь размышления. Кое с чем наверняка не все согласятся. Одни заявления связаны с личными читательскими привычками и пристрастиями, другие основаны на опыте, который кому-то покажется слишком индивидуальным, третьи будут восприняты как преувеличения…

Но стоит ли говорить о том, что не бесспорно? Кажется, стоит. Иногда разница мнений приносит больше пользы, чем согласие сторон: помогает перейти от молчания к обсуждению. Пожалуй, есть резон отважиться на живой разговор или даже на спор: кому-то это поможет сдвинуться с места, кому-то и вовсе выбраться из колеи…

Сбалансированное многоязычие – не последняя веха в развитии детей, говорящих на многих языках. На горизонте маячат и другие вешки; недостижимый идеал многоязычия открывает далёкие горизонты! Например: настоящий мультилингв не только знает несколько языков – он принадлежит нескольким культурам. Можно и так сказать: если родители хотят, чтобы их языки были для ребёнка по-настоящему родными (а не иностранными), предстоит позаботиться о культурной перспективе языкового воспитания.

В родном (а не иностранном) языке слова имеют не только «словарное» значение – они нагружены множеством ассоциаций, связаны с определённым кругом эмоций, с особенным бытовым опытом носителя языка. Простой пример: в Англии и Америке «открыть окно» означает нечто иное, нежели в Европе: окно открывают не толкнув створку, но подняв раму. Ещё пример: представим себе ребёнка, осваивающего русский не в России. Чтобы его представление, скажем, о крокодиле было таким же, как у российских детей, ребёнку надо бы посмотреть мультфильмы о крокодиле Гене и прочитать у Чуковского о Тотоше с Кокошей и их отце…

Меня когда-то поразила полочка книг в нашем (немецком) детском саду: там стояли только изложения диснеевских сюжетов! Интернациональные, то есть никакие: с культурно стёртыми, попросту безликими языком и стилем. Открытие когда-то подвигло меня составить список немецких детских книжек… и начать читать их детям.

Делать это я вовсе не собиралась, но вот пришлось… Читала, предупредив, что немецкий язык мне не родной. Кстати, в специальной литературе чтение книг на чужом языке не под запретом; советуют разве выбрать для такого занятия особый угол, определённое время и т. д., чтобы подчеркнуть необычность, исключительность того, что папа или мама переходят на чужой язык.

Маленький мультилингв меньше всего нуждается в интернациональных книжках – вот первый из обещанных дискуссионных тезисов.

Есть ли ещё что-то особенное в чтении многоязычным детям? Да, конечно. Мне кажется важным, чтобы книги, которые мы предлагаем детям, были настоящей дорогой в язык, приманкой к языку. Потому – да здравствуют игры со словом, особенно продолженные абсурдной ситуацией, невероятным приключением в сюжете! Речь не о том, что только такие стихи и рассказы стоит читать; но им надо бы уделять особое внимание.

Если верно, что у мультилингвов лучше развивается абстрактное, логическое мышление, надо бы уравновешивать эти процессы книгами, которые обращены ко всем органам чувств. Такие книжки сейчас есть во множестве.

Это прежде всего Bilderbücher для самых маленьких, «картинки-книжки», где изобажений больше, чем текста. Немцы так уважают труд иллюстратора таких книг, что считают его, а не писателя, автором № 1. Так Сутеев стал у немцев «автором» «Мойдодыра» и «Телефона» – однажды в магазине встретилось переводное издание с такой обложкой: «В. Сутеев. Крокодил. Телефон». Если не знать подоплёки, культурный шок гарантирован…

Это также книги с клапанами или наклейками, с возможностью что-то двигать, с очками, с пищиками… Книги-игры, например, «Свинодил» Михаила Яснова, книжка разрезная, чтобы облегчить создание фантастических зверей и слов (всем хороша, вот только нет упоминания о предшественнике: Wilfried Blecher, «Das Schwokodil»…). Книги, перестающие быть только книгами: «Das kleine Ich-bin-ich» Миры Лобе, с выкройкой неведомого существа.

Мультилингвам важно побольше говорить. Потому им особенно подходят интерактивные книги, позволяющие самостоятельно открывать нечто неизвестное (Эд Ян, Ed Young, «7 слепых мышей», или книги-справочники с вопросами и заданиями из английской серии «Я живу»).

В нашей семье мы начали и об обычных книжках больше разговаривать: перед чтением спрашивать, о чём может быть история, после чтения – инсценировать её[8]. Можно и продолжать-переиначивать (как Джанни Родари в его «Грамматике фантазии» предлагает).

Возможно, сто́ит целенаправленно знакомить детей с книгами, изображающими персонажей, которые не приняты ни в какой «свой круг» и сами осознают себя не такими, как все, ищут своё место и учатся чувству собственного достоинства (кроме уже упомянутой книжки Миры Лобе, такие: Dr. Seuss, «Horton Hears a Who!», Leo Lionni, «Mister McMaus» – на немецкий рассказ перевёл «сам» Эрнст Йандль…). Даже если отношения ребёнка-мультилингва с окружением лишены драматизма, книги о «не таких, как все» небесполезны: поддерживают на пути к себе, помогают стать личностью.

А если по странам…

* * *

На английском созданы всемирно признанные детские книжки. В англоязычной детской литературе всё наилучшим образом отвечает потребностям малышей, от яркого языка до головокружительной фантазии, которая захватывает – и переносит в особый мир.

Если один из языков ребёнка английский, маленькому мультилингву становятся доступны книги, по каким-то причинам мало известные большинству его одноязычных ровесников (но давно ставшие классикой в англоязычных странах). Такими, пожалуй, всё ещё остаются для русских детей книги «Доктора Суса». В России его имя чаще всего транскрибируется «Сьюсс» или «Сьюз»[9]; американцы называют его «Зус» или «Сус»; Сус – энциклопедически правильное произношение. Вообще-то он изначально Зойс: Theodor Seuss Geisel – немец по корням, внук немецких иммигрантов как по отцовской, так и по материнской линии; «Сус» рифмуется с Mather Goose, названием популярного сборника произведений для детей, – не потому ли и закрепился американский выговор фамилии? (Если б писатель изменил в ней одну лишь букву, стал бы «д-ром Зевсом»: «Dr. Zeuss / Zeus»; но он, видимо, не хотел превращать неочевидную ассоциацию в претенциозную; а может, просто ориентировался на американского читателя, который, как известно, в массе своей «иностранным» не интересуется…)

Доктор Сус, автор и художник в одном лице, создал, кажется, идеальные детские книжки: здесь есть и забавные «неведомы зверушки», и фантастические «невиданные дорожки», на которых происходят небывалые события и разворачиваются непредсказуемые приключения, и словарь. интонации и рифмы одновременно богаты и уникальны, порой доходит и до феерически виртуозной звуковой эквилибристики («Fox in Socks»). «Познавательное» и «поучительное» ненавязчиво и не помыкает фантазией (например, в параболах «The Sneetches», «Horton Hatches the Egg», «Gertrude McFuzz», «Yertle the Turtle», «The Lorax»). Свой, неповторимый мир; жаль только, в итоге книги кажутся почти непереводимыми…

* * *

Алек и Аня, в общем, повторили читательский путь обычного русского ребёнка. Русские книги они прочитали раньше английских. Мы начали с обычных книжек бэби-возраста, которые так легко театрализовать: с «Курочки Рябы», «Колобка», «Репки» (репку изображал огромный мяч, на котором можно запросто усесться – и прыгать; мы тянули за ручки, но «репка» прочно сидела «в земле» – под диваном…).

Русские мамы мультилингвов обычно боятся сказок: через слово попадаются непонятные «бояре», «терем»… Однако у классиков детской литературы прошлого века устаревших реалий не меньше (в «Мойдодыре», например)! (Странным образом совершенно понятен Пушкин.)

Опыт многих мам показывает: непонятные слова чтению не мешают! Сказка – это ведь далеко не только «добрым молодцам урок» и даже не только «сны народа», «полёт над действительным» и т. п. (как это русские философы представляли). Сказка – это ведь и сказовая интонация, знакомящая с мелодикой языка!

Немцы сейчас увлечены «интеркультурными» зрелищами (пример: в немецком детском саду индианка в сари рассказывает сказки на родном языке): считается важным погружение в саму атмосферу чужой культуры. К «мероприятиям» такого рода легко отнестись скептически, однако нельзя не признать: благодарных слушателей они находят и тропинку в чужую культуру пролагают. (После одного из поэтических вечеров в берлинском «Русском Доме» нечаянно подслушала разговор пожилой пары. Супруги, как оказалось, совсем не знали русского, но пришли на вечер – и теперь восхищались звучанием русской речи. В лифте восторги сменились раздражением: после десятилетий в Германии русские не хотят перейти на местную систему счёта этажей – что за неуважение к стране проживания! Однако запал быстро прошёл – снова вернулись к обсуждению удивительной мелодичности языка…)

Рада, что не поддалась соблазну купить адаптированные издания русских сказок (сокращённые, с осовремененной лексикой). Мы прочли обычные; дети не требовали пояснений, просто слушали (угадывая непонятное – интуитивно или по картинкам, поддаваясь магии сказового ритма).

А кое-что я объясняла заранее. Незнакомыми словами всё равно рано или поздно придётся заняться; так почему бы не вводить их постепенно – лучше ДО чтения, показывая вещи на картинках или предлагая сделать своими руками? Печку мы, например, построили из лего, избу попытались сложить из карандашей, а как работает колодец-журавль, посмотрели в одном из фильмов о «неуловимых мстителях». Алеку, с его инженерными задатками, было особенно важно узнать, как все эти незнакомые предметы сделаны.

Классика русской детской литературы в нашем семейном опыте доказала, что всё еще жива и «современна» детям, интересна им. Речь идёт об именах, которых ни одна мама не минует: Чуковский и Хармс, Маршак и Сутеев, Бианки и Житков, Заходер и Остер, Левин и Яснов… Большинство этих авторов, воплощая возможности русского языка и русского художественного мышления, одновременно… расширяют их! (Это к теме по-настоящему интернациональных книг…) Впрочем, об этом ещё будет возможность поговорить особо.

* * *

Современной детской немецкой литературой многие русские родители (и я в том числе) разочарованы. Кажется, переведённых на немецкий детских книжек сейчас больше, чем оригинальных. А среди последних немало таких, которые никак не могут устроить мам (и пап), воспитанных в русской литературной традиции.

Русские родители, например, совсем не хотят читать ребёнку о каке (книжка Вольфа Эльбруха, Вернера Хольцварта – Wolf Elbruch, Werner Holzhwarth): кто-то накакал маленькому кроту на голову, он ищет виновника, в конце концов находит и мстит, какая – опять-таки – на голову обидчику; между началом и концом, пока длятся поиски, описываются разные каки – вид их, звучание, с каким образуются…

Немногих родителей устроят и рассказы знаменитого Яноша. Этот коммерчески ориентированный скептик и мизантроп, вероятно, интереснее своими книгами для взрослых. Странно читать его истории детям. Например, рассказ о Ёжике, который, не выходя из дома, обогнал пробежавшего многие километры зайца; или о знаменитом походе в «прекрасную Панаму», что закончился дома, где, конечно, лучше, чем в гостях… Созерцательность и отвращение к «суете сует», упрощённые для детей, производят впечатление обывательской «мудрости». (Между прочим, в интернете пущен слух, что свои детские книжки Янош однажды оценил как «кич, мусор и дрянь» – «Kitsch, Schund und Dreck».)

Наверное, «мудрость недеяния» – всё-таки удел придавленных жизненным опытом взрослых… Да и вообще, философию, как и религию, дети не должны бы получать на блюдечке – лучше, если придут ко всему этому сами.

Литературоведу особенно сложно подобрать хорошие немецкие детские книжки современных авторов. «Письма Феликса» Аннетте Ланген (Annette Langen, Konstanza Droop, «Briefe von Felix»; Констанца Дроп – иллюстратор)? Объявить потерянного игрушечного зайца путешествующим – отличная родительская идея, остроумная, эффективная психологически (хорошо утешает) и выигрышная дидактически (заяц шлёт познавательные письма, адаптированные к детскому восприятию, например, присылает «страноведческие» репортажи). Однако литературно письменная продукция «зайца» не слишком интересна, язык остаётся журналистским. Истории о Феликсе только выигрывают, если найти компакт-диск, где к «письмам» добавлены песенки.

Интересные немецкие авторы ориентируются, кажется, на детей начиная с 6 лет. Это, например, Пройслер (Ottfried Preußler). Или Корнелия Функе (Cornelia Funke) – восходящая звезда немецкой детской литературы, живёт в Калифорнии (её произведения заинтересовали Голливуд), писательницу считают «немецкой Роулинг». До Роулинг ей, положим, далеко: сюжеты простоваты, «интертекстуальные» переклички минимальны, зато есть в её книгах живое естественное дыхание, гибкая интонация, меланхолическая, но с лёгкостью передающая приключенческое напряжение фабулы.

Если родителям кажется важным читать по-немецки и детям меньше 6 лет, подойдёт, в крайнем случае, переводная литература. Рассказики – о Вилли Виберге Гуниллы Бергстрём (Gunilla Bergström), о маленьком полярном медведе Ханса де Беера (Hans de Beer), о симпатичных любому ребёнку Финдусе и Петсоне Свена Нордквиста (Sven Nordquist), потрясающего иллюстратора, истории Лео Лионни (Leo Lionni)…

* * *

С мультилингвами можно выбирать язык перевода – и усиливать «слабый» язык! Тем более что есть прекрасные переводы и пересказы. Линдгрен, Андерсен, Туве Янсон, Распэ, Сент-Экзюпери, Родари… – можно выбрать, как читать: на английском, немецком или русском.

Мы, конечно, не ограничивались только «классикой», но время от времени брали «на пробу» и просто образчики «потока» – массовой литературной продукции для детей на английском, немецком… Я считала себя вправе просто читать с «синхронным переводом» на русский, если видела, что язык книжки – упрощённый («для детей»), из готовых блоков. Есть книжки, которые «надо знать» (все одноязычные дети их знают) – вот мы теперь и знаем их, только не всегда на том языке, на каком они были написаны…

Если в книжке интересна фабула, а слог не заслуживает того, чтобы книгу медленно и вдумчиво читать, можно ведь ещё и по экранизации с историей познакомиться! На мой взгляд, нет никакой нужды читать у Эдуарда Успенского о Простоквашине или Чебурашке, лучше «мультики» посмотреть. Что мы и сделали с огромным успехом. К «экологической» тематике загородных приключений Гены, Чебурашки и Шапокляк наши дети отнеслись сдержанно, пионерами заинтересовались ненадолго и быстро потеряли интерес, а вот Чебурашку с Геной полюбили сразу и безоговорочно. Что, в общем-то, вполне можно рассмотреть как голос публики «за» Леонида Шварцмана в его споре с литературным «отцом» персонажей…

Учим грамоте

Отец малышей очень рано (на мой взгляд) начал учить их читать. Точнее, рано начал показывать написание коротких слов: вскоре после того, как детям исполнилось 1+10. Никакого стремления к «раннему развитию» (как у фанатов Глена Домана, Сесиль Лупан) за этим не стояло – исключительно «филологизм» нашего папы, любовь к слову, как устному, так и печатному.

Любопытство (что там такое написано?) проявляла в основном Аня. Она довольно скоро (в те же год и 10 месяцев) обрадовала папу, начав «читать». Я, проверяя, писала иногда прописными, иногда строчными буквами. (Писала, понятно, латиницей – ревнители принципов скажут, что это был неверный шаг: я всё-таки отвечаю за русский…) Аня не стопроцентно, но узнавала слова. Я смеялась: так попугай «читает»! Или собака. То есть запоминаются и опознаются общие контуры слова (комбинация букв воспринимается как своего рода иероглиф).

Довольно скоро обнаружилось: Аня обращает внимание на первые буквы. Узнаёт слова по первой букве: свое собственное имя она, например, долго «прочитывала» как Alex. Слова с одной и той же буквой в начале она (тогда) не различала.

Однако вскоре (2+3) Аня начала узнавать и отдельные буковки. Она называла их словами, которые с этих букв начинаются: T – tiger, P – papa.

В 2,5 Аня уже требовала, чтобы ей показывали именно буквы. М. же казалось важным демонстрировать буквы не отдельно, но вместе со словами – так он и поступал, стараясь подбирать те английские слова, где написание и произношение более-менее совпадают. Теперь наша дочь уже могла отличить своё имя от братниного, вообще, различала разные слова с одинаковым началом – например, train и tiger, baby и banana. Правда, всё ещё путала cat и cap. Кроме этих слов, узнавала (или всё-таки именно читала?) немало других: mama, papa, Daisy, apple, grandma, horse, loon, quit. Не обходилось без забавных курьёзов: cat пыталась «прочитать» как «мяу!», dog как «собака» (русские эквиваленты в это время потеснили английские…). Это были явно не «ошибки» прочтения – просто выбирала из трёх языков слова, какие чаще использовала…

Как-то раз (в 2+6) Аня потребовала, чтобы папа написал «шакан» (стакан); М. послушно написал glass – побуквенно, называя звуки. Затем так же написал dragon. Аня с лёгкостью сразу же усвоила оба слова.

За неделю до того Аня попробовала сама нарисовать «А» – и, в общем, вывела!

Так состоялся переход к буквенному письму…

В 2+9 Аня усвоила сам принцип: буквы в разных сочетаниях дают разные слова. М. показал ей одну и ту же букву в словах fox и Alex – тем легче ей оказалось ПРОЧЕСТЬ box, слово, которое она ещё не запомнила.

В 4 Аня написала своё первое английское слово…

По сути, поначалу папа детей применял старый принцип обучения целым словам look and say (смотри и говори), позднее – более новый, the whole language approach: слова, значимые для детей, не просто запоминаются – анализируется их состав. Можно сказать, М. самостоятельно открыл один из принципов программы Jolly Phonics (когда показывал слова, произнося звук за звуком).

Постепенно начало казаться: дети переросли и эту стадию. Решив, что настала пора переходить к систематическому овладению грамотой, от чисто фонетического подхода (где буквы должны ассоциироваться со звуками и их комбинациями) М. сознательно отказался: ему казалось, дети запутаются в алфавитах их языков. Он попытался обучать детей и буквам, и стоящим за ними звукам. то есть, выбрал далеко не самый лёгкий путь… Однако какие-то связи в памяти детей откладывались.

Аня тоже очень часто отвечает, называя звук, но для некоторых букв использует всегда название, например, для H, где в названии нет ничего от реального звука. Правда, в итоге она не всегда знает, какой звук обозначается этой буквой… (4+6)

Может быть, дети продвинулись бы в английском чтении и письме и дальше, если б занятия грамотой были регулярными и продолжались. Но М. постепенно забросил «уроки» – за недостатком времени. Впрочем, ещё и потому, что появилось ощущение достигнутого результата.

А я…

Сторонницей «раннего развития» я никогда не была – защищала собственную идею развития «своевременного». Строго говоря, с моих же позиций я была не права: у Ани желание учиться было огромное, да и речь Анину обучение грамоте, безусловно, развивало… Но мне казалось (да и сейчас кажется), что обучать малышей школьной премудрости бессмысленно – если не вредно. Что им делать с этим умением? Как верно заметил кто-то из мам-«форумчанок», всё равно двухлетки-трёхлетки читать сами не будут – и это к лучшему. Не заскучают ли дети, уже умеющие читать, писать, считать, позднее – в школе? К тому же: самые крупные буковки в детских книжках всё равно малы для дошкольников, перенапрягают их глаза; не здоровее ли больше гулять, двигаться и т. д.?

И вот что ещё останавливало: почему родители считают первоочередным развитие «левополушарного» умения читать и писать? Почему основное внимание уделяют навыкам, которые доступны всем и всегда? Почему бы не сосредоточиться на художественных способностях малышей, на умении рисовать, петь, играть на музыкальном инструменте, танцевать, мастерить что-то своими руками, наконец, играть в театре, перевоплощаясь в других людей, зверюшек и т. д.?.. Не говоря уже о банальностях – например, о том, что учиться дружить нужно с детства. А можно ведь в этих изначально творческих занятиях и далее продвинуться, подняться на ступеньку подлинного – самостоятельного творчества.

Да и речь – широчайшее поле приложения сил. Многие ли из младших дошкольников умеют рассказывать связно и выразительно (не говоря уже – своё сочинять)?

Однако после того как М. начал учить Аню читать, мне пришлось подхватить инициативу…

Алек, глядя на Аню, тоже захотел знакомиться с письмом. Но по-другому, в своём стиле: водил моим пальцем по «маминым» (из русского алфавита) буквам, требовал, чтобы называла. Услышав название, кивал и переходил к другой букве. Потом снова возвращался к уже названной – учил?..

Глядя на английские занятия, я попробовала нетрадиционный путь: соединила фонетический принцип с обучением словам. Чтоб детям интереснее было учиться: слова – всё-таки меньше абстракция, чем буквы и даже звуки.

Я писала и выкладывала из магнитных буковок односложные русские слова. При этом использовала на первых порах только знаки, общие для наших алфавитов, те, что звучат и пишутся примерно одинаково: а, д, к, м, о, с, т. Кот, мама, оса, дом, ком – в узком кругу буковок было негде развернуться… Потом ввела буквы, специфически русские: ё, ф, ц, ч, ш, щ, ю, я. И Аня, и Алек делали успехи.

Когда М. свернул занятия, я тоже стала всё реже предлагать поиграть с буковками.

Дети начали забывать выученное…

Ближе к пятилетнему юбилею малышей вдруг подумалось о том, что через год, вместе со школой, начнутся серьёзные занятия письменным английским, а потом и немецким.

Откладывать освоение русской грамоты не хотелось. Пора было начинать.

И вот – были куплены полуготовые кубики Николая Александровича Зайцева. Мы с детьми постепенно склеили их (одновременно начав знакомиться с зайцевскими «складами»).

Кубики заметно помогли связывать буквы в слова. По кубикам дети очевидным образом читали быстрее… А вот зайцевские таблицы так и провисели почти без проку: я не выдерживала темп «попевок» на компакт-диске (не успевала попадать указкой на нужные «склады»), интерес детей держался первые пару минут – потом Алек подходил к проигрывателю и решительно нажимал кнопку «стоп».

Мы перенесли центр тяжести на игры с кубиками. Любимой игрой надолго стал поиск «сокровищ»: кубиками я выписывала указания, где искать «клад». Обучение пошло веселее…

М. в это время совсем прекратил занятия английским письмом. Мы тогда считали, что две разные азбуки нужно учить поочерёдно.

Наверное, это была ошибка. Колин Бейкер в его справочнике по билингвизму для родителей и учителей утверждает, что осваивать грамоту одновременно на двух языках можно (если языки одинаково хорошо развиты). Некоторые наши более опытные знакомые (имеющие не только детей, но и внуков двуязычных, трёхъязычных и даже… четырёхъязычных!) уверяют, что детям вовсе не трудно учить немецкое и русское письмо – одновременно…

Учить – играя!

Наш трёхмесячный сын часто и подолгу плакал; обратились к врачу; тот основательно проверил малыша, ничего не нашёл – и сообщил, что просто нам достался «Schreikind» (плакса), пояснив: случается время от времени, у него, врача, самого такой бэби…

Когда сын подрос, выяснилось: нам достался ребёнок… с аллергией к обучению. Как только Алек замечал, что с ним не просто разговаривают, а учат, он сразу же и очень решительно отказывался участвовать в действе. Выходил из игры (даже если это была в буквальном смысле слова «просто игра»).

Мы радовались каждой вспышке интереса к занятиям языком:

Алек начал повторять по собственной инициативе, не только по просьбе, делает это охотно; вспоминает больше слов. (2+7)

У Алека фаза: каждый день по 2–3 новых слова. (2+9)

Но внимание к словам и книжкам проявляло себя циклически, чередовалось с утратой интереса, когда сына интересовала, казалось, лишь игрушечная железная дорога…

Когда детям исполнилось три с половиной годика, я попыталась «развивать» их с помощью купленных в России книжек (в последнее время целые серии появляются, как грибы: «Развитие ребёнка», «Развиваемся, играя», «Школа семи гномов», «Уроки стрекозы», «Весёлая академия»… некоторые выходят какое-то время – и исчезают…). Аня с готовностью в этих коротких и сообразных возрасту занятиях участвовала; Алек же чаще всего даже не просто не проявлял интереса – сопротивлялся и упорствовал в своём нежелании «развиваться» и «тренироваться».

Пришлось сказать себе: надо принимать этого ребёнка таким, каков есть. Точнее, это сейчас выглядит логичным и правильным решением, а тогда сын наш просто не оставлял другой возможности. Кажется, ещё и во мне дело: сама не выношу давления – и его сильный характер ломать не хотела. Уважая его личность – да и себя. Ведь этот ребёнок бросил мне вызов – как же было сдаться без попыток победить!

Но сначала надо было разобраться, в чём корень проблем.

Алеково упрямство было мне, по большому счёту, понятно: занятия для дошколят далеко не всегда увлекательны. Мне и самой, положа руку на сердце, были бы скучны однообразные задания типа «найди лишнее», «найди похожее».

Кроме того, было понятно: это практический разум сына вмешивался – и не позволял ему признать, что, скажем, вагон другого цвета поезду «не подходит». Какая разница, что жёлтый вагончик стоит среди синих, главное, что все их можно сцепить с паровозом и отправить в путешествие…

Понимая и оправдывая такой подход, я отказалась от множества упражнений. Но было ясно, что это не выход.

Развивать общие способности, учить новым словам, правильной и связной речи, письму было необходимо – и всего этого Алек старался избегать!

Надо было искать обходные пути.

В 2,5 года дети в первый раз побывали в цирке – и их лексикон тотчас обогатился сразу несколькими новыми словами (в случае Алека нам приходилось тогда бороться за каждое новое слово…). Получили в подарок детскую кухню – Алек сразу три английских названия выучил. Стало понятно, как много значат для обучения сильные яркие впечатления.

Но они – редкость (да и надолго ли остаются в памяти?); нет ли другого ключа, отпирающего для знаний разум маленького упрямца? нет ли другого магического приёма, разрушающего броню нежелания учиться? Тут и открылось: можно опираться на их интерес, их желания!

Всегда приятно поговорить о «себе, любимом» – а вот повод: прилетели две птички, обсуждают странное существо: у него 4 лапки, зато совсем нет перьев и крыльев – как же оно летает? «странная птичка» смеётся, отвечает на вопросы.

Хочется смотреть фильм? А как он называется? А о чём он? Приходится рассказывать (иначе родители диск или видеокассету не найдут…). Алека, даже почти пятилетнего (4+11), было очень трудно подвигнуть на связный рассказ – как же он нас удивил, когда вполне узнаваемо пересказал фрагмент фильма, который смотрели несколько месяцев назад! Очень уж хотелось увидеть – потому и память «вернулась» и прекрасно себя показала, и навыки связной речи обнаружились…

Спекулировать на интересах детей, эксплуатировать потребности – вообще-то не очень хороший путь. Иногда Алек, распознав нашу «военную хитрость», выходил из себя. А позднее научился… отказываться от желаний. Но мы-то вовсе не ставили целью вырастить спартанца или стоика!

Моментом нового «инсайта» стал один странный эпизод, детям было 3+5.

М. увидел, что дети дерутся, вырывают что-то друг у друга, и подбежал разобраться. Аня, как более «говорящая», пожаловалась, хныча: «Алек отбирает». М. приказал Алеку отдать всё, что тот взял. Аня быстро забрала предмет спора, Алек повалился на пол и принялся горько плакать. Только тут М. заметил, что в руках у Ани ничего нет. Дрались, стало быть, из-за воображаемого предмета. В этот момент появилась я и, узнав, что произошло, спросила у Ани, за что боролись. Это оказалось «новое платье для мыши» (!). Про голого короля мы ещё не читали. Или сами выдумали невидимую материю, или «видят» платье. Что за возраст…

У них есть счастливая способность жить в ими же придуманном мире, там кипят страсти, разыгрываются драмы – именно к этому миру относятся они всерьёз, с ним связаны их желания. Маме-папе надо бы не разрушать этот мир, но проникнуть в него, поселиться в нём и внутри него создавать ситуации-проблемы, которые заставят думать, вспоминать, узнавать что-то новое.

Всё, конечно, не так просто, как выглядит в «теории». Если сравнить точки зрения взрослых и детей, окажется: для них игра – не одно и то же. Взрослым-авторам тестов и развивающих пособий кажется «игрой» задание придумать рассказ по картинке… Нам приходилось учиться играть; для начала – присоединяться к играм наших детей, незаметно направляя их в нужную сторону.

Допустим, хочется проверить, каких животных знают и каких не знают дети. А они играют в самолёт. Может быть, возьмут нас с собой? Крылья самолёта из диванных подушек, в середине стулья-сиденья, с настоящими ремнями; стюардесса предлагает пристегнуть привязные ремни, разносит сок… Куда летим? В Австралию? Самолёт объявляет посадку. Кого же мы тут увидим? Попробуем изобразить австралийских животных. А как показать кенгуру? Надо молча показать, так, чтобы зрители сами узнали. Это не так-то просто! А что если оттянуть резинку спортивных штаников и прыгать?.. Так мы «превратились» во множество зверей, а потом показали их папе. Видимо, действительно мастерски перевоплотились: папа почти всех благополучно опознал и назвал по-английски. Так и «прошли тему» «Животные» на двух языках…

Что нравится нашим детям? То есть: что нравится Алеку – ведь ради него всё и затевалось?

Нравится помогать младшим и слабым. Повод для множества игр: покормить зверей – заодно запоминаем их имена, привычки, пищу; вернуть куклам игрушки, которые колдун унёс (тренируем память, вспоминаем названия)…

Нравятся лабиринты – отводим зверят в домики по извилистым дорожкам-ниточкам, попутно гадаем, что за домик окажется в конце пути (какого цвета, размера…).

Путаница разного рода, нелепицы-небылицы – всегда интересны! Алеку 3+5; мама неправильно называет слова («О, какое ведро!» – о ботинке) – Алек смеётся, поправляет. Прекрасная картинка в одной из книжек: хвосты перепутались – мы с успехом навели порядок (попутно вспомнили, как называются звери).

Вообще-то ничего принципиально нового тут нет. Нонсенс, парадокс, абсурд, «творческий хаос» давно уже осознаны как эффективный дидактический приём. Руку к этому приложили всемирно известные писатели. в учебнике «отца абсурда» Ионеско покупатель требует в магазине не рубашку или брюки, а лицо с тремя ртами: для еды и питья, для поцелуев, для разговоров. «Конкретист» Эрнст Йандль работал учителем в гимназии и знал толк в обучающих играх со словом. И как забыть «доктора Суса» с его «An Amazing Alphabet Book» или «грамматическими» стишками («Fox in Socks», например)…

Но продолжим. Нравится быть героем, преодолевать трудности? Вот запретная зона, хочешь перейти – выполняй задание лешего: назови, кто живёт в русском лесу; назвал слово – можешь сделать шаг. А вот задание такого же типа для возраста постарше, на концентрацию внимания и на умение разделять, так сказать, слово и дело. Нужно выполнять то, что Баба Яга приказывает, а не то, что показывает (а хитрая Бабка Ёжка предлагает: «Теперь наклонитесь!» – а сама приседает; очень просто запутаться). Ещё одно сложное задание – для старшего дошкольного возраста, чтобы развивать «фонематический слух», а заодно и умение сосредоточиться: хлопаем, если слышим в начале слова «ш», топаем, если слышим «ж» (Баба Яга поймала и требует выполнить – а то не отпустит…).

Интересно участвовать во «взрослой» жизни (готовить, ходить за покупками) – прекрасный способ усвоить новые слова!

А как притягивает театр! Куклы на пальчики, на руку, марионетки. Фигурки из бумаги на подставках. Переодевания и перевоплощения. Мы читали сказки, а затем устраивали инсценировки самыми разными способами. Актёры помнили сюжет – и импровизировали в репликах…

Техника. Машины. Поезда. Любимое! И вот: поезд соглашается взять только вещи на букву «Б» – какие положим в вагончики? Так готовимся к обучению грамоте.

Никогда не надоедает искать клады. Мы учились читать, ища «сокровища». Летом – на улице, по меловым стрелочкам и указаниям («через 3 дерева – направо…»). Зимой – дома: я выкладывала кубиками Зайцева подсказки, где искать. Позднее появилась карта, «найденная» в бутылке или собираемая из спрятанных в комнате клочков. Со временем она стала зашифрованной: не хватало половинок букв, слоги иногда были переставлены, одни буквы потерялись, другие «заблудились»… Изучение «тайного языка» – тоже неплохой путь к грамоте.

Родители не всегда угадывают, какие подарки детям желанны; почему бы не предложить написать свой список: каких подарков сам малыш ждёт от Деда Мороза?

Всегда интересно больше узнавать о себе (что было, когда мне было два года?..). Я вспоминала «бэби-слова» наших детей и предлагала опознать их и записать правильно.

Алеку – неусидчивому мальчишке, кинестетику – интереснее и легче учиться, двигаясь. Когда мы начинали знакомиться с буквами, Алек (4+2) им отчаянно сопротивлялся – и всё же выучил: «балансировал» по верёвочке на полу, изображавшей огромные буквы, «строил» их из раскладного метра, сгибал из проволочки, писал на песке, выкладывал из камешков… А мы признали правоту Марии Монтессори, дидактика которой опирается на двигательную активность, на тактильное чувство, на самостоятельную работу с разными веществами.

Вот наш принцип в самом общем виде: детям предлагается самостоятельно решить проблему, возникающую во время игры (игра не должна быть исключительно книжной). Так родители могут добиться всего, чего хотят. А именно:

• «завлечь» в язык;

• пополнять запас слов;

• развивать навыки связной речи (тут нам очень помогла любовь к театру);

• учить грамоте;

• играя (и, стало быть, почти играючи), можно, наконец, учить… грамматику!

Есть мнение: грамматика требует исключительно дисциплины и усердия (надо ведь тренироваться в употреблении форм и конструкций, повторять и повторять). Однако и тут найдётся место игре!

Мы, например, варили суп для ведьм (идею я взяла в книжке Герлинд Белке – Gerlind Belke, «Mehrsprachigkeit im Deutschunterricht»): отмеряли яд, клали в кастрюлю резиновых тараканов, летучих мышей, «заправляли» паутиной – по «рецептам»: 2 (3, 4…) ложки-чашки-стакана-штуки или 5 (6, 7…) ложек-чашек-стаканов-штук – рецепты помогают правильно сочетать числительные и существительные. Манипуляции с «дьявольским» не всем родителям нравятся – но можно ведь и рецепт супа для фей придумать! Мы варили также и зимний суп из сосулек и снега, суп для машин (из запчастей)… Можно, наконец, и настоящий суп приготовить (для начала тюрю, а потом и борщ…): в известном возрасте дети «занимаются хозяйством» с энтузиазмом, как если б это была самая настоящая игра. Мою племянницу – она постарше наших – родители наказывают заданием помыть полы; для наших детей это было бы лучшей наградой…

Мы искореняли речевые ошибки, приводя в действие «поэтическую машину»: в стихотворении меняются отдельные слова и формы, но повторяется синтаксический строй предложения. «Стишки»-нескладухи (нерифмованные, только ритмизованные) делают повторение не таким скучным, особенно если не обходится без нонсенса. Пример: действующие лица – «я» и «пёс», задаётся вторая половина фразы: «на кошку лаять», «сосать конфеты», «погрызть ботинки»… надо выбрать, как сказать всю фразу: «Я бегу…» или «Пёс бежит…» Так избавились от неправильной формы «Я бежу…».

Я придумывала и законченные «нескладушки-неладушки», с повтором правильных форм:

Алик с полу чашку ПОДНЯЛ —

Аня ПОДНЯЛА пижаму.

Вместе ПОДНЯЛИ упавший

Телевизор и пальто,

Шапки, варежки, сапожки,

Яблоки, карандаши.

Книжки ПОДНЯЛИ и лампу,

Стулья, фикус и собаку.

И всё это аккуратно

Положили на диван!

Стишок можно продолжить уборкой-игрой: поднимаем и называем вещь за вещью; в середине остановимся, закроем глаза, вспоминаем, что уже убрали, что осталось.

Придумывать свои тексты, разумеется, необходимости нет. Можно, например, просто подобрать загадки, в которых трудные формы встречаются:

По веткам СКАЧЕТ,

Орех найдёт – ПРЯЧЕТ…

(Наши дети какое-то время говорили «скакает», «прятает».) Главное, чтобы текст с правильной формой запоминался надолго.

Играя, получается позаниматься подольше. А если устали – отдохнём с помощью несложных упражнений. Хороша «Шапочка для мыслей» (потянуть особым способом себя за ушки). Или более сложное «Глупый – умный» (указательный палец левой руки приложить ко лбу, правую щёку надуть, нажать на неё указательным пальцем правой руки; теперь можно выпустить воздух! А потом поменять положение рук…). Или «Цапля» со стишком:

Очень трудно так стоять,

ножку на пол не пускать.

И не падать, не качаться,

за соседа не держаться.

Это вообще-то кинесиологические упражнения. Вопрос, действительно ли они помогают восстановить баланс левого и правого полушарий, можно оставить открытым. Во всяком случае, они учат сосредоточиваться и координировать действия. И – нравятся детям…

Сейчас видно: в общем-то, ничего особенного изобретать не пришлось, решение лежало на поверхности. Но это теперь, задним числом, так кажется – а когда-то мы бились в закрытую дверь Алекова «не хо́чу», блуждали в поисках выхода. И если что-то нашли – то благодаря наблюдениям над характерами наших детей. Можно и так сказать: любовью движимые…

V. Дети: поверх барьеров

Многоязычное воспитание – задача не из лёгких. Большинство родителей не минуют проблем и забот, связанных с языком (языками) детей. В минуту слабости думается и такое: может быть, разумнее «ускромнить» притязания – и воспитывать ребёнка до поры до времени (до какой поры и до какого времени?) одноязычным?.. В минуту силы – настрой конструктивнее: что можем сделать, как можем помочь мы, родители?..

Довольно большой отрезок нашей жизни оказался заполнен сомнениями. Он начался, когда детям исполнилось два с половиной года, и продолжался около двух лет; лишь потом тревоги стали постепенно отступать, отпускать…

Нам отказаться от многоязычия показалось всё же немыслимо: каждому из нас, как вы помните, важна была полная свобода в языке, то есть – шанс полного взаимопонимания, полной близости с детьми. Мы выстояли – и в какой-то момент начали пожинать не только горькие, но и сладкие плоды детского многоязычия.

Сомневаться при этом не перестали, но начали несколько по-иному формулировать вопросы: в какой пропорции соединяются «позитив» и «негатив»? Оправдывает ли результат неизбежные в большинстве случаев трудности (а может быть, и потери?)?..

Для родителей (да и для посторонних наблюдателей) ребёнок, растущий многоязычным и «мультикультурным», – нечто особенное. Но как оценивать эту особенность? Отделить зёрна от плевел нелегко.

Как повлияла среда трёх языков, трёх культур на детей? на их язык? на их восприятие и поведение, интеллектуальное и бытовое? Удалось ли «мирное сосуществование» трёх языков, трёх культурных традиций? Не переносят ли дети навыки, полученные в одном культурном пространстве, в другие? И не воспринимаются ли они внутри какой-либо из культур чужаками (даже если «чужое» неуловимо, трудноопределимо)? Или дети оказываются способны меняться так, что постороннему наблюдателю начинает казаться: это не одна личность, а совершенно разные? но как проявляются при этом твёрдые пристрастия, своя линия поведения? да и есть ли у такой «переменчивой» личности какой-то «стержень»?

Думать над этими вопросами трудно. Но попробовать можно.

Сильный язык? Слабые языки?

Какой язык у наших детей доминирует? Можно ли сказать, что у них есть сильный язык?

Задним числом ответить на этот вопрос не так просто. Если сравнить наши языки со спортсменами, в обратной перспективе видно, что бежали они всегда «кучно», голова к голове…

Русский и английский вплоть до садика развивались без явного перевеса сил. Таблица вхождения в язык содержит чуть больше русских слов (несмотря на то, что они длиннее и труднее), зато первые (двусоставные) предложения – почти без исключений английские…

Через несколько месяцев после посещения садика мы всё ещё спорили о том, русский или английский доминирует в речи наших сына и дочери; немецкий, их третий язык, дома слабо давал о себе знать. Однако благодаря садику немецкий развивался быстро (у Алека – после того, как он одолел период молчания) – и к трёхлетию детей стал языком их общения. Более того: к этому времени мы вдруг заметили, что дети говорят по-немецки более связно и бегло… С нами они продолжали говорить на наших языках, ярко выраженной «фазы отказа» (речь об отказе говорить на «языках меньшинств») мы не пережили. И всё же отныне мы начали бояться доминирования немецкого – в ущерб нашим родным языкам.

Дисбаланс языков кажется неизбежным. Если в садике и школе проходит большая часть жизни ребёнка, если в основном там он получает знания о мире, не удивительно, что в других языках ребёнку скоро будет не хватать словарного запаса. Кроме того, язык детского сада и школы, вроде бы, должен быть правильнее.

Вот только… изобилие заимствований в немецком наших детей (точнее, в их разговорах друг с другом на немецком) и его грамматическое несовершенство всё же мешают объявить его «сильным»!

К тому же, я подозреваю, немецкий наших детей не так богат и детален, как их русский или английский (во всяком случае, пассивные русский и английский). В какой-то момент я отметила, что в садике наши малыши осваивают главным образом житейски необходимые готовые блоки («Hast du gehört?», «Mach das nicht» – 3+1; к 6 годам их количество, понятно, увеличилось). В русском же и английском, благодаря чтению, дети открыты литературному языку, понимают его, знают слова и выражения, неожиданные для их возраста (а иногда и не всем взрослым известные). Садик же окно в мир немецкой детской литературы нам, к сожалению, не открыл: в садике на полочке, как я уже писала, стоят переводные «кинорассказы» и «киноповести» на основе диснеевских мультфильмов…

Как объяснить неожиданную слабость языка окружения?

Кажется, дело в том, что в немецком садике с детьми не «занимаются» так, как этого ожидают, скажем, русские родители. Даже если воспитатели молоды, полны сил, любят свою работу и в состоянии найти общий язык с детьми.

Для сравнения: в «русских» садиках Берлина (где русский в воспитательном процессе присутствует, а то и преобладает) на стенах висят расписания занятий с перечнем тем, какие дети «проходят» в тот или иной день. Регулярно устраиваются утренники с концертами: садики усердно демонстрируют развитие умений ребёнка и прежде всего его речи. В немецких садиках на первом плане, скорее, всё-таки художественное воспитание (музыка, рисование), да ещё (и далеко не в последнюю очередь!) умение мастерить…

Не стала бы утверждать, что сравнение не в пользу немецкой системы. Немецкие малыши, что называется, разносторонне развиты. Знания об окружающем мире и даже основы грамоты они всё равно получат дома (если не от родителей, так из телевизора или компьютерных игр).

От того, что нет целенаправленного развития немецкого языка, страдают разве что дети иммигрантов: их немецкий оказывается почти заброшен, даже если такие дети не обойдены вниманием воспитателя: тот ведь настроен в первую очередь работать с группой – играть с детьми, учить вести себя, разрешать конфликты… Не в этом ли объяснение грамматической слабости Алекова немецкого языка, при всей его фонетической мощи и способности оказывать влияние на «родные» языки?

Дети иностранцев, похоже, обречены на специальные занятия с логопедами и другими специалистами по развитию речи.

Обычно доминирование какого-либо языка у детей с иностранными корнями очевидно. В одноязычных иммигрантских семьях дети поначалу говорят лучше на родном языке – и медленнее, с ошибками по-немецки (в русскоязычных семьях, во всяком случае, это так). Садик постепенно выравнивает баланс. Школа нередко переворачивает исходную ситуацию (ребёнок готов перейти на немецкий), правда, в определённых границах. И на особый лад.

Явление языковой асимметрии у школьника из одноязычной семьи хорошо известно и получило название функционального разделения языков. Языку среды недостаёт теплоты, поэтому ребёнку трудно выразить тонкости переживаний, разобраться в отношениях с другими людьми. На семейном же языке трудно обсуждать информацию о мире.

У нас так далеко дело ещё не зашло. «Асимметрии» (пока?) не заметно! Мы ведь со своей стороны тоже усилия к «развитию» наших детей прилагаем. С другой стороны, у наших детей есть немецкие друзья, к которым можно прийти в гости и иногда переночевать (и познакомиться с интимной, домашней, эмоциональной стороной немецкого).

В двуязычных семьях языки изначально более сбалансированы. Но со временем и здесь равновесие чаще всего нарушается, в пользу языка одного из родителей – того языка, на котором дети говорят в садике и школе.

С этим вариантом наш случай ещё менее совпадает. Мы – двуязычная иностранная семья (ещё и небезразличная к языкам)… Может быть, поэтому в речи наших детей языковой диспропорции (пока?) нет. Соотношение языков очень подвижно, баланс постоянно устанавливается/восстанавливается.

Можно сказать, языки наших детей сильны и слабы по-разному на разных уровнях.

Немецкий, самый беглый, фонетически безупречный, лексически далеко не полнее других и грамматически не самый правильный, даже у Ани. Английский с богатой лексикой, но синтаксически податлив. Русский (если не принимать во внимание Алековы отношения с родом-полом) в целом правилен, но с некоторыми просодическими отклонениями (немного замедлен; у Алека с запинками, иногда хуже артикулирован, а у Ани тише двух других языков, несколько монотонен, при этом чуть более отчётлив, чем нужно).

Если вдуматься: что это, собственно, за явление – «сила» языка? Нетрудно понять, что она проявляется в объёме речевой продукции на языке, в его влиянии на другие языки. А у нас все языки – не без влияния…

А от чего эта самая «сила» зависит, чем обеспечивается? Во всяком случае, не зрелостью, не развитостью языка: странным образом Алек чувствует себя вполне уверенно и свободно в его далеко не совершенном немецком. Похоже, всего важнее желание говорить на языке, потребность общаться с его носителями. Что ж, такой вывод уже помогает сформулировать стратегические линии языковой поддержки.

При этом ясно, что «сила» языка для успешного многоязычия необходима, но не достаточна! Языки должны быть не только равносильны, но и (в равной степени) хорошо развиты…

Переключение кода

Интерференция, в общем и целом, постепенно уходит из языка многоязычных малышей (хотя она достаточно сильна у детей-мультилингвов, когда они говорят друг с другом). Уходит – но сменяется иным явлением. Оно получило название переключение кода (codeswitching). В отличие от интерференции, которая, в общем-то, свидетельствует о неполном овладении языком, речь о ситуативно оправданной, а нередко даже и целесообразной смене языка. Не все авторы отличают переключение кода от интерференции (Тэшнер, например, этим термином вообще не пользуется) – между тем речь идёт о явлении, вполне обособленном.

Есть ли моменты, которые автоматически переключают язык наших детей? Прежде всего: к нам, родителям, оба всегда обращаются на наших языках, разделение языков сыграло свою роль… Иногда даже простое упоминание папы или мамы вызывает маленькую языковую воронку, втягивающую в употребление соответствующего языка: о родителях легче всего говорить на их языках! Правда, такое мы заметили только у Ани.

И Алек, и Аня легко переходят с языка на язык, меняя собеседника. К 6 годам при этом никогда не ошибаются (они не будут говорить по-русски с немцем или наоборот). Правда, если собеседнику угодно выбрать для беседы «не свой» язык, наши дети упорствовать не будут. Оба всегда отвечают на том языке, на каком с ними заговаривают. (Немец-«друг дома» то и дело переходит на английский, когда говорит с близнецами, – они тотчас подхватывают тот язык, какой им предлагается.)

У Ани тема сильно влияет на язык: есть области, накрепко спаянные с определённым языком (о детском садике Ане нередко бывает трудно говорить по-русски).

Поставила Аню под душ. Аня захотела помыть лицо, хотя только что умывалась. Говорит по-немецки, что Николь в сауне всегда моет детям лица («Nicole macht das immer in der Sauna»). Теперь всё чаще переходит на немецкий, вспоминая, что происходит в детсаду. (5+5)

Мы не замечали какой-либо связи эмоций с определённым языком.

У взрослых мультилингвов переключение кода часто бывает вполне сознательным – тогда специфика явления очень ощутима. Есть мастера в языке, которые пользуются «переключением» поистине виртуозно. В одном из эпизодов автобиографической книги Набокова «Другие берега» взрослые за пару минут несколько раз меняют язык беседы! Вот как это происходит:

[…] отец деловито зашуршал немецкой газетой, только что им развёрнутой, и ответил по-английски, начиная – по-видимому, длинное – объяснение интонацией «мнимой цитаты», при помощи которой он любил разгоняться в речах: «Это, мой друг, всего лишь одна из абсурдных комбинаций в природе – вроде того, как связаны между собой смущение и зардевшиеся щёки, горе и красные глаза, shame and blushes, grief and red eyes… Tolstoi vient de mourir», – вдруг перебил он самого себя другим, ошеломлённым голосом, обращаясь к моей матери, тут же сидевшей у вечерней лампы. «Да что ты», – удручённо и тихо воскликнула она, соединив руки, и затем прибавила: «Пора домой», – точно смерть Толстого была предвестником каких-то апокалиптических бед.

До такого мастерства наши дети пока ещё не дошли…

Переключение кода и культура

А есть ли в культурной жизни мультилингва что-то подобное языковому «переключению кода»?

Если вдуматься, термин этот мало удовлетворяет. Для ребёнка, растущего многоязычным и «мультикультурным», каждый из языков, каждая из культурных традиций означает не просто абстрактный «код», который можно «выбрать» или «сменить» («переключиться» с одного на другой), но нечто большее. В самом деле, ведь тут нечто такое, что у ребёнка всегда перед глазами: воплощено в быту, в живых близких людях. Папа, мама, друзья – олицетворение и живой образец того или иного стиля культуры, типа интеллектуального поведения…

Например: фантазия без границ, игра словом – у носителей английского языка в крови, определяет их восприятие, образ мышления, речевые реакции. Папа детей – живой тому пример.

Один лишь эпизод для иллюстрации. М., решив проверить, помнят ли дети название Эйфелевой башни, принялся подсказывать это слово наводящими вопросами с двуязычными омофонами-каламбурами: «Is it the awful tower?.. It is so big, it fills your whole eye…» В итоге название так хорошо отложилось в памяти, что и через год дети называли Eifel tower любую телебашню!

Естественная среда, речевая повседневность, бытовое поведение родных и близких – вот что означают для ребёнка языки и стоящие за ними культуры. В итоге они становятся чем-то большим, чем «коды». Они – то, что «впитывается с молоком матери»: образ мысли, стиль жизни…

Кажется, этим и отличается естественный мультилингвизм от раннего погружения в иностранные языки (что сейчас модно и в Германии, и в России). Даже если малышу не только чужой язык прививают, но и иноязычные книжки читают или фильмы показывают, он, скорее всего, усваивает их извне, вчуже, удивляясь, не вполне понимая. Так, для моей племянницы любимые книжки её двоюродных брата и сестры – всего лишь учебный материал для тренировок в английском, не более того.

«Натуральный мультилингв» усваивает несколько культур изнутри, глубоко – они становятся частью его личности, срастаются с нею.

На самом деле – срастаются? Насколько отчётливо выражено у наших детей «американское», «русское», «немецкое» начало? (А далее – вопросы: не мешают ли они друг другу, не конфликтуют ли? и в каких пропорциях всё это соединяется?)

О бытовых привычках пока трудно судить. В России «немцами» или «американцами» наши малыши точно не выглядят. А вот в Америке «русскими» или «европейцами» – пожалуй, да. Американскую бабушку удивляет и восхищает, например, абсолютная открытость близнецов контактам: с лёгкостью первыми заговаривают с незнакомыми детьми! Или их отношение друг к другу («телячьи нежности») – тут даже и посторонние обращают внимание…

О художественных пристрастиях говорить проще. Они, кажется, уже сложились: наши дети сами выбирают, какие книжки читать и какие фильмы смотреть (если иметь в виду искусства, теснее связанные с речью). И определяется выбор не только личными вкусами.

* * *

Вершину популярности для младшего поколения нашей семьи заняли англоязычные книги. Когда Алеку и Ане хочется, чтобы им почитали, они обычно приносят книжечки Роджера Хардгривза (Roger Hargreaves) из серии о характерах («Mr. Impossible», «Mr. Fussy», «Mr. Rush», «Mr. Nosey», «Little Miss Splendid»…). Или книжки «Доктора Суса». Для меня – об этом уже заходила речь – они стали образцом литературы для детей. Читаются и перечитываются истории Мориса Сэндака (Maurice Sendak), поэмы о Мадлен-Маделайн (Ludwig Bemelmans), фантазии о фиолетовом мелке Гарольда (англоязычная детская литература научилась жить в «виртуальной реальности» раньше современной взрослой…).

Англоязычная литература для детей до того хороша, что мысль о простом знакомстве с сюжетами по инсценировкам (тем более переводам) даже не приходит в голову. И если мы всё же смотрим экранизации (например, «Mary Poppins» – старый американский фильм по всем статьям превосходит новый русский!), то, конечно, не по причине скудости литературного источника, оправдывающей эрзац. Суть дела как раз в совершенстве оригинала: оно привлекло других мастеров и обеспечило качество их работы – потому мы (счастливо) «обречены» на знакомство с «соавторами»…

Но не получилось ли так, что мы, с нашей любовью к английским книжкам, «навязали» детям определённый читательский набор? Вряд ли; папа детей просто подбирал обычную для любой англоязычной семьи библиотеку (от книг своего детства до новинок, что у всех на языке), я же, должна признаться, не всё из этого стандартного набора полюбила. Не нашла ничего особенного, например, в рассказах Юдит Керр (Judith Kerr) о киске Моаг или Рея (Hans Augusto Rey) – о любопытном Джордже, или в историях о паровозах («The Railway Series») – а дети просили перечитывать их вновь и вновь.

И ещё вопрос: корректен ли вывод о выборе в пользу «английской литературы»? не правильнее ли говорить о том, что наши малыши просто оценили хорошие детские книжки? Но если б это было так, тогда и российские дети, умеющие читать по-английски, полюбили бы эти книги – а такого не случается. В этом мы убедились, попытавшись дарить родным и знакомым детям из России книжки, в которых английский «стиль» особенно ощутим (того же «Доктора Суса»). Обнаружилось, что фурора подарки отнюдь не производят.

Ещё оговорка. Могут возразить: многие английские книжки переведены на русский и любимы русскими детьми. Но любопытно, что в переводах (переложениях, экранизациях и т. д.) «английское» во многом теряется! И не только игра слов – на русской почве английские сюжеты тоже претерпевают трансформации. Есть, например, русская экранизация (или импровизация на мотив Суса) «Кот в колпаке»; весьма симпатичный мультфильм, вот только фантазия в нём скорее умиляет, а не пугает своей беззаконностью, как это было у оригинального Cat in the Hat…

Пожалуй, «английский» литературный вкус Алека и Ани всё же несомненен.

* * *

В русской литературе тоже многое любимо (хоть, может быть, и не в таком объёме, как в английской).

Оба, и Аня, и Алек, полюбили «Самовар» Хармса (я разыгрывала стихотворение в лицах), великолепного Сутеева сами просили читать. И сказки… «Курочка Ряба» стала первой сказкой, которую Аня – по собственному желанию – пересказала, а «Репка» – первой книжкой, которую она захотела прочитать (Алекова первая книжка – «Колобок»).

Я не люблю бытовые сказки, перенасыщенные морализированием. Кажется, и у детей возникли проблемы с ними: сборник сказок в пересказах и обработках Л. Толстого, В. Даля, К. Ушинского слушали настороженно – и никогда не просили перечитывать. Трудно, правда, сказать, что именно воздвигло дистанцию, неизбежные «правила» (намёк-урок, непременная нагрузка сказочной «лжи», усиленная представителями «великой литературы») или бытовой жанр. Я заметила, что волшебные сказки воспринимаются, напротив, сверхэмоционально. Мы купили сказки, выпущенные издательством «Омега», длинные, с нечастыми картинками, – как ни удивительно, книга стала любимой у пятилетних малышей. Они не отпускали меня, пока я не дочитывала 30–40-страничные истории до конца.

Алека в восторг привели Емелины вёдра, сами шагающие домой, над печкой, которая идёт по улице сама собой, он от души – очевидно было! – хохотал.

Похоже, русская сказочная фантазия попала в резонанс с настроем английской литературы на эксцентрику и нонсенс?

Тут, кажется, и ответ на вопрос, в каких отношениях «английский» выбор с «русскими» приверженностями и предпочтениями, повлиял ли он на них.

Если присмотреться, многое из того, что понравилось по-русски, созвучно «английскому» стилю! Словесные игры («Кит и кот» и «Странное происшествие» Бориса Заходера, «Песенка про летний дождь» Михаила Яснова, «Эхо» из остеровских рассказов о котёнке по имени Гав, «Пудинг» Андрея Усачёва…). Путаница-небылицы («Людоед и принцесса» Генриха Сапгира, многое у Чуковского). Перенос в литературу «диснеевских экшн», с их безграничной изобретательностью в ужастиках во многих текстах, от того же Усачёва до Остера. (Кстати, остеровские «Задачки про близнецов» – один из немногих для Алека стимулов заниматься математикой…).

Очень понравились переводы с английского Чуковского, Маршака. А также «Аня в стране чудес» Набокова, книжки Александра Волкова и Заходера (переложения произведений Льюиса Кэрролла, Франка Баума и Алана Милна) – опять-таки, эхо английской литературы! Мы полюбили (читали и перечитывали) и «до-подлинники» «старинных английских баллад» от Вадима Левина, эти тонкие великолепные стилизации-квазипереводы («настолько новы, что англичане ещё не успели написать их подлинники»)…

В немецкой литературе хорошо приняли местного «Стёпку-Растрёпку» (Heinrich Hoffmann, «Struwwelpeter») и истории Буша о Максе и Морице – всё по той же причине? восприняли «жестокости» и «ужасы» как английские лимерики? как абсурдистские стихи – в духе Хармса, который, кстати, к Бушу был неравнодушен? (Мораль поняли – но, кажется, не «прониклись» – первой реакцией был смех.)

Не хочется преувеличивать. «Английские» пристрастия детей отчётливо выражены, но печатью их отмечены всё же не все любимые книжки. Не слишком много «английского», например, в романе «Эмма и голубой Джинн» Корнелии Функе, который мы прочитали на одном дыхании. Или в истории «Das kleine Ich-bin-ich» Миры Лобе (мы с Аней сшили это странное существо, использовав выкройку, приложенную к книге, и Аня очень полюбила игрушку; позднее мы сходили на спектакль по книге – нереалистическая, условная постановка понравилась и усилила симпатию к персонажу). Тут, скорее, именно «просто хорошие» детские книжки, истории, в принципе переводимые на любой язык. (В общем-то, такого же рода, как немецкий мультфильм без слов о кроте или бессловесные польские – о Болеке и Лёлеке…)

* * *

Как обстоит дело с восприятием других искусств?

Английская песенная культура в нашей семье опять-таки уверенно лидирует. А русская, боюсь, отстаёт даже от немецкой… Довольно много немецких песенок дети выучили в детсаду, особенно когда начали петь в хоре. Любят и «сложное»: песни-истории (Geschichtenlieder) из сборника «Der Traumzauberbaum» Райнхарда Лакоми и Моники Эрхардт (Reinhard Lakomy, Monika Ehrhardt).

Когда малышам было года три, я ещё могла распевать вместе с ними простые русские песенки (о кузнечике, о двух весёлых гусях – она у Ани проходила под «кодовым названием» «Гуси-лебеди»; песенки крокодила Гены и Чебурашки), но позднее решительно не находила ничего, понятного ребёнку и достойного сравнения, скажем, с «Луси» из «Жёлтой подлодки» («Lucy in the Sky with Diamonds» Аня любит до умопомрачения и знает наизусть). Пока были совсем маленькие, пела им из Окуджавы, пела русские народные песни – потом перестала: вряд ли понимают…

Возможно, я была не права. И по отношению к простому – то, что дети распевали, приходя из садика, показывает, насколько они снисходительны к словам (из любви к рифмам как таковым?), и по отношению к сложному тоже: по-английски они многое слушают (и даже подпевают), даже не понимая смысла. Может быть, стоило разучивать с ними и не слишком притязательные детские песенки, и «взрослые». В одном случае – поступиться вкусом ради механического усвоения речевых оборотов. В другом – не ожидать многого, удовлетворяясь погружением в мелодии и настроения…

Несколько сложнее определить расстановку сил (и измерить притяжение культур) в киноискусстве. (Наши дети знакомятся преимущественно с видеофильмами, но и на киносеансах бывают.)

С одной стороны, есть огромное количество англоязычных фильмов, которые нашим детям нравятся, которые они готовы смотреть вновь и вновь: великолепные «Chitty Chitty Bang Bang» с Диком ван Дайком (чудо-машина наводит на мысль, что не обошлось без Йена Флеминга, – так оно и есть!); «Hook» Спилберга с Дастином Хоффманом и Джулией Робертс, «Peter Pan», «The Borrowers»; немые фильмы с Чаплиным и Китоном… И мультфильмы, конечно: «Lady and the Tramp», «The Incredibles», «Finding Nemo», «Monsters, Inc.», «Shrek», «Madagascar», «Chicken Run», «Wallace and Gromit»… Не говоря уже о старой классике – Микки Маус, Том и Джерри, дебютный диснеевский о Белоснежке и 7 гномах «Snow White and the Seven Dwarfs», кажется, менее известные в России Donald Duck и Goofy, серия «Looney Tunes» с утёнком Daffy, зайцем Bugs Bunny и поросёнком Porky Pig…

С другой стороны, есть мощный противовес из русских фильмов и мультфильмов (на месте немецкой кино– и видеопродукции у нас зияет провал). Первыми нашими длинными фильмами стали именно русские: «Три толстяка» и «Снежная королева», а сколько потом было с удовольствием пересмотрено экранизаций сказок, народных и авторских! «Огонь, вода и медные трубы» Александра Роу, «Аленький цветочек», «Принцесса на горошине», «Волшебная лампа Аладдина», «Город мастеров», «Королевство кривых зеркал» (опять Роу), «Принц и нищий» (большинство из них – старые; новые фильмы для детей от 4 до 6 мне остались неизвестны)… И ещё больше мы просмотрели мультфильмов: серии о Чебурашке с Геной, о Винни-Пухе, о бременских музыкантах, о Карлсоне, о Дяде Фёдоре и его друзьях, о домовёнке Кузе, о драконе (по мотивам сказок Биссета), сериал «Бюро находок»… И отдельные: «Как ослик грустью заболел» (Анин любимец), «Паровозик из Ромашкова» (Алеков), «Козлёнок, который считал до 10» и «Сказка о потерянном времени», «Вовка в тридевятом царстве» и «Возвращение блудного попугая», полнометражный «Князь Владимир», поэтичные, для утончённого вкуса, «Ёжик в тумане» (где Норштейн выступил как режиссёр), «Лунатные ушастики», «Лошарик», «Одуванчик – толстые щёки», «Кто ж такие птички»…

Я сознательно не отделяю фильмы на основе западных сюжетов: воплощение остаётся «русским».

В русской мультипликации это особенно заметно: центр тяжести здесь – персонажи, а не фабула, повествование всегда эмоционально интонировано, «интертекст» не так богат и виртуозен, как в английских экранизациях, темп замедленнее, спокойнее, без «поучительности» никак не обходится, настрой исключительно на детей (западные мультики и взрослым адресованы).

Когда русские авторы, перейдя невидимую «границу», проникают на земли, которые традиционно разрабатывает Запад, результат, на мой взгляд, часто кажется ученической имитацией (русские «триллеры», где действуют кот с мышами и заяц с волком; русская игра с «формулами» и стилями: «Шрека» и продолжение «Бременских музыкантов» невозможно поставить в один ряд).

Чтоб поставить точку, нужна оговорка: русская культура, конечно же, не обречена на воспроизводство исключительно «своих» стилей-традиций. Но они, как ни крути, есть, и чаще всего именно развитие их (а не попытки от них отступить) до сих пор всё ещё гарантирует успех у начинающей публики.

Это всё – те фильмы, с которыми мы не просто «ознакомились», но которые отложились в сознании. А нередко – и в поведении: оба наших малыша долго изображали механическую куклу-Суок, а после «Волшебной лампы Аладдина» в доме появился Джинн (чем мы без зазрения совести воспользовались…).

«Конкуренция» между русскими и английскими фильмами у нас действительно острая. За год до шестилетия детей невозможно было предсказать, что за диск попросят они поставить, о приключениях Винни Пуха или Даффи.

* * *

В последнее время «папины» фильмы оказываются более мощным магнитом. Что меня печалит, отсюда – попытки выправить положение.

Не из «патриотических» соображений, очень мало – из «воспитательных». Частью по причинам скорее «филологическим»: например, заметила, что дети усваивают «язык» утёнка Даффи (то есть звукоподражания и клоунада теснят речь), – как же не направить подражание в более достойное русло! Кроме того (и не в последнюю очередь!), забота также и об «эстетике»: в чистых «экшн» сериях о Road Runner… ничего не происходит! действия настолько однообразны, что сюжета, можно сказать, нет.

«Выправить положение» – речь о восстановлении полноты, а НЕ об ограничении доступа к тому, что взрослым кажется ненужным, вредным и т. п. Нам никогда не приходило в голову фильтровать домашнюю медиатеку под углом зрения какой-либо из культур.

Здесь не миновать одной старой темы русских педагогов. Речь об элементе «жестокости» в «западной» эстетике. В центре старого спора – вопрос: формирует ли «насилие на экране» агрессивные импульсы в психике или, наоборот, это они питают интерес к «жестоким» фильмам? и если верно первое, то в какой мере зрительный ряд влияет на психику и поведение детей? Задающие эти вопросы почти всегда имеют в виду «западную» кинопродукцию.

Кажется, наша семья может внести свою лепту в обсуждение, предложив взгляд на «проблему» с новой стороны. Мы давно заметили странное: мультфильмы с «членовредительством» (настоящие ужастики!) малыши воспринимают с удовольствием и хохоча, а фильмы с драматическим сюжетом (вроде «Моби Дика») смотреть наотрез отказываются. Отталкивает также и «мистика» мрачных тонов (как в мастерском образце жанра «Nightmare before Christmas»), и построенная на гротеске сатира (как в «Charlie and Chocolate Factory» того же Тима Бёртона – Tim Burton). Наконец, есть фильмы, которые дети смотрят, но за папиной спиной (под диваном и т. д.), вроде «Монстров».

Речь не об определённом возрасте (2–3), когда дети вообще не в состоянии выносить страшное, и не об актёрском разыгрывании страха, чем отличаются прежде всего девочки (Анин страх перед мюзиклом «Волшебник страны Оз», «The Wizard of Oz», – явно наигранный). Речь о некоем различении, к которому оказываются способны уже дети среднего и старшего дошкольного возраста. Всё дело, видимо, в сопровождающих «визуальный ряд» чувствах.

Похоже, на детей действует не картинка, а связанные с ней эмоции. В диснеевских мультфильмах головы плющатся, дробятся лапы и вытягиваются тела, однако нормальный вид с такой же лёгкостью и восстанавливается. Серии телесных катастроф цикличны, действие неизменно возвращается «на круги своя». Потому и остаётся впечатление, что страшное происходит не всерьёз – игра!

Другое дело – реалистические трагедии, точнее, драматические ощущения, реально присутствующие в фильмах (а не просто наигранные). Печаль, страх, гнев, отвращение и т. д. малыши не то что не в состоянии вынести – их способность переживать всё это, видимо, имеет свои границы. Если фильм слишком глубоко задевает эмоциональную сферу, маленькие зрители предпочитают избежать встряски, «психической атаки», какой бы гениальный фильм ни был. Чем более сильное эмоциональное потрясение ожидается, тем сильнее сопротивление…

И, конечно, важно, какие эмоции преобладают, какой именно тон побеждает. Наши полюбили «Borrowers», хоть фильм и не без «страшных» сцен, а вот более тонкие «Mouse Hunt» или, например, «Harry Potter and the Philosopher’s Stone» смотрели не без опаски и повторить не просили. Триллер триллеру рознь. В первом из выше упомянутых нота доброй сказки сильнее (а можно и так сказать: действия злодеев – всего лишь условность, ингредиент жанрового «рецепта»). В двух других – «зло» принимается во внимание всерьёз, оно весомо и действительно может победить (фильмы о Гарри Поттере на этом и построены).

Педагоги могут не беспокоиться: восприятие детей оказывается более здоровым, чем можно предполагать; во всяком случае, в дошкольном возрасте. (А позднее? скорее всего, опять-таки здоровье – отправная точка и пункт назначения «жестоких» жанров и форм: они – старый аргумент западных эстетиков – служат канализации «дурных» эмоций, очищения от них психики…).

Вопрос о цензуре отпадает, за явной избыточностью…

Замечание вдогонку, о «балансе культур». Вообще-то, хочется не столько «своё» утвердить, а равновесия добиться. Чтобы дети, упрощённо говоря, были открыты и «западной» событийности (тонус, динамичность, готовность к перипетиям-переделкам, изобретательность в реакциях), и «русской» «психологии» (чуткость к состояниям-настроениям, понимание характеров). Чтобы воспринимали и уважали игру – и серьёзность, манипуляции с найденным, «тривиальным», – и «аутентичность» со «смыслоискательством». Мы, взрослые, оба заинтересованы в расширении культурного кругозора (чтобы дети знали побольше стилей «хороших и разных»), настолько же, насколько и в развитости вкуса детей; потому в принципе готовы пропагандировать не только «свою» культуру.

Однако возможности наши влиять на выбор детей – небезграничны. Можно, конечно, спрятать подальше один фильм и поставить на видное место другой. Можно регулировать количество и качество просматриваемого и прочитываемого на русском и на английском. Но вот само восприятие и отклик запрограммировать нельзя и созвучие потребностям детей гарантировать невозможно…

Когда я, наконец, решилась посмотреть «The Jungle Book», была удивлена: парадоксальный, глубокий, мастерский мультфильм оказался на голову выше любимого русского «Маугли»; но вот дети долго не обнаруживали желания досмотреть фильм до конца! Русская версия заполнила некую нишу?

Пока с малышами ещё трудно обсуждать особенности их восприятия. Но уже очевидно, что оно самостоятельно и своеобразно. Наши дети не всеядны, не просто потребляют то, чем их снабжают родители, – они сами решают, что в какой культуре любить.

Но завершено ли формирование вкусов?

Может статься, «балансирование» над бездонной пропастью культурных различий – не результат, а состояние или процесс. И не исключено, что бесконечный.

Многоязычное творчество

Любой ребёнок в «чуковском» возрасте – творец. Нет родителей, которые не смогли бы предъявить тому доказательств. Каждый ребёнок (как убеждают писатели-сказочники – вспомним Джанни Родари – или многие педагоги, скажем, последователи Сухомлинского) в состоянии сам сочинять сказки, песенки, истории.

Конечно же, и мы можем похвалиться «творческой заряженностью» наших малышей.

Даже и Алекову «путаницу» в словах (по крайней мере, часть его «ошибок») можно объяснить именно неуёмной фантазией (инициированной и русскими сказками, и английскими нонсенсами):

Алек, похоже, играет, когда неправильно называет слова:

– Хочу банан.

– А вот же банан.

– Это не банан!

– А что же?

– Автобус!

И точно так же – «трусики» – о баране, который выпрыгивает из окошка (на картинке). (3+6)

Изобрёл новое слово: «апшиби» («другое слово для Gesundheit»[для немецкой параллели русского «Будь здоров!»]). В ответ на вопрос, кто научил этому слову, на полном серьёзе утверждал, что оно ему приснилось. (Похоже, слово произвёл от «апчхи».) (5+2)

Однако здесь кажется более интересным поговорить о другом – о творческой искре, которая проскакивает между языками. То есть о том, с чем встречаются только родители многоязычных малышей.

Как и следовало бы ожидать при «своевременном» развитии, наши дети в определённый момент (когда им исполнилось около трёх лет) доросли до создания собственных слов; настал черёд и многоязычным словоновшествам.

В 3+1 Аня насмешила нас новообразованием washing car (она имела в виду стиральную машину). Аня, не зная английского слова washing machine, сделала буквальный перевод русского названия и при этом перенесла расширенную семантику русской «машины» в английский.

Но это творчество вынужденное, от нехватки слов. Наравне с ним было и чисто художественное, вполне сознательное.

Именно в его русле был создан наш самый первый двуязычный окказионализм. Когда Ане было 3 года, я подслушала, как она раздумчиво повторяет: «Einsteigen… два steigen… три steigen…» Einsteigen – входить. Немецкую приставку ein Аня интерпретировала как её омоним – число 1, и попробовала заменять, уже по-русски, на 2, 3… Повторы-вариации явно говорили о том, что Аня смакует новшества. Она придумывала свои, новые, небывалые слова – и отдавала себе отчёт в этом!

Практически, это был первый Анин двуязычный каламбур; первый, то есть не единственный. Так Аня вступила на дорожку Бёрджесса и Набокова (а также – если говорить о современниках – Михаила Безродного, Леонида Гиршовича, Вилли Мельникова…).

Да и как не вступить: материала для словесной игры в быту трёхъязычной семьи предостаточно. Многоязычные омофоны иногда и искать не надо: сами бросаются в глаза. Вот сценка, разыгравшаяся, когда детям было 3+5:

Аня: What is that?

М.: That’s an alarm.

Аня: O! Noch mehr Larm!

(т. е. раскладывает слово на артикль и «слово», похожее на немецкое Lärm).

Фонетическое переключение кода открыло дорогу ненамеренной словесной игре.

В 4+2 Аня сопоставила слова берлога и Bär (‘медведь’ по-немецки) и попробовала встроить русское слово в немецкий языковой контекст. Она заменила русское окончание немецким и добавила артикль: Eine берлоге, то есть интерпретировала русское слово как немецкое (Eine Bärloge). Собственная этимологическая «гипотеза»! Между прочим, такое же «открытие» сделали до Ани многие взрослые филологи-любители, занятые восстановлением многоязычных «генеалогических древ». («Гипотеза», правда, подтверждения не находит. Анины «выкладки», при ближайшем рассмотрении, оказываются квази-этимологией. Фасмер – и не он один – отрицает связь немецкого медведя и русской берлоги, возражения мне не кажутся убедительными. Вопрос, есть ли у этих слов общие пра-индоевропейские корни, остаётся открытым.)

Алековы окказионализмы этого же времени на фоне Аниных, конечно, не так впечатляют. Это скорее формотворчество, чем словотворчество. Не столь эффектное, как Анино художество чистой воды. Алеково двуязычное «творчество» возникало, скорее, от нужды, из необходимости заполнить пустое место в потоке речи, когда нужное слово забылось, а соответствие из другого языка помнится – вот и приспосабливается к иноязычным правилам словоизменения. Пример – забавное Алеково лахает: глагол с корнем немецкого lachen (‘смеяться’), но спрягается как русский. Он был впервые «изобретён» Алеком в 4+3 и продержался в речи довольно долго. (А глагол стопает сохраняется и в возрасте более 6 лет!) Здесь, конечно, не столько искусная игра слов, сколько именно «ошибка роста», интерференция, на языке специалистов.

Справедливости ради надо сказать, что Алеку оказалась далеко не чужда многоязычная словесная поэзия (пусть без словотворчества): он оказался мастером многоязычных рифм. В 5+1 Алек замечал: рифмуется Handtuch – петух! Или выдавал: puzzle – показывал. (Радуясь рифме, Алек подчёркнуто артикулировал: показывол – такой ему слышалась редукция звука [а] в заударном слоге.)

Разницу в рифмах брата и сестры показало маленькое «соревнование виршеплётов» (в возрасте 5+5). Аня продекламировала: Kikeriki – mein Magen ist hier, – Алек отозвался двуязычным «стишком»: Kikeriki – mein Magen ist free.

Алек, таким образом, показывает себя не менее «креативным» в многоязычии, чем Аня. Просто творит в другой сфере. И, кстати, в другом стиле: Анины истории, например, более связны, но и более традиционны – Алекова фантазия более дикая, поражает неожиданными поворотами. Мы заметили, что в искусстве ему ближе не «отражения», а «искажения». Так, в 5+1 фильм-пародию «Черноуголька» («Coal Black») Алек оценил выше оригинала, «Белоснежки»: funny…

Мы не настроены завышать оценку этого многоязычного детского творчества: оно не преимущество многоязычия – просто его особенность.

Чтобы выразиться понятнее: точно так же многоязычные каламбуры у писателей-мультилингвов – не пик истории искусств, но просто её страница. А кто-то и так скажет: это всего лишь раритет, объект для художественной кунсткамеры, ведь стиль многоязычных авторов сам по себе не обепечивает их книгам ни «ковровой дорожки» в классику, ни читательского резонанса – эти книги «просто» оригинальны. На это, правда, нетрудно возразить: может статься, мультилингвальная креативность – новация, за которой будущее искусства. Ведь и в публике многоязычие постепенно распространяется…

Не ввязываясь в окололитературоведческие споры, подытожим: многоязычное творчество – неизбежность в жизни маленьких мультилингвов. Нам, родителям, оно так же грело душу, как родителям одноязычных детей – «мо» возрастного диапазона «от двух до пяти».

Языки, образ мышления, стиль жизни – и вопрос об идентичности. «Кто они?»…

3 языка – 3 представления о мире. 3 идентичности – «шизофрения» (так представляли себе детское многоязычие ещё в 60-е годы)?

На нас когда-то произвела сильное впечатление гипотеза Сепира – Уорфа: язык не отражение мира, а призма, опосредующая, определяющая мышление. Язык заставляет его носителей думать так, а не иначе.

Язык говорит человеком. Мы ведь воспринимали тему в контексте идей французов о «власти языка»…

Потому, наверное, оказались внутренне готовы принять этот поворот: носители разных языков видят мир по-разному, думают о мире по-разному. (У Уорфа: основу западной картины мира образуют существительные; мы членим мир на предметы. А кто-то видит… непрерывное движение: индейцы хопи, например, всегда – о чём бы ни шла речь – отмечают интенсивность процессов, переменчивость или стабильность состояний…)

Наверное, справедливо предостерегают от «национального» поворота в размышлениях о языке: если верно, что материнский язык создаёт специфическую национальную картину мира, получается, что люди разных наций, в общем-то, не могут понять друг друга. Этот поворот, пишут, опасен и потому, что ведёт к национализму, и потому, что приводит к отвержению детского многоязычия.

Всё же филологу думать о коренной разнице языков и неискоренимом несовпадении менталитетов интересно. Этих размышлений не избежал, наверное, ни один думающий о языке литератор.

О немецком и русском языковых мировоззрениях написал превосходные эссе Б. Хазанов. Вот некоторые из его будящих фантазию метафор. О «мужской дисциплине» немецкого свидетельствуют порядок и жёсткость в конструкциях, «мужская напористость» звучит в немецких междометиях, «как бы оснащающих […] язык – крыльями», – однако немецкий язык размахивает этими крыльями, «ползая по земле»: «мужской тяжеловесностью» поражают громоздкие глагольные формы, «торжественный поезд инфинитивов»; всё в этом языке так далеко от «капризно-текучей женственности русского»…

Освободиться от соблазна «романтических» идей трудно (да и стоит ли?). Но можно дополнить их, выбрав новый угол зрения, достаточно широкий и вместе с тем более погружённый в быт. Иногда бывает полезно снизойти до банальностей…

Иначе говоря, стоит вспомнить о тех, кому разница языков и образов мира открывается не в философских размышлениях, но просто потому, что эти люди ежедневно и ежечасно пользуются то одним языком, то другим.

Может быть, и верна соблазнительно красивая идея, что носители языка находятся у него в плену – и говорящих на ином наречии по-настоящему не поймут никогда. Но поставим вопрос так, чтобы ответ был ближе к практике: насколько это верно, когда, для каких «носителей языка» верно?

Человек, который только свой язык знает, никогда не выезжал за пределы своей страны и мыслит так, как здесь принято, – да, находится в плену своего языка и всего, что за ним стоит, то есть образа мыслей и стиля жизни. А теперь представим себе того, кто задумался о мире, учит языки. Или и вовсе выехал жить за границу. Он ведь получает возможность взглянуть на мир другими глазами…

По-немецки нужно уже в начале предложения разгоняться для будущего действия (ich will, ich werde…), по пути задуматься о времени, причине, образе и месте этого действия, – и лишь затем перейти наконец к действию как таковому. А по-русски в общем всё равно, в каком порядке думать и действовать (действовать ли вообще… думать ли вообще…). Вольному воля (или полный произвол)… Так было – так будет?

Мультилингв, ставший более или менее «своим» в стихии нескольких языков, становится свободнее, он может выбирать язык, мысль, стиль. При этом он задумывается о языке (языках). С большинством многоязычных детей как раз это и происходит. И с нашими детьми так было. Один и тот же предмет называется eine Hose и штаники. Русских часов почему-то несколько (хотя предмет один), немецкие – женского рода (как мама), английские – неодушевлённое, отчуждённое «оно». О спорте легче рассказать по-английски, чем по-русски. Не нужно быть Набоковым, чтобы заметить это: как там по-русски skateboard?..

У детей расширяется кругозор, они могут сказать обо всем, о чём хотят, и наиболее точным образом. Они могут выбрать подходящий стиль общения и сообщения, рациональный и «сверхорганизованный» немецкий или «вольный» русский. Или выберут английский, в котором с деловой хваткой и ещё более строгим, чем в немецком, «распорядком» времени уживается игра, полёт фантазии, гэг, нонсенс. У многоязычных детей всегда в распоряжении «переключение кода». У них, к тому же, есть принципиальная возможность выстроить и нечто своё, оригинальное…

Потому…

Можно ломать голову над вопросом, что первично, язык или мысль, является язык инструментом или призмой восприятия и мышления, – а можно и так сказать: это спор о курице и яйце.

Можно спорить о том, действительно ли разница между языками настолько глубока, что понимание невозможно, действительно ли материнский язык непереводим. А мультилингв отмахнётся: это вопрос не теоретический, а практический. Ведь были и будут попытки выразить «невыразимое», и «непереводимость» текста – всего лишь гипербола не уверенных в себе переводчиков.

Можно до умопомрачения искать симптомы раздвоения «растроения» и «расстройства» личности – а родители многоязычных детей вспомнят излюбленное выражение Достоевского: «гражданин мира»…

* * *

На наш взгляд, проблемы «трёх идентичностей» в нашей семье не возникло. Распознавать и подсчитывать их сторонние наблюдатели время от времени всё же пытаются.

Я это уже в разных версиях слышала: она «американский» ребёнок, а он «русский». […] Как я понимаю, дело в том, что Аня всегда беспечно улыбается, у Александра всегда романтическое / трагическое / озабоченное / полное тревоги и т. п. выражение лица – оно-то, как я понимаю (я, ошеломлённая, не расспрашивала), и воспринимается как «русское». (2+1)

Наши знакомые «опознали» некие вполне шаблонные представления о русских: за нами, к сожалению, не числятся «позитивный настрой», уверенность в себе и своих правах и воля к действию, столь необходимые, чтобы добиться своего, пробиться в жизни, sich durchsetzen. А это в западном мире имеет бо́льшую ценность, чем – традиционно – в России… Уже говорилось: немецкие мамы – можно услышать на площадках – иногда сознательно детей настраивают: «Не уступай! забери же у него / неё машинку! она твоя!»

Размышлять о «национальном характере» – неблагодарное занятие. Плоды его уместны разве в публицистике и эссеистике («мнения») или беллетристике («очуждение» представлений). В быту же ступающего на эту скользкую дорожку то и дело заносит в стереотипы, а то и в предубеждения. Из последней ловушки есть, правда, достойный выход: перевернуть медаль и присмотреться к обратной стороне. Один наблюдатель увидит бесплодные сомнения в себе, «уныние» и «нытьё», другой – «глубину», святое недовольство собой и вечный поиск (пресловутое «а спокойствие – душевная подлость»)…

Впрочем, когда речь о детях-мультилингвах, практика всё равно любые выводы опрокидывает. Сын наш всё тому же sich durchsetzen в конце концов научился, да ещё как!..

Наши дети оказались не только «под перекрёстным огнём» мнений, но и на перекрёстке традиций воспитания. Особенности характеров в итоге оказались уравновешены (не стёрты – именно уравновешены). Потому, наверное, «национальное» в них теперь далеко не очевидно, во всяком случае, больше не бросается в глаза.

Взрослым, надо добавить. Ведь это всё – глазами взрослых. А как сами малыши себя понимают?

Аня пожаловалась: в садике не дают хлеба. Объясняла ей, что немцы почти не едят хлеб к обеду, как и американцы (папа, например), в отличие от русских, которые едят много хлеба. мама, например, русская, всегда ест обед и ужин с хлебом. Аня: «И я русская!» Так «покупается» национальность… (4+3)

Нам, честно признаться, не слишком интересно задаваться вопросом, кто у нас растёт: «немцы», «американцы» или «русские». Но детям мы этот вопрос всё же пару раз задавали.

Поинтересовалась, кем хотят быть, когда вырастут: немцами, русскими, американцами или всеми. Аня: немцем. Алек сначала: всеми. Когда я пояснила, что нужно будет выбирать, что в лучшем случае можно быть американцем и русским, выбрал последнее (немцем быть не хочет). А ещё сказал, что хочет остаться в Леголенде… (5+5)

Обескураживающий – но и воодушевляющий ответ. У них ещё будет время разобраться в себе – и отождествить себя (а ещё лучше – что-то в себе) с миром «русским», «немецким» или «американским». Пока же – пусть пользуются правом оставаться просто детьми. Из счастливой страны Леголендии.

Учимся общаться

Жизнь многоязычных детей не обходится без проблем (социально-психологического порядка) – такое предположение напрашивается само собой.

Однако проблемы, видимо, возникают, скорее, у одноязычных детей, попадающих в одноязычное же (но с «языком большинства») окружение. Например, в детском саду.

К тому же, острота положения зависит от места проживания. Она сильно разнится – даже в пределах одного города! Скажем, в берлинском районе Марцан говорящие по-русски ребята из больших семей «русских немцев» сравнительно редко попадают в общество детей, принадлежащих к коренному населению. Потому и заботит родителей состояние их немецкого и отношения с ровесниками-немцами. Когда же они пойдут в школу, ситуация переворачивается: пап и мам начинает беспокоить утрата всего русского… А вот район Пренцлауэр Берг для детского многоязычия благоприятнее: здесь и немцев достаточно, и иностранцев, самого разного происхождения. Благодаря этнической пестроте и многоязычие, и «толерантность» к «чужакам» и их культурам, обычаям и т. д. – норма. (Понятно, что «нормальное» отношение к иностранцам привлекает сюда ещё больше смешанных и иностранных семей.)

Наши «благоприятные» условия, кажется, предопределили хорошие отношения наших детей с ровесниками. Впрочем, простоты и лёгкости в контактах даже и нам иногда не хватало. Особенно поначалу. Аня с самого начала была (как и во всём) «беспроблемной». Алеку же – вначале – пришлось нелегко. До детского садика (1+10) другие дети его не очень-то жаловали, не слишком расположены были играть с ним.

Малыши в этом возрасте (особенно дети, единственные в семье) не очень-то социальны: не умеют делить игрушки, избегать ссор, уступать, мириться и т. д. Однако между Алеком и детьми на площадке трения возникали особенно часто. Когда Аня пристраивалась рядом с другими малышами лепить куличики или строить гору из песка, её присутствие, по крайней мере, не вызывало протестов. На Алеково же появление дети реагировали иначе: кидали песком, отбирали свои игрушки; пусть не всякий раз, но и не так уж редко. Алек вынужденно оставался один или играл с папой или мамой.

Почему так? Может быть, потому что сероглазая светленькая Аня всегда улыбалась ясной открытой улыбкой. Темноглазый Алек выглядел скорее сумрачным или печальным. Со временем он научился улыбаться, но тут уже возникли психологические барьеры, связанные с языком. Анин словарный запас был больше, помогало и отсутствие комплексов. Аню совершенно не смущал тот факт, что какие-то слова у неё не получаются – она всегда могла объясниться с другими малышами. Алек, видимо, чувствовал, что говорит хуже сестры, никогда не забывал об этом – и предпочитал по возможности избегать разговоров.

Правда, наш сын никак не показывал, что одиночество на детской площадке задевает его. В садике же ему попросту понравилось (вот чего я совсем не ожидала), иногда его трудно было увести оттуда. Странным образом Аня, напротив, чувствовала себя там неуютно: на первых порах нередко плакала, прощаясь с нами, и до самого последнего дня время от времени просила не отводить её в детский сад.

Алековы трудности (некоторая отъединённость от детского общества, от уже образовавшейся компании) растворились годам к трём; я почти уверена, что причиной была выросшая уверенность в языке.

К 3,5 годам Алек превратился в очень открытого, всегда готового к контакту и разговорчивого – несмотря на ошибки! – ребёнка. Он приветствовал совершенно незнакомых людей на улице (как детей, так и взрослых), пытался вступать с ними в разговор. Взрослые, в зависимости от характера, смеялись и отвечали или демонстративно игнорировали приглашение к общению, проходили мимо молча, не повернув головы, – болезнь цивилизации! жители большого города нередко замкнуты, боятся выйти из своей скорлупы. Короче, Алек оказался даже слишком открыт, не знал дистанции в общении – мы даже начали бояться, что когда-нибудь чья-то настороженность или озлобленность причинит ему боль.

Сын наш постепенно превратился в маленького Дон-Жуана: отчаянно флиртовал с незнакомыми девочками разного возраста (превращался в маленького клоуна или просто увивался вокруг новой девочки). Как-то раз, когда он вновь появился в садике после очередной поездки, ему на шею с визгом бросились две рослые красавицы (даже повалили мальчишку на пол) – в группу Алек ушёл, сопровождаемый почётным эскортом: блондинка-«Брунгильда» слева, черноглазая пышная «восточная дива» справа…

Аня же (вот чудеса!) с возрастом становилась всё более робкой, говорила тихо, опускала глаза (правда, чаще всего только при первом знакомстве). Объяснение этому мне найти трудно.

Когда нашим детям исполнилось по 4 года, ушла на пенсию старая воспитательница; малышей из садика заново распределили по группам. Никаких проблем с общением у наших детей не появилось. В новой группе наши близнецы завели новых друзей, правда, из числа тех, что пришли в садик после трёх лет (остальные предпочитали старых товарищей по играм).

После перераспределения в «нашей» детсадовской группе, кроме маленьких немцев, оказались полячка, турчанка, сын тайки и немца, дочь турчанки и курда, дочь голландца и японки… – группа оказалась довольно пёстрой. Впрочем, как и вообще район, в котором мы поселились. Кого здесь только не встретишь на детской площадке: дети с родителями-сербами, поляками, французами, американцами… Если какие-то напряжения между нашими и другими малышами и возникали, с языком или национальностью они ни в коей мере не были связаны.

К 5 годам наши дети обросли довольно большим количеством приятелей – как двуязычных, так и одноязычных. Некоторые иногда приходили в гости с ночёвкой, наши тоже ночевали в других семьях, «отдавая визит». Никаких границ (по языковому, этническому ли, социальному или какому другому признаку) ни мы, ни наши дети не проводили. Нам было приятно, что наши сын и дочь в состоянии общаться с самыми разными детьми. И ещё приятнее был интерес младшего поколения нашей семьи к языкам. И гордость умением говорить на разных наречиях!

Доходило порой до смешного: Аня, выучив пару слов по-французски, хвасталась в детсаду, что может говорить на языке «paris»… Попав как-то раз с нами вместе в хабад-центр, Алек первым делом узнал, какие слова здесь используют для приветствия, – и, «вооружившись» необходимым словарным минимумом, отправился общаться с малышами и взрослыми; на другой день в детском садике всех, кажется, обучил слову «шалом».

Мы встречали (в других берлинских районах) многоязычных детей, страдающих от неумения вписаться в среду, застенчивых до слёз, зажатых, угрюмых… и, как следствие, косноязычных и молчаливых. Нашим же детям их многоязычие (и связанные с ним особенности воспитания и развития) не помешали найти друзей и приятелей. Пожалуй, даже наоборот: расширили круг общения.

Чужой путеводный опыт

Опыт часто убеждает лучше, чем книжная мудрость. Было несколько случаев, когда опыт наших близких знакомых оказался для нас если не откровением, то чем-то вроде случайно найденной путеводной нити. Один из таких эпизодов почти перевернул, во всяком случае, сильно изменил некоторые мои представления (например, об условиях сбалансированного многоязычия и о том, что его всего сильнее стимулирует).

Случай двуязычного воспитания, когда один из родителей говорит на чужом для него языке, получил название «искусственного» многоязычия. Я считала (вслед за авторами специальных книг), что смысла оно не имеет. Что попытки говорить с ребёнком на чужом языке скорее вредят (известно, что переучивать сложнее, чем учить; а переучивать приходится: всё равно, в какой степени владеет взрослый чужим языком, до уровня носителя языка ему не дотянуть). И что такие попытки уж во всяком случае мало что приносят. Если на этом чужом для родителя языке в окружении ребёнка не говорит больше никто, речь идёт фактически об усвоении «иностранного» языка, а с ним лучше обождать: известно, что дошкольники продвигаются в иностранном языке медленнее, чем школьники.

Но вот однажды мы получили шанс ближе познакомиться с девочкой из нашего же садика, изучающей английский как иностранный. Мы знали, что по-английски говорит с ней (изредка переходя на немецкий) только её мама-немка, которая 10 лет провела в Америке – училась там.

Девочка пришла к нам в гости с ночёвкой, сразу же заговорила на английском – и до последней минуты так и продолжала пользоваться им. Наши близнецы пытались вернуть общение к привычному «садиковому» немецкому (в садике все трое до этого дня говорили исключительно на нём), но гостья упорно продолжала изъясняться только по-английски! Любопытно, что девочка использовала английский не только в разговорах с детьми и их папой, но и со мной. Я обращалась к А. по-немецки – она отвечала на английском; что мой «домашний» язык – вообще третий, русский, она знала.

В то время среди всех наших знакомых это был единственный ребёнок, способный говорить с ровесниками на «слабом» языке, – и этот ребёнок оказался… немцем!

Английский А. был не только беглым, но и достаточно (для её возраста) правильным. Маминых знаний и примера вполне хватило, чтобы привить ребёнку вполне приличный разговорный язык. В дальнейшем девочку ожидали двуязычные детский садик и школа.

Я почти готова была отказаться от своего (предвзятого, как выяснялось) мнения о «раннем иностранном». А также и от недоверия к попыткам убедить ребёнка говорить на языке, который вокруг практически не звучит: родители А. были уверены, что её английский поддерживает главным образом её гордость тем фактом, что она в состоянии общаться не на одном языке, а на двух!

Видимо, уже старших дошкольников вполне можно убедить в том, что говорить на нескольких языках – лучше, чем на одном! Что касается мотивации, нас сильно обнадёжил ещё и опыт нашей знакомой русскоязычной семьи в Америке. Их старшая дочка, вывезенная из России года в два, попав в американский садик, перешла на английский – а в 10 лет вдруг обнаружила интерес к родному языку папы и мамы. Она «открыла», что знание этого языка выделяет её на общем фоне. А ещё – даёт удивительную возможность общения на людях – и одновременно «наедине»! С. доставляло удовольствие отпускать замечания на непонятном американцам, «тайном» языке – и вот она всё чаще заговаривала с родителями на улице по-русски, не смущаясь тем, что говорит с ошибками и с акцентом.

Вполне сознательно превратился в «активного» билингва и шестилетний двуязычный Я. Семье предстоял переезд в Литву, мальчик побывал там, понял, что русский является полноценным «средством коммуникации» в этой стране, и начал, наконец, активно пользоваться маминым русским. Язык скоро стал беглым и правильным, хоть и не без акцента.

Кстати, акцент, видимо, неминуем, если ребёнок привыкает отвечать родителям на языке страны проживания, то есть если только «понимает, но не говорит», не тренирует речевой аппарат говорением на «втором родном». Вопрос, насколько важны при этом поправки родителей и насколько – подражание и имитация, пусть остаётся открытым. Короче, пассивный язык – неизбежно с акцентом и ошибками. Перевести язык из пассивного в активное состояние и вообще нелегко, но избавить от акцента – ещё тяжелее. Работа моя в русской группе показала, как трудно, например, дополнить неизбежно мягкое немецкое «л» твёрдым вариантом этого звука. Или как трудно поставить звук «ы», если ребёнку (особенно мальчику) больше 6 лет…

Случаи, когда дошкольник или младший школьник сознательно выбирает для общения «слабый» язык, видимо, всё же редки. Остальные наши знакомые дети, свободно и с охотой говорящие на «слабом» языке, пришли (были приведены) к этому иными путями. Какими же?

Русский (или английский) в Германии остаётся чаще всего активным у детей из одноязычных семей; примеров тому достаточно. Со временем, правда, баланс может измениться: школа и из такого ребёнка может сделать пассивного билингва. Иногда очень радикального! Как забыть подростка из берлинской русской семьи, повесившего на дверях своей комнаты табличку «Russischfreie Zone» (свободная от русского зона), – случай, о котором рассказывают в берлинском клубе «Диалог»…

«Язык меньшинства» у детей из смешанных семей вполне может быть и активным, и правильным. Так, русский – не только «родной», но и совсем не «слабый» у 6-летнего двуязычного С. из «смешанной» семьи. Мама ездит с ним в Россию на всё лето. И русский, и английский – «родные» не только формально (языки родителей, активные у ребёнка), но и по уровню у трёхъязычной Л. Первые годы своей жизни она провела в Голландии (язык, кажется, благополучно забыла), в Германии пошла в двуязычную немецко-английскую школу, где, не зная немецкого, была вынуждена говорить с друзьями по-английски, – это сильно укрепило язык. Поддержку русскому вынужденно обеспечил развод родителей: Л. осталась с русской мамой. Возможно, успешному трёхъязычию помогает и музыкальность Л. (она занимается флейтой и скрипкой).

Опыт наших знакомых принёс и другие «открытия». Как выяснилось на консультациях о двуязычии, я, похоже, переоценила роль игры в развитии языков. Некоторым детям ничего подобного попросту не нужно! Даже мальчикам.

Одна из мам рассказала, что её сын с удовольствием решает «задачки» типа поиска похожего и лишнего, не устаёт и даже сам просит о всё новых заданиях (столь скучных для нашего Алека!). Если же попробовать отпускать языковые шутки (то, что я назвала «провоцирующее квазипонимание»), будет злиться и расплачется (так мама считает): решит, что над ним смеются. Мальчик, о котором идёт речь, – весьма развитый. В трёхлетнем возрасте он с лёгкостью узнаёт и называет двух– и даже трёхзначные числа. Как «очень способный», ребёнок на особом счету в садике Монтессори (именно здесь мальчик освоил то, что в обычном саду не давалось).

До сих пор речь шла о примерах удавшегося двуязычия. Но есть и другие… Как правило, в них фигурируют мальчики из русских семей, приехавшие в Германию уже школьниками. Проблемы у них в основе своей психологические: не наладился контакт с немецкими ровесниками, да и с учителями; проблемы с самооценкой… Одного ребёнка пришлось отправить доучиваться в Россию: однажды его «прорвало», признался в отчаянии, что ненавидит немецкую школу!..

* * *

Можно ли сказать, что реальное (и сбалансированное) многоязычие – «элитарное»? Не решилась бы делать такие заявления. Потому что «провал» может ожидать и детей из вполне благополучных семей, с родителями, вполне компетентными в вопросах двуязычия (печальным опытом нередко делятся даже мамы, работающие в билингвальных детских учреждениях). И потому, что удач не так уж и мало. И что любопытно, они – не всегда результат усилий родителей! По крайней мере, в двух известных мне случаях дело, скорее, было пущено на самотёк.

Между прочим, «элитарное» многоязычие реализуется не всегда на путях, проложенных Жюлем Ронжа. И не всегда по принципам, предлагаемым авторами исследований-дневников.

Вспомним «Другие берега» В. Набокова: всё не по правилам! Языки (второй, третий, четвёртый…) дети учат как иностранные, за французский, немецкий отвечает только один воспитатель / одна воспитательница (правда, поездки на курорты «погружают» в чужую речь, но случается такое нечасто и продолжается недолго), общий язык в русской семье английский… Вообще, родители не считают нужным придерживаться какого-либо «принципа» языкового поведения. И если какой языковой пример и подают, то разве в свободном переходе с языка на язык (всё та же эффектная сцена с «переключением кода» из «Других берегов»: отец разворачивает немецкую газету, на какой-то требующий деликатного подхода вопрос сына начинает отвечать по-английски, вдруг, оборвав объяснения, переходит на французский, чтобы сообщить жене, что умер Толстой, – она отвечает «удручённо и тихо» по-русски).

Почему же в старых русских семьях так легко давались детям (и так прочно усваивались ими) языки?

Первое, что приходит в голову: потому, что мама могла сложить с себя «чёрную работу» повседневного ухода за ребёнком, его воспитания, обучения (передав эти задачи няне, гувернёру, бонне и т. д.) – и просто играть и разговаривать с ним. Ни быт, ни рутина воспитания не отделяли ребёнка от родителей, не мешали любить их, возносить на пьедестал, подражать им во всём, в том числе и в свободном владении языками.

Пусть так; такие бытовые условия в наши времена, понятно, трудновоспроизводимы, но какой-то урок современные родители, наверное, всё же могут извлечь. Например, такой: важно облегчить отношения с ребёнком, отказаться от постоянного давления и бесконечных поучений, «просто» любить и заботиться, просто разговаривать, играть и смеяться вместе…

Но, похоже, возможны и другие выводы-обобщения. В сборнике «Язык русского зарубежья: Общие процессы и речевые портреты» приведена любопытная статистика. Из 53 информантов-эмигрантов первой волны, с которыми в ходе работы над книгой познакомилась один из её авторов и редактор профессор Елена Андреевна Земская, лишь 2 человека знают только один язык (столько же – знающих 6 языков); большинство знают 2 языка (19 человек), а то и 3 (17 человек), 4 (9 человек) или даже 5 языков (4 человека).

Для первой эмиграции многоязычие было нормой. Тогда как «четвёртая волна» на протяжении одного поколения… теряет единственный язык. Утрачивает родной и не выучивает иностранный (см. описанный и проанализированный в работах Катарины Менг и Екатерины Юрьевны Протасовой язык «русских немцев», примеры «нового пиджина» у русских американцев в работах Марии Полинской – Maria Polinsky).

А ведь и первая волна не сплошь из таких семей, как набоковская, состояла!

Так в чём же причина того, что у эмигрантов первой волны знание нескольких языков было не исключением, но правилом (и передавалось из поколения в поколение)? Может быть, главное как раз в само́м настрое, в осознании того, что владение несколькими языками – норма языкового быта. Что образованному человеку без этого никак не обойтись.

Пока мы будем думать, что многоязычие – удел немногих, уделом немногих оно и останется.

Предварительные итоги

Языковое развитие наших детей, к сожалению или счастью, не было стопроцентно направляемым. По многим причинам.

Мы довольно поздно начали относиться к нему с должным вниманием: нужно было, чтобы заботы переросли некую критическую точку (достигли критической массы). Но и после того как прояснились корни проблем и направления работы, мы уделяли многоязычному воспитанию далеко не всё свободное время. Что мешало? Наша занятость, но не только. Нам достался на удивление независимый и своевольный сын: чуть только он замечал, что игры нацелены на обучение, сразу же отказывался в них участвовать! Он едва ли не сам выбрал линию своего развития. И довольно последовательно её придерживался… Впрочем, мы и не хотели пестовать многоязычие, как тепличное растение.

Кажется, именно таким, каким получился, наш семейный опыт и интересен. Многоязычие наших детей – не «элитарное». (Хотя и не исключительно «натуральное», то есть неуправляемое…)

Наши успехи – наши проблемы и ошибки

Главное наше достижение: активное многоязычие. Наши дети в разговорах с нами без сопротивления используют наши родные языки. Не только понимают все три языка, но и действительно изъясняются на них.

Говорят не всегда правильно (дочь правильнее, чем сын), но прогресс в каждом языке заметен, над ошибками мы работаем – поэтому есть основания для оптимизма.

Немецкий у наших детей – быстрее русского или английского. Но и самый неправильный (у Алека)… Может быть, не такой выразительный и сложный, как у немецких девочек и мальчиков, выросших в семьях, где родители за языком следят; но с языком большинства детей вполне сравним (у Ани, во всяком случае).

Русский – лексически богатый, синтаксически сложный, литературный. Правильный у Ани; у Алека всё, что связано с категорией рода, кажется неодолимым, небезупречно склонение. Алековы ошибки (в роде) необычны для русских детей, впрочем, у Алека в запасе ещё по меньшей мере пара лет (до той поры, когда, по меркам русских педагогов, завершается формирование языковой системы).

Английский сильно выправился после последней поездки в Америку, беглый и в основном правильный. В английском дети (особенно Аня) используют слова и обороты, не всем взрослым известные, причём употребляют их верно.

«Переключение кода» (ситуативно оправданный переход с языка на язык), конечно, присутствует в речевой практике наших малышей. Но по-разному. Как уже отмечалось, Аню «переключает» в основном тема или сильная ассоциация (если заговорит о садике, то, скорее всего, на немецком, подумает о папе – переходит на английский). Алек, в противоположность Ане, раз выбранного им в разговоре с постоянным собеседником языка не меняет, если трудно находить слова, сообщает об этом. Если собеседник меняет язык, оба – и Алек, и Аня – реагируют гибко: следуют чужим курсом.

Алек и Аня пишут и читают по-русски; Аня овладела английской грамотой.

Мы были (да и сейчас остаёмся) убеждены: нужно, чтобы у ребёнка был хотя бы один хорошо развитый язык, за состоянием которого мама или папа, воспитатели или учителя могут и хотят следить; лучше всего, если это будет «родной» язык. Этому соответствует известное «крылатое» выражение: хочешь знать второй язык – учи родной. Фактически к тому же призывает и «пороговая гипотеза» Джеймса Камминза; она ведь связана с утверждением языковых прав «меньшинств» и вполне допускает такую формулировку: если родной язык формируется своевременно и правильно, двуязычие не повредит интеллектуальному развитию ребёнка…

Можно ли сказать, что у наших детей есть «родные» языки («родные» не формально, а по существу)? Я бы отважилась сказать: да, у наших детей два родных языка (наши, родителей), а ещё есть (тут лучше выразиться осторожно) один «первый»[10].

Всё это – благодаря проверенному десятилетиями принципу «один родитель – один язык» (или его варианту «с каждым родителем – на его языке» – если сформулировать «правило языкового поведения» не для родителей, а для детей).

В чём мы не сильны?

Наши дети почти не знают русских песенок (причиной тому – исключительно мамины вкусы и пристрастия). Редко используют идиомы – задача основательно знакомиться с ними стоит «в повестке дня». Нетвёрдо знают дни недели и иногда путают названия времён года, не назовут точное (до минут) время по часам. Путаются в терминах родства. Однако всё это не редкость и у одноязычных детей того же возраста… Единственное, что действительно связано с многоязычием (и, очень может быть, не только с ним!) – проблемы с родом и затруднения в склонении у Алека, надеемся, преходящие.

Наверное, все папы и мамы невольно опасаются того, что выбранная ими линия воспитания нанесёт ущерб развитию детей (и не только языковому). Каждый пишущий о многоязычии автор поневоле вспоминает старые прогнозы-предрассудки – и любой из родителей многоязычных детей рано или поздно сталкивается с ними и примеряет к своему опыту.

Заикание? Нам незнакомо. Запинки, замедленность речи? появляются после длительного погружения в «язык окружения» (например, после немецкого летнего лагеря) – при возвращении в лоно других языков темп речи ускоряется, беглость восстанавливается. Отставание в речевом развитии? если и было, то к 6 годам дети наши практически догнали ровесников. Недоразвитие каждого из языков? Трудно согласиться (если не принимать во внимание некоторые Алековы проблемы; но у нас ведь, как уже говорилось, есть ещё время в запасе; посчитаем цыплят по осени). Недостаток креативности в языке? да нет, они обычные дети, разве что мастерят свои словесные поделки из материала трёх языков. Перенапряжение? ну, это точно вряд ли. Близнецы с удовольствием ходили в изостудию, в танцевальную школу, в бассейн (Алек уже научился плавать). Что ещё? Социальные и психологические проблемы? наши малыши обожают детские площадки, умеют себя вести в детском обществе и заводят всё новых друзей.

Старые предрассудки о многоязычии в нашем случае не выдерживают критики (а ведь нашим детям и нам, в силу многих причин, особенно трудно пришлось…).

А как с современными научными гипотезами и прогнозами о последствиях многоязычия? Считается (такова «гипотеза порога» Камминза), что преимущества многоязычия (позитивные интеллектуальные последствия) должны быть ощутимы тогда, когда языки ребёнка (его коммуникативная и познавательная способности) развиты в равной степени (надо бы уточнить выражение «в равной степени хорошо»; но как измерить это «хорошо»?). Я не беру на себя смелость (особенно в случае Алека) без тестов и сравнений оценивать, в какой именно степени развитие наших малышей соответствует возрастным ожиданиям. По первому впечатлению (впрочем, подтверждаемому предшкольными тестами), наши дети – во всяком случае, интеллектуально – не проигрывают одноязычным ровесникам.

Что касается выигрыша… Когнитивные преимущества многоязычия для многих желанны. Правда, если пройтись по списку потенциальных перспектив (см., например, в работах Колина Бейкера), заметим, что они не так уж и заманчивы. Одни объявляются вре́менными (например, «металингвистическое сознание» – размышления о языке, об устройстве языка – является превосходством мультилингва лишь в возрасте 4–6 лет, потом обычные дети его догоняют). Другие хороши, но как бы необязательны («настрой на эффективность коммуникации», то есть умение учитывать потребности и уровень слушателя). Третьи легко развиваются и на иных путях (как, например, аналитичность, способность концентрироваться на части проблемы и отсекать несущественное, или лёгкость усвоения языков – учить всё новые и новые языки легко не только мультилингвам, но и вообще всем, кто хотя бы один язык знает)…

Мне из всего перечня интереснее креативное, как говорят в Северной Америке, или дивергентное, как это называют в Англии, мышление (успешность в ответах на вопросы открытого типа, где не может быть «правильного» или «неправильного» результата). Фантазия наших детей не раз доставляла нам приятные сюрпризы – но не буду ли я, как любая мама, пристрастна в предположениях, что наши дети в этом отношении являют собой нечто особенное?

Скорее всего, они просто обычные (разве что говорящие на трёх языках) дети. Впрочем, мы ведь и не ждали от них ничего особенного. Не собирались растить юных гениев…

Значит ли всё это, что мы полностью довольны развитием наших детей, что мы ничего не упустили из виду – и рекомендуем наш опыт для подражания?

Это не так.

Мы не стали бы пропагандировать многоязычное (трёхъязычное) воспитание как занятие лёгкое, беспроблемное и обещающее многие заманчивые плоды. Нам было очень трудно, сын наш доводил нас порой до отчаяния, мы снижали планку ожиданий, результаты начали нас удовлетворять лишь годам к пяти… С другой стороны, мы, конечно, не стали бы отговаривать родителей от попыток привить детям, кроме языка среды, родные языки, да и от более смелой цели – сбалансированного многоязычия.

Что мы сейчас сделали бы иначе?

Мы и сейчас всё ещё только собираемся ввести «индивидуальный подход» в воспитании. Больше заняты тем, что подтягиваем сына, в итоге дочь развивается, наверное, не так интенсивно, как могла бы, будь она одним ребёнком в семье.

Мы, к сожалению, недостаточно времени уделяли языку и не очень активно влияли на речь детей; опыт приобретался медленно, воспитатели отставали в развитии от воспитанников…

Наверное, мы всё-таки попозже отдали бы детей в садик с третьим, чужим (для нас, родителей) языком. На год (или даже на два) позже. Двухлетний возраст – далеко не самый лучший временной пункт для введения нового языка. Всё же, пожалуй, отвели бы малышей в сад в возрасте где-то между 3–4 годами. Детсадовские воспитатели в один голос уверяют: детям старше трёх много труднее вписаться в группу…

Если бы мы могли вернуться на несколько лет назад, мы, наверное, использовали бы специфическую берлинскую возможность: поместили бы детей в двуязычный садик. Нам когда-то казалось, что такой садик неизбежно нарушит баланс в пользу одного и в ущерб другому из наших семейных языков. Теперь, когда решено, что дети пойдут в немецко-английскую школу, я иногда жалею об утраченном шансе усилить русский в одном из двуязычных русско-немецких садиков. Жаль, что я узнала о них слишком поздно, – в итоге взвалила на себя почти непосильную ношу.

Впрочем, размышления на тему «А что было бы, если бы…» / «Можно было бы сделать ещё и то, и это» – дело праздное. Не бессмысленны ли сожаления «задним числом»? Да и в качестве советов тем, кто идёт за нами, они мало пригодны: давать советы имеет право лишь тот, кто накопил некий реальный опыт. Фантазии же о несбывшемся легко могут оказаться иллюзиями…

Аксиомы и советы «от нас»

Детское многоязычие в семьях, проживающих вне родины, – элементарная жизненная необходимость. Лишь родной язык даёт родителям максимальную лёгкость и свободу самовыражения.

Но многоязычие возможно в разных формах, в разной степени. И прежде всего: пассивное, активное… Что, соответственно, требует разных родительских усилий. Поэтому родителям очень важно с самого начала решить, какого именно многоязычия они хотят для своих детей. Если говорить о нас… Нам хотелось (бы) максимально близких отношений с нашими детьми, когда они подрастут (прежде всего, когда войдут в переходный возраст). Глубины в общении. По нашему мнению, кратчайший путь к этой цели обеспечивают родные языки родителей. Потому мы и пытались прививать детям наши языки, насколько хватало времени и сил. Мы решили, что сбалансированное многоязычие будет если не нашей задачей, то идеалом, ориентиром, маяком в пути.

Принцип «Один родитель – один язык» подтвердил себя и в практике нашей семьи. Мы проводили его последовательно, добиваясь того, чтобы и дети говорили с нами на наших языках. Это оказалось легче, чем думалось: «фазы отказа» мы практически не пережили. Была, правда, «фаза молчания» у нашего сына: пойдя в садик, он некоторое время сопротивлялся попыткам «разговорить» его на каком-либо языке. Как только Алек эту стадию миновал, преодолевать нам оставалось разве смешение языков и речевые неправильности.

На вопрос «Поправлять или нет» мы ответили однозначным «Да» и проводили линию последовательно (мама последовательнее папы). Правда, в большинстве своём наши поправки были неочевидные, «щадящие» детское самолюбие: мы повторяли в правильной форме сказанное детьми. Или играли с ошибками, применяли тактику «провоцирующего квазипонимания»: «понимали» ошибки буквально, доводили до абсурда, интерпретировали обращённые к нам слова и фразы на чужом языке как высказывания на нашем – «непонятные» или странные… Постепенно нам стало ясно: если поправки малоэффективны, надо заменять их короткими упражнениями-играми. Мы использовали для таких речевых тренировок время в пути, на автобусной остановке и т. п.

Как много времени теряется зря – например, в дороге… Мы старались использовать любой повод, любую возможность разговаривать и учиться. Называли и обсуждали птиц, деревья, считали встречные и «попутные» машины – красные, чёрные; сочиняли сказки «на скорую ногу»… Сейчас я жалею о том, что поздно додумалась занять это время общением.

Что, по нашему мнению, наилучшим образом усиливает языки меньшинств, что лучше всего стимулирует многоязычие? Мы думаем, что родительское отношение к собственному языку и к многоязычию очень важно. Поэтому мы не стеснялись публично говорить на наших родных языках (но если замечали, что это стесняет или задевает невольных свидетелей, то объяснялись с ними). И не стыдились признать, что не знаем наши вторые языки в совершенстве. Дети видели: если у папы или мамы что-то не получается, они готовы учиться и тренироваться. Кажется, это хороший способ пробить защитную броню самолюбивых детей, которые стесняются показать, что чего-то не умеют, и потому уходят в себя. Мы надеялись, что наше поведение в языке окажется авторитетным образцом для детей… В конце концов, мы с детьми начали «обмениваться уроками»: дети поправляли моё немецкое произношение, я – их русский.

Мы довольно рано начали убеждать детей в том, что владеть несколькими языками лучше, чем одним!

Абсолютно правилен, судя по нашему опыту, совет всячески увеличивать инпут, «ввод» языковой информации на ослабленном языке. Мы это делали разными способами.

Всячески старались создать у наших малышей представление, что и на «слабых» языках общаются многие люди. Искали для детей приятелей-ровесников, говорящих на «языках меньшинств». Например, водили близнецов в «русскую» игровую группу, в «русскую» изостудию. Общим языком наших детей остался немецкий. И всё же есть несколько сверстников, с которыми Алек и Аня говорят по-русски или по-английски.

Ездили к родственникам. Видимо, родители мультилингвов должны быть готовы к тому, что эта «мера» приносит заметный эффект лишь при поездках длительностью больше месяца, и к тому, что по возвращении кое-что из усвоенного может быть потеряно. У нас сложилось впечатление, что такие поездки – нарушающие баланс языков, выводящие многоязычную систему из состояния стабильности – нередко сказываются не на одном, но на всех языках. Кого-то возникающий в итоге «хаос» наверняка обеспокоит; нам всё же кажется, эта «встряска» – творческий момент в языковом развитии, помогающий ему.

Читали книги и показывали видео на наших языках. Иногда даже переводили «синхронно» с немецкого на русский или английский! (Боюсь, некоторые наши «ноу-хау» не всем семьям подойдут.)

Учили детей английской и русской грамоте.

И при этом не забывали о том, что настоящий мультилингв – «мультикультурен»: некоторые книги предлагали детям не только в оригинале, но и в переводах (переложениях), знакомили с разными экранизациями одной и той же книжки; не упускали случая отметить разницу правил общения и поведения в наших странах…

И вот главное. Мы убеждены, что языки (как и стоящие за ними культуры) для многоязычных малышей не просто набор текстов и правил. Языки воплощаются в родных и близких людях! Если языки «оживают» в людях, которыми ребёнок дорожит, шансы достигнуть сбалансированного многоязычия резко возрастают…

Можно только согласиться с советом: если родители хотят, чтобы ребёнок не отказывался от их языков, они должны входить в его интересы, почаще расспрашивать его, сопереживать ему. Наш собственный опыт убеждает: если отношения родителей с ребёнком близкие, у него будет потребность общаться – будет и желание говорить на языках родителей.

Мы пытались незаметно «втянуть», «заманить» в языки, старались, чтобы детям было интересно и весело внутри наших языков.

С нашим сыном иначе и не получалось; «учиться» (как и вообще подчиняться какому-либо «непонятному» требованию с нашей стороны) он категорически не хотел. Потому лозунг «учить играя» стал для нас единственно подходящим.

Надо расставить точки над i: наш сын соглашался считать «игрой» не всякое «развивающее» занятие, из тех, что обычно выдумывают для дошкольников педагоги-методисты. В нашем случае речь шла о том, чтобы подключаться к играм детей – и видоизменять их течение, привнося обучающие моменты. Короче, нам пришлось научиться играть – и творчески подходить к игре. Секрет «всего лишь» в том, чтобы выяснить, что именно ребёнку интересно и близко; понятно, что для этого нужно хорошо знать своё чадо, внимательно наблюдать за ним.

Не стала бы предлагать наш девиз «учить играя» ЛЮБОЙ многоязычной семье. И не только потому, что тут требуется особое состояние: желание разделять детские занятия, раскрепощённость – и «творческое» напряжение сил. (Усталой и обременённой заботами маме лучше и не браться за дело…) Дело ещё и в том, что… не всякому ребёнку всё это необходимо. Если, скажем, девочка с удовольствием учится (речь не о любопытстве, не о желании «всё знать» – об усидчивости и готовности выполнять раз за разом задания отвлечённого порядка), нет, наверное, никакой нужды усложнять простое. Не нужно искать в тридевятом царстве «то – не знаю – что», если ребёнок сам изъявляет желание заниматься по обычной «развивающей книге для малышей» или даже по учебнику…

Фактически за лозунгом «учить играя» стоит другой: учитывать личность ребёнка, его психофизиологические особенности. Пол, темперамент, характер, способности и пристрастия и т. п.

Так, детям-«кинестетикам» прекрасно подойдут самостоятельные операции с веществами (Алек в возрасте 4+4 сам попросил нас об объяснениях после того, как ему дали возможность взвешивать песок, измерять длину ботинка или определять объём жидкости).

Ещё пример. «Неусидчивые» мальчики, у которых энергии слишком много для «книжных» игр, в состоянии выполнить любое задание, если включить его в какую-нибудь подвижную игру. Можно, например, предложить подобраться к жилью Бабки Ёжки, дразнить её, удирать от неё, зная: если поймает, если оказался в её власти, придётся выполнить по её приказанию некую трудную задачу – иначе не отпустит! Мальчики-непоседы не против побыть и джиннами, выполняя самые разные приказы папы-Аладдина…

Понятно, что родителям маленьких мультилингвов не стоит пренебрегать ни одним советом для одноязычных детей.

Мы использовали всё, что развивает мелкую моторику: пальчиковые игры, шнуровку, паззлы, «квадраты Никитина»…

Мы не упускали случая хвалить – и, думаю, именно это помогло проявить и развить способности нашего сына. Когда он в первый раз пришёл в изостудию, он едва умел держать карандаш, требовал, чтобы мама водила его рукой. Руководитель студии всерьёз относилась к «маленьким художникам», хвалила и награждала тех, кто «хорошо поработал», – через некоторое время и Алек, выйдя с занятия, серьёзно сообщал: «Мама, я сегодня хорошо поработал». И в самом деле хорошо! Сын подбирал глубокие и выразительные сочетания цветов, а однажды мы обнаружили, что он по памяти передаёт контуры предмета лучше, чем сестра (которая всегда рисовала с охотой и помногу).

В остальном… Я написала о том, что нет принципиальной необходимости изобретать собственные «развивающие» игры, если у родителей нет к тому особой склонности и если ребёнок не являет собой «трудный случай». Но если родители всё же настроятся на эту волну, они, думаю, обеспечат развитию малышей наилучшую почву. Кто ж будет спорить, что дети, занятые игрой, открыты новым знаниям: внимательны, сосредоточены; что интересное и близкое откладывается в памяти легче и глубже…

Кажется, все дети любят:

• небылицы-небывальщины, превращения, путаницу (зайцу досталась на обед кость, а собаке – морковка, белке – курочка, а лисе – орешки…),

• прятки, тайны, лабиринты, клады, поиск сокровищ, «тайный язык»,

• легенды о прошлом («как я был маленьким») и фантазии о будущем (кем будешь, когда вырастешь), обсуждение тайн взрослой жизни, а также участие в ней уже сейчас (покупки, приготовление еды…),

• смешное,

• театр…

Если папа и мама найдут хотя бы иногда время и силы удовлетворить эти – элементарные – детские потребности, они откроют для себя удовольствие настоящего, полного общения. Дети же наверняка будут счастливы – и развитие языка пойдёт лучше!

Конечно, даже этот минимум предполагает известный труд родителей. Что ж, овладение несколькими языками одновременно – нелёгкое занятие. Процесс не пойдёт сам собой, просто потому, что ребёнок с этими языками сталкивается.

Многоязычие детей требует силы воли и терпения со стороны родителей. Требует постоянной заботы и работы. Знаний и умений.

Станет ли легче?

Прежде всего: представления о том, что «легче», у каждого свои.

Будет легче, когда детям исполнится 3 года, пообещал нам когда-то мой отец. Он имел в виду: не нужно будет носить близнецов на руках… Физически легче и правда стало – но только ли этого мы ждали?..

Каждый советчик называл нам новые сроки «облегчения жизни». Когда малыши будут спать всю ночь напролёт, говорил один, то есть к концу первого года уж точно… После полутора лет, предсказывал другой знакомый: подойдёт к концу фаза, когда малыши непременно хотят всё делать сами, на деле не умея ничего… Третий заявлял: легче будет после того, как минует «первый переходный возраст». (А когда он минует?.. Мнения психологов разных стран о временных рамках этого периода разнятся: американцы пользуются выражением «terrible twos», немцы связывают «frühkindliche Pubertät», «Trotzphase» со вторым-третьим годом жизни, в русских же книжках границы ещё далее сдвинуты…)

В 7 лет «выйдет полный дембель», пророчила приятельница, а друг семьи уже пугал вторым переходным возрастом…

Я всё чаще вспоминала сентенцию папы детей, сразу после их рождения: теперь у нас своей жизни не будет лет 20. Надежды на то, что жить станет «легче и веселее», отодвигались всё далее, куда-то в необозримое будущее.

Наконец, одна знакомая напомнила народную мудрость: «Маленькие детки – маленькие бедки…»

И в самом деле: трудности воспитания просто меняют вид. Родители новорождённых страдают больше оттого, что невозможно выспаться и не хватает времени: младенцы, как говорят, требуют внимания 48 часов в сутки. Позднее мам мучает чувство изолированности от мира и абсолютной несвободы, невладения собственной жизнью, а также… ощущение деградации личности, съеденной бытом (драма многих молодых мам). Когда, наконец, в заполненном до предела быту мам образуются просветы и начинает казаться, что жизнь продолжается, выводит из себя иллюзорность надежд. Впечатление, что появились новые возможности, оказывается ложным: дети по-прежнему требуют полного маминого внимания. Как только малыши начинают ходить, начинается период опасностей (наш папа высказывал подозрение, что детки в это время запрограммированы подвергать риску своё здоровье, если не жизнь). А потом – годам к 3–4 – приходит черёд новым заботам. Мамы «спохватываются»: детей надо «развивать»! Начинаются поиски подходящих игровых групп, курсов и студий. У детей же как раз к этому времени окончательно прорезаются характер и собственные интересы…

Ко всему этому добавляются трудности и страхи, связанные с многоязычием (особенно, если речь о мальчике). В 2–2,5 года ребёнок «не говорит». Заговорил – но отчего-то замедленно, как бы косноязычно. Смешивает языки. Не строит полных предложений. Путает падежи, да и других ошибок полно – и нет ощущения, что речь становится правильнее. Не любит пересказывать, не хочет «заниматься»…

И вот родители задаются вопросами: не отстаёт ли ребёнок в языке, в общем развитии? Правильный ли выбран путь? Не вредит ли многоязычие развитию? Подходит ли нашему ребёнку избранный стиль воспитания? Какие идеи и методы стоит попробовать, какие «приёмы» эффективнее других?..

Для родителей, задающих себе такие вопросы, и написана эта книга…

Сейчас, когда наши дети превращаются из «старших дошкольников» в школьников, у нас появился повод для оптимизма. На всех своих трёх языках наши малыши говорят свободно. Многоязычие им определённо не повредило, их принимают на равных как двуязычные, так и одноязычные ровесники. А мы, родители, используем возможность разговаривать с детьми на родном языке, радуемся свободе и наполненности общения и пытаемся пошире распахнуть для детей окно в мир, который каждый из нас представляет.

Но что дальше? И – будет ли легче?

Наши дети пойдут в двуязычную – англо-немецкую – школу, созданную по инициативе родителей. (Последние более года собирались ночами, обсуждая «концепцию», учебный план, модели финансирования…) Школа – нового образца, с усиленной поддержкой английского (заведомо «слабого» в Германии) языка. Это значит: в начальных классах только математика и немецкий будут преподаваться на немецком (лишь позднее соотношение языков станет 1:1); ученики должны научиться читать и писать сначала по-английски. Концепция кажется многообещающей.

Мы уже заметили, что сейчас многие из будущих соучеников наших детей охотнее разговаривают по-немецки не только друг с другом, но даже с родителями… Им придётся общаться с ровесниками, приехавшими из Америки, Англии – с детьми, которые немецкого совсем не знают! Не только школьная концепция, но и состав учеников должен обеспечить равновесие языков.

Школа откроется как раз к началу первого для наших детей учебного года. До этих пор родители вместе с детьми приходят на «субботники», работают в саду и в помещениях: убирают, красят… Это наша школа, нашими руками созданная. Хочется верить, что в ней и стены помогут полностью раскрыть и развить потенциал детей.

А русский? Продолжит работу русская группа, будем искать кружки и студии – в соответствии с желаниями и наклонностями детей. И, конечно, неотменяемы мамины усилия. Маме, понятно, легче не станет (скорее труднее…). Да и не только маме. Наш папа ведь не из тех, кто считает, что достаточно организовать обучение-воспитание, отдать чад в руки профи – и спокойно ждать, пока пригласят получить готовое изделие…

Нам ясно, что воспитание детей-мультилингвов требует со стороны родителей немалых усилий не только на раннем этапе. Главное, может быть, в том, что необходима постоянная тренировка в многоязычии. Оно ведь не достигается раз и навсегда – его ещё нужно сохранить! Даже дети, многоязычные с рождения, могут подзабыть и даже потерять один из языков – если не будут использовать (и совершенствовать!) его постоянно…

Справедливо пишут о многоязычии: оно не есть нечто статичное, оно всегда в движении, всегда под угрозой исчезновения. Многоязычие не установленный чемпионом рекорд и не завоёванная раз и навсегда вершина – на эту гору приходится подниматься вновь и вновь. Ещё метафора – балансирование на шаре: остановишься – упадёшь…

Похоже, ни забот, ни работы у нас не убавится.

Всем нам трудно; но это не повод опускать руки. Наличие трудностей говорит только о том, что надо искать пути их преодоления.

Мне было бы приятно думать, что эта книга облегчила поиск путей родителям, взявшимся за эту нелёгкую задачу: воспитание многоязычных детей.

Я начала более или менее регулярно вести дневник, лишь когда детям исполнилось 2,5 года. Нашу языковую жизнь до этого времени «документируют» разрозненные заметки в записной книжке и письма друзьям и родным.

Так уж получилось, что «хроника» далеко не полностью восстанавливает языковое развитие наших маленьких мультилингвов.

В наши планы изначально не входило систематическое наблюдение за речью детей. Лишь когда нашим малышам исполнилось 2,5 года и речь их (особенно речь нашего сына) стала предметом наших растущих забот и тревог, проблемы детского многоязычия утвердились в поле нашего зрения.

Но и тогда вопросы «что» и «почему» интересовали нас не сами по себе, но в связи с главным для родителей вопросом: «Что делать?»… Мы не «отслеживали» с карандашом в руках появление новых форм и прихотливые повороты их созревания. Записи делались, как правило, когда нечто в речи казалось необычным или оказывалось заметным; когда форма использовалась впервые или неправильно. (Именно так воспринимает речь детей большинство родителей: радуются очевидному скачку вперёд, замечают неправильности, когда они режут слух, и тревожатся, когда ошибки назойливо повторяются.)

С другой стороны, может показаться, что в «хронике» много «лишнего». Наверняка встанет вопрос, какое отношение имеют некоторые заметки к «языковой биографии» детей.

Прежде всего, это записки о вехах физического развития, о том, как малыши осваивают мир, как налаживается их общение с ровесниками и взрослыми… Почему я их включила? Потому, что язык тесно связан с общим развитием ребёнка. Проблемы языкового воспитания – чаще всего комплексные. Прогресс в речи могут тормозить травмы, заболевания, нарушения в физическом формировании. А следствием речевой незрелости могут быть интеллектуальное отставание, отклонения в психике, проблемы в общении…

Но и просто описания трудностей воспитания, «подвигов» (шалостей) малышей или, с другой стороны, смешные эпизоды из нашей жизни тоже решено было оставить (хотя и отфильтровать, «разредить», сократить). И, соответственно, оставлены заметки о самочувствии мамы: «жалобы на жизнь» или, напротив, «разрядка напряжения». Причина отбора «лишних» бытовых – эпизодов не только в том, что вопрос «Будет ли легче?» – один из лейтмотивов книги. «Дневниковая» часть её задумана как живое свидетельство о быте мультилингвальной семьи; хочется, чтобы читатели живо представляли «кусок жизни», который побудил к размышлениям.

Короче, из «дневника мамы» выбрано то, что может оказаться интересным и полезным другим родителям многоязычных детей.

Хроника

до 1 месяца

Алек раньше больше интересовался миром, чем необходимым (грудью), потом как бы разочаровался, глаза потускнели. Трагическая морщинка. Изменился после неонатологии: выглядит печально, обиженно, ест старательно и быстро, будто боится, что отнимут.

Für ein Kind, sagt man, braucht man vier Hände; für 2 Kinder braucht man mindestens 16. [Говорят, что для одного ребёнка нужны 4 руки. Для двоих детей нужны по меньшей мере 16.]

М. заботится о «душах» (поёт песни, разговаривает). Я же – о «телах».

1

Аня кушает деликатно. Медленно. Александр держит головку.

Кормление по 40 мин., 20 у каждой груди. Ничего не успеваю, постоянно что-то делаю, чтобы не спать. Может быть, потому, что мало сплю, ощущение, что всё происходит во сне.

Когда Александр ест, голову втягивает в плечи, глаза испуганные, затравленные, ручками закрывается – будто сирота в детдоме, прикрывает свой кусочек, чтобы не отняли. Правда, черты лица немножко разгладились.

Улыбаются, гулят.

У Александра животик болит. «Трёхмесячные колики»: пройдут к трём месяцам (надеемся).

Симпатичные, пухлые, ангелочки – это когда спят; но они хитрые: только скажешь: ну вот, заснули – сразу глаз открывают и подсматривают. Ну ладно бы глаз, но и рот к тому же…

Первая работа (на дому): форматирование русских сценариев.

О маленьком счастье. Деткам – 200 мл молока. Маме – на полчаса сбежать. Пойти в душ, в туалет, даже – помыть пол, посуду. Научилась спать по 3 часа частями. Есть самой, кормя двоих, и при этом читать газету.

Картинка: у каждого из нас дети на руках; я держу хлеб – М. намазывает масло.

2

Пару раз проспали ночь; случайность. В первый раз пели.

(из письма) Когда М. нет и они кричат, я научилась их носить двоих на руках – 5,5 + 4,5 кг – и танцевать танго, держа одной рукой попы и другой головы; а вчера удалось в таком положении налить стакан воды и попить! Рассказала об этом другу дома – и услышала: «Ну, теперь можно в цирке выступать». Теперь подвигами больше не хвалюсь.

Александр вырос из первых ползунков.

Первый фейерверк (соседи в садике).

Я в первый раз вышла одна, на выставку (Уорхол). Самое большое впечатление: огромное количество детей: в автосиденьях, колясках, платках; а один полз за родителями (по ковру) всю выставку!

(из письма) Шурик научился «разговаривать». Когда я сообщила одному нашему знакомому, он принял всерьёз, решительно отрицал: «Не может быть!» Ну, понятно, он на своём языке «разговаривает»: гулит. Видит, как я рот раскрываю и звуки раздаются, – подражает.

Она любит смотреть на новые предметы, он – слушать.

Оба научились попадать ручкой по висящим игрушкам – оба больше левой рукой.

У налогового советника – тоже близнецы. «Самый неприятный возраст – от года до полутора: думают, что всё могут, а не могут ничего», «Конкуренция – скоро проходит».

Слежу, чтобы были сыты, чисты, здоровы, – М. играет с ними.

3

Из русской книжки: 2 раза в день мыть пол с мылом, вытереть, дезинфицировать с хлором (также и дверные ручки, тапочки). Требовать от посетителей, чтоб мыли лицо (!..).

Александр выговаривает свое имя (Алек) и четко произносит «ррр». Начал с того, что научился произносить «р-р-р»!

В 3 (полных) месяца Аня усвоила (понимает) слово «лампа». «Где лампа?» – смотрит. «Лампу выключили!» – смотрит, проверяет.

Аня в больнице, со мной и Алеком. Анкета с вопросом о языковых знаниях; М. написал для хохмы: русский и английский; пришла сестричка, посмотрела на трёхмесячную малышку «иностранку» и жалобно спросила, знает ли та хоть несколько немецких слов…

4

В свой «малый день рождения» первый раз проспали всю ночь.

В первый раз ели морковное пюре. Яблочное, овощное пюре, каша с бананом… Аня всего этого не ест. Диатез.

Александр развеселился, нарочно засовывал рукавички в рот; на сердитое «нельзя!» – смеялся.

Ползают: Александр змеёй, Аня попу поднимает и отталкивается.

Дала пустышку Ане – обнаружила у Александра.

Дети, к сожалению, всё ещё не спят ночь напролёт, и трудно предугадать, когда проснутся. Александр просыпается то в 2, то в 3, то в 5, то в 6. Анечка выдерживает до 7. Это значит, 2 раза ночью я встаю по крику. Временами возятся молча. Трудно выспаться. Но если действительно устанешь, то спится.

М.: Аня поняла связь между выключателем и лампой. Сама включает свет: кулачком стукнула по выключателю, чтоб лампу включить.

5

Александр сдвинул «занавеску» [между кроватками], смотрит.

Александр ползает задом наперёд: явно хочет двигаться вперёд – а ползётся назад.

Аня, лёжа в кроватке рядом с одеяльцем, засунула под него голову и изобразила страх; залезла в наволочку (та без пуговиц) и «боится». Аня – обольстительница. Хочет быть как взрослые: вырывает стакан, пьёт, ест с закрытым ртом, даже для ложки не открывает. Рассматривала – поняла, что взрослые сами держат ложку, хочет тоже сама.

Александр встаёт на четвереньки. Стоит на четвереньках, раскачивается, будто готовится прыгать. «Стоит» (висит), опираясь на решётку кроватки.

Интерес к пылесосу. Но когда он включён – пугаются, ревут.

Аня быстро выдёргивает у Алека изо рта пустышку, смеётся, засовывает себе в рот. Алек куксится, надувается, ревёт. Отнимать не отваживается: он не такой быстрый.

6

Первый зуб у Ани.

У Александра 2 зуба.

В первый раз пили из учебной чашки.

Александр сидит (с опорой на руку).

Выдёргивают пустышку друг у друга.

Александр сам держит бутылочку. Встаёт в кроватке.

7

Актёрство Ани: увидела М. – опустила голову, осторожно стукнулась о пол, заревела. Александр почти выключил компьютер.

Александр просыпается ночью.

Родительский афоризм: уход за малышом занимает 48 часов в сутки.

Александр, проснувшись, встал в кровати, смотря в Анину сторону, «говорил» с Аней. В первый раз открыл дверь.

Оба боятся пылесоса – и передвигают его, Александр может и в одиночку.

Боятся китайской самопередвигающейся (механической) уточки.

Залезли в ведро с памперсами – на «нельзя» она плачет и пугается, он смеётся; через некоторое время снова там.

Александр впервые стоял без поддержки.

Александр открыл видеопроигрыватель, нажимал кнопки. Залезает на лестницу (для «полатей» – Hochbett).

(из письма) Уже, кажется, всё убрали из комнаты – но нет пределов бэбиной фантазии. Всегда можно заползти под низкий комод так, что не вытащить. А у Ани любимое развлечение – охота за братовой пустышкой: подкрадывается и выдёргивает изо рта; и хохочет, слушая жуткий рёв.

Аня прыгает макакой или лягушкой.

Александр научился нажимать на резиновую лягушку так, что она пищит.

8

Борьба за справедливость: Александр отнял украденную пустышку, подумал – и отдал.

Александру нравится тень. Открывает двери. Разгадывает, как заставить ехать уточку и играть – гитару. Аня – хвостик; пользуется открытиями и отнимает найденное.

Ходят за картонной коробкой. Александр недолго стоит без поддержки.

Едят на высоких стульчиках.

Александр ест яблоко, занят тенью, «работает» на клавиатуре компьютера.

Первая учебная зубная щётка.

В первый раз в гостях на дне рождения. Что поражает: дети ревностно следят за своей собственностью. Посадила Александра на лошадку – сразу слышу: «Это моя лошадка!» Дала попить, слышу: «А это бутылочка Ф.?» «Да нет, – говорю, – наша, просто на вашу похожа». Слово «наша» непонятно, девочка переспросила меня: «Это его [Александра] бутылочка?» И взрослые туда же. Дамочка говорит ребёнку: «Это мой стакан!» Так и осталось в памяти: все охраняют свою собственность. Так взяли бы в руки и носили бы с собой…

9

М. чихает, пылесос шумит – Александр плачет. Аня больше изображает рыдания.

В первый раз одни, точнее, без нас: с ними сидит Керстин (мы на концерте – «Клезматикс»).

Через неделю: ходили слушать Патти Смит, с детьми сидели Алехандро с Алином (мужчины! не стали изощряться, развлекая детей дома, – вынесли на прогулку).

Александр – 2 шага по собственной инициативе.

10

Алек научился свистеть.

Аня снимает носочки, свои и его. Хитрая: делает вид, что спит, – когда ухожу, садится и смеётся. Если нашалила и видит нас, пугается, пытается бежать. Как будто запрограммирована нарушать запреты. И ожидает, что застигнут.

Истерика Александра, когда стиральная машина работает.

Аня ходит (Александр ходит много).

(из письма) Клопыши начинают ходить. Знакомые пугают: «Теперь побегут в разные стороны», «Пожалеешь, что ходить учила» и т. п.

Аня говорит слоги типа «бавава», «мапата». Она живее, реакция лучше, отнимает всё, что брат в руки возьмёт.

Оба играют вместе: прячутся под простынку друг от друга и смеются.

(из письма) Аня болтает слоги типа «да-та-па-ва-ва», иногда интонации осмысленные, но что значит сие – кто знает? Говорят, у них выработается свой особый язык, так что будут исключительно меж собой общаться… Аня флиртует по-страшному. […] Многие встречные мне высказывают восхищение – но и соболезнования; особенно близнецовые матери сострадают: говорят, все воспоминания – как пеленали с утра до ночи, пеленали, пеленали… Так оно и есть. Потная работа: кормлю, пеленаю, уношу от опасных предметов. Вопросы интересуют типа: когда сажать на горшок. […] Здесь на горшок сажают поздно, и в 3 года считается не зазорно в памперсах бегать: говорят, дети научаются контролировать деятельность кишечника и т. п. к 4 годам, так что усаживать до того времени = наносить чаду травму… Очень все демократичны, всё идёт так, как дитя пожелает, – пустышку сосут чуть не до школы, бывает, 6-летние орлы в войнушку играют с дудульками…

(из письма) С утра сидят они двое в высоких стульчиках, один вылезает, норовит на стол забраться, другая молоко разливает, плюётся им (не любит есть), намеренно чихает, делает вид, что спит, и т. д.

Александр, глядя на Аню, двигает губами, как рыба. Говорит «баба», иногда – «мама».

11

(из письма) По сравнению с теперешним временем прошлое кажется одним сплошным кошмаром. Теперь уже можно выспаться (если уметь спать кусочками, от рёва до рёва: потому что всё равно просыпаются ночью); можно позволить себе душ, можно почитать газету, пока они заняты собой (друг другом: играют в прятки, бродят по комнате и исследуют всё, закладывают игрушки в горшок, нажимают кнопки телефона и т. п.). С другой стороны, стало больше опасностей: Аня обмотала горло шнуром от спального мешка, поползла прочь, мешок зацепился… (Она будто специализируется на самоудушениях: даже на прогулке умудрилась, сидя в коляске, нацепить на шею лямку х/б мешка с бутылками, который я положила в колясочную сетку. Хотя, что ж я: она и другое пробует, вчера вывалилась из высокого стульчика, они теперь оба в нём встают.) […] Запретить что-либо не удаётся: ещё в грудном возрасте Александр смеялся слову «нельзя», теперь мои «фу» и «бяка» вызывают бурный восторг и провоцируются: малыши уже понимают, что плохо, и специально делают запретное, чтобы услышать вожделенные слова. […] Ну, это всё следствие их парности. Один ребёнок, как становится понятно, – парадиз, каникулы.

Первая дальняя поездка.

(из письма) Катались на пароме, видели игрушечный Меерсбург «в швейцарском духе» – с картинами на домах, фахверком, двумя дворцами и замком; были на Боденском озере в Констанце, залезли на крутущую гору с крепостью, наконец, наблюдали парад антикварных авто на деревенском празднике (праздник-то деревенский, а экземпляры вполне музейные – роллс-ройс начала 1916 года, один из 9 в его серии, фордик 1912 года, с керосиновыми лампами, грушей, ручкой вместо ключа, в форме кареты; и всё кряхтит, крякает, чихает – и двигается!). Ну, и пейзажи – с любой кочки можно фотографировать для настенного календаря. Правда, погода испортилась, и мелкие засопливились. Зато какой прилив сил! Как будто наконец новая (т. е. старая, нормальная) жизнь проклюнулась. Уже второй день ныть не хочется. Несмотря на унылую пору, осенний мелкий дождичек и зимний холод…

1 год

Олину с Инес гусеницу Аня сразу же разобрала, над деревянным «сыром», в котором бегает палочка-«мышка» с верёвочкой-хвостиком, очень смеялся Александр.

Аня сама надела курточку – правда, неправильно.

(из письма) Ничего особенного мы к юбилею не делали, просто кормили необычным и подарили кое-что такое, что отпрыскам нашим до сих пор нравится: куклу, которая начинает хохотать, когда её щекочешь, и велосипедик. Он вообще-то для детей с двух лет, но с ручкой, т. е. можно и наших уже сейчас сажать и катать; они, правда, в таком восхищении, что… этого нам не позволяют делать: Александр садится в седло, а Аня сама его катает. Ане и всегда нравилось что-то толкать (коляску, коробки) больше, чем ездить, а теперь ещё добавился некий травматизировавший эпизод: в магазине М. слишком лихо сделал поворот на таком же велосипедике, Аня упала и в кровь расшибла губку. […] Они у нас бегают, но не говорят. И не скоро начнут, мы к этому готовы. Такой опыт у всех родителей двуязычных детей. Об этом нам многие говорили, да и в книжках о том же пишут. Есть американская статья о том, что такие дети сначала отстают (в языке), но к школьному возрасту обгоняют ровесников, особенно в абстрактном мышлении: они думают понятиями, стоящими за разными словами, которые им приходится использовать для одного и того же предмета. Ну, посмотрим. Пока же наши произносят разнообразные звуки с выразительными интонациями, как будто и в самом деле высказываются о чём-то. Интонации добавились месяц назад (у Ани раньше, у Александра позже), звуки же были давным-давно: Александр начал с того, что научился произносить «р-р-р» (я поразилась). «Папа» говорить отказываются, «мама» получается само, когда ревут. Не хочется думать, что Анино первое слово «кака», хотя она это говорит почти всегда вовремя (покакав), правда, «ка» может значить и «кататься» (на ноге).

(из письма) Все наши новости связаны со «сладкой парочкой» (немцы, как увидят их в коляске, сразу начинают: «Зюс, зюс», сладкие, то есть). Они играют вместе: в прятки, с простынкой, или «пукают» губами» друг перед дружкой и смеются, или отправляются на «разведку боем». Особенную любовь питают к опасным или грязным объектам: Александр обожает открывать мусорное ведро – не оттащишь; оба сидят то и дело в коробке с макулатурой, рвутся с воплями в туалет, стучать по крышке унитаза, включают и выключают компьютер, тянут со стола всё, что плохо лежит… Чтобы спастись от этих «подвигов», ходим чаще гулять, и даже в темноте (теперь темнеет уже в половине пятого). Пытаемся их «развивать» (учим различать формы, цвета, песни поём и т. д.), но результатов пока не заметно. Как я жду, когда им будет 3 года! «Первый пубертат» (с 2 до 3) уже пройдёт, будут говорить – тогда-то и будет легче (наверное). Н. К. мне написала, что в 7 лет «выйдет полный дембель».

1 + 1

Александр залезает уже и в мойку.

Смотрели «Эвиту» – Аня поёт за Мадонной, фраза за фразой; в конце так же простёрла руки.

Александр смеётся, увидев, как карандаш рисует.

(из письма) … немцы, как увидят их, сразу: «Зюс, зюс»; если не это, так говорят: двойная работа (интересно, что говорили бы русские?). До смешного: стояла группа подростков этакого хулиганского настроя, пинали мешки с мусором, горланили, я боялась мимо идти; но решилась – один выдвинулся вперёд и орёт тоном следователя: «Близнецы?» Я говорю: «Да!» А он опять орёт, в ответ: «Зюс!» Ну, эти «зюс» и сами хулиганы растут, уже побили кучу посуды…

1 + 3

Забравшись на стол, мешали суп ложкой.

Аня – модница, носит шарфик. Пробует пить из взрослого стакана, чашки.

Алек играет на «струнах» сушилки для белья. Требует, чтобы я пила, потом пьёт сам (обжёгся).

Александр научился соединять кубики – Аня только разбирает, и то не всегда.

(из письма) Жизнь моя со временем не становится легче. С одной стороны, у нас установилось твёрдое расписание, с перерывами на отдых в «работе родителями». С другой стороны, у малышат развился вкус к путешествиям и разрушениям. Целыми днями снимаю их со стиральной машины, стола, письменного стола, с «полатей» (Hochbett) – и это несмотря на баррикаду: диван и 2 чемодана!

Аня впервые показала глазки, ротик, папу и маму. Узнаёт слова «пижама», «привидение».

Алек показал «глазки».

(из письма) У нас продолжается хоррор-жизнь (жизнь, полная ужасов. – Прим. ред.), только на новый лад. 2 мычащих, вопящих, сопящих разбойника, кажется, одновременно везде: один выключает компьютер, другой хихикает с «полатей» (как в Питере, деревянная полка с матрасом под потолком). Третий, пододвинув коробку, залез на стиральную машину и оттуда в мойку для посуды, четвёртый сидит на шкафу… (В глазах от них двоится, четверится и семерится.)

Ежедневная борьба с хаосом, «стоическое противостояние абсурду»… Есть всё же надежды, что «хаос» – стихия: пройдёт.

1 + 4

Надевают мою обувь, шарфики.

«Подметают», «вытирают пыль», выбрасывают остатки еды.

Александр залезает в кроватку (и Аня за ним), вылезает через «выход» – и снова через верх!

(из письма) Появляется свободное время (к сожалению, разве ночью, как сейчас) – и большое желание выходить в люди и работать. Хотя бы писать. Очень трудно, как оказалось, быть без перерыва только мамой и домохозяйкой. Целыми днями плита, посуда, закупки, уборка, стирка; кормление, прогулки, туалет и т. д. Тем более что малыши, при том что с характерами, вполне несознательные, как зверята. И звуки издают «зверские»: за Алеком в основном нытьё, за Аней – победная труба. Или имитация человеческой речи, но без узнаваемых слов (у нее всё «кака»: трактор, каша, покакала, кататься, ку-ку, коровка…).

На днях сделала открытие: Аня понимает уже очень много слов. Я с ними говорю – и вот мне показалось, что она разумно реагирует. Начала проверять, попросила принести носочки, тапочки, дать чашку, показать глазки, носик, ушки – всё делает правильно! Я спросила, где корова в книжке, где Миша большой и маленький, – она всё нашла и показала. Вот это был восторг! Не знаю, как мы пропустили момент, когда она начала воспринимать слова, и вот оказалось, что она уже сама собой много слов выучила, т. е. понимает больше, чем мы думали. С Александром не так. Он физически более развит, а до книжек и слов ему дела нет. И ещё, что печально, большой индивидуалист: Аня сидит на велосипеде – он её сталкивает и залезает сам. Она в этом отношении золото: почти не плачет, послушно уходит, пристраивается на багажнике…

Александр показывает части лица, правда, дурит (все время трогает нос и суёт пальцы в рот); бежит к покрывальцу, когда спрашиваю, где привидение. «гра» = кря? «Дай!» Тренируется в «мачо»-звуках.

Аня: baby, Daddy (о М. на фото), Александр: «Дай!» Понимает, когда говорю: «Дай чашку».

1 + 5

Играют с компьютером; впадают в ярость, если уношу.

Александр включает-выключает плиту, стиральную машину, разогреватель бутылочек.

Во время прогулки без страха бегут к лежащим на траве.

Детям на 1,5 года (тоже юбилей) купили-таки подарки, и неожиданно много, больше, чем планировали: М. настоял на кеглях и дудочке, я на наборе для песочницы и кукольной коляске (из-за этой коляски они в первый раз подрались и до сих пор дерутся и возят её день и ночь со страшным грохотом по комнате…).

Авторы русских книжек советуют приучать к горшку с 8 месяцев, чтобы к году ребёнок просился сам. Не отважилась… Горшок – проблема. Я решила начать с Ани, сажаю её, показываю, как кукла писает, лью воду, опускаю Анину руку в чашку с водой. Никакого результата: она сидит, говорит «псс», поднимается, смотрит, не появилась ли вода в горшке, кажется, сама разочарована; понимает, какой должен быть результат, но не понимает, как его добиться…

Дети теперь говорят слово «нэ», означает «нос» (н – единственный звук, общий для всех языков).

1 + 6

3 месяца – переезд (только этим и заняты…). Аня начала говорить по-английски (слова короткие): мальчик, девочка, ботинки, ванна и… «дерьмо!» (shit!) – теперь М. старается не ругаться.

Аня рассматривает книжки. Александра интересуют только еда и техника (но когда она работает, он ревёт).

1 + 7

Александр ест двумя руками. Наливает сок из упаковки, пьёт, завинчивает. На карнавале культур ревёт: слишком громко, жарко, необычно. Лучшим удовольствием для них оказалось – бегать взад-вперёд по мостику на детской площадке.

Стоя на окне, открыли створку.

Аня. «Аpu» = Apple. Маако. Киска = собака. (После того, как увидела картинку, где кошка сидит, называет сидящих собак «киска».) Пупок и пуговка – пукока. Вода. Тихо!

Александр: ОК, bye-bye! кака.

1 + 8

Аня научилась прыгать.

Александр сам залез в коляску и пристегнулся. Сам вылез, открывал двери, держал, помогал тащить коляску, закрыл двери.

Аня сердито на М.-во «milk»: «Маако»! Почти кулачком по столу стукнула. (А со мной спорила о «чае»: «Tea!»)

(из письма) Пупсы – писала я или нет? – осваивают «великий и могучий». А также и прочие (не столь великие;) наречия – даже и с бо́льшим любопытством и успехом (слова короче). Девица знает с дюжину басурманских слов и меня «поправляет», ещё и возмущается, когда у любимой еды обнаруживается русское название. Молодой человек не столь преуспел, его словарный запас ограничивается минимумом: дай, кака, о’кей, бай-бай, ещё говорит иногда слово «тихо» (призыв? непонятно). Похоже на прожиточный минимум, и никакой тебе игры; серьёзный товарищ; говорят, мужской пол всегда в языке отстаёт.

В России. Первый раз в самолёте (на кораблике к этому времени уже катались). Александр, при посадке было заснувший, проснулся в незнакомом месте, в тесноте, и впал в истерику…

(из письма) В России освоились сразу, всех покорили, но и напугали подвижностью и неисчерпаемостью энергии хулиганского порядка. Оттого родители отказались взять огонь на себя (папа сказался неотпускным, мама больной) – и сорвалась дальняя поездка; правда, в конце удалось вырваться в Кострому – Ипатьевский, музей деревянного зодчества…

1 + 9

Хитрая Аня научилась обманывать. Увидев, что беру на руки Александра, тоже просится. Объясняю: у него бо-бо. Тогда Аня кривится и кричит: «Бо-бо!» Спрашиваю: «Где?» – держится за животик.

На площадке: ходят по брёвнам, ползают по сетке.

1 + 10

Александр на просьбу сесть на горшок: «Nein, нельзя, nicht, no!»

Александр (по собственному желанию) выливает из горшка. Не только сам открывает – отпирает дверь. Аня сама завела механического кролика.

Ходят по брёвнам, передвигаются по сетке.

Вот неполный перечень подвигов за полдня сегодня: разрисованы белые стены, выпита микстура от кашля, вылиты или выпиты капли от насморка, разбита губа, на позвоночнике появилась ссадина, найдена пила…

Александра уже сейчас начинают обижать (кидают песком, толкают); думаю, как действовать.

(из письма) Что-то у нас необычное происходит. Вчера М. позвал меня смотреть, как Аня «читает». И в самом деле: он написал «baby», спросил, что это, – сказала, написал «mama», спросил, что, – ответила правильно. (Между прочим, следствие привыкания к горшку: пока сидят, М. их часто развлекает, рисуя слова, – я-то просто показываю картинки.) Я понимаю, что она, как собачка, очертания запоминает и связывает со словами, но всё равно странно.

М. писал на маленькой доске слова и учил им Аню – она начала опознавать их. Слова с одной и той же буквой в начале не различает.

Аня начала узнавать отдельные буквы, но называет их словом (по словам, которые с них начинаются): T – tiger, P – papa. Слово dog Аня всегда читает «собака». Странно, что использует русское слово: знакомых русских собак – нет, только американские! И ведь имя Daisy научилась читать одним из первых.

(из письма) Аня повторяет много слов, использует сознательно. Александр же отстаёт: говорит разве только «мама», «бай-бай» и «бади», что значит «молодец!» (И тут горшок! «Бади» – когда в горшке что-то есть и можно идти мыть.)

Александр в самолёте вылил йогурт на себя, на сиденье, на соседку, сломал лампу в туалете, залез под сиденье и застрял – поцарапался так, что могут подумать, мы его сечём (порем)…

1 + 11

«тапа» (тапка) – Аня.

(Вернулись из Америки.) Строго говоря, первую фразу сказал «неговорящий» Александр: «All gone!»

Детсад на 1–1,5 часа.

2 года

Не хотели уходить из детсада!

В садике остаются до 14:00, со сном.

(из письма) Близнецы – особая история. Они одновременно ничего не могут (при этом одновременно всего хотят), к тому же у них разные желания и темпераменты.

Остаются в саду до 15:00.

ТВ пока на полу – стал игрушкой. Видеоплеер сломан, в мастерской отказались чинить; кстати, нашли в нём (!) 2 шнурка, меню из кафе, пластиковую деталь непонятно от чего.

2 + 1

(из письма) О технике замечу: растёт племя младое… Александр уже сейчас наломал из техники дров едва ли не больше, чем вы вместе взятые (понятно, пока в доступных ему масштабах). Из последних подвигов – переносная телефонная трубка, 2 видеомагнитофона и телевизор…

«сопа» (сопли) – Аня.

(из письма) Я это уже в разных версиях слышала: она – «американский» ребёнок, а он – «русский». Как я понимаю, дело в том, что Аня всегда беспечно улыбается, а у Александра всегда романтическое / трагическое / озабоченное / полное тревоги и т. п. выражение лица – оно-то, как я понимаю (я, ошеломлённая, не расспрашивала), и воспринимается как «русское».

Аня смотрит на картинку: мышь выглядывает из унитаза; на предыдущей картинке: сидит на рулоне туалетной бумаги. На моё объяснение: мышь свалилась в горшок – морщится и заявляет: «It’s icky!»

Одарила нас ещё одним осмысленным высказыванием: проснувшись после дневного сна, просится на «детскую ферму»: «Туда! – показывает на окно, т. е. на улицу. – Horse! Papi’s shoes on!»

Готовимся к Рождеству, купили огни на окна (сетка из разноцветных лампочек, шар поющий переливающийся, дед Мороз, падающая звезда, северный олень) – теперь невозможно задёрнуть шторы: парочка сидит на батарее, созерцает, трогает, включает-выключает.

Любовь к рождественским огням у них – чуть не с рождения. Год назад они, лёжа на диване, не отрываясь смотрели на ёлочку в разноцветных лампочках и игрушках.

На Рождество у детей всегда полно впечатлений: разноцветное сияние в окнах, рождественские сцены с двигающимися куклами в витринах, американские горки (в Германии их называют… русскими), карусели и прочие аттракционы, рождественский базар с киосками: щелкунчики, нежно звенящие стеклянные сосульки, керамические домики со свечками внутри, каркающие ведьмы на пружинках (и глаза у них горят)… и лакомства: детский глювайн (глинтвейн. – Прим. ред.) и горячие сосиски, засахаренный миндаль, яблоки в глазури, маленькие пончики из творога… Конечно, дети пока не всё могут оценить…

2 + 2

(из письма) В этом году у нас Рождество печальное. Дети подхватили заразу в детском саду. Перед множеством болезней выстояли, не заразились (детсад периодически вывешивал объявления: коклюш, скарлатина, ветрянка), – и заболели буквально в последний день перед каникулами, в пятницу. И как заболели! Пришлось везти сначала одного, потом другого в детскую спасательную службу при университетской клинике. У Ани ангина, у Александра воспаление лёгких (а врач заподозрила поначалу вообще менингит!). Мы решили, что лучше оставим дома (Александр очень плакал от страха перед врачами и больничной обстановкой), и теперь боимся каждую секунду, что возникнут осложнения. Сегодня первый день Александру получше, смог даже встать с постели и пьёт (а до того отказывался и пить, и есть).

(из письма) Аня у нас беспроблемная (тьфу-тьфу-тьфу), а с Александром одни заботы и страхи. Всё ломает, постоянно в шишках и – не говорит (Аня давно болтает). У него «слово месяца», которое он мычит несколько недель подряд, потом оно вытесняется другим словом (из простейших: «дай», «о’кей» и т. п.)…

(из письма) Близнята, как выяснилось, «тащатся» от джаза: визжат, хлопают в ладоши, пляшут и т. д.

Аня использует одни слова для М., другие – для меня (tea и чай).

Мультфильмы о Даффи Даке, «Ёжик в тумане» и др.

2 + 3

Александр, видя, как Аня «читает», начал «учить» буквы: водит моим пальцем, требует, чтоб я их называла (сам, правда, не повторяет). «Учит» и слова: показывает моим пальцем на картинку: называй! некоторые слова выслушивает по два раза. Но не повторяет! Интересно, что картинки – выбирает: только те, на которых знакомые вещи / звери.

«Т» у Ани «тигр» и т. п.

Алековы проблемы на фоне его детсадовского одиночества. Аню все знают, меня дети называют «Аня мама» (Анина мама). Алек же как-то остаётся один. Потому что Аня всегда улыбается? не комплексует? Алек же – часто серьёзен? Из-за языка?

4 девочки прощались с Аней, Алек с широкой улыбкой бросился к ним, тоже прощаться, – посмотрели с недоумением.

Сердится, если с Аней читают.

Голубая коробочка – Алекова собственность; плачет, когда даю другим, на прогулке держит в руках, хоть и не ест, – впрочем, может и отдать кому-нибудь добровольно. Отнимает что-то у Ани, когда завидует вниманию к ней. Или если что-то очень сильно хочет…

2 + 4

Анино «хапаляпа» – наконец сообразил М. – helicopter. Выговаривается бодро, быстро, без запинок, без тени неуверенности в себе. Что интересно, повторяется «без ошибок» (в том же виде) каждый раз, когда Аня видит картинку.

Аня. Лишь бы что-то сказать: «мламламла» = Wassermelone.

Анино «малилапа» = маленькая лампа.

Должна всегда оставаться невозмутимой, никогда не выходить из себя. Это должно быть принципом: не запрещать – отвлекать, играя. Не можем – наши проблемы, не детские. И, конечно, не кричать, не давить интонациями, не критиковать свысока (даже и в шутку). Если попробовать взглянуть их глазами: я плохой, мной недовольны, меня не любят, я плохой… – это становится лейтмотивом самосознания. (Вот Аней восхищаются, она в книжку смотрит, что-то говорит – и мама так же говорит, Аня что-то умеет такое, чего я не могу…) И вот он всегда серьёзен, смотрит отстранённо, диковато, даже не кричит – рычит, как зверёк, глаза опустевшие, лицо глупеет; у Ани книжку вырывает, выбрасывает, а Аню бьёт. А кто в ответе? Мы.

(из письма) Пожалуюсь под занавес: воспитательница в детсаду отказывается переводить Александра на горшок (хотя мы ей говорим: дома он лучше Ани, забыли, когда и писался): он, видите ли, не желает сообщать, что надо «пипи». (Ребёнок гордый, перфекционист: понял, что не может пока так хорошо говорить, как сестра, – и перестал разговаривать. Да и что требовать пипи, когда в дайперс (памперс. – Прим. ред.) и так пипи можно, соображает ведь дитя.) Дома-то он просто идёт на горшок, а в детсаду разбежишься – ан дверь мешает, ручка высоко.

Александр без дайперса в первый раз (в саду).

Аня опять учит Александра говорить: «Сухалек! Не! Сухалек!»

Александр мычит и показывает пальцем, что нужно. Самостоятельный, любит помогать: «моет» пол / посуду, «подметает», «готовит» суп: «мешает ложкой» (на самом деле, конечно, просто мешает…).

(из письма) Когда я рассказываю о наших буднях (как мою пол, а они видят: лошадка! и вот залезли на спину, дальше мою со сладкой парочкой на борту; или как готовлю – а сзади висит тяжёлый Александр, под 15 кг, причём на шее висит! у повара-удавленника…), – так вот, когда рассказываю, народ помладше смеётся, а у тех, кто постарше, глаза округляются, и сразу: «Ужас! Ужас!» Ну, ужас не ужас, а устаём – больше всего от постоянных драк и соответственно воплей и воя. При этом они очень привязаны друг к другу, умеют делиться, хорошо играют вместе…

Аня: loon, lady bug, сухалек (и Александра учит). «Аннекит» – Anja Kind? Aniseed? Annie get? Аня кекс? «Секс» – socks, Keks, киса? «Komm, Schatzi», «Komm hier».

Александр: «акиа соку» (открыть соку). «Mа-ки» – my kid / маленький?

«Яга» (ягоды) – Аня.

Алек повторяет loon как «муть».

Первый «реалистичный» рисунок Алека: солнышко. Желтый круг хаотически перечёркнут, но есть и отходящие от него «лучики».

2 + 5

В детсад – после ветрянки.

Аня: сипет / лесепет, шапа.

Алековы: my, It’s heiß, mehr, more, tschüs, «би-би» (пи-пи), bye-bye, ав-ав, «каса» (каша), «миса» (Миша, то есть мишка), «ещё», «деда», «ОК», «папут», «матщ» (мяч), «акыта» (открыто), «маака» (молока), «пити» (пить) – «пити сока», «мить» (мыть), «пит» (спит). М. называет мамой, себя Аней.

Сегодня на провокационный вопрос: «Это мама?» (я показываю на Аню) – согласился! О папе: «мама». Расширение смысла (все «девочки»? оба родителя?)? Впрочем, после напоминания как будто спохватился (жест как у забывших), исправился.

Смешное: Александр выучил женский вариант глагола, я поправляла – Аня начала учить мужской…

Аня: myself – сама. Путает с yourself.

Аня уже сама поправляется – говорит точнее, услышав, что взрослые слово произносят иначе. Правильное «гулять»; «питиса», более похожее на оригинал – птицу. Даже жалко. А надо бы, вообще-то, ошибки поправлять.

Deine – дай у Ани. Анино Teddy-Dog (Teddy-Bär и Daisy Dog в одном лице).

«Карлсон», «Шрек», «Летающий лев», «Винни-Пух», пока мы монтируем акустику.

Последняя неделя перед «сменой месяца» (перед маленьким юбилеем): они дома. Продвинулся ли за это время язык? Да, хоть и не очень ощутимо. В начале недели Алек неохотно повторял, в конце – чаще соглашался повторять слова, снова начались сидения над книжкой, рассматривания, называние знакомых слов по-русски (немецкий оттеснён?). Пожалуй, прогресс всё же есть: интерес к языку вырос, готовность учить тоже. Повторяет-называет старательно, охотно. Хотя по-прежнему смущается, когда слово трудное (но тем больше радуется похвалам-успехам), и по-прежднему отказывается называть вещи, если слово длинное… Когда пошли в садик, вроде ничего не изменилось: жизнь стабилизировалась – языковой прогресс закрепился на определённом уровне?

Кажется, прорывы – каждый раз перед большим или «малым» днями рождения – т. е. в конце месяца.

2 + 6

Иногда Александр сразу же выучивает новое слово. Так было с all gone (после Америки). Недавно та же история – со словом «капут» (смысл расширен: по-моему, под «капут» часто понимает «здесь что-то не так», т. е., что-то может случиться, или: ничего не сломано, просто работает неправильно). Пользуется им весьма активно. Я это назвала «словом месяца», думала, что это у Алека такой объём памяти: вмещает пару слов, при большем количестве память засоряется. А потом обратила внимание, КАК малыш некоторые слова усваивает: когда он услышал «капут», как бы вздрогнул. И сразу начал твердить на все лады. Сразу принял слово – как если бы оно что-то вдруг объяснило в мире. Такое озарение, insight, так сказать. «Песок» – тоже сразу и навсегда. Одно из «озарений», из слов, которые ему что-то «открыли» в жизни…

Досадно, что Алек даже любимое слово произносит с ошибкой: paput (влияет слово папа? Аня «по папе» называет «папалони» – тортеллони). Трёхсложные слова повторять отказывается: «Nein!» Зубные всё ещё заменяет губными: «бада» – вода.

У Ани тоже есть странное словоупотребление. Путает зебру и тигра (его называет больше по-английски), крокодила и попугая (последнего ей назвать легче на немецкий лад).

Мармеладом Аня называет, кажется, всё хорошее. Необычно звучащие слова: бумага – «бамаха», она же «бубака» и «мася» (впрочем, это уже скорее бумажка). Множество слов без суффиксов («реконструирует» формы, ср. бумажка – бумага): «картоха» / «картоша», «моркоха», «петруха», «подуха», «лягуха», «коляся», «шапа» / «шап» (ещё и английское влияние: cap).

«Сосика» (сосиска), «сумака» (сумочка). И «кофа» (кофта). Или это она пытается избежать труднопроизносимого стечения согласных? (Не говорит же о трусиках «туси» – они «тусика»…) Трудно говорить 2 согласных рядом в слове книга – отсюда «кига», «киза». Оттого же «ёзика» (ложка). Или «писица» (птица). «Японизмы» «сухалека» (сухарик), «каласа» (пуговица в форме карандаша). Перед длинными словами нет страха; в состоянии выговаривать слова длиной до 3 слогов. Но четырёхсложные слова склонна сокращать: «лесепет» (велосипед). А слово пуговица – даже ещё короче: «пуга». С другой стороны, говорит же «хапаляпа» (helicopter) и всё то же «сухалека». Все «неправильности» – объяснимы и как бы более соответствуют возрасту, чем у Алека?

Одинаковые трудности:

– путают свои имена (особенно Александр: называет себя Аня). Впрочем, Алек – особый случай: он, похоже, выбрал такой вариант, чтобы что-то говорить, а не молчать.

– Не выговаривают ч,

– с ж – нет слов,

– неотчётливо говорят ш, щ, р, л в конце и начале слов, в.

– Обоим трудно выговаривать разные согласные (даже разделённые гласными) в ряд. Кажется, Алек больше уподобляет их («папут») – Аня переставляет: «тефалон» (телефон). «Бабалян» (барабан) – переставляет слоги и не выговаривает л. А в «целюлю» (целую) – заменяет «йот» на «л»…

Аня: «моркоха – не!» (не буду есть морковь), «носок – не!» (не буду надевать носки).

Анины фразы и выражения: «I need a fork!» «Закрой глазки»: у меня болела голова – я сидела с закрытыми глазами, Аня подошла и высказалась, вспомнив мою вечернюю просьбу. «Мама сидит». «Но коготь!» (не трогать). «Дугой сопа» (ещё есть сопли).

Анино «deine» – дай (а почему так?).

Составляю таблицу: «словарный запас».

В их возрасте они смотрели уже много мультфильмов и фильмов: «Шрек», «Карлсон», «Рони – дочь разбойника», «Даффи Дак» и «Микки Маус» (все по-английски), «Винни-Пух» (русский), «Maulwurf» (бессловесный)…

Алек не только называет себя Аниным именем, не только выучил «женский вариант» слова «сам» (говорит о себе «сама»). Он «не различает» (?) нас с М.! Во всяком случае, путает обозначения папа – мама. М. пришёл в детсад – Алек, увидев отца, радостно заорал: «Мама!» Дело не в том, что со мной они проводят больше времени: чуть позже ребёнок меня назвал «папой». Пришлось объяснять, закреплять, но и после того путаница имела место. В детском саду и на площадке многие называют «мама» чужих мам (не уточняя, чья), но у нас всё как-то радикальнее.

«Мама Лотта», «мама». Алек улыбается Еве, маме Лотты (она сама всегда с улыбкой на лице, часто смеётся), хочет, чтобы она его катала на качелях из шин. Она же занята своим ребёнком, а может, не хочет тратить силы на чужого, вот и «не замечает», что тот сидит на качелях и просит катать. Алек тускнеет… Вечером на вопрос: «Где мама?» – указывает на М.

Днём позже. Дамский угодник: теперь пытается подружиться с женщиной из Spielmobil. Улыбается ей, пакует вещи (довольно тяжелые носит в машину). За новыми игрушками идут вместе, держась за руку. Ласково дотрагивается до колена (брюки с карманом на молнии); каждый раз вместе с ней запрыгивает в машину… Но – уже не «мама».

Как будто выяснилась загадка слова «хайде» (ни мы не опознали, ни Дорит, воспитательница детсада; она спросила у Ани, что это, получила «ответ»: «Алек»). Я догадалась спросить у Ани правильно: «Где хайде?» – «Nach хайде» – и тут до меня дошло: «nach Hause», домой! Чуть позже пришло подтверждение: часов в 6 на детской площадке Александр забе́гал, подбежал к воротам, повторяя своё «хайде», иногда в вариации «хахайде». Спросила: «Домой хочешь?» – подумал, кивнул решительно: «Да!»

Ещё через неделю: «хахайде» – ещё и сухарик! (Или только сухарик? Сухарик дома, потому на вопрос, хочет ли домой, ответ положительный…)

«Аня читает». В 2,5 года Аня уже отличает свое имя от братниного (долгое время читала слово «Аnnie» как Alex). И вообще теперь различает неодинаковые слова с одной и той же буквой в начале.

Захотела увидеть написанным «шакан» (стакан) – М. написал «glass». В тот же день выучила, как пишется «dragon». Оба слова усвоила сразу же, может быть, потому, что написание и произношение совпадают; М. писал побуквенно, называя звуки. Главное событие этого дня: впервые потребовала, чтобы М. писал отдельные буквы (А). Впрочем, уже за неделю перед этим попробовала сама нарисовать «А» – в общем, вывела! С «уголком» справилась, лишь когда начала выводить «перекладину», палочка (доска – магнитная) соскользнула – получился ещё «уголок». Т. е. постепенно переходит к буквенному письму…

Узнаёт: baby, mama, Papa, Alex, Annie, Daisy, dog, apple, banana, grandma, train, tiger, horse, loon, quit. Cat и сap путает. Cat «читает» как «мяу!», dog – как «собака».

Алек, глядя на Аню, тоже захотел знакомиться с буквами. Но по-другому, в своём стиле: слушает молча, водит моим пальцем по буквам, услышав, кивает, переходит к другой букве; потом снова возвращается к уже названной – учит (или думает, что выучил; надо бы ему называть, так ведь легче…).

У меня такое впечатление, что ему мешает его самолюбие: не может перенести, что сестра что-то делает лучше него, – отсюда и поведение.

Может, не надо было предлагать 3 языка (почти) одновременно?

У нас разыгрываются порой абсурдные диалоги. Пример. Алек, рассматривая книжку, успешно повторил за мной слово (что, кстати, не часто случается: у него не всегда появляется желание рассматривать картинки и ещё реже – говорить, что на них). Я: «Алек, а у нас есть ещё утка?» Алек убегает в ванную искать. М. спрашивает его, что он там делает. Я объясняю: «Ich glaube, er sucht eine Ente!» М., проследив за действиями Алека, сообщает мне, что он уже нашёл искомое: «Schon gefunden!» – и кричит Алеку вдогонку английское слово: «Duck!»

Алеково «train auch» значит: другой.

М. говорит, Аня высказалась о соотношении языков: «Мама – маако, папа – milk». Языковое самосознание.

В последнюю неделю месяца я, наконец, начала требовать, чтоб Аня высказывалась полными предложениями. М. давно уже недоволен: по-английски назывные предложения-требования звучат особенно грубо – не хотел бы, чтоб к этому варианту привыкали. Мне же поначалу казалось, рано, невозможно ведь требовать, чтоб начинающий говорить ребёнок просил: «Пожалуйста, дай молока»: он ни выговорить, ни запомнить не то что высказывание – даже слово «пожалуйста» не сможет. Позже просто руки не доходили: всё внимание – отстающему Алеку. А недавно в песочнице услышала, как младший в их группе Ли-Рой по требованию мамы просит дать ему кекс, с «bitte» и называя адресат (кстати, в смешном варианте «мама-папа», хотя только мама в наличии, суть дела, однако, в том, что просьба оформлена как просьба воспитанного ребёнка). Вот и поняла: пора! Первые же попытки удались: Анино «пожалуйста» звучит без ошибок, и память её, как выяснилось, полную просьбу удерживает (хотя более длинные высказывания приходится всё же «репетировать» пару раз: повторяла за мной сначала по частям, затем целиком). Вот так и выяснилось: пока подтягивала Алека, Аня начала «отставать» – то есть сбавила её личный темп освоения языка.

Открытое М.: когда скатываются с горки вдвоём, считают оба по-немецки: ein, zwei, drei, vier, los!

Auch у Ани среди английских и русских слов всё ещё держится, несмотря на все попытки мои и М. исправить (каждый пытается в свою сторону).

Дети играли в игру: быстро открывали лицо и кричали. Я видоизменила «правила»: отрывая ладони от лица, произносила слово – и просила повторить и показать, где то, что этим словом обозначается. Тут и выяснилось, что Алек 1) похоже, не различает «попу» и «пол» (а заодно и «папу»), «стену» и «спину», т. е. плохо различает звуки? 2) моментально забывает (это когда я начала чередовать, чтобы проверить наблюдение: стена – пол – стена – пол…). Утешает, что слова из сферы «озарения» по-прежнему использует активно, вспоминает их самостоятельно, без подсказки.

«Интересное» и язык. Цирк моментально принёс новые слова: верблюд, слон. (Цирк передвижной, маленький, животных у них мало.) Но это Ане, опознаёт теперь этих зверяток даже на сложных картинках.

(Через пару недель: всё забыла, о слоне на картинке говорит horse. Картинка, правда, как раз из сложных: слон спереди, поднял хобот, узнать нелегко.)

Собственно, почему Аня называет лягушку по-русски «лягуха», а не frog? Может, потому, что английский вариант произносит как fack – М. смеется. (Flag тоже произносит как fack.) Есть и другие слова, означающие не то, что думают взрослые с их испорченным воображением…

Одно из первых слов было shit – М. обещал следить за своими эмоциями. И за мной она повторила: «Чёрт!»

Александр самолюбивый ребёнок, просто отказывается повторять слова, в которых больше двух слогов (исключение – машина): «Nein!» Нетерпелив и вспыльчив. Если что не получается – сразу в слёзы; или хуже – ломать неподдающийся, непослушный предмет.

Аня: «бегом» – сама, не учили. То и дело всплывающее, перемежающее прочее: haben. «Собака» – сразу и легко.

Аня перевела мне: «Label back – лейбл сзади».

2 + 7

Сидя рядом на горшках, с книжками в руках, то ли беседуют, то ли соревнуются: каждый называет картинки в своей книжке (Аня: «Чеепаха!» Алек: «Песок!» Аня: «Зеба!» Алек: «Масина!»).

Теперь Алек смешивает: пить! milk auch.

У Алека определяется стратегический вариант в обращении с языками, похоже, в худшем варианте: он пытается свести 3 языка к одному. Т. е. выбирает из трёх слов одно – выученное первым, самое простое (практически, выученное первым и есть почти всегда простейшее). Иначе говоря, называет молоко milk и отказывается использовать другие слова. Не сердится, не поправляет нас, как когда-то Аня, просто целеустремлённо и уверенно утверждает своё право говорить так, как ему заблагорассудится.

Аня тоже не всё хорошо слышит: трамвай (впервые, когда поехали, назвала) – «табай».

Разговор.

Аня: Тотолони!

Александр: Нони.

Аня: Нет! Тотолони!

Александр (старательно): Нони!

Аня: Нет! Тотолони!

Александр (смущённо улыбаясь): Толони!

Аня-учительница, видимо, решила, что это возможный компромиссный вариант: повторила.

Хапаляпа теперь уже «хакапа» (разговор с Гейл, М. пытался на расстоянии продемонстрировать, сколько слов Аня знает: показывали довольно толстенькую детскую книжку, Аня называла картинки). «Хакапу» произнесла тише и хотя и повторила, но явно неуверенно. Есть-таки, есть у неё комплексы! В последнее время я то и дело объясняла ей, что не всегда понимаю её, что она иногда путает слова, что должна говорить громче и чётче. Теперь смущённо улыбается, когда обнаруживает, что опять сказала что-то непонятное.

Аня по какой-то причине выделила в детской песенке строчку о падающем Лондонском мосте «London Bridge is falling down» – без конца повторяет её с изумлением и страхом, как будто речь о катастрофе века.

Рядом с детской площадкой на Gaudistraße стоит прицеп для транспортировки легковушек. Алек рассматривал его, собирался залезть на «рельсы»; одна за другой по улице проехало несколько машин, Алек их заметил, сказал, как всегда: «Масина! Есё масина… Есё масина!» Вдруг одна завернула парковаться рядом с прицепом. Алека это привело в такой ужас, что он завизжал и побежал от «проезжей части», не соображая куда. Полная неожиданность; М. обрадовало открытие, что страх быть задавленным (= инстинкт самосохранения) у ребёнка, оказывается, всё же есть.

Считают по-немецки: «Eins zwei vier sechs los!»

Странное. Заново открыли (отрыли в шкафчике «на вырост», куда убираю то, что не по возрасту) Alphabetpal, говорящую буквы и поющую песенки гусеницу. Понравилась музыка, особенно мелодия с алфавитом, потом нашли и песенку с ним. Когда в очередной раз нажимали на ножки и слушали буквы, Аня вдруг – в порыве любви к умной гусенице? – поцеловала её в макушку, и потом каждый раз целовала, когда гусеница букву называла, и Алек целовал.

Я принесла из шкафчика «никитинские квадраты» второй ступени сложности, попробовали – получается (чаще даже без нашей помощи, иногда с нашими подсказками)! Что удивительно, играли с удовольствием, особенно Алек очень старался – и смеялся от радости, когда получалось и хвалили.

Отоларинголог. Ничего не обнаружил.

Поездка в США. Результаты скромнее мечтаний. Нет, не заговорили «как из пулемёта». (Рассказ З.: сын, 2-язычный, с молдавским и русским, молчал до трёх лет; появилась цыганка, попросили её помочь; мать не верила в успех – сын заговорил! неправильно, но уже не молчал.) Но в целом всё соответствует ожиданиям. Выучили новые слова (особенно Аня). Алек начал повторять по собственной инициативе, не только по просьбе, делает это охотно (airplan); вспоминает больше слов. И не только английских. По-русски называет самолёт «малёт» (Аня теперь говорит правильное «самолёт»). Выговаривает и многосложные слова: «пожалуйста». Наконец-то правильно произносит «вода». Ему всё ещё трудно даётся различение слогов («колесо» – сказал «сёсёсё», понял, что неправильно, «исправился»). Но по-прежнему отказывается учить дубликаты, выбирает простейшие слова из трёх языков. (Вместо «горячо» – «heiß»: заменяет трудное слово одного языка – простым другого.) И смешивает языки: «бага да» (lightning bug da – вместо there).

2 + 8

М.: большой прогресс: Аня сказала: «Me too». Но по-русски она всё ещё путает 1-е и 2-е лицо, называет себя в 3-м лице.

Аня отвечает: «I don’t».

Алеково «канони» – отклик на тортеллони (а я-то думала, это макароны; впрочем, может, и они тоже).

Развёрнутая коммуникация в варианте Алека: «Ball (показывает). Ставай! Komm hier! Nein!» (Я не поняла «правил» – т. е. что должна просто стоять в конце коридора, на случай, если мяч туда попадёт.) «O, shit!» (Мяч улетел не туда.) «ОК». Н. написала, в их «внутрисемейном» языке они с Д. это «ОК», как и «ja-ja», цитируют.

По существу, мы не знаем объёма их немецкого. То и дело всплывают немецкие словечки и выражения у Ани – чаще всего обнаруживаются, когда удаётся подслушать её общение с братом («Jacke anziehen!»…) Впрочем, часто, когда незаметно прислушиваюсь, оказывается, что обсуждают нечто на «детском языке», вкрапляя «взрослые» слова из всех известных им языков: лепет, а потом вдруг «собака»… Что удивительно, понимают друг друга: Алек кивает, говорит: «Угу», «Да»…

Поездка в Россию.

Алек всё ещё отказывается говорить слова с буквой «р» («горячо»). Заменяет их иноязычными простыми – или просто говорит: «No».

Может быть, нам всем надо было говорить на языке окружающих во время наших поездок?

Настенька – на полгода младше – якобы «Тараканище» наизусть читает.

Алек – одичал. Нескладный, руки торчат, когда ими размахивает, глаза косят от смущения, ещё хуже, если требует что-то без слов, заходится в воплях… Я была слишком занята работой (выяснениями отношений с работой) – опомнилась, стала уделять им больше внимания. Прогулки, разумные (объясняемые) требования, игры, по вечерам книжки. Как ни странно, слушают всегда, даже если не много понимают; видимо, малышата в этом возрасте и в самом деле открыты рифмам и стихам. В итоге Алек выправился.

Повторяет охотно. «Ксюса», «не надо», «мыть»…

Любимое – самолёт («малёт»); М. купил 2 маленьких самолётика. Ещё train, поезд, light, fly, оса, арбуз, Maus, «дудулька». «Тананой» (телефон), «менанада» (мармелад), «наш тамбай» (трамвай), «сахахак» (сухарик; опускает голову, стесняясь плохого произношения, конец трудно расслышать), «тонони» (тортеллони). Домой, платье, «тиче» (птица), «бонон» (Luftballon) – все всплывают случайно (смотрит в сумке, называет, что видит). «Фитот» (цветок) – показывает на кубиках, на горшке. «Капаця много» (купаться), «неситью» (нести, you?), got it.

Смешное: после России однажды утром услышали, как Аня считает до 8… по-английски. Странный результат действия языковой среды. Правда, объяснение всё же есть: похоже, усвоила счёт от 5-летней Ксюши [дочки моего брата], которая учит английский.

А Алек считает до… 1 или до 2.

По приезде как будто снова замолчали (по-русски). Неужели стены напоминают, что здесь язык другой?

После поездок (раньше не было) превращают горшок в читальню. Особенно Аня: перед тем, как идти на горшок, бежит к полке с книжками.

Вскоре после возвращения: любимым становится ещё и «фильм» (Анино «филим», Алеково «финон»).

2 + 9

Аня усвоила, что буквы в разных сочетаниях дают разные слова. М. показал ей одну и ту же букву в словах fox и Alex – тем легче ей оказалось ПРОЧЕСТЬ box, слово, которое она ещё не запомнила.

Алек всё ещё отказывается называть себя (автоматически называет «Аня», когда же специально спрашивают, видимо, понимает ошибку – отмалчивается, меняет тему, отказывается однозначно)… Смотрели фото, обнаружили, что избегает называть себя; попробовали играть: показывали на его изображение, спрашивали: «Это мама?» – «Нет.» – «Аня?» – «Нет.» – «Кто же это?» – «…» Или так: «А вот Ксюша!» Но такие подмены его сердят, доводят даже до истерики, если мы настаиваем на своём. Мы не могли сдержать смеха, а он в конце концов полез драться, раздражённый то ли неуважением к его имени, то ли нашим назойливым желанием услышать в его исполнении звук, который ему трудно произнести. Кажется, иногда он сознательно заменяет своё имя Аниным.

Наше лето – пауза в занятиях. Проводим время на детских площадках, пляжах и т. п. Чтоб не досадовать, когда будет дождливо и холодно: тогда-то и примемся снова за книжки и развивающие игры, а пока «развиваемся» от случая к случаю, когда дома минутка выдастся и желание возникнет. Ничего, здоровье и тонус тоже необходимы для интеллектуального развития. «На свежую голову».

Алек говорит: «ся!» (сядь). Я села не так, как ему хотелось бы, – кричит: «Ся дугой!» Сядь, то есть, по-другому. Услышала и такой вариант: «Auch ся!»

Алек ходит, сокрушается-досадует: «Шорт! Mann!»

Аня ещё не усвоила падежи. И множественное число. «Муха… Ещё муха! Ещё муха!» – «Мухи. Много мух!» – «Много муха.» – «Аня, это мухи. Когда много мух, говорим: мухи. Много мух!» (говорю и сразу же понимаю, это может вывести из себя: одно и то же слово почему-то меняется…) – «Много муха!» – «Аня, говорят: много мух.» – «Много муха!!!» (это она произносит уже с гневом и вызовом: так должно быть, и нечего издеваться, сбивать с толку!)

Полуполяк-полунемец в магазине: переобученный левша. Об исследователе-целителе, нашедшем связь между детской травмой и заиканием и успешно лечившем мальчика с помощью музыки; эхо.

М. забирал детей из садика, пришел огорошенный, но в восторге: воспитательница сказала, Алек беседует с ней по-немецки! Задает вопросы, высказывается… Через пару дней, когда я её увидела (она была сменная в нашей группе), расспросила. Оказалось, успех не так уж велик: Алек показывал на предметы и спрашивал, что это, и затем повторял (что он и дома с некоторых пор делает). Так «назвал», например, окно (воспитательница, видимо, учила русский) / window / Fenster. Конечно, я довольна (открылся обучению; и воспитательница делает больше, чем можно было ожидать) – а всё же жалко, что фантастический прорыв оказался мнимым…

Алек обнаруживает чувство юмора. Ушибся, стукнувшись о шкаф, жалуется. Я глажу шкаф, приговаривая: «Бедный шкафчик!» – Алек хохочет.

Алек проявляется как левша (одно время казалось, что переучился / выправился). Даже отказывается брать ложку другой рукой.

Алек «стал джентльменом», как выразился М., хваля его: хочет молока, но, понимая, что оставшееся молоко – Анино, сначала спрашивает: «Аня – несь?» И только после этого пьёт (и время от времени переспрашивает, не будет ли она пить).

Алек получил голубой бокс (коробку. – Прим. ред.) со вкусностями (грецкие орехи, поджаренный маис, фигурки-кексы) и, распробовав, раздаёт сокровища детям. Т. е. делится, понимая, что отдаёт нечто ценное, вкусное. Обычно он один, наособицу, а тут «вышел в люди» – потчует сначала незнакомую соседку-бэби, потом детей из группы в детском садике; такое впечатление, что пытается «влиться в коллектив» – понравиться, чтобы приняли. Не до конца удалось. Почти перед самым нашим уходом наверху на горке Алек лёг и не сразу поехал, не сразу отпустил руки, а сзади уже стоял и ждал Л.; Л. крикнул требовательно раз, другой – и вцепился Алеку в волосы, даже пытался пинать Алекову голову ногой. Л.-ва мама вне себя запрыгнула на горку, требовала от сыночка, чтоб извинился (и не подумал); папа Анны попытался Алека утешить, гладил по голове, был особенно внимателен к нему. Но, по-моему, все участники-дети восприняли происшествие не так драматически, как родители.

Заметки М. Читал «A Woset in the Closet» д-ра Суса – и обнаружил, что Аня выговаривает cupboard как 2 разных слова [kup bō:rd], как если бы она знала, как слово пишется, то есть как будто знает этимологию. (От М. она такого, понятно, слышать не могла, да и ни от кого другого тоже.) Объяснения М. не нашёл.

Аня всё ещё не освоила грамматику персональности: хочет, чтобы папа помог ей мыть руки – говорит: «Wash your hands».

Еще из «мистики» их языкового развития: используют слова, которые я не говорю, например, «соска». Мы обычно говорим «дудулька», иногда «пустышка» (но, может быть, мой папа сказал пару раз? однако это могло случиться, разве что когда им было несколько месяцев; мда-а…).

Глупые ситуации с нашим немецким третьим. Сама не могу дать Алеку персик (занята с Аней) – предлагаю пойти к папе и попросить (и демонстрирую как; ошибка?). Алек бежит, просит по-русски, М. не понимает – я вынуждена кричать из другой комнаты по-немецки, что ребёнок хочет einen Pfirsisch. М., поняв, переспрашивает: «Do you want a peach?» Что за представление должно сложиться у ребёнка: языки, полностью непригодные для общения…

Аня как будто ПЕРЕСТАВЛЯЕТ звуки (т. е. «пошли» звучит как «пляши» – или это было «положи»? козлик превращается в «клозика»).

У Алека фаза: каждый день по 2–3 новых слова.

Алек считает до 2 – и ужасно радуется…

Я проверяю произношение:

в – вода. И weg

ж – живот, нажать, положить, жираф, жук, пожалуйста

л – ложка и др. И Ball

ф – фильм

ц – цветок

ч – выключить, птичка, чаю, четыре, черепаха, часы, качели, чашка, плачет. И tschьs

ш – горшок, машина, шумит, дышит, наша, каша, кушать, душ, сушить, большой, шесть. Fisch

щ – ещё

= Не выговариваются звуки: р, ц

ж, ч, ш, щ – у Ани ближе к з, тс, сс, странным образом у Алека произносятся чище, часто с большим приближением к норме, например ч (в слове «плачет» так вообще чисто), ш (сушить, машина), щ (c щ досадует-«ругается»: звучит нечто среднее между чёрт и shit). Кроме того, он произносит их отдельно практически чисто (!), играя, например, в летящий самолёт или льющуюся воду или имитируя мои призывы говорить тише. У Ани зато в беглой речи л лучше. Т. е. она говорит что-то вроде «платсит», а он – «пачет»…

+ Выговаривается даже «сложное», как мне представлялось, л.

Алек до сих пор редко составляет даже простые предложения; как бы выталкивает слова один за другим, с очевидным усилием.

М. проверяет:

a – bad

o – clock

th – that

r – right

wh – white

w – works, watch

l – please

= Аня комбинирует л с другими согласными в начале (play), что немногие (родные и знакомые) дети в этом возрасте могут. Выговаривает звуки лучше, чем К. это делала в её возрасте (та даже в 6–7 лет хуже говорила). Хорошо говорит л в clock – М. удивляется: вообще-то даже 5-летние дети испытывают трудности с комбинацией cl. Чистое a. Вообще, у Ани по-английски получается всё – или с максимальным приближением к желаемому.

У Алека как будто нет трудностей с гласными. Более-менее говорится w. Трудности с r, th. Qu, wh слышит, но не воспроизводит; l в clock не говорит совсем.

2 + 10

Алек сегодня: «самолёт летит» (сначала ошибся: «неси́т»). «Сапет» (велосипед). Охотно повторяет даже трудные слова! Любит повторять цифры.

Но всё ещё не любит учиться в Анином присутствии: кричит: «Weg!» И понятно: она быстрее и лучше выговаривает слова.

Собирают «никитинские квадраты» 2-й степени сложности (иногда с моей помощью).

Поговорили с фрау Фёрстер (воспитательницей) о принципе «один человек – один язык». Она засмеялась: «А я, значит, отвечаю за немецкий?» Тоже смеясь, подтвердили. Она считает, что Алек ленив, – я предложила другое объяснение: самолюбив. Говорит, они не обособлены в группе. Но не смогла сказать, с кем дружны; от нашего замечания, что больше всех с Ли-Роем, отмахнулась: «С ним все дружны, он очень живой» (lebhaft). Она не слишком наблюдательна или не следит за нашими специально. Впрочем, это может и тем объясняться, что их состояние не вызывает беспокойства. Сообщили ей давно усвоенные фразы, явно из детсада: «Komm, Schatzi», «Feierabend!» – она опознала. (Ещё «Papa arbeitet», «Komm ’runter», «Setz dich»…)

Аня переводит на лестнице в садике требование чьей-то мамы «nicht weinen!» – «не плакать!»

Игра с выражениями лиц не пошла, прежде всего у Алека: ему неинтересно. Дело не в усидчивости: разбирать-собирать машинку может долго-долго. Правда, когда начали «переодевать» деревянных сборных мишек, подбирал им личики с удовольствием.

«Убая» у Алека становится синонимом «капут» (иногда говорит «work нет»)…

Аня начинает говорить длинными предложениями. Алек говорит короткие: «Малёт летит». «Улетел» выражает таким сложным способом: «Малёт летит несь». Любит повторять цифры. (Кстати, о «несь»: я приняла за «несть», а М. решил, что «берлинский» немецкий влияет: берлинцы говорят вместо nicht «них» или «ниш», наши же не могут сказать «ш», отсюда «несь».)

Когда говорят друг с другом, очень много русских слов, легко решить, что русский, несмотря на детсадовское окружение, доминирует; но и немецкого много, и английского.

Вот, может быть, влияние языка на поведение: Ане явно нравится произносить «Лирррой» (как и «Papa arrrbeitet») – может быть, тут одна из причин дружбы? Не единственная, конечно: Ли-Рой и в самом деле «живой», непосредственный, экстраверт, в языке продвинутый, в меру эгоцентричный, но и способный сопереживать; с ним просто и легко. Он ещё и с характером – интересно.

Аня считает уже и по-русски до 8. Алек до – 2.

Смотрели фильм – так устали, что, когда TV отключился (с ним такое случается), даже и не позвали нас, просто лежали и слушали. Посмотрели до конца – Алек сам выключил переключатель в удлинителе. Он сам вынимает батарейки из машинки и вставляет тоже сам. Сам отпирает дверь. Разобрал книжку с двигающимися фигурками.

В первый раз скатились с большой горки.

Вычитала, что нормальных детей возмущает, что их корректируют: правильность языка для них не важна, поправки они воспринимают как невнимание к содержанию сказанного ими. Я всё-таки не думаю, что ошибаюсь, когда предлагаю «свой» вариант, то есть когда «перевожу» на русский, если они пытаются что-то сказать мне на немецком или английском. «Понимать» значило бы сдаться чужому языку и потерять свой. А «не понимать»? Было бы глупо, если русское слово детям ещё не известно, – и не слишком разумно, если известно: сколько времени уйдёт на выяснения… Потому – явно не показывая, «поняла» или «не поняла» (как бы «догадываясь» или «предполагая»), повторяю сказанное ими на русском. Уже давно начала пояснять (ещё даже не веря, что поймут): папа так говорит, а мама говорит по-другому; так – на папином языке, а на мамином – вот так. Плоды есть: Аня сама поправляется, комментируя: мама говорит… (и дальше русский вариант).

Оба слышат лучше ударные слоги и усекают слова, но в различном объёме. Повторяли за мной «около стадиона», получилось «диона» (Аня) и «она» (Алек). Иногда смешное: Алек хотя бы первый согласный, да сократит («атасику» – мотоцикл)!

Алековы «тононон» (телефон), «тамины» (витамины), «букики» (кубики), «малёт титит» (самолёт летит).

Показываем Алеку картинку, спрашиваем, что такое? Вдруг отвечает: аква! (И показывает адекватно, на воду.) М. тотчас переспросил: «Алекс, твой язык в прошлой жизни был латынь?» М. говорит, не в первый раз слышит от Алека слова, каким его никто не учил.

Алек, наконец, научился говорить своё имя. Несколько дней назад повторил за мной правильно, пару дней назад 2 раза подряд правильно произнёс. Наконец, сегодня в М.-вом присутствии сказал своё имя (хотя пока и говорит тихо, как бы не совсем уверенно). Когда хвалим – очень радуется.

Слушали музыку; наконец, я выключила проигрыватель и ресивер. Алек тотчас подбежал к удлинителю и выдернул штекер из розетки. В ванной этот любитель порядка после купания выкручивает пробку – чтобы вода вылилась. А позавчера М., зайдя на кухню, обнаружил дитя, сосредоточенно разрезающее дыню. Почти разрезал, и довольно умело! Шутки насчёт того, что скоро мы им будем не нужны, становятся всё более правдоподобными…

М. досадует на то, что у обоих обнаруживается немецкий акцент в английском. Аня, например, говорит «кэт» вместо cat и hungry с немецким r.

Аня уже забыла счёт! Показывает палец и говорит: «О-пять!», 2 пальца – с вопросом: «Пять?» и т. д. Короткая память. А Алек замедлен до крайности. Играть в лото с ними двумя невозможно: заранее ясно, кто выиграет. И – «недостаток концентрации» у Алека; над книжками быстро начинает скучать. А вот фильмы смотрит с удовольствием.

Разговор с Аней утром.

– Папа?

– Папа работает.

– Компьютер?

М. говорит, день назад состоялся такой же диалог, но обо мне.

Алек использует императив: «Пий!» – скомбинировал из «пить» и «пей». Как раз перед тем я уговаривала Аню пить. Примечательно то, что заметил и запомнил форму.

Аня отвечает грамматически верно (только без чередования согласных) на мой вопрос: «Видишь змея?» – «Визю».

2 + 11

У Ани не получается русское «р» – и очень хорошо выходит немецкое «р».

У Алека как будто пропал интерес к книжкам, словам.

Прочитала у Карин Ямперт (Jampert K. Schlüsselsituation Sprache. Opladen, 2002. S. 76 u. w.) о сомнениях по поводу принципа «один человек – один язык» (и компромиссного «язык семьи – язык окружения»): не срабатывает ли в голове ребёнка иной механизм выбора языка, не продолжает ли ребёнок «по инерции» говорить на том языке, на каком начат разговор?..

Не со всем, что автор из ситуации детского двуязычия выводит, можно согласиться.

Справедливо, что на практике принцип «один человек – один язык» не выдерживается: в двуязычных семьях, например, всё равно ведь (как правило) один из языков – общий для родителей. О чём-то подобном я уже думала: когда мы говорим между собой на немецком, принцип не работает, так что ещё немного – и детки перестанут верить в необходимость «навязываемого» каждым из нас языка… Но вот вопрос: правильно ли думать, что принципу следовать не надо? Есть ведь и другие причины быть верными своему родному языку: например, чистота языков, которым хочется обучить ребёнка.

И ведь писали уже, что для детей язык не к ним обращённых высказываний не столь важен (М. вспоминает нечто подобное из своего детства).

И ещё: а если ребёнок начинает разговор? При склонности маленьких прагматиков к одноязычию они просто раз и навсегда перейдут на язык большинства (в Германии так, во всяком случае). Как забыть встречу в магазине: папа говорит с девочкой по-русски, она отвечает на немецком. Казалось бы, комфортное для обоих общение – но ведь ситуация означает, что русский для ребёнка не «родной» (т. е. ребёнок фактически не двуязычен). И ведь и в самом деле родители таких детей жалуются, что ребёнок говорит с акцентом и с ошибками, а для многих реалий не находит русских слов…

Ясно, что идеального двуязычия в жизни не бывает. Если пойдут в англо-немецкую школу, в идеале надо бы мне дублировать преподавание на русском, чтобы понятия отложились в голове на 3 языках. Надо бы организовать, помимо немецкого, русское и англоязычное телевидение, чтобы культурный опыт и словарный запас были приближены к соответствующим у русских и американских ровесников. Нереально…

Попробовала, читая, спрашивать Аню, что видит на картинке, что будет дальше, что она запомнила из прочитанного.

М. похвалил их успехи в грамматике. Алекова грамматика: «Don’t, icky».

Аня: «Du machst драться». Победа немецкого? Вообще, Аня может сказать на немецком больше, чем на наших языках. И говорит более связно.

Прислушивается к разговорам взрослых, выуживает уже слышанные, но не вполне усвоенные слова, догадавшись, что они значат, переспрашивает: «Ist das Schrank?»

День рождения на носу. Можно было бы ожидать скачка в языке – скорее откат. И вообще, стали «дикие»: спорят и дерутся, не хотят гулять, по утрам не хотят одеваться, Алек совершенно перестал интересоваться словами и книжками – только железная дорога. Аня не хочет смотреть фильмы (и не только «Монстров»; правда, когда всё-таки включаем, смотрит).

Александр теперь уверенно говорит «Алек», за папой и мамой многое повторяет. Правда, не всегда! Сегодня хотел австралийских орехов, я держала банку и просила повторить за мной: «Дай орехов, пожалуйста!» «Дай» и «пожалуйста» он может, а «орехов» и не вздумал повторять: «р» в слове! Мычал, показывал пальцем и хныкал, но на просьбу повторять за мной «отвечал» молчанием. Ушла, поставив орехи в недоступное место (выступ фильтра над плитой). Перед тем, как уйти, видела: Алек, поставив стул поближе к плите, тянется к орехам; видно было, что не дотягивается. Убежала, делала срочные свои дела, слышала из кухни пару раз грохот двигаемой мебели. Побежала выносить мусор – заметила краешком глаза, что Алек что-то ест; вернулась – засекла, опять-таки краешком глаза, какое-то движение, как будто Алек отходит от плиты и стул оттаскивает. Сказала М.: кажется, Алек достал-таки орехи, но как, ума не приложу: он ведь не мог дотянуться! М., чуть позже, открыл банку – и ахнул: почти всё съедено! И в самом деле, каким-то чудом достал и слопал! Ему легче проявить смекалку и добыть желаемое, чем напрячь лицевые мускулы и, потренировавшись, выдать пару слов…

Может быть, мы можем использовать любовь Алека ко всему сконструированному, чтобы донести до него вкус чтения: надо покупать объёмные и говорящие книжки и т. п.

3 года

Аня говорит лучше по-немецки! М., отводя их в детсадик, слышал, как она сказала Ли-Рою: «Ich habe den Stein gefunden!»

Mein, auch – как были выучены, так и остались, хотя «мой» – короче немецкой параллели и «тоже» – не длиннее.

Смотрели книгу о динозаврах и фильм об Исландии, с вулканами. Всё это им показывал М.; Аня сердится на моё «вулкан», поправляет: volcano; удовлетворилась не столько моим разъяснением, что у папы и мамы разные слова, сколько тем, что lava оказалась и у меня лавой. Получается, забывает, что «папа так говорит, а мама по-другому; папа и мама говорят на разных языках».

Любимые книжки Ани: о динозаврах, о золотой рыбке. Из русских оба просили читать: «Самовар» Хармса, «Курочку Рябу», стишок о козе рогатой, «Репку» – может, потому, что изображаю действия? «Волк и семеро козлят» нравится обоим: можно нажимать на волка-пищик – и искать спрятавшихся козлят на картинке. «Телефон» – скажем так: не вызвал сопротивления, как и восторга тоже. Всегда готовы «читать» книжки с наклейками. Фильм о вулканах (похож на фантазийные экспериментальные фильмы Нормана МакЛарена, хотя вообще-то документальный) – Аня не боится! а мультфильм о монстрах смотреть не хочет, страшно… (Кстати, из русских книжек не хочет видеть «Закаляку».)

После «Закаляки» и «Монстров» началось: «Я боюсь». Боится – крокодила в постели, машин на улице, всего…

Что это? Алек:

«коза» – о воздушном змее в небе;

«хеба» – а хочет чаю.

Необъяснимое.

Загадочные реплики Ани. Анино (теперь излюбленное): «Я боюсь», – потом: «Не надо фильма». Я, без надежды на разговор: «Почему? Что в этом фильме плохого?» – «Машина». – «Какая машина?» – «Гончая!» (По крайней мере, так звучало.) – «Гоночная?» – «Да». Я отошла ошарашенная: этого слова они точно знать не могут, ни я, ни мои родные-знакомые, ни наши фильмы или книжки не называли…

Аня уже и в моём присутствии говорит с братом по-немецки: «Bleib hier!», «Was ist los?»

Алек не только повторяет, но и говорит охотно, выговаривает лучше, обнаруживаются всё новые слова, и немецкие тоже: meine Schuhe, meine Jacke, bleib hier… Но… попытка составить ещё один список Алековых слов, начатая с большими надеждами, закончилась почти провалом: из карточек, которые уже несколько раз «проходили», назвал крайне мало. По-русски – всего несколько слов (фитот = цветок, собака, машина, ведро, дом, банан, лампа; носок – это, правда, когда показала на его собственные носки), ещё меньше по-английски (airplane, boot, book, pot), пару немецких (булун = Luftballon, Hose, Ball). А шапка, рыба, медведь, ягоды, гриб, юла, лист, карандаш, лошадь, молоток, дерево, майка, солнце, лопата, кошка, морковь, нож, птица, любимый телефон – забыл? (Что ж говорить о вещах, которые редко видит…) В основном ждёт подсказки – и ведь слова уже знает! Над ботинками, которые ещё утром сам называл по-немецки, думает – потому что игру начала по-русски? Или память отвратительная? Игрушку-тигра называет… крокодилом; и так далее.

На другой день вечером ещё раз попробовали – на этот раз играл с желанием, не хотел заканчивать (пришлось спрятать карточки, о которых думаю, что слова всё равно не знает) – назвал больше слов. Благодаря повторению?

Русские: птица, киса, ыба, майка, гиб. Английские: sun, horse.

Анина грамматика. Спрашивает меня: «Hast Du купил?» А день назад я ещё радовалась, что она грамматически правильно говорит: «Я мокрая».

Алек просит «хеба» – хочет ножницы. Ни за что бы не догадалась, если б Аня перед тем не требовала «резить» и если б Александр, прося, не показывал на ящик с иголками.

Аня отказывается признать, что написала в кровать. Говорит быстро и горячо: «Не надо ругать… Плакать»… И т. п. Я объяснила, что не ругаю. Чуть позже заходит в ванную, видит описанную простынку – говорит: «Анечка написала». Уменьшительный суффикс – для компенсации стыдного признания? оттого, что стыд пропал? Из жалости к себе, для утешения? Называет себя Анечкой теперь часто.

Каламбур: «Einsteigen… два steigen… три steigen…»

Аня говорит с берлинским акцентом. М. собирает её в детсаду: «Take your pants off!» Аня не слушается, пришлось повторить требование. Как выяснилось, она намеренно дурила: сияя улыбкой, передразнила М., а перед тем добавила: «Habe ick die gesaacht!»[ «Я тебе сказал»] – с берлинским акцентом, предложение явно детсадовского происхождения (от одной из воспитательниц?).

Спор между М. и Аней. М.: «I say apple!» – Аня: «I say Apfel!»

Аня наконец (иногда) более-менее развёрнуто рассказывает о садике. Сообщает (мне слышится упрёк), что в садике ели Stulle (бутерброд с колбаской, что дома есть М. не разрешает), «гуммигэрхен» = Gummibärchen (желатиновые фигурки медвежат, дома не поощряются) и «сухарики» (предпочитаем давать фрукты и полноценный завтрак-ужин). Иногда говорит, что кто-то дрался. Что приходила Дёрте, танцевали…

3 + 1

Объясняю М., что хочет Аня: «Сумочка ist eine kleine Tasche» – Аня возражает: «Большая». Т. е. уже освоилась в нашем «тайном» немецком.

Анино речетворчество: washing car – стиральная машина.

Аня спокойно говорит сложные слова. Например: «тевелизор». Алек говорит на слог меньше: «бабалян / балян» = барабан. Больше уподобляет согласные.

М. спрашивает о картинке: «What is it?» – «Кошка». М. переспрашивает, с тем же результатом; всё повторяется ещё раз. Аня наконец понимает: «Cat».

Сердце кровью обливается, когда он говорит: мычит, слова вырываются толчками: «Сунуть… карман… мой» (кухонные часы-петушка). Придёт ли время, когда заговорит так, как другие дети в его возрасте?

Weihnachtsmarkt в детсаду. Карусель пользовалась бешеным успехом – и у наших. Аня – что редко с ней бывает – перестала слушаться: не хотела уступать место на лошадке следующим желающим. Алек же хотел сесть на вполне определённого зверя – и упускал освобождавшиеся места и шанс покататься; понятно, впадал в истерику. В конце концов попросила маму из нашей группы: пусть её ребёнок и Аня поменяются местами (на место ребёнка должен был сесть вместо Ани Алек). Бедную Аню пришлось отдирать силком от карусельного места. Было стыдно.

М. показал Алеку яблоко, спрашивая, что это. Алек ревел, отодвигался, мычал «nein», как будто мы его заставляли это яблоко есть. Не назвал.

Играли с успехом в «послушную Лялю»: я отдавала команды («Ляля, ложись… подними руку… встань на четвереньки… а теперь, пожалуйста, сядь… танцуй…»). Алеку часто приходилось показывать (т. е. я сама была не только волшебником, но и Лялей).

Аня с готовностью и правильно отвечает на вопросы из обучающих детских книжек, серии «Игры со сказками» («Школа раннего развития») – Алек не проявляет интереса. Потому что не понимает? потому что вопросы не всегда интересны? (Кстати, английские книжки – doctor’a Seuss’a (доктора Суса. – Прим. ред.) – неизмеримо креативнее русских и больше развивают; ИМХО, конечно.)

Даже Аня всё ещё не слишком хорошо говорит… Её русский – часто набор слов, из которых связные предложения мастерю я («Папа… нет… работать» – «Папа ушёл на работу») – она, повторяя, только ещё учится говорить грамматически правильно.

М. говорит, в английском у Ани, помимо немецкого акцента, специфические ошибки: немецкий порядок слов. Немецкий не только у Ани, но и у Алека лучше прочих языков. Может, потому, что в садике ежедневно усваивают житейски необходимые готовые блоки: «Hast du gehört?», «Mach das nicht»; такое в состоянии сказать и Алек… Там же и «цивилизуются»: перед едой желают друг другу: «Апитит»…

И вновь Анино размышление над разделением языков: «Helga – Rock». Вообще-то Аня пошла в садик в новом сарафане, гордясь, что «купили» «новое»; придя из садика, с блестящими глазами рассказывает, что обновка была замечена; у немцев нет слова для сарафана? Словарные Kleiderrock, Trägerrock, похоже, не используются.

Алек построил железную дорогу, требует «домики» – даю. Сердится, отбрасывает: «Домики!» – «Алек, так это – домики! Может, ты хочешь другое что?» Показывает на рельсы: «Домики!!!» – «Это рельсы!» – «Домики!» – и рычит, рельсы ломает. Нахожу части поезда: «Тебе вагончики? Или паровоз?» – «Домики!!!» – ревёт, впал в истерику. Позвала М., он попытался объяснять, что «домики» – это кубики с окошками, нашёл длинный домик – «station»; по крайней мере, Алек реагирует чуть спокойнее. Показывает, перебирая пальцами по рельсам: «Домики!» М. нашёл весь поезд, начал показывать части, называя по-английски, требуя, чтоб Алек повторял, отдавал часть за частью – поезд Алек и хотел, называя «домиками»! Похоже, 1) истерика была протестом против попытки превратить его игру в обучение языку (так он понял?), 2) он, выучив слово (пусть неправильно), откладывает его в памяти как намертво связанную с предметом часть предмета; попытку поправить воспринимает как… крушение устоев, что ли.

При Алековых «малых способностях к языку» – фантастическая сообразительность, когда дело касается механизмов. Утром дети нашли синтезатор, включили и развлекались, извлекая звуки и хихикая над тем, что безнаказанно делают нечто явно запретное. Отогнала, выключила – через пару минут снова слышу звуки. Снова выключила, вывела из кабинета – через пару минут опять «музыка»: Алек там (он, скорее всего, и в прошлый-позапрошлый раз включал аппарат). Как он нашёл кнопку включения – уму непостижимо: я не показывала, а «читать» он, в отличие от Ани, не умеет…

Анино первое «логическое высказывание»: говорим о Дэйзи.

Я: Дэйзи уже старенькая, не бегает, всё лежит и спит.

Аня (взглянув на спальню, где М. спит после трудовой ночи): И папа?

Я: Да, папа тоже спит.

Аня: Папа тоже старенький?

М. заговорил о том, что, может, нам с ним перейти на один язык.

Нашли «Музыкальную группу» (американский паззл – с батарейкой и звуками, в отличие от подобных немецких) и безостановочно играют. Вместе ищем у нас в квартире такие же инструменты.

Алек, сев после прогулки (и театра) за игру, на все инструменты выдает одно слово, нечто вроде «талат» – после многих повторов! Да, то, что я переживаю, можно назвать отчаянием.

Чтобы Аня ела, перепробовали всё. Самолётик к ней в рот летал и поезд заходил в «туннель». Звери-птицы просились погреться (после сказок о теремке и рукавичке). Когда выучили песенку о ёлочке, я пела, заменяя «Маленькой ёлочке холодно зимой…» на «Маленькой ложечке холодно зимой… Можно зайти погреться?» и т. д. Наконец попробовали совмещать обучение языку с едой: за каждый глоток я называла слово (из тех, что мы почему-то пропустили: локоть, колено, бровь…). С Аней «урок», как и ужин, прошёл с успехом; Алек же назавтра все слова забыл…

Ещё опробовала рассказ, как разные овощи убивают микробов: у лука резкий голос, вопит; картошка толстая, ходит с палкой, дерётся. Рыба притворяется, что никто не нужен, – микробы сползаются посмотреть, рыба нападает, микробы бегут к выходу.

Анины рисунки – следствие рассказов о «микробах»: похожие на амёб овалы, перечёркнутые извилистыми линиями (ножки «микробов»?).

Наметилась странная особенность: настаивают на неправильно выученных словах. Или играют? Впрочем, скорее, и то, и другое. Алек (пару дней назад изошедшийся в крике, требуя дать «домики») показал «локоть» на… шее; на вопрос, где шея, указал на голову – но уже улыбался; когда отвергла ответ, дотронулся до руки. «Ну, у тебя везде шея. Ты, наверное, жираф?» Смеялся.

Трудности с полами-родами. Алек всё ещё «сама». Аня: «Я напи́сал» / «Анечка напи́сал». Усвоила, что она девочка, а Алек мальчик, говорит об этом убеждённо. На вопрос, кто мама и папа, получили ответ – упрощённый, – что девочка и мальчик. Но когда я спросила, кто Феликс, Амели, Леннарт, Аня ответила без исключений неверно! По-немецки правильно сказала только в одном случае. М. говорит, по картинке называет пол правильно.

Были у врача. Алек не хотел открыть рот для осмотра. Когда Аня открыла, с любопытством заглянул ей в горло вслед за врачом; после этого тоже дал себя обследовать. В награду оба получили Gummibärchen. Дома начали играть в доктора. Неистощимая фантазия! Аня использовала как стетоскоп свою любимую веревочку. Меня удивило, что горло посмотреть она забыла, – я предложила взять ложечку и потребовать открыть рот. Аня ложечку взяла вместе со «стаканчиком» (футлярчик от фотопленки): объяснила, что даёт витамины. Я опять напомнила, что нужно осмотреть горло, – Аня исполнила. На мой вопрос, что там увидела, Аня ответила: «Gummibärchen!» Оказалось самым сильным впечатлением от визита к врачу.

Алековы «локша» (ложка), «кокша» (кошка), «денекся» (денежка), «бумакся» (бумажка), «чакся» (чашка), «глакси» (глазки), «бабоця» (бабочка) и т. п. – почему-то так проще выговорить.

М. говорит, Алек освоил английское «а».

Алек снова забыл цвета. (Просила найти в паззле белое облако – и обнаружила провал в памяти.) Я вышла из себя; Алек плакал; хуже некуда (и моё нетерпение, и его память…). Не нужны ли спецпрепараты при такой памяти? М. такому вопросу ужасается.

«Чаток» – для часов, явная контаминация с цветком.

3 + 2

Казалось, после каникул Алек говорит лучше: всё повторяет, высказывается с охотой и впопад. И вот снова регресс: указывает на воду, а просит сыра. Поправили – настаивает на своём. Ещё раз указали на ошибку – злится, ревёт.

Алеково «аподус» – автобус.

Вместе с М. собирали механического жука – Алек с большим интересом, Аня поначалу отошла, но, в конце концов, «заразившись» Алековой увлечённостью, тоже вернулась к занятию.

Чтобы Алек усвоил пару новых слов, бегала за ним и засовывала в кармашки карточки из «мемори» со зверятами; бегать он всегда рад, потому втянулся в игру.

В первый раз играли в «мемори» по правилам. Оба поняли, что нужно угадать 2 одинаковые карточки, но открывают их без «стратегии». У Ани внимание-память лучше.

То и дело странности в речи Алека: например, назвал сумку «вода»; идея условности слов слишком глубоко запала в голову? Шарик обозвал «лампа», настаивал на своём; между тем М. подслушал, как он, играя с шариком, говорит о нём «балун» (balloon)!

Аня давно говорит полными предложениями, знает много слов – на всех трёх языках.

Язык общения у них немецкий. Если вообще языком пользуются: нередко общаются звуками типа птичьих и звериных. Часть их явно усвоена из мультфильмов о Дональде Даке и т. п. Потому я рада, что сейчас наступила фаза насыщения фильмами. Алек иногда даже просит НЕ ставить фильмы (или выключает их – он это может), просит лучше «песенку». «Песенкой» у них называется сборник детских русских песен. Узнают и заказывают любимые (о двух весёлых гусях – она у Ани под «кодовым названием» «Гуси-лебеди», по сказке; песенку крокодила Гены и Чебурашки; у Ани ещё песня о кузнечике; под «Чунга-чангу» танцуют). До конца сборник, однако, практически никогда не дослушивают, концентрации внимания не хватает. Подпевают разве что отдельные слова: кричат вместе с вороной «кар, кар», с гусями «га, га, га». Правда, Аня повторяет словечки и строчки из песенок.

Аня оставалась дома, из-за кашля. Алек один был в детсадике. Пришёл необычно послушный, довольно много говорил, принёс неплохо раскрашенную картинку (учили названия зимней одежды), всё назвал правильно! Как если бы ему на пользу шло быть отделённым от сестры. (На другой день спросили названия вещей, им разрисованных, – всё забыл!)

Аня в первый раз была на выставке современного искусства (в основном инсталляции, из собрания Флика). Объяснили перед поездкой, что поедем смотреть «картины» (не «картинки» – большие картины). Понравилось, только хотелось играть со всеми этими вещами: «самолётом», «домиком» и т. п. Под конец, конечно, устала, на пути домой заснула. Дома на вопрос, что видела, ответила «картины» – не больше того.

Смотрели с М. фильм Трюффо «Дикий ребёнок».

Во многом узнаётся Алек: не только трудности овладения языком, но и личное: серьёзность, печаль в глазах (если не тоска; правда, в отличие от «дикого» Алек всё чаще смеётся – полностью отдаваясь смеху), сопротивление обучению. Отсутствие интереса к учёбе – при явных «изобретательских» способностях, но не они им движут, его «интерес» – бегать и возиться на воздухе.

У Алека тут во многом проявляется характер (потому предположила и в мальчике из фильма такой же): сопротивление любому давлению, упрямство, восстание против любых «несправедливых» решений (это если чего-то не дают), что проявляется во взрывах злости и разрушении вещей. Ещё в характере любовь к порядку.

Потому я досадовала на «учёного сухаря», который (в фильме) к ребёнку относится безлично, как к объекту исследований и экспериментов, злится на отсутствие прогресса и «потерянное время», толкует об «идиотизме» (тогда как его подопечный после 3 месяцев обучения «читает» и изобретает!) и готов сдать мальчика в Бисетр – а сам попросту просмотрел личность (не говоря уже о том, что не учитывает детское желание играть и эгоцентрически лишает малыша удовольствий, потому что сам не видит в них смысла). Слеп и прагматичен. Фильм подсказывает логику: учёный-опекун подумывает о том, чтобы отдать найдёныша, оттого что время, оплаченное гувернантке, подходит к концу; похоже, дитя природы в конце концов оставляют в доме лишь потому, что приходит ответ от сиятельного «спонсора»…

Иронизировала над «просветителем», для которого общие принципы важнее конкретного человека. (Проверка на чувство моральных норм: наказывает за ошибки в действиях со словами, которым не учил, ждёт: будет ли Виктор протестовать? тот протестует – и только в эту минуту, наконец, завоёвывает сердце «философа»; тот торжественно объявляет ученика «человеком» – и тут же сообщает о планах дальнейших уроков…)

И пыталась оспорить сами теории. «Ле», имя молока, произнесённое после того, как молоко выпито, а не до, – не изложение потребности, не акт коммуникации? Но «выражение удовольствия» – тоже «коммуникация», только другого рода (поэзия!). К тому же можно интерпретировать и так: чадо с характером, называет вещь не когда этого хотят, а когда сам хочет (довольный жизнью Алек тоже говорит охотнее). Похоже, в такой форме как бы благодарит давших желаемое (ответный жест доброй воли, компромисс в ответ на компромисс: вы не насилуете меня – получите то, что хотели!) – то есть, как ни крути, опять-таки социальность, общение!

М. нашёл информацию о реальной истории. Попытки врача длились не месяцы, а 5 лет; за это время «дикарь» научился произносить и узнавать написанными несколько слов – и не больше. Потому опекун и отчаялся.

Сейчас предполагают, что мальчик с самого начала был аутичен (в фильме – намёки: забота о порядке болезненная; раскачивается из стороны в сторону, когда взволнован; ненавидит посетителей – одного, доктора, он практически выгнал, надев на него шляпу и вручив трость).

Кажется, сейчас считают: «Маугли» – миф; в годы пубертата закрывается «окно» в язык. Оксана Милява (в последние годы почти все найденные дети-дикари – из России) найдена примерно в том же возрасте, с 3 лет была прикована к цепи среди собак, они её и «воспитали». Сейчас ей около 25, живет в институте, изучающем задержки в развитии интеллекта; после всех попыток цивилизовать её остановилась на той же стадии, что и Виктор, говорить так и не научилась.

Я пошутила: они у нас тоже Маугли, дети ТВ/видео-века: подражают Дональду Даку и т. п.

Маугли из Ивановской обл.: четырёхлетний Антон, «воспитанный» кошкой; развитие восстановилось, хотя всё ещё отстаёт. Из Ростова-на-Дону: полуторагодовалый малыш, заползший в конуру собаки и проживший там несколько месяцев. Всё дети алкоголиков…

Статья о Джини (Genie); не усваивая язык, хорошо проходит многие тесты (обнаружение порядка в хаосе и т. п.): использует другие знаковые системы. Обнаружили: левое полушарие почти не активно. (Кстати, Виктор в фильме левша.)

На ночь поставили кастрюльку с раствором для ингаляции – они чуть не подрались, каждый хотел дышать (а под полотенцем не заставишь), легли в одну кроватку и отталкивали друг друга, чтобы занять место поближе к кастрюльке. Пришлось разлить содержимое в 2 сосуда. Ночью – Аня кашляла во сне, не переставая, – я в первой попавшейся («Алековой») заменила раствор и поставила, понятно, около Ани. Анину же кастрюльку пришлось переставить к Алеку. Утром Аня растерянно спрашивает: «Где мой горшочек?» Алек же захотел переставить «свою» кастрюльку от сестриной кроватки к своей. Объяснила, что кастрюлька больше не нужна: не пахнет, вечером поставим снова лекарство – понял, не просто понёс на кухню (как я просила), а зашёл в туалет вылить бесполезную жидкость. Аня же не позволяла тронуть свой «горшочек» (несмотря на все мои объяснения), понесла с собой к завтраку, поставила на стол, время от времени пыталась дышать над кастрюлькой. Алек оказался «умнее», аналитичнее – Аня же, при всех её бесспорных языковых способностях, думает меньше?

Сейчас считают: 2 разных раздела мозга отвечают за «обучаемость» (внимание, память и т. п.) и за сообразительность и креативность (ср. Алеково умение самостоятельно разобраться в технике). Это, понятно, не выводы – речь о том, что надо бы понаблюдать и попытаться достигнуть баланса.

«Длинные» грамматически правильные предложения у Ани. Аня обычно говорит так: «Верёвочка не пускает лошадку» – Алек в состоянии сказать: «Не надо надевать пижаму».

Он многоязычный, близнец, мальчик, правополушарный, с плохой памятью – многовато трудностей… Что касается памяти, вчера подумалось: в его случае о речевом развитии надо бы говорить так: «Сегодня опять забыл…»

3 + 3

Огромный Meilenstand (веха. – Прим. ред.), М.-ми словами, в Алековом языковом развитии: на вопрос отвечает не «No», a «I don’t».

Давно уже «Алек», но всё ещё «сама» (а Аня «делал» и т. п.).

Анино «уа» вместо «л» (?!).

Алек строит железную дорогу с туннелем, говорит сам с собой: «Train! Eisenbahn-туннель! Train kommt durch. Я нашёл [груз для грузового вагона]! Закыта [закрыл крышку коробки, изображающей туннель]. Теперь акыта!»

Карнавал; кто одет пиратом, кто привидением, 2 кошки, чудесный негритёнок: лицо замазано краской, огромный чёрный кудрявый парик (М. сказал: появление такого персонажа на карнавале в Америке вызвало бы скандал)… Наши – попугай (Аня) и божья коровка (Алек). Вечером прошу Аню рассказать, как дети были одеты, – не помнит! Смогла вспомнить только, что Хельга была с рожками. И Алеков костюм не забыла.

Костюм Алека Аня несколько дней после праздника вспоминает: как только увидит на картинке божью коровку, говорит: «Алек!»

Алек говорит мне «Открыть!», а М. «Open!». (В детском саду тоже начал было просить М. «открыть», но переключился на английский.)

Алек: «Annie’s crying» – опять-таки большой шаг вперёд.

Мешанина у Алека: «Dein сока пить».

«Усвоение» немецкой грамматики: «Ich bin auch nicht» (…) [Я тоже нет, по-русски, звучит вполне приемлемо для разговорной речи…]

Обсуждение вопроса, кто испачкал столик. Оба отказываются признаться. Я заявляю, что тоже не пачкала, папа тем более: его здесь не было. Аня умозаключает, с уверенностью, как будто ничего другого не остаётся предположить: «Дядя испачкал».

Алек болеет, сидит дома со мной (Аня в садике). Он один легче, чем в компании с Аней. Необычно спокойный, послушный. И – разговорчивый. Сам начинает разговор, пытается новые слова применять, спрашивает: «Правильно?»

Второй день снова в садике – замолчал.

Попыталась проверить, что Аня понимает из прочитанного. Просила её рассказывать мне сказки (я болею). На удивление мало усваивает. Из «Мойдодыра», много раз читанного, ничего не помнит?! даже новые слова (умывальник, мочалка). Из «Доктора Айболита», с картинками-подсказками, «рассказать» смогла только пару сцен (звери в Африке ждут и зовут доктора; у бегемотиков животики болят; ну и, конечно, эпизод, где доктор раздаёт зверятам шоколадки). Как же они слушают, ради ритма, видимо?.. (Ясно, что не только ради картинок: М. им пытался читать «Тома Сойера» без картинок – слушали.)

Я попробовала сказки с фабулой, «Сестрицу Алёнушку и братца Иванушку», – ещё одно разочарование. Кое-как кое-что Аня вспоминает – глядя на картинки и по моим наводящим вопросам; но вот ключевые волшебные события, превращения (Иванушка превратился в козлика и наоборот, ведьма обратилась Алёнушкой) как будто не поняла, пропустила между ушей. («Аня, где Иванушка? Куда он делся?» – «Спрятался».) Правда, отдельные фразы отложились в памяти целиком: «Не пей, козленочком будешь». Это я уже замечала: запоминает отдельные фразы (понятные) из сказок («Козлятушки, отворитеся»), из песенок («Но вот пришла лягушка», «Один серый, другой белый спрятались в канавке»).

Аня говорит с первого раза довольно сложные слова. Сороконожка, например.

Звоню. Аня: «Ты Алеку звонишь?» Странное предположение: Алек едва говорит, тем более по телефону…

М., стоя рядом со шкафом, указывает Ане на штаники, положенные на шкаф: «These?» – Аня соглашается, но называет иначе: «Those». М.: ещё один очевидный случай скачка в развитии языка.

М. уже пару раз заявлял, что язык наших детей подтверждает теорию Хомского (американский лингвист. – Прим. ред.). Вот и сегодня опять заговорил о том же. Аня, собранная и стоящая перед выходом, на М.-ов вопрос: «Ready?» – ответила: «Ready to go». М. уверен в том, что оборот в разговорах с детьми ни разу не использовал; Аня, тем не менее, усвоила выражение в грамматически правильной форме.

3 + 4

Приехала после недельного отсутствия; думала, они совсем забыли язык. (А перед поездкой ещё и болела и долго не могла поправиться, дети были почти заброшены.) Но нет! Даже Алек – разговорчивый, с немаленьким словарным запасом, довольно внятно говорящий. Или это можно объяснить эмоциональным зарядом от встречи?

М. говорит, Анин английский – вторичен: собственно, «переводит» немецкое высказывание на английский, сохраняя немецкие конструкции. Никак не научится говорить, например, «me too» – в её исполнении это «I also». А в немецком – этакий берлинский диалект, с «простонародным» оттенком. У Алека в этом отношении прогресс больше (!).

Ночью проснулась от рёва Алека. Сидел на коврике, как будто что-то искал, на вопрос, что делает, промычал что-то вроде «Аня валежка» (так я поняла), на повторные вопросы не отвечал – начал злиться, драться… В руке у него увидела ключ; мы с М. вспомнили, что вечером с ключом носил белую палку; М. нашёл её, показал – Алек слегка поуспокоился… Первое, что сказал, проснувшись утром: «Где моя палочка?» (так вот что оно было!). В общем, когда волнуется, говорит непонятно. И когда в словах не уверен.

Алек охотно повторяет; но не всегда: иногда из самолюбия отказывается.

Общие буквы даются Ане легко. «Круглую, как рот» букву О – запомнила, а показывала я много дней назад. М – «мамина» буква (и папина: «М.»). «Свои» буквы А и Е (Annie) помнит. Сегодня выучила К, «букву кошки», и нашла её на обложке книжки, которую читали («Кошкин дом»). Это из наших общих (общих у латиницы с кириллицей) букв.

У Ани немецкое (мягкое) «л». Пыталась объяснить ей, что могут быть недоразумения. Она хотела сказать «угол» (поставить нелюбимую куклу в угол) – получилось «уголь». Аня тренироваться не захотела (после того как несколько попыток сказать «л» твёрдое закончились неудачей). В таких словах, как «упала», «л» заменяет на «у»: «упауа».

У Алека опять пропал интерес к книжкам и словам. Возится целыми днями с крючками, вешалкой, шваброй и т. п.

У врача. М. был приятно удивлён: врач, услышав, что отец говорит с детьми по-английски, сам перешёл на английский – и Алек выполнял все требования (открыть рот, высунуть язык, перевернуться…); т. е. Алек понимает больше, чем М. думал! Дома для проверки устроили игру в «послушную Лялю» (выполняют быстро мои команды) – Алек частенько посматривал на Аню, но большую часть команд вполне понял сам: реагировал не глядя на сестру.

Если хочет сказать что-то более сложное, чем обычно, кроме вполне значимых слов вставляет слова, какие знает (пусть даже в такой комбинации не имеют смысла). Вот такая имитация сложного высказывания.

Аня осваивает грамматику, 1-е лицо, хотя и не вполне правильно. «Лежу», «дышаю»… Вместе с тем, говорит о себе «упал». (Похоже, путаница в родах у них надолго. Вот и Алек до сих пор говорит «сама».) Алек тоже пользуется 1-м лицом, но чаще сокращает предложения до минимального количества слов.

Образчик Аниных смешений: «Ауч! Стукнуло мою фюсю!»

Стадия освоения грамматики: «Алек моя машина возьмёл!»

Ещё пример «перевода» с немецкого на английский, «от Ани»: «What you doing?» В русском: «Мама, Du shopping?»

Борюсь с Аниной привычкой говорить «эллиптически», с комическим результатом: «Мама, ты молоко?», т. е. «Мама, ты будешь пить молоко?»

3 + 5

Уже узнаю от детей новые немецкие слова! Алек услышал, что Аня хнычет (я резко с ней говорила), прибежал, спрашивает: «Was ist los? Hat Mama geschlagen?» [Что случилось? Мама шлёпнула?] – Аня из вредности кивнула. Повернулся ко мне, шлёпнул (как я его иногда) по попе, крикнул: «Nicht hauen!» Я и не знала, что есть hauen (без приставки) – «стукнуть»…

Пришла на кухню и вижу: самостоятельный Алек сервировал полдник на двоих (себя и Аню): чашки с соком (когда я пришла, подтирал пролитый из упаковки сок кухонным полотенцем), ложки и… йогурт, который я вообще-то даю на завтрак. Попыталась йогурт убрать в холодильник – рассердился, закричал, стукнул (становится агрессивен в последнее время), поставил упаковки назад на стол. Уселся, сказал: «Lassen wir es so». Совсем немец.

Рассматривали с Аней книжку; начала объяснять ей, что такое матрёшка, – и услышала: «А я знаю!» Откуда?! Я уверена, что матрёшку она до сих пор не видела. То же самое – с антенной.

Алек, услышав в электричке (в объявлении) слово «S-Bahn», встрепенулся и переспросил: «Essen?» Вечноголодный ребёнок…

Дети приглашены на день рождения к Беннету. Беннет (2 года) двуязычный и тоже отстаёт: говорит лишь несколько слов (Mama, Papa, Opa, auto, aus, nicht…). Зато Алек отличился: говорил много и громко с незнакомыми людьми (Аня же стеснялась и молчала!). Рассказал, что это мама купила подарок, просил торт, сообщил, что пирожное понравилось, призывал посмотреть на новую игрушку, предлагал Беннету играть…

На улице Алек здоровается с прохожими, улыбается, кричит «халло!» Легко и охотно вступает в разговор с незнакомыми людьми, причём чаще всего сам начинает беседу. Например, в воскресенье на площадке рассказывал подошедшим мамам, что построил туннель, а в понедельник просил незнакомого чужого папу взять в руки совок и рыть песок…

Аня: «ждаю».

К Пасхе оба получили в детском саду кучу сладостей; мы даём их на десерт к обеду, после того как съеден суп; Аня стала есть много лучше. Сегодня спрашиваю, что хотят есть. Алек с уверенностью в своём праве требует «колада». Аня, более дисциплинированная, но и не без хитрости, раздумчиво заявляет, что съела бы «шоколадовый суп». Образовала новое слово, по модели, – доказательство того, что осознаёт грамматику, не просто повторяет! Вот только образец не вполне очевиден – название цвета (розовый?)? «Луковый» они не слышали; остальные названия супов образуются, скорее, с суффиксом «н» (капустный, картофельный, рыбный…). По названию сока (абрикосовый, персиковый, апельсиновый, вишнёвый)? Всё равно эти слова они слышат реже, чем прилагательные с «н». И ведь яблочный сок – любимый.

Алек и Аня говорят многое грамматически правильно по-немецки (прошедшее, неопределённый артикль). Алек по-русски почти всегда правильно употребляет лицо (слышала от него 1-е и 3-е, в том числе с изменением формы: вижу), императив. И чаще всего род в прошедшем («Ты умылась?» – в смысле «помыла пол»; «поел»)!

Когда Алек осваивает новую форму / новое слово, спрашивает: «Павильна?»

Об Ане М. сказал: в английском у неё совершенная грамматика, только немецкая: практически переводит с немецкого на английский (we leave = lassen).

У Алека до сих пор встречаются неоткорректированные слова («аподус» – автобус). Когда нужно выразить новую и не привязанную к практическим потребностям мысль, нередко теряется, запинается и мычит, не находя слов. А учиться по-прежнему не хочет. В отличие от Ани.

Аня тоже путает животных! Смотрели «Маугли» – увидев павлина, закричала: пингвин! Правда, это единичный случай – в отличие от Алекова «кадила» (крокодила), который на самом деле всегда оказывается тигром.

Аня, наконец, обратила внимание, что «трусики» как бы множественного числа. Поправляет: «Nur eine!» А чуть раньше пыталась говорить «трусика». (Я тогда не поняла, что это она «анализирует» форму.) Явное осознание категории числа.

Читали «Бармалея». Алек, наконец, участвует в процессе: показывает, где соответствующая тексту картинка. Однако в конце, когда я закрыла книжку, не смог вспомнить вехи сюжета. В отличие от Ани.

Насколько влияет немецкий на их русский язык? До сих пор не до конца разобрались с падежами – не потому ли, что в немецком практически нет падежных окончаний (только артикли)? И в английском нет.

Аня: What is that?

М.: That’s an alarm.

Аня: O! Noch mehr Larm!

(т. е. раскладывает слово на артикль и «слово», похожее на немецкое Lärm).

Если Аню упрекнуть в том, что она жадничает (я это делаю в форме вопроса: «Неужели ты жадная?»), она соглашается – и с чистой совестью прижимает к груди то, чем не хочет делиться. Если то же самое проделать с Алеком, он совершенно выходит из себя, кричит: «Я не жадный!!!» – и лезет драться; делиться, впрочем, тоже не желает… В чём тут дело, в характерологии (нечто вроде «цинизма» на детский лад у Ани?) или в чувстве языка – в том, что Алек чувствует оценочные оттенки значений, а Аня нет?

Алек всё чаще «рассуждает» (как Аня) о том, что у Хельги одни слова, у мамы – другие. Что Аня, как девочка, должна говорить так, он же, как мальчик, иначе. Например, сегодня: «Аня – сама, Алек – сам». М. поражён, спрашивает, как мне удалось достичь того, что он научился, наконец, правильной форме. Однако Алек не «научился»: он, как и прежде, говорит о себе «сама». Точнее будет сказать, он «понял» различие форм.

Были в зоопарке 6 часов – боюсь, поездка скорее не понравилась: замёрзли, устали, звери за решёткой, недосягаемы – а детям хотелось на них кататься и т. п. Правда, можно было гладить и кормить маленьких домашних животных. Думаю, что жираф, обезьяны, бегемот и морские львы в памяти всё же остались. Может быть, ещё фламинго. Из хищников многих не было.

Играли в «магазин» – надеюсь, выучили по крайней мере несколько стереотипных фраз, научились лучше считать и, может быть, запомнили, как выглядят некоторые купюры и монетки («игровые деньги» имитируют настоящие евро и центы).

Оба не выговаривают «р» и «ш».

Аня всё чаще пытается говорить со мной по-немецки (отдельные слова) – я «не понимаю», тогда, после паузы, следует русское слово (похоже, скорее вспоминает, чем неохотно переключается).

Ещё пугающий пример. Англоязычный отец в Германии уже 10 лет, дочь отвечает ему на немецком. Он говорит, опыт всех его знакомых двуязычных семей говорит о том, что дети переходят на язык среды…

К вопросу о том, каким видят мир разноязычные дети. М. сердится, когда Аня называет наш дом Haus (ещё и подкрепляя Хельгиным авторитетом): речь ведь не о собственном строении! Аня настаивает на своём.

М. принес «квадраты Никитина» для иллюстрации разницы в представлениях о мире: будь квадраты сделаны в Америке, голубого не было бы (синий и голубой – одно слово), как и оранжевого, зато был бы розовый, как один из основных цветов. Однако радикальных выводов (в духе Уорфа) о том, что язык (языки) как-то влияет (влияют) на мироощущение наших малышат (то есть о том, что их видение мира какое-то особенное), я бы делать не стала.

Играли в «семью». Алек выказал себя заботливым папой: кормил «Аню», пытался носить, но вот «читать» не захотел (не смог) – зато Аня в первый раз пересказала «Репку» и «Колобок»…

Ещё игры. С завязанными глазами найти и ощупать предмет – назвать и рассказать, что можно с ним сделать. Бросать мячик, называя слово, – ловящий говорит «ам», если вещь съедобная.

Игра: неправильно называю слова («О, какое ведро!» – о ботинке) – Алек поправляет.

Вопрос, как спровоцировать говорить больше. Кажется, самое лучшее – импровизированный спектакль.

Всё ещё смешивают 3 языка: ein бумажка, ein cat… Из грамматики – усвоены первое и второе лицо настоящего времени (3-е редко используется). Единственное число активно используется, но и множественным первого и третьего лица пользуются правильно. С ошибками – мужской и женский род в прошедшем (о себе). Научились (более-менее) употреблять притяжательные прилагательные (с местоимениями проще). Алек всё ещё использует свои «стратегии» упрощения слов («Малёт летит»).

Вроде не было «стадии» отказа от тех языков, что «в меньшинстве»: отвечают на наших языках, хоть Аня – сейчас – и не сразу (забывает слова)?

Собираемся в парк. Уговариваю одеваться быстрее. Спрашиваю Алека, неужели он не хочет увидеть павлина? Аня вмешивается в разговор: «А мне ещё уточек!»; подумав, добавляет: «И Маугли». Ассоциация по смежности: павлин начинает каждую из серий русского мультфильма о Маугли.

3 + 6

В последние дни: «можаю» (Аня) – как надеваю-снимаю? Бегу (Алек). Удаётся мужской и женский род прошедшего времени единственного числа.

Аня: «Ты девочка, и я девочка. Папа и Алек – мальчики». Я решила проверить, насколько изменились её представления о «мальчиках» и «девочках». На мои вопросы отвечает: Феликс, Леннарт – мальчики. Анна, Юлия – девочки. «А Хельга?» – «Мальчик». – «Как же так? Почему? А Дорит?» – «Дорит – мальчик». – «Но почему? А Дженни?» – «Девочка». Алек тоже утверждает, что Хельга – мальчик… (Дорит, воспитательница, – худенькая, с короткой стрижкой, всегда в брюках; Хельга, воспитательница в их группе, – тоже с короткой стрижкой, в брюках, массивная, как фрекен Бок, со склонностью к авторитарному воспитанию.)

«Л» мягкое – отсюда «уголёк» вместо «уголок» и «люк» вместо «лук». У Алека не так заметно в слове «угол», но и он говорит «уголёк» – правда, может быть, копирует Аню (повторяет за ней: я просила её сказать «уголок» и после сразу же – Алека). Аня говорит «Анйя» – однако когда мы начали тренироваться (няня), мягкое «н» удалось очень хорошо с первого раза. Скорее всего, Аня копирует произношение, которое слышит в детсаду.

Напрасно я, думая, что детям ещё трудно формулировать длинные предложения, «переводила» / дополняла их короткие высказывания. Аня в итоге начала лениться, а Алек стал избалованным. Всё они могут! Во всяком случае Аня! Недавно начала с лёгкостью повторять обвинительные тирады за папой: «You have to accept the fact that you’ve got a sister». Впрочем, это по-английски – а по-русски, даже повторяя, иногда стягивает 2 слова в одно: мыть руки – «муки»…

Объясняла Ане про корни: соломинки растений, растения так воду пьют из земли.

Страх после чтения скептически настроенного Д. Циммера. Всё уже встречала, но вот ведь как действует тенденциозная подборка… Снова заговаривает о полуязычии, подкрепляя старую формулу метафорой: одна функционирующая машина, как ни крути, лучше двух сломанных. Укрепляет и старое предубеждение против многоязычия: мультилингвы отстают от сверстников-школьников (сообщения из Голландии). Напоминает: из 6 детей, которых наблюдала Дёпке, только двое росли активными билингвами, но и они после поступления в школу превратились в пассивных носителей второго языка. Подчёркивает: у Вернера Леопольда вторая дочь по-немецки не заговорила, лингвист остался при убеждении, что двуязычие не каждому дано. Интерпретация идей Камминза: двуязычие может состояться только на основе хорошо развитого первого языка. А основная идея: многоязычие не каждому даётся…

Чтение наложилось на впечатления от книги Кильхёфера и Жонки «Zweisprachige Kindererziehung» о юных французах в Германии: 1-й язык был уже хорошо развит, когда пошли в детсад, 2-й пассивный – с тех пор немецкий превратился в «сильный» (даже и в самосознании), приводит к интерференции. И это у способных к языку детей, и уже до школы… (Да, надо было нам отдавать их в детсад позднее…)

Двуязычие – удел немногих?.. Посильна ли задача, за какую мы взялись?

А теперь – успокаиваемся. Говорить с детьми на ином языке, кроме своих, ни М., ни я не хотим. До сих пор отвечать нам на наших языках дети не отказываются. Что будет в школе – поживём, увидим. Прогресс в языковом развитии есть. Что касается «отставания» – есть ведь и утверждения, что в школе догоняют в развитии! Может, наши дети «перегружены» языками в общении с нами и эмоционально обеднены? И мы этого не замечаем? Но до сих пор никто нам ни о чём подобном не говорил…

Алек, похоже, играет, когда неправильно называет слова:

– Хочу банан.

– А вот же банан.

– Это не банан!

– А что же?

– Автобус!

И точно так же – «трусики» – о баране, который выпрыгивает из окошка (на картинке).

Анина фантазия: «Аня, как думаешь, что говорит слон котёнку?» – «Я хочу кекс».

Алек: «Papa gesagt / hat gesagt» – «сказает».

Ещё один ребёнок в парке отвечает русским – по-немецки. Молодой человек, друг семьи: «Не заставляют».

Трёхъязычная семья на детской площадке: швед, русская, живут в Германии, девочка младше наших, в детсаду 7–8 ч, 2 ч в день с родителями. В России мама давно не была – в Швецию едут на этой неделе на пару дней. «Я не ожидаю, что русский будет на таком же уровне, как немецкий, но хотелось бы сохранить живой язык». У неё быстрый немецкий с попыткой немецкого произношения, русский несколько неловкий.

Алек вдруг засмущался, не хотел сказать, как его зовут. «Ты Аня?» Качает головой. Шепчет: «Алек». Аня вообще стесняется новых людей. Прислушивается, переспрашивает каждый раз, когда поблизости оказывается «не-немецкий» ребёнок: «Что сказала девочка?»

Не понимаю, что говорят. Иногда фантазия помогает опознать слово, искажённое или неотчётливо выговоренное.

Р, ш не выговаривают.

У Алека развивается самоуверенность. Охотно считает, но с ошибками. По-немецки особенно охотно – и с теми же ошибками всегда (счёт не поправляем). …8…9…4…6. Кажется, «виноват»… автоответчик! Алек ведь называет как раз те цифры, что М. голосом выделял, записывая текст сообщения на автоответчик. Цифры Алек произносит иногда в другом порядке, но в том же составе.

М. учил Алека фехтованию. «Cross! En garde!» – новые слова. Алек довольно удачно защищался и нападал, но вошёл в азарт, больно стукнул М. по руке и был отстранён; попробовала Аня. У неё получалось не так ловко – и с позицией, и с повторением слов. «En garde!» [онгард] она услышала как «My god!»

Играли в испорченный телефон; Алек усвоил правила игры быстрее; слышит слова лучше Ани.

Рассматривали «Зелёные яйца с ветчиной» д-ра Суса и рассуждали о картинках по-русски. Оба хорошо «читают» выражение лиц.

Аня утром рассказывала Алеку сказку о курочке Рябе. (Вчера я читала Алеку сказку, и книжка осталась лежать на диване; Ани вчера с нами не было, она была на кухне: как всегда, долго не могла справиться с ужином.) Рассказала вполне правильно, хотя и не наизусть (мы не настолько часто читаем сказку), не вполне точно имитировала сказовый ритм («Дед бил, бил – никак не разбил»). Вводила дополнительные детали – судя по эмоциям, большой важности: «Кошка на стол залезла – ха-ха-ха!», «Курочка кудахчет: я вам принесу другое ичко. И принесла белое – ice cream!» Душу вложила в пересказ – настоящее «народное творчество». Аня хотела ещё одну книжку «читать» брату («Репку»), но нам пора уже было в детсад.

Разочаровывающее, если не пугающее (Алек):

спрашиваю – по картинке к сказке о репке, – за кого держится дедка, бабка и т. д. – каждый раз отвечает «машина» (?!);

вечером не смог повторить слово «принеси»,

часы назвал «очками»,

на дальнейшие попытки разговорить (повторяли стишки) отвечал «не умею» (почувствовал, что проверяют, не уверен?).

Игры, развивающие абстрактное мышление (что лишнее? и т. п.), у обоих не идут.

Думала, что книжка с комплексными заданиями поможет «заниматься» с детьми. (Хорошая идея: повторяющиеся задания усложняются со временем и скреплены «рамкой» – «путешествием» на конях и т. п.) У Алека поначалу оживился интерес, но довольно быстро пропал. А Аня готова учиться и выполнять задания и без «рамы»… Все-таки групповая динамика – особая.

Т., на полгода младше, говорит отдельные слова – так думает его мама. На самом деле он говорит много, но неотчётливо. Похоже, стесняется.

Оба справляются с лабиринтами более сложными, чем предлагаются в тестах для малышей.

Алеку (в отличие от Ани) неинтересно просто отвечать, «что длиннее», «что лишнее», находить пару или вспоминать, что нарисовано на картинке. Всё меняется, когда задание будит практический интерес, например, если нужно найти потерянные зверятками подарки или подобрать еду для них. Точно так же некоторое время назад с большой охотой пытался разобраться в путанице с хвостами. Идея путаницы хороша. Правда, на «Путаницу» Чуковского я не заметила какой-то особенной реакции. А вот д-ра Суса оба любят. Разыгрывание сказок (театрализация) тоже повышает (Алеков) интерес к говорению.

Его практический разум не позволяет ему заявить, что вагон не того цвета «не подходит»: какая разница, что жёлтый вагончик стоит среди синих, – главное, что все можно сцепить.

Часто намеренно неправильно отвечает. Например, говорит, что мишка стоит с зонтиком (а не с шариком), – и смеётся.

Аня справляется практически со всеми заданиями для трёхлетних (что самое длинное, что лишнее, что одинаковое, счёт), только что не знает некоторых слов (забыла названия времён года, детёнышей животных), множественное число образует не всегда правильно.

Пересказ «Дюймовочки» удался плохо: с моими наводящими вопросами, с запинками.

Аня сидит с бумажкой (инструкция по приёму лекарства) в руке и «читает»: «I am Sam-I-am» (далее ритмизованный набор звуков)… «Meine Straße, deine auch». Похоже, созрела для обучения чтению всерьёз?

Две укоренившиеся у Алека ошибки: «сама» (о себе), «сказает». М.: Алек «усвоил» немецкое употребление (неразличение) английских do и make (= schaffen); ассоциирует make с machen.

Случайно ошибся, поправляет себя: «I am not… I don’t!»

Аня считает по-английски в первый раз до 20; после 19 задумывается – «tenteen!»

«Алек, тише! Папа спит» – Алек переводит Ане (!): «Leise!» А ведь она понимает!

Алек потряс меня, абсолютно чисто выговорив по-немецки zurück; чуть позже услышала grün, опять же в очень точном исполнении. Ну вот, в языке они меня переросли: я так не могу…

М. увидел, что дети дерутся, вырывают что-то друг у друга, и подбежал разобраться. Аня, как более «говорящая», пожаловалась, хныча: «Алек отбирает». М. приказал Алеку отдать всё, что тот взял. Аня быстро забрала предмет спора, Алек повалился на пол и принялся горько плакать. Только тут М. заметил, что в руках у Ани ничего нет. Дрались, стало быть, из-за воображаемого предмета. В этот момент появилась я и, узнав, что произошло, спросила у Ани, за что боролись. Это оказалось «новое платье для мыши» (!). Про голого короля мы ещё не читали. Или сами выдумали невидимую материю, или «видят» платье. Что за возраст…

3 + 8

Коринна с детьми в гостях.

Аня: «Lady bugs don’t bite». «I too» – дети Коринны высмеивают.

Алеков вопрос о яичках: «Это – тоже пи́сать?». Продолжение интереса к устройству всего на свете.

Аня залезла на стул: «Я первая». Алек: «Я первый!» И тут Аня, вместо того, чтобы спорить, изрекла сентенцию: «Nur einer kann der erste sein». [Только один может быть первым.]

Говорит «почти литературно» (М.): «The birds are circling and fighting in the courtyard! The little birds cannot fight». С русским сложнее: таких длинных высказываний нет, первое, что вспоминает в разговоре со мной, – английские слова (а между собой они говорят преимущественно по-немецки), приходится настаивать, чтобы вспоминала «мамины слова». Ухватилась за моё предложение: отвечать «не помню» или «не знаю» (это чтобы не молчала), нещадно эксплуатирует фразы. Наконец, однажды уже было не «мама говорит…» или «папа говорит…», а «а я говорю…!» – т. е. настаивала на том, чтобы говорить по-немецки.

У Алека спряжение в основном правильное, а род они оба никак не усвоят окончательно.

Борьба с Алеком за умение приветствовать воспитателя. Сначала повторял: «Guten Morgen, Alek», потом выдавал 2 фразы, с Алеком и с Хельгой («Guten Morgen, Alek. Guten Morgen, Helga»). Затем отказывался говорить («Я не буду говорить гутен морген Хельга») и даже не хотел идти в любимый садик. Теперь начинает с неправильной фразы, после того, как Хельга её отвергнет и запрашивает верную, произносит так, как нужно.

Оливию называет «Сильвия» – по имени бэбиситтера из Венгрии. Айзею тоже однажды назвал «Сильвия» – почему?!..

«Сильвия» – сохраняется…

Дорит называет «Йогурт» / «Йогит».

Анино суждение: Айзея «не мальчик!» – «Почему?» – «Он мой!» – «Но и папа тоже твой и при этом мальчик!» – «Нет, только Айзея мой!»

3 + 9

В России.

В целом дело двинулось вперёд, особенно у Ани: говорит бегло. Правда, Ира утверждает, что Алека легче понять (Алек слова произносит громче).

Обескураживающее в конце. Алеково: «Это Ксюша?» – на площадке о чужой девочке… Иногда говорит не то и смеётся, шутит то есть; но на этот раз нет.

Анины проблемы с родом.

Аня выучила фамилию, названия «родных» городов, стран Россия, Германия (правда, тут уже не уверена).

Вот неожиданный результат поездки: их язык общения был немецким – стал смешанным (мешанина из 3 языков!). Т. е. с другими они чётко (Алек меньше, Аня чётче) проводят границу – их внутренний язык потерял монолитность. Вот пример: «Собака krank. Ich gehe лекарства купить. Хе, хе… He will пить und essen», «Я приду mit der cat. Открой мне дверь. Ich bin nicht der Doktor! Там надо Teddy-Bär стоять!»

Странный разговор с Аней. Обсуждаем, кто чей папа. Всё правильно объясняет о себе, Ксюше, обо мне и папе… А на вопрос: «А кто папа Серёжи?» – вдруг отвечает: «Ира». – «Ну как же, папа должен быть мальчик, а Ира девочка!» «Девочка» я всегда говорила для упрощения; а тут вдруг Аня поправляет: «Женщина!» Не понять, «наивный» ребёнок или многоумный…

3 + 10

Продолжение разговора «о женщинах». В туннеле тесно, идём не вчетвером, а по двое: Алек с папой, Аня со мной. Аня, усмотрев логику в таком делении на пары, кричит брату: «Алек, ты boy! И папа… (после секундной заминки) …машина». – «Аня, кто тебя научил так говорить?» – «Дедушка!» Тут я поняла, что она имела в виду: «Папа – мужчина!»

Прощальный вечер Хельги. А. идёт в немецко-английский садик. Воспитательницы: «Вы окончательно решили забрать её?» Мать А.: «Да, она уже неделю ходит для пробы в новый садик». Воспитательницы – почти хором: «Да, мы можем это понять…» (В подтексте: да, она слишком хороша для нашего садика… А. лучше всех раскрашивает контурные картинки; видимо, считается особенно продвинутым ребёнком.) Мама А., подавшись вперёд, с жестикуляцией опровержения: «Исключительно ради языка!» Разговорились потом; мама А. долго жила в Америке; в «интернациональном» детсаду, куда А. будет ходить, одна немецкая воспитательница и одна австралийская: «Тоже как бы английский!»

«Stinky Popo!» – ну вот, начинаются ругательства. «Покажи пису» – и детская эротика… И дразнилки: «Плака!» (Алек плакса).

Алек поднял бутылочку, всю в песке, тянет ко рту. Я кричу: «Это бяка!» Алек недоумевает: «Это луце!» И ещё несколько раз повторил. Отчаявшись понять, спросила у Ани, что говорит братик. Она сначала повторила пару раз «луце», потом пояснила: «Это сладкое. Так Хельга говорит». Тут у меня всё и соединилось: Lutscher (от lutschen, сосать), М. позднее пояснил, что Хельга вполне могла так говорить: слово старомодное (потому я его и не знаю).

Сегодня после моей обращённой к М. речи на немецком Аня не перестроилась и заговорила со мной – тоже по-немецки: «Dort steht Lilys Tasse».

«Три толстяка» посмотрели на одном дыхании. Правда, в начале музыка показалась угрожающей – Аня спрятала голову. И в середине, в разгар драматических событий, Алек сказал, что не хочет смотреть. Когда появилась кукла, Аня заявила: «Это я». Утром на следующий день просит платье «как у куклы», уточняет: «у живой куклы».

До сих пор трудности с родом и падежами (кроме случаев, которые выучили); и это «сказаю». Предлоги путаются. Аня начала «тормозить» / «буксовать» (будто пластинку «заело»): «не… не… не…».

Аня подпевает песенкам на диске, Алек иногда тоже.

Алеку трудно сравнивать картинки, отвлекается. Никак не запомнит времена года.

Играли в «скажи наоборот»; Алеку трудно быстро сообразить, путает пары: «Алек грязный!» – «Нет! Я сухой». Правда, и Аня тоже путает («злой» – «нет, хороший»). Множество вариантов сравнения величины (широкий – узкий, высокий – низкий, длинный – короткий…) у нас сведено к одному: «большой – маленький». [Позднее в «русской группе» выяснилось: это даже у старших – пятилетних! – детей может быть так!]

Анины неправильности: «Возьмёла», «сидю», «можу», «помаху» (оказалось – помашу).

Алек хорошо говорит то немногое, что выучил.

Если уж чему научается, так делает это абсолютно правильно. Надевает сандалии всегда «на ту» ногу. И правильно их застёгивает; главное, не ленится не только штырёк в дырочку воткнуть, но и – дальше – ремешок в застёжку.

Аня в первый раз правильно пользуется формами «говорю», «говоришь» (вместо «сказаю» и т. п. – Алек всё ещё не отучился).

Алеку трудно выговорить «сопли»: «слопи».

На этой неделе зашёл разговор о «красоте», и выяснилось, что у Ани твёрдые представления о том, кто красивый, кто нет. Твёрдые – и странные. «Красивые» из мальчиков – только двое: Феликс и… Александр (толстоватый, с сонными глазами).

– А Эмиль?

– Нет.

– Почему?

– Волосы короткие.

– А наш Алек?

– Нет.

– А он почему некрасивый?

– У него T-shirt некрасивый.

Из девочек красивые – Нина, Лилли.

– Рукен?

– Нет. Волосы короткие…

Кстати, выяснилось, что, по Аниному мнению, Рукен мальчик: из-за коротких волос…

Удалось позаниматься наедине с Алеком – впервые пел вместе со мной (заказал песенку сам)! А потом услышала, как он еле слышно поёт-бормочет строчки уже без меня… В состоянии очень хорошо выговаривать все звуки.

3 + 11

Ходили без нас в театр. Попросила рассказать Аню, что видела там, – она не смогла. Видно было, что не находит русских слов для глаголов. Восстановили: там были зайчик с морковкой, ёжик, лошадка. Что делала лошадка? «делала вот так» – пришлось подсказать: гладила ёжика – а ёжик колючий! Однако попозже, когда я начала перечислять героев и назвала лошадку, Аня заявила, что лошадки не было; выяснилось, что ёжик был лошадкой… Ещё был крокодил – «schlafen» «с тётем» (спал с тётей?! – нет, что-то непонятное). Крокодил спал, потом кто-то закричал и «разбудел» его. Ещё были детки наверху (это Аня повторила много раз). «Без ручки», «живые», «не настоящие» (?!) – это на мои наводящие вопросы; наконец, стало понятно: куклы, но не на руке. «На веревочках?» – «Нет»… Ещё раз дали «это», «сосать» (поняла: мама Леннарта ещё раз дала леденец на палочке – это уже не часть представления…).

4 года

Аня, как оказалось, выучила песенку об английском алфавите.

Я решила посчитать, сколько Аня букв знает, – 18 (7 забыла).

Аня без ошибок и запинок поёт песенку об алфавите (Алек повторяет, кривляясь, делая вид, что эту песенку вообще-то знать не желает). А потом поёт ещё раз, но уже заменяя буквы набором звуков (охотно играют в простейшие языковые игры: замены не обязательно остроумные, вообще бессмысленные чаще всего).

Забыла выражение «Когда я ем, я глух и нем» – «Мама, сказай!» Вспомнила – глаза блестят, цитирует. Алек тоже захотел повторить – память отказывает даже на таком коротком промежутке (после «я ем» следует практически набор звуков, хорошо хоть, не отказывается учить по частям…).

Алек твёрдо знает (вспоминает без подсказки) около 4 букв (А, М, О, К).

По-русски «читаю», собственно, я (быстро произношу буквы), а они опознают (когда не узнать уж нельзя).

Алеку до сих пор трудно выговаривать трёхсложные слова (путаница вроде «вычичил»), да и повторять их (по слогам получается, вместе – опять путаница). До сих пор у нас по-русски склоняются большей частью те слова, что часто употребляются, «нет» рода…

Аня, оказывается, выучила названия языков по-немецки: englisch, russisch… «deutsch» пришлось называть мне. И объяснять, что Russisch – язык мамы, а не Николь.

Проблема: забывают. Не можем запомнить (после нескольких повторений пару дней подряд) названия времён года. Алек забыл и наименования родства. Сценка: обидевшийся Алек объявляет Ане, что она ему «не брат». Пробую вступиться – рассерженный Алек заявляет мне, что и я ему не брат. Соглашаюсь, пытаюсь объяснить, что я мама, а Аня сестра, – Алек упёрся: «Аня мне не сестра. Мне папа сестра». Но это, похоже, просто упрямство в чистом виде (раз уж начал говорить «нет», надо продолжать в том же духе).

Трудно вычислить, что он может и что не может рассказать / вспомнить. Уже знаю, что их группа в цирк не пошла, спрашиваю, был ли в цирке, – «был». А что видел? слона видел? – «видел». А что слон делал? – «вылез» и «летал»! Да разве слоны летают – смеётся и подтверждает: летают!

Русские буквы (из предложенных: таких же, как в английском, и отличающихся) – все, кроме двух.

Алек дедушке по телефону: «Я умею всё сказать».

Алек: «Дырочка идёт in die воду. Ein крыша» – артикль в одном случае по роду русского слова, в другом – соответствующего немецкого. Немецкий – разговорный: «Sieh, was ist da los. Du muß sagen “o”. Wenn man “o” sagt, dann ist es kaputt». «Kommse» (kommst du в разговорном варианте).

Аня впервые написала слово: Ball (разве что В перевернула). А пару дней назад пела алфавит – и рассматривала буквы. М.: впервые соотнесла названия с видом. М., кстати, учит именно названиям букв, со всеми трудностями: hall Аня пыталась прочесть как эйчолл. (Я скромно ориентируюсь на звуки, и только.)

Кажется, мне пора взять дело изучения немецкого в свои руки – спрашивать, как Николь говорит: в, из, вчера… И корректировать немецкий (что уже начинаю делать!).

Аня оставалась одна дома. Много рисовала. Человечки: круг-голова с точками-глазами, линией-ртом, торчащими линиями-волосиками. У некоторых есть прямоугольники-туловища, у других из головы растут палочки-ноги и палочки-руки, от которых отходят веером палочки-пальцы (Аня их явно не считает: их то 2, то 6…). Папу нарисовала почему-то скорее в духе геометрической абстракции: чёрный круг-голова, разноцветные уши (одно – красный полукруг, другое – бирюзовый, а контур жёлтый), тело наполовину коричневое, наполовину зелёное (контур фиолетовый), палочки-руки чёрного цвета.

Аня сама написала «Amelie» латиницей.

Есть придаточные: времени, условные, дополнительные, определительные. Падежи. впечатление, что спрягают правильно (иногда неправильные формы: «держаю»). «Возьмёла» удерживается. Трудности с родами и словом «сама» у обоих; но когда спрашиваю, как в конкретных случаях говорить (обращаем внимание на форму), говорят правильно! Не выговаривается «л» в быстрой речи, у Ани ещё «ш».

Алеково «Я не умею!» – как отказ учиться; самолюбивый человечек!

В поведении откат к младенчеству: «Мама, ты корми меня / одевай меня!» Ожидание нежности – отказывают М., когда хочет помочь им одеться: он просто одевает, не ласкает.

Аня рисует абстрактные цветовые пятна (красками в детсаду), в последнее время иероглифо– / каллиграммоподобные закорючки, которые называет «письма»! (Я рассказала В., с предложением: на выставку абстрактного искусства с темой «Абстракция и дети» вывесить и Анины работы; сначала обиделся, потом вроде внял.)

М. в отчаянии: «I want not», «gefoundet».

Много рисуют – и многое заслуживает выставки (хотя бы дома). Яркие абстракции Алека. У Ани они постепенно уступают «реализму». Впрочем, и цветные абстракции тоже время от времени рисует.

На всякий случай спрашиваю, что изображено. Если затрудняются ответить, подсказываю: «Просто красиво?» Об одном рисунке Алек сказал: «Просто красиво», – но потом поправился: «Рыба» (выглядит как «чистая» абстракция). У Ани многие рисунки смешанные, это отражается в названиях. Одна картинка называется «Зонтик и просто так» (выглядит как лицо на палочке рядом с короткими линиями – дождевыми каплями?).

Аня в огромном количестве производит «письма» и «книги». Это сложенные в 2 и больше раз листы бумаги, испещрённые закорючками-«буквами» (попадаются и настоящие буквы). Иногда рядом с «буквами» размещает и рисунки, чаще абстрактные, но есть и «солнышки» (правда, не обязательно жёлтого цвета) или «цветы».

4 + 1

Алек испугал. Прочитали сказку о Морозке, начали разговаривать – заявил, что… убьёт меня: отведёт «на лес» и оставит, стукнет «палкой по голове» и убежит, «ха!» Интуитивно было понятно, что агрессия связана с восприятием сказки (Морозко «палкой»-посохом стучит по земле, заморозил старухину дочку, которую старик отвёз в лес, как и свою), но я хотела обсудить Алекову ярость. И причины её. Однако Алек только твердил: «Тоже нехорошо», – а что нехорошо, не мог толком объяснить. Попробовала понарошку обидеться и предложила ему тогда уйти. «Сама уйди». – «А почему я должна уйти с моей кроватки?» Наконец выяснили, что эта сказка не понравилась, и решили: Алек будет «читать» книжку про машину. Пообещала ему больше не выбирать для чтения книжку со сказкой о Морозке – сразу гнев прошёл, нежности, очень горячо попрощались перед сном. Воспринял чтение мной сказки как моё одобрение того, что там рассказывается? М. заявил, что в английских сказках насилия нет.

Алек до сих пор говорит «вычичил» (выключил), многосложное слово такого типа повторить не может.

Говорила с русским логопедом об их сложностях, о том, что Аня не выговаривает «ш» – в тот же вечер Алек хорошо повторял, а Аня хорошо сказала «Маша»!

Грамматические неправильности – даже у Ани: «глазы», «колёсы», «ножниц» (в винительном), «принцессу и принц», «останет» (в смысле: останется), «мы Алека останем» (оставим). (Ср. неотчётливое, но звучащее правильно у Алека: «Я тебя оставю / оставлю / оставью».) «Возьмёла», «ходу́». М. окончательно уверился, что русский язык невероятно трудно учить: «даже дети не могут усвоить» грамматику!

Произношение Алека: «килесо», «вычичил», «малёт». «На штаниках» (в смысле в штаниках), «на здесь» (в смысле: туда). (Играет: паук ползает якобы у него в штаниках, лягушка прыгает по ноге.) «На домики» (стойкое) вместо домой.

Г.: у Андрея – «жду на тебя».

Оба: «хо́чу». «Прячу», «прятал» (вместо прячусь, спрятался / ась) – т. е. у нас опять трудности с возвратными глаголами!

Аня назвала меня «бусий» (?) – я ответила: «А ты кусий. А Алек мусий». Обиделись. А раньше протестовали, услышав от меня «жадные», – ещё не зная слова! реагировали на интонацию упрека? На этот раз интонация была нейтральная. Получается, обиделись на языковую абстракцию! Угадали в ней «намерение». Значит, и «бусий» было намеренной вредностью, хитрой попыткой тайно дразнить меня. Мои слова поняли как ответную дразнилку и поэтому обиделись.

Не могут пересказывать – забывают? После рождественского базара, где 4 раза катались на карусели, не ответили, что видели, что было лучше всего, какая карусель, даже с наводящими вопросами…

«Позитив»: Аня правильно назвала зелёные лампы на гирлянде green one. По образцу, заданному М. (blue one), но с интервалом в пару дней!

Аня всё ещё рисует в абстрактном жанре.

Анино «письмо» под названием «Окно» – одновременно и окно, и лицо с торчащими вверх палочками-волосиками.

Аня желает знать, «почему папа ушёл на работу, у нас ведь есть компьютер!» И что будет, «если у кого тем-пе-ра-тура». В ответ на моё разъяснение, что тогда не повезём смотреть большую модель поезда, спрашивает: а что будет, «если у кого тем-пе-ра-туры нет, а кашель плохой…»?

Ночью Аня кашляет, но принимать сок от кашля не хочет. Пытаюсь её соблазнить шоколадкой – «Мне нельзя сладкое!» (Я ей говорила, что ей временно нужно отказаться от сладкого: из-за красных пятен – детского «диатеза» / «атопического дерматита».) Сила воли! Сознательное решение.

Алек каждый раз в детсаду, утром и вечером, вызывая усмешки родителей: «Ich habe auch abgeholt!» [вместо «Меня тоже забирают (домой)» получается: «Я тоже забрал»] И я не должна его поправлять?!

Играли долго: сматывала шарф, называла слово, Алек должен был отзываться: она, оно, они, он; если правильно отвечал, отпускала слегка шарф, т. е. позволяла отбегать, шарф разматывая. Закончить игру захотела я – он хотел продолжать! Поначалу почти все ответы были правильные – пока слова были мужского и женского рода (только в роде «медведя» ошибся: «она»). На множественном числе (а это всё известные слова: штаники, огни и т. д) вышла запинка (ножницы —?; кубики – «он? она?»; в таких случаях обычно сначала предлагал женский род: «она»). Потом отвечал правильно, пока вопросы повторялись по типу. Когда начала предлагать слова среднего рода (дерево, окно и т. п.), запутался (одеяло – «он»), после этого начались ошибки даже в мужском и женском роде (мама – «он»!). Начали ещё раз, теперь уже слова среднего рода и множественного числа называла уже с самого начала вперемешку со словами мужского и женского рода – ошибок больше, чем правильных ответов.

«Моя нету слопи» – Алек (…).

«Поедем на лес», «на бабушке», «падает на воду».

Алек смотрит книжку («Where the Wild Things Are»), рассказывает мне, что видит. «Хочет кулить вилка!» (уколоть собаку вилкой). Иногда говорит как «иностранец»! Правда, случаи такие всё же редки.

Нарисованное Алеком привидение сначало было голубовато-бирюзовое, с парой жёлтых и розовых штрихов. Потом Алек, видимо, передумал: обвёл рисунок чётким чёрным контуром, закрасил почти всё коричневым, только верхушка стала чёрная. Очень необычное «привидение».

Алек захотел сам собрать паззл с волком и козлятами – понадобилось полчаса, с моей помощью (и с напоминаниями, чтоб не отвлекался). Потом собирала Аня при моей минимальной помощи – 15 минут.

Аня «делала книгу» (как объяснила Алеку), «сочинила сказку» (как сказала мне). Около получаса «читала» по своему рисунку. Больше всего действо напоминало радиопостановку: Аня то пела, то рассказывала; повествование то текло спокойно, то драматизировалось: актриса топала ногами, вскрикивала: «Ein Geist! Ein Gespenst!!» (импровизировала дочь по-немецки). Героями были яблоня, уехавшие папа и мама, брат и сестра. Этим сходство со сказкой «Гуси-лебеди» исчерпывалось: сестра оказалась принцессой, действие неожиданно перенеслось в… тюрьму («Gefäng», как наши дети её называют), призрак вдруг явился… Услышав о призраке, Алек вклинился: принёс куклу-привидение и попытался ввести интересных ему персонажей (самолёт).

Я отсняла.

Фантазировать им легче, чем рассказывать? Или немецкий настолько обогнал родной русский?

Я начала и продолжаю тренировать по словарю в картинках все 3 языка – слово за словом, с указаниями: «Николь говорит…» – у Алека интерес в глазах. Вспоминает больше слов, чем Аня! Результаты лучше, если показываю не картинки, а вещи. Иногда слово, однозначно знакомое, не вспоминается – начинаю вопрос на том же языке, что и забывшееся слово, тогда всё получается (!). Так, кажется, можно залатать дырки.

Аня: «Я тошнюсь!»

Я начала бороться с Алековым «сама». Так: «Алека сказала, она сама сделает; умная девочка!» – действует.

Алек говорит darum вместо da rum.

Алек:

– Не могу больше есть.

– Почему?

– У меня там, – показывает на тело, – батарейка старая.

4 + 2

Аня, после секундного «эканья» (думала, как лучше сказать), оформила своё желание в виде «правила»: «Когда кто-то съел суп, надо дать конфету». В смысле: «Съешь суп – получаешь конфету». Сама вывела для «правила» грамматическую формулу – «изобрела» «языковой велосипед».

М. раздражает вечное «I want don’t…», «I want cake to eat»: и кого же будет есть кекс? И если отвечают: «Кекс!», – издевается: кекс будет есть самого себя?!

Алек папе: «Папа сайзе!» [ «Scheiße», кака, – немецкое ругательство.] От неожиданности не сразу поняла. Выяснить, понимает ли смысл, не удалось.

Узнаю новое от Ани! «Joey» (детёныш кенгуру).

Алек задержался в ванной, дурил. Сама умыла его – Алек рассердился, запротестовал: сам может умыться. Побежал к полотенцу, вытерся, удовлетворённо заявляя: «Теперь я снова грязный!» И пошёл к умывальнику – умываться ещё раз.

Аня начинает рисовать «принцесс» (как другие девочки в детсаду). Я не смогла удержаться, поинтересовалась, почему у принцесс такие страшные зубы (треугольные, как клыки). Оказалось, это губы. Аня не обиделась.

Когда дети рисуют, предпочитают не «гармонию», а «контрасты»: сочетания далёких цветов.

Я взяла в руку 2 сосиски. Аня: «Сосиска как ракета!»

Спор с Алеком. Я решила его наказать: читать только Ане, а его отправить в другую комнату. Алек всё ж пришёл, говорит: «А я всё слышу». Отвечаю:

– А мы уйдём в комнату с ключом и запрёмся.

– А я возьму ключ и отопру.

– А мы ключ с собой возьмём.

– А я возьму лестницу, поднимусь и всё увижу.

– А мы пойдём в комнату с дверью без стёкол.

– Тогда… Тогда… Тогда ты глюпая!

Аня придумала слово: «пикникали». Понимает, что сама сочинила: сказала и смеётся. У Алека какая-то смешная форма «с тебями». Ещё хуже «вместех тебя».

Аня: «Ein Bär… eine берлоге» – этимологическую связь между словами разных языков чувствует?

В рисунках сложные геометрические формы; замкнутые линии – то извилистые, то угловатые.

Аня раскрасила зайчика так, что он получился пёстрым: 7 цветов!

Алек отказывается учиться – и с воодушевлением ходит по буквам, выложенным мной на полу.

Детский детектив. Спросила, почему кукла сидит на экскаваторе. Ответ: у неё украли туфельки и малыша, увозят в машине, надо догонять. (Впереди Алек с игрушечным микроавтобусом.)

По выходным рисуем «как большие»: акварелью на листах поставленного на мольберт альбома; краски смешиваем на палитре. Пробуем работать «в соавторстве»: импровизируем втроём на одном листе.

4 + 3

Напомнила поговорку «Когда я ем, я глух и нем» – не подействовало, восприняли как повод к упражнениям в остроумии. Аня переиначила: «Если я ем…» (в её случае, к сожалению, это совершенно правильная формулировка…). Алек, подумав, продекламировал: «Когда я ем, я ПЛОХО ЕМ» (специально скандировал, чтобы подчеркнуть отличие нового варианта от «поговорочного»).

Утром: «Mama, wo bist du?», «Mama, where are you?», «Мама, где ты?» (превратили вопрос в игру, подхватывая её, поочерёдно зовут на разных языках).

«Не браю из дома машинки», «упауа» (Аня!), «вычичить» (всё то же выключить – Алек).

Ходили в клуб / русскую группу. Были в основном сидячие игры, подвёрстанные к сказке «Рукавичка». Алек отказался «играть». Аня поучаствовала, несмотря на то, что стеснялась (говорила опустив голову). Придумывала задания («танцевать»), загадывала предмет и помогала отгадывать: называла цвет и т. д. Отгадывала «загадки», вставляя слова в специально для того задуманные паузы во время чтения сказки (лиса – рыжая… Аня: «Краса!»). Выяснилось, что знает слово «варежка»… Потом всё же убежала в спортивную комнату. Оба примчались назад делать самолётики, но, увидев, что те будут из бумаги, опять скрылись. Пожелали «играть в оркестре» (каждый бьёт ложкой по кастрюле). Алек весь вечер был тяжёл: брал вещи у малышей (обычно такого не делает), не отвечал на просьбы, капризничал и упрямился (хотел есть в клубе и, хотя понял, что еды там нет, отказался идти ужинать домой; потребовал жёлтую машинку и ныл об этом всю дорогу, другие машинки отверг…). Педагог, отвечающая за русский, говорит не без ошибок («загинаете» = загибаете!)…

Алек: «прыгает и лахает» (от немецкого lachen).

Аня вечером слушала старинную ирландскую матросскую песню; была очень заинтересована, спрашивала о каждом слове, захотела выучить наизусть.

Алек: «fahren bis zum снега», «sitzen на лошадь». В одном случае склоняет русское слово, в другом нет.

Аня:

– Schneewittchen wird heiraten mit seiner Mama… [Белоснежка выйдет замуж за её маму…]

– Аня, что такое heiraten?

– Когда кто-то танцует друг с другом.

У Алека: der Menschen. В немецком глаголы сильные без изменения, с чужой связкой («hat gespringen»)…

Ходили в первый раз вместе в библиотеку (детское отделение). Ане понравилось, потребовала несколько книжек взять домой (одну без слов): заинтересовала история. Алек сидел недовольный, на приглашение почитать отвечал, что хочет только смотреть им выбранную книжку.

Аня о театре, организованном в детском садике: дядю зовут Пётр Пан. Приносит куклы с собой, а сегодня приходил один. Говорил «с Николем».

Алек о новом домике в комнате Николь (только этим вопросом удалось вызвать на разговор): «чёрный, немного white, наверху немного жёлтый». Аня о домике в комнате Сибиллы: pink.

Отметили до сих пор единственный случай «интерференции» из английского, у Ани: «Ich bin kalt». М.-во примечание: только он не слышал, чтобы Аня по-английски говорила это правильно (I’m cold)…

Аня требует вечером песенку, «Я не сплю без песенки» (не засыпаю).

Аня весь месяц в ответ на мои просьбы упорно отказывается говорить в моём присутствии (но не со мной) по-русски: «Я же говорю с Алеком».

Алек о руке, застрявшей в пальто: «Сделала вот так (показывает пальцы кольцом), и что-то застрялось. А потом расстрялось».

Наконец, переходим на систему: только английский и русский – хотя бы в их присутствии.

В первый раз смешение английского и русского – у Алека: «Ты будешь сидеть на моём лэпе» (на коленях).

«Er hat ausgetrinkt» – Аня! Как же не поправлять? Вот и поправляю уже с месяц. И слова учим – на двух языках…

Смотрели книжку «Кто что делает» (очередная переводная от Диснея; кстати, очень неприятная картинка в начале: в дождь и снег люди идут на работу – сам художник наверняка дома работает…). А потом просматривали ещё раз быстро и отвечали на мой вопрос, какая работа нравится. «Романтические» профессии вроде пожарника или полицейского, вопреки ожиданиям, интереса не возбудили (при том, что пожарная машина всегда вызывает восторг). Аня сказала, что быть врачом хорошо. Алек захотел быть строителем, точнее, работать с машиной, которая возит и выдаёт цемент. Первая реакция на картинку была: «Это я!» – показал на машину с шофёром! Однако чинить машины он, опять-таки против ожиданий, не захотел. Аня хотела бы стать таксистом. Алек – работать на железной дороге. А также стать пилотом (Аня тоже об этом). Оба не против выращивать овощи (как у дедушки на даче). Алек хотел бы печь торты и пирожные; Аня готова есть их. Почему-то не соблазнила профессия художника. Наконец, Алек «увлёкся» добычей угля (картинка содержательная – срез: машины на земле и люди с тачками под землей), я разубеждала: тяжёлая работа… И ещё заинтересовался… уборкой мусора (каюсь, и тут высказалась против: мусор дурно пахнет). Оба обещали помогать мне по хозяйству.

Играли в разбойника и полицейских. Разбойниками были папа, я, потом Аня, Алек был «жертвой». Всплыли обескураживающие факты: Алек не смог описать «преступника»! Был он высокий? Да. («Разбойник» кричит из укрытия: «Нет!») Во что одет? В штаники? в платье? Алек не знает. (Аня из укрытия: «Платье!») И цвет платья не назвал, заявил с неуверенной интонацией: «Чёрный». (Аня кричит: «Красный! Красный!» – и добавляет: «С собаком!») В общем, спрятавшийся разбойник сам себя описал…

В чём тут дело? В плохой памяти, недостатке внимания? Не только; он ведь и пол разбойника не назвал! («Был разбойник мальчиком?» Алек с готовностью: «Да!» Аня, спрятавшаяся в другой комнате: «Нет! Я был девочкой!»)

В тот же день, когда играли «в слова» (вспоминали для вещей, на которые указывала, названия по-русски и / или по-немецки), Алек на просьбу назвать цвет занавески (на которую я показала), ответил (неверно) «orange». На предложение вспомнить, что за занавеской, задумчиво произнес: «White… blau-white» («уточнил», когда заметил, что я удивилась). Отодвинули занавеску – поправился: «Зелёный» (о юкке). 1) Похоже, он всё-таки забывает слова, 2) неужели он понимает меньше, чем мы думаем? 3) возможно, он соображает медленнее, чем требует заданный темп вопросов; 4) к вопросу о медлительности: мне кажется, перед занавеской я показывала оранжевую кукольную юбку и просила назвать цвет, – т. е., может быть, сын называет цвет следующего предмета по инерции; 5) а может, он называет первое, что в голову приходит, в надежде, что случайно «попадёт в точку»… В любом случае, его словарный запас не так велик, как хотелось бы, значения слов не точны – они, похоже, проясняются для него из контекста; вот оно, поверхностное знание языка, BISC (в Алековом случае ещё и без беглости)?.. И мы теперь уже не можем сдаться, отступить, сократить число языков до минимума!

Аня, заплаканная, прибегает к М. жаловаться, что Алек отнял собаку-далматинца. М. предлагает поменять собаку на фисташки. Аня, держась за руку М., находит Алека, запинаясь, объясняется с ним: «Du…du… du gibst mir собака, und ich gebe dir your pistachios».

Анины песенки:

Ich bin das kleine Räubchen

Und nehme alles weg.

Jetzt bin ich eingesperrt

Und ich bin hier alleine.

Дальше ритм сбился:

Ich glaube nicht, daß ich eingesperrt

Und weine nicht.

И ещё:

Ich bin der kleine Robot

Ich singe über dobot (?),

Ich nehme alles weg.

«Это маленькая песенка» (в смысле: короткая).

Алек провинился – попробовали разыграть появление «полицейских». Даже не столько ради наказания, сколько ради «театра».

Вопрос Алека: что такое «когда»? Глубокий вопрос… Потому, что я Аню поправляла (не «если я ем…», а «когда я ем…»)?

И тут же – снова непонятное. Остался дома (точнее, вместе отвели Аню в садик, зашли к директрисе, сходили в магазин и после того «приземлились» дома) – в течение дня раза 4 спросил, где Аня. Я, удивлённая, поинтересовалась в ответ: «Ты разве не помнишь, как мы её отвели в садик? Помнишь, где мы сегодня утром были?» Алек не помнит. Я: «В цирке?» – «Да». – «Нет, я там не была. Хорошо, а кто там с тобой ещё был?» – «Николь, Сибилла, Хельга». И опять истории о том, что видел в цирке, с новыми подробностями: клоун, который зажигал огонь, – не «палочки», а «колесо»… Что всё сие значит? Где тут граница между игрой, фантазированием и сбоем памяти?..

Ругала Алека за постыдный эпизод в садике – Алек растерянно, по-русски: «Что?» И это при «сильном» немецком, который вроде бы должен включаться в минуту волнения!

К игре в полицейского: на вопрос, что было бы, если б разбойник не пришёл сам «с повинной», придумала 2 варианта: 1) отправиться без «разбойника» смотреть фильм (Болек и Лёлек) о поимке преступника: надо ведь «научиться управляться с преступниками»! это одновременно и наказание, и уход от необходимости «арестовывать», следуя логике игры; 2) (по подсказке М.) выстроить строго охраняемый сейф, для преступника соблазнительный, ювелирный магазин или т. п. (но это совсем непедагогично…).

Алек удивительно точен в словах / определениях. Пояснял мне, что такое Bank (скамейку по-немецки назвал без артикля): «длинный стульчик».

Дети играли. Импровизировали, переходя от одного интересного им мотива к другому: дождь, день рождения, прилетает ведьма, за ней охотятся, приходит поезд и прилетает самолётик… среди прочего вспомнили и маленькую карусель, закрытую от дождя (видели пару раз во время прогулок). Время от времени звучала строчка, как бы ритмизованная. Наконец она развернулась в нечто вроде стихотворения.

Мы записали:

Und ich noch nicht,

Und ich noch nicht.

Kuck mal, wer spricht

Und kuck, wer spricht.

Und das ist kein Gift.

Und ich noch nicht [некоторые словоформы – из берлинского диалекта]…

Декламация звучала вполне профессионально, мастерски, энергично. Предваряло её «предисловие»: «Und dann schauspielert er. Und das ist der Sinne…»

Неясно, что это: обрывок стишка, выученного в детсадике, фрагмент какой-то театральной постановки или спонтанное творчество.

Аня пожаловалась: в садике не дают хлеба. Объясняла ей, что немцы почти не едят хлеб к обеду, – как и американцы (папа, например). В отличие от русских, которые едят много хлеба; мама, например, русская, всегда ест обед и ужин с хлебом. Аня: «И я русская!» Так «покупается» национальность…

Сегодня впервые на мою просьбу говорить при мне по-русски Аня ответила согласием; правда, на практике это ничего не изменило…

Объясняла (в который раз), что в субботу и воскресенье не ходим в детсад. На этот раз последовала реакция. В субботу Алек несколько раз спросил, суббота ли сегодня, в воскресенье – опять вопрос: сегодня суббота?

Разговор с дедушкой и бабушкой. Подсказала Ане: сообщить, что сегодня одна ходила в садик. Аня прижала трубку к уху, мне было не слышно, что там говорят, но Аня прекрасно справилась одна! Отвечала на вопросы коротко, но ёмко. Сообщила, что Алек «болеет», пояснила: у него «глаз красный». И Алек поговорил сам, а не только с подсказками. Сказал, что мы ходили кататься, а потом пожаловался: «Я хотел кататься на карусели, а она сказала: нет!» (вообще-то я ему объясняла, что карусели на этот раз не построили).

Грамматика у них лучше, говорят правильнее – разве что Алек забывает слова. Сегодня дома; когда просим о чём-то и не показываем, он в растерянности (stroller, колокольчик —?).

Аня поёт теперь свои песенки и на английском. М.: просто повествование, дополняющее песни настоящие. Использовала неправильное слово в песенке, М. посмеялся, поправил – Аня не согласилась: «Das reimt!» (Рифмуется; но почему она сказала по-немецки?)

Гуляли с Алеком. Как всегда (с младенчества), закрывает уши, когда слышит громкие звуки. Спрашиваю, почему закрыл ушки: болят? Отвечает: «Не хочу слышать, – подумал и добавил, – … шум!» Я довольна, что самостоятельно использует понятие.

Играли в магазин. Аня-продавщица напористо и находчиво предлагает сопутствующие товары, ловко навязывает «нагрузку»: «Вот лекарство… с ложкой! вот зубная щётка для малыша… и ещё две для мамы и папы!» Только что пока не понимает, как работают деньги: уже получив монеты, готова отдать даром другой товар; ещё: запросив сумму и получив её в точности, хочет дать сдачу…

«Sing doch ganz красиво!» – Алек. Но и у Ани всё ещё есть смешения, с элементарными словами, – не в том же дело, что забывают эти слова?!

Пугающее. Смотрели с Алеком книжку о вокзале. Он высказывается до того невнятно, что я едва понимаю. При этом он повторяет высказывания с разной интонацией: сначала вопросительной, потом утвердительной (как бы находит для себя какое-то решение, идею, и успокаивается). Кажется, он хотел сказать что-то вроде: если поезд придёт скоро, надо бежать; если нет, можно подождать на вокзале; но это я за него реконструирую. Попробовала рассказать, что делать, если потерялся на вокзале: бежать туда, где написано латинское «i», и объяснять, что потерялся, ищешь маму-папу. Спросила, как он это скажет по-немецки. «Я не знаю». Изобразила немецкую тетю, которая спрашивает по-немецки, как зовут папу, маму. «Я не знаю». Где он, Алек, живёт, как называется улица? «Einundsechzig»…

Вечером потребовал включить кассетный проигрыватель, слушал Спайка Джонса, много смеялся песенкам и аранжировке «Щелкунчика», захотел танцевать. Танцевала вместе с ним. Хотела показать пару танцевальных движений – «Уходи». Отторгает всякие попытки учить? Правда, Аню тоже прогнал. Хотел освободить место для «танца» (бегает и прыгает)? Позднее стала дурить с ними двумя в ритм – оба были рады.

Алек сказал папе «Kuck» [ «берлинское немецкое» ‘смотри’]. Аня одновременно: «Look». Алек поправился.

Трудно его понять из-за того, что выговаривает не все звуки (в беглой речи). Но если догадаться, что за слово хочет сказать, оказывается, что его речь правильнее, чем можно думать: «Если ты будешь ситать, я… сказаю: не надо ситать» (скажу: не надо считать).

Старые слова Алек всё ещё говорит с «зеркальными отражениями» звуков – а вот «магнитофон» сказал сразу правильно…

Аня (я кончила обрабатывать Алеков глаз мазью): глаз и «мазь» «reimt».

Сказала, что они говорят как малыши: с кашей во рту; как испорченная пластинка («а-а-а-а»); обо всем говорят «это» (пообещала, что стукну «этим» по «этому») – протестовали и смеялись.

Странно: по-немецки речь звучит артикулированнее и громче, чем по-русски (и, кажется, чем по-английски).

4 + 4

Результаты моей пятидневной поездки в Россию. Аня (по словам М.) продвинулась в английском. По-русски же она забыла множество слов и пытается использовать со мной немецкий. Алек… как будто стал увереннее в русском! использует более длинные предложения, словарный запас вырос. Алек, в отличие от сестры, назвал улитку на трёх языках. Ответил на вопросы, которые «тётя из киоска Информация» задаст, если он потеряется. Правда, теперь он говорит не так чётко и внятно, как раньше, когда пользовался более короткими фразами… Стали чудовищно самостоятельны и стыдливы: Алек переодеваться пошёл в туалет – и дверь закрыл.

Анины объяснения сильно отличаются от Алековых (среди прочего: Topf schlagen – это «вкусно» —???).

Topfschlagen – искать с завязанными глазами и с деревянной ложкой в руке сладости, спрятанные под кастрюлькой: ищущие размахивают деревяшкой, пока не наткнутся на кастрюлю.

Названия Алековых «картин» очень красивы. Например, «Музыка в трубе»; позднее, правда, передумал, сказал, что рисунок называется «Жираф». Выглядит творение как абстракция; с Алековой точки зрения тут, видимо, «реализм». Сказал, что ещё на том же рисунке изображён «домик с дымом». Присмотрелась – и вправду: внизу справа нечто вроде маленькой буквы А, из вершинки выходит волнистая линия.

Играли в игру «Schwokodil» (можно перевести «Свинкодил» – свинья + корова + крокодил). В книжке страницы – картинки и текст – разрезаны на 3 полосы, можно составлять фантастических зверей, называть их фантастическими словами и фантазировать о том, что такие звери могут. Книжка немецкая, но играли мы по-русски. Начали попыткой заменять лишь одну из трёх частей. Дети иногда сами производили названия, особенно хорошо с носорогом получалось: «козорог», «свинорог» и т. п. (структура прозрачнее, заменять слоги легче?).

Утром в субботу проснулись, по своей «вредной» (с нашей точки зрения) привычке, не только раньше обычного, но и раньше «нормы» для рабочего дня (до семи!). Входя в спальню, Алек сообщил, что сегодня суббота (выучил наконец!).

Ряд сюрпризов (то, что уже намечалось, вылилось в чёткие высказывания). Алек:

– Я не хочу в мою кроватку, потому что она маленькая.

И ещё:

– Мне не нравятся наши домики. (Т. е. у нас дома?)

– Почему же?

– Мне не нравится жёлтое ведёрко, где теперь мои подарки.

Аня решительно отказывается надевать некоторые кофточки и т. п. Сообщила, что ей не нравится имя Аня, – лучше уж Анастасия. И:

– Я хочу, чтобы Алек будет братик Нины. Чтобы Нина будет моя сестра. Хочу другую маму.

– Вот так да! Почему, Аня?!

– Ты не шик… Мне нравится мама Нины. И папа Нины.

– Ты хочешь от нас уйти, потому что мы не шик?

– Вы некрасивые.

– Аня, ты меня очень расстроила. Теперь я тебе читать не смогу… Ты говоришь, я некрасивая?

– Ты красивая…

Прагматик… М. начинает выяснять, кто из пап и мам в группе красивый, кто из детей красивый; наконец, доходит до вопроса, кто в группе самый красивый. Аня без ложной скромности: «Я!!!» Пришлось укрощать самомнение, убеждать, что это не так: сопли бывают и, когда плачет, рот кривится… Алек:

– И пукает! Не будет принцесса!

Может, зря «ускромняли»?..

С неделю назад Аня попыталась образовать прошедшее от do «по правилу» для слабых глаголов: doed, – хотя уже много раз говорила did! Возможно, не видит связи между формами. Во всяком случае, теперь сознательно пользуется языковыми законами.

Аня считает по-немецки до 20 – «сама» научилась. По-английски и по-русски с помощью и поправками – тоже до 20 (и, значит, в состоянии считать дальше!).

Алек с восторгом бесконечно «взвешивал», «измерял длину», а ещё объём (переливал из бутылки в ковшик)… в очередной раз доказывая правоту Монтессори. Урок нам: вот как надо обучать – работать с веществами, действовать!

Алек рассказывает стишок:

It’s raining, it’s pouring,

The old man is snoring…

У Ани возник зуд рассказывать. Утром: «Как ты зовешь krank?» И, не дожидаясь ответа, начинает: «Помнишь, вы даже [теперь это обычное мусорное слово] фильм посмотрели, а я лежала в твоей кроватке, а потом побега́ла, потому что хотела писать, а потом прыгнула в кроватку, а вы не знали, а потом папа хотела меня взять, а ты сказал: “Du sollst hier bleiben.”». Тут я выразила удивление: я ж не говорю с ней по-немецки! «Что ты теперь сказал?» Не дождавшись ответа, перешла к другому воспоминанию. Я прервала: хотела удостовериться, что она действительно употребила род глаголов «с точностью до наоборот», попросила повторить. Аня отказалась: хотела рассказывать другое. Затем сказала: «А потом я спил и спил». Тут началась новая история. «Ты помнишь, что я болел, и Алек пойдил в садик, но я нет. Но я пойдил даже к празднику и что-то ел. И донат ел…» Потом Аня повторила: «Алек пойдил в садик, но я нет, если я болела». Захотела рассказать что-то новое, но нам нужно уже было в садик… Главная проблема, как прежде, род; о грамматических формах они имеют представление, но образуют не всегда правильно (пойдил, спил).

Алек вышел из себя, как было однажды давно (когда хотел «лис» – рис). Требовал «колать» (?), показать отказывался, визжал. Постепенно успокоился.

Вчера учил меня говорить «pullern»: моё произношение его не устроило.

Просят рассказывать о самолётике и дракончике.

К нам пришла Нина. Алек потребовал, чтобы М. читал английскую книжку. М. заметил, что Нина не поймёт, попросил Нину подтвердить, она, конечно, ответила, что не знает английского. Алек, повернувшись к Нине, заявил, что она должна учить язык: «Du mußt lernen!»

У Маши в русской группе. М., самый разговорчивый ребёнок (аж Машу заглушает!), говорит только по-немецки. Наши начали болтать по-русски, пусть неправильно («Ты большой!», «Большой ворона – как крыша») – «немец» приумолк. После одной игры Алек, спеша к Маше, перепрыгнул через лежащего «немца» и, кажется, задел; тот заревел. Я громким шёпотом потребовала, чтобы Алек извинился, погладил обиженного, – ноль внимания. После занятия спрашиваю, почему не послушался. Ответ: «Я его боюсь». Как всегда, не понять, шутит, говорит всерьёз или нарочно придумал неожиданный ответ (чтоб растерялись и отстали). Алек часто держится совсем как подросток: получаешь отчётливое впечатление нахальства, но доказать, что ощущение правильное, нельзя: ребёнок говорит спокойно, вежливо. Только абсурдность сказанного заставляет предположить намеренный обман…

Новое в английском Ани. М. говорит, в первый раз использовала будущее время: I will do it!

Сегодня (в воскресенье) я слышала, как Аня рассказывает по-немецки – излагает сказку о волке и 7 козлятах. «Die Steine müssen drein… Jetzt zu machen» [Камни должны сюда… теперь закрыть]; потом, бормоча комментарии, поползла «к воде» и «утонула» («ins Wasser gefällt» – я поправила). Выяснилось, однако, странное: Анина уверенность, что она разыгрывает сказку… о «Rotkäppchen» (красной шапочке. – Прим. ред.) (перепутала 2 сказки с волками?).

Им нравится бумажный театр. Аня сама захотела «читать» (рассказывать с помощью театральных фигур) о колобке, потом и Алек попробовал – оба с моей помощью что-то рассказали. Любят новые книжки – на принесённые мной из библиотеки набросились, как голодные. Идея дать им рассказать, что видят на картинках в ещё не прочитанной книжке, приносит хороший результат.

Н. была у нас. Говорит, конечно, много лучше, чем они: словарный запас богаче, знает артикли. А вот на площадке она, в отличие от наших, не карабкалась на горку, а почти заползала по деревянной лесенке.

Попробовала с Аней новый метод чтения: строго по 2 буквы, потом добавляется 3-я (если в слоге 3 буквы), потом то же самое со следующим слогом, потом 2 готовых слога соединяются; работает. Играли в поиски «клада» с использованием «писем»: я прятала конфетки, на доске выкладывала слова-подсказку. Аня читала слова, затем оба отправлялись куда указано (к шкафу или столу, или искать подходящую чашку или сумочку), я кричала «холодно-холодно-теплее-горячо». Игра имела успех, повторили на следующий день.

Не могу точно вспомнить «стишок», сочинённый Аней, – что-то вроде:

Finger mein paßt rein.

Finger mein paßt? Nein.

Она попробовала и такой вариант:

Finger mein paßt kein…

– и констатировала:

«Finger mein» paßt gar nicht…

4 + 5

М. учит «географии» – показали Россию, Америку. Он им – Францию, Германию. Забывают, конечно.

Аня всё реже рисует абстракции. Рисунки усложняются: солнышко, деревья, цветы-принцессы…

Раскрашивали в садике овалы – «пасхальные яйца». У Алека внутри яйца сложная геометрическая фигура, у Ани, скорее, традиционный декоративный узор.

Termin [назначенная заранее встреча] у Николь: наконец готовы результаты теста sismik. И ещё одного. По тестам Алек иногда ниже среднего, но на уровне лучших иностранных детей. Правда, Николь говорит: на практике дело выглядит лучше, чем в результатах теста. Например: когнитивное развитие, по тесту, страдает; но там требуют написать, говорит ли то-то и то-то, – а он не инициативен в разговоре, более того, его разговорить трудно… Некоторые темы (например, требующую обсуждения во время еды) Николь не «прорабатывала», пожалела Алека: говорит, он так поглощён процессом поедания пищи, что невозможно оторвать! Составили план развития.

Из минусов: за день перед встречей Алек отказался здороваться с Николь. Реакция на «допросы», не желает напрягаться? Его объяснение: «Устал говорить халло, как Хельге»; сам вспомнил Хельгу. Обсудили; я сказала: «Ну а теперь ты отдохнул, будешь воспитанным», – повторил: «Теперь я отдохнул».

Николь занимается с Алеком – теперь он различает цвета по-немецки.

Л. рассказывала: сын неизвестно откуда набрался грубых слов, начал ругаться: «Пися! Гадина!»; никто из взрослых ничего подобного не говорит. Л. шутит: «Буду сваливать на русскую группу!» У нас проблема прямо противоположная: Аня где-то (не дома, к сожалению…) научилась этикету! В кафе вдруг говорит: «Нельзя ставить локти на стол!» Никто из нас от неё этого не требовал. Быстро убрали локти, начали выяснять, кто источник хороших манер. Всех перебрали, ответ был: «Не знаю!», мистика какая-то, наконец, я спросила, не Леннарт ли её просветил, – «Да!» Слегка отлегло (хоть и есть сомнения): нашли рациональное объяснение… А вот реакция Алека на цивилизаторские усилия: «Если я сделаю так, моя животика будет болеть…» (?!)

Аня в первый раз сказала правильно: «Не хочу» (правда, вечером снова был «рецидив», «не хо́чу»).

Аня последовательно говорит «не хочу́», поправляет Алека. Правильно употребляет род.

Конструировали буквы из складного метра. Говорю Ане: вот чернила капнули – образовалась клякса; Аня с ходу изобретает слово: «Бякса!» – и смеётся от удовольствия.

Аня: «А люди в садике не едут ртом закрытым!»

Алек часто: «Устался!» Это теперь любимое слово.

Заметила: на мой вопрос, как папа называет какао, Аня отвечает: «I don’t know». Как переключатель кода срабатывает не слово другого языка, а ассоциация с «представителем языка»… Странность: с моей подсказкой – по-английски какао – cocoa – не согласилась, смеялась.

М. говорит, Аня сообщила ему, что хочет иметь собственного бэби.

Аня дразнит с «рифмой»: «Папа-лапа». М. отвечает: «Little Annie-Fanny». Алек «перевёл»: «Маленькая Аня-Фаня!»

Алеку нравится играть в звуки: например, хлопать, когда в слове есть определённый звук, «л», например. Реагирует медленнее и неувереннее, чем Аня, но достаточно хорошо, чтобы я начала усложнять игру. Попробовала сказать: «Стучать!» Алек автоматически захлопал в ладошки, хотя слово без «л». В конце концов попросил изменить правила игры: он называет слова (с «л») – я хлопаю. Назвал очень много слов!

4 + 6

Анина фантазия, которую всем сегодня в саду рассказала: Нина якобы сломала ногу, и будто бы Леннарт об этом сообщил. Дома на моё опровержение: «Но ведь ты Леннарта не видела уже 2 недели!» – не реагировала. И Леннарту тоже рассказала новость, которую будто бы от него услышала!

Аня: «Я хочу, чтобы начиналась такая погода, что я могу носить моё платьице».

М. решил проверить, помнят ли название Эйфелевой башни, подсказывает её имя, аллитерациями в наводящих вопросах: «Is it the awful tower? It is so big, it fills your whole eye». Я в восторге, мне нравится эта игра словом в англоязычной культуре (здесь почти двуязычный каламбур, подобный набоковским). Традиция, которую наши дети усваивают через книжки д-ра Суса и мультфильм о жёлтой подлодке… М.: вообще-то думают, что у истоков – Шекспир, но и он, скорее всего, «всего лишь» вершина языковой традиции. Английский превосходно приспособлен для игры звуками (лучше, чем, например, немецкий: в английском, из-за отсутствия окончаний, много омофонов). По версии М., начало всему – утрата окончаний в английском вследствие норманнского вторжения – она, эта утрата, открыла дорогу словесным играм…

М.-вы заметки: произношение у детей в английском. «Проблемные» звуки – r и th.

Для первого Аня использует w, так же, как почти все англоязычные малыши. В окончаниях – er превращается в – aw («teachaw»), опять-таки, как у многих малышей-носителей языка.

На месте th М. пару раз слышал у Алека f (вряд ли из-за влияния русского языка). Аня склоняется к тому, чтобы говорить на этом месте d, что лучше (ступенька на пути к th).

Время от времени Аня говорит ah на месте английского ж, правда, в большую проблему это не превращается.

Есть и приятное. Раньше оба говорили отцу: «Kuck mal!», – но теперь, кажется, М.-вы настойчивые протесты сняли «недоразумение», оба говорят: «Look!»

Ещё из М.-вых заметок. Вопреки привычным педагогическим рекомендациям, пытается преподавать названия английских букв вместе с различными звуками (насколько они используются в обиходе). Цель – внести ясность в хаос звуков и названий букв в разных языках и предупредить возможную путаницу.

Пример: М. указывает на а и спрашивает, что это. Алек отвечает аh. М. поправляет: а́ (и сообщает название буквы).

Аня тоже очень часто отвечает, называя звук, но для некоторых букв использует всегда название, например, для h, где в названии нет ничего от реального звука. Правда, в итоге она не всегда знает, какой звук обозначается этой буквой…

Недавно М. учил Аню названию буквы и звуку w. Она всё правильно повторила; посмотрим, сохранит ли в голове.

Оба ассоциируют буквы m, p, a с родственниками (последнюю – с Алеком: это ведь заметная, легко узнаваемая часть имени Alex). М. пытался с самого начала выстроить такую ассоциацию между G и grandma, но пока плодов усилий не заметно. p Алек ассоциирует с… обоими родителями и иногда утверждает, что это «мамина буква» (это напоминает смешивание мамы и папы).

Название Алековой (абстрактной!) картины: «Мышка и лабиринт». Что ж, можно и так понять: на рисунке овал среди спутанных линий.

Давали название одной из наших коллективных абстракций. (Я, как всегда, спросила, что это, добавив: «Или это просто красиво?») Аня сомневалась, отвергала свои же названия одно за другим: лес? дверь? остановилась на варианте «Аквариум». Алеково предложение: «Адрес»; уточнил: «Наш адрес».

Влияние русского (и английского?) на… немецкий: «Wo gehst du?» (без hin). Но и влияние той же немецкой фразы на русский: «Где ты идёшь?» (!)

Калька из немецкого в английском: никогда не говорят watch… (наблюдать, следить). Калька из английского в русском (держится уже долго): «Что это для?»

Встреча русских (и смешанных) семей в парке Фридрихсхайн. Аня поначалу стеснялась, потом освоилась. Алек обращался только ко мне, если чего-то хотел. Играли – в роли «ястреба» бегал со мной рядом, чуть ли не за руку держась.

Алеково «Теперь я снова грязный» закрепилось.

Аня запомнила М-ву фразу, говорит: «I’m waiting for you… nervously drumming my fingers».

Зайчик Ани разодет, как африканская модница: кольца на руках и ногах. Заяц, точнее зайчиха, сначала была Ксюша (как двоюродная сестра), потом Нина (как подруга), после прослушивания «Битлз» стала Луси.

В магазине. Алек, нашедший б/х (BН (нем.) – бюстгальтер. – Прим. ред.), показывает Ане: «Das geht ans Po» [Это надевается на попу]; искушённая Аня, понизив голос: «Это надо сюда» (показывает пальчиками на грудь). Народ смеётся.

Анин «стишок»: «Orange und rot macht immer hot».

На моё замечание, что смешивают языки, начали их смешивать намеренно! (Подобно тому, как пупки нарочно показывают и ещё зовут меня: дразнят-провоцируют.) Когда переходят (или, точнее, переводят) на другой язык, происходит заминка, похоже, детям трудно переключаться осознанно (!): «Hast du ein Boot… лодка?», «Hast du ein Wasser… вода?» Начал игру Алек. Он, кстати, тоже теперь играет в рифмы.

Вот уже месяц без конца крутят любимые песенки. Аня – битловскую «Люси». Оба – Спайка Джонса (Аня: «I like Spike…»); особенно «Паяцев». Особенно конец…

Немецкая подружка N. говорит с ошибками («gefaund»), мама их не исправляет. Т. считает: само собой исправится, в детсаду следят, скажут, если заметят отставание. Т.: и сама начала говорить «gefaund»…

Я всё чаще отвечаю Ане, как сказать по-русски то и это (она всё больше забывает). Аня пытается ввести немецкий, как «её» язык, в разговоре со мной и М. На мои возражения: «А папа может по-немецки!»

«Сиду», «сидут», «танцуть», «ложкас» (Аня).

Новая героиня детей – «баралина» (Аня), «бабарина» (Алек). То есть балерина. У Ани, видимо, под влиянием Берлина. У Алека – Бабарихи?..

4 + 7

К дню рождения папы оба изготовили по «открытке». Это сложенный вдвое лист бумаги, на первой страничке «заказанный» мной папин портрет. (Алек, вопреки ожиданиям, проявил себя как маленький реалист; Анин же папа – в полный рост, пёстро раскрашен: брюки в 7 цветов!) Тему остальных страниц дети выбирали сами. На развороте Алек крупно написал латиницей «папа» и «Алек», Аня нарисовала меня – «принцессу»: с короной на голове. На последней страничке Алек обвёл свою руку, Аня тоже «подписалась»: нарисовала себя в виде похожей на якорь фигурки (ещё один вынесенный из детсада мотив).

Поездка в Америку.

К.: Аня говорит лучше О. (имеет в виду произношение). А ведь О. старше!

Теперь русский перестал быть «чистым»: «На plant’е сидут eggs и bugs» (Алек). В немецком новообразования: «Du hast es gedroppt», «gejumpt» (Алек). С другой стороны, английские имена склоняют – новообразования по русскому образцу: «Гейлик», «Грэндму»… Зато, наконец, научились говорить «I don’t», «It’s yours». Научились и понимать несоответствие слов и контекста: в ответ на М.-во предложение спросить на кухне у mom (а я сидела рядом), Аня уточнила: «Your mother?»

Может, после русского путешествия исчезнут, наконец, укоренившиеся Алековы «Что это для?», «хо́чу» и «сама», а также «Где мы идём?» и высказывания с одним отрицанием типа «Я буду ничего есть», «Я буду ничего делать»… Мечтаем и о том, что исправится невнятная, косноязычная речь с запинками (у Алека же)…

В Америке Алек научился плавать (в спасательном жилете или с «крылышками»). В аквапарке прошёл «по камушкам» (плавающим, нестабильным опорам) не хуже Оливии.

М., рассматривая звёздное небо, об особо крупной «звезде»: «I think, it’s Jupiter». Аня: «I think, it is Berlin» (авторитетно, голосом компетентного, стопроцентно уверенного в суждении человека). Что ж, ведь мы сюда летели, а что расстояние до Берлина меньше, чем до далёкой планеты, разве важно…

4 + 8

В Берлине. М. говорит, снова всё возвращается на круги своя: по прибытии стали говорить с немецким акцентом, немецким порядком слов…

Не выучивают грамматическое значение времён английских глаголов. Итог – мнимая коммуникация, недоразумения. «I don’t eat» – собственно, Аня сказала, что никогда не ест! Фраза провоцирует М.-ву сентенцию на тему: человек ДОЛЖЕН есть, чтобы выжить. Та же самая проблема с фразой «I don’t open the door». Англоговорящий слушатель удивится: не может быть такого, чтобы девочка никогда в жизни не открывала дверей!

Новообразование Алека: микров (кровь + микроб). Оделся без давления, «сам». Игра рифмами: «Я хочу пицца. Мы хочем мыться».

Новообразование Ани в ответ на мое «слабак»: «слабачонок».

Дети переводят мой русский на свой немецкий: «Werden wir essen?»

Алек, просматривая фильм «Аквапарк»: «Я хочу пойти туда!» (Далековато идти – да и как?..)

М. на пляже объяснил детям, почему у одной женщины такой большой живот. Теперь Аня принимает любую полноту за беременность, даже если большой живот – у мужчины.

Аня о рифмах: «Gleichzeitig und gleich – reimt sich schon!». Алек согласился. Примерно через неделю Алек радостно сообщает, что «Nase und Hase reimt sich auch», правда, когда я добавила Vase, какое-то время размышлял.

Длинные слова у Алека выговариваются лучше, если учить его говорить по слогам, сначала по 2 слога, потом по 3–4 (такие слова, как: перевернуть, говорить).

Алек. Кувырок на штанге, может висеть, уцепившись ногами и руками, может передвигаться на руках (боком) по штанге, карабкается по «скале», то есть по стене с привинченными к ней «камушками», – поднимается на высоту до 3 метров.

Алек, возвращаясь домой, поёт по-английски самодельную простенькую песенку: «You will be a grandmother, you will be a grandmother – like this…»

Аня – М.: «How do you say работа? Money?»

Новая тактика Ани: на мою просьбу рассказать, каких рыб видели в аквариуме, заявила: «Я буду тебя учить, как Николь говорит», – и засыпала немецкими названиями рыб и прочих водных тварей. Хитрая.

Разговор.

Аня: Я буду большая. Сначала как ты, потом как папа.

Алек мне (чтоб утешить?): Ты тоже будешь большая. Как папа.

Я: Да не хочу я быть такого роста, как папа!

Аня: Тогда не ешь.

Рассуждение…

Игра. Театр, «Колобок». Ане хочется участвовать ещё одной куклой – «принцессой Ксюшей». Играем. Когда колобок сбегает, Аня, сообразив, что действие дальше будет развиваться рядом с ним, сообщает, что Ксюша не хочет оставаться дома. После этого «Ксюшу» постоянно приходится останавливать: вмешивается в действие, хочет даже говорить от имени колобка. Когда появляется лиса, Ксюша сбивает её с ног. На упрёки Аня отвечает: «Это лиса хотела Ксюшу уронить – и сама упала!»

Их русский – довольно правильный, но с запинками, английский – с богатым словарным запасом, но с кальками из немецкого, немецкий – беглый, но с огромным количеством русских и (меньше) английских слов: «Willst Du крепость aus песка делать?» Приходится мне (!) учить их немецким словам…

Недавно опять слышала, как переводят для себя на немецкий!

Сегодня приятное: отучают друг друга от интерференции. Аня говорит по-немецки, и вдруг: «…quiet!» Алек: «Du sagst einmal wie Nicole, einmal wie Papa! Nicole sagt: leise!» [Ты говоришь то как Николь, то как папа! Николь говорит leise.]

4 + 9

Язык Алека точен и конкретен. «Где мои сладкие вещи?»

В эти дни: разговор с Аней. Аня смотрит на пушинку: «Снег!» Я поправляю (несколько удивляясь): «Это пух». Аня настаивает: «Но я хочу сказать: снег!» То есть хочет использовать образный язык! Я предложила говорить «пух как снег!» – может быть, зря: излишняя для настоящей поэзии точность?

Обнаружился новый метод воздействия: чтобы оделись быстро, можно предложить, пусть устроят «чудо». Я удаляюсь, а когда прихожу, дети одеты! тут надо упасть от удивления.

Соглашаться с «образным видением» трудно: иногда оказываешься в безвыходной ситуации. Например: настаивают, что набезобразничали «монстры» (или «привидения»). С монстрами ничего не поделаешь, с них взятки гладки. Но я, кажется, научилась извлекать «выгоды» из педагогически безвыходного положения: на днях предложила Алеку почистить зубы его монстру – Алек с готовностью согласился. Удивительным образом это вызвало протесты Ани. Она с возмущением кричала, что тут нет монстра, тут только Алек! ещё о себе заявила, что она не монстр, а Аня и монстра у неё нет (!). Что ж, с точки зрения педагогической так ещё лучше…

С утра пришёл папа А. просить, чтоб взяли её для присмотра: взрослых пригласили на свадьбу, а бэбиситтер подвела. А. привели – и вот приятный сюрприз: она говорит с нашими по-английски! Чтобы это оценить, надо помнить вот что: 1) все дети наших англоговорящих и русскоязычных знакомых, общаясь между собой, переходят на немецкий. Многие и с родителями по-немецки говорят (хотя родной язык тех понимают); 2) хотя наши (пока ещё?) так далеко не зашли (при том, что Аня время от времени пробует облегчить себе жизнь, заговаривая со мной на немецком), их общим языком давно уже стал язык детсада. 3) При этом А. – уникум вдвойне: оба её родители – немцы. Просто мама решила учить ребёнка английскому с малолетства: сама она 10 (школьных) лет прожила в Америке.

Удивительный факт: иноязычные родители в Германии, встречаясь, сетуют – детей, которые говорили бы между собой на ином, кроме немецкого, языке, днём с огнём не найти. и вот, когда такой ребёнок находится, он оказывается… немцем!

Кажется, я готова отказаться от убеждения, что родителям НАДО говорить с чадами только на своём родном наречии. А., благодаря маме, вполне прилично овладела бытовым английским, в следующем году пойдёт в билингвальный сад, затем в билингвальную школу – у девочки реальные шансы говорить на английском, как на родном. Остаётся аргумент, связывающий выбор языка и степень близости с родителями; но логика в этом случае не срабатывает: если даже К. когда-нибудь в будущем станет трудно общаться с дочерью на неродном языке, что помешает ей в трудных случаях прибегать к родному?

Английский А. на первый взгляд кажется едва ли не лучшим, чем Анин: более беглый, чуть более длинные предложения. М. говорит, речь А. не без ошибочек. Она, видимо, усвоила от мамы типичные просчёты немцев, даже тех, что говорят по-английски отлично.

Во всяком случае, А. делает не больше ошибок, чем Аня. (Надо будет проверить впечатление: я сделала запись.)

Остаётся, конечно, «утешающее» соображение, что наши трёхъязычны, к тому же близнецы (по книжкам, неизбежно отставание). Но не «уравновешивает» ли наши трудности тот факт, что К., мама А., – не носитель языка, который привила дочери?..

Мне кажется, что немецкая речь А. развита… хуже английской: довольно невнятная – как недавно Алекова русская.

М.-во объяснение «феномена А.»: родители настроили её говорить в эти два дня по-английски – потому не действует динамика языкового поведения в детсадовской группе, где все, хотят того или нет, общаются на немецком. А. сознательно выбирает язык у нас в гостях, целеустремлённо следует выбору.

Так или иначе, пока А. у нас, наши (!) оказываются инициаторами перехода на немецкий.

А. и со мной говорит по-английски – при том что слышала, что я обращаюсь к Алеку и Ане по-русски, да я и объяснила, что мой язык – русский. Если заговариваю с А. по-немецки, отвечает на английском – и только если упорно продолжаю использовать немецкий, он побеждает. Некоторые авторы книжек уверены, что предложенный детям язык определяет общение, – но, кажется, начало разговора всё же не так важно.

На следующее утро. Забирая А., её родители несколько развеяли мои радужного оттенка иллюзии. Оказывается, приезжал из Америки на две недели брат К. После 25 лет в США он говорит только по-английски, немецкий же его не без акцента и даже не без калек! То есть всё это время А. тренировалась в английском – и по инерции всё ещё продолжает двигаться в русле чужого языка. Вообще же А., как рассказывает её мама, дома чаще всего переключается с языка на язык.

Но К. и другое сказала: А. гордится тем, что в состоянии говорить на двух языках. Досадно: я ведь знала, насколько это мощный мотив и стимул. отчего ж мы никогда на эту тему с детьми не говорили?

Попробовала объяснить малышам, почему стоит гордиться многоязычием и упражняться в нём постоянно. Вроде поняли, согласились. Посмотрим, что из этого выйдет.

Алек впервые исполнил функцию папиного секретаря: в первый раз грамотно принял телефонный звонок. Дэлси позже рассказала об этом М. с преувеличениями. Будто бы ребёнок был крайне вежлив: «I’m sorry, but…» На деле Алек был деловит и лапидарен. По его рассказу, он говорил с «папас фрэндс» так: «Papa is not here. He is gone to the work» (правильно to work – т. е. сказал с одной ошибочкой!).

Сидит на «втором этаже» кровати, кажется, хотел выбрать новые трусики в шкафу (забираются наверх, чтобы добраться до полки в шкафу). Спрашиваю, почему переодевается. Отвечает:

– Мне не нравятся эти трусики.

– Какие же тебе нужны?

– Я хочу домашние!

– Домашние трусики?!

Не поверила и была права: наклонившись, нашла брошенные на пол влажные. Воображения на то, чтобы спрятать, не хватило… Но спонтанная выдумка о «домашних трусиках» – остроумная.

В России.

Алек «прошёл» на руках (вися) по горизонтальной лестнице на площадке возле школы. Научился, стоя ногами на противоположных стенах в коридоре, взбираться где-то на метр-полтора. Залезал таким образом выключать свет в ванной.

Ксюша играет с детьми. Почти научила Аню скороговорке «Ехал грека…» При этом действовала дидактически мудро: называя слово, нужно было бросать-перекатывать мяч. Девочки начали с повтора отдельных слов, потом перешли к блокам по 2 слова.

«Отдыхали», поднимаясь в коридоре между стенами, в горизонтальном положении (ноги упираются в одну стенку, руки в другую). Аттракцион навёл Ксюшу на мысль показать взрослым «концерт».

Аня выразила пожелание: купить особые туфли. Должны быть «палочки» на туфлях (каблуки).

Ксюша играет с ними в молчанки (кто дольше промолчит) – это нам совсем не на руку! Тут же подумалось со стыдом: нельзя же только целесообразные игры отбирать…

На кладбище Аня, усвоив объяснения М., спокойно говорит о том, что в могилках похоронены люди. Что под землёй лежат косточки (это уже из сказок? «Крошечка Хаврошечка», например). Однако дома подходит встревоженная, с вопросом: «Когда я буду большая, дедушки нет? И бабушки?» Чувствуется, что смерть не кого-то, а дедушки и бабушки ей не нравится. Объяснила, что можно сделать так, чтобы прожили подольше: не расстраивать, помогать.

Алек, как всегда упрямый / с чувством собственного достоинства, не желает переодеваться в пижаму в том темпе, какой задают папа и дед. «I’m talking now with mom!» Разрешила одеваться, как хочется: и сесть, чтобы надеть пижаму, и сделать паузу, чтобы попить.

Аня напоминает нам с М., что в России не надо говорить по-немецки. Но сами они так и не перешли на русский, когда говорят друг с другом.

М. жалуется, что многие английские глаголы (какие уже знали!) заменяют по немецкому образцу на do: «Do the door open!» (ср.: Mach die Tür auf!) Put (on), take (off), turn, get, open, close – всё соединяют с do…

Наблюдение М.: квази-архаизация (искусственная архаизация) английского благодаря многоязычию (точнее, благодаря русскому языку). «Мне хочется» → «me wants» – вообще-то это древняя форма, из тех времён, когда процесс думания представляли как пассивный, как случайное событие. (Теперь разве «me thinks» ещё возможно.) Похожие формы есть в исландском.

Аня говорит теперь гладко. Освоила полностью формы женского и мужского рода и корректирует Алека.

Зато у обоих размножилась новая ошибка: «Я никогда видела…» и т. п. – калька с немецкого отрицания.

4 + 10

Аня ещё раз пересказывает «Репку». Начала оговоркой: «Жил-был Реп… Ой, дед». («Дедка» она говорить не хочет.) И дальше время от времени возникала путаница: «Позвала бабка репку…» Недостаточно внимательна, и дело не в том, что её ритм ведёт. Как раз сказовый ритм Аня не всегда выдерживала, например, иногда рассказывала без инверсий: «Дед позвал бабку», «Тянет-потянет – не может вытянуть». Жаль, что забыла формулы сказки. Когда варьирует их, возникают ошибочки: «Потя́нули – вытянуть не могут». Пару раз перепутала род. Внучку называла «мнучкой» (хотя хорошо знает слово!).

Аня: «Deins ist nicht geдвигать».

Алек получил направление к Sprachheilpädagogin. 13-го сентября пойдём разговаривать с ней. Ошибки: смешивает языки, не может концентрироваться, если неинтересно. Смешивает род (а как не смешивать, если родовые системы разные; и ведь в основном женский образец на слуху).

М.-ва двуязычная шутка с перевертнем: Potsdam – madstop [безумная станция].

Аня ходит по бревну (1,5 метра над землёй) без поддержки. Алек тоже может, но не так уверенно: с остановками, приседая, медленнее.

Подробный разговор с Sprachheilpädagogin. Алек 1) не может концентрироваться, 2) смешивает языки, 3) «дисграмматизм», неправильные грамматические формы.

Я: нет особых отклонений. Системы рода разнятся: один и тот же предмет разного рода по-русски и немецки, а английская система – нечто третье. Аня категорию рода освоила только что, Алек (как и многие другие мальчики) запаздывает. Если впрямую требовать выбора или если играем (с мячом), то есть если внимание направлено на род, почти не ошибается. Мне кажется, овладение родом – вопрос времени.

То же самое – с грамматикой вообще.

Не умеет сосредоточиться? если не интересно…

Вообще о его языковом развитии. Большой прогресс в русском этим летом: Аня говорит связно, Алек – более длинными предложениями. Разница в языках: немецкий самый быстрый – и неправильный! И смешанный. Английский – строится по образцу немецких структур. Русский медленнее немецкого, зато свободен от иностранных слов. (М. не согласился: даже шкаф – иностранное слово; я отвергла возражение: мы ведь говорим не о взаимопроникновении языков – о развитии Алековой речи.) Нельзя сказать, что один язык доминантный. Может быть, английский слабее: М. меньше времени с ними проводит. Корень Алековых трудностей: развитое самолюбие / самоуважение – отказывается говорить / делать, если предвидит, что Аня успешнее.

М.: Алек застыл в своих языковых привычках. Я: в этом есть и положительный момент: его язык стабилен, если что-то выучил – то прочно, язык не деградирует (в отличие от речи Ани, которая сильно зависит от наличия и объёма языкового input, «входа»).

Алек сразу же научился ездить на двухколёсном велосипеде. И с такой же скоростью, как на трёхколёсном (собственно, четырёхколёсном, если помнить о двух поддерживающих колёсиках). Паузы (везде. – Прим. ред.) всё реже (тормозит). Анины же попытки – безуспешны… Дело, очевидно, не в способности балансировать (Аня по бревну ходит лучше).

4 + 11

Аня размышляет в разговоре с Алеком: «Du warst im Papas Bauch und ich im Mamas. Nur ein Baby kann in einer Leute sein… Kann eigentlich… 3!» [Смысл: «Ты был в папином животе, я в мамином. Только один ребёнок может поместиться в одном (взрослом) человеке… Могут, собственно… трое!»] Интересно; но что за грамматика…

Аня, подходя к медвежьему домику и, указывая на здание музея рядом: «Это тоже берлога?»

Алек чуть ли не в первый раз использовал вместо «сказаю» нужный глагол (правда, в форме «головю»).

Аня посмотрела «Сказку о мёртвой царевне и 7 богатырях». Не запомнила русских названий, спрашивает: «Как её зовут, которая упала?» Я не сразу поняла, объяснила неправильно. Аня: «Я буду царица!..» (?!) Аня поняла свою ошибку, хочет уточнить: «Как зовут, которая яблоко ела?» После того, как суть дела разъяснилась: «Хочу быть царевна!» (Мне попыталась навязать роль царицы…)

Алек захотел смотреть книжку-почемучку с историей велосипеда. Листал дальше и комментировал, начиная с картинок о солнце: «А, мы это видели! Мы были в таком большом… мяче!» (Мы были в планетарии, здание – в форме шара.) Потом дошло до Египта – выразил желание стать… мумией «потом, когда-нибудь».

Пару дней назад Аня придумала более притязательную рифму: «горькие корки».

Алек захотел посмотреть мультфильм «про киску». М. думал, речь идёт о недавних любительских видео с «говорящими» кошками (нашли на YouTube и Google Video). Но Алек требовал какой-то другой фильм, почти впал в истерику, пытаясь объяснить по-английски, какой. Попросила рассказать по-русски, о чём фильм. «Там много снега, домик. Киске холодно, подошла к домику, стучала. Делает вот так (показывает руками), хочет согреться. Ещё там 2 дяди. Потом они кидают в киску… мячики». Он рассказывал, а мы недоумевали: ничего подобного в последнее время не смотрели! Но когда Алек закончил, Аня вдруг вскричала: «Феликс!» Тогда и М. понял, о чём речь: фильм о том, как Феликс отправляется на Аляску. М. говорит, это видео показывал детям в последний раз несколько месяцев назад! Посмотрели; не знаю, почему Алек выбрал как ключевой именно описанный им кусок: зерно сюжета в том, что Феликс хочет есть, безуспешно пытается достать рыбы, наконец, отправляется на Аляску в поисках еды… «Мячики» оказались огромными пулями, которыми хозяин салуна (второго «дяди» не заметила) стрелял в Феликса. Тем не менее, факт остаётся фактом: Алек удержал в памяти сюжет и вспомнил о нём месяцы спустя, дал довольно подробное – и узнаваемое! – описание желанного фильма (фрагмента)!

Дети начали ходить в изостудию. Можно было выбрать преподавателя. Одна поощряет фантазию, параллельно обучает основам «ремесла». На пробном занятии дети учились смешивать краски, «изобретали» новые цвета и свободно (руководствуясь лишь собственным вкусом) сочетали их на листе бумаги, в конце преподаватель спросила, что за фигурку можно увидеть в «абстракции», и помогла детям нарисовать контуры чёрным восковым мелком. Занятие двухчасовое; наши были бы в группе самыми маленькими. Другая преподавательница работает (по часу в неделю) с младшими детьми, вводит их в рисование шаг за шагом. Штрих за штрихом рисует на доске контуры фигурки (каждое занятие – новый мотив: белочка, цветок, птицы над морем…), обходит детей, помогая воспроизвести образец, учит раскрашивать так, чтобы получались тени и переходы цветов. Мне очень понравилась первая художница, но решила отдать детей в группу другой, где упор на «тренировки». Алек не любит тонкой работы руками, крайне редко соглашается рисовать, а перед школой важно развивать руку. Интерес у него был и к первому занятию, и ко второму.

Чудесная книжка Олеси Жуковой «Азбука для мальчиков» о том, что мальчишек интересует (машины, устройства, полные приключений профессии и т. д.). Алек с удовольствием, даже с жадностью рассматривает картинки, ищет «спрятавшиеся» буковки, даже повторял за мной слоги! Вторую часть, где игры со словами, пока не трогаем, а из третьей уже читали. (К сожалению, последняя часть скучновата…)

В изостудии. Преподавательница уважительно относится к «маленьким художникам», они «работают». В конце все получили Gummibärchen, желатиновых медвежат. Алек не отваживается рисовать сам, требует, чтобы я водила его рукой.

Подслушанные стишки. Аня скандирует считалку:

Eine kleine Mickymaus,

zieh «dich» [dir? M.: берлинский диалект…] mal die Hose aus.

Zieh dich wieder an —

Du bist dran.

А это рассказывают оба уже около месяца:

Die Soldaten

schmeißen mit Tomaten.

Die Tomaten sind zu rot —

Schmeißen sie mit Brot

Das Brot ist zu teuer —

Schmeißen sie mit Feuer.

Das Feuer ist zu heiß —

Schmeißen sie mit Eis.

Das Eis ist zu kalt —

Fahren sie in den Wald.

Der Wald ist zu grün —

Fahren sie nach Berlin.

Berlin ist zu groß —

Machen sie in die Hos.

Детскую самодеятельность запоминают лучше детских «умных» стихов, сочинённых взрослыми.

5 лет

Кажется, занятия в изостудии мало влияют на домашние рисунки детей! Надо бы огорчаться («мастерство не растёт»), а я… радуюсь: боялась, что занятия навяжут детям чужеродный стиль. «Польза» изостудии, на мой взгляд, не в умении «подражать природе», а в том, что дети учатся целеустремлённо «работать», развивают руку перед школой, получают общее представление о рисунке, о цвете.

Алек – неожиданно – лучше Ани сочиняет истории по картинке. С неожиданными, явно им придуманными деталями. Например: волк «посадил» грибы лисички; понюхал – вкусно! ждёт белочек, чтобы поймать (на приманку). Можно, конечно, предположить, что вспомнил продолжение картинки на другой странице (мы один раз уже эту книжку рассматривали; Аня, правда, не вспомнила) – отсюда догадка, что волк белочек поймать хочет. Но вот что он лисички «посадил» и понюхал (проверил, так сказать, действие приманки) – это уж точно Алекова фантазия.

Только было порадовалась, что «прошли» выпадения из памяти, – вдруг говорит нечто вроде «талбако» (вместо далеко). Записали его в СПЦ (социально-педиатрический центр) для обследования – через 3 с половиной месяца, раньше не вышло.

В изостудии Алек теперь рисует полностью самостоятельно! Я уже не сижу в группе, подхожу к концу занятия забрать детей и их «творения».

Сочиняли по дороге сказку о злых духах, которые во время Halloween’a хулиганят: пугают прохожих, задувают фонари и т. д. Аня: один дух кидал камешки, а фонарь «толстый», разбить не удалось, дух устал и упал на землю. Алек: а люди от радости танцевали, а потом дух вскочил, забрал в рот других духов и вдруг всех выпустил (т. е., рассердился на людей и организовал эффектную акцию?), люди убежали. Всё-таки Анина фантазия более предсказуема, а у Алека неожиданные (не вполне понятные) повороты.

Чувство юмора Александра. С таким же смешком, как наблюдал в свой день рождения передвижение дистанционно управляемой машинки, слушал – во второй или третий раз, – как вёдра сами пошли домой, топор дрова рубил, печка выломалась из избы и зашагала во дворец. Смесь чувств: изумление и восторг.

Удивляюсь «долгоиграющей» памяти Алека (на фильмы): пересказал мультфильм о «золотом мальчике» (за которым гнались разбойник и др.). Фильм этот мы смотрели давным-давно!

Решила проверить, насколько произвольны названия Алековых «абстракций». Показала ему его же «картину», нарисованную 2 месяца назад. Алек тогда объяснил: это «клоун с красной головой и руками». Теперь, через 2 месяца, Алек, рассматривая старый рисунок, перевернул его вверх ногами. Новое название: «Клоун стоит на руках». Стало быть, это всё-таки «реализм», и, получается, Алек помнит темы своих работ.

Алек говорит грамматически правильно: несколько раз использовал «мужское» прошедшее: «Я помыл» и т. п. Всё это благодаря Аниным настойчивым поправкам, которые она делает после России.

Высказался: «Я сам справлюсь» (не «сама»).

Написала стишки и упражнения (практически, книжицу) для корректировки их ошибок в глагольных формах. Ошибки такие (у Ани – меньше, у Алека – больше): возьмить, возьмёла, бежу, (по)мо́жу, помогёшь, хо́чу, хочем, будю, сидю, видю, глядю (и гладю), лю́блю, плакаешь, упа́дешь, прятает, головит, сказаешь, сказает.

Алек: «сняй» (сними – на камеру), «папа спёт» (!) – поправился сам: спит.

Алек по моей просьбе пересказывал «Репку». В целом хорошо справился, если не считать обычных ошибок («никогда вытущили»). Алек рассказывал не заглядывая в книжку, свободно, без запинок. Как очевидец, я бы сказала. Как-то по-деловому рассказывал. На ритм не обращал внимания, придерживался… основных событий, скажем так. Не фактов – от фактов он как раз без тени сомнения отступал. Киску, например, пошли звать, а её нет – «тогда собачка пошла посмотреть в доме, киска где». Ещё вольность: в конце концов обошлись без мышки, репку вытащили «дедушка, бабушка, собака и девочка». Вытащили – и понесли в дом. «Всё. До конца» [рассказал]. (Алеку, видимо, надоело говорить.) Мне хотелось его побудить высказываться дальше, спросила: «А есть репку не стали?» Алек неохотно продолжил: «Ну, они теперь готовют…». И дал понять, что уговорам продолжать не поддастся: «И это теперь до конца, мама». Решение окончательное, обжалованию не подлежит…

Слушают «Вредные советы» всегда с серьёзными лицами. Спрашиваю: «Так что, хороший совет?», «Ну что, будем так делать?» – отвечают в один голос: «Нет!» Читала о начальнике, который предлагает маме лучше уж сидеть дома с её ребёнком, связав ему ноги и держа за руки, – Алека вдруг прорвало: «Если ты меня завяжешь, я так побегу… , – вскочил, показывает: семенит “связанными” ногами, – или так сделаю…» (демонстрирует, как выпрастывает ноги из воображаемой верёвки). Нечто подобное уже было после сказки о Морозке. В тот же день вечером Аня ела неаккуратно, на сиденье остались крошки натёртого сыра; в ответ на моё замечание Аня напомнила, усмехаясь: «Советы…» Мол, следую советам, какие ты нам читала… У Ани, таким образом, более точная (отстранённая) реакция на «искусство». Правда, серьёзное восприятие Алека я сама спровоцировала: в начале стишка заметила вскользь: «Алек, это про тебя».

В изостудии Алек старается, Т. его хвалит. К сожалению, дома он рисует нечасто: видимо, у него нет склонности к изобразительному искусству.

5 + 1

М.-вы жалобы:

look on me вместо watch me,

hier / there in вместо in here / there,

what other (was anderes) вместо something else.

И всё то же do к месту и не к месту.

She вместо he (Алек).

По-русски, кроме морфологии (отдельные неправильные формы, род) у Алека неправильно разве что одинарное отрицание по немецкому образцу («никогда ела»).

Тесты перед школой. Перенервничав, пообещала Алеку купить самолёт («чтобы сам летал», – уточнил он), если выдержит испытания для справки, что готов к школе. Должен говорить во что бы то ни стало, по-немецки, по-русски или по-английски… Логопед была русская (я поняла позднее, взглянув на табличку на двери кабинета). Спрашивала его сначала по-русски (Аню только по-немецки). Алек старательно говорил, правда, иногда то ли не понимал, то ли фантазировал (на вопрос о домашних животных начал перечислять всех плюшевых; потом сказал, что у него дома есть кошка)… Выдержал испытание. Вечером спросил, купила ли я самолёт.

М.: Аня чуть-чуть учила французский. Райнер прививал ей вкус к этому языку, и она потребовала, чтобы М. научил её паре предложений. М. начал объяснять: «Je» – это «я», «ne» всё равно что русское «не», «sais» значит «знаю», «pas» – «не». М. хотел её перехитрить, не хотел специально рассказывать, что французское отрицание должно стоять и перед глаголом, и после. Удалось: она ничего особенного не заметила и приняла структуру такой, как есть. Потом она захотела узнать, как говорят «Спокойной ночи». М. сообщил, с французским произношением: «Bonne Nuit» [Nuii]. Аня выговорила это на немецкий лад: «Bonne Nueett», то есть со средневековым произношением. Засыпала, снова и снова повторяя: «Je ne sais pas. Je ne sais pas. Je ne sais pas».

М.-во горькое резюме об их английском. Мало практикуются в английской речи, это сказывается. Особенно у Алека, который, кажется, укрепился в чём-то вроде собственного «пиджина». Поправки не действуют. Например, он говорит «what other» (по немецкому образцу: [et]was anderes), «Me is cold / hot / wants» и т. п. (по немецкой модели: Mir ist kalt, heiß и т. д.). (Моё добавление: и по русской модели тоже…) Оба теперь говорят: «Me wants to say you what». (Ср. немецкое: Ich will dir ’was sagen).

Алек: «reimt Handtuch – петух».

Показала придуманное мной упражнение: идем за мёртвой водой «по узкой тропке» (передвигаемся по верёвочке, положенной на пол, на ходу разматывая клубочек). Теперь у нас дома разыгрывается «Сталкер»: Алек ходит только по верёвочке.

Педагог в изостудии похвалила Алека: всё лучше рисует, движения нравятся.

На Аниных рисунках заметила по-русски написанное имя: Аня.

Алек на вопрос М. ответил, что фильм-пародия «Черноуголька» («Coal Black») нравится больше «Белоснежки»: funny.

Играли в перестановки слогов (мышка, камыш) – им нравится. Начали предлагать свои слова для игры. Алек: лента (т. е. Talent?).

Аня считает до 24 (Adventskalender), но после 14 вынуждена посматривать в начало (не может одновременно заниматься словообразованием и следить за порядком цифр).

Объясняла Алеку, почему у нас в розетках стоит (всё ещё) «защита от детей»: малыш-гость может засунуть тонкие пальчики в розетку, его ударит током, может умереть. Алек (растерянно): «А потом? Когда ничего не будет?» Мне ничего не оставалось, как продолжать: «Тогда останется только закопать в землю». (Они ведь уже были на кладбище, о бабушке М. объяснил.) Алек же сказал нечто, что я (поначалу) не поняла: «Станет бэби… Я буду бэби». Я попыталась поправить: вообще-то становятся старше и старше… Оказалось, мысль Алека, оттолкнувшись от темы похорон (смерть бабушки), пошла по другому пути: «А потом снова будет бэби. Бабушка снова будет бэби. Хорошим бэби. А потом… растает [это отголоски сказки о Снегурочке]. А потом снова будет бэби…» Реинкарнация!

М. несколько поумерил мои восторги: он, оказывается, малышам читал книжку о Тибете. Там в основном шла речь о планетах, но и идея о новом рождении упоминалась. Правда, это было уже давно…

Просила Алека не «онемечивать» слово паззл (не выношу, когда немцы говорят «Pusel») – он выдал ещё одну «многоязычную» рифму: паззл – показывал! Радовался рифме и объяснял-оправдывал её: говорят «показывол» – так он слышит редукцию звука в заударном слоге.

Алек в детсаду, раздеваясь, подбирает рифму: «Außenfenster – Monster… Außenfenster – Menster…»

5 + 2

Убеждала Алека заниматься. В первый раз прибегла к сильному «взрослому» аргументу: сказала, что, если Алек не будет учиться, не сможет зарабатывать денежки, станет бездомным, будет голодать (как человек, который пару дней назад ночью полчаса рылся в мусорном контейнере). Алек возразил: мы с М. будем его кормить. Пришлось ещё усилить аргументацию: мы будем старенькие, кормить не сможем. Алек сердито потребовал: «Мама! Дай мне подумать!» Дала. Я о смерти говорить не решилась, хоть он и представляет её в гармонизированном варианте; мысль Алека, однако, направилась именно в это русло. Придумал вот что: «Тогда я буду ждать… пока ты снова родишься и папа снова родится». Пришлось раскрыть малоприятные подробности нового рождения: состоится оно не здесь…

На другой день Алек опять вспоминал о смерти. То, чего я начала с некоторых пор опасаться… 23-го, на спектакле огромных кукол, Пётр неожиданно выбрал Аню на роль ребёнка-Христа. А Алек на пути домой зачем-то забежал на детскую площадку и в тёмном углу за урной обнаружил мёртвую птицу (как будто вёл кто…). Ане, так сказать, фортуна подбросила встречу с рождеством-рождением, Алека фатум столкнул лицом к лицу со смертью. Поставлен перед необходимостью размышлять о ней…

М. вывела из себя Анина фраза «I don’t do nothing» (?), с nothing вместо anything: речь обнаруживает глубину необразованности. Звучит как калька с русского. Но Аня в русском часто калькирует немецкую структуру: запросто может сказать: «Я делаю ничего»!

Обескураживающее: Алекова память. Играли в правила дорожного движения. Расставили карты, Алек-полицейский следил, чтоб соблюдались правила, должен был разъяснять нарушителям, за что оштрафованы. Знак «Осторожно, животные» вызвал трудности: Алек забыл слово «животные», назвал их «голодные». В ответ на моё недоумение поправился: «живые» – «расконтаминировал» иначе (как будто животные в его сознании живые + голодные).

Изобрёл новое слово: «апшиби» («другое слово для Gesundheit» [для немецкой параллели русского «Будь здоров!»]). В ответ на вопрос, кто научил этому слову, на полном серьёзе утверждал, что оно ему приснилось. (Похоже, слово произвёл от «апчхи».)

Алек рассказывает сон. Приснился огромный паук, больше Алека. Алек дрался с ним. Потом «открыл глазки – нет паука, только кроватка». Думала – человек-паук. Потом вспомнила – это же из интернета, из рождественского календаря WDR! Флэш-фильм о мухе, пытающейся попасть в гости к обитателям ёлочных игрушек… (Вообще-то практически не допускаем к компьютеру, но недавно, поскольку сын изъявил огромное желание «учиться на компьютере», открыла детскую программу и разрешила поиграть в развивающую игру.) Когда Алек успокоился, отстранил впечатление, утверждал, что не испугался, а геройствовал: подошёл якобы сзади к пауку, ударил палкой.

Как и раньше, закрывает уши от резких громких звуков, даже если и не в непосредственной близости.

«Мама, я нечаянно… как ты сказаешь schwitzen?.. Я нечаянно вспотел в штаниках». Чувство собственного достоинства + изобретательность = эвфемизм.

Рождественский стишок-пародия из детсада:

О Tannenbaum, O Tannenbaum,

Der Opa hängt am Gartenzaun,

Die Oma ruft die Polizei,

Die Polizei kommt Nackedei…

Оба повторяют, замучили; поняли, что мне надоело, – дразнят повторами.

Алеков рисунок. Карандашом – путаница линий, ручкой – овалы целые и «разбитые», между зубчиками видны птичьи головки. И ещё большая птица. Название Алек захотел дать по-немецки: «Nest, Eier» [ «Гнездо, яйца»].

Аня заговорила о Нине – переходит на немецкий.

Аня: «Когда Райнер придёт? Когда мы суп съели?» (съедим!) Райнер – как десерт: появится «на сладкое» после обеда.

Аня задавалась в детсаду: якобы может говорить на языке «paris».

Алек: «Я полицейский на лужах» (лыжах).

Оба читают из азбуки Н. С. Жуковой короткие предложения (Алек иногда забывает слова). Аня выдерживает дольше, Алек быстрее начинает скучать…

5 + 3

Звонок Ф., она в Германии. Интересные для меня новости: А. пошла в школу – и пытается, «хитрая», переходить с мамой на английский (с няней, которая по-английски не говорит, не пытается!). Старшая сестра давно говорит по-английски: ведь в городе все так говорят, ровесники в саду и родители явно понимают английский… Вместе с тем она, в свои 10 лет, проявила интерес к русскому: пытается на улице отпускать комментарии на «тайном языке» (с английским акцентом, недостаточным запасом слов…). Обнадёживающее для нас! Ещё Ф. рассказывала о соседе, друге мужа, американце и внуке русского эмигранта-кадета. Родился в Америке – говорит на чистейшем русском, без акцента! Если и есть какие-то особенности, то не больше, чем в самой России, где ведь тоже множество диалектов и социолектов. Семья жила в Аргентине, потом перебралась в Америку, некоторое время в Нью-Йорке он ходил в русскую школу – пока не уехали. Как семье удалось сохранить и передать язык? Дело не в том, что семья русская: она и у Ф. русская. Разница разве что в факте посещения русской школы.

Были по приглашению в гостях в хабад-центре. Алек кокетничал с красивой девушкой (позднее оказалось – заведующей детсада), но не решался с ней заговорить: заметил, что здесь говорят не (всегда) так, как немцы. Пришёл к нам, спросил, как она сказала бы «хелло», – побежал говорить «шалом». На следующий день учил говорить «шалом» всех в детсадике: детей, воспитательниц. Потом и родителям начал рассказывать, что «шалом» – это «хелло».

М.-вы записи. Алек, кажется, «застывает» в своих языковых привычках. Например, использует «они» вместо всех английских местоимений; или говорит «too» там, где в немецком стояло бы «auch» и т. д. В целом, кажется, говоря по-английски, думает по-немецки, то есть просто ставит английские слова на место немецких. Правда, довольно хорошо выговаривает английские звуки (r). Ещё не выучил английские нерегулярные формы глаголов, даже те, что очень часто слышит и должен был бы применять (например, ate). Большой пассивный словарный запас редко использует активно, может быть, из-за недостатка в практике.

М.-вы наблюдения.

Аня обычно говорит: «That are» (немецкое «Das sind…»).

Алек часто путает «do» и «make», второе использует со значением первого, а не в смысле «создавать» (поскольку «tun» и «machen» в немецком синонимичны). (А в русском, между прочим, и вовсе двух слов для одного и того же нет…)

В немецком Алек пытается образовывать причастия, добавляя «ge-» и «-en» / «-t» к неизменяемому инфинитиву («gegehen» вместо gegangen).

Когда дети проводят с М. некоторое время, их английский заметно улучшается уже через несколько часов, но такие случаи редки, вечера обычно заняты – жалуется М. – визитами друзей или к друзьям и играми или чтением на русском.

Аня «торгуется». Если, к примеру, прошу её съесть ещё 5 ложек, обязательно заспорит: «4!» Разрешили купить что-то маленькое в магазине. Получила сдачу 51 цент; попросила 1 цент себе (за услуги?)…

Характер Алека: если что-то его не интересует, говорит своё «не хочу» – и точка! А сегодня в первый раз объяснился. Пришла (однодневная) зима, ходили кататься на санках, после обеда я снова хотела повести на горку – «не хочу»… Гулять не хочет?! Очень меня это удивило, пристала с просьбой объяснить, почему. «Ну-у… выходить-входить, потом снова выходить и снова входить… Не хочу!»

Обнаружила стул рядом с полкой, где лежат «резиновые» медвежата (Gummibärchen). Дети достаточно изобретательны, чтоб стащить сладкое, но недостаточно хитры, чтоб замести следы…

Прочитали, потом посмотрели «Волшебную лампу Алладина». Стали играть: Аня, понятно, принцесса, Алек – джинн, папа – Алладин («мальчик»), мне досталась роль мамы Алладина (по роли должна пугаться джинна). Мы, родители, попробовали потихоньку «заказывать» нужное – вроде пошло…

Аня каждый раз, видя на картинке принцессу, говорит: «Я – она!»

Пару раз в начале игры назвали джинна «джинс» (даже Аня так выговаривает), обозначили его «она».

Алеково «перевенули» (перевернули): трудно даются длинные труднопроизносимые слова. Но и у 6-летних детей в «русской группе» так. Наши в свои 5 лет говорят совсем чисто. А мальчики в 6 – с акцентом: не получается «русское» (твёрдое) «л»; у одного не получается ещё «ы».

Ну вот, джинн уже отвечает «щас»… А чуть зашла речь о буковках – «Не хочу!»

Алек ещё не забыл «шалом» и расширяет круг охваченных «просвещением».

Посмотрели «Болека и Лёлека». Я сказала, что мама Марии – из Польши. Алек поинтересовался, как она говорит «шалом».

Рассказ М.: Алек «кормил» его пластмассовыми палочками из игры, а потом вдруг потребовал crap it out. М. поддержал неаппетитную игру, пообещав, что вытошнит палочки, изобразил событие. Алек сходил на кухню, вернулся с совком и щёткой, «подмёл», потом объявил, что магазин закрывается, потому что около кассы грязно.

Вот теперь начинается фильтрация друзей по национальному признаку? После дня рождения с большим количеством гостей Н. общается больше с детьми-немцами. Л. тоже. И все прочие. Наши в основном играют друг с другом и с турецкой девочкой Рукен.

В последнее время заметила: Аня, как только заходит речь о детсаде, начинает изъясняться по-немецки. Спросила её, как играют её друзья, – она отвечает на немецком. «Am liebsten spielt Nina und die anderen Gogo schnipsen» – «?» – «Weiß ich nicht. Man muß kucken. Wenn Spielzeugtag wieder da ist. Nina bringt vielleicht Gogos». [Смысл рассказа: Нина и другие чаще всего «сбивают гого»… Что это, Аня объяснить не смогла, предложила посмотреть, когда Нина принесёт гого в группу.]

В изостудии сегодня рисовали кошку. Алеков рисунок – потрясающей красоты. Жёлто-рыжая киса с белой грудкой, рядом зелёный мячик, фон сине-коричневый, несколько фиолетовых мазков. Хотя дети на занятии рисуют один и тот же мотив, рисунки сильно отличаются друг от друга. У Алека центральная фигура всегда крупнее, сочетание цветов выглядит более смелым. Анин рисунок «сентиментальнее»: фон в основном розовый, обои в цветочек.

Аня играет с Алеком: «Die (?) people stehen hier…»

Аня: «Все люди так едят» («так» – с открытым ртом); на мой вопрос, что за люди, ответила: «Все люди из садика».

Аня переключается – в связи с темой. Заговорила о садике (в какую игру играли) – перешла на немецкий.

Алек в первый раз почти весь день без ошибки говорил о себе правильно в прошедшем времени (т. е. без окончания – а).

Меня интересуют культурно обусловленные различия восприятия и речи, идиомы из трёх языков. Когда я об этом заговорила, М. вспомнил случай Аниного восстания против одного английского идиоматического выражения (осенью). М. забрал детей из детского садика, решил по пути домой купить пару мелочей: батарейки и молоко или хлеб. Когда увидели магазин, М. сказал: «Ага, я могу убить двух зайцев одним выстрелом (kill two birds with one stone, ср. немецкое zwei Fliegen mit einer Klappe schlagen): купить здесь и батарейки, и молоко». Аня, шокированная, выкрикнула: «Что?!» М. повторил сказанное в другом порядке (сначала выразил намерение конкретно, потом идиоматически). Аня горячо возразила: «Нет, ты не сможешь, я их спугну!» М. попытался объяснить, что это только выражение такое, но Аня, кажется, не поняла.

Идём с Аней вечером, навстречу группа подростков. Прошли; Аня с довольно-смущённой улыбкой говорит: «Мама, кто-то сказал: “Diese ist süß” [Эта миленькая.]». Я засмеялась, сказала: «Ну, это, конечно, про меня», – Аня обиженно оспорила.

Социально-педиатрический центр. У доктора Д. Алек рисует солнце, говорит, что оно «как киска». Доктор не понимает – приходится М. разъяснять: усики, как у кошки. (А если б не разъяснил? Доктор без фантазии поставила бы диагноз…)

Водила Алека в туалет, вернулась – М. сидит удручённый, кивает, доктор со снисходительной улыбкой объясняет что-то. Когда прислушалась и поняла (речь шла о том, что Алек не может рисовать в разных направлениях, переворачивает лист), пришлось вмешаться: это ведь я ему несколько раз предлагала так поступать! И потому, что тень от руки загораживает рисунок (Алек левша, а лампа слева: одна для обоих детей), и потому, что если ребёнок рисует мелками или жирным карандашом, то рисунок размазывается, если сменить направление и двинуться к другому краю листа. Да и рука пачкается, когда Алек кладёт её на рисунок. (А что левше лучше рисовать всегда справа налево, говорила ему только пару раз: я ведь правша, не уверена, что знаю, как он должен действовать; к тому же он, может быть, «смешанный тип»!) Так иногда врачебные выводы строятся на недоразумениях…

Водили сына на ЭЭГ (электроэнцефалограмму. – Прим. ред.). Итог: никакой патологии… Ещё доктор предложил пару заданий. И, как и у доктора Д., Алек справляется, хоть и медленно (например, с успехом бьёт кулаками в ладонь, попеременно). А вот Аня – нет! А ведь в том, что с её языком (и вообще развитием) всё в порядке, никто никогда не сомневался; даже и тени такого подозрения не возникало! Как всё это понимать?.. У врачей «нормы» завышенные?

Алек в «русской группе», со мной в качестве педагога. Опять невыносим: не играет, сидит наособицу, мешает: болтает постороннее, забирает игрушки, засовывает мне в карманы, требует награды, как и все, хоть и не работал; если не дать, ревёт. Всё-таки ребёнок в группе у мамы – очень большое неудобство. Но возникают и страхи: а что если он и в школе вздумает своевольничать? вдруг в школе для него отношения с ровесниками окажутся важнее учёбы?

Справедливости ради надо заметить, что те же задания я с ним и с Аней уже выполняла дома, – ему было скучновато…

Алек забыл, как называется соломинка, изобрёл для неё новое слово «сосалка».

5 + 4

Удалось найти (вспомнить) канал дурной энергии: сердишься – не кричи, превратись в «тигра».

Первая сознательная Анина иллюстрация – к сказке о Белоснежке и 7 гномах. Освоенная деталь: в глазах зрачки.

М. похвалил англо-немецкую рифму Алека Venus – Minus: значит, правильно анализирует звуковой состав. По мнению М., Алек догадывается, что первое слово заканчивается на – us (хотя только слышит слово, не зная написания).

Качество рифм М. вообще-то оценивает строже меня: требует точности. Я объясняю, что в России давно утвердился акцентный стих; часто рифмуются лишь ударные гласные. М.: в английской традиции это не рифмы…

Из разговора с Р.: старшему – 9, младшему – 3. Домашний язык – русский (ещё и папа мало говорит). Старший попал в Америку в 3,5, был шокирован: говорят не на немецком! слушал пластинки – одну, другую сторону, снова… Теперь ходит в вальдорфскую школу и по субботам в русскую; английского ему не хватает.

Sprachheilpädagogin позвонила, спрашивает, к какому логопеду ходит Алек. Удивилась, что д-р Д. отрицает необходимость в логопеде. Спросила: знает ли д-р Д., что у нашего сына есть ещё сестра (мне не очень понятна логика вопроса). Наконец, опять заговорила о нарушении концентрации… Назначили встречу после очередного визита в СПЦ (идём туда для разговора с физиотерапевтом и эрготерапевтом).

СПЦ. Мужество физиотерапевта: не стала наговаривать ради заполучения ребёнка в сети. Особенности Алека в глаза не бросаются. Эмоционально уравновешен и открыт (хоть и несколько сдержан), очень подвижен (разве что мог бы лучше ловить-кидать мячик…), очень сконцентрирован на выполнении заданий… «Двоеручие» – из-за переученности, «латерализация» должна быть выраженной. «Можно» его водить в СПЦ – но «не нужно». Мы не захотели.

Рассказали Николь (которая к этому времени повторила оба теста) о визите – она улыбается с облегчением. Тесты дали примерно такой же результат, как в прошлом году.

Алек действительно поёт в хоре! Сегодня пел; выводит мелодию лучше Ани, более узнаваемо.

Аня не смогла нарисовать корзинку – Алек уверенно набросал контуры (только забыл, что ручка одна). Может, Ане нужна педагогическая поддержка?!

Снова играли со словарём в картинках. Какое-то время, после первых визитов к Sprachheilpädagogin, Алек лучше Ани вспоминал немецкие слова. Зато теперь Аня вспоминает русские слова быстрее. В «русской группе» она – одна из лучших! достойный уровень – даже на фоне 6-летних мальчиков.

Новые рифмы (придуманы обоими): Nutella, Teller, Propeller.

Аня, отвечая на мой вопрос о детсаде, переходит на немецкий: «…потому что там nach dem Schlaf muß man auch so ’was machen» [то есть там после сна тоже нужно расчёсываться]. После моей просьбы говорить со мной по-русски переспросила: «Wie sagst du: nach dem… [Как ты говоришь: после…] – после заминки продолжила грамматически неуклюже, – после спать?» Что тут – наиболее важная причина: что говорение на моём языке затруднено, если тема связана с немецким бытом? что некоторые слова лежат в памяти без параллелей, некоторые выражения пока не усвоены?.. То есть: власть контекста продиктовала «переключение» или пропуски в системе соответствий обусловили «интерференцию»?

Sprachheilpädagogin. Встреча с участием Николь. Я ещё раз – теперь уже не по телефону – рассказала о результатах обследования в СПЦ (выводы специалистов: обычный ребёнок, очень подвижен, очень концентрирован на заданиях, открыт, эмоционально стабилен, особых занятий не нужно). И что дополнительные услуги логопеда не нужны.

Теперь оценка Алековых проблем и нужд выглядит так: наедине концентрация высокая – в группе падает (это она успела поговорить с Николь: та уже сидела с тестами, когда я вошла). Я позволила себе не согласиться: указала, что занимаюсь с обоими детьми (чем не маленькая группа), и успешно: они умеют читать-писать. А потом привела заготовленный заранее более сильный аргумент: Алек ходит в изостудию, работает в группе (6–10 человек) самостоятельно час, не отвлекаясь. Сначала отказывался рисовать, был настолько не уверен в себе, что я сидела рядом и почти водила его рукой, – теперь, напротив, отказывается принимать помощь даже от художницы, рисует всё сам. В изостудии он концентрированнее, чем иные девочки. Показала рисунки Алека.

Спросила о разнице между «педагогом для излечения речи» и логопедом в Германии, правильно ли понимаю, что у логопеда медицинское образование, он имеет дело с физическими дефектами. Ответ: логопед действительно имеет медицинский уклон в образовании (и потому его услуги оплачивает больничная касса), логопед может ставить голос, например. Языковой же педагог работает при школе и для неё (правда, и логопед МОЖЕТ приходить в школу), может заниматься тем, что логопеда не интересует: например, учит разделять слова на слоги.

Мы рассказали, что поставили вопрос о специалисте такого профиля в нашей школе. Спросили, кто, собственно, Алеку (и ему подобным) нужен: логопед или «языковой педагог»? (Ответа, на мой взгляд, мы не получили.) Оставалось правильно, нацеленно ставить вопросы. Каков процент детей, которые нуждаются в особой языковой поддержке? Ответ: в Пренцлауэр Берге около 5 %, вообще-то много, но в других районах ещё больше (речь о втором языке). Верно ли, что мальчики нуждаются в особом подходе (тут я вспомнила Стива Биддалфа)? Да (ответ был со ссылкой на опыт воспитателей детского сада).

Я вела к тому, что случай Алека на фоне двуязычных мальчиков выглядит не настолько уж критическим и не требует особого внимания.

Оформили протокол разговора: нужно продолжение языковой опеки. Педагог сказала, что не видит смысла водить Алека, как до сих пор, в начальную школу у нас под боком, если в «нашей» школе будут организованы занятия, изъявила желание переговорить с руководством школы, готовность прийти для тестирования.

Я продолжила вопросы: о каком тесте идёт речь, он единичный или повторяется? кто автор? (Автор оказался неизвестен.) Есть ли единые критерии и нормы? Или комплект тестов в разных школах разный? (Так оно и есть… – так где ж гарантия, что «особая педагогическая потребность» определяется объективно?!) Об источнике тестов я спросила не случайно: читала книжку с докладами о тестах (публикация материалов одной конференции), весьма критическую даже по отношению к известным авторским тестам.

И ещё очень конкретные вопросы: кто и как будет контролировать ход занятий? Руководство школы. И как долго планируется их проводить? Ответ: до конца основной школы. Но может, закончатся и раньше. О негосударственных же школах Sprachheilpädagogin ничего не может сказать.

Поговорили о конкретных проблемах. Алек неверно использует дательный (но и многие дошкольники этого не могут). Неверно слышит многие слова (а может, запас слов ещё маловат?). О разнице между языками. О том, что в школе нужно будет быстро понимать (это так), уметь переключаться с языка на язык… С последним суждением я не согласилась: в школе, в едином языковом потоке, переключения не нужно совсем. Я говорила и о том, что особой разницы между нашими детьми (что касается умения «переключаться») не вижу. У Ани, после того как столько времени прошло после поездки в Россию, тоже трудности: рассказывает о детсаде – по-немецки!

М. задал давно интересующий его вопрос об артиклях: есть ли у немцев какое-то подсознательное представление о «мужественности» и «женственности» некоторых предметов? Я поддержала: вспомнила замечание учителя немецкого на курсах (знакомая пересказала): артикли нужно не заучивать, а понимать. А как понимать, если род у одного предмета в разных языках разный? Наша собеседница говорила об интуитивном усвоении, но отмела наши предположения о подсознании, знающем «пол вещей». (Т. е. решающим оказывается звучание слов?)

Я спросила о книжках, помогающих с грамматикой, и упражнениях (знаю только о двух книжках). Ответа не получили. Кажется, педагоги в школах ориентируются на анонимные методические пособия, а не на авторские книги…

Услышали давно известное: что занятия языком должны приносить удовольствие, должны быть естественны (хочется почитать по-русски – читаем). И что мы не должны особенно переживать из-за языка детей… (Зачем же педагог пригласила нас и драматизирует нашу ситуацию?!)

Мы уже одеваемся – вопрос, не надо ли нам направление к врачу, чтоб логопед занимался во время каникул (?!). Тут я слегка потеряла терпение: ребёнок уже и так чувствует себя особенным, требующим особого внимания. Если ещё и каникулы занять упражнениями с незнакомым дядей или незнакомой тётей…

Попыталась поделиться сомнениями с Николь. Мне не очень нравится, что письменно зафиксировали обязательство отдавать Алека для особых занятий, и ведь неизвестно, на какой срок. Разве не правильнее была бы система: пара месяцев занятий – проверка, и т. д… Николь не поняла: Алек ведь «наслаждается» занятиями! (Может быть, но почему-то больше не рассказывает нам о том, что в кабинете у педагога происходит…).

Суть вот в чём: я – не противник занятий. Немецкий Алека из всех его языков сейчас – на последнем месте, специально заниматься необходимо. И мне ведь удобнее, если за немецкий язык отвечаю не я, а носитель языка. Ещё лучше, если это будет специалист по развитию детской речи. Я, скорее всего, отведу Алека к логопеду (хоть и не во время каникул)… Я также не против того, чтобы ребёнок регулярно ходил к специалисту при школе. Меня не устраивает… трудно сказать… формальность решения, что ли. Некая безликость. Какая-то неосновательность, поверхностность решений. Хочется, чтобы «диагноз» был более продуманным и убедительным, более соответствующим конкретной ситуации. Ещё хотелось бы, чтобы тесты и методики были не анонимными, а авторскими.

Аня нарисовала пасхального зайца, подписала по-немецки: Anja für Ole (сначала было an Ole). Аня от недостатка внимания написала ещё Man – я «вычитала» детское ругательство, смеялась. Аня пришла в ярость (теперь это с ней всё чаще случается – воет и даже дерётся в таком состоянии), но потом успокоилась и исправила надпись на картинке. Потом решила ещё раз переписать то же «начисто» – и… написала зеркально! то есть каждая буква как в зеркале, и строку надо читать справа налево. Я не сразу заметила – поняла, только когда М. поднес к её листу зеркало. Когда вечером читали по-русски, одно слово Аня начала читать справа налево, но сразу спохватилась. М. сказал, он ребёнком не различал направления и записывал целые предложения зеркально. Только на доске писать так было неудобно, в тетради же никаких проблем не возникало. Лишь когда класс ахал от изумления, М. замечал, что написал не так, как надо. Постепенно отучился.

5 + 5

М. потребовал: «Don’t break that bottle!» Алек ошибся: «I’m not break!» (breaking?) Я попробовала исправить, так как М. молчал: «I didn’t break!» Аня поправила меня: «I haven’t broke!» Тут, наконец, в разговор включился М., откорректировал грамматику окончательно: «I haven’t broken it!» – и пояснил: Алек ведь всё ещё держит в руках эту пластиковую бутылочку. М. утверждает, что англоязычные дети «интуитивно» выбирают форму в этом случае, никто их не учит грамматическому правилу.

Алек начал по-немецки, сразу же понял, что со мной надо иначе, и поправился: «Wo… Где…»

Впервые поправляется, используя формы глагола в прошедшем времени (исправляя, женский род поменял на мужской).

На остановке играли: на слова с «и» хлопали, с «у» топали; потом Аня хлопала, Алек топал. «Обменялись»: я поправляла русские звуки, Алек – немецкие. Почему-то называл не только сложные для русских слова (с умляутами, с h или с более твёрдыми, чем в русском, согласными перед гласным переднего образования – wirklich, sitzt), но и простые (Haus). Алек был снисходителен, иногда удовлетворялся несовершенным результатом: «Похоже». Похвалил: «Молодец», – и подытожил: «Заслужила Gummibärchen».

Анина рифма: «Kikeriki – mein Magen ist hier». Алекова: «Kikeriki – mein Magen ist free». Более свободная. Может быть, звуковой слух его не на высоте (хотя поёт лучше Ани), а может, рифму понимает иначе…

Разыгрывали (не читая заранее, импровизировали) сказку о лисе, волке и примёрзшем хвосте. В конце началось их собственное творчество. Аня-лиса решила отдать волку его хвост. Отдала, захотела волка полечить. Волк-Алек пожелал отблагодарить: угостить обедом. Лиса быстренько сбегала за друзьями, привела. Им понравилось жилище волка, попросились переночевать. Волк пообещал «сделать» кроватки. Незваных гостей прибывало всё больше; я предложила уложить их на половичках. Волк хлопотал, пёк колобок. Я побежала за камерой. Пока бегала, они успели поссориться и убежали на кухню к папе…

Аня поёт на мотив любимой «Жёлтой подлодки»: «Kuck mal, WIE schön / die Ostereier sind…»

Lights – яйца (Анина рифма).

Теперь и меня (русский язык) затронуло немецкое влияние, замена значимых слов калькой с немецкой конструкции machen +… Аня, когда я вытерла руки, спросила: «Мама, почему ты сделала ЭТО?» На мой вопрос, что это – «это», пояснила: «СДЕЛАЛА руки», вызвав мои комментарии: «Из чего ж я сделала руки? из дерева? как Буратино? Или из пластилина?» Тут только выяснилось, что я ВЫТЕРЛА руки не тем полотенцем.

После посещения Музея вранья (Lügenmuseum) на мой вопрос, что было интереснее всего, Аня отвечает: «Кошка» (перед музеем). А ведь они были в восторге; вот и вози их после этого далеко, только чтоб потрясти невиданным и вызвать сильные впечатления… Алек, правда, вспомнил комнату с огнями и зеркалами («психоделическую машину»).

Аня на остановке играет в цирк. «Hier ist ein Pferd. Es heißt Conny». М. удивлён: откуда она знает это имя? Я предполагаю: образовала от русского «конь». Аня утверждает, что так зовут девочку в песенке на одном из наших дисков, но не может вспомнить слова песенки или рассказать, что делает девочка в песенке…

Слушали с удовольствием (хотели, чтоб читала дальше) набоковский перевод-переложение Кэрролла («Аня в стране чудес»), хотя книга почти без картинок.

Поставила Аню под душ. Аня захотела помыть лицо, хотя только что умывалась. Говорит по-немецки, что Николь в сауне всегда моет детям лица («Nicole macht das immer in der Sauna»). Теперь всё чаще переходит на немецкий, вспоминая, что происходит в детсаду.

«Стопает» у Алека (останавливается).

Л. (русско-английский ребёнок) у нас. Дети говорят тихо, тоненькими голосами, играют в тихие игры (с куклами). Говорят по-русски. Вечером, когда провожали О. с Л., спели английскую песенку (и на какое-то время перешли на английский). Л. говорит с небольшими запинками и редкими грамматическими ошибками, правда, серьёзными («русский школа» —!). Ходит в русскую школу при Русском доме раз в неделю. Занимается флейтой и скрипкой. В ответ на мою похвалу (все говорят по-русски) Л. сказала, что по-немецки говорить и не хочет. Возможно, Л. не очень уверенно чувствует себя в немецком (не родной и даже не один из первых; до Берлина семья жила в Голландии).

Алек не приглашён к Ш. на день рождения. На мои вопросы, не поссорились ли (не подрались ли) они, печально заявил: «Он меня не любит». Я принялась расспрашивать, почему «не любит», не обиделся ли. Алек почти вышел из себя: «просто не любит»!

Аня: «мамано» (по образцу немецкого mamas?).

Поинтересовалась, кем хотят быть, когда вырастут: немцами, русскими, американцами или всеми. Аня: немцем. Алек сначала: всеми. Когда я пояснила, что нужно будет выбирать, что в лучшем случае можно быть американцем и русским, выбрал последнее (немцем быть не хочет). А ещё сказал, что хочет остаться в Леголанде…

В «книгах» Ани появляются рисунки с колясками.

5 + 6

Память Алека. Во вторник рисовал в изостудии Буратино. В четверг новой «героиней» занятия оказалась Мальвина. Чтобы помочь ему вспомнить её имя, решила спросить, кого рисовал в прошлый раз. Забыл, пришлось подсказывать: «Бу…» – «Бурашка!» Правда, Мальвину по первым звукам всё же вспомнил…

Аня время от времени всё ещё изготавливает «книги» (склеивает отдельные изрисованные и исписанные листы скотчем). Оформление «книг» Аню не слишком заботит: иногда просто рисует ручкой, не раскрашивая. Удивительное: хотя уже может писать, «текст» в «книгах» чаще всего представлен закорючками-иероглифами. Чтобы быстрее шло производство?

Звонок: Sprachheilpädagogin. Спрашивает, обсуждался ли вопрос о занятиях с Алеком в «нашей» школе. (Ещё нет.) Сообщает, что позиция её и школьного руководства в отношении языковой поддержки изменилась: в «свободной» школе, куда идут дети, специальный педагог государством не предусмотрен, и ведь всё равно с двуязычными детьми немецким будут заниматься по особым методикам… Потому – прежняя формулировка nicht sinnvoll смысла не имеет, протокол будет переписан – в нём теперь будет стоять, что Алеку никаких спецзанятий не нужно…

Не значит ли это в действительности: школьное руководство решило не тратить время педагога на мальчика, который идёт в другую школу (тогда и отвечать за этого мальчика не придётся…).

И вот ещё что: государство не может создать рабочее место в негосударственной школе – потому Алек как объект обучения, оправдывающий занятость дополнительной рабочей силы, школьной системе неинтересен?

Получается, оценка языкового уровня может быть изменена за один день, вовсе без проверки! вопрос о языковом уровне чисто прагматический, к истине отношения не имеет…

Ну вот, ничем мне не угодишь: не понравилось назойливое внимание системы к нашему сыну, теперь он перестал для неё существовать – опять не нравится…

Теперь снова никто (кроме меня) не отвечает за его немецкий. Снова взваливать на плечи двойную нагрузку; а хотелось ведь наконец расслабиться, просто играть, просто быть рядом…

Алек требует уважения, как взрослый (нельзя накричать, шлёпнуть, заставить), а поведение – несознательного малыша (всё равно не одевается утром).

Легче ли с ними. Они – команда: играют, дерутся – полностью заняты друг другом, самодостаточная единица. Заниматься можно, разве только разделив. Оставить одного в покое – и в это время обучать другого? Невозможно.

Алек и Аня наблюдали, как М. готовит спагетти и соус. Аня делала пометки в своей белой записной книжке (имитировала М.-ву стенографию). М. спросил, что «записала». Аня «прочитала»: «How to make Salzwasser» – «Как делать солёную воду».

Sprachheilpädagogin. Теперь снова началась реклама для логопеда… Аргументы: не очень красиво выговаривает sch (?! немецкое ш от русского не отличается, в русском Алеково «ш» чище Аниного!). Я спросила, есть ли у немецких логопедов понятие «блуждающих звуков», как у русских специалистов. Кажется, есть; в чём же проблема? (Наверное, следовало сказать, что русские звуки мы тренируем чистоговорками.) Я опять спрашивала об упражнениях для детей, чтобы мы дома отрабатывали правильность артиклей и синтаксиса. Практически выпросила обещание давать мне листочки с заданиями.

(Позже) последила за немецкой речью Алека. Он нечётко произносит sch и s, когда встречаются в одном слове. Решила работать со звуком по-русски: «Шла Саша по шоссе…»

Тренируемся с Алеком в произнесении сложных слов – удаются быстрее. Всё ещё переставляет и уподобляет звуки.

С русской мамой 6-летняя Ю. говорит по-немецки, а со мной переходит на русский!

И снова об идентичности. Аня на вопрос, на кого хочет быть похожей, отвечает: хочет быть как Нина. Алек: как папа. Когда сказала Ане, что огорчена тем, что совсем не хочет быть такой, как я и папа, Алек уточнил: он будет как папа и как я. Он чуткий, не хочет расстраивать.

Алек снова забыл фамилию, адрес. На вопрос, есть ли дедушка, как его зовут, ответил: папа. Кто живёт в России? «Grandma Gayle». Имена кузенов-кузин не назвал. Не могу понять, что это за периоды у него; длятся пару дней?

Анин рисунок: принц и принцесса, а название – «Часы». (На руке у принцессы нечто вроде браслета.)

Аня во множестве рисует единорогов со звёздами на рогах.

«Шагаловский» мотив у Ани: «картина» «Летающая кошка». Летающих кошек на рисунке вообще-то 5 (на одной, с короной, сидит принцесса), еще одна кошка, без крыльев, идёт по земле. Нарисованы также самолёт (тема для Ани редкая), дом (многоэтажный), 3 девушки (две из них принцессы).

Аня в рисунках пробует новые техники. Делает коллажи с наклейками-sticker’ами, наклеивает высушенные цветы, замазывает части картинки клеем, примешивая к нему краски. И, как и раньше, включает в рисунки «текст» – иероглифы и буквы.

5 + 7

Аня вот уже месяц особенно много рисует. Новый сюжет: поцелуй (кажется, иллюстрация к сказке о мёртвой царевне).

Аня дурит: нарисовала писающую девочку.

Анин рисунок: на большом зайце – маленькие, один на другом. Воспоминание о «д-ре Сусе» («Кот в колпаке»: маленькие коты, обозначенные буквами).

М. рассказывал детям о своей модели броненосца и об истории «Потёмкина», показывал фрагменты фильма Эйзенштейна. Потом спросил Алека, что запомнилось. Алек ответил: всего лучше была сцена, где машина падает в воду – и вдруг у неё появляются крылья! Воспоминание о «Chitty Chitty Bang Bang» «затесалось» в восприятие другого фильма и вытеснило свежие впечатления… Ещё Алеку понравилось, как матросы бросали офицеров в воду. Забавное превращение – в детском восприятии – политической драмы в «Праздник Нептуна»… Аня сделала «политическое» замечание: «Maybe it was good that the Czar went away». Алек оказался менее серьёзным товарищем.

Дети в Америке с М.

Рассказ М. Вечная Алекова проблема с именами; Линна называет «Ленин», несмотря на все поправки. Едет в роскошном кадиллаке Линна – и называет того «Ленин»! В конце концов Линн первый от поправок устал – и сказал, что ему так нравится… Только ближе к концу встречи Алек наконец исправлениям внял и начал называть Линна правильно.

Алековы рифмы: mind is behind.

С Оливией и Айзеей увидеться не удаётся. М. записал близнецов на гимнастику («Superhero camp») и в «летний лагерь» (Summer camp), для общения, на пару часов до обеда. Лагерь на границе местности, где живут «чиканос», одна из воспитательниц принадлежит к этой группе. У второй превосходный английский, сама динамичная, умеет занять детей. У наших улучшился английский. Друг с другом говорят на английском. (Правда, странным образом сразу после «курса», как только залезают в машину, переходят на немецкий…)

5 + 8

Все прибыли.

Алек говорит по-русски на удивление много. И правильно! Длинными предложениями с придаточными и даже с деепричастием (чего раньше никогда от него не слышала!): «Я не потерялся, потому что держал папу крепко, не отпуская». Правда, забыл… любимое слово «самолёт»: «Мама, как ты сказаешь airplane?» (Старые ошибки никуда не делись: «сказаешь», «можу»; о себе – опять! – говорит в женском роде: «я сама», «пришла»…). Ещё забыл слово «санки» (купленная копилка, похожая, по первому впечатлению, на туфельку, изображает санки) – назвал их «снег». Когда поправила, стал называть «санка», объяснил: «Она же одна!» Раньше такого не было – это он только теперь обратил внимание на «нелогичность» этой формы?

Аня говорит тоненьким голосом, тихо, с чудовищными запинками, такое впечатление, что многие слова забыла. Зато, говорит М., теперь изъясняется по-английски бегло и правильно.

Друг с другом они, как М. и сообщал, так и говорят по-немецки…

Т. о своих детях. Приехал дедушка, и выяснилось, что П. (1 + 6) не понимает по-немецки! (Папа детей в Вильнюсе.) Теперь Я. вынужден говорить с братом по-русски. Правда, у Я. появилась и другая причина перейти на русский: после поездки в Литву открыл, что русский сильно помогает объясняться. Родители, когда нужно было спросить что-то на улице, предлагали на выбор 3 языка, английский, немецкий и русский, – чаще всего люди выбирали русский! Одна дама в аптеке решилась разговаривать по-немецки (изучала в школе), но, кажется, в уме проговаривала свои ответы сначала по-русски (так я поняла Т.).

С успехом играли в «метлу», угадывание действий, писали кубиками и читали. У Алека нет проблем с глаголами (если не принимать во внимание род). Склоняя, лучше всего справляется с винительным и творительным. Аня иногда делала ошибки (склоняя слово «зеркальце»).

Приехали из летнего лагеря (были там 5 дней). Аня молчит, опускает голову, смущённо улыбается, такое впечатление, будто ей действительно трудно перестроиться с немецкого на русский. Когда я ей сказала, что обижусь, если не будет со мной разговаривать, бросилась ко мне на шею, с умоляющими интонациями (как бы поднывала умоляя) – и не могла из себя выдавить ни слова! Потом успокоилась, перестроилась наконец, всё наладилось. Алек поначалу тоже ничего не рассказывал, но он просто отвлечён своими «размышлениями», когда захотел, разговорился. Говорит уверенно, правильно (М. сказал, и английский у Алека улучшился). (Может, его языки выигрывают оттого, что внимание уделяется исключительно одному?)

Предложила Алеку прочитать «письмо» (выложенную кубиками фразу). Рациональный Алек спросил (в пространство, как бы размышляя наедине с собой): «Что я, глух?» (именно так, с прилагательным в краткой форме).

Слышала пару раз, как говорят друг с другом… по-английски! Но в основном продолжают говорить по-немецки, с русскими вкраплениями изредка (слова из тех, что незадолго до того названы по-русски: «верёвочка»).

Вечером – «Город мастеров» Р. Бычкова. Алек сначала не хотел смотреть, Аня выбрала чтение с папой, потом прибежала. Постепенно так втянулись, что не хотели отправляться спать, отобрали у меня пульт дистанционного управления. Фильм закончился – так переполнились впечатлениями, что не могли молчать, должны были поделиться (хотя мы смотрели втроём). У Алека большей частью «мальчишеский» вариант, нечто вроде: «А он его… А этот… бах! Всех в корзинки засунули!» Теперь они задают вопросы о непонятом; Аню интересовало: как это, в «дядю с горбиком» (Метельщика) «стрелочка» попала, а он встал – почему?

Алек играет сам с собой – говорит исключительно по-английски!

Аня: «Папа – как девочка!» Сказала и смеётся. Я не сразу поняла, о чём она. Потом дошло: она заметила, что «папа» склоняется как слова женского рода.

У Ани вовсе не короткая память. Обещанное ей – помнит. (Если бы ещё и в обратном направлении не забывала…) Ещё: проходили мимо Schaubude – тотчас сама вспомнила, что смотрели здесь спектакль «Ich-bin-Ich» (несколько месяцев назад!).

М.: у них немецкий акцент в английском – Kehlkopfverschluß («гортанный приступ») в начале слов, которые начинаются с гласных, например: «What ’is ’it?» вместо «What is it?» (ср. немецкое «’Ein ’Ei ’in ’einem ’Eimer»).

М.: Алек правильно использует простое прошедшее время нерегулярного глагола (drank).

Более-менее спокойный день. Плескались в лягушатнике (Planschbecken), собрали (по инициативе Алека) для меня букет полевых цветов (Алек назвал пару раз «пакет»). Цветы Алек захотел поставить в вазе на письменный стол. Быстрее читают (после того, как закончились занятия в «русской группе», я решила каждый день писать им кубиками хотя бы по строчке). Играли втроём в «телефон» (сначала «разговаривали» со мной, потом друг с другом, я подсказывала, если было трудно формулировать) – с большой фантазией, говорили много, связно и большей частью правильно. Разве что (у Алека) всё те же ошибки держатся: «можу», «сказаешь» (Аня говорит правильно: «Как ты скажешь…»), путаница в роде у глаголов прошедшего времени… Только после тренировки выговаривается «полицейский», не получается «металлический»… И опять: Алек не выносит требований, возмущается. Сдерживая слёзы, пытался описать свои переживания, когда Николь (воспитательница его группы) тоже пытается что-то требовать.

Приходил Райнер, заявил в шутку, что им должно быть стыдно: знают всего 3 языка. Я, подначивая-подбодряя, сказала, что они знают ещё французский. Алек согласился и в доказательство вспомнил «мерси». А вот с другими языками не прошло: «шалом» Алек забыл.

Анина внезапная стыдливость: переодеваясь в пижаму, прячется от Райнера (а в детском саду, по жаре, бегают голышом, не смущаясь присутствием воспитательниц и родителей: те «свои»?).

Я и Алек играли с мячиком, тренировали ловкость и (упрямая мама…) согласование притяжательных местоимений: «Зуб?» «Мой!» и т. д. (начала играть, потому что показалось: Алек не до конца освоил / забыл модель). Множественное число и средний род я, на всякий случай, продемонстрировала в начале. В целом, как обычно, в игре Алек называет формы правильно. Трудности с родом – когда я называю существительные 3-го склонения (без – а на конце: мышь) или существительные среднего рода. Успели поиграть и с предлогами, по-немецки (что где лежит, кто где сидит; я провоцировала поправки: «укладывала» сыр под диван, кошку на компьютер и т. д.). У Алека путаница в роде-артикле-склонении немецких слов. Но иногда лучше меня: «im Regal» (а не «auf dem Regal», как я говорю).

Почему всё-таки Алеков «лингвистический компьютер» плохо вырабатывает правила, а Анин – хорошо?.. Зато у Ани снова фаза: начала забывать русские слова, пытается использовать немецкие и английские.

Гуляли – Алек назвал берлинскую телебашню «Eifel Tower». Вот как долго помнится то, что нравится! Главное, вовремя назвать на нужном языке…

Сегодня особенно послушные. Рассказали мне каждый по 3 длинные истории на 3-х языках – одну просто так, одну «для дедушки» и одну «для бабушки Гейл». Аня рассказывала по «книжке», которую сама изготовила, Алек – по чужим книжкам (2 русские – «Середина сосиски» и «Золотой петушок» – мы прочитали уже давно, английскую – «М-р Нос» – недавно). Перед рассказом ему нужно было пару минут сосредоточиться (продумать историю?). О «золотом петушке» он сильно фантазировал. Хорошо поработал, под конец даже устал, закончив, вздохнул с облегчением: «Уфф…»

Устроили себе «поезд» из стульев в коридоре, не хотели идти обедать – пошли, только когда я пригласила в «вагон-ресторан» (а не просто на кухню). Аня поинтересовалась, что за ресторан (выговаривая слово по-французски), как называется. Я, на свою голову, объявила, что английский, – дальше мы играли в английских официанта и клиентов. Алек с Аней были явно возбуждены; говорили бегло. Все получили выраженно английские имена. А Алек назвал себя вымышленным именем «Зангзоуз» (почти Зангези – но от меня они этого точно не слышали!), объяснил, что имя это значит «вода-огонь». К имени прилагался рассказ: Алек описывал, как попеременно заливают воду в ракету и зажигают огонь, в результате этих манипуляций ракета летит; «Зангзоуз», обитающий в ракете, – некто вроде супергероя, намерен передвинуть или потушить солнце («Потомки солнца» / «Сатана мысли» как фантазия пятилетнего!) и зажечь звёзды; и его родственники – тоже не обычные люди: могут поднимать волны на море и т. п. (отголосок сказаний о Калевале и мельнице Сампо? недавно читали).

Потом решили поехать на «поезде» «в Россию». Под предлогом проверки на границе удалось потренировать их в согласовании прилагательных с существительными. (Нет, всё-таки не стыдно за одержимость «тренировками»: надо!)

Любопытное. Я изменила правила игры (бросала мячик, называла слово – отвечать нужно было не местоимением в правильном роде, но прилагательным «большая», «большой» и т. д.). Алек быстро перестроился – Аня нет! Иногда я думаю, что у него многое зависит от твёрдого представления о правилах (если сформировано – ему легче), т. е. он аналитичен. Аня же успехами обязана хорошей памяти, вообще же довольно инерционна…

Сейчас английский впереди. У Ани и оба других языка хороши, разве что русская речь с паузами (начала забывать слова) и как бы скандирующая. У Алека в русском совершенно правильное спряжение (кроме случаев с чередованием). Синтаксис сложный. А вот падежи иногда путает (сейчас непорядок с творительным и предложным). Категория рода плохо работает. В немецком – произвольны артикли, падежи, в сложноподчинённом (немецком) иногда порядок слов неверен.

Алеково точное мышление. Забыл, как называется метла, – пытается дать определение: «короткие прутики с ручкой» (и изображает, как подметают).

Новый мотив в рисунках Ани – кошки. Пристрастие к кошкам – от подруги Нины? К сожалению, Аня часто не слишком самостоятельна.

5 + 9

Ошибки, как будто уже изжитые (неправильные родовые формы глаголов прошедшего времени в русском), снова вернулись. Что это, следствие поездки в Америку? Неужели так будет после каждого визита в другую страну? Так хочется верить, что когда-нибудь речь их станет, наконец, правильной…

Алек: «вижу маленькая бабочка» (!).

Аня сказала «спют», выслушала мою поправку и начала повторять много раз, как бы пытаясь запомнить правильную форму: «Спят. Спят. Спят…»

У Ани после поездки снова всплыло «возьмила».

То, что (у Алека) некоторые неправильности держатся годами, о чём-то говорит; видимо, о том, что поправки малоэффективны. Значит, нужно опять вернуться к специальным играм, стишкам, хотя бы простейшим, импровизированным (как вчера:

В облаках летать хочу,

Захотел – и полечу!

Быстро бегать я могу,

От улитки убегу!).

Наверное, паниковать всё же не надо. Недавно вспомнила рассказ Л., как М. тестировали в билингвальной немецко-русской школе у Бранденбургских ворот. Учителя были в восторге от того, что М. склоняет существительные правильно! В отличие от других претендентов на место в школе. Например, она говорила «на кровати», «под кроватью». Л., делясь со мной впечатлениями, вспоминала о своём недоумении: а как можно иначе сказать?.. У Л. в это время семья существовала как, практически, русская: русский представляли мама и бабушка, папа появлялся нечасто и говорил дома по-русски. Неудивительно, что девочка говорит так же хорошо, как дети в России.

Алек получил в подарок свисток-леденец, играл им всю дорогу до детской площадки – на площадке вдруг обнаружилось, что потерял подарок. Говорит, махнул рукой – вещь исчезла в кустах. Показал кустик. И удалился играть; видимо, не придал пропаже большого значения. Потому я не стала долго искать. Минут через 10 пропавшее нашлось: в кармане курточки! Память…

Играли в «уборку»: я создавала хаос, раскладывая всё на неподходящие места (ботинок на письменном столе и т. п.), Алек наводил порядок, комментируя свои действия. Потом ему надоело; сам собой возник новый вариант игры. У каждого из нас было в руках по машинке, они постоянно перемещались (надо было говорить, где они и что делают), соревновались, боролись и т. д. Оказалось полезно: 1) потренировались в падежах, по-русски и по-немецки, 2) в формах прошедшего рода в русском. (Кстати, выяснили серьёзность запущенной проблемы: Алек и после 10 минут игры называл машину «он», «маленький» и говорил «поехал»; неверные формы позиций не сдают!)

Аня: «Я хочу, чтобы ты читаешь».

Аня рассказывает о фильме: подлодка, которая плавает в somebody’s body. Переключение, заданное темой (как обычно), – или заполнение опустевшего места, забытых русских слов оживлёнными в памяти английскими?

М.: Аня теперь говорит всегда tell you something (до поездки say you what, по немецкому образцу Ich möchte dir ’was sagen). Алеку объяснили, в чём ошибка, и он прислушался, теперь ошибается, только если недостаточно сосредоточен.

АЛЕК

в русском

Вернулись трудности с родом глаголов в прошедшем времени (и когда говорит о себе!).

Не всегда правильное согласование (прилагательных и местоимений) с существительными в роде.

Есть трудности с множественным числом («глазы»), с падежами – особенно с предложным (который не всегда использует) и творительным, закрепился и не уходит ужасный оборот «вместях с» (дальше может быть не только творительный, но и… родительный и винительный!).

Спряжение: трудности в глаголах с чередованием / с изменением ударения (сказаю, лю́блю, хо́чу, хо́чил —!), «буду съесть».

В синтаксисе – калька с немецкого «Что это для?», «Где мы идём?», высказывания с одним отрицанием.

Речь с запинками, иногда хуже артикулирована.

в немецком

Трудности с артиклями, окончаниями существительных.

Не всегда верно спрягает неправильные глаголы.

Иногда нарушает порядок слов в сложноподчинённых предложениях.

в английском

Нерегулярные глаголы плохо даются, использует инфинитив вместо причастных форм (случаи fall – fell – has fallen, think – thought, buy – bought, see – saw – has seen). У него go вместо went.

Род бывает не тот.

АНЯ

в русском

Иногда неверно образует предложный падеж; но она сразу же «схватывает» правильную форму.

«Возьмила», «возьмить».

«Я хочу, чтобы ты читаешь».

Русский у Ани тише двух других языков, несколько монотонен, чуть более отчётлив, чем нужно.

в немецком

в английском

Как и у Алека, проблемы с нерегулярными глаголами. У неё goed вместо went.

ОБА

заменяют look at… на look on (что меняет значение: посмотреть – наблюдать). (Мало используют предлог at, заменяют.)

Kehlkopfverschluß в начале английских слов.

«That are…» вместо «Those are…» (переводят немецкую конструкцию: Das sind…, но по русскому образцу: «Это…», со сказуемым-существительным во множественном числе).

«They want, THAT something happens» (вместо They want something to happen) (М.: ошибка теперь считается знаком «бруклинского диалекта»: конструкция из речи еврейских иммигрантов чрезвычайно распространилась).

М. сообщил ещё об одной старой ошибке: дети «всё ещё» используют в английском двойное отрицание («I don’t do nothing» вместо «anything»). По русскому образцу, думал М.; но как раз двойного отрицания мне в русском не хватает! Они используют нужную форму не в том языке…

Аня сказала пару слов по-немецки, я попросила перейти на мой язык. Аня возразила, волнуясь: «Тогда и ты не говори по-немецки с папой». (Мы, к сожалению, иногда переходим, когда тема сложная и времени нет ждать, пока останемся одни: М.-у легче понять письменный русский, чем устный.)

В России.

Смешные рассказы о К. Выпрашивала мелочи из киоска – родители устали бороться и решили обратить приятное (для неё) в полезное. Стали давать карманные деньги, с условием, что сама себе купит, что хочет. К. в итоге рано научилась счёту и операциям с цифрами. Но даже в школе сохранила забавную особенность: с вычитанием-сложением-делением легко справлялась, разве что добавляла после цифры: …рублей. Производить арифметические действия ей было проще, если объясняли, что речь идёт, скажем, о конфетах.

К. (ей теперь 7) говорит, что ей начали давать деньги лет в 5. Нашим почти 6, но они в арифметике далеко не так продвинуты, как К. в их возрасте…

М. говорит, дети используют (по немецкому образцу) форму bring with, а надо бы bring along. Впрочем, уже поколение нынешних 20-летних не опознаёт эту форму как неправильную, как немецкую кальку: она (из языка нью-йоркских евреев?) вошла в слэнг.

Мой брат услышал «акцент» в Аниной речи: ч звучит иначе («по-английски», его словами). Мы с М. этого не чувствовали. Я прислушалась – теперь и мне кажется, что ч не вполне правильное: жестковато, и как будто слышится призвук «ш». Работаем: предложила Ане повторять «чья чашка». Аня говорит, что тоже слышит разницу между её ч и нашим.

Рассказ М. Аня решила, что фигурка шотландца в национальном костюме – кукла-девочка. М. поправил – Аня оспорила и, в доказательство, задрала юбочку куклы, демонстрируя голый животик без пениса. Информация из детского садика… А я-то (из-за Алековых проблем с родовым самообозначением) начала было думать, что мы плохо объяснили им, что такое пол. (Причина – отвращение к «фрейдистской» тотальной сексуальности, не только интерпретирующей детскую психику, но и навязанной целым поколениям – и детям тоже.)

М. говорил с моим отцом – Алек подошёл, положил М. ладонь на рот и потребовал, чтобы тот перестал говорить по-русски. М. думает, потому, что его русский был ломаный.

Алек говорит правильное «люблю»!

Алек не хотел, чтобы М. сидел с ними, пока не заснут, сказал: «I don’t want that you sit here». М. пообещал, что уйдёт, если Алек скажет правильно. Тот не справился – пришлось демонстрировать: «I don’t want you to sit here».

Втроём (с Ксюшей) выстроили домик из стульев, одеял и подушек. Ксюша ушла – продолжили говорить по-русски… Но недолго.

Пытаемся заниматься по «Читарику-Смешарику». Есть хорошие идеи (например, провожать буквы в гости; угадать слова, которые только начаты, – это когда букв ещё маловато, чтобы читать целые слова; распутать удочку с буквами на конце удилища и крючка…). Даже «разминка» – чтение слогов – не раздражает. Но в целом слегка затянуто, многовато необязательного – и вот Алек после пары главок уже потерял интерес. Он как фермент-индикатор: можно проверять качество пособия… Девочки же старательно учатся; и даже Ксюша (уже читающая бегло) – с увлечением.

Ездили с дядей, тётей и Ксюшей в Плёс. Когда вернулись, попросила Алека рассказать, что видел, – отказался: «Не буду, потому что у меня нет слов». Попросила рассказать по-немецки – начал говорить только тогда, когда повторила просьбу по-немецки же. Вдруг связно и бойко рассказал: что поймали двух рыб (ещё нескольких поймали другие, понесли домой), что видели маленькое судно, на котором управляется только один человек (по дальнейшему описанию – вроде моторка; правда, человек на ней мог управлять ею с помощью шеста —?). После немецкого рассказа отвечал на вопросы по-русски, разговорился, но я всё равно расстроилась: по-немецки ему говорить было легче.

Ксюша в этом году очень много времени проводит с нашими. Правда, с Аней они сошлись теснее. Девицы то и дело отъединяются от Алека и чуть ли не объединяются против него. Построят домик из стульев и простынок, а Алека не пускают. Аня от имени «женской мафии» то и дело заявляет: «Мы тебя не любим». Что делать; все другие знакомые дети поблизости – девочки (Настя, Лиза), мальчиков близкого возраста просто нет.

Как всегда, многовато времени проводят у телевизора.

Странное после нашей трёхдневной поездки: такое впечатление, что Ксюшино общество не повлияло на язык детей, подвижек не заметно. Алек, правда, с охотой и внятно пересказал длинный фильм о Томе и Джерри (можно попробовать в будущем просить о пересказе).

Аня рассказала: они гуляли с дедушкой на детской площадке, обнаружили дыру в ограде. И заявили Алеку: кто здесь пролезет, тот девочка. Алек всё равно потянулся за ними – задразнили: «Девочка! Девочка!» На даче не хотели играть с ним. Алек по собственной инициативе набрал им ягод, преподнёс – только тогда приняли в игру. Пришлось с Аней серьёзно поговорить, это ведь она настраивает Ксюшу против Алека (Аня и дома то и дело пытается объявить суверенитет).

Алек обогнал меня в английской грамматике. Сказал: «You will be coming with soon» – с той лишь ошибкой, что надо бы вместо with использовать along. Мне, чтобы выстроить эту форму будущего, надо подумать о том, что в предложении есть задание точного времени. Ребёнок же высказывается грамматически правильно без лишних размышлений.

Аня теперь говорит как требующий, жалующийся, обвиняющий ребёнок; интонации стали, во всяком случае, естественнее. Её русский звучит как родной язык.

5 + 10

Игра М. Складывая пальцы, показывает фигуры и приговаривает:

Here’s the church.

Here’s the steeple.

Open the door.

And see all the people.

Алек не сразу сообразил, как складывать пальцы, чтобы показать, как люди внутри движутся, поэтому заменил последнюю строчку:

There are no people.

В выходные играли в школе после уборки. Здание снаружи не санировано, внутри красят сами родители, работы в туалете продолжаются. Мебели, понятно, нет. Тоже хожу работать; никак не получается ограничиться только «своим» языком.

Аня, отбирая вещи для школы, со вздохом отложила «красивые»: объяснила тем, что в школе грязно.

Родительский вечер. Ещё нет учителя (учителей) английского. Детей осталось только 16. Это и хорошо (маленькая группа – больше внимания каждому ребёнку), и плохо (мы хотели близнецов отправить в разные классы).

Сегодня Алек весь день говорит о себе в мужском роде (наконец-то!). Правда, теперь другая тенденция: когда нужен женский род, заменяет его мужским… Говоря об Ане – всегда; обо мне – не так последовательно.

Опять женский род вместо мужского проскальзывает у Алека…

После того, как несколько раз ходили убирать двор и школу (а дети в это время знакомились и играли друг с другом), Алек хочет туда. Формулировка: «Хочу только потому, что там мой друг» (Харк). Непонятно, почему он так сказал. Когда я удивилась и переспросила, Алек признал, что друг – всё же не единственная причина любви к школе. Знаменательная проговорка? А Аня школы боится: не уверена, что ответит, когда начнут спрашивать! Я попыталась уверить её, что в школе сначала учат, потом проверяют знания, – чуть позже Аня снова говорит, что не всё знает, потому идти в школу страшно.

В «европейских» школах на английском преподаются: английский (как родной и «партнёрский» язык), окружающий мир (позднее – ещё и естественные науки, история и география). По-немецки – немецкий, математика (это везде так, не избежать?), труд. Музыку, искусство и спорт могут преподавать и на немецком, и на английском: всё зависит от того, каков родной язык учителей. Сейчас в школе им. Нельсона Манделы по-немецки преподаются, кроме обычных предметов и спорта с музыкой, ещё и физика, и рабочие группы и «воркшопы». В каждом классе, как всегда в «европейских» школах, половина детей с родным («материнским») немецким, половина – с родным английским (а как, интересно, они узнают, какой язык родной у детей из двуязычных семей?). На каждый класс 2 учителя и (в начальной школе) воспитатель. Опыт огромный: 750 учеников, в начальной школе по 3 параллельных класса. В школу хотят попасть в 5 раз больше желающих, чем есть мест, – потому проводятся тесты. Журналисты – привилегированная публика.

Сомнения: правильно ли поступили, отозвав регистрацию в «европейской» школе?

Einschulung. Спросила М., чем привлекает его «наша» школа теперь – после того, как обнаружили, что 1) дорога занимает примерно столько же времени, сколько до «европейской» им. Нельсона Манделы, 2) классов будет не 2 (как нам с близнецами надо бы), а один, причём с разновозрастными детьми (как теперь почти везде в Берлине), 3) учителя ещё не все известны – родители познакомились только с директором и учителем немецкого, 4) кстати, последний обучает немецкому – при родном языке английском… вообще, школьный концепт – перевес английского – просто вынуждает нарушать принцип преподавания на родном языке, 5) здание не готово, родители должны уделять школе времени больше, чем там, где школьная жизнь давно налажена, 6) родители должны помогать и позже, например, во время хорта-«продлёнки», 7) как раз нам, может, и не повредил бы «перекос» в сторону немецкого: с садиком из жизни детей почти совсем уходит языковая среда… Не говоря уже о финансовой стороне дела. Ответ М.: важно, что начинают учить сначала английской грамоте, то есть дети сначала осваивают несовпадение произнесённого и написанного слова. Я возразила, что русская грамота уже пошатнула этот принцип (пишется примерно так, как говорится, – хотя иногда я и поясняю, что «привыкли» писать не так, как говорят: «что», например). М. отмёл возражения: если бы после русского письма освоили ещё и немецкое, учиться писать и читать по-английски было бы намного сложнее. Ещё М. напомнил, что есть «перебежчики» из школы Нельсона Манделы (а также из «Метрополитан» и даже… из знаменитой школы Кеннеди!). Некоторые тоже с тремя языками. Акцент на немецком вроде должен был помочь балансу языков у этих детей, но опыт показывает: немецкий начинает вытеснять родные языки! Наконец, ещё аргумент: свободная школа может изменить пути, если окажется, что идеи работают не так, как предполагалось.

Вспомнила то, о чём не все знают. Было предложение руководства школы им. Манделы сделать нашу школу филиалом. Но тогда наш «концепт» (перевес английского, до 5-го класса) был бы отброшен. Родители (из правления) отказались. То есть для «отцов-основателей» главное не только близость новой школы к дому – и в самом деле концептуальные моменты важны, причём настолько, что даже перевесили финансовый вопрос и желание избежать лишних сложностей.

Ещё: К. Б. на первой встрече с родителями говорил о том, что в «европейских» школах английская и немецкая программы не адаптированы друг к другу, соответствующих учебников нет (так я поняла). Учителя английского из школы Манделы жаловались, что мала зарплата.

Первый школьный день. К. Б.: Алек своевольный (К. Б. выразился деликатно: «hat einen eigenen Willen»), не «konvergent» – «divergent». В общем, делает только то, что хочет. Тактика К. Б. – завлекать (он сказал «verführen», соблазнять). Мы рассказали, что дома комбинируем принципы (я играю, М. стоит за строгую дисциплину). К. Б.: в школе тоже один обучающий будет строже, другой мягче; сам он с Алеком пока (в первые дни) не может быть строг.

Алек в школе говорил на немецком и английском, Аня – больше по-английски. К. Б.: если Алек чего-то не понимает, то выходит из себя, и тогда его первые реакции – на немецком. Поэтому К. Б. говорит с Алеком на языке его эмоций. (Русский – тоже язык эмоций, но, понятно, школа это никак не может использовать.)

Алек, боюсь (М. боится в буквальном смысле слова), станет классным клоуном. Не похоже, что это у него от смущения. Кто бы мог подумать, что они так изменятся.

Алек дома сейчас – неулыба (иногда видно, что сдерживается, чтобы не смеяться). Но среди детей – полная свобода (даже анархия) эмоций.

Спросила: было лучше, чем в детсаду, или хуже? Оба ответили: лучше! Аня говорит, что учили какую-то смешную песенку про Tomatensalat, но запомнить сразу она не смогла.

Уже 4 ребёнка (вместе с нашими) из 16 говорят по-русски; во всяком случае, русский понимают. Один – сын москвички из Лондона, немецкого не знает; ещё одна девочка посещала еврейскую группу русско-немецкого садика. Мама её заговорила о возможности организовать преподавание русского как второго иностранного. Однако нам это вряд ли нужно: русский наших детей – не «иностранный» для них.

Алек ещё раз показал себя лучшим переводчиком, чем Аня… Аня рассказывала, чем занимались во время паузы: делали «бук» – так звучало слово, которое я не поняла. Попыталась расспросить её, что это такое, – она просто описывала в воздухе двумя руками кривую и повторяла своё «бук». Попросила о помощи Алека – он сразу же пояснил: замок (крепость то есть: укреплённый замок, Burg).

2 девочки О. Старшей 5,5. О. говорит, не только понимают её, но и могут говорить по-русски, когда потребуется: разговаривали этим летом с русскими гостями. А сейчас обе опять отвечают маме по-немецки… Но почему же у нас сложилось иначе? Сейчас кажется, без труда, когда-то воспринималось по-другому. Во всяком случае, были только единичные попытки перейти с русского и английского на язык детского сада, а не длительный период отказа говорить на наших языках… Вдумалась в разницу – выбор девочек показался вполне понятным: детский садик немецкий, папа немец, мама говорит с папой по-немецки… Вдруг подумалось, что мамам и папам в трёхъязычной семье в каком-то отношении не сложнее, а проще: язык среды заведомо ослаблен, не мешает языкам родителей пробить себе дорогу. Странно, что такие простые вещи не сразу приходят в голову.

Алек час провёл вне класса. Объяснение учителя: захотел играть (учитель предполагает также, что Алек не выносит гвалта в классе; такое может быть). Объяснение Алека: замёрз. Скорее всего, просто разговор о школьных правилах (тема урока) наводит на него скуку. По дороге домой потеряли ранец. Алек о нём попросту забыл, оставил стоять где-то.

Аня – это очевидно – имитирует Ксюшины речевые привычки: интонации те же, усвоила уменьшительные суффиксы («одеялочко»), Ксюшины словечки («красивка» вместо «красавицы»; «красавица», видимо, представляется недоступным существом – то ли дело «красивка»…).

Ещё о «европейских» школах. Первоклассников обучают грамоте на одном языке (в зависимости от того, какой посчитают родным). Понятно решение учить грамоте на родном языке, если ребёнок с трудом говорит на чужом, но если говорит на двух родных – чем оправдать принципиальный выбор одного лишь письменного языка в первый год обучения?

Опыт В. (и не только). В «смешанной семье» очень многое, видимо, зависит от того, к кому ребёнок больше привязан. Если к маме – даже при папе-немце может сложиться сильный русский. Даже если старший ребёнок с более сильным немецким и дети говорят по-немецки друг с другом… Ещё разгадка сильного русского у детей В.: несколько месяцев карантина просидели дома. И всё-таки удивительно: оба ребёнка рано попали к Tagesmutter, немецкий вроде должен был перевешивать…

Рассказ молодой мамы из Марцана: ребёнок разговаривает с ней по-немецки, а с папой – по-молдавски! На русском говорить отказывается. Сама она знает молдавский и с мужем говорит на нём. Папа не знает немецкого. Действительно, ребёнок умница (или хитрец): точно почувствовал слабые места родителей и использовал ситуацию для своей выгоды! Зачем напрягаться, говорить на родном языке мамы, если она немецкий понимает (с папой его язык использовать приходится, тут уж ничего не поделаешь). Кажется, в Германии немецкий становится языком общения детей отнюдь не от неумелости их в другом языке.

Готов ли Алек к школе? Наверное, нет. Его жизнь в школе – сплошной анекдот. Спрашиваю, что делал сегодня в школе.

– Кушал тортеллони. С соусом.

– А ещё что?

– А ещё картошку!

Имела в виду: а ещё что делал? Он же, конечно, думает только о еде…

К. Б. (после того, как Аня «выдала» Алека: не учился, и после того, как я поинтересовалась, так ли это): Алек большую часть математики просидел под столом (в версии Алека, позднее: «немного учился»), не хочет учиться, рисовать. К. Б. предложил купить более удобный для леворукого ребёнка карандаш, треугольный, толстый, с выпуклостями, чтоб пальцы не скользили: Алек выворачивает руку. Я рассказала, как должна лежать тетрадь, и пообещала принести указания, как учить левшей писать. К. Б. говорил о том, что Алек очень эмоционален, ему нужно много тепла (заговаривая, дотрагивается до руки); но ведь математика – не музыка; и повторения неизбежны. Я же показала русские «задачки» Остера и Степанова. Говорила о том, что Алек хорошо выполняет задание, когда требуется кому-то помочь; я имела в виду: надо бы интерпретировать задания иначе. К. Б. понял так, что Алек хорошо работает, когда нужно помогать младшим школьникам. После уроков К. Б. заметно устал, если не вымотан. Как жаль, что нет возможности (времени не хватает, прежде всего) как следует поговорить… Сошлись на том, что методика Монтессори может принести хорошие плоды. Те задания, что я видела в школьных книжках, Алеку, конечно, неинтересны: нарисовать столько палочек, сколько вещей, затем сосчитать.

Странности немецкой педагогики: дети идут в школу с 5 лет (чтобы раньше закончить её, начать работать, стать налогоплательщиками?), а программа не меняется по существу. Мне кажется, пятилеткам нужны задания менее абстрактные, более близкие к их быту и интересам – тогда процесс пойдёт интенсивнее! (И можно будет сократить сроки учёбы… Программа в Германии растянута по сравнению с русской официальной; с русскими программами «раннего развития» сравнивать вообще смысла нет.)

У Ани новая версия брака. Объясняет Алеку: «Das Heiraten heißt, daß sie ein Baby kriegen» – [ «Жениться» значит, что у них будет бэби.] Я спросила, кто объяснял, – Аня сослалась на видеофильм. Алек не согласился с тем, что брак означает рождение детей: «Нет! никакого бэби. Heiraten – должен принц прискакать, тогда они пройдут в замок».

Новая ошибка Ани в английском: goodest вместо best.

Алека второй день хвалят в школе. Правда, ни немецкого, ни математики не было.

М., оказывается, перешла в «нашу» школу из школы Кеннеди: отношения в классе были плохими (дети агрессивны, толкали, обижали друг друга; все знали друг друга по подготовительному классу, новую же школьницу игнорировали). Учительница не помогала детям выработать уважительное, вежливое отношение к одноклассникам – при том, что правила общения (абстрактные) активно обсуждались. В классе немецкая учительница, только 2 ч. в день занимались английским, остальное время отдано немецкому. Просьбу перевести ребёнка в другой класс в школе проигнорировали. Вставать ребёнку приходилось в 6 утра.

Алек и Аня играют с Мишей – говорят по-русски; но как только поблизости оказывается маленький немец и звучит немецкая речь, все сразу «вспоминают» немецкий – и говорят на нём уже и друг с другом.

5 + 11

Аня: «Если я ты была бы, я бы его шлёпнула». Немножко неловко сформулировала.

Не перестаю удивляться Алеку. Гуляли в парке рядом со школой; решили заблудиться. Алек потащил нас через чащу на крутую гору, потом вниз к ручью. Ане было всё ещё интересно – Алек решительно сказал, что пора домой, увлёк всех назад той же дорогой, теперь уже знакомой: той же – чтобы не блуждать. Всегда делает то, что хочет, и твёрдо знает, чего хочет. (Для школы это не совсем хорошо: там в почёте не твёрдость характера, а дисциплина, послушание.)

Алеково «should have been buying» – влияние школы? А у Ани из школы: путает lay и lie. (Очень распространённая в Америке и в Австралии ошибка, М. утверждает, до 90 % американцев сейчас говорят неправильно). Видимо, усвоила от кого-то в школе.

На занятии по русскому языку в русской школе. Дети читают. Странное: дети в основном из русских семей, но, как и в Пренцлауэр Берге (где в основном смешанные семьи), говорят по-русски с акцентом. Не отличают л и ль («челёвек», «всплеснуля», «принесля», «гляз», «лёжка»), произносят и вместо ы («на побивку», «син», «грозний»), произносят мягкие согласные с призвуком й («трйяпок», «на деревйе», «живйет»). Ж мягкое (жираф, жизнь, широкий) – обратное влияние грамоты на произношение? Можно бы ожидать, что и вообще говорят так, как читают (дорожного, солдат, сегодня – без редукции гласных, с г вместо в), но этого всё же не происходит.

Закончили с детьми чтение «Читарика-Смешарика». Наконец-то… Главки раза в 2–3 длиннее, чем может осилить ребёнок 5-ти лет. Дидактическое задание часто побеждает художественное: фабула сама по себе не интересна, интрига затухает, уступая место учёбе. Странные пропорции разминок и текстов. Бесконечные разминки отвлекают от сюжета, самоцельны, читать их не хочется – потому и пользы от них нет. Ближе к концу рядом с тренировками ради тренировок вдруг являются длиннющие тексты для самостоятельного чтения – то есть со слишком элементарным соседствует едва посильное для ребёнка. Если всё задумано для более старших, то зачем нужны «разминки», они ведь адресованы тем, кто не умеет или только учится читать? Алек, как всегда, – индикатор меры интересного в книжке. Продвигались по «Читарику» с трудом, завлечь в чтение (даже не увлечь…) становилось всё труднее, несмотря на то, что в конце уже просто выбирала более-менее интересные места… Жаль: были ведь любопытные находки. Видимо, коммерческий принцип вынуждает авторов работать быстро и, как следствие, небрежно.

Что-то читать нужно (хотя бы для того, чтобы скорость чтения увеличилась) – мы снова перешли на «загадочные записки». Теперь они должны стимулировать самостоятельное сочинительство (этим будем заниматься в «русской группе»). Времени придумывать что-то серьёзное не было – просто разбросала клочки послания от «зай…» (Алек предположил, что это Grüni, то есть Rabbit-Hood, Аня – что Lucy, обоих зайцев давно уже не видно, затерялись где-то.) Прочитали вопль о помощи (просьбу спасти от колдуна) – и сразу же начали фантазировать, что́ спасателям надо взять с собой. Сначала детям приходили в голову банальности вроде верёвки или мешка, чтоб колдуна связать и поймать. (Ни пистолет, ни лук брать не захотели! пожалели злого волшебника?) Отобрали полезных помощников. Пришлось усложнить задачу: а как найти колдуна? Аня предложила пригласить лошадку, Алек – собаку, чтоб взяли след зайчика-жертвы. А что если колдун умеет становиться невидимкой? Алек предложил взять водяной пистолет и стрелять в воздух: капли повиснут на одежде, невидимку заметим. Подумали – решили взять порошок: он обрисует контуры невидимого тела.

Странное. Аня за ужином вдруг спросила М.: «Do you understand Russian?» (Не обращала внимания на попытки М. не только понимать, но и говорить по-русски?! Или просто сомневается в объёме языковых знаний?) И попыталась проверять-учить: «Can you say чашка?» – «Чашка» – «That’s cup. Can you say зелёный?» – «Зелёный.» – «That’s green!» И дальше в том же духе со словами очки, глаз… Алек сунулся внести свою лепту: «Глазы!» – М. не без злорадства поправил: «Глаза!» Однако на слове «ложка» и М. попался: произнёс ж звонко. Аня торжествовала: наконец-то смогла реализовать желание поучить папу…

Уже второй раз: спрашиваем, кто лучше всех учится в школе, – Алек отвечает (на полном серьёзе), что он; Аня подтверждает.

На другой день. Зайчик прислал записку: колдун подслушал наши разговоры и решил превратиться в… (конец записки не нашли). Алек сразу же придумал ответный ход: заслать в лагерь противника… лазутчика (слово предложила я, выслушав описание того, чем маленький синий монстр из шоколадного яйца должен будет заниматься). Хотели писать друг другу, чтоб нельзя было подслушать, что́ мы планируем; но это сложно, в итоге просто перешёптывались. Предложение Алека: он берёт с собой синюю птицу, она будет клевать всё вокруг, то одно, то другое: проверять, не колдун ли это (если колдун, он вскрикнет от боли). Аня, застеснявшись, предложила смешное: она, мол, пройдётся, колдун… в неё влюбится. Если он превратился в камень, камень покатится вслед за Аней, тут-то колдуна и поймаем. Алек усовершенствовал: смастерим принцессу, раскрасим, колдун влюбится… и т. д.

Кстати, о синей птице. Алек назвал её «он», я попробовала поправить, но он настаивал: «А я хочу, чтобы это был он», – т. е. хочет птицу-мальчика. Ничего не возразишь – а путаница усугубляется.

Алек нашёл «Свинозавра» М. Яснова, не мог оторваться, листал, читал и смеялся, пока не устал. Пробовали и сами называть фантастических существ-мутантов (полслова + полслова). Аня выдумывает новые слова быстрее, пришлось её удерживать, чтоб дать Алеку возможность думать. (Вот и опять приходится искусственно задерживать её рост: занять её некому, М. работает.)

Попробовала новый «метод» завлекания в чтение. Писала бэби-слова детей – предложила угадывать, что это, и писать слова правильные. Алек почти сразу учуял, что его обучают, и – отказался! «Я думал, это будут рассказы, как тот, где бэби плакал, а это занятия!» Аня же увлеклась и занималась с воодушевлением. Повод для… расстройства: ведь как раз с Аней и заниматься не надо: она читает уже довольно быстро, главное, сама ищет, что почитать (листает книжки, как только увидит что-то написанное большим шрифтом – прочитывает). И, подспудно, ощущение, что мой настрой несправедлив по отношению к Ане. Разве что не останавливаем её, дожидаясь, пока брат догонит… (Но это уж был бы полный абсурд; всё равно, что тушить свечку ИЗ-ЗА того, что лампочка не светится, что-то вроде того.)

Алековы проблемы с родом, «А что это для?» – приводят в отчаяние: удерживаются! Попробовали упражняться («спорить»: «Я решила…» – «А я решил…»). Как и раньше: во время «тренировок» ошибки практически исчезают! (Только в возвратных глаголах путается, не слишком хорошо усвоил, как образуются формы.) Опять говорит замедленно (правда, в целом правильно – правильное спряжение, синтаксис).

Играли в рифмы – без особых находок; раньше рифмы были интереснее; неужели «творческий» запал и потенциал иссякли?

В школе пару дней назад: Алек не исполняет или не сразу исполняет требования, разрушил сделанные другими поделки. Он молчал, поспешили его наказать (сняли с «выставки» в коридоре его картины). Когда он, наконец, разговорился, выяснились меняющие дело детали: одну игрушку испортил не он, другую хотел поправить – она развалилась неожиданно; взрослые, кому попытался рассказать о проблемах, не поняли или времени не имели разобраться. Подошла к К. Б. поговорить – «Он такой чувствительный» (не больше, чем другой ребёнок, с которым поступили несправедливо). Вдруг выяснилось, что Алек «опять» (!) плакал в уголке. По дороге домой расспросила – оказалось: плакал оттого, что отставал от других детей, потому что не понял задание, – а никто из взрослых, опять-таки, не нашёл времени расспросить и разъяснить (и это в маленьком классе!). Малыша-дошкольника (по старым меркам) упрекают в нежелании учиться – а он на самом деле старается, да ещё и расстраивается оттого, что не всё получается! Мы толкуем об индивидуальном подходе (что бы такое выдумать, чтоб ребёнок захотел учиться?) – а всё так просто, ничего сверхординарного не надо, никакого даже особого «интереса» к заданиям, только немножко внимания и справедливости!

Вот как это действует: похвалила – Алек на одном дыхании «прошёл» «От-точки-к-точке-алфавит» («Dot-to-dot Alphabet»): соединил точки на 64 страницах! Старался (и перестарался: сделал много ошибок, теперь потихоньку исправляем).

М., провожая детей в школу, рассказывал историю о том, как бритты восстали против римлян, и о знаменитой битве между теми и другими (бритты проиграли её, потому что, отступая, наткнулись на собственный лагерь). Алек, как всегда, плёлся далеко позади и как будто пропустил историю мимо ушей. Но на пути домой вдруг спросил: почему Баудека (Виктория) сделала такую нелепую ошибку: взяла семьи солдат в поход? Одно из двух: или Аня пересказала ему услышанное (но когда?), или он всё же каким-то чудом (на значительном удалении!) воспринял историю. Но тогда приходится усомниться в правоте Биддалфа, который пишет: мальчики так быстро растут, что их слуховые трубы отстают в росте, так что мальчики действительно не слышат многого, что им говорят родители! Всё они слышат, когда хотят. (У них, наверное, быстрее всего растут фильтры в ушах, отсеивающие «ненужное»…)

Сами затеяли игру «в ресторан». Аня-«официантка» подошла с бумажкой и карандашиком спросить, что я заказываю, для убедительности перебросила полотенце через руку. (Только потом я сообразила, откуда жест: из любимого фильма о «Битлз» «A Hard Day’s Night». Дедушка Пола в казино, проигравшись, изображает официанта и таким образом пополняет кошелёк.) Я «заказала» и «съела» – и потребовала счёт (не удержалась, использовала возможность закрепить навыки письма). Совместными усилиями написали счёт, рассчитались…

Алек, как и Аня, пару раз сказал lay вместо lie. (Как и у Ани, определённо из школы.) М. попробовал поправить. Алек заспорил: для детей дети авторитетнее взрослых… Когда М. услышал lay во второй раз, осмеял: «LIE DOWN not LAY DOWN! You can’t “lay” in your bed unless you’re a chicken. If you lay down in your bed, you’ll have a bed full of eggs, and that would be very uncomfortable to sleep on». Алек и Аня засмеялись, Алек исправил ошибку.

Аня говорит вместо «жду тебя» – «жду для тебя». Неожиданная калька… с английского! (Алек раньше, как и другие русско-немецкие дети, калькировал немецкое управление: «жду на тебя».)

Аня и Алек играют в каких-то животных, маму и бэби. Аня требует, чтобы Алек изобразил, будто сосёт молоко (как в книжке): «Ich bin Deine Mama; Du must aus mir so trinken». [Я твоя мама. Ты должен из меня вот так пить.] Алек сообщает, что выпил ванильное молоко, какао и манго («Jetzt habe ich Vanillemilch, Kakao und Mango ausgetrunken»). Как всегда, его комментарий обнаруживает «детскую» изнанку «взрослых» представлений…

М.: Алек начал употреблять местоимение женского рода, но (всё ещё) не склоняет его: то есть she употребляет и вместо her.

Читали (продолжаем читать) «Летающее счастье» О. Чайковской. Перед тем, как начать, спросила, как звали кота. Алек: «Вральф»; комбинация из имени пса Ральфа и вранья кота Васьки.

Алек: «We’ve been here. And saw that». Я не поняла: почему разные формы? М. объясняет: без паузы можно бы и иначе сказать: «We’ve been here and seen that»; с паузой достаточно в первом предложении соотнести прошедшее и настоящее. Всё-таки удивительно: я сижу и думаю над грамматикой, а ребёнок, не размышляя, интуитивно находит верное решение!

Аня увидела на рынке шкуры. «Look, they did a cover» (надо made).

Взрыв потребности читать. На улице читают всё подряд: вывески магазинов, ценники в витринах, афиши, рекламу… При этом Алек старается читать латиницу… по-русски! Opel – «орёл!» Конечно, не со всеми буквами это получается. Указала ему на это – услышала в ответ: «Но я хочу читать по-русски!» Он хочет делать то, что лучше умеет.

Наш восторг (Аня читает по-английски!) сменился подавленным настроением: Аня читает английские надписи – по-немецки.

Алек, кажется, теперь откровеннее с посторонними. Чужой тёте начал рассказывать о школе. Печально сообщил, что не слишком быстро (nicht zu schnell) всё делает. И не очень хорошо говорит по-немецки («Deutsch kann ich nicht so gut»). (Что, можно сказать, сразу же и продемонстрировал: сообщил, что у него 5 «Lerner» – вместо Lehrer.) Но и хвастался знанием языков: тем, что английский сам выучил, «думая» («Ich habe das selber durch Denken gelernt»)! Тётя ехала с нами в автобусе, услышала, что говорим (играем) по-русски и по-английски, включилась в игру. Женщина, видимо, из ГДР, немножко говорит по-русски. Дети учили её считать на разных языках.

По дороге домой выяснилось ещё и то, что они опять путают город и страну, где живут. Пришлось устроить «интервью» («Представим: вот вы выросли, победили в соревновании, около вас толпятся журналисты с микрофонами, спрашивают: в какой стране живёте? в каком городе?» М. спрашивал по-английски, я по-русски, дети друг друга – по-немецки). Алек, как ни удивительно, справлялся с вопросами лучше Ани.

Перед днём рождения – итоги.

В немецком У АЛЕКА – ошибки в склонении, есть ошибки в спряжении нерегулярных глаголов (gegehen). (Мы перестали заниматься немецким, надеясь на школу.)

В английском – отдельные ошибки У ОБОИХ:

• всё ещё путают do и make;

• look (вместо watch) a movie;

• «Me is cold / hot» (у Ани, кажется, благодаря школе ошибка уходит);

• by вместо with и at или притяжательного местоимения: «I have it by me», «by Lily’s place», «It’s by her» (где надо бы It’s hers);

• from вместо of;

• say вместо tell (у Ани – редко);

• вместо want Acc.+ Inf. – «want that (+ предложение)»;

• «It’s easy that I do it» вместо It’s easy for me to do that: сложное предложение с that вместо более элегантной конструкции.

У АНИ:

• английское произношение – по немецкому образцу: «стаккато» (М.);

• What is that for a.?.. (вместо What kind of… is that?; строит фразу по немецкому образцу: Was für ein Ding ist das?)

• go вместо went (впрочем, эта ошибка не обязательно связана с многоязычием детей).

Иногда (всё ещё) заменяет английские слова немецкими: недавно забыла lady bug!

У АЛЕКА (помимо ошибок в местоимениях, связанных с родом):

• «look on» вместо look at;

• nothing вместо anything;

• «can be that it happens» вместо it might happen;

• длинные слова / предложения «сокращает»: говорит то, что запомнилось.

Это старые ошибки. Из новых:

• away вместо gone (по образцу немецкого ist weg);

• «I’m hearing / seeing that…» вместо I hear / see that…

В русском – ошибки только У АЛЕКА:

• старое «Что это для?» – но по моему требованию поправляется сам;

• всё ещё держится путаница в роде, даже когда говорит о себе («чтобы я могла»), правда, и верные формы тоже можно услышать;

• попадаются ошибочки в глагольных формах (вдруг говорит «принесить» вместо принести) – хотя вообще-то со словообразованием и спряжением нет проблем.

У АНИ нет принципиальных ошибок – только «ошибочки» (т. е. ошибается только тогда, когда формы образуются не по модели, а по конкретному образцу, или когда сталкивается с исключениями).

За завтраком Алек: «for the big ones», для обозначения взрослого. Деление на «маленьких» и «больших» – от меня или из немецкого («die Großen und die Kleinen»). По английски надо бы «adult» / «grown-up». В Америке говорят the big ones (в разговорной речи the big uns, the big ’ns), но в другом смысле: что-то большого размера / кто-то большой. Бесспорный позитив в том, что Алек не калькирует из русского и немецкого (где прилагательное используется как существительное), а образует слово по законам языка!

Нам и сейчас нелегко. Но уже есть ощущение, что некий важный барьер мы преодолели.

Это значит – выбранные нами пути оказались в целом верными.

Можно ли было иначе, лучше?.. Для нас это вопрос праздный (путь пройден). Читателям, надеюсь, удастся продвинуться дальше нас. Ведь для них точка, где мы остановились, превратится в отправной пункт!

Если другие родители хотя бы выйдут на орбиту тех же размышлений – значит, книга свою задачу выполнила…

Рекомендуемая литература о детском многоязычии

Энциклопедические пособия, введения в тему, руководства и справочники

Baker, C. Foundations of Bilingual Education and Bilingualism. 4th edition. Clevedon, Philadelphia, Adelaide: Multilingual Matters, 2006.

Baker, C. & Prys Jones, S. Encyclopedia of Bilingualism and Bilingual Education. Clevedon: Multilingual Matters, 1998.

Baker, C. A Parents' and Teachers' Guide to Bilingualism. 2nd edition. Clevedon, Boston, Toronto, Sydney: Multilingual Matters, 2000.

Cummins, J. & Corson, D. (Eds.). Bilingual education. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1997 (Encyclopedia of Language and Education. Vol. 5).

Fthenakis, W. u.a. Bilingual-bikulturelle Entwicklung des Kindes. Ein Handbuch für Psychologen, Pädagogen und Linguisten. München: Max Hueber Verlag, 1985.

Grosjean, F. Life with Two Languages: An Introduction to Bilingualism. Cambridge Mass.; London: Harvard University Press, 1982.

Harding-Esch, E. & Riley, P. The Bilingual Family: A Handbook for Parents. 2nd edition. Cambridge, New York, Melbourne, Madrid, Cape Town, Singapore, Sгo Paulo, Delphi: Cambridge University Press, 2003.

Montanari, E. Wie Kinder mehrsprachig aufwachsen: Ein Ratgeber. 3. Auflage. Frankfurt a. M.: Brandes & Apsel Verlag, 2002; Montanari, E. Mit zwei Sprachen groß werden. Mehrsprachige Erziehung in Familie, Kindergarten und Schule, München: Kösel, 2002.

Skutnabb-Kangas, T. Bilingualism or Not. The Education of Minorities. Clevedon: Multilingual Matters, 1981.

Протасова Е. Ю., Родина Н. М. Многоязычие в детском возрасте. СПб.: Златоуст, 2005.

Дневники

Kielhöfer, B. & Jonekeit, S. Zweisprachige Kindererziehung. 2. Auflage. Tubingen: Stauffenburg Verlag, 1991.

Saunders, G. Bilingual Children: Guidance for the Family. Clevedon: Multilingual Matters, 1982; Saunders, G. Bilingual Children: From Birth to Teens, Multilingual Matters, Clevedon, 1988.

Taeschner, T. The Sun is Feminine. Berlin, Heidelberg, New York, Tokyo: Springer-Verlag, 1983.

Периодика

The Bilingual Family Newsletters. журнал публикуется 4 раза в год издательством «Multilingual Matters» (офис с июля 2008 года в Бристоле, Англия).

* * *

Мы будем рады «обратной связи». Читательские впечатления от книги, критические замечания, вопросы, параллели, ваш собственный опыт многоязычного воспитания… – нам интересно всё. Пишите нам по адресу: editor@zlat.spb.ru!

Примечания

1

«Онтолингвистика» – наука о становлении языка ребёнка. Термин введён на кафедре детской речи РГПУ им. А. И. Герцена, которой руководит профессор, доктор филологических наук Стелла Наумовна Цейтлин. С. Н. Цейтлин – руководитель Всероссийского семинара по онтолингвистике.

2

Примечание С. Н. Цейтлин: «Думаю, что ребёнок реагировал не столько на слова, сколько на интонацию и знакомую ситуацию. Этот факт был неоднократно отмечен – например, в книге М. М. Кольцовой “Ребёнок учится говорить”».

3

Мы почти не разговаривали с детьми специальной «детской» речью («Вот идет ав-ав…») и практически не учили малышей «детским словам». Разве нескольким: «бо-бо», «ам-ам», «пи-пи» – для быстроты понимания; но всё это звучало сразу же наравне с нормальными «взрослыми» словами. Мы следовали советам немецких педагогов и лишь позднее обнаружили, что в России отношение к «языку нянь» иное (см., например, у С. Н. Цейтлин: в семье, где слова типа БИ-БИ и АВ-АВ презираемы, ребёнок начинает говорить позднее… – Цейтлин С. Н. Язык и ребёнок: Лингвистика детской речи. М., 2000. С. 45. Впрочем, как замечает автор, специальных исследований относительно влияния «языка нянь» на речевое развитие русских детей пока нет – Там же. С. 31).

4

«Злоупотребление» глаголом со значением ‘делать’ встречалось у наших детей и в русском языке: сделать кроватки (Алек, 5+5)… Впрочем, не исключено, все эти случаи можно интерпретировать и иначе. Возможно, тут в основе универсальное явление, свойственное детской речи вообще (независимо от языка). Об этом заставляет подумать замечание С. Н. Цейтлин (в книге «Речевые ошибки и их предупреждение») о широкой распространённости глаголов делать и сделать в речи… одноязычных русских детей!

5

С. Н. Цейтлин, правда, пишет о том, что и русским детям свойственно «упорное нежелание» «прибегать к так называемому двойному отрицанию, являющемуся нормой для русского языка» (Цейтлин С. Н. Язык и ребёнок… С. 219).

6

Цейтлин С. Н. Язык и ребёнок… С. 115. Женя Гвоздев – сын известного учёного-филолога Александра Николаевича Гвоздева, автора дневника, в котором прослеживалось речевое развитие мальчика, и книги «Вопросы изучения детской речи» (М., 1961).

7

См.: Дизер Е. Освоение категории рода в рамках детского дву– и трёхъязычия // Детское двуязычие: Материалы международной научно-практической конференции (Санкт-Петербург, 3–5 октября 2005 года) / Отв. ред. С. Н. Цейтлин, Е. Ю. Протасова. СПб., 2005.

8

Ещё советы – от Вадима Александровича Левина: «можно проиллюстрировать, предложить рассказать кому-нибудь о книге так, чтобы собеседнику захотелось почитать; сочинить или подобрать песенки персонажей…»

9

Благодарю В. А. Левина за указание на второй вариант транскрипции имени и библиографию. Информация помогла отыскать статью о «докторе Сьюзе» в русской «Википедии» и обнаружить интересный сайт «Кырля-Мырля» (http://kurlymurly.ru), подробно рассказывающий о знаменитом в Америке детском авторе (в России у него, оказывается, всё же есть свой читатель!). К сожалению, с большинством русских переводов я (пока) не смогла ознакомиться.

10

Для меня в понятие «родной язык», помимо активного использования и желания говорить на нём, входит ещё кое-что, более важное. Обширное ассоциативное поле, богатство словаря и конструкций, смелость в новообразованиях, а также способность чувствовать смысловые нюансы слов и выражений, логику моделей, стилистические «регистры» языка… Всё то, что обеспечивает «чувство языка», «свободу в языке». В русском и английском Аня и Алек движутся в этом направлении.

Content

Елена Мадден
Наши трёхъязычные дети

Введение. Что в этой книге есть и чего нет…

I. Что было в начале

Многоязычное воспитание – зачем? почему?

На каких языках говорить: когда и где…

«Задержка» («нарушение») речевого развития?

II. О языке – и только. Вхождение в языки

Как они начинали говорить

Таблица: вхождение в язык(и)

Таблица: словарный запас в 2,5 года

«Выяснение отношений» с языками

Заимствования и кальки

III. He только о языке. Почему нам так трудно?..

Детский сад и третий язык

Природные данные, характеры…

Близнецы

Девочка и мальчик

3 языковые системы. 3 культуры, 3 стиля жизни

IV. Родители: балансирование в многоязычии

Между ненаправленным развитием и целенаправленным воспитанием, или уход от элитарности

Ищем помощи; врачи и педагоги

Как усиливать слабый язык? Как стимулировать и развивать многоязычие

Поправлять или нет?

Поездки на родину папы и мамы

Что и как читать маленьким мультилингвам?

Учим грамоте

Учить – играя!

V. Дети: поверх барьеров

Сильный язык? Слабые языки?

Переключение кода

Переключение кода и культура

Многоязычное творчество

Языки, образ мышления, стиль жизни – и вопрос об идентичности. «Кто они?»…

Учимся общаться

Чужой путеводный опыт

Предварительные итоги

Наши успехи – наши проблемы и ошибки

Аксиомы и советы «от нас»

Станет ли легче?

Хроника

до 1 месяца

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

1 год

1 + 1

1 + 3

1 + 4

1 + 5

1 + 6

1 + 7

1 + 8

1 + 9

1 + 10

1 + 11

2 года

2 + 1

2 + 2

2 + 3

2 + 4

2 + 5

2 + 6

2 + 7

2 + 8

2 + 9

2 + 10

2 + 11

3 года

3 + 1

3 + 2

3 + 3

3 + 4

3 + 5

3 + 6

3 + 8

3 + 9

3 + 10

3 + 11

4 года

4 + 1

4 + 2

4 + 3

4 + 4

4 + 5

4 + 6

4 + 7

4 + 8

4 + 9

4 + 10

4 + 11

5 лет

5 + 1

5 + 2

5 + 3

5 + 4

5 + 5

5 + 6

5 + 7

5 + 8

5 + 9

5 + 10

5 + 11

Рекомендуемая литература о детском многоязычии

Энциклопедические пособия, введения в тему, руководства и справочники

Дневники

Периодика

Примечания