Анна Данилова

Серебряная пуля в сердце

© Дубчак А.В., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

1

Ее нашли в конце лета, в гимназии, в актовом зале, внутри старой, никому не нужной трибуны. Август прошлого года выдался жарким, температура доходила до сорока градусов, а на самом солнцепеке бывала выше, и вот в такое пекло кому-то пришло в голову организовать собрание в актовом зале. Говорят, что в то утро там яблоку негде было упасть, так много людей пришли на собрание, чтобы отдать свои голоса либо за строительство жилого дома, либо – детского сада.

Самое удивительное в этом деле, что Стелла не имела отношения ни к тем, кто ратовал за строительство дома, ни тем более к другому, вражескому лагерю. Она вообще жила в другом районе, в центре города, жила своей жизнью, никого не трогала, никого не нервировала, никому не портила жизнь. Тихая, с прекрасной душой девушка двадцати пяти лет. Она трудилась в краеведческом музее, проводя все рабочее время в хранилище, работала над диссертацией, встречалась с женатым мужчиной, который, судя по всему, уже третий год кормил ее обещаниями жениться, водил за нос, попросту говоря, возможно даже, понятия не имея, что она ждет от него ребенка. Хотя разве теперь кто-то может гарантировать, что ребенок был от него? Никакой экспертизы, касающейся плода, понятное дело, проведено не было. Труп молодой беременной женщины привезли в морг, судмедэксперт произвел вскрытие и сделал свое, с печатью и подписью, серьезное заключение, что смерть произошла мгновенно вследствие разрыва селезенки. «Произошел разрыв капсулы и паренхимы длиной 3,5 см и глубиной 0,7 см по внутренней поверхности, идущий от медиального края к сосудистой ножке, в брюшной полости – 2200 мл жидкой крови…» Говоря человеческим языком, Стелле был нанесен сильнейший удар тупым предметом, скорее всего, кулачищем, в левую задне-боковую поверхность грудной клетки, в результате чего она скончалась. Когда именно это произошло, с точностью до часа, определить было невозможно. Хотя следователь, который вел дело, сказал Дмитрию, что, скорее всего, убийца нанес ей удар прямо во время собрания. Люди толпились, заполнив все пространство зала; за новенькой, сверкающей свежим лаком трибуной, расположенной в противоположной стороне зала, выступали представители мэрии и заинтересованные, активные лица, в самом же помещении, где стояли прикрытые старым бархатным занавесом коробки с остатками декораций школьного театра, стояла старая деревянная трибуна, в нишу которой убийца и сунул бездыханное тело Стеллы, единственного близкого человека Дмитрия Арсенина, его родной сестры.

Кто и за что мог убить Стеллу – этим вопросом он мучился вот уже целый год, но ответа так и не нашел. Дело закрыли, бессовестно повесив на него ярлык «несчастный случай». Следователь, у которого и без этого было много дел, решил, что девушку ударили нечаянно, возможно, задели локтем, когда кто-то пробирался между потными, разгоряченными активистами собрания, к примеру, поближе к трибуне, чтобы взять слово. Но если так, тогда почему половину зала не усеяли трупы женщин, которые скончались от разрыва селезенки? Если там действительно было так много народу и представители противоположных лагерей стояли в миллиметре друг от друга, то почему они вообще не поубивали своих противников, не перерезали?

Стеллу убили. За ней следили, дождались, когда она в силу своего характера займет место в самом углу зала, где ее будет удобно убивать, и убили. Ударили так, что она и вскрикнуть не успела. Просто осела, скользя спиной по гладкой, покрытой краской стене, на пол, и убийца, подхватив ее, тихо, стараясь не привлекать к себе внимания, сунул ее за старую трибуну. Как куклу.

– Я должен его найти, – сказал Дмитрий своей жене Людмиле в ту страшную ночь, когда вернулся от следователя, сообщившего ему весть о гибели сестры.

Люда, щурясь от света лампы, натягивая на глаза простыню, замотала головой.

– Послушай, – сказала она сонным голосом, – ну что ты такое говоришь? Кого ты собираешься найти? Человека, который стоял рядом с ней на собрании? Предположим, ты его найдешь, но где доказательства того, что это именно он ударил ее? Может, это был обыкновенный жилец дома, который пришел на собрание проголосовать за строительство детского садика, и это вовсе не он ударил ее, а ты, значит, как Зорро, станешь ему мстить, еще, чего доброго, бросишься в драку?! Дима, не говори глупостей! Раздевайся и ложись спать. Если голоден – в кухне я оставила тебе две котлеты и помидор. Поужинай и ложись. Я бы встала, но так устала, передать не могу, целый день гладила…

– Что с твоим телефоном? Я тебе целый день не мог дозвониться…

– Не знаю, вроде бы работает… А что по домашнему не звонил? Я же дома была.

– Сначала никто не брал трубку, а потом Маша подошла, я ей и рассказал о Стелле. Кстати, она сказала, что тебя дома нет…

– Да… я… выходила в магазин за продуктами. Димочка, успокойся… Что поделать, надо как-то жить дальше… А Стеллу твою все равно не вернуть!

Она никогда не любила Стеллу, не скрывала, что его сестра раздражает ее уже тем, что продолжает жить в родительской квартире, занимая целых три комнаты, что это несправедливо, что она должна сама заработать себе на квартиру или хотя бы разменять родительскую, чтобы выделить брату ровно половину. Вообще, это нечестно, что родительская квартира упала ей на голову.

– Люда, тебе недостаточно того, что ты живешь в нормальной трехкомнатной квартире, которую я купил еще до нашего брака и которая тебе, между прочим, тоже как бы свалилась с неба?

– Мы – это мы, – говорила Людмила, раздражаясь. – У нас семья, двое детей, а она живет одна, водит к себе мужиков.

– Никого она к себе не водит!

– Я же соседей расспрашивала, они подтвердят, что к ней табунами ходят…

Она лгала. Причем делала это так спокойно, глядя куда-то задумчиво в сторону, словно собственное вранье ее же мало касалось, словно она играла какую-то роль, причем роль, от которой она устала сама, и теперь просто не знала, что можно жить уже и не играя, не обманывая, по инерции.

О Стелле жена говорила время от времени, по настроению, просто желая позлить Дмитрия.

– Почему ты ее так не любишь?

– Не люблю – и все. Она зазнайка с двумя высшими образованиями. Думаешь, почему мужики обходят ее стороной?

– Так стороной обходят или она их табунами водит?

– Не придирайся к словам… Так вот, они обходят ее стороной потому, что они не любят умных… Я вот, например, скромный бухгалтер, звезд с неба не хватаю, место свое знаю, поэтому ты меня и любишь. А будь я поумнее, во-первых, я и сама бы не вышла за тебя, короче – я вела бы себя, думаю, как твоя Стелла. Во-вторых, кто виноват в том, что у меня нет высшего образования, а лишь бухгалтерские курсы? Это все моя мама, и ты прекрасно об этом знаешь. Это она с самого детства внушала мне мысль о том, что образование – блажь. Что и без образования можно спокойно и достойно прожить…

У жены было одно свойство, которое трудно было не заметить: начиная о чем-то говорить, она часто отвлекалась, мысль ее, убогая и прямая, как линия, меняла свое направление и стремилась уже в другую сторону, перескакивая с темы на тему, и в конечном счете Люда напрочь забывала, о чем вообще начинала говорить. Вот и в тот раз она так и не высказала до конца свою мысль о том, почему же мужчины не любят умных женщин. Должно быть, она сама себе давно ответила на этот вопрос, поэтому и отвлеклась так легко: ее-то, как она считала, глуповатую и простую, любили.

* * *

– Люда, она погибла, ты понимаешь это или нет? Какие котлеты? Какие помидоры?! – вскричал он, не владея уже собой. – Я только что говорил со следователем. Судя по всему, Стеллу убили! Убили! Мою сестру убили. И я сделаю все, чтобы найти ее убийцу.

– Знаешь что? Мне рано вставать. Хватит кричать! Не хочешь котлеты, выпей чая, прими душ и ложись спать. Утро вечера мудренее.

Она протянула свою голую пухлую руку к лампе и погасила ее. Дмитрий в который уже раз подумал о том, что не хочет больше эту женщину. Что он ненавидит ее и что у него руки порой чешутся от желания ударить ее. И как же это хорошо, что ученые пока еще не научились проникать в человеческий мозг, вот было бы стыдно, если бы кто-нибудь узнал его истинные мысли и желания!

На шум из своей комнаты вышел Гриша. В голубой пижаме, сонный и пахнущий почему-то мылом, как-то быстро вытянувшийся за последний год пятнадцатилетний сын. Вроде взрослый, а совсем еще мальчик.

Подошел к Дмитрию, обнял его.

– Па, правда, что тетя Стелла умерла? – спросил он, не разнимая рук.

– Правда.

– Машка плакала, когда узнала. Она хоть и злая, ее же Самарцев бросил, но все равно плакала из-за Стеллы, я знаю. Ты не думай, Машка – она нормальная, просто ей сейчас плохо. Прикинь, Танька, ее подружка, даже и не знала, что Машка этого Самарцева любила. А сейчас они оба каждый день прямо перед ее глазами ходят рука за руку, целуются, прикинь, дразнят ее, мучают… Жалко Машку. И Стеллу жалко. Она просила меня называть ее Стеллой, а не тетей Стеллой. Какая я тебе, говорит, тетя? Мама сказала, что ее избили. Как это? За что?

– Никто ничего не знает, Гриша.

– Ты снова курить начнешь?

– Нет, не начну. Я же тебе обещал.

Поднялась и Маша. Пижама в розовый горошек. Красивая стройная девочка с длинными блестящими каштановыми волосами. Совсем не похожа на мать. Молчаливая, умная, себе на уме. Подошла и тоже обняла отца.

– Па, как же это случилось? Что следователь говорит?

– Никто ничего не знает. Ее ударили… Селезенка разорвалась. Внутреннее кровотечение.

– Несчастный случай?

Все трое сели в кухне за стол, Маша приготовила чай. Гриша вымыл большую грушу и принялся машинально есть. Сладкий сок закапал на пижамную курточку.

– И что теперь будет? – спросил он, в душе, как понял Дмитрий, боясь предстоящих похорон.

– Мне надо будет организовать похороны, сынок. Вы же с Машей мне поможете? Маме некогда, сами знаете…

– Снова поругались? – спросила Маша. – Хотя я понимаю. Она никогда не любила Стеллу, а ты переживаешь. Не понимаю, как вообще можно жить вместе, если вы живете каждый своей жизнью? Знаешь, пап, мы тут с Гришей посоветовались, мы уже не маленькие, если тебе так плохо с мамой, можете развестись. Но только продолжай жить здесь. Пусть мама живет в вашей спальне, а ты – в зале. Пусть она ищет себе другого мужа, а ты устраивай свою личную жизнь.

– Маша?! Что ты такое говоришь?

Хотя, чего же тут удивляться, если все они живут под одной крышей, и дети не могут не видеть и не слышать каждодневных скандалов?

– Мы сказали, а ты сам решай. Ты же сам всегда говорил, что люди рождаются для счастья. А ты несчастлив. Теперь вот и Стеллы нет.

– Я не хочу, чтобы вы думали, будто мы с мамой живем плохо. Это временные трудности. У нее какие-то сложности на работе, у меня – тоже.

– Па, ну какие такие сложности могут быть у нашей мамы? В пирожковой, где она работает, ничего не изменилось, разве что стали больше выпекать пирожков. Ты сам знаешь, вокруг понастроили офисов, вот люди из экономии стали обедать пирожками. Между прочим, у нее и зарплата выросла, и вообще их кафешка процветает. Не надо придумывать про сложности. Это у вас сложности друг с другом. Вы просто перестали любить друг друга, – заявила Маша авторитетным тоном. – А когда нет любви, теряется смысл брака. Так-то вот! И ты это прекрасно знаешь. Взрослые, которым невыносимо жить друг с другом, не решаются порвать отношения, поэтому прикрываются детьми. Но это не наш случай, понимаешь? Мы с Гришей уже взрослые.

– Хочешь сказать, что готова увидеть меня с другой женщиной? – удивился Дмитрий. Он все еще продолжал воспринимать дочь как маленькую девочку.

– Если честно, то пока нет, но мы с Гришей не эгоисты…

И тут Гриша всхлипнул. Отвернулся. Вот уж кто-кто, а он-то точно не был готов к разводу родителей!

– Гриша, ты чего? – Машка взяла его за плечи и повернула к себе. – Мы же с тобой обо всем договорились!

– Маша, оставь его. И вообще, давайте уже спать. У меня завтра тяжелый день.

Гриша поднялся и снова обнял отца. Слезы душили его. Он боялся похорон Стеллы, боялся неизбежного, по мнению Маши, развода родителей, боялся появления в доме чужих людей – мужа матери или жены отца. Ему было очень плохо.

– Успокойся, все будет хорошо! У меня никого, кроме мамы, нет. Да и разводиться мы не собираемся.

Гриша еще крепче обнял отца. Дмитрий вспомнил последнее родительское собрание, после которого классная руководительница попросила его остаться.

– Знаете, я не хотела говорить при всех, понимаю, как для вас это было бы неприятно, но и молчать не могу…

Классную руководительницу звали Анжелика Ивановна, это была молодая амбициозная женщина, уверенная в себе настолько, что позволяла себе смелое декольте при пышной груди и узкие, обтягивающие бедра юбки-карандаши. Эдакая учительница, о которой тайно мечтает каждый ученик-подросток, обуреваемый первыми сексуальными желаниями.

– Гриша – очень трудный подросток. Трудный и жестокий. Не знаю, как вы с ним вообще ладите, но в школе он совершенно неуправляемый. Учителя прощают ему все исключительно из-за того, что у него светлая голова, он хорошо учится, выигрывает олимпиады, да вы и сами все знаете… Но его поведение… Вы должны как-то повлиять на него!

Дмитрий молча слушал и не то чтобы недоумевал, просто пытался представить себе жизнь сына вне дома. Жестокий, злой, неуправляемый, конфликтный, драчун, бьет до крови. Дмитрий, может, и не поверил бы, если бы сам не был много раз свидетелем его уличных драк, когда родители избиваемых им детей прибегали к нему, к отцу, умоляя разнять детей, повлиять на сына, остановить его, сделать ему внушение. В полицию родители не обращались по одной-единственной причине: Гриша бил всегда за дело. Считал, что поступает справедливо, наказывая лгунов, ябед, предателей, маленьких воров и вымогателей. Гриша всегда был готов доказать свою жесткую мотивацию драки, и все окружающие это понимали.

Вероятно, и в школе Гриша устраивал драки не просто так, чтобы продемонстрировать свою физическую силу, а для того, чтобы поставить на место подлеца, обидчика слабого, начинающего хама.

Да, пожалуй, она права, эта Анжелика Ивановна, он должен поговорить с Гришей, объяснить, что его желание занять достойное место среди сверстников все же должно идти от ума, что хотелось бы, чтобы его уважали именно за ум, а не за жестокость и силу. Но найдет ли он, взрослый мужчина, такие слова, чтобы остановить Гришу, объяснить ему, что сверстников нужно воспитывать не только кулаками? Нет, он, пожалуй, и не станет этого делать. Потому что в той среде, в какой живет Григорий, уважают и понимают только кулаки, физическую боль. И все это придумано не Гришей.

Возвращаясь домой после собрания, Дмитрий заглянул в «Технополис», чтобы посмотреть или даже выбрать новый компьютерный процессор для Гриши, хотя бы иметь представление, сколько он может стоить. И это при том, что он сам ничего не смыслил в озвучиваемых менеджером по торговому залу цифрах – характеристиках процессора. Он просто сказал, что хочет купить самый мощный и прекрасный процессор, чтобы там было все – и музыка, и видео, и сложные игры. У него не было денег, зато было огромное желание приобрести для Гриши этот процессор, и что плохого в том, что он сейчас здесь и мечтает о покупке этого дорогого подарка? Ничего плохого. Разве что после того, как он вышел из магазина, ему стало как-то не по себе из-за того, что он не в состоянии купить даже самый дешевый фотоаппарат, не говоря уже о компьютерах. Он настолько беден, что это становится даже неприлично.

Домой он возвращался через парк, прошелся по своей любимой аллее, сел на скамейку и задумался. Тогда еще была жива Стелла, он был относительно спокоен, и все его желания сосредоточились на Грише, на том, чтобы порадовать сына, чтобы он почаще улыбался, чтобы знал, что его любят. Но в результате этих раздумий он получил мощнейший стресс, неожиданный, стихийный. В какой-то миг ему показалось, что он вообще никто и что, несмотря на то что он целыми днями работает (выпускает свой фермерский журнал, ездит в командировки, встречаясь с крестьянами и чиновниками, выполняет домашнюю работу, занимается детьми, сажает и выращивает овощи и фрукты на даче), он все равно как бы ничего и не достиг в жизни. Что он стоит на одном месте. Что его давно уже разлюбила жена, а он разлюбил ее. Что дети живут какой-то своей жизнью и ждут от него только денег. Что журнал, который он выпускает, никому не нужен, поскольку в России полным-полно аналогичных журналов. Что ему живется скучно и неинтересно, и что из его жизни навсегда, кажется, ушла радость. Что его не радует ничего.

От такого вывода он стал задыхаться. Ему показалось, что он вообще близок к смерти. Что ему всего-то сорок лет, а жизнь словно закончилась. И все самое яркое, интересное осталось позади. Его пылкая и страстная любовь к Людмиле, рождение детей, открытие журнала, ощущение полезности и полноты жизни – все в прошлом.

И тогда он задал себе вопрос: а как бы он хотел жить? Как и с кем? Что ему нужно для того, чтобы почувствовать себя счастливым?

И вот как только он задал себе этот вопрос, так сразу его внутреннее обоняние уловило жирный, масляный скипидарный запах красок, а внутренним зрением он увидел коробки акварелей, упаковки бумаги, холсты, натянутые на подрамники, готовые превратиться в живые, дышащие свежими красками картины.

Он всегда хотел рисовать. Это был зуд. Приятный и будоражащий зуд. Возможно, возьми он кисть в руки – и это наваждение, это волшебство приближения к счастью исчезнет, но как попробовать? Что нужно сделать, чтобы это проверить?

Он никогда и нигде не учился рисованию. Но рисовал всегда, везде и на всем. Карандашные рисунки, зарисовки углем или сепией, шуршание рисующей твердости по бумаге, рождение новых линий, штрихов, образов. А сколько волшебства и неожиданных открытий дарила ему живая, трепетная, нежная и текучая прозрачная акварель! Сколько оттенков, плавных переходов от одного цвета к другому радовали его, питали его воображение!

Будь у него деньги, он первым делом накупил бы всего для рисования, снял бы мастерскую или квартиру где-нибудь на окраине города и зажил бы своей, обособленной ото всех жизнью. Конечно, он понимал, что картины он вряд ли кому-нибудь продаст, тем более что он сам смутно представлял себе, что будет рисовать и кому это вообще может понравиться. Поэтому рассчитывать на то, что он сможет прокормиться с помощью творчества, явно не приходилось. Но все равно он хотел заниматься этим, и при мысли о красках и о той свободе, которая могла бы существовать в его жизни, реши он все бросить и заняться любимым делом, у него кружилась голова.

Однако, конечно, все это было абсолютно нереально. Денег у него не было и не предвиделось в ближайшем будущем. Тираж журнала, его детища, сильно упал – фермеры, обзаведясь компьютерами, находили ответы на свои важные хозяйственные вопросы в Интернете, им совсем необязательно было подписываться на бумажный фермерский журнал. Да он и умер бы, этот журнал, если бы не спонсоры, преимущественно друзья Дмитрия, которые помогали ему выжить в это трудное время, подкидывали деньжат, находили новых спонсоров, рекламодателей. Но как долго все это могло продолжаться? Год? Два? Интернет все равно сделает свое черное дело и убьет все журналы и газеты. И что будет с ним, с его семьей? Может, заняться чем-нибудь более существенным? Стать, к примеру, тем же фермером, тем более он знал, что ему помогут?! Купить, к примеру, саанских или тогербургских коз и продавать молоко? Но для этого надо как минимум переехать из города в деревню, купить там пусть самый скромный, но дом с хозяйственными пристройками и большим двором. Для этого было бы неплохо посоветоваться, в каком районе пастбища богаче, где козам будет лучше и дольше прокормиться. Запастись овсом, пшеницей, кукурузой, приготовить силосные ямы… От всех этих мыслей ему становилось и вовсе худо. Вот уж чем-чем, а этим-то он точно не сможет заниматься. Он ничего не знает, не умеет, да и душа к сельскому делу не лежит. Даже кроликов или гусей он разводить не сможет – надо будет учиться всему с самых азов, осваивать азбуку животноводства.

– Успокойся… Все будет хорошо, – повторил он, целуя сына в макушку. Он сказал ему, что они с мамой не собираются разводиться, и эти слова прозвучали в его мозгу мощным и неотвратимым ударом гильотины: р-раз, и все, этим обещанием он отсек возможность отступления, возможность начать новую жизнь. И все это чего ради? Чтобы успокоить Гришу?

Он часто вспоминал тот вечер, вспоминал свое отвращение к жене и любовь к детям, свое состояние безысходности и отчаяния при мысли, что у него теперь нет сестры. Нет близкого человека, которому, как он тогда понял, он не уделял достаточно внимания, редко звонил, а уж в гостях бывал и того реже. Да и вообще, получалось, что он мало интересовался жизнью сестры. Только раз она призналась ему, что безнадежно влюблена в мужчину, в женатого мужчину, и что зависит от него эмоционально. И это при том, что она всегда была независима и самостоятельна. Ему было жаль, что его близкий человек не в силах справиться со своими чувствами, разобраться в себе, подключив холодный рассудок.

Стелла была так хороша собой, чудесная блондинка с карими глазами! Когда она улыбалась, на щеках появлялись милые ямочки. А какие у нее были зубки! Белые, ровные! Ей впору было сниматься в рекламе зубной пасты.

Что она забыла в этой гимназии? Какой черт занес ее на это дурацкое собрание? Кто посмел ударить ее? И, главное, за что? Он не хотел верить, что это просто несчастный случай. Нечаянно задели локтем! Какая глупость!!!

После похорон он снова пришел к следователю, разговаривал с ним, предлагал свою помощь, говорил, что сделает все, чтобы только найти людей, которые могли оказаться свидетелями убийства.

– И как вы себе представляете эти поиски? Разве можно опросить триста человек, которые в то утро были в гимназии? – Следователь казался чем-то расстроенным и уставшим. Чувствовалось, что ему абсолютно все равно, найдут убийцу Стеллы или нет. Возможно, у него у самого были какие-то личные проблемы либо ему нездоровилось.

– А откуда вам известно, что в зале было триста человек? – спросил он и вдруг понял, что его просто водят за нос.

2

– Помнишь мужчину, который приходил в прошлом году и просил найти убийцу своей сестры? – спросила Глафира, с задумчивым видом поливая цветы на окне.

Лиза Травина, хозяйка адвокатского бюро «Травина & Кифер», оторвалась от разложенных на рабочем столе документов и посмотрела на подругу. Глаша Кифер, пухленькая молодая женщина в лимонного цвета свитере и черных брюках, наклонив голову набок, улыбнулась. Ее пышные рыжие кудри горели при свете электрической лампы с цветным плафоном. Был вечер, пора было собираться домой.

– Ну? Тренируй свою память!

– Помню, конечно. Да только неизвестно было, на самом ли деле убили девушку или же это был несчастный случай. Уж больно странные обстоятельства смерти. В людном месте, можно сказать, на глазах целой толпы людей… К тому же, насколько я помню, она не имела никакого отношения к той проблеме, к тому голосованию, ради которого в эту гимназию привалили аж триста человек! А почему ты вспомнила эту историю?

– Да потому что в прошлый раз мы ему отказали. Во-первых, у тебя было дурное настроение, во-вторых, у этого товарища не было денег, в-третьих, мы с тобой как-то сразу определили, что дело гиблое и что это, скорее всего, несчастный случай. Однако он пришел снова сегодня утром. И рассказал новые подробности этого дела. Сказал, что не отступится, что будет продолжать поиски убийцы сестры и готов заплатить нам любую сумму, если мы только возьмемся за это дело.

– У него появились деньги? А он вообще кто такой?

– Ты не поверишь – обыкновенный журналист. У него свой журнал для фермеров. Знаешь, в Интернете он упоминается всего дважды. И тираж у него микроскопический.

– Знаешь, Глаша, может, это и не совсем прилично, но меня вот всегда интересует: откуда у человека деньги? Заработал или украл, ограбил кого или нашел, ты понимаешь меня?

– Понимать-то понимаю, но не могла же я спросить его: откуда у вас, милейший, столько денег взялось, что вы готовы заплатить нам за работу?! Мы же ему в прошлый раз дали понять, что наша работа стоит немало. Хотя, признаться честно, мне его тогда было жаль. Чувствовалось, что он грустит по своей сестре, страдает от невозможности сделать хоть что-то, чтобы нашли ее убийцу.

– Помню-помню я тот день. У меня на самом деле было ужасное настроение, мы с тобой готовились к суду, дел невпроворот, надо было раздобыть кучу важных документов, чтобы вытащить одного товарища…

– Важно, что мы его вытащили, что ты с блеском выиграла процесс, тогда о тебе еще в газетах писали.

– Так что ты ему ответила?

– Знаешь, поскольку он сказал, что готов оплатить нашу работу, я сказала, чтобы он пришел сегодня вечером.

– То есть сейчас?

Раздался звонок, и Глафира, продолжая таинственным образом улыбаться, развела руками: мол, клиент на пороге.

В кабинет вошел высокий, с бледным нервным лицом мужчина лет сорока. Потертый костюм висел на нем мешком. Успешные журналисты выглядят совсем по-другому, подумала Лиза, кивком предлагая посетителю занять свое место напротив себя на стуле.

– Моя фамилия Арсенин. Дмитрий Александрович. Может, вы и не запомнили меня, госпожа Травина, но я запомнил вас очень хорошо, к тому же я все последние месяцы не выпускал вас из виду, следил за вами, за вашими делами, два раза присутствовал даже на судебных заседаниях по делам Тришкина и Суворовой. Я отлично понимал, что вы мне как бы не по зубам, но все равно, глядя на вас, слушая ваши речи, я понимал, что только вы способны мне помочь, если это, конечно, вообще возможно.

– Вам нужен адвокат? – сухо спросила его Лиза.

– Нет. Мне нужна ваша помощь в поисках убийцы моей сестры. Пожалуйста, только не говорите мне, что этим должна заниматься полиция: они мне отказывали. Много раз. Решили, что это был несчастный случай. Я знаю, что вы, помимо защиты, занимаетесь еще и многими другими полезными для общества делами. Поэтому, прошу вас, помогите мне.

– Господин Арсенин, пожалуйста, успокойтесь и расскажите мне вашу историю с самого начала.

– История очень простая. Моя сестра, молодая женщина Стелла, двадцати пяти лет, каким-то невероятным образом оказалась на собрании жильцов одного из районов нашего города, организованном мэрией, чтобы отдать свой голос либо за строительство детского сада на месте руин старого, где сейчас обитают бомжи, либо за строительство многоквартирного жилого дома. Я предполагаю, что ее подбил пойти туда кто-то из ее окружения, но вот кто именно, мне выяснить так и не удалось. Дело было жарким летним днем, в гимназии собралось около трехсот человек, было жарко, душно, атмосфера, я полагаю, была напряженная… Словом, тело моей сестры нашли в этом же зале, в самом углу, за старой трибуной. Ей был нанесен сильнейший удар в бок, вследствие чего у нее были повреждены внутренние органы, и она скончалась.

– Но это на самом деле смахивает на несчастный случай. Может, ее ударили случайно локтем, я не знаю… – начала было Глафира, но Арсенин остановил ее одним своим жестким взглядом. – Хорошо, я все поняла. Конечно, вы правы, если бы тот, кто это сделал, и дальше прокладывал себе дорогу в толпе локтями, то жертв было бы гораздо больше, к тому же те, кому он причинил боль, не молчали бы, возмущались, кричали, наконец. Ваша сестра, судя по всему, и пикнуть не успела, когда все это случилось… Я сожалею…

– Знаете, я возьмусь за ваше дело, – сказала Лиза, внимательно рассматривая посетителя и пытаясь угадать, каким же образом этот скромный мужчина смог раздобыть немалую сумму, которую она тотчас озвучила.

– Вы не беспокойтесь, деньги у меня есть, я готов заплатить аванс хоть сейчас.

– Да, пожалуйста, Глафира сейчас оформит договор.

Пока Глафира заполняла бланк договора, Лиза продолжала разговаривать с Арсениным:

– Вы живете один?

– У меня семья. Жена и двое детей.

– Она в курсе, что вы вернулись к поискам убийцы сестры?

– Нет. Никто не в курсе, потому что никто из близких не разделяет моего мнения, что никакой это не несчастный случай.

– Дело в том, что когда мы начнем действовать, нам придется опросить огромное количество людей, и все они – из вашего с сестрой общего круга знакомых. Вы готовы к этому?

– Разумеется, иначе я бы не пришел!

Он достал из кармана туго скрученный рулончик евровых купюр, передал его Глафире.

– Вот.

Лиза между тем продолжала задавать вопросы:

– Расскажите мне о вашей сестре, Дмитрий.

– Стелла была очень светлым человеком. Любила искусство, училась параллельно на двух факультетах университета – филологическом и искусствоведческом. Кроме этого, посещала занятия в художественном училище, сама неплохо рисовала и лепила. Поэтому никто и не удивился, когда она с отличным дипломом устроилась работать в наш музей. Денег, понятное дело, не хватало, и она иногда подрабатывала тем, что продавала свои рисунки. Надо сказать, что это всегда было и моей мечтой… Хотя это не так важно…

– Вы тоже рисуете?

– Теперь – да.

– В смысле?

– Просто раньше у меня не было такой возможности – семья, жена, дети…

– И куда же они теперь делись?

– Да нет, – нервно рассмеялся он, – они-то никуда не делись, это я ушел от них. Вот так.

– Ушли и теперь рисуете? Вы развелись со своей женой?

– Да, развелся. Вернее, мы пока еще находимся в стадии развода, но это дело времени и техники, сами понимаете.

– Что, так все плохо?

– Не хотелось бы говорить шаблонами, но жизнь-то у нас всего одна, и в один прекрасный момент вдруг начинаешь понимать, что живешь совсем не так, как хотелось бы. И самое трагичное в этой ситуации – это сознание того, что большая часть жизни прожита! Я понимаю, что несколько отвлекся…

– Значит, вы решили зажить своей жизнью и ушли от семьи, так?

– Да, так. И нисколько не жалею об этом.

– Вы сняли квартиру?

Видно было, что ему неприятны вопросы, связанные с ним самим. Однако он продолжал терпеливо на них отвечать. Его высокий красивый лоб взмок, густые каштановые волосы повлажнели. Лиза подумала о том, что ему в этой жизни явно не хватает уверенности в себе. Люди, у которых водятся деньги, ведут себя иначе. Неужели он украл эти тысячи евро? Но как, у кого, при каких обстоятельствах?

– Нет, я сейчас живу в квартире своей сестры, раньше это была квартира родителей, мы так ее и называли. Во всяком случае, моя жена всегда так говорила: «квартира твоих родителей». Ей не нравилось, что Стелла живет там. Людмила говорила, что мы могли бы сдавать эту квартиру и получать за нее неплохие деньги.

– То есть ваша жена испытывала к вашей сестре неприязненное отношение?

– К сожалению, это так.

– Они ссорились, скандалили?

– Да нет, до этого дело не доходило. К тому же Стелла была редким гостем в нашем доме. В основном я навещал сестру. Приходил, она угощала меня чем-нибудь вкусным, она прекрасно готовила, мы разговаривали подолгу, и мне всегда хотелось остаться там на ночь, хотелось почувствовать себя ребенком, совсем как при родителях, понимаете? Как если бы они спали в своей спальне, а мы со Стеллой – в своих кроватях. Это было отличное время, у нас вообще было прекрасное детство. Жаль, что родители рано умерли.

– Ваша сестра была замужем?

– Нет, но у нее был мужчина. И когда производили вскрытие, выяснилось, что Стелла была беременна. Целых восемь недель. Как вы понимаете, никого не интересовало в тот момент, чей это был ребенок. Но я так думаю, что это его, Германа, ребенок. Просто я хорошо знаю Стеллу, вернее, знал. Она была очень верным и преданным человеком.

– Вы встречались с ним, разговаривали?

– Да, конечно, и перед похоронами, и во время похорон, на кладбище. Он женатый человек, понятное дело, шифровался, прятался в своей машине, издалека наблюдая за похоронами, но от разговора со мной не отказался. Мне даже показалось, что он плакал, хотя это, конечно, ни о чем не говорит. Я знаю многих мужчин, у которых так называемые близкие слезы.

– Как он отреагировал на то, что Стелла ждала ребенка?

– Можно сказать, что никак. Понимаете, он и без того был напуган, ее смерть потрясла его, и это было видно.

– То есть он не знал, что Стелла беременна?

– Думаю, что нет. И дело не в нем, как вы понимаете, а в моей сестре, я думаю, что она так и не решилась рассказать ему об этом. Стелла была гордым человеком, а потому не хотела, чтобы Герман женился на ней исключительно из-за ребенка.

– Каким образом она оказалась на том злосчастном собрании?

– Я много думал об этом. Возможно, я ошибаюсь, но ее могла пригласить туда подруга Тая.

– Вы говорили с ней об этом?

– Знаете, было бы странно, если бы я задал ей этот вопрос… Дело в том, что в тот день, когда произошла трагедия, Таи самой в городе не было! Она ездила в Украину к своим родственникам. И это абсолютно точно!

– Тогда почему же вы это предположили? Что это именно она могла пригласить Стеллу на это собрание?

– Понимаете, Тая – она из обманутых дольщиков. В свое время она продала небольшую квартиру на Набережной, чтобы вложить деньги в строительство квартиры в новом доме в центре города, на улице Горной. Но время шло, выстроили пару этажей, и строительство остановилось. Кончились деньги. Точнее, их попросту разворовали. Потом выяснилось, что стройка идет почти десять лет, что квартиры в этом доме уже проданы-перепроданы по нескольку раз… Словом, Тая осталась без квартиры. Она не сидела сложа руки, она пыталась что-то предпринять, боролась, собирала людей, предлагая им план действий, постоянно ходила на какие-то собрания, записывалась на прием к депутатам, дошла до губернатора, но все впустую. Понимая, что у нее ничего не получится, а ей уже почти пятьдесят пять, скоро на пенсию и платить за съемное жилье будет нечем, она приняла решение переехать к своим близким родственникам – матери и сестре – в Украину. Она уехала, прошло почти две недели, и тут вдруг выясняется, что моя Стелла отправилась на одно из таких вот странных собраний, чтобы за что-то там проголосовать… Вот почему я и подумал, что это могло быть связано с Таей, с ее делами.

– Так вы разговаривали с ней?

– Да, я пытался говорить, но она сказала, что ничего не знает ни о каком собрании. Она была на похоронах, плакала-убивалась…

– Послушайте, ей, как вы говорите, пятьдесят пять, а вашей сестре было двадцать пять. Тридцать лет разница, не многовато ли для дружбы?

– Если бы вы увидели Таисию, вы бы поняли. Она молода. Душой. И хотя я ее всегда недолюбливал, считал, что она авантюристка и все такое, но со Стеллой у них было полное взаимопонимание. Они были очень привязаны друг к другу.

– А где они познакомились?

– Вы не поверите! В магазине! Разругались в пух и прах! Таисия – женщина взрывная, немного агрессивная, ей что-то там не понравилось в поведении Стеллы, вроде бы та нечаянно толкнула ее тележку… Словом, ерунда! А потом, как это нередко бывает с женщинами, извинились-помирились, Тая пригласила Стеллу к себе домой, они выпили чая… Вот и вся история.

– Что ж, значит, и нам есть с кем побеседовать о вашей сестре. Может, она что-нибудь или кого-нибудь вспомнит, что может быть связано с убийством.

Глафира составила подробный список людей из окружения погибшей девушки и ее брата.

– Скажите, есть хоть малейший шанс, что нам удастся найти убийцу? – спросил Арсенин, глядя на Лизу прямо-таки трагическим взглядом. – Или же вы в глубине души тоже считаете, что ее просто пихнули локтем, случайно убив при этом?

– Слишком уж сильным был удар, – сказала Лиза. – К тому же, если допустить, что кому-то понадобилось убить вашу сестру, то место и время были выбраны прямо-таки идеально.

– Возможно, одного мог не учесть убийца, – заметила Глафира, – что у Стеллы есть прекрасный брат, который захочет докопаться до правды.

Глаза Дмитрия увлажнились.

3

Она должна приготовить ему ужин, незабываемый ужин, чтобы он потом, когда ее не станет, долго вспоминал его. Конечно, это будет салат – помидоры и моцарелла. Хорошее красное вино, ну и, пожалуй, спагетти!

Но до вечера еще далеко.

Нина еще некоторое время полежала в кровати под теплым одеялом, поглядывая в окно, за которым виднелось большое небо в серых, пока еще спокойных облаках, после чего решила, что пора все-таки вставать. В ночной рубашке до пят, она сунула ноги в домашние туфли и отправилась в кухню варить кофе. Когда вода в кофейнике закипела, ей показалось, что в квартире стало как будто теплее.

Не хотелось расставаться с утренней негой и той прекрасной ленью, которую она так любила и которая доставалась ей в таких малых порциях. Всегда же надо было куда-то бежать, торопиться. Сегодня у нее был выходной, поэтому она могла позволить себе лениться хоть до самого вечера. И даже не убирать постель.

Вопросы и воспоминания, которые мучили ее вот уже целый год, сегодня как будто бы отпустили. И отец ей сегодня не приснился, хотя до этого он приходил в ее сны и всегда бесцеремонно, как и в жизни, отравлял их. Вмешивался в тонкую ткань безумной фантазии, устанавливая там свои правила и подгоняя сюжеты под себя, под свой неудобный характер.

Но придет день, когда она забудет его навсегда, как кошмар!

Бутерброд с маслом, горячий кофе. Нет, все-таки в квартире как-то неуютно, прохладно, и это несмотря на поздний сентябрь. Рановато, конечно, для холодов. Но чем хорош автономный газовый котел, так это как раз тем, что его можно топить в любое время года.

Нина жила в большой квартире в старом доме, расположенном в центральной части города, как раз между набережной Волги и центральным рынком, на узкой улице, где сейчас располагались по большей части офисы, маленькие кафешки, бары, крохотные частные ателье и картинные галереи. Вечером улица переливалась рекламными огнями, витрины ателье напоминали сцены из старинной жизни с застывшими, замершими на время нарядными дамами. В теплое время года улица шумела пышной листвой каштанов и тополей, зимой же мерцала разноцветными неоновыми огоньками, опутавшими оголившиеся густые ветви деревьев. Нина очень любила эту улицу и эти старые, но со вкусом отреставрированные купеческие особнячки, где всюду чувствовалась крепкая хозяйская рука.

Здесь же, буквально в двух шагах от дома, где проживала Нина, располагался и маленький офис фирмы, занимающейся ремонтом компьютеров, где она работала администратором и кассиром одновременно. Спокойная несложная работа, да еще недалеко. Вот все удивятся, когда Нина исчезнет! Пропадет. Когда не появится утром на работе, когда ее телефон покажется всем мертвым и не захочет выдавать тайну своей хозяйки. И все, кто знал или просто видел Нину, будут шепотом спрашивать друг друга: а вы не видели, куда делась такая симпатичная молодая женщина, которая проживала вот в этом доме с башенками, она еще работала в компьютерной мастерской? Может, умерла? Или уехала куда-нибудь? Скорее всего, вышла замуж. Но почему тогда никто о ней ничего не знает?

Потом начнутся сплетни, что квартира опечатана, что хозяйка, возможно, отравилась газом, ведь у нее была газовая печка-голландка, которую она топила даже летом, когда на улице шел дождь.

Люди любят посплетничать, пофантазировать. Тем более если речь идет об одинокой женщине. Соседи, с которыми она здоровалась по необходимости, чтобы только не прослыть невоспитанной деревенщиной (некоторые знали, что она приехала в город из Базарного Карабулака), сразу вспомнят, что к ней ходил мужчина. Вернее, что он приезжал к ней на новеньком сверкающем черном «Мерседесе», и что нередко в его руках можно было увидеть букет цветов или тяжелый фирменный пакет из какого-нибудь дорогого супермаркета.

Но ей до этого уже не будет никакого дела.

После завтрака ей захотелось снова вернуться в постель и предаться мечтам. Свернувшись под одеялом и слушая, как гудит горящий газ в печке, она представила себя кошкой, спокойной и сытой, которой нет никакого дела до того, что происходит в мире. Ведь кошки ни о чем не думают, разве только как раздобыть себе пропитание. Да и то, мысли их начинают активизироваться в тот самый момент, когда голод дает о себе знать. А так живут себе беззаботно, особенно если их любят хозяева, любят и балуют. У людей все по-другому. Мало того что надо позаботиться о пропитании, надо еще, и что самое важное, найти свое место в этом мире, занять определенную нишу и устроиться в ней так, чтобы никто больше на эту нишу не покушался. Чтобы человек чувствовал себя одновременно и свободно, и комфортно, и чтобы была какая-то уверенность в завтрашнем дне. Без этого невозможно. Люди не кошки. Они всегда в глубине души думают о будущем, они не хотят умирать. Но знают о смерти многое, в отличие от кошек.

Нина заснула с этими мыслями, так и не уяснив для себя, почему она вообще пыталась отождествить себя с кошкой. Она далеко не кошка. Она всегда думала. С того самого момента, когда осознала себя в этом мире. Когда поняла, что проще подчиниться отцу, единственному человеку, которого она знала и с которым жила под одной крышей и который тиранил ее всю сознательную жизнь. И это от большой любви, как считалось.

И хотя он умер, и она уже не могла слышать его голоса, ей некому было подчиняться, все равно иногда, особенно по вечерам, ей казалось, что он где-то рядом, бродит по комнатам, проверяет, все ли в порядке, подходит к печке, трогает ее и даже открывает кран или наоборот, закрывает его. Уже засыпая, она часто представляла себе, как он наводит порядок в холодильнике (это было его любимым занятием), переставляет баночки и тарелки, заворачивает, шурша пергаментом, ветчину или колбасу, бормоча, комментируя свои движения: мол, в полиэтиленовом пакетике мясо может протухнуть, а в пергаменте полежит еще пару дней. Это отец, как ей до сих пор казалось, докупает ей рис и макароны, делая запасы в кухонном шкафу. Он же подметает кухню, следит за тем, чтобы все цветы были политы. Или же она, превратившись на время в своего отца, делает все это помимо своей воли, продолжая подчиняться ему?

Отец исчезает только тогда, когда в квартире появляется мужчина. Мужчина, который с хозяйским видом, голый, ходит по комнатам, почесывая густую шерсть на груди, который наливает себе виски или водку в замороженную рюмку, который грубо и устало, как-то уж совсем обыкновенно, по-животному, овладевает ею в спальне, кухне, ванной комнате – где его охватит желание. Но она знает, что отец все равно где-то существует, что он следит за ней откуда-то из космоса и у него руки чешутся от желания надавать тумаков мужчине, пнуть его больно в пах, чтобы неповадно было пользоваться его дочерью, что он ненавидит всех мужчин, которых она приводит к себе домой. Вот и получалось, что он даже после своей смерти оставался с ней рядом, контролировал ее.

Она проснулась от звонка. Кто-то пришел. Почему сердце так колотится?

Мужчина, о котором она думала утром и с которым мысленно уже, в сущности, рассталась, не мог прийти так рано. У него работа, и он на редкость ответственный человек.

Нина, кутаясь в одеяло и не желая расставаться с теплом и сном, добрела неспешно до двери и заглянула в глазок. Букет. Ну, точно! Это пришел Борис, ее любовник, потенциальный муж. Вот глупый! Правду говорят, что мужчины обделены интуицией. Он ничегошеньки не чувствует! Что она не любит его как минимум. Что просто проводила с ним время, используя его, тратя его деньги и позволяя ему мечтать о себе.

Она распахнула дверь и тотчас почувствовала мощный удар в грудь, от которого отлетела и рухнула, больно ударившись головой о стену. Букет острых роз обрушился на ее лицо, раня шипами, после чего он, словно ожив и взбесившись, раздвинув свои царапающиеся стебли, превратился во что-то белое и колючее, оказавшееся толстым шерстяным носком, которым ей забили, разорвав, рот.

Тот, который проделал с ней все это, кинулся в комнату, и она, мыча и извиваясь всем телом, попыталась хотя бы сбросить с головы ставшие дьявольски жестокими и насмешливыми розы, некогда ее любимые цветы. И когда ей это удалось, она подползла к двери и увидела мужчину в натянутой на голову вязаной шапке с прорезями для глаз, который нервно шарил в ее письменном столе. На руках его были хирургические перчатки. Она снова замычала, хотела спросить, чего ему надо, если деньги, то она сама их ему отдаст. Но он не обращал на нее никакого внимания, сосредоточенно перебирая ее документы, бумаги, счета, фотографии.

– Сука! – услышала она его глухой, доносящийся из-под тугой, длинной, до шеи, шапки, голос и увидела в его руках то, что меньше всего ожидала увидеть. Он сунул это в карман, после чего подошел к ней, ногой, обутой в огромный черный кроссовок, сбросил с ее головы растрепанные остатки красных роз, наклонился над ней, схватил за вырез ночной рубашки, сгреб тонкую ткань с кружевами в свои кулачищи и дернул наверх, поднимая ее, Нину, с пола.

– Сука!

Она успела увидеть только его глаза в кривых прорезях шерстяной шапки – серые, холодные, мертвые.

От первого же удара, страшного, разламывающего голову, она ослепла, потом умерла. И остальных ударов уже не чувствовала…

4

25 сент. 2012

– Ма, я пошел!

Денис Васильев, молодой человек двадцати девяти лет, русоволосый, сероглазый, надел легкую куртку и направился к двери.

– Денис, постой! Ты что?! Пироги забыл! – Мама появилась на пороге с большим пакетом в руках.

– Ма, какие пироги?! Нет, я понимаю, конечно, что ты старалась, вчера столько времени с ними провозилась, но… Мне как-то неудобно, понимаешь? Приглашу их в пиццерию, угощу. Не обижайся, пожалуйста!

– Послушай, от домашних пирогов еще никто не отказывался! Уверена, что и твои женщины их оценят по достоинству.

На маме в это утро было желтое домашнее платье с ниткой настоящего жемчуга на шее, подарок Дениса. Она прямо-таки светилась от счастья, глядя на возмужавшего, красивого сына. Все-таки уже двадцать девять лет! Так хорошо, удачно все устроилось в его жизни – из автомехаников попал в нежные руки адвоката Лизы Травиной, которая, оценив его по достоинству, помогла с учебой и взяла к себе в адвокатское бюро. Правда, теперь Денис практически не бывал дома, зато мама точно знала, что сын занимается важным и благородным делом – ловит преступников и защищает невиновных. Да еще и учится на юриста!

– Ну и что, что ты работаешь в самом престижном и дорогом адвокатском бюро… Ты же сам говорил, что Глафира твоя прекрасно печет и постоянно что-нибудь приносит из дома. Вот и ты принесешь, тем более что у тебя сегодня день рождения. Я тут еще и маринованные опята в сумку положила, и луковицу, твои женщины знают, как приготовить.

– Ладно. Ты права, Глафира знает толк в хорошей еде, и она поможет мне накрыть на стол. Уговорила!

Денис обнял маму и взял пакет.

– Ты не подумай, я не то что стесняюсь твоих пирогов или зазнался и теперь хожу только по дорогим ресторанам. Просто не знаю, как сложится день и будет ли у нас время вообще отметить день рождения. Я же тебе рассказывал, как иногда все происходит. То нет работы, а то вдруг позвонит, к примеру, Мирошкин и подключит нас к своим делам. Лиза его знаешь как уважает! Говорит, что он – золотой человек, всегда нам помогает, а это значит, что и мы тоже должны ему помогать. Работы много, но я не жалуюсь, все так интересно, захватывающе!

– Я рада за тебя, сынок, – мама обняла его. – Хорошо, иди. Пироги все равно пригодятся. Ты сегодня ночуешь у себя?

– Думаю, да, – не без гордости ответил Денис, который вот уже несколько месяцев занимал заднюю часть особняка, в котором располагалось адвокатское бюро Лизы и Глафиры, где у него был собственный вход. Это было решение Лизы, которая посчитала необходимым поселить своего помощника рядом с собой, под рукой.

Звонок Мирошкина застал Дениса по дороге в бюро.

– Долго жить будете, – сказал он веселым тоном, как и полагается хорошо выспавшемуся утреннему имениннику. – Что-нибудь случилось?

– Случилось, – голос Мирошкина звучал устало. – У Лизы сейчас, я знаю, не очень много работы, поэтому она отпустила тебя ко мне в помощники. Подгребай на улицу Пушкина. Знаешь, где это?

– Знаю, в самом центре, маленькая тихая улица…

– Вот-вот, увидишь там нас, машин понаехало… Не промахнешься.

– А что случилось?

– Труп у нас, Денис.

Улица Пушкина в этот сухой, теплый осенний день выглядела как-то уж подозрительно торжественно и нарядно – пышные желтые кроны деревьев прямо на глазах роняли свою золотую листву, из-за чего вся проезжая часть казалась словно устланной желто-оранжевым ковром. Посередине улицы, между Вольской и Горького, блестели своими чисто вымытыми спинами машины МВД, прокуратуры. Денис припарковал свою машину между рестораном «Сад» и маленькой обувной мастерской «Каблучок». Вышел и быстрым шагом направился туда, где в самом эпицентре трагического события должен был находиться Сергей Мирошкин. В воздухе пахло горьковатой увядающей листвой и еще чем-то удивительно вкусным и одновременно нелепым. Должно быть, в ресторане готовили суп или жарили мясо. А совсем рядом от этого проявления жизни чья-то другая жизнь оборвалась. Убили женщину.

Сначала его не хотели пропускать, решили, что он – один из толпы зевак, которые пришли поглазеть на то, как из дома будут выносить труп, посудачить, обсудить происшествие, потолковать о том, кто и за что мог убить красивую молодую женщину.

– Денис, – окликнул его знакомый голос. Денис обернулся и увидел стоящего на крыльце дома следователя прокуратуры, коллегу Мирошкина, Андрея Суровцева, человека, с которым Денису пришлось поработать в прошлом году в качестве неофициального стажера. Суровцев был суров, как любила шутить Лиза, и заставлял Дениса работать с документами, разбираться в бумагах. Денис откровенно скучал, сидя за столом и изучая документы, но потом, когда начал разбираться что к чему, понял, что если он хочет посвятить себя юриспруденции, то первое, что он должен уметь, – это составлять документы: протоколы (опознания, принятия устного заявления, явки с повинной), ходатайства, прошения… Кроме того, ему не помешали бы и курсы русского языка – одним из показателей уровня образованности юриста является грамотное письмо.

– Пустите его, – приказал Суровцев, и полицейские, охранявшие вход в дом, расступились. Денис поздоровался за руку с Суровцевым и в эту минуту почувствовал себя совсем взрослым человеком, почти следователем, которого приняли в касту умных и отважных людей. Благодарный своему наставнику за этот жест, он проворно нырнул в темный прямоугольник двери и тотчас оказался в прохладном сыроватом коридоре. Маленькая лампочка освещала узкую лестницу с железными старинными перилами, ведущую на три ступени вверх, на лестничную площадку с расположенной на ней единственной квартирой, проход в которую был буквально забит стоящими и курящими, тихо переговаривающимися друг с другом мужчинами.

Денис, здороваясь с теми, чьи лица он хорошо знал, хотя и не был знаком с ними, протиснулся в самую глубь просторного коридора квартиры и увидел Сергея Мирошкина, находившегося рядом с судмедэкспертом Германом Туровым, осматривающим труп молодой женщины. Весь пол вокруг был усыпан растоптанными, буквально истерзанными розами, красные лепестки которых были похожи на разбрызганную по полу кровь. Подойдя поближе к трупу, Денис был потрясен тем, как была убита жертва.

– Гера, привет, – сказал он, не сводя глаз с залитого кровью лица женщины со сломанным носом. – Как ее убили? Я, конечно, не эксперт… Ее били по голове?

– А… Привет, стажер. – Гера бросил на Дениса быстрый, но весьма доброжелательный взгляд: мол, давай присоединяйся к работе, нашего полку прибыло. – Не могу сказать с уверенностью, пока не произвел вскрытие, но предполагаю, что смерть наступила от сильнейшего удара в голову. Не изнасилована, не удушена…

Денис поздоровался за руку с приблизившимся к нему Сергеем Мирошкиным.

– Здорово еще раз, Денис. Ее звали Нина Фионова. Жила одна. Не замужем. Детей нет. Соседи говорят, что работала в офисе здесь рядом, в фирме, занимающейся ремонтом компьютерной техники. Поскольку квартира огромная и расположена в старом доме, то, если даже она и кричала, стены здесь толстые, никто из соседей ничего не слышал. Ну и не видел, как это чаще всего и бывает. Или люди просто не хотят брать на себя ответственность рассказывать что-то. Слушай, Денис, мой человек приболел, людей, сам знаешь, мало, ты не мог бы помочь – опросить соседей? Заодно зайди в фирму, где она работала, поговори с коллегами. А я тут, с Германом, да и осмотреть все надо хорошенько… Я тебе еще позвоню, если выясню какие-нибудь подробности.

– Но у меня нет ксивы… Если потребуют…

– Ты же работаешь официально у Лизы, значит, у тебя есть документ, – Сергей устало взглянул в глаза Денису. – Помощник адвоката – это тоже немало. Скажешь, если спросят, что ты представляешь интересы родственников жертвы, вот и все.

– Хорошо, я все понял. Могу начинать прямо сейчас.

Соседи толпились возле подъезда, их можно было вычислить по домашней одежде и тому, как они с видом причастных к событию людей глазели на происходящее. В толпе можно было заметить официанток в красных фартуках, явно из соседнего ресторана, портних с поблескивающими на груди вколотыми в ткань кофточки или блузки швейными иглами и булавками, барменов в белоснежных, отглаженных белых сорочках, офисных, аккуратно одетых и причесанных служащих, дворничиху в оранжевом жилете с метлой в руках. Находились тут и случайные прохожие, которые в силу своего любопытства или неравнодушия не могли пройти мимо, чтобы не спросить, что произошло.

После того как он поговорил с несколькими женщинами, жившими в соседних домах, и, не выяснив абсолютно ничего интересного, связанного с личностью убитой, он решил пойти по домам, звонил и, стараясь лишний раз не представляться, чтобы не удивить словом «адвокат», поскольку правильнее было бы назваться полицейским или следователем, он снова и снова просил вспомнить соседей о Нине Фионовой.

Получалось, что девушкой она была необщительной, хотя и вежливой. Здоровалась всякий раз, когда встречалась с соседями на улице, никогда ни о чем не разговаривала, не спрашивала, и казалось, мысли ее всегда были чем-то заняты. Словом, серьезная девушка.

За конторкой в фирме, где трудилась убитая, сидела молодая женщина в белом свитере и курила.

– Мы занимаемся ремонтом компьютеров и офисной техники. Я, правда, здесь не работаю, я – жена хозяина, – представилась она. – Меня зовут Людмила. Мой муж, Виктор Петрович Мишин, позвонил мне примерно полтора часа тому назад и сказал, что Нину убили.

– Поскольку вы здесь не работаете, то не могли бы вы позвать кого-нибудь из персонала, кто видел ее на работе каждый день?

Она позвала мастера, его звали Валентин. Высокий хрупкий мужчина средних лет с умным сосредоточенным лицом. Казалось, перед его мысленным взором все еще стоял экран компьютера, несмотря на то что тело его переместилось из недр мастерской в приемную. Синие грустные глаза.

– Да, конечно, я видел Нину каждый день. Но сказать о ней ничего не могу. Знаете, она была какая-то нейтральная, что ли. Без эмоций. Но вежливая, это вам каждый скажет. Еще очень аккуратная, мы знали, что вся документация у нее в полном порядке. И к посетителям была предельно внимательна. Знаете, трудно себе представить, что она так крепко кому-то насолила, чтобы ее убили. Да еще таким образом!

– Откуда вам известно, как ее убили? – спросил Денис.

– Да вся улица знает, что ее ударили по голове, изуродовали лицо. Сказали даже, что из квартиры ничего не пропало. Что это не ограбление. Если взяли деньги или что-то ценное, то все как бы встало на свои места. А тут…

Он говорил, не поднимая глаз, быстро проговаривая каждое слово.

– Знаете, не советую вам здесь терять время. У кого бы из наших вы ни пытались что-нибудь узнать про Нину, вам все скажут примерно то же, что и я. Она была закрыта для общения, никого не впускала к себе в душу. Никто из нас не знал, чем она живет, с кем и как. Причем создавалось впечатление, что ее поведение было таковым не случайно. Что она намеренно не подпускала к себе никого. У меня даже создалось такое впечатление, будто бы она когда-то давно сильно обожглась, может, у нее были подруги, которые предали ее, не знаю… Больше мне сказать нечего.

При появлении хозяина фирмы, высокого, упакованного в серый костюм, молодого мужчины со строгим лицом, Валентин испарился, будто бы его и не было. Людмила снова схватилась за сигареты.

– Для всех нас это просто шок! – прогремел Мишин, жестом приглашая Дениса к себе в кабинет, представлявший собой маленькую, захламленную, заставленную техникой комнатку с письменным столом возле окна и большой пыльной пальмой в углу. – Я готов ответить на любой ваш вопрос, но должен предупредить, что Нина была для всех нас как черный ящик, понимаете? Мы ничего о ней не знали. Понимаете, у нас вообще-то мужской коллектив, Нина была единственной женщиной, не считая, конечно, приходящей уборщицы. Будь рядом с ней женщины-коллеги, они своим опытным женским взглядом что-нибудь заметили бы, подслушали, я не знаю, подсмотрели… К примеру, как и с кем она разговаривает по телефону, во что одевается, что-нибудь о деньгах, подругах, мужчинах… Но она просиживала целыми днями в приемной одна, общаясь в основном с посетителями, – изредка приглашая наших мастеров. Если у нас и бывали какие-нибудь корпоративы, то они сильно отличались от праздников наших коллег, чьи конторы находятся по соседству от нас. Все дни рождения мы отмечали весьма скромно: выпивка и пицца. Выпьем, закусим, поздравим именинника и по домам. Или вообще продолжаем работать. К счастью, заказов у нас всегда много, работы невпроворот.

– Можно осмотреть ее рабочее место?

– Пожалуйста!

Денис понимал, что действует незаконно: этим должен заниматься Мирошкин или его помощники. Но предполагая, что вряд ли он обнаружит в ящике конторки что-нибудь существенное, что может пролить свет на тихую и неприметную для окружающих жизнь Нины, решил довести дело до конца.

Он очень удивился, когда ящики оказались абсолютно пустыми. Мишин с женой, наблюдавшие за действиями Дениса с маленького дивана, на котором они расположились, с видимым удовольствием покуривая, даже встали, чтобы убедиться в этом.

– Как пустые? Что, совсем? Ни бумажки, ни документа?

Все ящики были абсолютно пустыми. И чистыми, словно их тщательно протерли.

– А как было раньше? Вы когда-нибудь обращали внимание на это? – спросил Денис у Мишина.

– Да, конечно! Цветные пачки бумаги для заметок, карандаши, ручки, скрепки… Господи, да вы и сами можете предположить, что может находиться в ящиках стола! К тому же Нина курила. В основном на крыльце, конечно. Я не мог настаивать, чтобы она бросила курить хотя бы потому, что мы с женой заядлые курильщики, и нам нравится это. Так вот, в ящике стола у нее всегда были запасы сигарет! Когда у меня они, к примеру, заканчивались, я знал, что у Нины всегда могу найти сигарету-другую.

– Как это странно… – сказала Людмила Мишина, подходя к столу и заглядывая в ящики. – А что, если в этих ящиках лежало что-то важное, что искал преступник? Может, у нее на столе кто-то оставил по ошибке какой-нибудь важный документ. Преступник пришел сюда, обследовал все ящики и, не найдя ничего, пошел к ней домой и там убил ее?!

– Люда! – Муж посмотрел на нее страшным взглядом, в этот момент он явно стыдился своей жены.

– Быть может, стоит опросить всех ваших сотрудников, чтобы выяснить, не был ли кто свидетелем того, как Нина Фионова сама вычищала свои ящики? – спросил Денис. – И вызвать сюда уборщицу, чтобы выяснить, не было ли в мусорной корзине больше бумаг и мусора, чем обычно!

Денис вышел на свежий воздух с ощущением того, что он потерял время. Никто ничего не видел, не слышал. Получалось, что в этот день у Нины Фионовой был выходной, посетителей принимал сам Мишин. Несмотря на важный начальственный вид, он был простым в общении технарем, которому в свое время повезло с наследством, оставшимся от бабушки, с помощью которого он и открыл собственную фирму и нанял мастеров. Нина заглянула к ним случайно год назад, спросила, не требуется ли им секретарь, ей предложили место администратора, она быстро согласилась. То есть никакой протекции, никаких общих знакомых с Мишиным или с кем бы то ни было из персонала. Никто о ней ничего не знает.

Позвонил Мирошкин, сказал, что ждет его в ресторане «Сад». В шаге от того места, где находилась контора Мишина.

– Ну что, стажер… Ты извини, это я так, куражусь… – Сергей пригласил Дениса сесть за столик напротив себя. – Пообедаем?

– Можно… Хотя у меня сегодня день рождения, я хотел отметить у нас, то есть у Лизы… Мать пирогов положила, грибов, все это в машине… Может, получится встретиться всем вместе у нас, а? Хотя… – он совсем стушевался и покраснел. – Я понимаю, все заняты, у всех работа…

– Да брось ты, расслабься! Позвони Глафире и скажи все как есть: мол, надо бы отметить день рождения. Она добрая и умная, она поможет тебе. И устроим праздник! Я вот лично, к примеру, вообще не помню, когда ел домашние пироги. Ну а теперь предлагаю подкрепиться ресторанной едой. Я здесь первый раз, не знаю, как готовят и что заказывать.

– Один мой знакомый, ну, в общем, механик, когда не знал, что заказывать, или когда денег было в обрез, заказывал омлет. Беспроигрышный вариант. Яйца трудно испортить.

– Ну, не скажи! Ладно, не знаю, как ты, а я закажу себе куриную лапшу и сок. Вот.

– Ну и я тогда тоже.

Пока Денис рассказывал о соседях и коллегах по работе Фионовой, Сергей Мирошкин с аппетитом поедал куриную лапшу. Выслушав его, кивнул головой, взял салфетку и вытер взмокший лоб.

– Ну что ж, интересно все это. Особенно пустые ящики письменного стола. Думаю, что это и есть самая настоящая зацепка!

– В смысле? Думаете, кто-то копался в ее столе?

– Здесь только два варианта: либо это сделал тот, кому это было зачем-то нужно, либо это устроила сама Фионова. Но вот объяснить этот ее поступок я пока не могу. Если бы она хотела что-то скрыть, спрятать, то зачем ей было выгребать все содержимое?

– А может, она разлила что-нибудь в ящиках? Или обнаружила там отраву для мышей? Нет-нет, все глупости!

– Думаю, что, скорее всего, это сделала все-таки не она. А тот, кто искал что-то среди ее бумаг и у кого не было времени как следует все проверить. Предположим, этот кто-то пришел в контору, отправил под каким-нибудь предлогом Фионову за водой или еще куда, или заявился туда вообще сегодня утром, когда ее не было на рабочем месте, у нее же был выходной, а начальник находился в своем кабинете… Словом, когда в приемной никого не было, преступник выгреб из ящиков все содержимое в какую-нибудь коробку или мешок и унес с собой.

– Нет, Сергей, я так не думаю. И знаете почему? Да потому, что эта приемная представляет собой еще и магазин, то есть там на полках стоит оргтехника, клавиатуры, принтеры-сканеры, процессоры, много новой офисной техники, счетные машины… Не думаю, что приемную могли оставить так надолго без присмотра. Видимо, она сама это сделала. А что у нее дома? Нашли что-нибудь интересное?

– Ее бумаги, документы, все перерыто. Непонятно, что искали. Возможно, все это как-то связано с тем, что произошло на ее рабочем месте, но, может, и нет. Деньги, немного наличности, преступник не взял. Завтра, думаю, появится больше информации, связанной с ее банковскими счетами и телефонными разговорами. У нас на нее пока что ничего нет, совсем. Мы знаем только, кто она и где работала. Соседям ничего не известно ни о ее родителях, ни о близких…

К столику подошла официантка, принесла фарфоровый чайничек с чаем. Она была взволнована.

– Вы извините меня, конечно, я понимаю, что это не мое дело, но весь наш ресторан взбудоражен этим убийством. Я случайно услышала об этой девушке. Она бывала здесь иногда, покупала кое-что для ужина.

Мирошкин оживился.

– Очень интересно. Тогда не могли бы вы рассказать что-нибудь об этой девушке?

– Конечно, могу, но только то, что каким-то образом связано с нашим рестораном. Понимаете, наши постоянные клиенты иногда заказывают у нас закуски, салаты разные, вот и эта девушка (я знаю, что ее звали Нина) тоже заходила к нам сюда, чтобы купить маринованные баклажаны и мясной салат, это были ее любимые блюда. Думаю, это происходило тогда, когда она ждала кого-то в гости, потому что трудно не заметить, когда девушка нарядна, взволнованна. Во всяком случае, мне так казалось, что она готовилась к свиданию. Но, может, я и ошибаюсь, и она покупала только для себя. Просто я думаю, что вам надо найти людей, с которыми она общалась, и мне кажется, что у нее был мужчина.

– А сюда она с мужчинами не приходила?

– В том-то и дело, что нет. Знаете, я вообще фантазерка и человек очень любознательный, да что уж там – любопытный! Всегда представляю себе наших посетителей вне ресторана, как они живут, как ведут себя, какие у них семьи. И когда я наблюдала за Ниной, у меня сложилось впечатление, что она живет как-то не совсем естественно, будто бы понарошку, словно играет какую-то роль. Или вообще шпионка! Скорее всего, у нее просто была связь с женатым мужчиной, вот и вся тайна! Иначе они непременно зашли бы к нам, она прекрасно знает, вернее, знала нашу кухню, и ей здесь все нравилось. Да и обстановка здесь у нас располагающая к спокойному времяпрепровождению. Здесь уютно… Нет, вы не подумайте, что я будто бы делаю рекламу, я всего лишь навсего официантка…

– Значит, она иногда покупала у вас закуски. И это все? – спросил Мирошкин.

– Нет. В прошлом году у нее умер отец, и она приходила сюда, чтобы заказать наш маленький зал для поминок. Она сразу предупредила, что людей будет немного, но меню было достойным, она не поскупилась. Выглядела расстроенной, конечно, плакала. Но все равно она была какая-то холодноватая девушка.

– Ничего интересного на поминках не заметили? Может, она с кем-то разговаривала, с кем-то была близка, ну там, родственники какие, друзья?

– Я заметила там одну свою знакомую, Марину Васильевну Трушину, она мамина приятельница, живет с ней на одной площадке на улице Саперной. Это в Ленинском районе. Мы поздоровались с ней, но поговорить не успели. Думаю, если она была на похоронах отца Нины, значит, они были знакомы. Если хотите, я позвоню маме, и она скажет телефон Марины Васильевны и точный адрес.

– Что-то холодновато стало, – сказал Мирошкин, когда они вышли из ресторана. Воздух стал прохладным, словно посинел, и все вокруг: фасады домов со стеклянными витринами, цветники с увядшими бархатцами и анютиными глазками – подернулось холодным голубоватым цветом. Толпа возле дома, где произошло убийство, рассеялась, машины разъехались, и только кроны высоких старых деревьев, заслонивших половину неба над узкой улицей, почернели и выглядели особенно мрачно. – Ну что, Денис, поезжай на Саперную, поговори с Трушиной, вдруг она что-нибудь расскажет тебе о Фионовой. Если она не родственница, то, может, знакома с родственниками погибшей. Словом, сам знаешь, что к чему, а я поехал, у меня дел невпроворот. Я понимаю, тебе, конечно, неинтересно все это, тем более что ты работаешь с Лизой, но кто знает, может, и я в скором времени вам пригожусь. Уверен, что завтра у меня появится новая информация по этому делу – результаты экспертизы плюс пробьем всех тех, кто успел наследить в доме Фионовой. Словом, поезжай, думаю, что мы быстро раскрутим это дело.

– Да вы оптимист, Сергей! – не выдержал Денис, которому на самом деле было смертельно скучно беседовать с какой-то там теткой, проживающей на Саперной, и которая, скорее всего, не имеет к делу никакого отношения. Она же просто была на похоронах отца Нины, и все! Возможно, она вообще случайный человек!

Уже в машине ему позвонила Глафира:

– Денис, привет! Слушай, я понимаю, что ты занят, но ты должен так распланировать свои дела, чтобы вечером, к семи часам, быть в конторе. Придет один важный посетитель, он захочет говорить только с Лизой, а у нее судебное заседание, потом она должна лично присутствовать на юбилее одной важной шишки, хотя бы полчаса, чтобы отметиться и вручить подарок, и только после этого освободится и вернется в контору. И меня тоже не будет, я записана к врачу, и неизвестно, когда освобожусь. Пожалуйста, встреть этого человека, предложи ему кофе, займи его и ни в коем случае не отпускай, держи сколько сможешь, скажи, что Лиза застряла в пробке, что едет, и все такое, хорошо?

– Меня Мирошкин подключил к своему делу, я еду сейчас на Саперную, – проныл в трубку Денис. – Знаешь, Глафира, что-то день сегодня какой-то невеселый, честное слово. Ладно, конечно, я приеду к семи и сделаю все так, как ты просишь. Но, может, я сам попытаюсь с ним поговорить?

– Ладно, Денис, действуй по обстоятельствам. Я очень хорошо тебя понимаю. Мирошкин наверняка поручил тебе какое-нибудь скучное дело, кого-то о чем-то расспросить, снять свидетельские показания или что-нибудь в этом роде. Но, между прочим, это и есть наша работа. Это в кино все носятся друг за другом, стреляют, гоняют на машинах, а в реальной жизни следователя прокуратуры или в нашей с Лизой профессиональной жизни основная работа и заключается в основном в разговорах с людьми. Анализ этих разговоров дает очень много. И от того, как ты задал свой вопрос, зависит ответ. Зачастую люди, которые хотят что-то скрыть от нас и не понаслышке понимают значение слова «лжесвидетельство», попросту утаивают важную информацию, поскольку им не задают правильных вопросов. И потом, когда дело завершено, нам не к чему придраться, мы не можем привлечь человека за лжесвидетельство, поскольку ничего подобного и не было, просто в свое время его никто не спросил о самом важном. Ты понимаешь, о чем я?

– Инструктируешь меня?

– Вроде того. Кстати говоря, у нас новое дело. Встретимся – расскажу.

5

Людмила вышла из ванной комнаты и увидела, что ее любовник еще не одет, что он по-прежнему сидит за столом голый и доедает запеченную курицу.

Комната, где они встречались, была серой от сумерек. Свет не включали, чтобы не привлекать внимание соседей, возвращавшихся в эти вечерние часы с работы. Все знают, что квартира пустует, что в ней никого не должно быть. И о том, что хозяин оставил свои ключи друзьям для встреч, им тоже знать необязательно.

В квартире, понятное дело, никто не убирался, в идеальном состоянии была только постель, которую Людмила сама привезла сюда из дома, и ванная комната, которую она время от времени приводила в порядок. Посуда, из которой они с Максимом ели и пили, была одноразовая и выбрасывалась каждый раз вместе с остатками курицы, которая покупалась в соседнем гастрономе, или ресторанной еды, которую привозил откуда-то сам Макс.

Людмиле все эти свидания уже очень скоро стали в тягость. Если раньше, когда она поддерживала перед семьей видимость верности и благополучия, она изредка встречалась с Максимом, и эти встречи как-то разнообразили ее жизнь, да и в душе ей было приятно насолить мужу, то теперь, когда муж перебрался в родительскую квартиру и жил отдельно и она могла проводить с Максом хоть сутки напролет, благо дети выросли, и у них была своя жизнь, и им не было никакого дела до ее времяпрепровождения, оказалось, что и Максим ей наскучил. Больше того, он становился ей в тягость. Страсть поутихла, и теперь их встречи приобрели какой-то пошловатый характер. Не свидания, а какие-то спаривания. Может, другие женщины, более темпераментные, и получали бы от этого удовольствие, но только не Люда. Во всем этом ей нравилось совсем немногое. Разве что она сама, красиво одетая, благоухающая духами, поднимающаяся по ступенькам на тонких шпильках, как героиня какого-нибудь французского фильма. И первые минуты перед близостью, когда Макс обнимал ее, шептал ей слова любви, увлекал в комнату, усаживал на кровать и целовал ее. Быть может, ей нравились и первые минуты их совместного обеда, эти приготовления, этот приятный голод, который они намеревались утолять вместе, вид разложенного на тарелках мяса, зелени, фруктов, это пузырящееся шампанское, клубника… Но вот потом, когда она оставалась совсем без одежды, на кровати, под тяжестью мужчины, ей хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, свершилось, чтобы она освободилась наконец, спряталась в ванной комнате и отмылась от тошнотворного запаха мужчины, от его навязчивой тяжести, от липких прикосновений. Одевалась она поспешно, натягивая тонкие чулки, дрожащими от нетерпения пальцами застегивая бюстгальтер, пуговицы на платье или блузке. Она сама смахивала со стола остатки пиршества в большой пластиковый пакет, пока Максим сворачивал постель, запихивая пухлый рулон в шкаф. Они торопились так, словно их могли застать за чем-то непотребным, преступным. Да, они были преступниками. Макс изменял своей жене, она – своей семье. И хотя ее уже не связывали отношения с мужем, все равно ей казалось, что она делает что-то непотребное, нехорошее, за что ей когда-нибудь придется расплачиваться.

Возвращаясь домой после свиданий, она больше всего боялась, что от нее все еще пахнет мужчиной, его телом и одеколоном. Поэтому, раздевшись, она снова принимала душ, только уже в своей ванной, пользуясь своими шампунями, гелями, кремами и духами, и выходила в своем халате чистая, прежняя, почти невинная. И разговаривала с детьми ровно, спокойно, словно и не было в ее жизни тайны, словно она только что вернулась из своей пирожковой, где работала бухгалтером, а не из чужой квартиры, пропитанной предательством и обманом.

– Ма, тебе звонили, – выглянула из своей комнаты дочь Маша.

– Кто?

– Какая-то женщина тебя спрашивала, сказала, что придет вечером. Голос совсем молодой.

– Да, знаю, и мне тоже звонила. Понятия не имею, кто она такая и что ей от меня нужно. Сказала, что хочет со мной поговорить.

Маша пожала плечами и снова скрылась в своей комнате.

Надо бы зайти к ней, расспросить, как у нее дела, как ее отношения с подругой, не помирились ли. С тех пор как они поссорились из-за парня, Машка ходит сама не своя и придумывает, как бы отомстить бывшей подруге.

Ладно, она зайдет к ней позже, после ужина. А сейчас надо очень быстро приготовить ужин. На троих. Это раньше она готовила на четверых, сейчас все изменилось. Теперь то место, где прежде сидел муж, занимает Гриша, сын. Шестнадцатилетняя жертва сложного возраста, нежный мальчик, который изо всех сил старается казаться циником, пофигистом и просто плохим мальчиком. Который болеет футболом и Интернетом и просто разрывается между ними.

После ухода Дмитрия в доме мало что изменилось чисто внешне. Разве что его место за столом заняли. В целом же все оставалось по-прежнему.

Людмила тысячу раз спрашивала себя, легче ли ей стало от того, что он ушел. И понимала, что ответ напрямую зависит от того, как она сама ставит вопрос: ее бросили? Она выгнала его? Если выгнала, значит, легче. Если ее бросили, значит, ей должно быть обидно и больно. Но боли не было. Было чувство облегчения и вместе с тем – вины. Еще ей было стыдно перед детьми за то, что они не имели возможности общаться с отцом так, как прежде. Что теперь им приходилось ездить к нему, чтобы поговорить, посоветоваться. Может, они и догадывались о том, что у нее кто-то есть, возможно, обсуждали это с отцом, но как это выяснить? Да и зачем это нужно?

Зарплату ей в пирожковой подняли. Гриша выиграл олимпиаду по физике, и ему подарили компьютер. Дмитрий, вернувшийся к своим художественным занятиям, удачно продал семь акварелей и все деньги подарил Машке на день рождения, и она купила себе японский спортивный мотоцикл. Кто знает, если бы не это, может, она так и продолжала бы париться относительно своей предательницы-подружки, а так – мотоцикл отвлек ее, дал возможность пожить другой, новой для нее жизнью. Новые знакомства, новые впечатления…

То есть некоторое положительное движение в семье все же произошло, все трое какое-то время были счастливы, даже если им это и казалось. Поэтому вряд ли кому-то из детей придет в голову обвинять ее в том, что она спровоцировала развод.

Людмила добавила в фарш натертый на терке лук, хлебный мякиш, хорошенько все смешала и налепила котлеты. Выложила их на раскаленное масло, и по кухне тотчас поплыл аромат жареного мяса, хорошей и дружной семьи, аромат благополучия и уверенности в завтрашнем дне.

В дверь позвонили. Людмила, чувствуя спиной взгляды высунувшихся из своих комнат детей, открыла дверь. Перед ней стояла высокая стройная молодая женщина в черной курточке и черных брюках. Светлые волосы струились до пояса. Она была необычайно хороша, ее лицо украшал свежий, появившийся благодаря осеннему вечернему холоду и ветру румянец.

– Меня зовут Елизавета Сергеевна Травина, я вам звонила сегодня, – сказала она с улыбкой, не предвещавшей ничего плохого. – И вам – тоже, – она взглянула поверх плеча на Машу. – Ведь я же с вами говорила?

Машка поспешно ретировалась, Гриша тоже прикрыл за собой дверь.

– Проходите, пожалуйста… Мы же незнакомы? – спросила Людмила на всякий случай. – Не думаю, что мы встречались.

– Да, незнакомы, но кое-что я о вас все-таки знаю, – посетительница решительно прошла в кухню, словно влекомая запахом готовящегося ужина, и этой своей решимостью уже вызвала в Людмиле чувство неприязни, раздражения. Кто она такая? Может, любовница Дмитрия?

– И что же вы обо мне знаете?

– Я – адвокат, помогаю вашему бывшему мужу…

– Вообще-то, официально мы еще не разведены.

– Я в курсе. Если хотите, я буду называть Дмитрия вашим мужем, – невозмутимо продолжала Травина. – Это не принципиально. Я пришла к вам, чтобы поговорить не о разводе, а о сестре Дмитрия, погибшей Стелле.

– Ах, вон оно что! – всплеснула руками Людмила, багровея на глазах Травиной. Она всегда краснела, когда сильно нервничала, и ничего с этим свойством организма поделать не могла. Кровь приливала к расположенным близко к поверхности кровеносным сосудам, выдавая ее стыд и страх. И так было всегда. – А я-то все думаю, чем я могла заинтересовать вас?! Снова эта история. И когда только он угомонится?!

– Думаю, он сильно любил свою сестру. Возможно, она была для него очень близким человеком. Вы же знаете, как нелепо она умерла. Ее ударили в живот. Причем очень сильно. Вряд ли это сделал человек, который просто был раздражен тем действием, которое разворачивалось на его глазах и было связано с предметом разговора, собрания. Это было убийство, Людмила. И я вместе со следователем прокуратуры помогаю найти убийцу.

– А что вы хотите от меня? Дима сказал вам, что я терпеть не могла его сестрицу? Да, я этого никогда и не скрывала…

Гриша появился в кухне.

– Ма, есть скоро будем?

– Гриша, зови Машу, садитесь, вот тут все на сковороде, а мы пойдем в комнату…

Людмила увела Травину в гостиную, предложила ей сесть в кресло, даже придвинула пепельницу.

– Я не курю, – сказала Лиза, расстегивая курточку. – У вас тепло… А на улице такой холод! Людмила, дело не в том, что вы ненавидели Стеллу. Больше того, я даже где-то как-то понимаю вас, ведь у вас дети и вам, как матери, надо заботиться о них, думать об их будущем, и вы испытывали чувство неприязни с сестре вашего мужа за то, что она, живя одна в родительской квартире, не собирается разменивать ее, словом, делиться. И что это несправедливо по отношению к мужу. В чем-то вы, конечно, правы. Но, с другой стороны, Дмитрий, как ваш муж и отец ваших детей, позаботился о том, чтобы обеспечить свою семью жильем, купил для вас квартиру, где мы сейчас и находимся, не так ли? Таким образом, он сделал все возможное, чтобы не трогать, не делить родительскую квартиру, оставив ее своей сестре. Возможно, хотя это и так теперь ясно, Дмитрий держал ее для себя… Отношения ваши были сложными, вы последнее время не ладили, и он предполагал, что рано или поздно вы расстанетесь, и он вернется в ту самую квартиру, к своей сестре. Разве вам это не приходило в голову?

– Знаете что, я не собираюсь обсуждать с вами мои семейные дела. Давайте уже задавайте свои вопросы и уходите. Мне все это неприятно…

– Видимо, вы просто не понимаете всю серьезность ситуации, но я сделаю все возможное, чтобы делу дали ход и расследование продолжилось. А раз так, то вы должны знать, что вы пока что – единственный человек, у которого был мотив избавиться от Стеллы.

– Что? – Людмиле показалось, что щеки ее сейчас лопнут от притока крови. – У меня – мотив? Какой еще мотив?

– Стеллу убивают, квартира освобождается, и вы пускаете туда квартирантов! А потом, возможно, разменяете ее на две квартиры меньшей площадью для своих детей, сами же останетесь с Дмитрием в этой квартире. И таким образом квартирный вопрос в вашей семье будет решен!

– Вы пришли сюда, чтобы сказать мне об этом?

– Нет. На самом деле я пришла, чтобы задать вопросы, связанные со Стеллой. Какая она была? Что вы знаете о ее личной жизни? Кто еще мог желать ей смерти?

– Вы даже не представляете себе, сколько разных версий мы с Димой строили насчет ее смерти! – Людмила сбавила тон и теперь старалась говорить спокойно, как если бы минуту назад ее никто и ни в чем не обвинял. И только она одна знала, насколько ей было трудно держать себя в руках. – Про ее личную жизнь мы знали только то, что она встречается с Германом. И что он, кажется, женат. Стелла работала в музее, поэтому мы не исключили и того, что ее могли убить…

– Так все-таки вы допускали такую возможность?

– Да, Дима допускал, это он с самого начала считал, что сестру убили. Я же всегда знала, что это просто несчастный случай.

– Так что вы говорили про музей?

– Незадолго до смерти Стеллы из музея были похищены какие-то ценности. Об этом еще писали в местной газете. Вот мы и предположили, что Стелла могла что-то знать об этом, могла кого-то, и небезосновательно, подозревать. С одной стороны, музейный работник – человек тихий, безобидный и как бы никому не интересный. Но это до поры до времени. Пока кто-нибудь не заинтересуется этим музеем с преступной целью.

– Золотые слова! И что же из него было похищено?

– Не знаю точно, я не читала, но говорили, что какие-то ценные вещи…

– Понятно. Скажите, а ваши дети, как они относились к Стелле? К своей тете?

– Они ее любили. Она же была доброй, постоянно подкидывала им деньжат, сладости, подарки. Она была хорошей тетей. А детям что надо-то? Вот они ее и любили. И когда она умерла, они так плакали! И Гриша, и Маша, – Людмила перевела дух. – Вот скажите, Елизавета…

– …Сергеевна.

– Елизавета Сергеевна! Вот что вы хотите от меня? Чтобы я призналась в том, что пришла на это собрание и ударила ее? Или что я наняла кого-то, чтобы это сделать? Я что, похожа на убийцу? Я – мать двоих детей!

– Вот именно! У вас их двое! Поэтому ваш мотив очень ясный. Это во-первых. Во-вторых, именно тот факт, что вы – мать двоих детей, и является основанием для того, чтобы задумать, а потом и осуществить преступление. Скажите, вы знакомы с той женщиной, которая позвала Стеллу на собрание?

– А… Это вы про Таю! Да, я знакома с ней. Но Дима сказал, что она не имеет вроде бы никакого отношения к собранию, на котором погибла Стелла. Но вы сами встретьтесь с ней, поговорите. Хотя она такая женщина… Словом, не простая. И теперь, после всего, что произошло, она, даже если и имела отношение к собранию, вряд ли станет рассказывать вам всю правду. Она себе на уме. Женщина-шкатулка. Как и Стелла. Они были, как два сапога – пара.

– Послушайте, Людмила, я понимаю, все эти разговоры вам крайне неприятны, да и Стеллу вы не любили. Но все равно, вот попытайтесь представить себе, конечно, не дай бог, что такая трагедия произошла с вашим близким человеком. Неужели вы и тогда бы оставались столь равнодушной? И поверили бы в то, что девушку задели локтем случайно?

– Я рассказала все, что знала. Мне больше нечего добавить, – заносчиво произнесла Людмила, которую сильно тяготил весь этот разговор. – И не могу себе представить человека, которому понадобилось зачем-то убивать Стеллу.

– Следователь, который занимался этим делом, разговаривал с вами? Где вы сами были в тот момент, когда Стелла погибла?

– Ну уж точно не на собрании! Дома я была. Это точно. Можете у детей спросить. Мы с Димой купили гладильную машину, и я с самого утра гладила. Все на свете перегладила, дорвалась.

– Скажите, Людмила, а чем сейчас занимается ваш муж?

– Что это значит – «чем занимается»? Работает, деньги зарабатывает. Раньше-то он был главным редактором и директором одного фермерского журнала, но потом все бросил и занялся тем, чем он, по его выражению, всегда мечтал заниматься: пишет картины. Ушел от нас в ту квартиру, где Стелла жила, то есть в родительскую, и живет там себе спокойно. Рисует. Говорит, что нашел покупателя, который приобретает у него работы. Не все, конечно. Уверена, что этот человек просто ничего не смыслит в живописи. А может, и вовсе жалеет. Я не удивлюсь, если узнаю, что картины покупают его знакомые. Тот же человек, который спонсировал его журнал.

– Фамилию не помните?

– Нет, – она почувствовала, как щеки ее снова запылали.

– Людмила, маленькая ложь рождает большое недоверие. Вы понимаете, о чем я?

– Послушайте, оставьте уже меня в покое! Вы не следователь, вы просто адвокат, который пытается за деньги что-то там выяснить… Это не профессионально по меньшей мере. Занимайтесь лучше своими прямыми обязанностями, защищайте преступников. Не знаю, сколько стоят ваши услуги, но мне все равно жаль тех денег, которые мой бывший муж дал вам. Лучше бы он потратил их на детей, чем гоняться за призраками. Может, я и покажусь вам жестокой, но повторю то, что не единожды говорила Дмитрию: Стеллу уже все равно не вернуть. Живые должны думать о живых. Вот так-то вот!

Она дала понять Травиной, что разговор закончен. Лиза поднялась. От ее прежней, наверняка дежурной улыбки не осталось и следа. Ее лицо выражало крайнюю степень разочарования. Людмила же мечтала только об одном – чтобы она поскорее ушла. Уж слишком подозрительная она была. Ну и что, что адвокат? Не случайно же Дмитрий обратился именно к ней, может, она знает что, может, у нее связи в прокуратуре! В любом случае Дмитрий не такой человек, чтобы сорить деньгами. Может, он, конечно, и занимается любимым делом, но денежки ему достаются трудом. Кто знает, может, он ночами трудится над своими картинами, чтобы заработать. Да и к первому попавшемуся специалисту, который мог бы ему помочь в поисках убийцы сестры, вряд ли обратился бы. Сначала бы все узнал, выяснил, можно ли довериться частному детективу и следователю или адвокату, а уж потом раскрыл бы душу, а заодно и кошелек.

Людмила ждала от Травиной прощальной колкости, комментария, какой-нибудь хлесткой и угрожающей фразы, типа «Я с вами не прощаюсь» или «Мы еще увидимся», но ничего подобного не последовало. Лиза на пороге даже улыбнулась ей, мол, извините, у меня работа такая. И ушла.

Людмила вошла в кухню, где за столом ужинали дети.

– Ма, что ей надо было? – нахмурив брови, спросила Маша. Она стала совсем взрослая, и взгляд у нее был далеко не детский. Словно за то время, что она страдала из-за своей неразделенной любви к парню, стала старше на целую жизнь. А еще она словно что-то почувствовала или же что-то знала?

– Ладно, я пойду, – Гриша одним большим глотком допил чай и поднялся со своего места. – Если бы вы только знали, до какого я уровня дошел!

Людмила инстинктивно прижала сына к себе, поцеловала в светлую макушку.

– Ты уроки сделал? – спросила она машинально.

– Ма, ты чего? Конечно, сделал, стал бы я играть на компе?!

Гриша с возмущенной миной на лице ушел, а Маша продолжала все так же испытующе смотреть на мать.

– Так зачем она приходила? Я слышала, она сказала, что адвокат. Что, так все серьезно?

– Ты о чем, Маш? – Неприятный холодок пробежал по спине Людмилы.

– Мама, я не слепая и не глухая, и я многое вижу и понимаю. Это вам с папой казалось, что мы сидим каждый в своей комнате и занимаемся своими делами. Ты давно уже живешь своей жизнью, и я не осуждаю тебя за это. Папа разлюбил тебя, и это было очевидно. Вот почему я ни словом тебя не упрекнула, ничего тебе не говорила… Но я же хорошо помню тот день, когда ты, не зная, что я дома, привела того мужика, ну, полного такого… Я знаю, что он тебе не нравился, что он некрасивый, и все такое, но он – фермер, богатый, и с ним бы ты, может, не знала нужды, да он тебя бы на руках носил!

– Маша, что ты такое говоришь? – Людмила от удивления чуть не поперхнулась чаем. – Какой еще фермер?

– Бобров, ну, тот, о котором папа часто писал, его ферму рекламировал. У него мясо, молоко, масло… Он был влюблен в тебя, постоянно тебе звонил, подкарауливал утром, когда ты отправлялась на работу, знаю, что часто заходил к тебе в пирожковую. Нам мясо привозил…

– Ладно, было такое, ну и что? У нас-то с ним ничего не было, и твоему отцу я не изменяла.

– Я и не говорю, что у тебя с ним что-то было! – раздраженно воскликнула Маша, сверкая глазами. – Он не нравился тебе, но был влюблен в тебя…

– И что? – Людмила, потрясенная тем, что может знать дочь, покрылась испариной. – Что дальше-то?

– Да то, что я слышала, как ты говорила ему как раз тогда, когда он приходил к тебе и когда домогался тебя, приставал… Вы говорили о Стелле, ты еще сказала ему, что вот, если бы ее не было…

– Маша, замолчи! Что ты говоришь?! Ничего такого не было!

– Не думаю, что он сделал это сам, – продолжала Маша, не обращая внимания на мать, – у него есть деньги, поэтому он мог нанять кого-нибудь… Но именно после этого разговора Стеллу…

– Замолчи! – зашипела Людмила. – Не знаю, что тебе там показалось… Ты вообще бредишь!

– Ма, я твоя дочь, и я никогда не выдам тебя. И если вдруг эта адвокатша до чего-нибудь докопается, знай, что я всегда буду на твоей стороне.

– Маша, – Людмила перешла на шепот, – ты что, на самом деле думаешь, что это он, Бобров, все это сделал? Но если ты все слышала, то знаешь, что это была его инициатива… Я вообще тогда перевела разговор на Стеллу, чтобы он поостыл немного… Боже мой, и ты была в это время в своей комнате!

– В том-то и дело! А разговаривали вы в прихожей, как раз возле моих дверей. Вы поговорили, ты даже не впустила его в квартиру, и вы ушли вместе…

– Маша, пожалуйста… – Людмила почувствовала, как дрожит. – Давай забудем это. Мало ли о чем мы тогда говорили… Я ни о чем таком его не просила, просто сказала, что Стелла слишком хорошо устроилась в этой жизни… Гена же привез мясо, говядину, много, твой отец предупредил меня, сказал, чтобы я часть отделила Стелле, вот я и разозлилась тогда, ляпнула, не подумав, что, мол, она хорошо устроилась, и живет одна, и все ей на блюдечке с золотой каемочкой, ну, словом, ты все слышала…

– Послушай, я же не просто так сейчас все это вспомнила. Ты хотя бы поняла, кто у нас сейчас был? Ты назвала ее пренебрежительно адвокатшей… Она не просто адвокатша, она, во-первых, блестящий адвокат, во-вторых, похлеще любого следователя прокуратуры будет. Это же известная в городе баба, Лиза Травина! Она работает на пару со своей подружкой, Глафирой, фамилию не помню, распутывают разные дела, мне Валя рассказывала, Паравина. Эта Лиза Травина ее отца просто спасла, причем сделала это так ловко… Она сама нашла того, кто его подставил, да только этот тип до суда так и не дожил… Словом, это крутая баба, и если папа обратился к ней за помощью, то девяносто процентов, что она отыщет того, кто убил нашу Стеллу. И если это сделал Бобров, неважно, чьими руками, то ты должна быть очень осторожна, понимаешь? И лучше, если ты ему скажешь об этом, чтобы и он тоже знал, что следствие по этому делу продолжается. Я только одного не могу понять: где отец взял столько денег? Услуги Лизы Травиной стоят очень дорого, это я точно знаю.

– Может, мы на самом деле не знали, насколько талантлив твой отец, а? – Людмила была рада сменить тему. Хотя ее всю трясло, и она до сих пор не могла поверить в то, что Бобров на самом деле мог нанять человека, чтобы убить Стеллу. Если это так и если Травина найдет убийцу, то тот сдаст Боброва, а он все свалит на нее, Людмилу, как на организатора убийства!!! – Думаю, что ему просто повезло, и он нашел человека, который совершенно не разбирается в живописи, но у которого много денег. Скорее всего, это кто-нибудь из его друзей, кто сильно поднялся за последние годы. Уверена, что это какой-нибудь фермер…

– Бобров?

6

– Знаешь, эта история становится все интереснее и интереснее, и если внешне она кажется не достойной внимания и на самом деле смерть несчастной Стеллы смахивает на несчастный случай, что-то подсказывает мне, что мы затронули нерв какого-то другого, более страшного преступления, – говорила Лиза, пока Глафира везла ее по адресу, по которому проживал Дмитрий Арсенин.

– Думаешь, она была свидетельницей другого преступления, которое тщательно скрывается?

– Так часто бывает. Убивают совершенно невиновного, нейтрального по жизни человека, вот какую-нибудь музейную мышь или сторожа, консьержку или продавщицу, маникюршу или портниху, и потом выясняется, что этот человек просто оказался не в том месте и не в то время, что он увидел, как кто-то кого-то зарезал, сбил машиной, отравил или просто пробегал мимо, в то время как надеялся, что его никто не увидит. То есть кто-то заготовил себе алиби, а вот такой простой и безобидный человечек, как Стелла, одним своим взглядом, брошенным на преступника, в состоянии разрушить это самое драгоценное алиби. Если убийца обладает профессиональной подготовкой, то он действует дерзко и решительно: зарежет где-нибудь в темном углу, в подъезде например, или застрелит из пистолета с глушителем… Здесь же налицо тщательная подготовка. Убийца пришел на собрание, зная наверняка, что Стелла уже там. Возможно, разыскал ее глазами, может быть, вызвал для разговора в самый дальний угол зала, заинтересовал ее чем-нибудь, а потом, пользуясь определенным моментом – к примеру, когда в зале поднялся шум из-за выступления какого-нибудь эмоционального спорщика, – задвинул девушку в самый угол и ударил ее сильно в живот…

– Не в живот, а куда-то в бок… Лиза, но как он мог знать наверняка, что она умрет? Разве что он точно знал, куда бить?

– Если бы она не умерла сразу, то он, возможно, придушил бы ее. В любом случае если мы все же рассматриваем эту смерть как предумышленное убийство, то вряд ли он оставил бы ее живой. Знаешь, я попросила Геру Турова попытаться вспомнить, не было ли в его практике подобного случая – смерти от удара в живот, в бок, словом, от разрыва селезенки. И он сказал мне, что приблизительно восемь лет тому назад у него уже был такой труп. Молодой парень двадцати пяти лет скончался от того, что его друг во время борьбы на пляже – они просто играли, дурачились перед девчонками – не рассчитал удар и попал ему прямо в бок, в опасное место, в селезенку. И тот тоже умер мгновенно. Был суд, и другу дали условный срок. Я даже фамилию запомнила – Наполов. Никита Наполов.

– А что, если это он?

– Надо проверить. И попробовать выяснить, не было ли за последние десять лет подобных фактов. Ведь в городе не один судмедэксперт Гера Туров, есть и другие. Ну и узнать адрес этого Никиты Наполова. Ну что, Глаша, мы приехали? Послушай, как же быстро стало темнеть…

Машину припарковали на въезде во двор дома, где проживал Арсенин. Вышли из машины, под ногами мягко пружинил толстый пласт влажной опавшей листвы с черных, прятавшихся в темноте деревьев. Яркий уличный фонарь освещал часть пятиэтажного старого дома с примыкающими к нему спящими машинами. В светящихся окнах дома мелькали, как в экранах телевизоров, люди – ужинали, смотрели телевизор, разговаривали, ругались, слушали музыку, целовались, смеялись…

На крыльце они заметили темную фигуру человека. Это был встречающий их Дмитрий Арсенин.

– Я ждал вас, – сказал он, заметно нервничая. – Я и чай заварил. Пойдемте, здесь так холодно и влажно! Знаете, скоро в город придет грипп.

– Дмитрий, надеюсь, вы понимаете, что мы приехали сюда не из праздного любопытства, что нам действительно важно просмотреть все документы и бумаги вашей сестры. И это просто замечательно, что вы все сохранили…

– Я все понимаю, Лиза! Что же касается того, что я все сохранил, так это же естественно! Я и платья ее оставил так, как они висели в шкафу. И на туалетном столике все осталось, как при ее жизни. Вы не подумайте, у меня с психикой все в порядке, но просто мне до сих пор не верится, что ее нет. И когда я вижу ее комнату такой, какой она была при жизни Стеллы, мне становится как-то легче. Думаю, что мы, живые, должны все же уважать тех, кто ушел. И помнить о них. Ну вот мы и пришли.

Крутая лестница с отполированными деревянными перилами, лестничная площадка с желтыми выщербленными плитками пола, массивная железная дверь, задекорированная под темное дерево, желтого металла ручки.

Дмитрий распахнул дверь и пригласил женщин войти. В нос тотчас ударил запах свежего скипидара, новой бумаги и осеннего вечера. Должно быть, где-то в глубине квартиры было распахнуто окно, чтобы впустить свежий воздух.

– Да, у меня пахнет, я же пишу масляными красками… Это скипидар, растворители… Вы уж извините. Пойдемте сразу в кухню, там просторно и не такой сильный запах… – он быстро снял черное пальто, в котором был, и помог раздеться женщинам. – Пожалуйста, сюда.

Кухня напоминала современную студию, выполненную в бордово-коричневых тонах. Минимум мебели, длинный полированный стол вишневого цвета, выстроенные в два ряда удобные мягкие стулья с полосатой золотисто-красной обивкой. Паркетные полы сверкают, как если бы их недавно покрыли лаком. На высоком круглом столике – желтая каменная, в золотых прожилках, ваза с букетом бордовых роз. Не бросающаяся в глаза, приглушенная хорошим вкусом хозяина роскошь.

– У вас очень красиво, – восхитилась Глафира, с удовольствием усаживаясь на предложенный хозяином стул. – Вы сами все это придумали?

– Конечно. Благо площадь позволяет… Думаю, что Стелле бы тоже понравилось. Чай? Я заварил отличный чай. И купил кексы. Давайте сначала почаевничаем, а потом пойдем в ее комнату. Знаете, я так замерз, пока вас встречал! Хотя, думаю, что это, скорее всего, нервное.

– Фамилия Наполов вам ни о чем не говорит? – спросила на всякий случай Лиза.

– Что? Нет, я не знаю человека по фамилии Наполов. Вот, пожалуйста… – он поставил перед дамами чашки с дымящимся чаем и тарелку с печеньем.

И Лиза, и Глафира не могли не отметить, что всем своим поведением Дмитрий выдает в себе человека, с замиранием сердца радующегося жизни, буквально любому ее проявлению. Словно после смерти сестры он начал жить за двоих, полно, радостно, активно. Он, вырвавшись из семьи, в которой ему было душно последние годы, и разорвав отношения с опостылевшей женой, вдохнул свежего воздуха свободы и устроил свой собственный, комфортный мир. Он жил так, как мечтал, занимался тем, чем хотел, и был бы, пожалуй, по-настоящему счастлив, если бы не гибель сестры и желание во что бы то ни стало разыскать того, кто лишил ее жизни.

– Я позвонила подруге вашей сестры, Таисии Брагиной, мы с ней встречаемся завтра, – сказала Глафира. – Какой прекрасный чай!

– А я имела удовольствие сегодня познакомиться с вашей женой, – сказала Лиза. – Первое впечатление, говорят, самое верное, но уж слишком она показалась мне агрессивной, раздраженной. Скажите, это ее естественное состояние, или же она звереет, когда только слышит имя вашей сестры?

– Знаете, порой мне кажется, что она просто ищет любви и что вся ее агрессия – лишь попытка скрыть одиночество. Я искренне желаю ей найти человека, которого она бы полюбила и который полюбил бы ее. Тогда она успокоилась бы и радовалась тому, что имеет. В сущности, ее ненависть к моей сестре была не чем иным, как разновидностью эгоизма и, конечно, ревности. Она ревновала меня к сестре, считала, что я слишком нежно отношусь к ней. У Стеллы всегда были деньги и много свободного времени. И это не потому, что она много зарабатывала, вы сами можете представить, сколько зарабатывают музейные работники. Просто она была человеком неприхотливым, мало тратила и без труда откладывала. К тому же у нее были золотые руки, она прекрасно шила, вязала. Поэтому всегда была оригинально одета, приходила к нам с подарками, сладостями, деликатесами, особенно баловала племянников и посвящала им много времени. И это не могло не бросаться в глаза на фоне того образа жизни, который вела Люда. Она, мать двоих детей, к тому же работающая женщина, просто зашивалась. На ней было все хозяйство, весь быт, сами понимаете. Я, как мог, помогал, но все равно основную работу приходилось выполнять ей. У нее не было ни минутки свободного времени. Поэтому появление в доме выспавшейся, отдохнувшей и внешне довольной жизнью спокойной Стеллы уже не могло не вызвать в ней раздражения. Во всяком случае, мне так казалось. Она же и подумать не могла, как страдает Стелла от одиночества, от невозможности соединиться с любимым женатым человеком и родить ему детей. Да она, быть может, сама хотела бы занять место Людмилы, готовить обеды и ужины для семьи, гладить рубашки для любимого… Знаете, я озвучиваю сейчас такие простые вещи, что мне стыдно за то, что я трачу на это ваше драгоценное время… Я немного успокоился, теперь могу показать вам комнату Стеллы. Пойдемте?

Комната Стеллы нуждалась в ремонте. Белые, в розовую полоску обои, старенький диван, прикрытый пушистым шерстяным черно-белым пледом, кружевные занавески на окнах, на полу – протертый красный ковер, старое кресло, обнимающее пухлую диванную подушку, письменный стол со стопками книг – преимущественно поэтические сборники, деревянная резная шкатулка, в каких женщины хранят нитки и инструменты для шитья. Чисто, аккуратно, скромно.

Лиза поймала себя на том, что ей было бы неприятно осматривать комнату, вещи и документы Стеллы в присутствии Дмитрия. И только она об этом подумала, как услышала:

– Я, пожалуй, выйду. Не буду вам мешать. Возможно, вам надо будет поговорить между собой… Если что понадобится, какие вопросы – зовите. Я на кухне. Пойду поставлю чайник…

Лиза подошла к окну.

– Глафира, а что, если это он сам убил свою сестру?

– Да, я тоже подумала об этом. Тот образ жизни, который он сейчас ведет, свидетельствует о том, что и он как бы тоже добился того, что хотел. И если бы Стелла была жива, то ему некуда было бы уйти, негде было бы устроить нечто вроде мастерской. Он не смог бы писать свои картины, не смог бы зарабатывать…

– Вот и получается, – говорила чуть слышно Лиза, – что и у него тоже был мотив. С одной стороны, он как будто бы всегда стоял на стороне сестры и защищал ее, выставляя жену настоящим исчадием ада. А сам в это же самое время мог планировать убийство своей сестры.

– Гипотетически оно, может, и так, да только зачем же ему было тогда обращаться к нам с просьбой найти убийцу сестры? Если бы убийцей был он сам, и следователь решил, что Стелла погибла в результате несчастного случая, тогда он успокоился бы и вообще постарался позабыть весь этот ад. Его план сработал бы, он бы получил что хотел и жил бы себе спокойно в свое удовольствие.

– Может, он никак не может успокоиться, по ночам его мучают кошмары, и он постоянно задает себе вопрос: правильно ли он себя ведет, естественно ли? И не помешает ли лишний раз продемонстрировать миру свою любовь к покойной сестре?

– Слишком сложно, на мой взгляд. Ну да ладно, давай осмотрим комнату…

В письменном столе в коробке из-под зефира они нашли стопку любовных писем к Герману Каштанову, любимому мужчине Стеллы.

– Глафира, а ведь она их ему так и не отправила! Писала, складывала в конверты, запечатывала и не отправляла. Сколько же здесь любви, поэзии, страсти… Бедная девочка, разве можно так любить мужчину?! Да ни один мужик этого не достоин! Тонкая душа, нежная, хрупкая, редкая девушка… И почти в каждом письме она просит его решиться, наконец определиться, прекратить лгать жене…

– И ни одного письма от него, – Глафира перерыла все ящики стола и на дне самого нижнего обнаружился белый конверт, а в нем – маленькая черно-белая прозрачная визитка: «Агент по недвижимости Буйнова Алевтина Валерьевна».

– Как ты думаешь, Лиза, зачем она вложила эту визитку в конверт?

– Учитывая, что она жила одна, и в письменном столе у нее никто не рылся, то есть скрываться ей было не от кого, непонятно, зачем она сделала это. Может, как-то инстинктивно, желая все же спрятать? Так, на всякий случай?

– Или же в этом конверте вместе с визиткой было еще что-то, что достали, а визитка осталась?

Лиза достала телефон и набрала номер одного из указанных на визитке телефонов. Трубку почти сразу взяли.

– Алевтина Валерьевна?

– Да, это я, – ответил приятный женский голос. – Слушаю вас.

– Это Стелла Арсенина, вы помните меня?

– Стеллочка? Да, конечно, помню! Куда же вы пропали? У меня был покупатель на вашу квартиру… Я звонила вам, но трубку никто не брал. Ваше объявление еще актуально?

– Да, актуально… – Лиза нахмурила лоб. – Нам бы надо встретиться.

– Давайте завтра, подъезжайте ко мне часам к десяти, устроит?

– Хорошо, договорились. Всего доброго.

И Лиза отключила телефон.

– Глаша, ты поняла? Вернее, ничего ты не поняла… Стелла собиралась продавать свою квартиру!!!

– Ну и что?

– Да то, что наш Дима-живописец мог узнать об этом и убить ее!

– Но зачем ему надо было ее убивать, когда они могли элементарно договориться?! Продали бы квартиру, деньги поделили, Стелла взяла бы себе половину, а Дмитрию отдала бы его долю, каждый получил бы то, что хотел.

– А что, если его жена об этом узнала и начала действовать? Знаешь, что меня еще смущает? Прошел год, а то и больше с тех пор, как Стелла звонила этой риелторше Буйновой, а та разговаривала со мной так, словно Стелла – ведь я представилась Стеллой – не звонила ей несколько дней. Говорит, что у нее был покупатель на эту квартиру.

– Думаю, что она ее не вспомнила и ответила так исключительно машинально, как отвечает на все звонки без исключения. Человеку всегда приятно, если его помнят. Возможно, эта Буйнова и вспомнила Стеллу из-за редкого имени, но подробностей, думаю, не помнила, иначе бы сказала, что прошло слишком много времени или что-нибудь в этом роде.

– Словом, мы должны с ней поговорить. Это важно. Стелла при жизни владела вот этой огромной квартирой, за которую и была драка. Скорее всего, из-за жилплощади ее и убили. Где, кстати, документы на квартиру? Я что-то здесь не видела.

– Я думаю, они у Дмитрия. Больше того, уверена, что квартира уже официально оформлена на него…

– Квартира? – Дмитрий нервничал больше прежнего. По лицу его струился пот. – Да, я буду оформлять ее на свое имя, но только после того, как получу официальный развод. Мой адвокат занимается этим вопросом. Осталось несколько дней. Я не мог сделать этого раньше, поскольку был женат.

– Хочу заметить, что квартира, полученная в дар или в порядке наследования, является вашей личной собственностью и делиться в любом случае не будет.

– Да-да, я в курсе, но все равно решил подстраховаться. Вот разведусь, тогда и начну действовать. Знаете, я тут подумал, пока вас не было… А что, если вы меня заподозрите в убийстве Стеллы? Ведь вы – люди особенные, живете, если можно так выразиться, среди преступников, в том плане что часто их видите, часто с ними общаетесь и в каждом готовы увидеть убийцу. Может, и я подумал бы так же, ведь я после смерти Стеллы унаследовал квартиру и добился, в сущности, от жизни всего, чего хотел. Получается, что и у меня вроде как был мотив. Да только я не убивал ее. Я любил ее. Причем сильно. Она, повторюсь, была для меня самым близким человеком. Поэтому, прошу вас, не тратьте понапрасну время, ищите настоящего преступника…

– Дмитрий, да вы успокойтесь… – Лиза села напротив и заглянула ему в глаза. – Скажите, а нам с Глафирой можно взглянуть на ваши работы? Может, и нам что-нибудь понравится, и мы купим акварели или что там у вас…

– Но я уже все продал, – сказал Дмитрий, поджав губы. – У меня на самом деле все раскупили.

– Что ж, я поздравляю вас, – улыбка у Лизы вышла, она сама это почувствовала, кривой, сродни насмешке. – Редкий художник может похвастаться тем, что все его работы проданы. Если у вас появится еще что-нибудь на продажу, может, вы вспомните о нас, а, Дмитрий?

– Вы что, не верите мне? Вы думаете, я все это придумал? Чтобы набить себе цену?

– Нет, я так не думаю. Просто очень жаль…

– Я сейчас работаю над одним полотном, но показать незаконченную работу не могу.

– Хорошо-хорошо, я не настаиваю. Скажите, Дмитрий, вы знали о том, что ваша сестра собиралась продать эту квартиру?

– Что? Стелла? Да нет, этого не может быть… С чего это вы взяли?

Ей показалось, что у него забегали глаза?

– Среди ее бумаг мы нашли визитку риелтора, позвонили, и выяснилось, что Стелла предлагала свою квартиру на продажу. Если, конечно, у нее не было еще какой-нибудь квартиры, о которой вы не знали.

– Я не знал… Первый раз слышу.

– Где документы на квартиру?

– У меня. Показать?

– Да, если вас не затруднит.

– Но с документами все в порядке. Квартира оформлена на имя Стеллы, и в самое ближайшее время станет моей собственностью.

Он принес папку с документами, Лиза внимательно прочла свидетельство на право собственности. Действительно, квартира принадлежала Стелле Арсениной.

– Скажите, Дмитрий, если бы ваша сестра всерьез надумала продавать квартиру, вы бы об этом узнали? Она сказала бы вам, как вы думаете?

– Да ничего она не собиралась продавать! Это просто невозможно! Но если все же предположить, что ей по какой-то причине понадобились деньги и она задумала бы это, то непременно, слышите, непременно рассказала бы мне об этом!

– Дмитрий, я не хотела вас обидеть, – сказала Лиза. – Но хочу предупредить, что поскольку вы поручили нам расследование убийства вашей сестры, вы должны быть готовы к разного рода неожиданностям, понимаете? Вы уверены в том, что Стеллу убили, стало быть, в ее жизни было нечто такое, о чем вы даже не подозревали, некая тайна, которую она вам, несмотря на вашу душевную близость, не раскрыла, и именно эта тайна и явилась причиной ее убийства. Либо она совершила нечто такое, о чем вы не знали, либо оказалась замешанной в какой-то криминальной истории, либо ее убили из-за ревности… Словом, некоторые страницы ее жизни были вам недоступны. И вот именно этим мы и собираемся с Глафирой заняться. Хотя может оказаться, что ее жизнь, то есть все то, чем она жила, и все те, кто ее окружал, не имеет отношения к ее смерти. Другими словами, она могла быть убита по ошибке или как свидетель чужого преступления. И вот именно это доказать будет очень трудно.

7

Марина Васильевна Трушина, маленькая полная женщина лет шестидесяти, оказалась довольно разговорчивой, милой.

Они беседовали в комнате, где единственным источником света была лампа под самодельным, сшитым из оранжевого шелка, абажуром, делавшим все предметы вокруг похожими на раскаленные угли.

На Трушиной был длинный атласный красный халат, который она то и дело запахивала, прикрывая, такого же атласа, явно пижамные штаны. Мелкие кудряшки подрагивали на ее маленькой круглой голове. Узкие глазки, вздернутый носик, маленькие, плотно сжатые губы.

– Да, я была на похоронах Вениамина Александровича. Хороший был человек. Настоящий. Долго болел, у него было слабое сердце. А в чем дело?

– Вы были знакомы с его дочерью?

– С Ниночкой? Конечно, была. Она часто приезжала сюда… Вениамин Александрович жил в нашем доме, был соседом. Мы с ним часто разговаривали, ходили друг к другу в гости, но все это так, чисто по-дружески… Я не собиралась выходить за него замуж, хотя видела, что нравлюсь ему. Знаете, он был таким скромным и нерешительным мужчиной, что, даже если бы он был здоров, все равно вряд ли предложил бы мне брак. Я часто приглашала его к себе на ужин, он очень любил мои пироги. Знаете, нам было так удобно встречаться время от времени, но не жить вместе. Я нездорова, он тоже болел, зачем бы мы навязывали друг другу наши проблемы и болячки? Нет, у нас все было красиво… И я долго не могла успокоиться после его смерти.

– Как он умер? – спросил Денис.

– От сердечного приступа.

– Он был дома один?

– Да в том-то и дело, что один. Знаю, что Ниночка звала его к себе жить, говорила, что и ей так будет спокойнее, ведь все-таки будет под присмотром, она же работает совсем рядом с домом… Но Веня не согласился, все хорохорился, не хотел, чтобы его считали таким уж больным.

– Он рассказывал вам что-нибудь о дочери?

– Да, конечно, рассказывал. Он переживал, что она все еще одна, не замужем, говорил, что не одобряет какие-то ее знакомства, думаю, он имел в виду ее женатых любовников. У меня тоже есть дочь, и у нее тоже бывают романы с женатыми, и я тоже переживаю, считаю, что эти отношения бесперспективны, что они ни к чему хорошему не приведут, что она просто потеряет время… Вот и Ниночка тоже никак не может устроить свою личную жизнь. Конечно, он был немного деспотичным отцом, я нередко слышала, как он разговаривает с Ниной, даже покрикивает на нее, и тогда я убеждала его, что так нельзя, что она и так несчастна и одинока, что ее нужно понять. Возможно, именно это качество – деспотизм, честно говоря, и сдерживало мои чувства к нему. Я пыталась представить себе, как мы бы с ним жили, и как только подумаю о том, что он покрикивает на меня, так сразу прихожу в себя, и моя любовь куда-то на время исчезает, хотя потом вспыхивает вновь… Непростым он был человеком… Но почему вас это интересует? Вы – помощник адвоката… Какие-нибудь споры из-за наследства?

– Нину убили сегодня, – сказал Денис. – Поэтому я здесь.

– А… – Женщина прикрыла рот рукой. – Убили? Кто? За что?

– Мы пока не знаем. Пытаемся найти тех, кто был знаком с ней. У нее, кроме отца, кто-нибудь был из близких? Может, были сестры, братья?

– Насколько я знаю, никого.

– О наследстве Вениамина Александровича вам ничего не известно?

– Известно, конечно! Нина – его единственная наследница. Вениамин был небедным человеком, в молодости много скорнячил, выделывал шкурки, шил шапки, у него всегда водились деньги. Вот он и купил эту квартиру в нашем подъезде, это было лет двадцать тому назад. А до этого он обитал в большой квартире в старом доме в центре, как раз где жила Нина…

– Что стало с его квартирой?

– Нина ее продала. И, между прочим, очень выгодно.

– Не знаете, куда вложила деньги?

– Понятия не имею.

– Может, у них с отцом были какие-нибудь фамильные драгоценности или деньги? Ну, то, ради чего можно было убить?

– Может, и были, да только мне неизвестно. Скажу только, что Нина всегда хорошо одевалась… Господи, бедная девочка… Несчастье-то какое! Так вот, она всегда хорошо выглядела, носила дорогие вещи и украшения. Только не могу сказать, что они были какие-то уж старинные, наоборот… Как раз на похоронах я заметила на ее шее цепочку с очень оригинальным кулоном. Мне даже показалось, что это монета. Золотая. Рассматривать или тем более расспрашивать, что это такое, было неудобно, не тот момент, а больше мы с ней и не виделись… Хотя виделись, конечно, но мельком, она как раз занималась продажей квартиры. Ах да, вот еще что! Квартиру продавали вместе с мебелью и пианино. Некоторые вещи Ниночка увезла на такси, я видела, но там было всего несколько чемоданов и сумок. Я почему-то уверена, что это были меха, остатки… Вениамин умел сохранять мех, как-то даже пытался рассказать мне об этом, но я не особо прислушивалась.

Понимая, что информация о золотом кулоне может быть незначительной и неинтересной для следствия, Денис тем не менее решил подстраховаться и, выйдя на лестничную клетку, позвонил Мирошкину. Рассказал о кулоне, спросил, не нашли ли кулон в квартире.

– Кулон был на ее шее, – сказал Сергей. – Я сам лично видел. Кулон в виде довольно крупной золотой монеты.

– Опиши ее, – попросил Денис.

– Там такая девушка в шляпе. Никогда не видел ничего подобного. Не скажу, что прямо уж произведение искусства, но странная…

– Хорошо, сейчас попрошу эту Трушину описать кулон, который она видела у Фионовой во время похорон отца.

– Знаете, точно не скажу, но, по-моему, там была изображена какая-то женщина в шляпке. Я почему еще запомнила… Понимаете, я сама всегда мечтала купить монеты из настоящего золота, но чтобы там была изображена английская королева Елизавета… А тут – женщина в шляпке. Может, это была и не монета?

Денис поблагодарил Трушину за помощь, распрощался и вышел на свежий воздух. Было совсем темно. Лиза с Глафирой наверняка уже разъехались по домам. А у него в машине пироги – да и день рождения как бы проходит.

Он позвонил Глафире:

– Глафира, я на сегодня все дела сделал, освободился… Понимаю, что опоздал, что вам не до меня, но моя мама испекла пироги… Словом… У меня сегодня день рождения, и я приглашаю вас к себе! Если заняты, только скажите, я не обижусь…

– Денис, мы как раз едем в контору, только что вышли от Арсенина, беседовали с ним за жизнь… Лиза, сегодня у Дениса день рождения…

Денис услышал, как она обращается к Лизе. В машине тихо пела Адель.

– Задержимся немного, я позвоню Диме, объясню… – Она снова вернулась к Денису: – Лиза сказала, что больше всего на свете любит домашние пироги. Но я это и так знала, да, Лиза? Мы с тобой уже сколько тонн моих пирожков съели? Да вот только я плыву, как на дрожжах, а ты остаешься по-прежнему стройной… Слушай, Денис, только подарок будет завтра, не обидишься?

– Какой подарок, о чем вы? Мне просто хочется посидеть с вами, выпить, словом, устроить небольшой праздник!

– Все! Вези свои пироги – говорю же!

Денис по дороге заехал в супермаркет, купил вина, мартини, ликеров. Все для своих женщин. Когда подъезжал к конторе, окна еще не горели. Это означало, что Лиза с Глафирой тоже наверняка заехали куда-нибудь, чтобы прикупить закусок. Может, Лиза и не сообразила бы, поскольку у нее голова занята рабочими мыслями, а вот хозяйственная и очень внимательная к подобного рода вещам Глафира непременно попытается обставить все как следует. Боже, какие же они обе классные!!!

Денис открыл металлические ворота, заехал, припарковал машину под навесом, вышел, поднялся, нагруженный пакетами, на крыльцо, открыл парадную дверь и вошел в темный, все еще хранящий словно летнее тепло, офис. Включил свет в коридоре, сделал еще несколько шагов и открыл дверь приемной. Чертыхнулся, устраивая пакеты на полу и шаря рукой по стене в поисках выключателя.

Но тут вспыхнул свет, и он увидел перед собой накрытый стол, сверкающий разноцветными бутылками и посудой, и сияющих Лизу и Глафиру.

– С днем рождения! – поздравили они его хором и расхохотались, глядя на его удивленную физиономию.

– Вот это да! Вот это неожиданность! Значит, вы все знали?

Лиза подошла к нему и поцеловала в щеку.

– Поздравляю!

Следом Глафира тоже поцеловала в щеку.

– Желаю интересных дел и удачи! А теперь быстренько за стол! Где там твои пироги?!

Чувство неудовлетворенности всем тем, чем он занимался целый день по просьбе Мирошкина, неудачный, на его взгляд, разговор с Трушиной, все исчезло сразу после того, как он еще раз убедился в том, что попал к Лизе Травиной под крыло не случайно, что его здесь, в этой конторе, любят и ценят. Даже несмотря на то, что он еще слишком молод и неопытен и что ему пока что приходится выполнять разные мелкие поручения Мирошкина вместо того, чтобы заниматься серьезной работой под руководством Лизы, плечом к плечу с Глафирой.

После первых глотков вина и прекрасной закуски, которую приготовила Глафира, плюс, конечно, пироги и грибы мамы, Денис принялся рассказывать о том, как прошел его день. Ему хотелось, чтобы они поняли, что он способен на большее, чем беседовать с какой-то там пенсионеркой, по сути, ни о чем.

– Денис, я понимаю твои чувства, – сказала Глафира, с аппетитом поедая салат, – тебе не нравится то, что ты работаешь на Сережу. Но, помяни мое слово, придет день, когда ты поймешь, насколько неоценимыми могут быть его услуги. Мы помогаем ему, а он – нам, и это не обсуждается. А что касается разговора с пенсионеркой, то, на мой взгляд, такой касты людей, как пенсионеры, вообще не существует! Я не считаю это даже социальным статусом! Эта женщина не родилась пенсионеркой, она наверняка где-нибудь работала, у нее была специальность, а сейчас она просто зрелая женщина, у которой большой жизненный опыт за плечами, которая прекрасно разбирается в людях и, кроме того, как ты сам сказал, была лично знакома с жертвой! А эта история с кулоном! Кто знает, может, этот кулон всплывет когда-нибудь в связи с другим делом… Может, это я так, к примеру, эта ваша Фионова его украла или ей подарил кто-то, кого мы ищем… Знаешь, иногда мне кажется, что вещи, которыми мы пользуемся, тоже обладают своей судьбой или способны изменить чью-то жизнь. Особенно такие заметные.

– Глаша сейчас пустится во все тяжкие, чтобы развить свою любимую тему о том, что все в этом мире не случайно, – улыбнулась Лиза. – Надо сказать, что я поддерживаю ее в этом. Смотри: ты был на месте преступления, ты видел жертву, потом вы с Мирошкиным зашли в ресторан, и там к вашему разговору присоединилась официантка, которая вспомнила о поминках отца жертвы, даже назвала адрес, где вы сможете встретиться и поговорить с женщиной, которая была лично знакома с отцом Фионовой… Вот и получается, что сложилась некая цепочка совпадений и событий, ты продвинулся вперед, кое-что выяснил. И не считай это мелочью. Ведь произошло убийство, и любая, даже самая маленькая деталь может сыграть свою роль в расследовании. Так что успокойся, не думай, что день прожит напрасно и что ты ничего полезного не сделал. Напротив: ты плодотворно потрудился, к тому же приобрел опыт в общении со свидетельницей. Возможно, будь на твоем месте человек менее обаятельный и смышленый, эта дама вообще бы рта не раскрыла и не рассказала бы, к примеру, о своем романе со стариком Фионовым.

Денис был счастлив услышать такие слова. Поинтересовался, что нового у них, есть ли для него работа. Лиза в двух словах рассказала ему о визите Арсенина.

– Вы что, на самом деле думаете, что это убийство?! – искренне удивился он. – Может, я, конечно, ничего не понимаю, но запланировать убийство в столь многолюдном месте, на глазах огромного количества людей – нет, это невозможно. И если сестра Арсенина умерла, то это была трагическая смерть в результате несчастного случая. Скорее всего, ее просто пнули, ударили, и этот удар был следствием дурного настроения мужчины, который пришел на это собрание, чтобы отстоять какую-то там свою позицию. Если хотите, я сам займусь вплотную этим собранием, схожу в мэрию, попытаюсь собрать максимум информации о нем, найду списки присутствовавших и голосовавших, может быть, если повезет, разыщу журналистов, которые могли освещать это мероприятие и снимали на пленку собрание.

– Это самая кропотливая и нужная работа в этом деле, – предупредила его Лиза, погрозив ему в шутку пальцем. – Смотри, Денис, хватит ли тебе времени, чтобы продолжить работу по делу Фионовой и начать действовать в нашем деле? Ведь мы с тебя спросим, так, Глаша?

– Конечно, спросим, – расхохоталась Глафира. – Ребята, с вами, конечно, хорошо, но мне давно уже пора домой. Я бы, между прочим, с радостью увезла вас к себе за город. У нас там сейчас так красиво, вокруг все оранжевое от листопада, туманы, осенние волшебные запахи, а в доме полыхает огонь в камине, Надя приготовила свиные отбивные… Не представляю, что бы я вообще делала без нее!

– Послушай, вы с Димой превратили ее в домработницу, – заметила Лиза. – Это стыдно!

– Завидуй молча, – просияла Глафира. – Мы с Димой тысячу раз спрашивали ее, не хочет ли она жить своей жизнью и поселиться в городе, завести семью… И всякий раз она обижается, дуется, а потом забьется в какой-нибудь угол и начинает плакать, говорит, что она нам в тягость и все такое. Ты понимаешь, Лиза, некоторые люди просто созданы для того, чтобы стать частью другой, я не скажу чужой, но другой семьи. В сущности, Надя тоже является частью моей семьи, я чувствую это, и мне нравится, что она счастлива рядом с нами. Может случиться такое, что она встретит человека и выйдет замуж, но это уж как судьба сложится. А пока что Дима, его сыновья и Надя стали моей семьей, и мне очень комфортно с ними, я счастлива. Так что, поехали к нам?

– Ты так красиво все расписала, и листопады и туманы, но на улице темно, словно глубокой ночью, холодно, сыро… Давай как-нибудь в другой раз. К тому же и Диме твоему надо отдыхать, и не уверена, что он разделит наше веселье…

– Ты просто не знаешь его. Он – славный, он всегда поддержит компанию, он легкий на подъем, гостеприимный, боже, как я соскучилась по нему!!! – Глафира вскочила со своего места и закружилась по комнате. – Да, мне действительно пора домой. Завтра утром я встречаюсь с подружкой Стеллы, Таисией.

– У меня встреча с риелторшей, через которую Стелла вроде бы как собиралась продавать квартиру, – сказала Лиза. – К тому же мне надо выяснить, не случались ли за последние десять лет такие вот странные убийства женщин…

– Нина Фионова была тоже странно убита – ударом в голову… – напомнил Денис. – Но это уж точно не несчастный случай, а самое настоящее убийство.

– Кто знает, кто знает? – задумчиво проговорила Лиза, поднимаясь со своего места и принимаясь машинально складывать тарелки. – Денис, мы с Глашей отпускаем тебя, ты все-таки именинник. Ах да! Глаша, мы же с тобой совсем забыли!!!

Глафира, догадавшись, о чем идет речь, тотчас бросилась к своему письменному столу и извлекла оттуда черную новенькую плоскую сумку.

– Денис, это ноутбук, – сказала Лиза, протягивая ее Денису. – Ты прости нас, мы так увлеклись пирогами твоей мамы, что совсем забыли вручить подарок.

– Вот, работай!

Денис, счастливый, прижал к груди подарок.

– Вы меня слишком балуете, я этого не заслужил, честное слово. Мне страшно неудобно! Ладно, завтра же отправляюсь в мэрию заниматься делом Стеллы.

Денис, счастливый, ушел к себе. Лиза с Глафирой перемыли посуду, убрали остатки еды в холодильник, расставили стулья по местам и засобирались домой.

– Знаешь, мы непременно должны встретиться и поговорить с человеком, скупающим у Арсенина его работы. Или он на самом деле такой талантливый художник, но о нем пока мало кто знает, либо он этой своей художнической деятельностью очень ловко и красиво прикрывает какие-то другие деньги, о которых нам пока ничего не известно. Ты же видела, сколько средств он вложил в ремонт квартиры! Какой она была, мы с тобой смогли представить, когда побывали в комнате Стеллы.

– Он разбогател, это бросается в глаза.

– Да, и это как раз совпало с убийством Стеллы и его переездом в ее квартиру.

– Как бы нам попасть туда в его отсутствие, – протянула мечтательно Лиза.

– Да никак. Это совершенно исключено.

– Да, но тогда мы бы увидели его мастерскую, картины, просмотрели бы его документы, семейный архив, фотографии… Как бы нам попасть туда в его отсутствие?

– Говорю же: никак. И выбрось это из головы!

– Я все равно что-нибудь придумаю. Сама к нему приду, одна. А уж там – как получится…

8

Свадьба любимой племянницы. Ради этого можно на время вынырнуть из теплого, пахнущего морем и лимонами мира и окунуться в свою прежнюю жизнь. Встретиться с близкими, вернее, теперь уже такими далекими родственниками, друзьями, знакомыми. Ответить на их многочисленные вопросы, приврав и нафантазировав себе уже третью жизнь, чтобы скрыть истину. Никто не должен ничего знать, иначе от них потом не отделаешься. Решено ведь, что они перебираются на другую планету, раз выжили!

Тамара Белова, яркая женщина сорока лет, блондинка с белой кожей и темными глазами, была еще красива и знала, что мужчины весь вечер будут глазеть только на нее. И не потому, что у нее грудь – шестой размер и прикрыта будет только прозрачным черным кружевом нового вечернего платья. И не потому, что у нее такая нежная белая кожа, полные чувственные губы и темные, почти черные глаза. Нет, мужчины оборачивались на нее, даже когда она ходила в темном больничном халате, растрепанная, с сигаретой в зубах, готовясь к смерти. Вероятно, ни больничный халат, ни взявшаяся ниоткуда сутулость, словно тянущая к земле, куда ее отправит в конечном страшном итоге болезнь, не могли скрыть ее невидимую, внутреннюю красоту и тот неосязаемый чудесный запах, который издает тело женщины, так необъяснимо притягивающей к себе мужчин.

Но теперь все в прошлом. В онкологическом центре тоже ошибаются…

Она – дважды рожденная – должна теперь жить и жить, радоваться каждой прожитой минуте, каждому лучу солнца, каждой улыбке и дарить радость тому, кого любит.

Свадьба Виолетты, племянницы, была запланирована еще весной, и вот теперь, всего через несколько часов все родственники и друзья девочки соберутся в торжественном зале городского художественного музея, арендованном ее проворным отцом, родным братом Тамары, для торжества, и поздравят ее с замужеством. И хотя вряд ли этот брак сделает ее счастливой, поскольку замужняя жизнь ничего, кроме разочарования, ей все равно не принесет, тем не менее пусть она почувствует себя любимой хотя бы в этот день. Когда новоиспеченный муж будет носить ее на руках, целовать на глазах подруг, оказывать всяческие знаки внимания… Бедная девочка, как же недолго все это будет длиться…

Тамара остановилась в гостинице. Не захотела никого стеснять. Не хотела, чтобы ее увидели в домашнем халате и в бигуди. В парикмахерскую тоже не пошла, решила обойтись своими средствами, благо волосы у нее были густыми, послушными и ложились на плечи, обнимая их так, как надо. Ей хотелось побыть одной, прочувствовать момент и спросить себя: все ли правильно она сделала, когда налегке отправлялась в новую жизнь?

Запланированные визиты она решила отложить на следующий день. Мало ли какие обстоятельства были у девчонок, раз они не отвечают? Может, Стелле так и не удалось договориться с братом. У брата жена – редкая стерва. Может, там дело вообще до развода дошло. Но в любом случае все получится. Не может не получиться! Ведь все решено. Возможно, она просто ждет подходящего момента. Хотя сама Тамара, окажись она на месте Стеллы, никого бы не спрашивала, не советовалась, а просто поставила бы перед фактом. Но у Стеллы другой характер. Она вообще другая.

Нина тоже молчала. Причем еще совсем недавно активно переписывались-переговаривались, а тут ну просто исчез человек, и все. Может, приболела? Ну, ничего. Завтра они увидятся. Тамара покажет новые фотографии, расскажет обо всем, что у нее получилось, о том, как все будет замечательно. Ведь у них так много планов! И все они реальны!

Тамара оделась, причесалась и еще какое-то время крутилась перед зеркалом, поправляя то одно, то другое. Ей показалось, что шов на черном прозрачном чулке съехал вбок. Царапая острыми лакированными ноготками, она подтянула его на место, снова крутанулась на каблуке, любуясь стройными ногами, тоненькими щиколотками. Осталось только побрызгаться духами – и все, она готова!

Ей позвонили и сказали, что такси уже ожидает внизу. Она еще раз взбила волосы, подкрасила губы, взяла сумочку и вышла из номера. Спустилась по широкой, устланной ковром лестнице, вышла на крыльцо и вдохнула пахнущий ранним осенним морозцем воздух. К ней тихо, шелестя шинами, подкатила машина, распахнулась дверца, и она увидела улыбающееся лицо таксиста.

– Прошу!

– Спасибо, – она села в машину. – В загс, пожалуйста.

– С вами – хоть сейчас!

9

Сергей Мирошкин перекусывал у себя в кабинете бутербродом с колбасой, запивая чаем, когда ему позвонили и сказали, что в центральном загсе города произошло убийство. Через четверть часа он уже приближался к густой толпе людей перед старинным, украшенным лепниной зданием, проклиная про себя негодяя, который в такое прекрасное осеннее, на редкость солнечное утро испортил праздник стольким людям. По телефону ему сказали, что убийство произошло в женском туалете. Убита женщина. Причем убита зверски. Убийца словно собирался пробить ее головой фаянсовую раковину.

Мирошкин протиснулся к двери, распахнул ее и вошел в сверкающий хрустальными люстрами холл, под ногами шелестели лепестки цветов. Вероятно, после первых криков тех, кто зашел в туалет сразу после убийства, в холле началась паника, кто-то бросился посмотреть, что же произошло, а кто-то побежал вон, на улицу, на свежий воздух.

Женщина с обезображенным, залитым кровью лицом лежала, словно сложенная пополам кукла, на белом кафельном полу туалета. Раковина, как и все вокруг, была забрызгана кровью.

– Представляете, он держал ее за волосы и бил лицом о раковину… Смотрите, там в сгустках крови два зуба, видите?

– Вы кто? – спросил Сергей у молодой женщины в коротком черном платье с высокой прической «бабетта». – Кто вас сюда пустил?

– Я – директор загса, и не вздумайте меня выгонять, я должна знать все! – бросила она с вызовом. – Вы только представьте себе, как ей было больно! Что она такого могла сделать, чтобы с ней так расправились?! Господи, все в крови… Значит, и этот урод тоже должен быть в крови!

– Если он был в черном, то мог спокойно выйти отсюда, просто вымыв руки, – нервно ответил ей Мирошкин. – Меня зовут Сергей Мирошкин, я следователь прокуратуры, меня только что вызвали. Расскажите, как все было?

– Да все было как всегда! Брачующиеся и гости дожидались своей очереди в холле, было тихо, торжественно… Вы же видите, какой у нас прекрасный загс, мы только летом здесь все отремонтировали! У нас теперь есть новый, большой зал, мы купили ковры, вазы, шторы… И туалеты отремонтировали, плитку недавно положили… Боже, сколько крови! Это просто кошмар!

– Кто эта женщина?

– Она гость, я так понимаю. Родственница брачующихся Котовых. Мне сказали, что зовут женщину Тамара Васильевна Белова. Кажется, она была тетей невесты. Такая красивая женщина! Ну, это точно маньяк! Вот помяните мое слово! Нормальный человек не смог бы так поступить. Бедная невеста, эта девочка, она так рыдает, так рыдает… Конечно, я их распишу, но не представляю себе, что это будет за свадьба!

Распахнулась дверь, и в помещение вошел судмедэксперт Гера Туров. Сухо поздоровался с Сергеем.

– Слушай, – сказал он, опускаясь над трупом и осматривая его, – на улице такая толпища! Невесты бьются в истерике, особенно одна… Какой-то урод, как я вижу, испортил людям праздник! Хорошо еще, что не невесту убил!

– Гера, тебе не кажется, что это работа того же изверга, что и вчера?

Между тем Герман осторожно повернул тело с бока на спину, и Сергей увидел блеснувшую на груди женщины золотую цепь, а на ней – медальон в форме монеты.

– У Фионовой на шее был точно такой же кулон. Смотри – женщина в шляпе, – воскликнул он.

– Вижу, – Герман продолжал сосредоточенно рассматривать тело. – Смотри, видишь? Он вот так взял ее сзади за волосы и с силой – хрясть! – ударил лицом о раковину. Потом еще несколько раз… Конечно, это тот же урод действовал! Грубо, жестоко.

– Кулон все меняет… Теперь мы хотя бы знаем, что общего между этими убийствами. Что это за кулон? Что это за монета? Что она может означать? Ясно же, что это не случайное совпадение. Гера, что там нового по Фионовой?

– Ничего нового. Все, как я и предполагал. Не изнасилована, не беременна. Здоровая молодая женщина. Смерть наступила вследствие удара тупым предметом по голове, в область лица… Думаю, что этот тупой предмет – кулак, поскольку на лице остались характерные повреждения…

– Ты представляешь, Гера, скольких людей мне надо будет сейчас опрашивать?

Послышались шаги, в помещение вошел высокий худой человек в форме прокурора.

Мирошкин тотчас поднялся, чтобы поздороваться с прокурором города.

– Что, Сереж, не дает тебе эта сволочь перевести дух… Вчера – одно убийство, сегодня – еще одно… – гулко звучал прокуренный голос Ивана Петровича Корнилова. – Ну, что тут у нас, рассказывай…

Мирошкин работал в загсе до позднего вечера. Опрашивал всех, кто в момент убийства присутствовал в здании. Столько женихов и невест за один день ему еще не приходилось видеть. Все, понятное дело, были перепуганы и говорили, как под копирку, одно и то же: ничего особенного не заметили, никого в окровавленной одежде не было. И только две женщины сказали, что видели выбегающего из женского туалета мужчину в черном костюме, но лица не разглядели. Высокий, крупный, он пробежал мимо них, сотрясая все вокруг, и обе почему-то подумали, что у него были проблемы с животом, а бежал он, потому что ему было стыдно, что он воспользовался женским туалетом, расположенным ближе к выходу, чем мужской («Ну точно приспичило, так мы подумали»)… Эти женщины были подругами из числа гостей одной брачующейся пары, и до туалета они так и не дошли, потому что их позвали – пора уже было входить в зал… Иначе они первыми увидели бы труп Беловой.

Родственники погибшей Беловой сообщили, что Тамара еще в прошлом году уехала на постоянное жительство в Италию. Что мало с кем общалась после отъезда, чувствовалось, что тяготится некоторыми знакомствами и избегает их. Своих телефонов почти никому не сообщала, разве что любимой племяннице Виолетте, которая, не теряя связи с тетей, и пригласила ее на свою свадьбу. Девушка была очень рада, когда узнала, что та приедет. Тамара прилетела за сутки до свадьбы и остановилась в гостинице «Европа».

Мирошкин позвонил Денису:

– Привет, стажер. Ты где сейчас?

– В мэрии, – тихо отозвался тот. – А что? Я собирался доложить вам о своей вчерашней поездке к Трушиной после обеда. Я сейчас очень, очень занят. Выполняю поручение Лизы.

– Денис, там неподалеку от мэрии есть гостиница «Европа», знаешь?

– Кто же в нашем городе не знает гостиницу «Европа»?!

– Зайди туда, собери информацию об одной постоялице по фамилии Белова. Тамара Белова. Прилетела к нам из Италии. Уже год, как там живет. Прилетела на свадьбу к племяннице, Виолетте. Белову убили. Примерно час тому назад. В туалете загса. Поспрашивай администратора, горничных, может, заметили кого рядом с ней, может, кто-то заходил к ней…

– Да, я все понял. Сделаем. Не проблема. А в номер можно зайти?

– Купи в аптеке бахилы, постарайся войти туда, представившись помощником адвоката ее племянницы, хорошо бы успеть осмотреть номер до приезда экспертов. А мне тут надо по горячим следам опросить всех свидетелей, которые были в загсе. Все такие нервные, просят, чтобы их отпустили, ведь у них заказаны рестораны, все оплачено, их гости, наконец, ждут, а у меня так мало людей!

– Хорошо, Сергей, я все сделаю.

Дольше всех он допрашивал Виолетту Котову, племянницу Беловой. Девушка опухла от слез, лицо покраснело, вокруг глаз образовались черные круги от потекшей туши. Они сидели в кабинете бухгалтерии загса, в одном из немногих мест, где практически не слышно было гула голосов, шума, свойственного местам с большим скоплением людей.

– Хорошо, я повторю. Тамара уехала отсюда в прошлом году, вот так же, осенью. Причем неожиданно для всех! Не знаю, как кто, а я лично не удивилась. Она не замужем к тому времени уже была, детей нет, поэтому ее ничего, вернее, никто тут не держал. Она была очень красивой женщиной, с головой, и решила попробовать пожить там, где ей нравилось.

– Почему именно Италия? Это было как-то связано с личной жизнью?

– Понятия не имею. Но на тот момент, насколько мне известно, у нее никого не было. Я уверена, что если бы она собралась замуж, тем более за иностранца, мне бы она уж точно сказала. До отъезда она работала в одном агентстве, это была посредническая контора, набирающая на работу домработниц, поваров, я не знаю… Словом, они находили работу людям. Конечно, там Тамара откровенно прозябала, она при ее способностях была достойна лучшего. Она вообще была очень умной, обладала отличной памятью, все схватывала на лету. Думаю, если бы у нее был начальный капитал, она открыла бы какое-нибудь свое дело…

– Но не могла же она взять и просто так уехать в чужую страну, не подстраховавшись?

– Думаю, что она подстраховалась. Но она мне ничего не рассказывала. Сначала уехала, потом позвонила мне как-то и извинилась, что не предупредила меня о своем отъезде, что просто не хотела привлекать к себе внимание родственников и знакомых. Я спросила ее, как она устроилась? И вообще, на сколько она уехала: просто отдохнуть или насовсем? И она сказала, что насовсем, что у нее есть работа, на парфюмерной фабрике, что она ждет документы, словом, все замечательно. И голос у нее был бодрый, веселый, она просто щебетала…

И Виолетта разрыдалась.

– У нее была квартира здесь, в России?

– Да, была… Она продала ее, как выяснилось позже, перед самым отъездом. Вы извините, но я больше ничего не знаю, совершенно. Мы же с ней толком не поговорили! Она прилетела вчера, заехала к нам, а у нас дома – полно гостей, суета, ну, знаете, как это бывает перед свадьбой… Я бросилась к ней, обняла, от нее еще так приятно пахло… Я сказала, что от нее пахнет Италией. Она была вся такая красивая… – Виолетта шумно высморкалась в большой мужской платок, одолженный ей, вероятно, мужем. – Прямо-таки роскошная, как королева! Волосы у нее отросли, я даже провела по ним рукой, потрогала, настолько они были красивые… Я всегда немного завидовала тому, что тетя выглядит так молодо и роскошно. Но это уже от природы… Признаюсь, я ждала, что она хотя бы намекнет, что как-нибудь пригласит меня к себе, но она ничего такого не сказала. Достала из кармана маленькую коробочку и протянула мне. Я сразу поняла, что это свадебный подарок. И что она подарила мне его предварительно, чтобы – вот снова! – не привлекать к себе внимания на свадьбе! Это было кольцо с большим бриллиантом! Господи, да вот же оно! – Виолетта судорожным движением выставила вперед руку, растопырив пальцы, на одном из которых, безымянном, сверкнуло бриллиантовое кольцо. – Она мне сказала еще, мол, надень на свадьбу, ты будешь неотразима. Или что-то в этом духе. Я обняла ее, поцеловала. Мы словно простились. И она ушла, понимая, что у меня полно дел, встреч… Мы ждали портниху, чтобы подогнать платье… И снова я увидела ее уже здесь, в загсе, она пришла и скромно так стояла в стороне. Мы обменялись взглядами, не знаю, может, мне показалось, что она хотела мне что-то сказать. Знаете, мы с ней были всегда откровенны друг с дружкой, мне кажется, я знаю, что она хотела мне сказать, о чем предупредить… Мы с ней много раз разговаривали на эту тему. Брак. Она считала, что он себя изжил, что брак отменяет свободу. А она дорожила свободой больше всего на свете. Когда у меня никого не было, сердце мое было свободным, я была солидарна с Тамарой, поддакивала, дурочка, ей, мол, я-то точно никогда не выйду замуж! А когда встретила Вадика, то все во мне изменилось. Втрескалась по уши. Я уже не хотела никакой свободы, я хотела принадлежать ему, как вещь. Вот так… Не знаю, что меня ждет в будущем, может, я тоже когда-нибудь разочаруюсь в любви, в браке, но пока что я счастлива… Вернее, была счастлива до тех пор, пока Тамару не убили…

– Виолетта, пожалуйста, возьмите себя в руки, и давайте подумаем вместе. Кто и за что мог ее убить? У нее были враги?

– Если и были, то только из числа женщин, – ответила, нисколько не задумываясь, Виолетта. – Женщины ее просто ненавидели. За все, – опередила она его вопрос. – За сногсшибательную красоту, за ум, за независимость и легкость, за то, что она всегда была в центре внимания мужчин, за то, что, не прилагая никаких усилий, могла увести любого из семьи…

– Здесь можно подробнее? Может, все-таки у нее был любовник, скажем, женатый?

– Я понимаю, вы ищете того, кто мог бы с ней это сотворить… Что ж, думаю, вы на верном пути. Другое дело, как этот человек, которого она, к примеру, бросила, узнал о том, что она здесь, в России? Если только он не из числа гостей!

– Многие из гостей были лично знакомы с ней?

– Практически все! Но среди приглашенных, как мне кажется, не было ее любовников. Хотя, разве мы можем что-нибудь знать о ее личной жизни, той жизни, которую она, как и всякая другая женщина, связавшаяся с женатым мужчиной, скрывала? Конечно, у нее могла быть тайна. Но все равно предположить, что один из моих гостей, мужчина, пусть даже брошенный ею, мог вот так, хладнокровно, войти в женский туалет и убить ее?!

– Это должен быть физически сильный мужчина, – заметил Сергей.

– Вам достаточно взглянуть на наших гостей и выбрать кого-то, кто бы, как вы говорите, физически был способен на такое. Но все равно, я уверена, что убийцы среди них уже нет. Он сделал свое черное дело и исчез. Так же тихо и незаметно, как пробрался в туалет.

– Значит, вы допускаете, что это мог быть ее прежний любовник?

– А кто еще?

– Может, она заняла у кого-нибудь денег и не вернула?

– Я хорошо знаю… знала свою тетю. Она была порядочным в этом смысле человеком. Это мы всегда занимали у нее деньги, знали, что она всегда даст. Нет, не думаю, что это из-за денег!

– Я имел в виду большие деньги. Скажите, Виолетта, у нее на шее цепочка с кулоном в виде монеты. Вы никогда не обращали на него внимание?

– У Тамары было много красивых и оригинальных украшений. Что-то ей дарили, что-то она покупала сама или же делала на заказ. Что касается этого кулона, то могу сказать одно – она его практически никогда не снимала. Купила она его незадолго до своего отъезда, знаю, что он ей очень нравился, она очень им дорожила и относилась к нему с какой-то даже нежностью…

– Что это значит?

– Я не раз видела, как она, задумавшись, берет в руки эту золотую монету и подносит к губам, целует. Странно, правда?

– Вы не интересовались, откуда эта нежность и что это за кулон? Может, кто подарил?

– Нет, не спрашивала. Мне почему-то казалось, что это что-то интимное. Мне просто не хотелось ставить Тамару в неловкое положение, заставлять лгать. Думаю, что это все-таки подарок. Возможно, того самого мужчины… Хотя нет… Что это я говорю?!

– Фамилия Фионова вам ни о чем не говорит?

– Нет. А что?

– Вчера была убита еще одна женщина, Нина Фионова, помоложе вашей тети, и тоже незамужняя. У нее на шее был точно такой же медальон, такая же монета с изображением женщины в шляпе.

– Да? Так может, все дело в этих кулонах?

Сильно проголодавшись, Сергей Мирошкин, отпустив многочисленных свидетелей, отправился в кафе пообедать. Съел тарелку грибного супа, жареного цыпленка и выпил горячего чая с вишневым пирогом. Перед глазами стояла картина убийства: распростертое на кафельном полу тело женщины, стройные ноги, обтянутые черными прозрачными чулками и обутые в черные лакированные туфли на шпильках, кружевное платье, обтягивающее идеальное тело зрелой женщины, рассыпанные по плечам и плиткам пола густые светлые волосы, испачканные кровью.

Даже если предположить, что она кого-то в свое время обидела, бросила, какой мужчина при виде этой красоты устоит перед ней? Если обида так велика, то недостаточно ли было – хотя и это тоже мерзко – ударить ее по лицу, чтобы она поняла всю его боль? Всю обиду? Зачем убивать? Или все-таки на кон были поставлены большие деньги? А этот кулон? Нет, без Дениса ему не обойтись. Он даст ему фотографию с увеличенным изображением монеты и попросит его обойти ювелирные магазины города, а заодно и ювелиров, один из которых должен был превратить монеты в кулоны, просверлить отверстия, чтобы вставить подвески, сквозь которые будут продернуты цепи!

Он вернулся к себе в кабинет в семь вечера, и буквально через минуту в дверь постучали. Не успел он ответить, как дверь распахнулась, и он увидел румяное личико Лизы Травиной. В теплой меховой курточке и белом берете она выглядела весьма привлекательно. Узкие черные брюки подчеркивали стройность длинных ног.

– Привет, Серега, – сказала она, на ходу стягивая перчатки и присаживаясь напротив него. – Как поживаешь? Проходила мимо, думаю, дай-ка проведаю старого друга… Вид у тебя, сразу скажу, неважнецкий. Устал смертельно?

– Каждый день по трупу, ты как думала?

Сергей рассказал ей об убийствах Фионовой и Беловой.

– Спасибо твоему Денису, он мне здорово помогает. Наши оперативники способны только опрашивать соседей, да и то безрезультатно. А твой Денис сегодня был в гостинице, где останавливалась Белова, все узнал, даже внутрь номера проник, сфотографировал кое-что, раздобыл записную книжку убитой… К нашему большому сожалению, никто эту Белову не навещал, никто ей не звонил, не спрашивал. Приехала, переночевала, ближе к обеду уехала в загс, где ее и убили. Это все.

– Я думаю, раз она продолжала общаться только со своей племянницей, следует проверить компьютер этой Виолетты. Не думаю, что тебе понадобится для этого специальная санкция. Она первая должна быть заинтересована в том, чтобы следствие сдвинулось с мертвой точки. Уверена, что она тебе разрешит почитать их переписку. Возможно, там ты и обнаружишь зацепки.

Что же касается Фионовой и ее связи с Беловой, то действительно, ничего другого не остается, как попытаться разыскать ювелирный магазин, где эти монеты были куплены. Или банк. Знаешь, иногда в банках продают подобные вещи.

– А ты чего здесь рыскала?

– Вот! Точно сказал, именно рыскала. Еще утром договорилась с одним твоим коллегой, который вел дело, которым я сейчас занимаюсь, что он принесет мне папку…

– Кто такой?

– Не скажу, иначе он сильно упадет в твоих глазах. Но деньги еще никогда и не для кого не бывали лишними. Вот и ему тоже.

– Ты заплатила ему только за то, что он дал тебе ознакомиться с делом?

– Причем с прошлогодним. Но так удобнее, Сережа, чем действовать по закону. Мне надо было срочно, и я получила это дело. Ты же помнишь, я тебе рассказывала…

Мирошкин слушал ее внимательно, не перебивая.

– Но почему вы вдруг все дружно решили, что ее убили? Какой идиот сделает это на глазах у целой толпы?

– Слишком уж сильный был удар. Ее явно хотели убить.

– Нет, Лиза, на этот раз ты ошибаешься. Да, я допускаю, что ее ударили, может, это произошло в контексте с развивающимися в зале и на трибуне событиями, но это не могло быть преднамеренным убийством, спланированным.

– Если только она не выступала на этой самой трибуне, и ее речь сильно не понравилась убийце, причем настолько, что он, когда она вернулась на место, зажал ее в самый угол и нокаутировал…

В дверь постучали.

– Да! – крикнул Мирошкин. – И кого еще несет?!

В кабинет вошел запыхавшийся Денис.

– Слушай, ты так тяжело дышишь, от тебя только что пар не идет, – рассмеялась Лиза. – Ты откуда, прелестное дитя?

– Занимался собранием, был в мэрии, навестил некоторых активистов, был на квартире помощника депутата, одной очень привлекательной женщины, Галины Галицкой, которая и вела то кошмарное собрание… Встретился с фотокором одной желтой газетенки, которая подробно освещала это событие, словом, пришел к вам не с пустыми руками.

– Но как ты догадался, что я здесь? – удивилась Лиза.

– Вы же сами сказали мне, что у вас встреча в шесть часов в прокуратуре, я даже догадался с кем, с тем следователем, который вел дело Арсениной… Я проезжал мимо, взглянул на окна Сергея, гляжу, светятся, подумал, что вы не можете не зайти к нему, припарковал машину и… вот я здесь!

– Действительно, как все просто. Ты, Денис молодец! Ну что ж, поедем к себе, ты мне все расскажешь.

Однако Денис даже не сдвинулся с места. Он переводил взгляд с Лизы на Сергея и словно собирался с духом, желая что-то сказать.

– Ну, говори! – улыбнулась Лиза. – У тебя такой загадочный вид!

– Я мигом, подождете? Одна минута!

Он убежал и вернулся с ноутбуком и папкой.

– Мне бы сканер и принтер, – сказал он, обращаясь к Сергею. – Но ничего пока не обещаю… Мне надо проверить.

– Не вопрос, вот, пользуйся.

Денис достал из папки несколько фотографий, отсканировал их, затем пропустил через свой ноутбук и, наконец, распечатал на принтере. Показал черно-белое изображение Лизе и Мирошкину.

– Это же та самая монета! – сказала Лиза. – Но откуда? Кто-то сфотографировал Белову, когда она была в гостинице? Ведь ты же был сегодня там, мне Сережа рассказал.

– Нет, вот, смотрите, – он положил на стол цветную, довольно четкую фотографию, на которой в толпе одетых в летнюю одежду людей выделялась молодая женщина в белом сарафане, стоящая позади раскрасневшейся полной дамы в зеленом костюме. – Видите эту девушку в белом платье? Это как раз и есть Стелла Арсенина на том самом злосчастном собрании в гимназии. Я бы, может, и не обратил внимания на то, что висит у нее на шее, если бы не этот кулон, такой же, как и у Фионовой! Видно же, что кулон довольно крупный, круглый.

– Ничего себе! – Мирошкин вертел в руках увеличенное изображение кулона, на котором смутно угадывался рисунок: женщина в шляпке. – Я тебе больше скажу, Денис: точно такой же кулон я видел сегодня еще на одном женском трупе…

– В загсе? – покачал головой Денис. – На Беловой? Да у нас маньяк!

– Как раз и нет, – возразила Лиза. – Эти кулоны что-то означают. Этих женщин связывало что-то такое, за что им пришлось расплатиться своей жизнью… А кулоны – это так, атрибутика, символ.

– Я завтра дам тебе большую, цветную фотографию кулона Беловой; Денис, ты пробежишься по ювелирным магазинам, поспрашиваешь, где такие продавались или продаются до сих пор.

– Мы с Сергеем подготовим тебе и фотографии убитых женщин, в случае, если ты найдешь этот ювелирный или банк, где тоже могли продаваться эти монеты, если это действительно монеты, а не стилизация…

– Где сейчас Глафира? – спросил Денис.

– Она, думаю, все еще беседует с Таисией, подругой Стеллы.

– Вот и отлично. Сейчас я отправлю ей на ноутбук изображение этого кулона, пусть она спросит эту подружку, что она знает о нем, а? Может, Стелла ей рассказывала что-нибудь?

– Конечно, отправь!

– А чего это она с ней так долго?

– Не знаю… Может, беседа получилась интересной? – предположила Лиза. – Сережа, смотри, мы снова в одной упряжке! Кто бы мог подумать, что мое прошлогоднее дело может быть как-то связано с твоими, свежими? А ты еще сомневался, что Стеллу убили, думал, что это несчастный случай!

– Значит, братец Стеллы был прав, когда сомневался в том, что она умерла от случайного удара. Смотри-ка, денег накопил, к вам снова пришел…

– Он не то что накопил, он разбогател! Вот ушел от жены, зажил своей жизнью и расцвел, понимаешь? Как художник расцвел! И теперь его картины просто улетают, представляешь? Ладно, Сережа, мы поехали. Да, я забыла сказать: я же сегодня утром встречалась с риелтором! И знаете что? Стелла Арсенина действительно собиралась продавать свою квартиру. Ровно год тому назад. Незадолго до смерти… Вот так-то вот.

– Представляю, как удивится ее брат, – сказал Денис.

10

– Я немного приболела, поэтому решила остаться дома. Иначе вы бы меня не застали. Я прихожу сюда затемно, иногда вообще ночью.

Таисия встретила Глафиру на пороге квартиры в домашних широких штанах черного цвета и трикотажной бежевой тунике. Горло ее было обмотано шерстяным красным шарфом.

Это была довольно высокая стройная женщина со светлыми стрижеными взлохмаченными волосами и розовым лицом. Внимательные карие глаза, курносый, покрасневший от насморка нос, слегка припухшие губы. Возраст Таисии из-за отсутствия морщин было довольно трудно определить, ее зрелость выдавал лишь серьезный и слегка надменный взгляд плюс, конечно, манера разговаривать. При всей скромности обстановки чувствовалось, что перед Глафирой начальница.

– Это ваша квартира? – спросила Глафира, следуя за хозяйкой в кухню.

– Вы извините, что я приглашаю в кухню, у меня в комнате не прибрано, – сухо сказала Таисия. – Вот, садитесь, пожалуйста.

И тут она улыбнулась. Совершенно неожиданно, осветив захламленное, полное запечатанных скотчем картонных коробок и тюков помещение.

– Понимаю, что вас шокирует вид жилища, но это не моя квартира, съемная, я здесь последние дни, уезжаю к матери и сестре в Украину. Так все сложилось. Вот, упаковываю весь свой скарб, не знаю только, как все это довезу.

– Вы поедете на поезде?

– Нет, на своей машине, у меня «Матис», маленькая машина, но очень вместительная… В тот день, когда я грузила в нее свою четырехконфорочную плиту…

– В «Матис»? – переспросила Глафира.

– Да-да, не удивляйтесь! Туда поместились еще кресло-качалка плюс чемоданы и коробки… Так вот, – Таисия поставила перед гостьей чашку с горячим чаем и придвинула сахарницу, – тогда, как раз накануне своего путешествия в Украину, я виделась со Стеллочкой в предпоследний раз. Ведь вы же пришли поговорить о ней?

– Да, конечно, я же сказала вам по телефону.

– Значит, это Дима никак не может успокоиться. Что ж, я хорошо понимаю его. Он обожал Стеллу, он бы все для нее сделал, для живой… Оказывается, и для мертвой тоже. Знаете, когда я произношу ее имя, мне кажется, что у меня челюсти сводит судорогой… Я до сих пор не могу поверить, что ее нет в живых. Она была самая живая из всех нас. Печенье? Пирожные?

Таисия встала и проворно наклонилась к какому-то ящику, выудив оттуда коробки с печеньем.

Сквозь плотные желтые шторы на окне в кухню пробивались скупые утренние солнечные лучи, окрашивая все в желточно-лимонный цвет.

Глафира подумала, что до того, как Таисия приняла непростое для себя решение покинуть этот город, в котором она, по словам Дмитрия, прожила больше двадцати лет, в этой или какой-то другой квартире, где ей приходилось жить, было гораздо уютнее и теплее. Что-то в этой женщине было такое, чего Глафира сначала не могла понять, разгадать, и лишь после того, как ее угостили чаем, она поняла, в чем дело: в Таисии накопилось слишком много нерастраченной любви. Неважно, к чему – к домашнему уюту ли, к любимой собаке или мужу. Словно она всю свою жизнь копила любовь, собиралась излить ее на что-то или кого-то, но так пока и не нашла подходящего объекта. Глафира и сама не могла бы объяснить, откуда вдруг в ней появились эти мысли и ощущение. Она видела перед собой очень сильного человека и одновременно очень слабого. Надломленного. И в этих картонных коробках были упакованы не только тарелки и кастрюли, продукты и консервы, а тяжелый багаж разочарований и неудач.

– Да, это Дима попросил нас разобраться, кто и за что мог убить вашу подругу. Расскажите, как все было. Пожалуйста. Ведь это вы позвали ее туда, на это собрание.

– Хорошо, я вам все расскажу. Вот Диме не рассказала бы, просто духу не хватило, а вам расскажу. Тем более что и так же все ясно. Разве могла Стелла сама, по своей воле притащиться рано утром на какое-то собрание, посвященное вопросу строительства дома?

– Так дома или детского сада?

– Расскажу все с самого начала. В одном из старых кварталов нашего города, в центре прямоугольника из добротных, сталинской постройки домов был разрушен детский сад. И эти руины превратились в убежище для бомжей. Они там жили, жгли костры, чтобы согреться или поджарить колбасу, там же мылись за картонными перегородками, отправляли свои физиологические потребности, словом, устроили как бы государство в государстве. Дети из близлежащих домов проявляли постоянный интерес к этим трущобам, прятались и покуривали там травку, скрываясь от взрослых, играли, дразнили бомжей, сами же взрослые нередко выбрасывали туда бытовой и строительный мусор. Там завелись крысы, они стали бегать по дворам и пугать жителей. Надо было как-то срочно решать вопрос с этим местом, что-то делать, разрушить до основания и построить что-то или восстановить строения. Но на все это нужны деньги, и немалые. Между тем выяснилось, что землю, на которой раньше стоял детский сад, сейчас можно легко, не без помощи взятки, конечно, купить. Между прочим, на законных основаниях. Покупка эта, безусловно, сомнительная и рискованная. Почему? Да потому что получить разрешение на строительство внутри двора очень сложно. Необходимо разрешение мэрии, а та, в свою очередь, должна спросить жильцов расположенных поблизости домов, не возражают ли они против строительства.

– Строительства чего именно?

– Вот самый интересный вопрос! Извините, вас как зовут?

– Глафира Кифер.

– Какое редкое и интересное имя, – заметила Таисия и нервным быстрым движением взъерошила пальцами свои непослушные волосы. – Так вот. Неважно, что бы вы там строили, разрешение все равно необходимо. Но чтобы ввязываться в эту драку, надо все-таки знать, что ты получишь взамен! Вряд ли стоит затевать игру, если ты не собираешься заработать на этом проекте. Вот и решено было построить многоквартирный дом. Высокий, узкий, но все-таки многоквартирный. С паркингом, магазинами на первом этаже и прочими интересными вещами. Тогда и помойку снесут, да и людям вокруг тоже будет легче дышать, опять же, появятся новые магазины или аптечный пункт, ремонт бытовой техники…

– А им, как я понимаю, был нужен детский сад.

– Разумеется! Да сейчас всем нужны детские сады! И все это понимают. Но теперь самое интересное. Для того чтобы построить дом, деньги всегда найдутся. Ведь это – частное строительство, так? Я, к примеру, хочу вложить средства в строительство этого дома. И это мое дело, где я возьму деньги – кредиты ли возьму или подключу к этому проекту компаньонов. И я построю дом, тем более что землю я как будто бы уже купила, она моя! Но детский сад я строить не буду никогда. Это – забота государства. Люди хотят муниципальный садик, такой, как был раньше. И ни один бизнесмен в жизни не потратится на подобное строительство. А мэрия этих денег не даст вообще никогда, потому что у нее их нет, этот детский сад не запланирован вовсе. Вот и скажите мне на милость, какой смысл тогда устраивать какие-то там собрания и организовывать выступления противников строительства дома, если детский садик все равно никто и никогда не построит?

– И в чем же он?

– Смысл простой. Дом, конечно, кто-нибудь да построит, да только после того, как получит разрешение администрации на это строительство.

– Так в чем же дело?

– Да фишка в том, что господа в администрации ждут взятку от этих бизнесменов. А те, в свою очередь, не собираются платить им огромные деньги за разрешение. Из принципа. То есть они купили землю и могут уже завтра начать строительство дома, да только у них нет этого самого разрешения…

– Если все обстоит так, как вы говорите, значит ли это, что взятка составляет космическую цифру?

– Вот именно! Вы все правильно поняли. И началась борьба не на живот, а на смерть. Мэрия отказывает в строительстве дома на том основании, что местные жители против этого строительства, что они хотят построить детский сад. Вот мэрия и организовала собрание, с кворумом, голосованием, короче, постарались господа, все четко было сработано. Набежала толпа, среди которых было много просто случайных людей, которые должны были проголосовать так, как это было выгодно мэрии, то есть за строительство детского сада.

– Каков был ваш интерес?

– За строительство дома, конечно!

– Но почему? Это строительство разве каким-нибудь образом могло решить вашу проблему? Ведь вы же так называемый хрестоматийный обманутый дольщик?!

– Это вам Дима, конечно, рассказал. Да, мне не повезло, я продала свою квартиру и вложила деньги в строительство нового дома в центре города, но потом оказалось, что там уже почти девять лет все стоит в замороженном виде, что деньги разворовали и концов найти невозможно… И та тема, ради которой я приходила на собрание, не имела к моему жилищному вопросу вообще никакого отношения. Оставшись без квартиры, я могла остаться и без работы. Ведь это мой шеф вложился в эту землю, понимаете? Я просто хотела его поддержать, организовать ему хотя бы сколько-нибудь голосов. Кроме этого, на собрании были важные для меня в плане будущей работы люди. Я хотела, чтобы шеф познакомил меня с ними… Словом, у меня были свои шкурные интересы. Стелле надо-то было всего приехать и проголосовать. Все! Ничтожное дело. Причем ни к чему не обязывающее. Я позвонила ей, когда была еще далеко от города, я же возвращалась в тот день из Украины, ехала всю ночь, чтобы только успеть… Я обещала своему хозяину помощь и поддержку. Я позвонила ей и попросила подъехать к этой гимназии к девяти часам. На такси. Сказала еще, что оплачу его. Она, услышав мой голос, обрадовалась: она переживала, как я добралась до Украины, как там меня встретили, как буду возвращаться… Словом, все должно было закончиться замечательно, несмотря на результаты голосования. Ведь я вернулась, Стелла меня дождалась, у нас впереди были долгие часы общения, разговоров… Я знала, что сразу после поездки высплюсь у нее, отдохну, что она накормит меня чем-нибудь вкусным, она же прекрасно готовила… И вообще, – мягкое, словно гуттаперчевое лицо Таисии искривилось в искренней гримасе нестерпимой боли, и она всхлипнула, – мы с ней так хорошо ладили! И мы с ней тогда так хорошо встретились… Правда, жара была страшная. Все люди, которые набились в актовый зал, были потные, злые, раздраженные. Были и откровенно агрессивные. Особенно мужики. Ясно было, что это не местные жители. Все нормальные люди были в то утро на работе. Собрались глупые пенсионеры… Или нанятые за деньги люди.

– Но если просто нанятые за деньги люди, то чего бы им быть агрессивными?

– Я так поняла, что это были, скорее всего, безработные, которым что-то там пообещали в службе занятости или на каком-нибудь предприятии или просто дали немного денег. Согласитесь, это уже унизительно. Вот они пришли и попали в водоворот чужих интересов, споров, поняли, что они здесь просто как массовка, причем низкооплачиваемая, что они – просто толпа! Учитывая, что среди них наверняка было много людей с высшим образованием и что люди эти были, в общем-то, не дураки, они просто не могли не понять, что стали пешками в какой-то крупной денежной игре. Иначе как можно объяснить эту агрессию, эти слова, которые они шипели нам со Стеллой в спины, мол, если нежные такие, чего приперлись. И все в таком духе.

– Кто шипел? Можете вспомнить?

– Одного мужика хорошо запомнила. Полный такой, высокий, ну просто слон! Дышал тяжело, но не потому, что одышка, а потому что был злой, как Змей Горыныч, шипел, выплескивая желчь и слюну. Стелла даже не выдержала и выбралась наружу, в холл, сказала, что хоть и интересно, что там говорят, но просто дышать нечем, да и толкаются разные…

– Она так и сказала, что толкаются?

– Ну конечно! Даже оглянулась, дав понять этому борову, что слова относятся именно к нему.

– Вы не делали снимков там, на собрании?

– Делала, – сказала Таисия. – Конечно, делала. Чтобы потом показать своему шефу.

– Они у вас сохранились?

– Да. Все. Я перенесла их в компьютер.

– Почему вы не рассказали об этом Дмитрию? Как вы могли скрыть такой важный материал? Ведь там наверняка есть и Стелла, и ее окружение!

– Да, есть. Но вы поймите и меня: Стеллу-то уже было не вернуть. Тот человек, который ударил ее или так неудачно толкнул – как мы его теперь найдем? И получалось, что я – как бы крайняя! Что это я во всем виновата. В смерти Стеллы. Я бы не вынесла всех этих разговоров. Мне было очень тяжело.

– Но вы могли бы реально помочь разыскать ее убийцу!

– Понимаете, сначала была выдвинута версия несчастного случая. И я даже успокоилась…

– Но вы же скрыли от Дмитрия, что это вы пригласили ее туда, вы! И вы сказали, что ничего не слышали от Стеллы, ни о каком собрании. Почему? Так мог повести себя человек, который чувствует себя виновным по-настоящему, как будто бы это вы организовали это убийство… – не выдержала Глафира.

– Это вы мне сейчас так нарочно говорите, чтобы услышать от меня подробности… Что ж, я расскажу, как все было. Сначала мы со Стеллой стояли рядом, переговаривались, чем сильно раздражали стоящих поблизости мужчин. Потом по отдельности стали выходить из зала, чтобы подышать, попить воды, умыться, наконец. Говорю же: жара была страшная.

– Стелла была беременна, ей могло быть по-настоящему дурно, – сказала Глафира. – Вы знали об этом?

– Да, знала, конечно. Между прочим, я советовала ей сделать аборт, потому что понимала, что этот Герман никогда не женится на ней. Но сейчас это уже неважно. Важно то, что, когда я отлучилась, я как раз пошла договариваться, чтобы выступить, то есть попросту заняла очередь среди выступающих, все это и произошло… Потому что, когда я вернулась, Стеллы уже нигде не было.

– То есть вы стали проталкиваться к трибуне? Через толпу?

– Нет-нет, что вы?! Там же две двери. Мы стояли возле задней, а начальство сидело в другом конце зала, куда вела передняя дверь, не знаю, как сказать. И там было удобнее всего смотреть и слушать, да только там как раз и собрались самые активисты. И слышно было лучше всего. Вот я как раз туда и пошла, чтобы занять очередь и выступить. А Стеллу оставила в конце зала, как раз неподалеку от того места, где находился разный хлам, типа старой трибуны, каких-то деревянных кубов, думаю, что все это раньше имело отношение к школьному театру. И все это было прикрыто старым занавесом и кусками полиэтилена. Когда я вернулась, Стеллы уже не было. Я поискала ее в холле, туалете, вышла даже на крыльцо, но так и не нашла. Понятное дело, что я звонила ей. Но звука ее телефона я так и не услышала. Именно это обстоятельство меня потом и привело к мысли, что это был все-таки не несчастный случай, как пыталась это представить полиция. Если бы Стелле стало плохо от удара случайного человека, стоявшего поблизости от нее, то она бы, возможно, и присела, скорчившись от боли где-нибудь в нише между этими кубами и трибуной, но телефон-то оставался бы при ней. А телефон пропал, вот в чем дело! Это значит, что человек, который ударил ее, знал, что удар страшный, возможно, смертельный, и что если ее найдут по звуку телефона, то поднимется шум, перекроют все входы и выходы из гимназии и все такое… А так – он все правильно рассчитал. Ее нашли после собрания, когда туда пришла уборщица, чтобы прибраться. И это удивительно, что она заглянула под эту пленку… Стелла могла бы оставаться там вообще несколько дней, пока не пошел бы запах…

– Вы бы могли помочь составить нам фоторобот человека, который стоял рядом с вами, как вы его назвали «слон» или «боров»?

– Легко. У меня вообще отличная память, и я много кого могла бы описать. И я, конечно, дам вам флешку со всеми фотографиями. Тем более что я приготовила ее давно, да только до Димы так и не дошла. Просто не решилась. Не смогла, понимаете? Поэтому, когда вы позвонили мне и сказали, что хотели бы поговорить о Стелле, я сразу же поняла, что это Дима снова начал действовать, что у него открылось второе дыхание. Вот только с чего бы это? Нашел улики? Или свидетелей?

– Нет, Тая, у него появились деньги. И немалые. Скажите, вы вообще в курсе того, что произошло в его семье? Его развод с женой…

– Да. В курсе. У него жена – сука редкая. Но вот деньги откуда – понятия не имею. А он сам что говорит?

– Как вы понимаете, спросить его об этом в лоб мы как-то не решились. Но он пытается внушить окружающим мысль, что зарабатывает живописью. Что его картины хорошо продаются. Вы видели когда-нибудь его работы? Он что, действительно такой хороший художник и столько зарабатывает, что сумел превратить старую родительскую квартиру во дворец?

С этими словами Глафира показала Таисии тайно снятые ею на телефон хоромы Дмитрия.

Таисия присвистнула, настолько была удивлена увиденным.

– Так говорите, это родительская квартира? Та самая, в которой жила Стелла? Ничего себе!!! Ах, ну да, вот же ее комната… Но ее он оставил почему-то без изменений, да?

Таисия с интересом рассматривала снимки в телефоне, и по ее лицу видно было, что она потрясена увиденным.

– Вот бы никогда не подумала, что Дима в состоянии так изменить свою жизнь! Живописью, говорите, зарабатывает? Интересно. Но тогда почему же он, находясь в браке, не писал свои картины? Вдохновения не было?

– Вроде того.

– Да это же смешно! Что ему мешало снять какой-нибудь дешевый чердак и там работать? Нет, вы уж поверьте мне, дело не в живописи. А вот в чем, это еще надо разобраться! Но это на самом деле большие деньги… Перепланировка, строительные материалы, мебель… Может, я, конечно, ничего не смыслю в жизни, но в людях-то я прилично разбираюсь. Ну не похож Дима на гения! Никак! Знаете, я сейчас даже жалею, что так отдалилась от него, что не приняла участия в поисках злодея… Сейчас я была хотя бы в курсе его жизни, да и на душе было бы значительно легче. Все-таки чувство вины – отвратительное, тяжелое чувство.

– Вы на самом деле не видели его работ?

– Да никогда в жизни! Хотя Стелла всегда говорила, что ее брат талантлив. Говорила и то, что он связался не с той женщиной, что она все соки из него выпила, что она тварь неблагодарная.

– Значит, даже и не предполагаете, где Дмитрий мог найти столько денег?

– Может, ему наследство какое перепало? Но он не стал бы это скрывать, уж вы поверьте мне. Он, конечно, не без недостатков, но не подлый. И если бы разбогател вот так, неожиданно, то есть деньги упали бы на него с неба, он непременно поделился бы с детьми. Квартиру бы им купил или просто завалил бы деньгами, подарками. Но я встречалась недавно с его женой, мы с ней перебросились парой слов. Нет, ничего такого экстраординарного в их жизни не произошло. Но то, что у Дмитрия завелись деньги, Люда тоже не могла не заметить.

– Хорошо, Тая. Давайте вернемся к Стелле. Итак, вы искали ее, звонили в тот день, но она так и не отозвалась. Ваши действия?

– Честно говоря, я подумала тогда, что она просто разозлилась и уехала домой. Что разозлилась в первую очередь на меня. Поэтому на звонки не отвечает. Ну, у меня тоже характер взрывной. Я сразу после собрания, которое, надо сказать, ничем хорошим не закончилось, то есть даже голосования как такового не было, пообщалась с нужными мне людьми, да и отправилась к себе домой. Надо сказать, что я не звонила больше Стелле. Тоже на нее обиделась. Могла бы, в конце-то концов, позвонить и сказать, что она уезжает! Не чужие же друг другу люди.

– А как вы узнали о трагедии?

– Мне позвонила одна моя знакомая, которая тоже присутствовала на этом собрании. Она сказала, что забыла там, на стуле, пакет с вещами, и ей пришлось вернуться. А когда она вернулась, в гимназии уже была полиция, уже нашли тело Стеллы…

– Как зовут вашу знакомую?

– Нина Орешина. Если хотите, я могу дать вам ее телефон.

Глафира, общаясь с Таисией, никак не могла взять в толк, почему эта вполне адекватная, серьезная женщина повела себя так легкомысленно, узнав о смерти своей самой близкой подруги? Почему не призналась Дмитрию в том, что это она пригласила Стеллу в гимназию? Почему сразу же порвала с ним все отношения?

Привыкшая доверять своей интуиции и подозревая всех и вся, Глафира, улучив удобный момент, установила два «жучка» слежения в квартире – на дверце буфета в кухне и в комнате, между фарфоровыми безделушками на книжной полке.

Между тем ничего не подозревающая Таисия, увлеченная беседой, которая, по сути, была призвана несколько облегчить ее чувство вины, поскольку у нее появилась возможность рассказать заинтересованному человеку все, что она знала о последних часах жизни Стеллы, заварила еще один чайник чая и принялась разливать его по чашкам.

– Я знаю, о чем вы думаете. Вы осуждаете меня. Но я тогда жила как в тумане, и мне постоянно казалось, что смерть Стеллы – страшный сон. Что вот сейчас я проснусь, наберу номер и услышу ее чистый, родной голос. И что снова будет все хорошо и спокойно. Но я не просыпалась. Мне было страшно. Я боялась, что мне придется ходить в прокуратуру, как на работу, и доказывать, что я не верблюд. Я струсила, вот и все…

– Да-да, конечно, я понимаю вас… Спасибо за флешку. Вот вам моя визитная карта. Вдруг вспомните еще что-нибудь важное? А я, в свою очередь, позвоню вам и скажу, когда и куда подъехать, чтобы составить фоторобот того «слона». Да, Таисия… Скажите, у вашей подруги ведь были какие-то знакомые, друзья… Не было ли среди них особы по фамилии Фионова. Нина Фионова?

– Нет, никогда не слышала. А что?

– Или – Тамара Белова.

– Тоже первый раз слышу.

– Если бы Стелла общалась с этими женщинами, вы бы об этом знали?

– Разумеется! Стелла была со мной откровенна, и я знала, с кем она общалась. У нее был очень узкий круг знакомых. В основном это были работники музея. Но с ними она тоже не особенно-то любила встречаться помимо работы. А кто эти женщины?

– Еще один вопрос. Вы помните, хотя бы примерно, какие украшения носила Стелла? Цепочку с подвесками? Кулоны?

– У нее была красивая золотая цепочка, тяжелая, дорогая, ей подарил ее Дима. А крестик она купила сама, накопила денег и купила, а потом освятила в церкви.

– Понятно. Еще?

– В основном она носила этот комплект, причем крест прятала под одежду, не считала нужным демонстрировать такое количество золота. Но в последнее время у нее появилось еще одно украшение, она сказала, что это не золото, но вещь выглядела прямо как золотая. И цепочка тоже была, как она говорила, не из чистого золота, вроде дорогая бижутерия, на этой цепочке висела монета, очень красивая, массивная.

Глафира не верила своим ушам. А Лиза всегда посмеивалась над ней, над ее теорией неслучайности событий. Вот ведь! Сейчас она услышала от Таисии о таинственном кулоне, который свяжет эти три смерти: Стеллы, Нины и Тамары!

– Монета какая-то странная, словно и не монета, там изображена женщина в шляпе. Я не могла не спросить Стеллу, откуда у нее эта вещь, и она мне сказала, что купила недавно, что сама удивилась, насколько это недорогая вещь. Хотя выглядит шикарно!

– А в тот день, когда она погибла, на ней был этот кулон?

– Да, был. Она его вообще не снимала. То есть, помимо него, под одеждой она носила крест, а этот – поверх, и было очень красиво. Вы что, думаете, что ее могли убить из-за этого кулона?

– Пока что ничего не думаю… Спасибо, Тая, вы мне очень помогли.

Глафира распрощалась с Таисией и быстро, насколько это было возможно, добежала до машины, заперлась в ней и открыла ноутбук. Сердце колотилось под теплым свитером, было трудно дышать. «Надо худеть, срочно, так больше продолжаться не может. Я не смогу работать, не буду нравиться мужу».

На экране появилось видео. Таисия, усевшись в расслабленной позе на диване, с чашкой чая в руке, разговаривала с кем-то по телефону:

– …Что будет, если они догадаются о нас с тобой! Представил? Ужасная ситуация! И это просто чудо, Гера, что они еще ни о чем не догадались. Я же говорила тебе, что мне приснился нехороший сон. Эта Глафира так смотрела на меня, так смотрела… Я чувствую, что она не верит ни единому моему слову. Уверена, что не сегодня завтра они уже будут у тебя, поэтому будь осторожен. Веди себя так же, как и тогда. Ничего не знаешь, очень сожалеешь, о беременности не знал и все такое… Что? Знал? Хорошо, скажи, что знал, но жениться не собирался. Это же не преступление какое. Ты придешь сегодня? Я свининку замариную, салатик приготовлю… Ладно, Герочка, целую тебя. Будь осторожен.

Таисия отключила телефон, поцеловала его и как-то очень весело, чуть ли не вприпрыжку отправилась на кухню – мариновать свинину.

11

– Я не очень-то люблю кабанье мясо, мне оно кажется жестковатым. Хотя здесь неплохо готовят…

Лиза ужинала в охотничьем ресторане «Кабанья голова» вместе с Германом Каштановым. Она позвонила еще днем, представилась, сказала, что хочет поговорить, и Герман как-то уж подозрительно легко откликнулся на ее приглашение, больше того, сказал, что закажет столик им в «Кабаньей голове» и что он и сам рад поговорить о Стелле.

Так получилось, что заседание в суде закончилось раньше, и она, не зная, как убить тридцать минут до встречи, решила посидеть в ресторане, дожидаясь Германа.

Герман Каштанов – молодой, очень красивый мужчина с белой кожей, черными блестящими волосами и синими глазами. Он пришел в ресторан в темных брюках и белоснежной сорочке, поверх которой был надет темно-красный кашемировый жилет. Свежее лицо его заливал нежный юношеский румянец. Лиза подумала, что Стелла просто не могла его не любить. Все женщины, присутствующие в ресторане – и молоденькие, разодетые в пух и прах девушки, и зрелые дамы в бриллиантах, – провожали его взглядами, пока он подходил к столику, за которым сидела Лиза.

Заказали жаркое из кабана, эскалоп из косули и малиновый десерт.

– Жестковатое? Разве? Насколько я знаю, здесь прекрасно готовят мясо кабана, – возразила Лиза. – Вы, должно быть, знаете, что это зависит от многого. И от того, молодой ли кабанчик, и от его пола, извините. А еще, конечно, от умения повара. Ведь мясо кабана перед тем, как жарить, вымачивают в специальном маринаде. Рецепт сложный, у меня Глафира разбирается в подобных вещах хорошо и сама прекрасно готовит. Но сколько я ни ела в своей жизни мяса кабана, оно всегда необыкновенно вкусное, мягкое и сладковатое, – и без паузы: – Скажите, Герман, как так случилось, что вы не знали о беременности Стеллы?

– Я догадывался. Но тянул до последнего, со страхом ожидая, когда она сама расскажет мне об этом.

– То есть вы знали?

– Ее постоянно тошнило, у нее в кухне я видел банки с солениями… Да и выглядеть она стала по-другому. Сейчас-то я понимаю, что она просто расцветала у меня на глазах, преображалась, становилась женственнее, нежнее, что ли. У нее даже движения стали более плавными…

– Почему вы не поговорили с ней начистоту? Почему тянули? Вы намеревались с ней расстаться?

– Понимаете, здесь все не так просто. Я очень был виноват перед Стеллочкой. Она была чудесной девушкой, и я по-своему любил ее, но, во-первых, я женат, во-вторых, у меня тогда только-только начинались отношения с Таисией, ее лучшей подругой. Да-да, я уж решил вам все рассказать. Тем более что рано или поздно это все равно всплыло бы. Думаю, что вы и сами уже догадались… Вы только представьте, какая некрасивая вышла история! Стелла забеременела от меня, а я начал встречаться с Таей. Я и сам не ожидал от себя такого, не пойму, как все это случилось, но в какой-то момент я вдруг понял, что мне интереснее именно с Таисией. Она взрослая женщина, умная, с ней есть о чем поговорить. Она всегда встречает меня с улыбкой и никогда ничего не требует. Еще она очень хорошо понимает меня. Ненавязчива. Господи, мне так трудно это сейчас говорить… Но я не знал, как сказать Стелле, что хочу расстаться с ней, что наши отношения начинали тяготить меня, что я понимал, чего она от меня ждет – замужества. Но я не собирался разводиться с женой. У нас дети. Дом. Словом, я дорожу своей семьей! А Стелла была моей второй жизнью…

– Скажите, Герман, где вы были в день, когда Стеллу убили?

– Дома, с семьей. Это могут подтвердить моя жена и тесть с тещей. Они как раз заезжали к нам, чтобы взять с собой на дачу, но мы в тот день просто тупо отдыхали с детьми, играли в икс-бокс, валяли дурака… Не захотели никуда ехать. Моя пятилетняя дочь в тот день приготовила свой первый фруктовый салат.

– А Таисия… Как она относилась к Стелле? Ведь она любит вас. Она не могла ее убить? Ударить или нанять кого-нибудь, чтобы ее ударили?

– Могла, – неожиданно ответил Герман и откинулся на спинку стула. Положил аккуратно вилку на стол и скрестил пальцы рук на животе. – В том-то и дело, что могла! Она страшно ревновала меня к Стелле. Могла, да только не убивала. Это я точно знаю. Может, в мыслях у нее и было что-то такое…

– Герман, как вы можете так легко подставлять своих любовниц? Вы же до сих пор встречаетесь с Таисией и говорите мне о том, что она могла убить Стеллу. Зачем вы это делаете? У вас совсем нет сердца?

– Я говорю о ее характере, что она могла. Но не убивала. Мы в мыслях много кого убиваем. Но только все помалкивают о своих истинных чувствах. Нет, нет, конечно, Таисия не могла ее убить… Я и сам не знаю, зачем это сказал. Вероятно, просто для того, чтобы вы имели представление, какие страсти бушевали в ней в то время… Она-то знала о беременности Стеллы, уговаривала сделать аборт… Но, с другой стороны, она понимала, что именно беременность Стеллы и положит конец нашим отношениям. Что мы с ней расстанемся, когда Стелла сама расскажет мне о том, что ждет ребенка.

– Как же у вас все сложно! – не выдержала Лиза. – Вы сами-то определитесь, кого вы любите, кого жалеете, а кого ненавидите… Извините. Ладно. Давайте поговорим о другом. Стеллу убили. Вы все-таки встречались с ней. Скажите, что первое пришло вам на ум, когда вам сказали о том, что ее убили? Ударили?

– Я сразу представил себе бугая, который стоял рядом с ней и ударил ее просто так, от досады… От раздражения. Может, этот мужик был с похмелья, и ему в принципе было плохо, а тут Стелла – закрыла ему обзор или наступила на ногу… Вот он ее и пнул. Так я думал. И уж никак не представлял себе, что это могло быть предумышленное убийство, которое кто-то спланировал. Вы же сами понимаете, что нормальный, психически здоровый человек никогда бы не стал планировать убивать в столь людном месте. Да и способ убийства был выбран не самый лучший. Полиция именно на этом основывалась, когда строила предположения. Поэтому и решили, что это просто несчастный случай.

– Герман, я повторю свой вопрос, только несколько иначе: кому могла бы понадобиться смерть Стеллы?

– Для этого достаточно взглянуть сейчас на ее окружение и понять, кто выиграл от ее смерти.

– Вы кого-то конкретно имеете в виду?

– Ну да. Дмитрий, к примеру, благополучно разошелся с женой и поселился в Стеллиной квартире. И живет себе счастливо. Говорят, пишет картины и продает за большие бабки.

– Вы, кстати, когда-нибудь видели его работы?

– Нет. Но я случайно узнал, кто их скупает. Вот они еще не успели просохнуть, а их уже покупают… И делает это один и тот же человек. Его фамилия Бобров. Он – фермер. Очень богатый человек. Я просто уверен, что он ничего не смыслит в живописи и просто помогает другу. Ведь в свое время Дима издавал журнал для фермеров, и они с Геной тесно дружили.

– Но он платит Дмитрию немалые деньги!

– Думаю, что кто-то ушлый посоветовал Гене вкладывать деньги в искусство, вот он и выбрал объект, внушил себе мысль о том, что картины высокого уровня…

– Герман, вы сами-то слышите, что говорите? Кто бы ему что ни посоветовал, но он же не законченный идиот, чтобы покупать работы дилетанта за большие деньги!

– Хотите сказать, что Дима пишет плохие картины? Что они не профессиональны? Может быть. Но факт остается фактом: Дима пишет, Бобров скупает. Дмитрий разбогател. А его жена бесится от злости, что он тратит все свои деньги на себя самого, что детям мало помогает…

– Давайте продолжим тему о том, кто же выиграл после смерти Стеллы.

– Жена Дмитрия в какой-то мере. Она избавилась от раздражающего фактора. Она ненавидела Стеллу, и Стелла это чувствовала. Она никак не могла взять в толк, чем она так раздражает ее. Хотя причина-то была ясна: Люда считала, что Стелла должна поделиться квартирой. Да вы, я думаю, и так все это знаете.

– Хорошо. Кто еще?

– Думаете, я? Избавился от беременной любовницы? Что ж, может быть. Но я очень горевал, когда Стеллочки не стало. Ее смерть неправильна, чудовищна!

– Что было бы с вами, если бы ваша жена узнала о Стелле и ее беременности?

– Скандал! Может, дошло бы дело до разговоров о разводе, но развода все равно не было бы. У меня очень мягкая и добрая жена. Она меня любит и никогда добровольно со мной не расстанется. И сделает все, чтобы я вернулся.

– И это, как я понимаю, развязывает вам руки.

– В какой-то мере да. И я счастлив в своем браке.

– А как же Таисия? Вы же понимаете, что сейчас я разговариваю с вами не как адвокат или человек, который пытается найти убийцу Стеллы, а просто как человек, женщина.

– Таисия? Она мне нужна. Я советуюсь с ней буквально по всякому поводу. И по работе, и по жизни. Может, в наших с ней отношениях есть элемент извращения, потому что иногда мне кажется, что я отношусь к ней как сын, ищу у нее поддержки и тепла, и главное – понимания, и все это я у нее получаю. Мне сложно вам это объяснить… Она любит меня, моет, кормит чуть ли не с ложечки, лечит, разруливает какие-то мои проблемы, дает советы, учит, как вести себя с женой… Иногда мне кажется, что она – самый близкий для меня человек.

– И ваша жена ничего о ней не знает?

– Знает. Она думает, что это моя коллега по работе. Тая старше меня намного и внешне не тянет на мою любовницу, вы же понимаете…

– Я с ней незнакома, никогда ее не видела.

– Увидите – и все поймете. Никому в голову не придет, что мы с ней любовники. Вот и моя жена тоже на ее счет спокойна.

Рассказывая о своей личной жизни, Герман с аппетитом поедал косулю, даже не предполагая, какую бурю негодования вызвал у собеседницы своим цинизмом и равнодушием.

– Герман, кто подарил Стелле золотую цепочку с кулоном в форме монеты с изображением женской головы в шляпке?

– Подарил? Почему вы решили, что ей это подарили?

– Потому что точно такие же кулоны были еще у двух женщин…

– Не понял… И что? В наших магазинах можно купить хоть сотню похожих кулонов. В чем фишка? Разве она не могла его просто так купить в магазине? Во всяком случае, она мне так сказала…

Он насторожился и наклонил голову по-птичьи, набок, словно готовясь услышать неприятную для себя правду о бывшей любовнице. А вдруг ей подарил этот кулон другой мужчина?

– Понимаете, точно такие же кулоны были на трех женщинах: Стелле, Нине Фионовой и Тамаре Беловой. И все три – убиты. Причем самыми зверскими, я бы даже сказала, изуверскими способами: жестокими мужскими ударами!

– Ничего себе! – Герман перестал есть и отодвинул от себя тарелку. – Убиты? А кто они?

– Я же назвала: Нина Фионова, Тамара Белова. Вы никогда о них ничего не слышали? Стелла вам ничего не рассказывала?

– Нет, впервые слышу.

– Понимаете, их всех что-то объединяет. Что-то общее. И еще эти кулоны. Нина Фионова работала в фирме, где ремонтируют компьютеры. Жила одна, была не замужем. Тамара Белова вообще приехала на свадьбу племянницы из Италии, где живет уже целый год. Стелла – музейный работник, незамужняя женщина.

– А эта, Тамара Белова, тоже была не замужем? – задумчиво спросил Герман.

– Да, тоже не замужем.

– Значит, все три были не замужем. Вот это уже объединяет. Значит, кулоны… Послушайте, теперь, когда вы рассказали мне о кулонах, стало ясно, что Стеллу точно убили. Как и этих женщин. В какой последовательности происходили убийства?

– Стеллу убили в прошлом году, Нину Фионову – два дня тому назад, Тамару Белову – вчера.

– Италия, музей, компьютеры… Я просто рассуждаю. А что, если, ну это так, если рассуждать примитивно, грубо… Фионова узнала откуда-то от своих клиентов-хакеров, предположим, о том, что в нашем музее хранится какая-то потрясающе дорогая вещица, за которую клиент из Италии может выложить круглую сумму?!

– Пытаетесь связать их профессии? Даже если это и так, предположим, что, чтобы взяться за какое-нибудь криминальное дельце, обещающее фантастический куш, они должны быть хотя бы знакомы! Вряд ли они стали действовать, не зная друг друга или едва познакомившись и в тот же день решив ограбить музей и переправить какую-нибудь картину или золотую вещицу в Италию. Согласитесь?

– Но вся жизнь Стеллы была у меня как на ладошке! И я ни разу не слышал от нее ни о Беловой, ни о Фионовой. Такие имена, как Нина и Тамара, тоже никогда не звучали из ее уст. Хотя все могло бы случиться таким образом, что она намеренно не сообщила мне о своих новых подругах. К примеру, Белова была знакома с Фионовой, и они вышли на Стеллу, чтобы предложить ей дело. Та подумала и согласилась. Кому в наше время не нужны деньги?

– Деньги были нужны во все времена и всем.

– Может, она подумала, что ничем не рискует, согласилась поучаствовать в деле хотя бы для того, чтобы окончательно разорвать свои отношения с семьей брата. Вы же поняли, насколько сложными были ее отношения с Людмилой. Можно предположить, что она, получив свою долю от этого дела, купила бы себе другую квартиру, а эту отдала его «многострадальной» семье… К тому же, если учесть, что она знала о своей беременности и не собиралась вешать на меня ответственность за будущего ребенка, то деньги ей ох как были нужны.

– Значит, предполагаете, что все три женщины были связаны музеем, тем, что в нем хранилось и было благополучно украдено Стеллой?

– Да это же я так просто предположил…

– Но тогда зачем Стелле понадобилось продавать свою квартиру?

– Как это – продавать?

– Незадолго до смерти Стелла обратилась к риелтору с просьбой найти хорошего покупателя. Вам что-нибудь известно об этом?

– Первый раз слышу! Нет, этого не может быть! У вас неверная информация. Стелла никогда в жизни не рассталась бы со своей квартирой.

– А что, если ей понадобились деньги? Предположим, она, узнав о своей беременности и понимая, что на свою зарплату не сможет прокормить ребенка, решила продать квартиру, чтобы купить жилье меньшей площади, а разницу положить в банк и жить на проценты!

– Нет, она никогда бы так не сделала! И если бы ей понадобились деньги, она бы сняла скромное жилье, а свое сдавала и жила бы на разницу, понимаете? Ее квартира приносила бы ей и без продажи хороший и постоянный доход. Нет, Стелла не могла так поступить, просто не могла, понимаете?!

– Но если так, тогда кто же от ее имени звонил риелтору и предлагал квартиру?! Людмила?!

– Вот вы сами и ответили на свой вопрос. Вполне возможно, что Людмила встречалась с риелтором, чтобы выяснить, сколько может стоить квартира Стеллы.

– Но для этого ей достаточно было просто открыть Интернет и поинтересоваться, сколько приблизительно может стоить эта квартира, а не встречаться с риелтором. Разве только…

– …Людмила решила убить ее, чтобы потом уговорить мужа продать квартиру… – Герман замотал головой, словно отгоняя от себя черные мысли. – Какие ужасные предположения рождаются в разговорах о смерти и убийстве. Что ж, Людмила – женщина довольно предсказуемая. Скандальная. Злая, я бы даже сказал. И дело не в детях, которых она хотела обеспечить жильем, а исключительно в ее алчности. Кто знает, может, она и наняла кого-нибудь, чтобы убрать свою золовку?

– Может быть, Стелла рассказывала вам о каком-то конкретном скандале с Людмилой, о конфликтной ситуации, которая возникла у них незадолго до ее смерти? Что-нибудь случилось между ними?

– Ничего такого она не рассказывала.

– Может, в ее поведении вы заметили что-нибудь странное? Вы же встречались с ней, разговаривали. Постарайтесь вспомнить.

– Да я сразу же после ее смерти на долгое время потерял сон и постоянно вспоминал наши последние дни, разговоры. Конечно, мы говорили о будущем. Вернее, я снова кормил ее обещаниями развестись с женой и жениться на ней, но, судя по всему, она мне уже не верила. Носила под сердцем нашего ребенка и думала, как ей жить дальше. Конечно, я жалел ее, но изменить свою жизнь, разрушить весь уклад, расстаться с женой и детьми я тоже не мог. Даже ради нашего со Стеллой общего ребенка. Плюс я не планировал расставаться с Таисией. Нет, вы не подумайте, что я какой-нибудь половой гигант…

– Да я об этом вовсе и не думаю, – презрительно усмехнулась Лиза. – Это ваша жизнь.

– Понимаете, я жил с тремя женщинами, но общение с ними не ограничивалось сексом. Семейная жизнь со всеми бытовыми и прочими проблемами, с болезнями детей, ремонтами, словом, все это притупляет любовные чувства к женщине, к жене. С Таисией у нас было все вообще по-другому, я же рассказывал вам, насколько плотно она вошла в мою жизнь и практически поселилась там… Она стала для меня близким человеком. И вот на фоне этих семейных и материнских отношений с женщинами связь со Стеллой была чистой воды романтикой, понимаете? Цветы, конфеты, поцелуи, прогулки… Я любил ее какой-то особенной любовью, где не было места памперсам, молочным смесям, детским крикам, упрекам…

– Послушайте, Герман, мне пора… Извините, но я не могу больше выслушивать весь этот бред! – прошипела, схватив Германа за руку, Лиза. Глаза ее сверкали гневом. – Значит, спать с красивой молодой женщиной вы могли, а за последствия должна была отвечать она одна, так? Она была живая, понимаете? Из плоти и крови. А не соткана из туманов и ваших представлений о любви. Она реально забеременела и была, я думаю, счастлива носить вашего ребенка. Да только вот поговорить с вами конкретно о будущем она так и не решилась. Думаю, она понимала, чем может закончиться разговор. Сплошные обещания и ложь. Думаю, что вы так и не стали для нее близким и родным человеком. Не удивлюсь, если она узнала и о вашей связи с Таисией, своей близкой подругой. Поэтому и не поделилась с вами тайной, из-за которой ее и убили. Вы, получается, ничего-то о ней и не знали. Иначе она непременно рассказала бы вам о своих подругах, об этом кулоне и, возможно, о готовящемся ограблении музея или чего-нибудь другого… Она была очень одинока перед смертью. И вместо того чтобы заниматься своими делами, тратила свое драгоценное время на предательницу-подругу, которая использовала ее доброту и порядочность. А вы с ней, оба, поступали крайне непорядочно. И кто знает, может, это вы с Таисией и задумали это убийство… Иначе как объяснить, что ее убили именно на том собрании? В гимназии? А что, если и вы тоже были там и, увидев вас, Стелла обрадовалась и позволила вам умыкнуть себя в темный угол, к старой трибуне, думая, что вы поцелуете ее там… А вы вместо этого схватили ее за руку и нанесли сокрушительный удар в бок, в живот… Может, ударов было несколько…

Лиза говорила так быстро, на одном дыхании, что у опешившего Германа не было возможности вставить ни слова. Щеки его пылали, глаза наполнились слезами.

Лиза резким движением поднялась со своего места, бросилась к появившейся из темноты бархатной арки официантке и сунула ей в руки банковскую карту.

– Рассчитайте нас, пожалуйста. Только побыстрее, я очень спешу…

12

– Вот позвоню ему и скажу, что хочу пожить у него, а что, я же его дочка! Думаешь, откажет?

– Не знаю. Но, по-моему, это будет выглядеть как-то предательски. Когда он уходил, ни ты, Машка, ни я – никто его не остановил. Нам обоим было как будто бы даже легче, что он уходит и что у нас дома будет тихо и спокойно. Что мама перестанет кричать и плакать. Мы оба с тобой хотели перемен, но только каждый из нас, понимая это, стыдился своих мыслей и желаний.

Маша с братом Гришей сидели в кондитерской и пили горячий шоколад. Был полдень, народу было мало. Тихо звучала музыка, от тепла и сладкого густого напитка хотелось спать.

Разговор об отце начался сам собой, словно оба думали о нем все это время, да только не решались поговорить друг с другом.

– Мы так виноваты перед ним, что не знаю, как он вообще еще разговаривает с нами, как помогает нам. Ты вот только представь себя на его месте, – горячилась Маша. Она была в красной теплой курточке, вязаную синюю шапку с помпоном, которую вязала весь сентябрь, она положила на столик, рядом с тарелкой с пирожными. Русые локоны закручивались спиралями по обеим сторонам ее розового нежного личика. – Представь, что ты – это он. И что у тебя двое детей. Двое неблагодарных тварей, которые только и ждут, чтобы ты дал им денег, чтобы что-нибудь купил. Значит, получается, что когда он был бедный, без денег, скромный такой журналист, то мы его не любили, а так, как бы терпели. А когда он стал зарабатывать бабки, то мы его сразу и полюбили? И даже хотим жить вместе с ним.

– Почему это? – буркнул Гриша, промокая салфеткой липкие от сладкого крема губы. Его растрепанные шелковистые волосы блестели, маленький вздернутый нос покрылся испариной. Мальчик поедал уже третье пирожное. – Я его всегда любил. Да и ты тоже. А то, что мы не хотели скандалов дома, так кто же их хочет? Мы же его не выгоняли. Они сами с мамой решили. Послушай, Машка, а чего это ты хочешь пожить у папы? С мамой поссорилась?

– Нет, Гриша. Тут все гораздо сложнее. Я с тобой поговорить хочу на очень важную тему, меня прямо-таки распирает. Вот только не знаю, с чего начать.

– Ты беременная, что ли? – Гриша сощурил свои глаза, прикрыв их длинными ресницами. – Колись, сестрица!

– Нет, я не беременная. Все гораздо серьезнее.

– Уже родила, что ли? – подмигнул он ей весело.

– Мне кажется, что это мама убила Стеллу.

– Чего-чего? Ты, Машка, сдурела, что ли?

– Но не сама. Она попросила одного человека, я его знаю. Мы все его знаем. Он влюблен в маму и готов для нее на все. Вот он и сделал это. Подкараулил Стеллу там, на собрании, и ударил ее.

– По-моему, у тебя не все в порядке с головой, подруга.

– Говорю же тебе! Я слышала, как они тогда, еще давно, разговаривали между собой, и он сказал, что готов для нее на все, даже избавиться от Стеллы. Конечно, это было сказано не совсем так, как бывает, когда люди договариваются об убийстве. Бобров приставал к маме…

– Бобров! Но он же хороший, добрый мужик! Он не мог…

– Ты маленький и некоторых вещей просто не понимаешь.

– Что вы говорите! – Он состроил ей уморительную гримасу. – И с каких это пор ты стала такая взрослая?!

– Гриша, он приставал к ней, они стояли в двух шагах от моей комнаты, я все слышала… Мама не хотела этого и, вероятно, чтобы охладить его пыл, перевела разговор на другую тему, на Стеллу. Сказала, что та сильно раздражает ее и что без нее наша жизнь была бы спокойнее…

– Она так прямо и сказала?!

– Да ты что, сам как будто бы не знаешь, как Стелла бесила ее, одним своим видом. Маме всегда казалось, вернее, она считала, что Стелла лентяйка, что сидит в своем музее и чаи гоняет, что у нее нет никаких проблем, особенно жилищных. Она же тогда просто помешалась на этой квартире… И вот спустя некоторое время после разговора с Бобровым Стеллу убили.

– Мы можем спросить у Боброва.

– О чем спросить? – У Маши округлились глаза. – Ты что, Гриша, совсем спятил? Ты спросишь у него, не убивал ли он Стеллу?! Думаешь, что он вот так возьмет и признается? Он же не совсем идиот. Да с ним вообще теперь связываться опасно.

– Слушай, ты как хочешь, но я должен поговорить с мамой. Пусть она сама мне все объяснит. И если выяснится, что это она заказала Стеллу, то я тоже уйду из дома. Вместе уйдем. К отцу. Слушай, Машка, что-то мне плохо стало…

– Это нервы, – серьезно сказала Маша.

– А по-моему, это пирожные… Не надо было мне последнее есть…

И Гриша, сорвавшись с места, бросился в туалет. А Маша, оставшись одна, расплакалась. Вся ее грустная, без любви и радости жизнь показалась ей сущим обманом. Танька с Самарцевым теперь уже не скрывались, ходили открыто в обнимку, целовались на глазах у всей школы, все знали, что они живут как взрослые. А Маша заставляла себя делать вид, что ей все равно, что она разлюбила Самарцева и что ей нет никакого дела до Таньки. И никто не знал, что она весь этот год только и думала над тем, как убить ее. Как сделать так, чтобы она исчезла навсегда. Чтобы никто не видел ее счастливой физиономии и стройных ног, кудрявых рыжих волос и сияющей улыбки. Чтобы Самарцев высох с горя по своей подружке. И чтобы, самое главное, никто не догадался, чьих это рук дело.

Это были самые сокровенные и страшные мысли Маши, ее нервы и душевная боль, которая ни на минуту не отпускала ее. Особенно плодотворными в этом плане были ночи, когда она, оставшись одна в комнате, могла предаться самым дерзким мечтам. Сколько маленьких криминальных сюжетов она прокручивала в своем воспаленном и больном от ревности и ненависти мозгу! Такой фантазии мог бы позавидовать сам Жапризо! Важными в этом деле были два пункта: непременная мучительная смерть соперницы и ее собственная, Машкина, безнаказанность. Чтобы у нее было стопроцентное алиби и чтобы никому и в голову не могло прийти, что убийство совершила именно она.

Наемного убийцу она отмела сразу же, поскольку никому не доверяла. Разве что Гришке, но она никогда не впутает его в эту историю. У него своя жизнь.

Конечно, самое безупречное убийство – это то, которое окружающими воспринимается как несчастный случай. Вот как со Стеллой, к примеру. Человек, убивший ее, рассчитал все идеально. Убийство на глазах у целой толпы потных, разгоряченных спором людей. Один удар, и дело в шляпе. И ведь поначалу именно так и решили, что это несчастный случай, и дело было закрыто. И если бы не папина настойчивость, никто бы о нем и не вспомнил. Потому что никому на всем белом свете не было дела до смерти Стеллы. Просто удивительное стечение обстоятельств поспособствовало тому, чтобы дело Стеллы было пересмотрено. Пусть и неофициально, пусть с помощью частных юристов-сыщиков, это неважно. Если за это дело взялась сама Лиза Травина, значит, убийце недолго оставаться на свободе. Тем более если это Бобров.

Вернулся Гриша. Умытый, бледный, серьезный.

– Знаешь, мне кажется, что меня затошнило все-таки не от пирожного, а от того, что ты мне рассказала про маму. Я так хорошо представил себе, как этот Бобров ударил нашу Стеллу, что мне сразу стало нехорошо. Машка, может, ты все-таки что-то не так поняла? Неужели ты действительно веришь в то, что мама хотела смерти Стеллы?

– Я бы так не думала, если бы сама лично не слышала, как она разговаривала с Бобровым, как жаловалась на Стеллу.

– Но жаловаться и просить ее убить – не одно и то же, согласись?

– Знаешь, Гриша, она и раньше не стеснялась в выражениях, когда речь заходила о Стелле, и тогда я, может, и не придала такого значения ее словам, больше того, восприняла их скорее как ее желание просто остудить Боброва, ну, ты понимаешь? Чтобы его мысли повернуть в другую сторону. Чтобы он отстал от нее, понимаешь? – Она начала злиться на брата, что ей приходится объяснять ему такие простые вещи. – Только когда Стелла умерла, я вспомнила это, сопоставила некоторые даты, и получилось, что Бобров на самом деле мог это провернуть. Чтобы угодить маме.

– Ты еще скажи, что он сделал это из-за любви к ней… Глупости все это! Бобров – уважаемый человек, серьезный. Не стал бы он пачкаться…

– Много ты понимаешь во взрослой жизни! Женщина всегда подсознательно ждет от мужчины подвига.

– Даже такого глупого?

– Чтобы он совершил ради нее что-нибудь такое, экстраординарное. В этом случае, например, он избавил ее от раздражающего фактора, понимаешь? Мама терпеть не могла Стеллу, и вот ее не стало.

– Что будем делать? – нахмурился обескураженный Гриша. – Давай попросимся к отцу пожить. Вместе.

– Думаешь, он примет нас?

– Да он же любит нас! Или ты думаешь, что мы потеряли и мать и отца?!

– Как это?

– Да очень просто! Если мама причастна к убийству Стеллы, то я не стану жить с ней. Моя мать не может быть убийцей…

Маша смотрела на брата, и сердце ее сжималось. Она вдруг поняла, что совершила огромную ошибку, позволив себе откровенничать с младшим братом. Да она ему, по сути, разбила сердце! У него в последнее время и без того не в порядке с нервами. Он плачет по ночам. У него нет аппетита, он тает на глазах. И это просто чудо, что сегодня он так жадно ел пирожные. Смерть любимой тети, уход отца, а теперь еще и предательство матери…

Маша протянула руку, схватила мягкую теплую ладошку брата и сжала ее.

– Гриша, пожалуйста, не принимай все так близко к сердцу… Может, на самом деле я что-то не так поняла, и это просто совпадение, что они поговорили о Стелле, а потом ее не стало.

– Я хочу к папе, – по щеке Гриши скатилась крупная слеза. – Хочу к папе.

– Успокойся. Мы сейчас позвоним и скажем, что приедем к нему.

– А если он не согласится?

– Это тоже не должно стать для тебя трагедией. У папы много дел, у него, возможно, есть заказы, он работает, ты же знаешь… В любом случае ты должен успокоиться. Давай вытирай свои слезки, – Маша протянула брату салфетку, – а я наберу папу.

– Хочу к папе, – Гриша уронил свою светловолосую голову на руки и заплакал.

13

Денис задержался в конторе допоздна, разглядывая до боли в глазах разложенные на столе снимки, добытые им в течение дня у разных людей и при различных обстоятельствах, по сути, драгоценные снимки, если учесть еще и реальные деньги, которые он заплатил ленивым и равнодушным свидетелям, участникам рокового собрания, но не нашел ни одного человека, который мог бы убить Стеллу. В его представлении этим человеком должен был быть крепкого сложения высокий и сильный мужчина, находящийся поблизости от Стеллы. Но ни одного подходящего человека он рядом с ней так и не увидел. И это при том, что большинство снимков были панорамного плана, то есть охватывали почти всех присутствующих в зале людей. В основном, конечно, эти снимки принадлежали фотокорреспонденту, действовавшему по заданию редакции, а он-то уж знал, что делает. Ему надо было показать масштаб события, массовость, поэтому-то в кадры попали практически все присутствующие. И почти на каждом снимке присутствовала Стелла. Она меняла местоположение, вероятно, в зависимости от того, кто ее окружал. Иногда ее теснили к самому выходу, иногда ей удавалось продвинуться вперед. Лицо ее было серьезным, сосредоточенным, казалось, она внимательно слушала выступающих за трибуной ораторов. И только два раза рядом с ней находилась Таисия, которая в основном только и делала, что общалась с самыми разными людьми в самых разных точках зала. Видно было ее и в очереди выступающих, и у входа, и даже возле старой трибуны, где она стояла в задумчивости, закусив согнутый указательный палец левой руки – вероятно, это ее многолетняя, устоявшаяся привычка.

Мужчины, среди которых находилась Стелла, были обыкновенными, не спортивными, так, мужички – либо худые и жилистые, либо рыхлые. Лица почти всех присутствующих блестели от пота, в глазах читались ненависть, раздражение. У многих людей в руках были сложенные газеты или у женщин – веера, которыми они обмахивались от жары.

Денис пытался составить хронологию событий, очередность выступающих за трибуной, но у него это не получалось. Да и протокола ведения этого собрания при всей видимой организованности все же не было. Одно было ясно: никто из толпы не заметил исчезновения хрупкой молодой женщины, никто не придал значения ее стону или вскрику в момент, когда ее ударили и отволокли в угол, под навес из бархатной ткани и полиэтиленовой пленки, уложили рядом со старой трибуной.

Денис отметил про себя, что Стелла была красивой девушкой, и ее убийство могло быть связано и с ее личной жизнью. Возможно, она кого-то отвергла. Не исключено, что этот ребенок, которого она носила, был вовсе и не от Германа…

Сколько же тайн унесла Стелла с собой в могилу? И самая главная – имя убийцы.

Денис собрал все фотографии и сложил их в пакет, спрятал в стол.

Стоп. Снова он воспринимает ее смерть как единственную, ни с какой другой не связанную. Плывет по течению личностных мотивов, в то время как убиты еще две женщины, и всех их объединяют эти кулоны. Может, у них был один и тот же любовник, который в свое время подарил каждой из них кулон? А потом женщины узнали о существовании друг друга, встретились, познакомились и придумали ему, подлому, месть. Возможно даже, совершили. Отсекли ему нечто важное, причинное. Вот он, оправившись, и пошел мстить, убивать направо и налево… Вполне жизнеспособная версия, если бы не личность Стеллы. За все время, что Денис занимался этим делом, у него успело сложиться определенное мнение о Стелле. И если двух других женщин он практически не знал, поскольку у него не было о них почти никакой информации, то о Стелле он успел узнать многое от Лизы и Глафиры, которые, в свою очередь, общались с Дмитрием Арсениным. Ну не могла Стелла принимать участие в подобных мерзких «казнях»! Да и мужчины у нее, кроме Германа, скорее всего, не было.

Прибавились еще сведения, касающиеся убийства Фионовой. Выяснилось, что принадлежащая ей квартира, где ее же и убили, тоже была выставлена на продажу буквально за неделю до убийства. Риелтор, мужчина, ничего не знал и не слышал о двух других женщинах – Беловой и Арсениной, хотя Лиза цеплялась за любую возможность найти общий знаменатель в трех убийствах, зацепку.

За сутки до смерти Нина Фионова разговаривала с мужчиной по фамилии Голод. Борис Голод. Жених Нины. Мирошкин его допрашивал, Лиза присутствовала при допросе и тоже задавала вопросы. Она же прислала Денису сделанный ею снимок Голода. Высокий худой, черноволосый. На вид лет сорок пять. Разведен. У него несколько магазинов запчастей для автомобилей. Не беден. Да, это он приезжал к Нине на «Мерседесе», о чем упоминали соседи. Привозил продукты, дарил подарки, собирался на ней жениться. Он очень любил Нину и теперь, когда узнал о ее смерти, готов был заплатить, чтобы только найти убийцу. Лиза сказала, что его горе было искренним, что так, как он рыдал, сыграть было бы невозможно. А потому она сразу же вычеркнула его из списка подозреваемых. Про кулон он знал, сказал, что он появился у Нины примерно год тому назад и что она очень дорожила им. На его вопросы, связанные с кулоном, всегда отвечала небрежно: мол, купила и купила, что с того? Но ему еще тогда показалось, что ее раздражают эти вопросы. Рассказал он и еще одну интересную вещь: что почти в то же самое время, когда она купила этот кулон, в ней произошли какие-то изменения. Он сказал, что она выглядела счастливой. И когда Борис Голод, обуреваемый ревностью, потребовал, чтобы она призналась ему, что с ней случилось и не связано ли это ее состояние с появлением у нее этого кулона, она сказала, что он не имеет права от нее ничего требовать, что он пока что еще ей не муж и что вообще под вопросом, выйдет ли она за него замуж.

Борис знал, что до него она встречалась с одним молодым человеком, он узнал об этом случайно, но Нина наотрез отказывалась это признавать, говорила, что у нее никого не было долгое время и что все это Борис выдумал специально, чтобы взять ее на мушку, чтобы она сама призналась.

На вопрос, знаком ли он с тем молодым человеком, Голод ответил, что не знает его имени, но тот приходил к нему как-то раз, чтобы выяснить, насколько серьезны их отношения. Это был некрасивый, крупный, рыхлый, больной с виду человек, и, скорее всего, между ним и Ниной никогда и ничего не было, что он сам себе что-то там нафантазировал, ну не могла Нина встречаться с таким уродом… Они виделись один раз, и больше Борис его никогда не встречал. Да и с Ниной, чтобы не поссориться, больше о нем никогда не говорил.

О том, что Нина собиралась продавать свою квартиру, Борис тоже ничего не знал и был удивлен. Конечно, после свадьбы планировалось, что она переедет к нему, эту квартиру либо отдадут в аренду под офисы, либо сдадут какой-нибудь семье, но о продаже он ничего не слышал.

Отношения с Ниной в последнее время были душевными, она всегда радовалась его приходу, старалась повкуснее накормить, говорила, что любит его, что они будут счастливы, что она родит ему детей. Но в целом, говоря о характере Нины, Борис сказал, что она была женщиной холодноватой, недоверчивой, замкнутой, и тем ценнее были те крупицы нежности и любви, которые она время от времени дарила ему. Его же любовь она воспринимала как должное, с удовольствием принимала подарки, словом, была женщиной довольно высокого о себе мнения, знала себе цену.

О Тамаре Беловой Борис никогда не слышал, и вообще, у него нет знакомых женщин по имени Тамара. Увидев фотографию Беловой, сделанную сразу же после ее убийства, чуть не потерял сознание. Но сказал, что он никогда ее прежде не видел.

Среди личных фотографий Нины не встретилась ни Тамара Белова, ни Стелла Арсенина. Среди ее личных вещей также не обнаружилось ничего, что могло бы свидетельствовать об их дружбе или знакомстве.

Окутана тайной была и жизнь Тамары Беловой. В электронной почте ее племянницы Виолетты содержался целый архив переписки с теткой. Но все это – чисто женские письма, наполненные заботой и любовью племянницы к тете и наоборот, плюс обмен впечатлениями по поводу предстоящей свадьбы Виолетты и очень много ненужного интернетовского мусора в виде ссылок на интернет-магазины Италии, Франции, Германии… Тамара приобщала племянницу к волшебному миру покупок, скидок, распродаж, учила разбираться в размерах, давала миллион самых разных советов, присылала рецепты итальянских блюд… Среди фотографий, которые Тамара присылала Виолетте, не было ничего, что могло бы связать ее с Фионовой и Арсениной. В основном это были снимки, на которых была изображена счастливая, выглядевшая очень молодо, ухоженная женщина. Фоном служили прекрасные итальянские городские пейзажи, вид с красивой мраморной террасы, заставленной огромным количеством горшков с цветами, на озеро.

На вопросы, каким образом Тамара оказалась в Италии и кто помог ей там устроиться, Виолетта, обливаясь слезами, сказала, что никто ей и ни в чем не помогал, что она сама, однажды посетив Италию в качестве туристки, влюбилась в эту страну и дала себе слово туда вернуться, только уже насовсем. Она продала все, что только можно было, в России и уехала. И что там, в Италии, она работает на парфюмерной фабрике, занимается бухгалтерией и зарабатывает неплохие деньги, раз привезла племяннице такой дорогой подарок: кольцо с большим бриллиантом. Лиза через своих знакомых в Москве попросила сделать запрос в Италию, в город Комо, где жила Тамара, чтобы выяснить, где, с кем и как жила Тамара, где работала. Но ответ на запрос еще не пришел.

Прошлая жизнь Тамары, по словам Виолетты, была полна разочарований. Ее муж, Антон Белов, автомеханик и слесарь по профессии, после развода сразу же женился на богатой вдове, жене своего погибшего в катастрофе хозяина-бизнесмена Валерия Шумилина, на которого он работал последние пять лет. Эта женщина родила ему троих детей, у них крепкая счастливая семья. Сейчас у него бизнес, доставшийся его жене в наследство от погибшего мужа, они процветают, о Тамаре он и не вспоминает. Виолетта сказала, что Тамара в прошлом, сама того не желая, давила на своего мужа, заставляла его, как она выражалась, «шевелить мозгами», работать, постоянно придумывала ему какое-нибудь новое дело. Не обходилось в их семье и без упреков. Ясно было, что Тамара – прирожденный лидер, что ей неинтересно жить с этим человеком, что чувства, которые поначалу в ней вспыхнули, исчезли «с появлением драных колготок». Что она тяжело переживала безденежье, которое ей было уготовано в этом неперспективном браке. Когда же она сама нашла ему место водителя при Шумилине, то, несмотря на неплохую зарплату и разные другие плюсы этой работы (бесплатные продукты, подачки, как она их называла), она твердила, что он не водитель, а извозчик, лакей, и что она не может быть женой лакея…

Получалось, что Тамара была полной противоположностью той же Стеллы и, в отличие от нее, могла нажить себе врагов благодаря своему характеру и высокомерию. Денис пометил в своем блокноте, что завтра же навестит Антона Белова, попытается выяснить, что ему известно о последних годах жизни его бывшей супруги.

Кроме этого, у него появилась и еще одна версия, еще один план, о котором он не собирался пока никому говорить: жена Дмитрия Арсенина – Людмила. Судя по тому, что о ней рассказала Лиза, женщина она с тяжелым характером, агрессивно настроенная ко всему, что связано с погибшей золовкой. В день убийства Стеллы она, по ее словам, гладила на новой гладильной машине. Хорошо, если так. Гладильная машина – большое подспорье в домашнем хозяйстве. Такая покупка не может не запомниться детям, а тем более девочке-подростку Маше. Если, конечно, это нормальная девочка, приученная помогать маме по хозяйству и которая время от времени сама берет в руки утюг.

Денис решил позвонить Дмитрию Арсенину, чтобы задать ему несколько вопросов:

– Добрый вечер, Дмитрий Александрович. Это Денис, помощник Елизаветы Сергеевны Травиной.

– Да, Денис, добрый вечер. Что-нибудь случилось?

Денису показалось, что Арсенин радостно возбужден. Словно своим звонком он оторвал его от праздничного ужина или просмотра кинокомедии. Или же, к примеру, Дмитрий только что проводил покупателя, заплатившего ему кругленькую сумму за новую картину.

– Ничего пока не случилось, если не считать двух убийств… Скажите, Дмитрий, вы можете сейчас говорить? Я не отвлек вас?

– Нет-нет, что вы! Просто ко мне только что приехали мои дети, и я собрался в супермаркет, чтобы купить что-нибудь к ужину. Вы не представляете себе, как я рад, что они приехали ко мне, что соскучились… А вы задавайте, задавайте свои вопросы, я один, вот сейчас вызову лифт… Меня никто не слышит.

– Скажите, вы помните тот день, когда купили жене гладильный аппарат или гладильную машину, не знаю, как правильно сказать?

– Нет, точно сказать не могу.

– А у вас, быть может, сохранился чек?

– Да, конечно. Я всегда следил за этим. В сущности, до сих пор слежу, контролирую. У меня Маша этим занимается. Она знает, где лежат все гарантийные талоны… А в чем дело?

– Мне надо знать точную дату, когда была куплена машина.

– Я могу позвонить жене… Хотя… Мне кажется, я понимаю, о чем идет речь. Об алиби Людмилы, – вот сейчас голос его изменился. – Хорошо, я, когда вернусь домой из магазина, спрошу Машу или попрошу ее, чтобы завтра она привезла мне гарантийный талон, там есть дата покупки. Так устроит?

– Да. Спасибо. И еще один вопрос: ваша дочь, Маша, она умеет гладить? Она помогает по хозяйству или…

– …гоняет на мотоцикле, хотите спросить? Что ж, я отвечу. У Маши есть мотоцикл, но это не мешает ей помогать матери. Она многое умеет, и готовить, и вязать.

– Она радовалась, когда вы купили этот гладильный прибор?

– Да, очень. В тот день она, помнится, все и перегладила…

– Так она или ваша жена?

– Я знаю, что гладила Маша. Ей ужасно это нравилось, и она перегладила все, что было в доме, и сложила в аккуратную стопку.

– А вот ваша жена утверждает, что это она гладила. Вы понимаете, о чем это говорит? Когда вы купили машину?

– Я оплатил ее в пятницу, а в тот день, когда погибла Стеллочка, ее как раз и привезли. Утром.

– Ваша жена была дома?

– Нет. Она сказала, что у нее дела в пирожковой, она должна была подготовить какие-то документы.

– Вот и получается, Дмитрий, что у вашей жены нет никакого алиби. Если, конечно, это алиби не подтвердят в пирожковой.

– Так значит, вам уже не нужен ни чек на машину, ни гарантийный талон?

– Нужны, но не к спеху. Главное, что гладильную машину вам привезли пятнадцатого августа, и об этом наверняка имеется запись в отделе грузоперевозок того магазина, в котором была сделана покупка. И ваша жена в тот день, когда убили вашу сестру, Дмитрий, не гладила на машине, как сказала Елизавете Сергеевне. Ее не было дома. И неизвестно, была ли она в своей пирожковой. Возникает вопрос: зачем ей было лгать, что белье гладила она?

– Вы все-таки продолжаете подозревать ее… Что ж, это ваше право!

– Может, вы передумали, чтобы мы продолжали заниматься поисками убийцы Стеллы? – взял на себя смелость спросить Денис. – Вы не боитесь, что этим человеком может оказаться…

– …Люся? Боюсь. Мне детей жалко. Но, с другой стороны, не верю, что я столько лет прожил рядом с убийцей. Нет, это не она. Продолжайте ваше расследование…

– Скажите, Дмитрий Александрович, вы не знакомы случайно с Антоном Беловым, бывшим мужем Тамары Беловой?

– Нет, незнаком.

– А с Борисом Голодом?

– Как вы сказали: Голодом? Нет, уж такую фамилию я бы точно запомнил!

– Извините, что испортил вам настроение, Дмитрий Александрович.

– Да ничего, я же понимаю – вы работаете.

Едва он закончил разговор, как ему позвонили. Номер не определился. Это и неудивительно – он услышал знакомый женский голос:

– Вы помните меня, Денис? Меня зовут Марина Васильевна Трушина. Вы были у меня, мы разговаривали о Ниночке, о Вениамине… Не нашли еще убийцу?

– Извините?

– Это вы меня извините. Но мне кажется, что я должна вам кое-что сказать. Не по телефону, конечно… Может, вы подъедете ко мне? Знаете, я уже было спать собралась, вернее, прилечь, я всегда ложусь рано, люблю перед сном сериалы свои любимые посмотреть. Некоторые считают это пошлостью. А для меня это – жизнь!

– Марина Васильевна, вы что-нибудь вспомнили?

– Не совсем так. Просто я встретила одну женщину, и она мне кое-что сказала. Пожалуйста, приезжайте. Я и чай заварила, у меня печенье есть, я сама пекла, миндальное…

– Хорошо, я сейчас приеду.

Миндальным печеньем пахло еще в подъезде. Марина Васильевна и на этот раз была в пижаме, только розовой, в кружевах. Чувствовалось, что ей просто некому демонстрировать такую красоту да и печеньем угощать некого. Раньше она наверняка ублажала разными вкусностями Вениамина Фионова, да и пижамки свои с пеньюарами ему показывала, а сейчас, после его смерти, решила пококетничать с молодым человеком, да к тому же еще и помощником адвоката. Денис не очень-то верил в то, что услышит сейчас что-то важное. Так, дама передаст очередную сплетню.

– Добрый вечер, Денис, – улыбалась Трушина, показывая Денису еще и первоклассные вставные зубы. – Проходите-проходите, вот сюда, в гостиную… Я и стол накрыла.

– Марина Васильевна, у меня много дел. Пожалуйста, давайте сразу по делу.

– Конечно, по делу! Садитесь. Вот так. Помните, мы говорили с вами о Вениамине? Я еще сказала вам, что он умер из-за сердечной болезни? Ну что он долго болел, и все такое. Так вот. Встречаю я буквально вчера нашего участкового терапевта, Гладышеву Евгению Борисовну, ну и рассказываю ей о том, что Нину убили. Она тоже ее знала, как не знать, Нина иногда сама вызывала ее на дом к отцу, когда он болел. И знаете, она, услышав это, так странно на меня посмотрела, усмехнулась и покачала головой.

– И что?

– Как – что? Да то, что она как будто бы даже не удивилась…

– А что она сказала?

– Что за все надо платить… Я, понятное дело, попыталась у нее выяснить, почему она так отреагировала на смерть молодой женщины, ведь Евгения Борисовна считается у нас очень хорошим доктором и очень доброй, душевной женщиной. А тут вдруг такая реакция! И знаете, что она мне сказала? Что Вениамин Александрович мог бы пожить еще много лет, и что ему… – Трушина перешла на шепот: —…ему помогли уйти на тот свет. Вот. И винит она в этом Нину.

– Она объяснила, почему так считает?

– Она сказала, что Вениамина Александровича вскрывал ее отец, Борис Львович Гладышев, он работает в городской больнице патологоанатомом. Знаете, я раньше думала, что патологоанатомы – это те, кто только вскрывает трупы убитых… Оказывается, это не так. Борис Львович, к примеру, занимается в основном биопсией…

– Марина Васильевна!

– Но иногда он вскрывает и умерших, чтобы поставить диагноз… Так вот. Выяснилось, что Вене кто-то сделал укол раствора хлорида калия… И от этого у него остановилось сердце, понимаете? – В глазках Трушиной блеснули слезы. – Его убили! И сделала это, как я поняла, его дочка! Кто же еще?!

– Но дело-то никто не возбуждал…

– Да потому, я думаю, что Борис Львович никому ничего не сказал…

– Послушайте, Марина Васильевна, это какой-то детский сад, по-моему!

– Ну, я не знаю… Пожалуйста, прошу вас, вы уж не трогайте эту семью. Они все врачи, уважаемые люди… Может, я что-то не понимаю, но этот раствор – это не яд, им лечат сердечников. Может, произошла передозировка, может, Ниночка сделала это не нарочно, случайно… Но Евгения Борисовна сказала, что она не назначала этот препарат и что Веня пил простые таблетки от сердца, и что он, принимая их регулярно, мог бы прожить еще долго…

– Как, говорите, фамилия патологоанатома?

– Гладышев Борис Львович. Вы можете пообещать, что не выдадите меня? Хотя… Евгения Борисовна сразу все поймет, а ведь она – наш лечащий врач… Скажите, я зря сделала, что рассказала вам об этом?

– Думаю, что не зря. Тем более речь идет о таком серьезном деле, как предполагаемое убийство…

– Вы что, уже уходите? А чай?

Денис посмотрел на женщину так, что другая, будь она поумнее и деликатнее, сгорела бы от стыда, но на Трушину его убийственный взгляд не произвел ровно никакого впечатления.

– А печенье?!

Оказавшись на улице и глотнув свежего морозного воздуха, Денис позвонил Лизе, рассказал о разговоре с Трушиной и предположениях доктора Гладышевой.

– Денис, я знакома с Борисом Львовичем, он классный мужик и прекрасный эксперт, я ему сейчас позвоню и договорюсь о встрече. Если он согласится поговорить со мной, то я заеду за тобой, и мы поедем к нему вместе. Машину ставь на парковке, найди где-нибудь поблизости. А потом, думаю, ты не будешь возражать, мы поедем все-таки к Глафире домой, она ждет, уже и яблоки поставила в духовку, говорит, у нее какой-то волшебный рецепт… Да, пожалуйста, купи по дороге бутылку хорошего виски для нашего эксперта.

Гладышев, к счастью, как раз дежурил в больнице и встретил их на крыльце, в наброшенном на белый халат плаще, улыбаясь, словно был рад провести этот холодный осенний вечер не среди остывших трупов, а в компании живых, интересных ему людей. Лизу он сразу обнял, прижал к своему высокому долговязому телу. Свет фонаря сверкал на его золоченой оправе очков, заставлял лосниться мокрый асфальт больничных дорожек, дрожал в помертвевших, еще не успевших слететь с могучих дубов, которыми был засажен весь клинический городок, листьях. Желтая круглая луна нависла над мрачным кирпичным корпусом терапевтического отделения, в подвале которого и находился городской морг.

– Привет, Лиза. Как поживаешь? Проходите, здесь так сыро, промозгло… А я заварил чай.

Денис подумал, что это счастье, что здесь его не станут угощать миндальным печеньем, которое теперь ассоциировалось у него с глуповатой, в розовых кружевах Трушиной.

Они спустились по широкой лестнице вниз, в подвальное просторное помещение, куда вела массивная старинная дверь, после чего оказались в длинном, ярко освещенном белым светом неоновых ламп коридоре, по обеим сторонам которого располагались двери. В конце коридора одна была приоткрыта, и там виднелись край стола с горящей на нем лампой и кресло.

Запах стоял больничный, но Денис понимал, что где-то в глубине этого подвала, в больших секционных залах стояли столы с безмолвными пациентами Гладышева, и что после того, как он поговорит с гостями и выпьет чая, сразу же вернется к ним, к тем проблемам, которые привели некогда живого человека к смерти. И вот там-то уже запах совсем другой, неистребимый. И это удивительно, что от халата, который был надет на докторе Гладышеве, пока еще не пахнет мертвой плотью.

– Борис Львович, как поживаете? – Лиза, хоть и была уставшая, но старалась выглядеть бодрой и веселой. Она и Дениса всегда учила, общаясь с людьми, почаще улыбаться. Считала, что только так есть шанс разговорить человека, расположить к себе. Тем более в морге. – Что нового творится в вашем тихом мире? Что нашептали вам ваши пациенты?

– Онкология, Лиза. Это просто невероятно, сколько молодых людей уходит, их просто как косой косит… Еще меня лично, как мужчину, убивают страшные, смертельные травмы, наносимые женщинам их мужьями… Если с онкологией мир еще как-то пытается бороться, то с этой бедой женщины борются сами.

– В смысле?

– В том смысле, что если мужчины бьют и калечат своих жен, то жены их попросту убивают. Только за последнюю неделю мне привезли двух зарезанных мужчин. Не смотрите на меня с удивлением, Лиза. Да, мне иногда приходится подменять своих коллег – судебных медиков. К тому же некоторые пациенты, перед тем как их спустят в мой подвал, пытаются сражаться со смертью в нашей клинике, то есть их находят ранеными, но живыми.

– Вы ведь раньше занимались судебной медициной… Скажите, вам не встречались случаи, когда женщин забивали… ну, скажем так, кулаками…

– А я вам про что говорю? Пьяный муж только и знает, что месит кулачищами свою жену…

– Нет, я не о таких случаях. Понимаете, речь идет не о пьяном побоище, а когда находят, скажем, труп женщины, которую убили одним ударом в бок или в живот… И это – убийство. Словно у преступника нет ни пистолета, ни яда, ни ножа… Как будто бы он привык доверять только своим рукам. И знает наверняка, что его удар станет первым и последним.

– Нет, ничего подобного лично в моей в практике не было. Но у Геры Турова – было. Один парень убил своего друга ударом в живот, причем нечаянно, они просто боролись на пляже. От удара разорвалась селезенка…

– Я не думаю, что это была просто борьба на пляже, – не выдержала Лиза. – Вот не верю! Думаю, что у них был конфликт, и, может, для посторонних глаз это и выглядело как простая борьба на пляже, но на самом деле у этого Наполова был зуб на друга, или кем он там ему приходился.

– У Наполова? Наполов, ну да, я тоже запомнил эту фамилию, потому что такая же досталась моей родной сестре от мужа. Знаете, я поддерживаю эту вашу версию, но теперь-то чего об этом говорить? Все в прошлом. Тому парню дали условный срок, он давно уже, наверное, забыл эту историю.

– Но убить одним-двумя ударами все-таки можно?

– Конечно, можно! Причем, как мне думается, совсем необязательно, чтобы преступник обладал невероятной физической мощью. Думаю, здесь сыграло свою роль его эмоциональное состояние, понимаете? Ненависть, злоба, ревность… Да мало ли! Этот Наполов, к примеру, боролся со своим соперником, который увел у него девушку, делал вид, что играет, а на самом деле в какой-то момент не выдержал и нанес ему смертельный удар, да так, что никто этого и не заметил. Просто вложил всю свою силу именно в этот удар, сконцентрировался, вы понимаете меня? Играючи такие удары не наносят. Просто парень был молод, вероятно, произвел благоприятное впечатление на судью, если он вообще не был подкуплен, прости меня, Господи.

– Но я все равно квалифицировал бы такие убийства, как предумышленные, понимаете? – сказал эмоционально, горячо Денис. – Взять хотя бы эту же борьбу на пляже, под улюлюканье толпы, когда все хохочут, шутят… А убийца знает, что он сейчас лишит человека жизни. Во всяком случае, он сам выбрал такой способ убийства, потому что, как ему кажется, так его невозможно будет обвинить именно в убийстве. Разве что в убийстве по неосторожности. Хотя нет, этот пример не совсем удачный. Возможно, этот Наполов поначалу и не собирался убивать своего товарища, желание пришло после того, как тот нанес ему неудачный удар куда-нибудь в лицо, словом, причинил боль. Физическая боль наслоилась на душевную, и вот он не выдержал, решил, что уже не в состоянии играть, попросту сорвался… Но почему вас так интересует эта тема?

– Да потому, что мы занимаемся как раз такими убийствами…

И Лиза рассказала Борису Львовичу об убийствах Стеллы Арсениной, Нины Фионовой и Тамары Беловой.

– Если вас интересует мое мнение, то этим человеком двигала исключительно ненависть к этим женщинам. И что до этих убийств он был обыкновенным, мирным человеком. Я не следователь, не психолог, но у меня есть жизненный опыт. Он, этот человек, люто ненавидел этих дам. Они, каждая в свое время, очевидно, причинили ему серьезную душевную боль.

– Но ведь существует временной разрыв между убийством Стеллы, первой девушки, которую убили в гимназии, и остальными двумя убийствами?

– Значит, убийца год тому назад не знал о существовании двух других женщин. Иначе убил бы всех троих подряд. Я так думаю. Что же касается кулонов, то, понятное дело, существует что-то, что связывает этих женщин и убийцу. Не думаю, что вы пришли ко мне, чтобы поговорить только об этом. Нина Фионова – дочка того самого скорняка Фионова, которого мне довелось вскрывать.

– Ваша дочь предположила в разговоре с соседкой, что будто бы Фионов мог еще пожить… Что его убили, сделав укол раствора хлорида калия.

– Понимаете, этот раствор применяют при нарушении сердечного ритма, но передозировка грозит смертельным исходом. Я уверен на девяносто девять процентов, что именно это и произошло – передозировка. И я не стал бить тревогу: подумал, что старика все равно не вернуть, а так я могу покалечить чью-то жизнь.

– Ваша дочь почему-то считает, что это сделала Нина Фионова. Почему?

– Хороший вопрос! И я думаю, что могу дать вам на него ответ. Дело в том, что старик Фионов в течение многих лет шил для нашей семьи разные меховые вещи. Мне – шапки, а моя жена и Женечка, дочь, заказывали у него воротники к шубам и горжетки. Однажды Женя пришла вечером к Вениамину Александровичу, чтобы отдать ему деньги за лисий воротник, и так случилось, что дверь оказалась незапертой, а из квартиры доносились громкие голоса, кто-то ссорился, кричал. Женя сначала хотела уйти, но потом подумала, мало ли что, может, это пришел кто-нибудь из клиентов или что вообще его кто-то хочет ограбить, ведь всем известно было, что он человек небедный и иногда ссужает под небольшие проценты деньги… Словом, она решилась туда войти, но когда услышала голос его дочери, Нины, сразу остановилась… Они ссорились – отец и дочь. Нина плакала и обвиняла отца в том, что он не дает ей жить, что он деспот, что он мешает ей построить личную жизнь, что ей надоел его постоянный контроль, ну и все такое, вы понимаете меня.

– А что отвечал ей отец?

– О, даже я мог бы предположить, что он ей отвечал. Что она, если бы не он, совершила множество ошибок, что он все это делает исключительно из-за любви к ней, что он боится за нее… Обычный отцовский эгоизм.

– Чем все дело кончилось?

– Женя ушла. Она понимала, насколько будут неловко чувствовать себя оба, если увидят ее. Она даже дверь прикрыла за собой, чтобы никто, кто будет проходить мимо двери, не услышал ссору.

– Поэтому ваша Женя решила, что Нина убила своего отца?

– Она в этом абсолютно уверена. Сказала еще, что это было гениально – вот так взять и избавиться от тирана.

– Так она сочувствовала ей или наоборот?

– Не знаю… Она мне не сказала, но что касается смерти старика, то здесь без вариантов: она уверена, что Нина – убийца. Поэтому, когда она узнала о том, что и Нину тоже убили, то перекрестилась и сказала, что есть все-таки справедливость и какое-то равновесие в этом мире.

Поблагодарив Бориса Львовича за помощь и пообещав не раскрывать его тайны, касающейся молчания по поводу возможности смерти Фионова от передозировки раствора хлорида калия, Лиза вручила ему коробку с виски. И уже перед тем, как окончательно распрощаться, она вдруг приостановилась, посмотрела на Гладышева задумчиво и неожиданно для Дениса спросила:

– Скажите, Борис Львович, а как вы смотрите на то, чтобы возглавить частное экспертное бюро в нашем городе?

– Это то, что на Некрасова?

– Нет, это будет совершенно новое, говорю же, частное, независимое бюро, которое собираюсь открыть я. Вы бы помогли мне в подборе кадров, мы бы работали без проволочек, я собираюсь оснастить бюро самым новым оборудованием, у меня есть люди, которые помогут в моем начинании. Мы будем проводить по-настоящему объективные исследования, которые лягут потом в основу судебных приговоров. И, повторяю, оно будет независимым, несмотря на то что в нем будут работать бывшие эксперты из ныне существующих государственных экспертных учреждений. Ведь моим, например, клиентам зачастую нужны не только результаты проведения экспертиз, но и консультации по вопросам обоснованности экспертных заключений. Мы будем нести людям правду, понимаете? Да и спектр наших услуг будет значительно шире государственных, не говоря уже о сроках…

– Хорошее дело вы затеваете, – Гладышев ущипнул себя за гладкий, выбритый подбородок. – А Геру Турова возьмете?

– Он не пойдет. Он у себя в конторе корни пустил. К тому же он нужен будет мне именно там, понимаете? Мы будем помогать друг другу.

– Я, конечно, подумаю, но… Но вообще-то, я согласен. Я с удовольствием помогу вам.

– Вот и отлично!

– Но это очень дорого… – невольно вырвалось у Гладышева.

– Деньги я найду. Если бы вы только знали, какие люди обращаются ко мне за помощью! И как им порой необходима именно независимая экспертиза! Уверена, что я найду надежных и щедрых спонсоров. Кроме того, мне могут дать в долг и без процентов. Уверена, что бюро себя быстро окупит. Единственное, что меня реально беспокоит, – это кадры.

– С этим у вас не будет проблем. У меня есть на примете отличные специалисты, я подготовлю список, а вы, в свою очередь, сможете навести о них справки, а впоследствии потребовать у них рекомендации.

– Ваша рекомендация будет самой ценной, – сказала Лиза, сияя.

Они тепло распрощались с Гладышевым, тот, в свою очередь, крепко пожал руку Денису.

– Это наш новый и очень перспективный сотрудник, – Лиза похлопала Дениса по плечу.

В поселок Волга они приехали, казалось, ночью. Хотя на самом деле время было детское, около девяти вечера. Окна большого дома, словно задрапированного черным кружевом ветвей деревьев осыпавшегося осеннего сада, светились уютным оранжевым светом. Видно было, как в кухне двигается фигурка, как в кукольном фильме.

Лиза позвонила Глафире, и тотчас открылись широкие ворота, впуская машину во двор. После этого ворота с ровным механическим шумом закрылись.

Фигурка из кухни переместилась на крыльцо, это была Глафира в желтом веселом фартуке.

– Наконец-то! Еще немного, и я бы все яблоки съела! Вы не представляете себе, какой это замечательный рецепт, и что главное – я могу есть их сколько угодно и не поправлюсь! Ну, проходите, проходите! У нас так хорошо, так весело!

В доме пахло корицей и печеными яблоками. Просторный холл, ярко освещенная гостиная, в центре которой стоял длинный, покрытый скатертью с богатой вышивкой стол. Два мальчика, восьми и десяти лет – Петр и Арсений – сидели перед огромной плазмой и играли в приставку, на экране на фоне дивных лесных пейзажей главный герой посылал во врагов тучи стрел…

Дмитрий Родионов, муж Глафиры и отец мальчиков, появился в гостиной с радостной улыбкой на лице: он искренне был рад появлению в доме дорогих гостей. Если бы не Лиза, он помнил это всегда, кто знает, сколько лет ему бы пришлось валить лес за убийство, которого он не совершал…

– Вообще-то, мы каждый вечер ждем вас, – сказал он, целуя Лизу в щеку и здороваясь с Денисом за руку, – у нас всегда есть что-нибудь такое, что может вас удивить. То Надя приготовит пельмени или чебуреки, то Глафира напечет пирогов. Как видите, я живу в окружении двух близких мне женщин и очень счастлив этим обстоятельством. Проходите, садитесь…

– В доме пахнет яблоками, – сказала Лиза, садясь на предложенный стул.

– Яблоки яблоками, но сначала – вареники с картошкой и жареным луком.

В гостиную вошла невысокая худенькая женщина лет тридцати. Светлая кожа, карие глаза, каштановые волосы, уложенные в аккуратную прическу. Лицо круглое, милое, с хорошей улыбкой. На ней был серый тонкий свитер и черные брюки.

– Добрый вечер, – Надя поздоровалась со всеми. – Глаша, я открою банку с компотом?

Ужинали весело, перебрасываясь шутками и нахваливая еду. Мальчишки, оторванные от игры, сначала набросились на вареники, но потом, насытившись и не дождавшись обещанного десерта, снова вернулись к экрану, и гостиная огласилась звуками стрельбы и голосами игровых персонажей.

Глаша, счастливая от того, что ей удалось все-таки собрать за своим столом друзей, внесла в комнату и поставила на стол глиняное плоское блюдо, в котором благоухали печеные яблоки. В каждое яблоко была вставлена ветка.

– Там внутри сливочное масло, сахар и корица, а палочки – это так, для красоты, – пояснила возбужденная Глафира. – Пробуйте, по-моему, это фантастично! А где же твой Гурьев?

– В командировке, во Франции. Маги у своей бабушки. А я здесь, – с виноватым видом сказала Лиза. – Вот такая я плохая жена и мать. Не удивлюсь, если в один прекрасный день Дима сообщит мне, что нашел другую жену.

– Глупости, Лиза! Дима любит тебя, просто и у него работа, сама знаешь какая… Он тоже, как и ты, – сплошные тайны. У него свои клиенты, свои расследования…

– А я вот думаю: что, если позвонить ему и попросить связаться с его друзьями в Италии и хотя бы попытаться выяснить что-нибудь о жизни Тамары Беловой в этом городке Комо?

– Так ведь ты же уже попросила отправить официальный запрос в полицию Италии, – сказала Глафира.

– Это официальная информация. А меня интересует круг ее знакомых. Опять же, может, кто-то знает о происхождении этого кулона?

– А чем примечателен этот кулон? – спросил Дмитрий Родионов, с кротостью ягненка мирившийся с вечной занятостью своей супруги и живо интересующийся ее делами. – Что в нем такого особенного? Разве их не штампуют пачками? Разве мало в городе женщин, у которых можно найти одинаковые украшения?

– Это не простой кулон, Дима! – воскликнула Глафира. – Это скорее золотая монета с проделанным в ней отверстием, в которое продели золотую цепочку.

– А цепочки одинаковые?

– Да, одинаковые. Такое впечатление, будто бы их купили одновременно в одном и том же месте.

– А посмотреть можно?

– Конечно! – в один голос ответили Лиза и Денис. После чего Лиза извлекла из сумочки снимок кулона с шеи Нины Фионовой, затем – Тамары Беловой.

Дмитрий с интересом разглядывал изображения кулонов.

– Послушайте, да это же на самом деле монета в пятьдесят евро! И написано: «Еuropa delle arti». Что-то, связанное с европейским искусством. Но это точно монета. Какая-то коллекционная. У вас есть снимок обратной стороны монеты?

– Нет… – растерянно пробормотала Глафира. – Надо же, упустили такую важную деталь. Да я даже и не поняла, что там написано пятьдесят евро! Понимаешь, я восприняла ее как украшение, хотя и твердила, что это больше похоже на настоящую монету.

– Там на обороте было написано «2010», – вспомнил Денис. – Точно! Я еще представил себе, что эту монету или кулон чеканили совсем недавно, всего-то пару лет тому назад.

– Послушайте, у меня есть один знакомый, он служащий немецкого банка, увлекается нумизматикой, собирает монеты. Думаю, что он собирает старинные монеты, но вдруг он знает что-нибудь и о современных? Я позвоню ему сейчас, а потом отправлю по электронной почте изображение монеты…

И Дмитрий, не дожидаясь одобрения, проворно вскочил со своего места и выбежал из гостиной.

– И как могло случиться, что мы не обратили внимания на эти пятьдесят евро? – вздохнула Лиза. – Твой муж, Глаша, подумает, что мы – абсолютные тупицы.

– Ну, во-первых, снимки отвратительного качества, – заступился за всю компанию Денис, – во-вторых, только на одном снимке, который мы увеличили, можно разглядеть эту цифру. Видите, она находится справа от женщины и смотрится как темное пятнышко…

– У Димы вообще хорошее зрение, – сказала Глаша.

– У него не только зрение хорошее, он вообще у тебя замечательный, – Лиза похлопала Глафиру по плечу, – и вообще, у вас такая прекрасная семья! Глядя на вас, мне хочется, чтобы ты, Глафира, бросила уже свою работу у меня и растворилась в домашних хлопотах…

– Но она счастлива, что работает у вас, – осторожно подала голос молчавшая до этого Надя. – И мы все договорились, что не будем ей мешать, а наоборот, будем помогать. Вон и мальчики тоже хотят помочь ей, мечтают поймать преступников.

Надя бросила полный нежности взгляд на увлеченных компьютерной игрой племянников.

– Вы не смотрите, что они так поглощены игрой, на самом деле у них много других, полезных увлечений. Так, Петя посещает частного тренера по легкой атлетике, он же еще совсем маленький, а вот Арсений всерьез занимается живописью, ходит в художественную школу. У них недавно была городская выставка, и его учитель, Константин Григорьевич Хлуднев, сказал, что его акварели достойны того, чтобы устроить ему персональную выставку – ведь две его работы были готовы купить!

– Как вы сказали, Хлуднев? Надя, позовите, пожалуйста, Арсения, мне надо с ним поговорить…

Надя окликнула мальчика, тот какое-то время еще пребывал в игре, активно давя на все кнопки пульта, после чего нехотя оставил игрушку на полу, поднялся с ковра и подошел к Лизе. Большие темные глаза смотрели застенчиво.

– Арсений, у меня к тебе есть одна просьба: я бы хотела встретиться и поговорить с твоим учителем по рисованию, Константином Григорьевичем. Возможно, у нас с ним есть общие знакомые. Ты когда его увидишь?

– Завтра и увижу.

– Пусть он назначит мне время, хорошо? Скажи, что у тебя есть знакомая, которая хотела бы показать ему свою дочь… Понятное дело, что моя Магдалена еще слишком мала для рисования, но мне нужен повод для встречи. Устроишь?

– Легко, – пожал плечами Арсений, и брови его нервно вздернулись, словно он уже тяготился таким тесным общением с малознакомым взрослым. – Хорошо, я скажу ему.

– Вот тебе моя визитка, когда договоришься, позвони, сообщи мне, хорошо? Возможно, эта встреча с Хлудневым поможет нам в нашем расследовании.

– Расследовании чего, убийства? – Глаза мальчишки загорелись. Рядом с ним возник, обратившись в слух, его братец Петр, с такими же огромными карими глазами. Они стояли рядом, как сросшиеся сиамские близнецы, и смотрели на Лизу завороженно. Взрослые, наблюдавшие за ними, молча улыбались. Все понимали, что та скупая, подслушанная детьми информация об интересной и ответственной, сопряженной с риском для жизни, работе Глафиры, их приемной матери, будоражила нежные умы и заставляла воспринимать ее в романтическом, прекрасном свете.

– Конечно! – непринужденно ответила Лиза, подавляя улыбку. – Так что и от вас, – теперь уже она смотрела в глаза Пете, – мальчики, многое, быть может, зависит.

Вернулся Дмитрий, размахивая листком бумаги.

– Девочки, попрошу внимания! – Голос его дрожал от возбуждения. – Кажется, мне удалось все выяснить!

У Лизы сердце сжалось при виде этого одержимого Глафирой мужчины, который изо всех сил старался поддержать ее. Поистине, это судьба столкнула их троих – Дмитрия, Лизу и Глашу – в тот роковой для Родионова день, когда его обвинили в убийстве невесты…

– Да, это действительно монета! Вот, я даже нашел в Интернете ее изображение! Монета коллекционная, итальянская, называется «Художник Синье-Марше, номиналом 50 евро, отчеканена из золота 900-й пробы, имеет вес – 16,13, диаметр – 28 мм, тираж…» Вы только послушайте, какой тираж – всего-то полторы тысячи штук! Эта монета сделана в честь этого Синье-Марше.

– Что-то я не слышала прежде это имя, – скептически пожала плечами Лиза.

– Это венгерский художник, основоположник импрессионизма в венгерской живописи, – продолжал заливаться, читая цитату из интернетовского океана, Дмитрий.

– А кто эта дама?

– На самом деле портрет выглядит вот так. – Дмитрий развернул еще один лист. – К сожалению, это черно-белый принт с портрета… Это румяная девочка в красной шляпке, дочка художника. Вот.

– Надо же! Еще бы догадаться, почему наши жертвы купили эти монеты и где? Что ими двигало? Связаны ли их убийства с живописью, искусством? Или с Венгрией?

– Послушайте, но если это действительно монеты, то перед тем как повесить их на шею, они должны были обратиться к ювелиру, чтобы проделать отверстия, – сказал Денис. – Вот, вы можете посмотреть, здесь хорошо видно: отверстия проделаны в верхней части монеты. Я завтра же займусь ювелирными мастерскими, думаю, это происходило где-то в центре города. Прямо на карте попытаюсь определить, где эти дамы могли бы пересечься, встретиться, чтобы всем вместе обратиться к мастеру.

– Ты уверен, что они делали это одновременно? – спросила Лиза. – Но почему?

– Да потому, что наверняка было событие, которое их объединило, или идея, которая и свела их вместе в какой-нибудь клуб или союз, орден или что-то другое, что потребовало выбора соответствующей атрибутики. Хотя, – вздохнул он с сожалением, отрекаясь от интересной идеи единения и родства трех женских душ, – может, это, конечно, и случайная покупка или, может, кто-нибудь привез эти монеты из…

– …из Италии, – сказала вдруг, нахмурившись, Глафира. – Монеты-то итальянские! Вы же не забыли, что Тамара Белова тоже приехала из Италии? Не могут ли эти факты быть как-то связаны между собой?

– Подождите, я позвоню сейчас одному человеку, возможно, есть информация по Беловой.

Лиза стремительно вышла из комнаты, набирая на ходу телефонный номер. Все знали эту ее привычку скрываться подальше ото всех, когда ей предстоял важный разговор. В сущности, так делали многие, когда не хотели, чтобы разговор был подслушан или же чтобы свидетели не слышали, каким тоном, употребляя какие выражения, человек общается со своим собеседником. Ведь по тому, как люди общаются между собой, можно понять, в каких они находятся отношениях.

– Смотрите, – сказал Денис совершенно не в тему, словно вынырнув из своих размышлений и решив озвучить мучивший его вопрос: – Предположим, Нина Фионова на самом деле убила своего отца, сделав ему смертельную инъекцию, и таким образом избавилась от него, от его постоянной опеки. Убила и продала его квартиру, причем очень дорогую квартиру. Спрашивается, куда она дела деньги?

14

– Гена, ты же знаешь, я терпеть не могу эти гостиницы… А эта так вообще находится в самом центре… Вдруг нас кто-нибудь увидел бы?

Людмила, нарядная, в новом меховом пальто и сапожках на высоких шпильках, накрашенная, как киноактриса перед фотосессией, с уложенными локонами волосами поднималась по широкой, старинной чугунной лестнице старой, построенной сразу после революции гостиницы «Европа», следом за своим бывшим любовником, Геннадием Бобровым, крупным мужчиной в замшевой коричневой куртке и новых черных джинсах. Она шагала, высоко поднимая ноги и боясь зацепиться каблуками за ковровую дорожку, привинченную к ступеням сверкающими латунными планками, и не видела ничего, кроме огромных рыжих на толстой подошве ботинок Боброва да тяжелых пакетов, которыми он был нагружен.

– Людочка, успокойся. Я – человек свободный, ты – тоже, как я понимаю. Так чего же нам, честным людям, бояться? Какой у нас номер? Двести пятый… Вот так, почти пришли.

Они поднялись на второй этаж и свернули в длинный красный от ковров и притулившихся к стенам диванчиков коридор, остановились перед высокой дверью с табличкой «205». Замерли на мгновение, осматриваясь. Было очень тихо. Казалось, этаж нежилой, про него забыли. Затем звуки вернулись, Людмила услышала, как шумно, всей грудью, дышит Геннадий, как шуршат бумажные и пластиковые пакеты, как звенят в его руках ключи с блестящей деревянной грушей с вытисненными на ней цифрами, как глухо цокают ее каблучки по вытертому ковру. Они вошли в номер, утопающий в оранжевых сумерках, Геннадий опустил ношу на столик, включил свет, и сразу же все вокруг окрасилось в розовые уютные тона.

– А здесь мило, скажи? Этот номер лучше, чем те, в которых мы бывали раньше…

Он робел и боялся посмотреть на нее, все возился с пакетами, доставая оттуда упаковки с консервами, конфетами, печеньем, затянутыми прозрачной тонкой пленкой апельсинами и абрикосами, виноградом и грушами. Все это внесезонное сокровище было куплено в дорогом магазине, с любовью, с трепетом, с желанием угодить Людмиле, ублажить ее, поднять ей, отчего-то грустной и задумчивой, настроение.

– Гена, постой, не надо, я не хочу ничего есть…

– Да ты просто нервничаешь, так же, как и я… Мы же с тобой как предатели были раньше, правда? А сейчас все изменилось. И ты – свободная женщина.

Наконец он повернулся к ней, приблизился, лицо его пылало, темные глаза увлажнились.

– Люда, ну давай снимай пальто, ты что, так и будешь стоять? Здесь тепло, натоплено, здесь вообще хорошо.

Он принялся расстегивать пуговицы на ее одежде, потом усадил в узкой шерстяной юбке и вязаной красной кофточке на диван, опустился перед ней на колени и начал расстегивать «молнию» на сапоге. Руки его заскользили по гладкому нейлону чулка.

– Ты даже представить себе не можешь, как же я обрадовался, когда услышал по телефону твой голос… Я просто чуть с ума не сошел. Думал, что уже больше никогда не увижу тебя, что у тебя кто-то есть… Но ты позвонила, попросила о встрече! Господи, Люся, ты потрясающая женщина! Красивая и сильная. Как же я хочу, чтобы ты согласилась выйти за меня…

– Гена, подожди… Ты не о том сейчас говоришь…

Геннадий, сняв сапоги, уложил ее на диван и принялся целовать кофточку, руки, волосы, щеки, губы, глаза. Потом поднял ее на руки и понес в спальню, где бережно опустил на кровать.

– Конфеты потом, хорошо?

Она зажмурилась, чувствуя, как он задирает ее юбку, как его руки скользят по ее бедрам.

– Гена, я не готова, понимаешь? Не готова!

Она вдруг резко поднялась и схватила его за обезумевшие руки, впилась в них мертвой хваткой.

– Гена, пожалуйста, не надо!

Но он, казалось, не слышал ее. Одной рукой он поймал обе ее руки и с силой сжал, придавил к подушке над головой. В это время его вторая мощная рука снова оказалась под юбкой, он рывком принялся стягивать с нее чулки, трусики. Она в какой-то момент погрузилась в стыдливое леденящее оцепенение и, словно парализованная, не могла проронить больше ни звука, чувствуя, как мужчина овладевает ею, как проникает в нее, грубо, жестоко, по-хозяйски. А чего она ждала? Разве она не понимала, чего хочет от нее этот огромный и сильный да к тому же еще и влюбленный в нее мужчина? Он хочет, чтобы она принадлежала ему. Чтобы он мог вот так, в любое время дня или ночи, задрать юбку и изнасиловать ее. А взамен он сделает ее официальной женой, подарит золото, деньги, шубы, машины…

Она и сама не могла понять, почему в последнее время близость с мужчиной, неважно с каким, доставляет ей боль и мучение. Она была молодой здоровой женщиной, так и не научившейся получать удовольствия от физической любви. Нежный и деликатный Арсенин был для нее недостаточно мужественен, ей всегда казалось, что ему не хватает каких-то качеств, присущих животным, самцам. Пожалуй, ей хотелось от него грубости и какой-то дерзости, смелости. Бобров же, наоборот, был слишком уж зверем, и это тоже отталкивало ее от него. К тому же она успела изучить его за то время, пока была его любовницей, и знала, что мужчина он темпераментный, ненасытный, и исполнять супружеский долг ей придется каждый день, если не чаще. Это было единственным препятствием в предлагаемом ей браке, и не так-то просто ей было на него решиться. Разве что заставить себя взглянуть на эту сторону любви каким-то другим, новым взглядом? Все-таки он так любит ее и так богат… К тому же он, судя по всему, однолюб, а это значит, что не станет ей изменять.

…Она открыла глаза. Над ее головой раскачивалась роскошная гроздь черного винограда. Взгляд мужчины, склонившегося над ней, был исполнен благодарности.

– Господи, Люда, как же я люблю тебя… – сказал Геннадий, лаская ее щеку спелыми темными ягодами.

– Гена, я боюсь… – прошептала она, и слезы градом покатились по ее щекам. – Я очень боюсь. Мне страшно…

Взгляд ее заметался по гостиничной комнате, словно ища выхода. Ее всю затрясло.

– Гена, мне страшно, ты понимаешь, нет?

Она сделала резкое движение, чтобы встать, но его сильная рука сдержала этот порыв.

– Людочка, что случилось? Чего ты боишься?

– Гена, мне надо с тобой поговорить…

Она села на постели, укуталась одеялом так, что видна была только голова с растрепанными волосами. Людмила хлопала глазами и никак не могла собраться с мыслями.

– Послушай, только прошу тебя быть откровенным, от этого слишком многое зависит в нашей с тобой жизни.

А мысленно твердила: «Господи, помоги! Господи, помоги!»

– Помнишь, тогда, давно, год тому назад, я сказала тебе, что была бы счастлива, если бы в моей жизни не было Стеллы.

– Ну, наверное, помню… А что? Сейчас же ее нет, и ты должна была бы успокоиться.

– Гена, ты сказал мне, что решишь эту проблему… или что-то в этом духе. Скажи, это ты ее… там, в гимназии?

Геннадий отстранился от нее и какое-то время смотрел словно сквозь нее, в невидимое человеку пространство. Вероятно, в этот момент в его голове, шурша кинолентой памяти, мелькали кадры годичной давности: где он был, о чем с ней говорил, когда точно и где все это происходило.

– Вспоминай. Ты пришел тогда ко мне, думал, что я одна, ты настаивал, и я, чтобы остудить тебя, начала говорить про Стеллу, про то, как она отравляет мне жизнь, как раздражает… Ты накануне привез мясо, и Дима сказал, чтобы я отложила Стелле ее долю… Меня это просто взбесило, я сказала ему, что у нее должна быть своя семья, и ее муж, а не брат, должен заботиться о ней, что она уже взрослая девочка и хватит ее уже опекать, обеспечивать мясом!

– Да-да, я вспомнил этот день. Ты действительно говорила про Стеллу…

– И ты сказал, что решишь эту проблему, а потом, чуть ли не на следующий день, случилось то, что случилось… Стеллу убили.

В этот момент раздался звонок, и Людмила буквально подскочила на кровати – настолько резко и несвоевременно он прозвучал. Геннадий взял телефон с ночного столика и передал ей. На дисплее высветился хорошо знакомый ей номер: это была Валя, уборщица из пирожковой.

– Да, Валюша, привет! Что-нибудь случилось?

Валентина ей практически никогда не звонила – незачем было. А вот Людмила названивала ей время от времени, прося выполнить какие-то мелкие поручения. Валя одна воспитывала маленьких близнецов, и Людмила, чтобы не унизить личными денежными подачками, давала ей возможность подработать: сходить на рынок за продуктами, привезти вещи из химчистки, встретить Гришу из школы, поехать с Гришей на лечебные процедуры в поликлинику… Валя была ей бесконечно благодарна за этот пусть и небольшой, но приработок.

– Люда, здесь был молодой такой, симпатичный парень, сказал, что он помощник адвоката, занимается расследованием убийства Стеллы, вашей золовки. Расспрашивал шефа о тебе, а я все слышала… – Люда окаменела. – …Работали ли вы пятнадцатого августа прошлого года, то есть были ли на работе… Я мыла полы в коридоре и все слышала. Хозяин сказал, что не может помнить, что происходило здесь год тому назад, и вспомнить это нереально. Потом этот парень начал расспрашивать что-то о гладильной машине, не знает ли кто из персонала, покупали ли вы эту машину в прошлом году, может, кто-то что-то и вспомнит, потому что именно в тот день… Я вообще в шоке, не понимаю, почему их так заинтересовала гладильная машина…

– Так, Валя, стоп, – пришла в себя Людмила. – Все нормально. Спасибо, конечно, что ты позвонила. Но у них работа такая – все проверять. Они всех проверяют. Ты же знаешь, я не любила Стеллу…

Она сделала страдальческое лицо, словно у нее заболел зуб, и посмотрела на наблюдающего за ней Геннадия. Он же глядел на нее с тревожной нежностью, боясь проронить слово.

– Спасибо, Валя. Все это так, пустое… Занимайся своими делами. Я в тот день была на работе, у меня есть алиби. Ты не забыла, что вам с Гришей сегодня идти к зубному?

Она отключила телефон.

– Дима продолжает искать того, кто ударил Стеллу, – сказала она Геннадию. – А я вспомнила наш с тобой разговор, и меня словно молния поразила: я подумала, а вдруг это ты… Ну, нанял кого-нибудь, чтобы ее… ударили…

– Ты на самом деле так могла обо мне подумать? – разочарованно протянул Геннадий. – Нет, я, конечно, мог бы завалить кого-нибудь, если бы в этом была нужда, если бы тебе реально угрожали… Но бить женщину? Люда…

– Извини. Но как-то так все совпало по датам…

– И вообще… Разве ж так убивают?! Ее же ударили в живот, кажется?

– Да, куда-то в бок.

– И все дружно решили, что это убийство? Нет, я в такие дела не верю. Просто она кому-нибудь что-нибудь не то сказала, вряд ли нахамила, но чем-то все же раздразнила этого человека из толпы, вот ее и ударили. Какой-нибудь нервный идиот или просто псих.

– Гена, значит, это не ты? – Она смотрела на него с какой-то жалостью и отчаянием, в которых светились проблески надежды. – Не ты?

– Да, конечно, не я! Люда, я вообще не понимаю, как ты могла такое подумать?!

– Но ты же сказал, что решишь эту проблему.

– Я сказал так, имея в виду, что увезу тебя из твоей семьи, где тебе так плохо и где есть место Стелле и ее отношениям с братом, то есть с твоим мужем. Я имел в виду, что увезу тебя на свою ферму, и ты позабудешь навсегда Стеллу… Я же звал тебя тогда замуж, да только ты отказала мне. А сейчас? Ты снова откажешь мне или?..

– Не торопи меня, Гена, мне надо подумать. У тебя есть сигарета?

– Ты же не куришь!

– Иногда. Когда сильно волнуюсь. Господи, Гена, у меня прямо от сердца отлегло… – Она взяла предложенную им сигарету, прикурила от золотой зажигалки. – Какая красивая зажигалка. Она из настоящего золота?

– Конечно! Послушай, нам же хорошо вместе… Скажи, что тебя не устраивает, и я постараюсь все исправить. Может, я недостаточно, конечно, воспитан, может, у меня не те манеры, что у твоего Арсенина, но у меня есть кое-что другое, чего нет у него. Хотя сейчас, конечно, он тоже разбогател, у него, между прочим, денег – куры не клюют…

– Ты видишься с ним? Вы общаетесь?

– Да, конечно!

– Ведь это ты покупаешь его картины, а сам говоришь, что у него денег – куры не клюют… Скажи, они так хороши, что ты вкладываешь в него свои деньги?

– Я, безусловно, покупаю его картины, и мне нравится, как он пишет. Я весь свой дом увешал его работами, они поднимают мне настроение, когда я вижу их, но…

– Гена?!

– Он мой друг, понимаешь? И он очень хороший, замечательный человек… К тому же невероятно талантлив. Но я тебя люблю и хочу быть с тобой. Даже и не знаю, как он отнесется к тому, что ты согласишься переехать ко мне.

– Никак. Между нами все кончено.

Она вдруг испугалась, что Геннадий откажется от своего намерения жениться на ней. От этой мысли ее бросило в жар. Ведь только что она не хотела быть его женой, находя в этом браке что-то унизительное для себя, и вдруг сейчас, когда ей показалось, что и Геннадий как-то колеблется, ей стало не по себе. Она почувствовала себя никому не нужной, распутной женщиной, с которой можно переспать в гостиничном номере, чтобы потом забыть и отправиться к другим, более чистым и домашним.

– Постой, ты что, передумал? – спросила она и тотчас, в эту же секунду, пожалела о том, что позволила себе проявить слабость. – Боишься испортить отношения с другом?

Лицо ее искривила нехорошая, злая усмешка.

– Ты уж выбирай – я или он.

– Так ты согласна?! – Геннадий бросился к ней и крепко обнял ее. – Людочка! Да о чем ты таком говоришь?! Ты для меня – все в этой жизни. Только скажи, и мы завтра же зарегистрируем наш брак, я возьму билеты куда хочешь, в какую угодно страну, хоть в Африку, и мы отправимся с тобой в свадебное путешествие! А хочешь – справим свадьбу в любом ресторане, в любом дворце, музее, где хочешь! У меня есть деньги.

После этих слов ей снова расхотелось замуж.

– Понимаешь, ты нравишься мне, ты хороший… Но я же не фермерша, я ничего в этом не смыслю… А вдруг я не потяну? У тебя огромный дом, его надо содержать в чистоте… А мои дети? Где они будут жить?

– С нами, где же еще?! Сможешь взять себе в помощницы кого захочешь… Может, у тебя есть на примете какая-нибудь работящая, скромная женщина?

– Да, есть… – оживилась Люда. – Валя.

– Если у нее есть дети, их можно будет поселить в садовом домике, он такой же теплый, как и наш дом. И отапливается газом, у меня там жил сторож. Да там стены – полметра толщиной! Ну так что, ты согласна?!

– Говорю же, мне надо подумать… Все взвесить.

– Да чего тут взвешивать?! Ты будешь жить как у Христа за пазухой! Бросишь свою пирожковую. Или хочешь, я тебе ее куплю, и ты будешь там хозяйкой?

– Купишь?

– Скажу тебе честно: я бы и раньше тебе это предложил, может, ты бы и согласилась принять от меня этот подарок, но ты же была замужем, поэтому я просто не мог себе это позволить… А сейчас… Люда, ну, чего ты плачешь?

– Не знаю… У меня никогда и ничего не было. Я просто приходила туда на работу…

– Но ты можешь стать хозяйкой этой пирожковой и просто контролировать работу. Хотя, честно тебе скажу, я бы, конечно, не хотел, чтобы ты вообще работала, хотелось бы, чтобы ты была дома. Чтобы приготовила обед и сидела под яблоней, пила кофе… Чтобы у тебя было время для меня, понимаешь? К тому же у тебя дети, ты могла бы им уделять больше времени. Я куплю тебе машину, научишься водить и будешь свободна… Я не стану тебя контролировать, требовать отчетов, где ты была и что делала. Ну, так ты согласна?

– Мне нужно время… – В отличие от других женщин, перспектива нигде не работать, контролировать пирожковую в качестве хозяйки, а остальное время посвящать себе и детям, ее не пугала. Даже наоборот. – Я должна посоветоваться с детьми, поговорить с ними. А что, если они не согласятся?

– Люда, я знаю о том, что ты сейчас не одна, что у тебя есть мужчина… Его зовут Макс, он женат… Я даже знаю, где вы с ним встречаетесь. Люда… – он смотрел на нее немигающими холодными глазами. Вероятно, это его обычный взгляд, так он смотрит на делового партнера, который пытается его обмануть, на зарвавшегося налогового инспектора, обожравшегося взятками…

Она закрыла лицо руками. Вот ужас-то! Он, верно, считает ее шлюхой!

– Ты что, следил за мной?

– Нет, случайно узнал… Точнее, увидел.

Она поняла, что он лжет, чтобы не причинить ей еще больше боли. С его-то возможностями что ему стоило нанять частного детектива, чтобы проследить за любимой женщиной? А про любовника сказал сейчас, чтобы она поняла, что, даже зная о нем, он все равно продолжает любить ее и видит в ней свою жену. Или чтобы унизить ее своим великодушием?

– Ты – моя женщина, понимаешь? Ты заточена под меня… Не знаю, как тебе сказать. Я схожу с ума, когда вижу тебя, когда обнимаю… Мне большего счастья и не надо!

Телефон Людмилы нервно заерзал на столике, издавая характерную мелодию. На дисплее появилось «Дима. Муж». Она, еще не понимая, как себя вести в присутствии вновь раскрывшегося перед ней Боброва, только что объяснившегося ей в любви, машинально сказала: «Слушаю», и это вместо того, чтобы вообще отключить телефон и все свое внимание сосредоточить на важности момента. Ведь, по сути, сейчас решалась ее дальнейшая судьба!

– Люда, постарайся вспомнить, где ты была и с кем пятнадцатого августа, в день смерти Стеллы, – говорил Арсенин металлическим голосом. – Ты сказала всем, что гладила белье на новой гладильной машине, а это, оказывается, делала Маша.

Вот далась им эта гладильная машина!!!

– …Это она гладила белье. Ты обманула меня. Завралась, точнее. Сначала сказала, что ты гладила дома, потом – что у тебя дела были в пирожковой, а твоя пирожковая, как выяснилось недавно, в тот самый день была закрыта, потому что не было воды. И это абсолютно точно, твой шеф сейчас просто-напросто достал из ящика письменного стола старый настольный календарь со своими пометками, и там на соответствующей странице, четырнадцатого августа, жирно написано: «Завтра отключат воду, все по домам», а пятнадцатого августа – эта страница полностью зачеркнута и написано: «Идиоты!»… У тебя, Люда, нет алиби на тот день. И никто не знает, где ты была тогда, куда исчезла. Ты же не отвечала на мои звонки…

– Кто тебе рассказал про календарь?

– Мне только что позвонил Денис и рассказал об этом. Если это ты убила Стеллу, я сделаю все, чтобы ты села, понимаешь? Такая женщина, как ты, просто не должна воспитывать моих детей… Да, кстати, о детях! Они сегодня ночуют у меня. Это решено.

Она молчала, слушая этот ставший ей ненавистным голос. Он, ее бывший муж, с которым она провела так много лет, с которым было столько пережито – и хорошего, и плохого, и прекрасного, и отвратительного – готов был поверить в то, что она способна на убийство. Но если он так думает и допускает эту возможность, то что тогда говорить о чужих людях, о той же самой Травиной, которая рыщет по городу в поисках убийцы Стеллы? Да у нее нет теперь шансов выбраться из этого болота подозрений без потерь! Если она признается, что была в тот день с мужчиной, а это был не Бобров, а Бобров непременно узнает об этом, и тогда его черный список соперников (то есть ее любовников) увеличится еще на один пункт. Если же скажет, что была одна, что ходила по магазинам или просто прогуливалась по городу, то ей уж точно никто не поверит, и тогда всех собак повесят на нее.

– Я позже перезвоню, – сухо сказала она в трубку и отключила ее.

– Что случилось, Люда? – с искренним сочувствием спросил Геннадий.

– Послушай, Гена… Ты на самом деле любишь меня и готов мне все простить?

– Да, конечно.

Ей вдруг стало холодно. От нее отвернулись все – бывший муж, дети. Все ее бросили. Макс никогда не женится на ней, потому что все еще продолжает любить свою жену. Тот мужчина, с которым она провела целый день в гостинице «Волга», был вообще из случайных любовников. Она познакомилась с ним в кафе, на набережной, где должна была встретиться с Максом, а тот не пришел… К ней подсел красивый молодой мужчина, они познакомились, он угостил ее завтраком, затем они искали окна его номера на одиннадцатом этаже сверкающей голубой глыбы новой гостиницы, расположенной в двух шагах от кафе… А потом он пригласил ее к себе, назначил время. Она съездила домой, привела себя в порядок, переоделась и, нарядная, снова поехала на набережную. Они провели в его номере почти целый день. Благо пирожковая не работала, не было воды.

Телефон она включила только к вечеру, и как только включила, ей сразу же позвонил муж и рассказал о смерти Стеллы…

– Все подозревают меня в том, что это я приложила руку к смерти Стеллы… Прошу тебя, Гена, помоги мне… Дело в том, что в тот день я просто прогуливалась по городу, делала какие-то покупки… Наша пирожковая в тот день не работала… словом, у меня нет алиби. Если бы ты подтвердил, что мы были в тот день, пятнадцатого августа, вместе, то ты бы спас меня…

– Хорошо, я сделаю это, – он обнял ее. – Не переживай… Это кто сейчас звонил? Дима?

– Да… Он же нанял людей, которые ищут убийцу…

– Да-да, ты говорила…

– Господи, как же мне страшно…

– А ты чего боишься-то?

– А вдруг и ты мне тоже не поверишь, что это не я?

– Поверю, ласточка моя, – он принялся покрывать поцелуями ее заплаканное лицо. – Поверю, я-то знаю, что ты весь тот день провела в гостинице «Волга» на одиннадцатом этаже и целый день никуда не выходила… Разве это не алиби?

15

– Заходи, Сережа… Что-то сегодня холодновато, словно не сегодня завтра наступит зима…

Лиза сама встретила Мирошкина в дверях своей конторы, помогла ему снять куртку.

– Пару дней тебя не видела, а уже соскучилась, – кокетничала она шутливо, похлопывая его по плечу. – Проходи. Я и кофе сварила. Садись, отдыхай… Тебе с молоком?

– Без! – вздохнув, ответил Сергей.

В отличие от Лизы, он был мрачен с самого утра. Занимаясь расследованием убийств Беловой и Фионовой, он, как ему казалось, нисколько в этом не продвинулся. Даже информация, которую он получил от Лизы, ему не помогла.

– Ну и что, что Фионова, предположим, убила своего отца? Может, и так. И деньги, вырученные от продажи его квартиры, неизвестно куда дела. Пусть даже ее убил кто-то, кто знал об убийстве старика и решил ее наказать, отомстить, что с того? Кулон-то к этому делу не прицепишь, не прилепишь, ну, ты меня поняла. Разве что они – эти три девушки – вместе убивали старика Фионова, потом поклялись над его могилой заняться коллекционированием работ венгерского художника-импрессиониста…

– Сережа, успокойся, по-моему, ты заработался. Знаешь, мы, как правило, строим множество самых разных версий, подчас даже абсурдных, но правильной почему-то оказывается та, о которой ты и не подозревал. То есть, безусловно, существует что-то такое общее, что связывало этих трех женщин, и подтверждением этому служат кулоны и, как это ни прискорбно, смерть, но уже тот факт, что ты предположил, что они все были знакомы со скорняком Фионовым, то есть озвучил эту версию, говорит о том, что именно эта версия – нежизнеспособна. И не потому, что ты чего-то там пропустил, не догадался, нет. Все дело в какой-то волшебной информационной системе, витающей в воздухе, которая и выдает эту самую информацию определенными порциями по никому не известному временному счетчику. Словно тебе надо заслужить этот результат, выстрадать его.

– Лиза, ты действительно веришь в то, что говоришь?

– Ну да, конечно! Больше того, я, человек, который вывел для себя эту странную на первый взгляд закономерность, теперь постоянно пользуюсь ею. И, надо сказать, это срабатывает. Во всяком случае, сколько бы версий того или иного преступления ни витало в воздухе и ни было озвучено мною ли, Глашей или тобой, я сразу все это отметаю…

– …Как мусор, так? – ухмыльнулся Сергей, которому эта теория явно пришлась не по душе.

– Сережа! Я всего лишь изложила тебе свой взгляд на метод расследования. И все. Зачем обижаться? А как у тебя с этим? Ты вообще занимаешься поисками закономерностей в жизни, работе?

– Нет никаких закономерностей, вот что я тебе скажу! Все это – детский лепет. Если бы существовали подобные закономерности, то людям было бы проще, легче жить. И об этом знали бы все, это было бы обнародовано, напечатано, озвучено в средствах массовой информации. Ты понимаешь, о чем я?

– А у меня своя система закономерностей, и мне нет дела до других. Кто как может, так и живет, – нахмурилась Лиза. – Тот так и думает. Я вот просто уверена, что правда, существующая в голове и душе преступника, очень проста. А еще она настолько мощная и безупречная, что заставляет человека, правда, не совсем здорового психически, убивать женщин. Убивая их, он считает, что прав. Что только так можно восстановить некое равновесие, которое было нарушено ими.

– Лиза, по-моему, это слишком сложно. Ты позвонила и сказала, что у тебя есть новости.

– Ну, это не совсем новости, просто мне пришел ответ из Италии о Тамаре Беловой. Она там на самом деле работала бухгалтером на фабрике, которая производит духи, мыло, шампуни. Хозяйка этой фабрики, Анна Сфорца, поселила Тамару в одном из своих многочисленных домов и всячески опекала ее. Тамару все на фабрике уважали и даже любили, считали ее женщиной умной, красивой, доброй. Постоянного мужчины, с которым Тамара бы жила или встречалась, не было. Хотя она нравилась всем без исключения мужчинам на фабрике. Ходили слухи, что она влюблена в соседа, живущего рядом с ней, на соседней вилле, но эти слухи пока что ничем не подтверждены. К тому же вряд ли существование итальянского любовника может быть связано с ее смертью. Но эти сведения получены из полиции города Комо, я жду еще и неофициальную информацию от друзей Димы в Италии. Я позвонила ему и попросила выяснить подробности о личной жизни Тамары. С кем она дружила, встречалась, о чем говорила, не заметил ли кто чего-нибудь странного в ее поведении, разговорах… Словом, ты меня понял.

– У меня тоже есть кое-что… Помнишь мужчину, который стоял рядом со Стеллой, такой здоровый, которого Таисия Брагина, подруга Стеллы, назвала «слоном» и который не попал в кадр фотокорреспондента, снимавшего все это собрание?

– Ну да, Глафира же отправила ее к вашему художнику, чтобы совместными усилиями составить фоторобот. И что, получилось?

– Получилось. Больше того, я отправил этот портрет Денису и попросил его показать тому фотографу, может, у него остались еще какие-нибудь снимки с этого собрания, и знаешь что он обнаружил? Что этот «слон» действительно есть на одном снимке, где он разговаривает с помощником депутата Галиной Галицкой. Твой Денис договорился с ней о встрече и поехал туда. Выяснилось, что она хорошо знает этого человека, его зовут Виктор Михайлович Артюшин, он является родным братом Александра Михайловича Артюшина, человека, которому и принадлежит земля, на которой они с партнерами собирались строить многоэтажный дом.

– Я вижу, Денис заделался оперативником…

– Лиза, делаем одно дело. Не ворчи…

– Вообще-то, он должен был сегодня искать ювелира, который занимался этими монетами, проделывал в них отверстия… А заодно выяснить, где, в каком магазине или банке продавали эти монеты.

– Он молодой парень, бегает быстро, все успеет.

– И?..

– Я встречался сегодня с этим «слоном», был у него в офисе, у него своя фирма, они занимаются посреднической деятельностью, покупают и продают все подряд. Так вот, я показал ему снимки, где была изображена Стелла, и он вспомнил ее. Сказал, что ему стыдно за свое поведение, что он на самом деле вел себя грубо по отношению к ней, что она его раздражала…

– И это при том, что ты не говорил ему, что знаешь, что он был груб с ней, так?

– Ну да. Я не сказал ему, что она умерла. Просто показал снимок, и все. И он сразу же начал извиняться. Сказал, что сильно нервничал тогда, что ему стыдно за свое поведение. Он вообще, оказывается, поначалу решил, что я – муж Стеллы, который наконец-то нашел ее обидчика.

– Какая странная история… Так, может, это он ее и ударил?

– Я решил взять его на пушку и задал ему вопрос в лоб: как он мог вообще поднять руку на женщину? Лиза, ты бы видела выражение его лица! Да у него просто глаза полезли на лоб. Он какое-то время смотрел на меня, словно забыв, где он и с кем вообще находится, и только спустя какое-то время обрел дар речи. Он сказал, что никого и пальцем не тронул. Прикрикнул, что, мол, нечего тут ходить, людям мешать таким фифам, это да, но чтобы руку поднять! К тому же если бы он, предположим, был виновен, то разве узнал бы на снимке Стеллу? Вернее, признался бы, что узнал?

– Да и я вот тоже об этом подумала. Скорее всего, дело обстояло следующим образом. Мужик этот, брат владельца земли, пришел на собрание, чтобы поддержать Артюшина, возможно даже, что он и сам каким-то боком имеет отношение к этой земле, может, часть денег принадлежала ему, словом, он пришел туда как по-настоящему заинтересованное лицо и внимательно следил за происходящим. А Стелла, возможно, загородила ему собой вид, понимаешь? Может, он собирался кого-то послушать, а тут она, он раз ей сказал, мол, подвиньтесь, второй, но в такой толчее трудно вот так сразу переместиться, да к тому же с какой стати ей было куда-то уходить, если и она сама могла увлечься происходящим возле трибуны. Вот и возник конфликт. Хотя постой… Глаша сказала, что, по словам Таисии, Стелла произнесла фразу, когда выбралась из зала наружу, в холл, что «толкаются разные», или что-то в этом роде.

– Это имело отношение именно к Артюшину?

– Этого мы не узнаем никогда. Да и Таисия этого тоже не знает. Она же была в коридоре, когда Стелла выбралась наружу. Просто Таисия запомнила огромного потного мужика, которого назвала «слоном». Но ударить ее мог совершенно другой мужчина, который просто не попал ни в один кадр… – И тут Лизу осенило: – Послушай, мы вот просматриваем все эти снимки, ищем крупного мужчину, способного одним ударом убить Стеллу, и как-то совсем забыли о том, что эта старая трибуна вместе с остатками школьных декораций, да еще и прикрытая бархатным занавесом и полиэтиленовой пленкой, могла послужить прекрасным укрытием для преступника! Этот мужчина мог войти в зал вместе со всеми и незаметно пробраться в самую глубь этого хлама, чтобы потом выйти, позвать Стеллу и убить ее. Нет, конечно, все выглядело гораздо правдоподобнее, то есть он же не мог знать, где именно будет находиться Стелла, поэтому он время от времени незаметно покидал свое убежище, чтобы, встретив Стеллу, подойти к ней, заговорить и оттеснить к старой трибуне…

– Хочешь сказать, что они все-таки были знакомы?

– По всей вероятности – да! Ведь за что-то он ее убил, как и всех остальных. Значит, их пути где-то пересекались.

– Там же, где и пути двух других женщин, – заметил Сергей. – Но Артюшин ни при чем, я в этом уверен. Хотя и попросил оперов проверить его – знакомства, личная жизнь… А вдруг они со Стеллой были любовниками?

– Знаешь, у меня из головы не выходит и тот факт, что Стелла тоже собиралась продавать квартиру. И ничего не сказала об этом брату, которого любила и которому доверяла. Все-таки надо бы мне еще раз встретиться с Арсениным, поговорить. Боже, я совсем забыла! Я же должна позвонить одному учителю рисования из художественной школы – Хлудневу Константину Григорьевичу. Мы же вчера были в гостях у Глафиры, и там я поближе познакомилась со старшим сыном Родионова – Арсением. Понимаешь, мне не дает покоя внезапное богатство Арсенина, и я хотела бы выяснить, так ли уж хороши его работы, чтобы на них можно было разбогатеть. Хочу попросить Хлуднева навести справки о нашем фигуранте, узнать его мнение. Уверена: в нашем городе не так уж много художников, работы которых оплачивались бы так щедро. Кроме того, я должна встретиться с Геннадием Бобровым, его близким другом, который в прошлом спонсировал его фермерский журнал, а теперь вроде бы скупает его картины… Об этом я узнала от Германа, приятеля Стеллы. Мне бы все так устроить, чтобы со мной к нему поехал Хлуднев.

– Не веришь, что Дмитрий хороший художник? Пытаешься связать внезапное богатство Арсенина со смертью Стеллы? Я понимаю еще, если он, к примеру, продал родительскую квартиру, купил жилье меньшей площади, а на остальные деньги жил, жировал. Но квартира – целехонька, а Арсенин неожиданно для всех стал ну просто гениальным художником.

– Вот-вот, и я о том же. Сейчас позвоню Хлудневу…

Лиза, оставив Мирошкина допивать кофе, скрылась в своем кабинете и набрала номер телефона художника, который ей сообщил Арсений Родионов. Вспоминая свой утренний разговор с мальчиком, Лиза улыбнулась. Каким важным и серьезным тоном он докладывал ей о своем разговоре с учителем, как гордился тем, что ему удалось уговорить его встретиться с ней!

– Константин Григорьевич? Меня зовут Елизавета Сергеевна Травина. Мой хороший друг, Арсений, порекомендовал мне вас в качестве эксперта…

Спустя несколько минут она уже возвращалась к Мирошкину, потирая руки.

– Знаешь, если судить по голосу и тону, мужик он, этот Хлуднев, непростой и очень высокого о себе мнения. И в курсе того, что происходит в нашем городе. А потому знает и об Арсенине, говорит, что ходят слухи о каких-то его потрясающих акварелях, но он их не видел, однако счастлив был бы побывать у него, познакомиться или просто увидеть его работы. Словом, к Арсенину мы поедем вместе!

– Вчера я полдня потратил на то, чтобы разыскать Наполова. Помнишь, это человек, который на пляже как бы случайно убил своего друга?

– Никита Наполов. Как же, помню. Я разговаривала о нем с одним человеком, с патологоанатомом Гладышевым. Он тоже помнил этот случай на пляже. И высказал предположение, что этот удар был нанесен тому парню не случайно, что между друзьями существовало нечто такое, что сделало их дружбу невозможной…

– Абсолютная правда! Перед тем как пойти к нему, я собрал кое-какую информацию и выяснил, что его жена до того, как выйти за него замуж, была девушкой как раз того самого друга.

– Значит, это было убийство?

– Нет, не думаю, что он хотел его прямо-таки убить. Но причинить ему боль – точно. Оба друга любили одну и ту же девушку, но девушка предпочла того, другого, парня. Наполов, умирая от ревности и ненависти к другу, старался не подавать виду, ему было стыдно, а потому он продолжал общаться с другом, они часто бывали вместе… Словом, во время борьбы, я думаю, тот, другой, парень, вероятно, ударил Наполова, сделал ему больно, и вот тогда тот не выдержал и, потеряв контроль над собой, нанес ему сильнейший удар в бок…

– И что было потом? Как ему удалось жениться на этой девушке?

– Она была в таком состоянии, находилась в такой страшной депрессии после смерти своего парня, что Наполов только и делал, что проводил с ней все время, как бы успокаивая ее. Ну и доуспокаивался. Ты же понимаешь, что все то, о чем я тебе сейчас рассказываю, – мои домыслы. Кто может мне сейчас, спустя годы, рассказать всю правду? Его жена, думаю, постаралась как можно быстрее забыть о трагедии. Наполов – тем более. Я же встречался с ним, чтобы выяснить, как он живет, с кем, чем дышит и что его может связывать со Стеллой Арсениной. И выяснил, что он работает в Сургуте вахтовым методом, что пятнадцатого августа прошлого года он был там. У них трое детей, хорошая, положительная семья. Полный достаток, они построили дом почти в центре города на земле, которая осталась ему в наследство от деда… Уверен, что Наполов здесь ни при чем. Ведь единственное, что привлекло наше внимание к нему, – это смертельный удар, который он нанес своему другу.

– Конечно, этого недостаточно… Я понимаю.

– Как поживает Глафира? Она счастлива?

– Думаю, да. Даже уверена в этом. Ты бы видел, какими глазами смотрит на нее Родионов, как он с нее пылинки сдувает! Знаешь, я ведь больше всего на свете боялась, что он станет ее обижать своим недоверием и будет ставить ей условия: мол, или я – или работа. Но ничего подобного не случилось, он уважает Глашу, понимает, насколько для нее важна работа. Да уже тот факт, что он вложил кучу денег в то, чтобы она стала моим компаньоном, разве не говорит о его чувствах к ней?

– Адвокатское бюро «Травина & Кифер», звучит неплохо. Вот только Глаше не помешало бы образование…

– Так она же учится на заочном.

– Представляешь, сколько пройдет времени, прежде чем она станет настоящим юристом?

– Зато она мать большого семейства, моя первая помощница и… Мирошкин, что-то ты сегодня какой-то скучный, депрессивный. И что ты докопался до Глафиры?! Она же не адвокат, в конце-то концов! Она прирожденный следователь, прекрасно общается с людьми, и вообще, у нее светлая голова, а еще она читает мои мысли. Мы с ней прекрасно ладим!

– Да, может, я просто завидую тебе, что у тебя есть Глафира и Денис.

– Дениса ты и так почти прибрал к рукам… Ладно, Серега, мне пора, у меня встреча с Хлудневым. Ты не представляешь себе, как же мне хочется покопаться в жизни Арсенина, заглянуть ему в душу…

– Скажи уж – в кошелек!

– Знаешь, деньги не берутся из ниоткуда. И от того, как человек их зарабатывает, точнее, где берет, зависит и мое отношение к нему. Ты не представляешь себе, как я зауважаю его, когда выяснится, что он на самом деле гениальный художник. Да я первая стану скупать его работы!!!

– А вот я его и без этого уважаю. За то, что он спустя год все никак не может успокоиться и продолжает поиски убийцы своей сестры. Это значит, что он – настоящий человек, понимаешь? И то, что он ушел от своей жены и занялся любимым делом, – тоже. Я бы хотел, чтобы он был моим другом.

– Сережа?!

– Удивлена? Мы все, ну или почти все, живем по инерции. Вот как стартовали, учитывая первоначально свои наклонности и принципы, так и движемся вперед, даже если и понимаем, что давно уже сбились с пути и катимся по наклонной не к счастью, а непонятно к чему и зачем. Говорю же – по инерции. И постепенно это становится уже образом жизни. То есть умом-то мы понимаем, что делаем что-то не так, что противоречим сами себе, что только других поучаем, как жить, а сами влачим жалкое существование, но ничего конкретно менять пока что не готовы. Время идет, и нам самим уже тошно от того, как мы живем, но мы усиленно делаем вид, что счастливы, прочно заняли свою нишу в этой жизни, а сами прекрасно понимаем, что проживаем не свою жизнь. И нам комфортно, понимаешь?

– Понимаю… – сказала Лиза. – У меня так было одно время. Но только не в глобальном масштабе, конечно… Приведу простой пример, и ты все поймешь. Одно время на меня напала страшная лень. И хандра. Это случилось после того, как я чуть не проиграла одно из своих самых сложных дел. Нас тогда подвел самый важный свидетель, который смылся сначала из города, а потом и из страны, и надо было срочно что-то придумывать, а до суда оставались считаные дни… Но я нашла способ, как доказать невиновность моего клиента, и мы выиграли дело. Но оно стоило мне здоровья, нервов… И тогда Дима увез меня в какой-то крутой подмосковный пансионат. Очень дорогой. Нам предлагалось великое множество разных затей – сауны-бани-бассейны, оздоровительные мероприятия, езда верхом, даже охота и рыбалка! Я сказала Диме, что хочу тупо лежать в постели и никуда не выходить. Что даже есть буду в постели – представляешь, Мирошкин, как я была вымотана, как устала! Поначалу мне было хорошо и комфортно, я лежала, потом начала читать, устроив ноутбук на коленях и не сползая с постели, и очень много спала… Мне доставляло удовольствие валяться, переворачиваясь с боку на бок, и ощущать тепло мягкого пухового одеяла и подушек. В номере одна стена была из стекла, и открывался потрясающий вид на осенний лес, и, когда шел дождь, мне казалось, что он идет прямо в спальне, а я отгорожена от него волшебным стеклом…

– Ты так сладко об этом рассказываешь, что я сейчас усну!

– Через двое суток у меня начали болеть бока. Я еле доходила до ванной комнаты, чтобы принять душ, не могла выпрямиться. А потом и вовсе согнулась, как старушка. Знаешь, идет такая старушка в пижамке по спальне, держась за поясницу. Уморительное зрелище! Дима просто хохотал – пока не понял, что у меня что-то с позвоночником. Я реально не могла выпрямиться. Вместо того чтобы получить удовольствие от пребывания в этом пансионате, я лечилась массажем, разными отвратительно пахнущими натираниями… Это таким ужасным образом я расплачивалась за твой тупой отдых, за неподвижность, понимаешь?! Конечно, это не совсем то, о чем ты говорил, но то, что произошло со мной, – тоже результат бездействия, нежелания тратить свои силы…

Лень – она бывает такая прикладная, какая случилась со мной в пансионате, и лень как образ жизни, внутренняя лень, когда мы не даем себе труда сделать какое-то движение, предпринять что-то радикальное, чтобы изменить все в жизни. А вот Арсенин преодолел эту лень, эту инерцию, несмотря на то что у него дети. В сущности, совершенно необязательно жить в одном доме с детьми, чтобы любить и заботиться о них. Постоянные ссоры между родителями – не самый благоприятный фон для воспитания детей. Они должны жить в покое и гармонии. К тому же, вот поверь мне, пройдет не так много времени, и дети запросятся к нему, они бросят мать, которая, оставшись одна, так и не научилась быть хорошей, ласковой мамой. Она злая неудовлетворенная тетка, которая измывается надо всеми понемногу. Эгоистичная и завистливая особа. Почему она сразу попала в поле нашего подозрения? Почему мы именно ее заподозрили в убийстве золовки? Да потому, что она открыто выказывала свою неприязнь к ней, даже ненависть! А ведь Стелла, если судить по рассказам о ней всех друзей и близких, была хорошим человечком, ангелом. И никому не желала зла. Абсолютно. Напротив, она любила своего брата и племянников, постоянно дарила им подарки, она была щедрой и гостеприимной. А еще наивной, конечно… Все-таки, думаю, что она влипла в какую-то историю… Да, кстати, а что там с кражей из музея, в котором она работала? Кажется, нашли вора?

– Да, об этом писали в газетах… Из музея были украдены ордена, медали и еще какие-то ценности, но их очень быстро нашли в антикварном магазине, выяснилось, что кражу совершил музейный сторож. Поэтому предполагать, что Стелла могла иметь к этому отношение, – форменная глупость.

– Вот и получается, что мы ничего не знаем о какой-то ее параллельной жизни, о том, чем жила Стелла последнее время и что скрывала ото всех.

– Может, она записалась в какую-нибудь религиозную секту? Там знаешь, как выкачивают деньги из людей!

– Может… Но как-то странно представить себе, что в эту же секту записалась и Тамара Белова. Я понимаю еще – Нина Фионова. Тихая, загадочная Ниночка, которая угробила своего отца, чтобы избавиться от него и свободно встречаться со своим любовником Борисом Голодом. Сложная натура, психически неуравновешенная, раз дошла до убийства родного отца, вот она как раз и могла после того, что совершила, искать успокоения в религии. Может, как раз тогда она и повстречала человека, протянувшего ей руку помощи и затянувшего Ниночку в челюсти секты, где ее убедили, что скоро конец света и ничто материальное ей уже не понадобится, что ей следует все продать, а деньги отдать секте.

– Но Стелла тоже могла тайно от брата посещать секту, а потом, с вынутым там мозгом, выставить квартиру на продажу… Постой, Лиза, а что, если наш Арсенин, в любви к которому я только что тебе признался, вовсе и не такой прекрасный… Господи, меня аж в пот бросило… – Мирошкин достал платок и промокнул лицо. – Лиза, а что, если он как раз и знал о том, что Стеллу затянуло в секту и она решила продать родительскую квартиру? Что он мог сделать, чтобы остановить ее?

– Сначала – просто поговорить. А если бы понял, что разговоры ни к чему не приведут, начал бы действовать. Он прекрасно понимал, какой мощный скандал разразится в его семье, когда Людмила узнает, что Стелла продала квартиру, а деньги присвоила себе или тем более (!) отдала в секту!!! Мошенникам! К тому же Арсенин не такой дурак и прекрасно понимал, что родительская квартира – это и его гавань, пристанище в случае развода. Уверен, что Стелла неоднократно говорила ему, что если что – добро пожаловать.

– Но он не мог убить… Я не верю.

– Он мог действовать иначе. То есть совершенно иначе. Я имею в виду, что он мог бы обратиться в эту секту, вывести их всех на чистую воду, понимаешь?! Он мог прийти туда, к представителям верхушки секты, и начать угрожать разоблачением! Вот это на него больше похоже. Он мог сказать, что его сестра, Стелла, будет давать свидетельские показания, которые приведут этих людей на судебную скамью, а потом и за решетку!

– Ты прав, Сережа… Ее могли убить представители секты… И Нину тоже. Кто знает, может, она убила своего отца из-за того, что и тот тоже начал активно вмешиваться в ее жизнь, узнал о том, что она стала сектанткой…

– Да, все это вполне реально. Но тогда при чем же здесь Тамара?! Она-то уж точно не была похожа на сектантку. Она никому ничего не отдавала, напротив, у нее только-только все наладилось в Италии, она была благополучна… Да и по характеру она никак не напоминала Нину или Стеллу. Общительная, сильная, авантюрного плана женщина, раз решилась все бросить и уехать жить в другую страну…

– У меня, кстати, тоже есть одна такая знакомая, моя одноклассница… – вспомнила вдруг Лиза. – Тоже все бросила и уехала… Говорят, что она куда-то пропала… Во всяком случае, о ней никто и ничего больше не слышал. Но я что-то отвлеклась. Наверно, на мгновение попыталась спросить себя, способна ли я на подобный шаг… Так вот, да, Сережа, ты прав, Тамара не вписывается в версию с сектой. Никак. Да и способы убийств слишком уж странные. Невероятно жестокие. Насколько мне известно, сектанты, решив от кого-то избавиться или кого-то принести в жертву, пользуются, как правило, ножом. Но чтобы забивать до смерти, да еще таким зверским способом… Нет, тут что-то другое!

Позвонила Глафира. Сказала, что едет на встречу с Антоном Беловым – бывшим мужем Тамары Беловой.

– Денис занят, он говорит, что вечером у него будут хорошие новости. Что, кажется, он напал на след человека, у которого наши дамы купили итальянские монеты. Но ему нужно время…

16

Прошло уже несколько часов, как он проводил детей в школу, а чувство неописуемой радости не покидало его. Он просто ликовал теперь, когда жизнь дала ему весомое подтверждение того, что он все сделал правильно. Хотя ничего такого и не предполагал, в его поступке не было холодного расчета, нет, он действовал, исключительно подчиняясь эмоциям, и он выиграл! Дети, которых он, как это могло показаться со стороны, бросил, не разлюбили его, не забыли. Напротив, они, испытав холод материнской эгоистичной любви, основанной на чувстве обиды и одновременно чувстве торжества над бывшим мужем, оставшимся в полном одиночестве и лишенным детей, потянулись к любящему их отцу. Сами, как нежные ростки тянутся к источнику света и тепла, они пришли не к матери, от которой могли бы получить любовь и с которой могла бы сложиться полноценная, несмотря на отсутствие отца, семья, а именно к нему, к, казалось бы, неблагополучному и странному, вздорному, склонному к чудаковатости отцу.

Конечно, было сомнение, связанное с его материальным положением. Он спрашивал себя, пришли бы они к нему, если бы он был беден, если бы не было того комфорта и возможности исполнения любых их желаний, которые присутствовали сейчас в его жизни, или нет? И не мог ответить себе на этот вопрос. Боялся разочароваться в собственных же детях. Насколько он знал, их семья тоже ни в чем не нуждалась, он давал им достаточно денег, чтобы у них было не только все необходимое, но и то, о чем каждый из детей мечтал в отдельности. Значит, было все-таки что-то такое, что заставило их прийти к нему и выразить желание жить вместе с ним. Дети обдумали это свое решение, подготовились к нему, собрали вещи, вызвали такси и приехали. Дмитрий был так счастлив этим обстоятельством, что, не помня себя от радости, помчался в супермаркет за продуктами, чтобы приготовить ужин. Жаль, конечно, что звонок Дениса немного подпортил настроение. Этот гладильный станок… Сейчас начнут ворошить личную жизнь Людмилы, проверять алиби и наткнутся на тривиального любовника. Будет противно. Нет, это не она убила Стеллу. И вообще, ему не хотелось даже думать об этом.

Дмитрий приготовил детям спагетти с помидорами. Они вместе, втроем, возились на кухне, смеялись, шутили. Маша стала совсем девушкой, причем очень красивой. Все рассказывала о том, как она больше не любит своего Самарцева, как, слава богу, ревность ее умерла вместе с любовью. Что она теперь свободна, и жизнь кажется ей прекрасной.

Дмитрий смотрел на ее тонкие пальцы, которыми она нарезала сочные помидоры, и любовался ими. Неужели, спрашивал он себя, и он тоже причастен к чуду рождения ребенка? Неужели эта совершенная в своей красоте молодая особа – его собственная дочь, его продолжение?

Через несколько лет она расцветет и станет настоящей молодой женщиной, у которой будут своя жизнь, своя любовь. И кто знает, если у нее родится дочь, сложатся ли их отношения, будут ли они любить друг друга? Ведь это не случайно, что Маша ушла от матери. Взрослая уже девочка, она совершила этот шаг осознанно. Вот только откровенного разговора, касающегося их матери и основной причины, толкнувшей детей прийти к отцу, он так и не дождался. Может, там был серьезный конфликт, и мать повела себя как-то необдуманно, чем настроила детей против себя? Неужели она привела домой мужчину?

Гриша тоже долгое время молчал как партизан. Но глаза его светились счастьем, словно он на время отложил мысли о матери в сторону. Чувствовалось, что ему нравится у отца, что он никак не может поверить в то, что все так славно сложилось и что теперь, когда у него что-то там не заладилось с матерью, есть возможность пожить совершенно другой, интересной жизнью. Он завидущими глазами рассматривал каждый предмет в квартире, трогал руками, присвистывал, когда его что-то восхищало, и постоянно облизывал пересохшие, обветренные губы.

– Пап, как у тебя все красиво… – обнимал он Дмитрия и прижимался к нему. – И ты сам красивый. И картины твои тоже красивые. Я бы так не смог!

Заходили дети и в комнату Стеллы. У Маши глаза заблестели от слез, когда она увидела скромную обстановку своей умершей любимой тети. Интересно, что бы она подумала или сказала, узнай она всю правду о Стелле, о ее немыслимом богатстве? По-хорошему, надо бы рассказать эту историю детям, признаться, как все случилось, но тогда возникнут вопросы. Много вопросов. К тому же нет уверенности в том, что через какое-то время, которое им понадобится, чтобы забыть обиду на мать, они не расскажут обо всем и Людмиле. И вот тогда уж жди настоящей войны! Она не станет молчать, она будет требовать и требовать, прикрываясь вселенской заботой о детях. Нет уж, пусть лучше все идет как идет. Он сам сделает все, чтобы Маша и Гришенька ни в чем не нуждались. Купит им по отдельной квартире и будет держать их для детей до поры до времени. Хотя Маша уже совсем скоро захочет жить отдельно. Как окончит школу, поступит в университет, так и попросит отца, чтобы он снял для нее отдельное жилье. Вот тут-то он и «найдет» эту квартиру…

Он так долго мечтал об этом, так хорошо себе это представлял, что порой ему казалось, что все уже сделано: и покупки оформлены, и квартиры живут тихой и незаметной жизнью, дожидаясь своего часа.

Но на самом деле все обстояло совсем не так. Наследство Стеллы надо было как-то с умом, очень осторожно, превратить в деньги. То, что ему повезло первый раз, и он встретил человека, который помог ему в этом деле, – обыкновенная случайность. Та самая обезоруживающая веселая случайность, которая заставила его на время забыть об осторожности, поскольку он доверился, по сути, чужому человеку, приятелю друга.

Это была хорошая, качественная рыбалка в теплой компании успешных, довольных жизнью мужчин, в красивейшем месте на Волге, на даче одного из друзей, с хорошей вечерней банькой и долгим ужином. Среди приглашенных был известный московский актер, человек небедный, амбициозный, однако в среде близких людей довольно простой в общении. Так случилось, что они вдвоем провели вместе больше трех часов, тихо переговариваясь на берегу, следя за своими удочками. Актер рассказал о сериале, в котором недавно снялся и после которого отдыхал. Он ответил на вопросы Дмитрия о московской богемной жизни, с нескрываемым удовольствием рассказал о своей жене, тоже известной актрисе, которая большую часть времени проводит в Италии, снимаясь у итальянского кинорежиссера, друга семьи…

Дмитрий, понимая, насколько состоятелен его собеседник и какими связями обладает, без труда подвел его к интересующей его самого теме, чтобы хотя бы выяснить, есть ли у него вообще шанс продать то, чем он болел все последнее время. А продать он хотел бриллиант. Довольно крупный. В старинной золотой оправе. И продал. Жена актера, волшебной красоты женщина, прилетела из Рима специально для того, чтобы увидеть камень. Потом связалась по телефону со своим экспертом в Москве и договорилась с ним о встрече. Все дальнейшее, что происходило в Москве: встреча с экспертом, финансовые дела, связанные с переводом на его счет огромной суммы, ужин в ресторане со знаменитой парой, – воспринималось им как фантастический сон.

Он пришел в себя уже дома, когда, оставшись наедине с собой, мог полностью осмыслить события двух последних дней. Он стал неслыханно богат! Эти деньги буквально свалились на него с неба, словно это Стелла, сидя на облаке, посыпала на него бриллиантовым дождем. Денежным дождем. Вот, мол, братец, тебе деньги, чтобы ты нашел моего убийцу. И чтобы никогда не пожалел о том, что бросил свою жену.

Это Стелла оберегала его все то время, что он находился в Москве, где его могли десять раз убить и ограбить. Ну или обмануть, во всяком случае. Однако люди, которым он предложил сделку, оказались порядочными. На редкость.

Но вот продолжать с ними «бриллиантовые» дела он поостерегся. Одно дело, ничего не объясняя, предложить купить один камень, другое – семь! И если его новые друзья в лице актерской пары на самом деле люди порядочные, то кто знает, может, за плечами эксперта стоит целая мафия! Нет-нет, туда он больше не поедет. Надо придумывать что-то другое.

…Утром он покормил детей завтраком и отправил в школу. Однако Гриша неожиданно вернулся через полчаса, откровенно признался в том, что прогуливает физкультуру, и сказал, что хочет поговорить с отцом.

Дмитрий напрягся. Что заставило мальчишку совершить этот поступок? Что такого он хочет сообщить важного, что даже вернулся? Скорее всего, речь пойдет о матери.

– Ну, давай, партизан, колись. Что, у мамки новый муж появился? Так это не трагедия… – Дмитрий первым начал разговор, чтобы Грише было легче, чтобы он немного расслабился. Он смотрел на сына, на его густые спутанные волосы и ему вдруг захотелось расчесать его. Он даже сходил за щеткой.

– На, причешись… – Словно стройность разговора зависела от степени причесанности волос.

– Да это от шапки… – Гриша нехотя провел щеткой по волосам.

У него была тонкая нежная шея. Птенец. Маленький, он так хочет, чтобы его любили и чтобы его оставили здесь, где ему так понравилось! Дмитрий был готов даже к тому, что Гриша вернулся, чтобы рассказать несуществующую историю о матери, чтобы отец поверил и оставил его у себя.

– Я слушаю тебя, сынок.

– Па, это мама убила Стеллу, – сказал Гриша трагическим тоном.

– Что? Гриша, что ты такое говоришь?

– Она попросила твоего друга Боброва, фермера, вот он и убил. Потому что он влюблен в маму и хочет на ней жениться. А Стелла мешала ей жить, она раздражала ее…

– Ты откуда это знаешь?

– Машка сказала.

– А она откуда знает?

– Она слышала разговор, когда мама беседовала с Бобровым и просила его убить Стеллу.

– Гриша… – Дмитрий растерялся. Он ожидал чего угодно, но только не такой бомбы. – Ты хотя бы понимаешь, что это очень серьезное обвинение?!

– Но это правда! Поэтому мы с Машкой от нее ушли. Она – убийца! – сказал сын даже с какой-то торжественностью. – Мы не могли жить с ней под одной крышей. А что, если она потом, когда мы станем ей мешать, убьет и нас?

– Гриша, скажи, что это не выдумка. Что это правда! Ведь после того, как ты мне это сказал, я буду просто вынужден сообщить об этом в полицию.

– Ну не знаю… – вдруг замялся Григорий. – Ее же посадят. И тогда все в школе узнают, что наша мать – зэчка!

– А ты как хотел бы? Вы с Машей говорили об этом? Вы хотите, чтобы она не отвечала за свой поступок? И, думаешь, это будет правильно?

Он пытался понять, насколько далеко зашло дело и действительно ли то, о чем рассказал Гриша, – правда, но понял только одно: оказывается, он недостаточно хорошо знает своих детей, чтобы разобраться в их поступках. И то, что сообщил ему Гриша, может быть правдой, а может – и тщательно продуманной, опасной ложью. Но в последнее верить не хотелось, уж слишком взрослой была бы выдумка, слишком хорошо надо знать его, Дмитрия, чтобы нащупать самое больное место, чтобы потом по нему и ударить, – Стеллу.

– Гриша, прежде чем начать действовать, я должен быть уверен, что это на самом деле правда, понимаешь? Иначе я потеряю друга, ведь Гена Бобров – мой лучший друг, и это он покупает мои работы, я тебе говорил…

– Да, я все понимаю, – замялся мальчик. – Но Машка мне так сказала. А я ей верю. К тому же к нам приходила одна адвокатша, и мама ее прогнала. Она не знала, что эта адвокатша такая крутая, что ее все в городе боятся.

– И что эта адвокатша?.. – Он напрягся. – Что?

– Она тоже подозревает маму, иначе зачем приходила? – Гриша теперь выглядел немного пришибленным, словно его застали на месте преступления.

– А я тебе скажу, зачем она приходила. Она как раз по моей просьбе и ищет убийцу Стеллы! И приходила она к маме не потому, что подозревает именно ее, а для того, чтобы побольше узнать о последних месяцах жизни Стеллы, чтобы собрать о ней побольше информации, о ее знакомствах, понимаешь?

– Машка говорит, что таких совпадений не бывает.

– Это ты о чем?

– О том, то они только-только поговорили о том, чтобы убить Стеллу, и она чуть ли не на следующий день умирает, – он насупился и говорил теперь сквозь слезы. – Это Бобров, Бобров, а мама его научила. Мы не хотим с ней жить, и если и ты тоже не хочешь, чтобы мы к тебе переехали, я буду жить один. Вообще… на вокзале буду жить!!! С бомжами!

– Ладно, ладно, не кипятись. – Дмитрий обнял сына. – Я все понял. Давай сделаем так. Ты никому ничего не скажешь, а я постараюсь все проверить. Хорошо?

– Мы останемся у тебя? – Это было, вероятно, для Гриши самым главным вопросом. – А? Останемся с Машкой или нет?

– Конечно! Только мы все равно должны предупредить маму. Она же волнуется…

– Мы же звонили ей вчера вечером…

– Гриша, она все равно ваша мама.

– Мама… – передразнил его Гриша и вдруг со всем своим детским отчаянием и невозможностью сдержаться разрыдался. Он плакал так горько, как может плакать только разочарованный ребенок. А он действительно был разочарован, потому что прежде он был очарован любовью матери, ее нежностью. И теперь он потерял ее. Сразу и бесповоротно. Ведь даже если выяснится, что Бобров никого не убивал, то разговор-то между ним и матерью все равно происходил. И Маша это слышала!

– Мы с тобой договорились? – Дмитрий нежно обнимал сына, успокаивая. Дождавшись, когда он утихнет, поцеловал его в теплую макушку. – А теперь беги в школу. Занятия еще никто не отменял. Деньги на завтрак я тебе дал, яблоко в рюкзаке… Давай, сынок. И ни о чем не думай. Живи спокойно. После школы – сразу сюда, ключи у тебя есть. Что ты хотел бы на ужин?

– Все равно. Только чтобы с тобой и Машкой. И без мамы.

Дмитрий протянул ему руку ладонью кверху, и мальчик хлопнул по ней своей маленькой ладошкой. Так был скреплен новый, более крепкий союз отца с сыном, и от нахлынувших чувств Дмитрий сам прослезился.

Не успел Гриша уйти, как раздался звонок в дверь. Дмитрий подумал даже, что это Гриша вернулся. Открыл и увидел на пороге улыбающуюся красавицу Лизу Травину и незнакомого мужчину в длинном плаще и черном берете. Его шея была плотно обмотана черным вязаным шарфом. Это был классический наряд свободного художника.

– Дмитрий, вы уж извините, что мы без приглашения, – защебетала неестественно веселая Лиза, и в ее бегающем взгляде он уловил нерешительность и сомнение. – Просто прогуливались с Константином Григорьевичем, думаю, вы когда-то пересекались, он тоже художник… Прогуливались здесь, неподалеку, в парке, я рассказала ему о вас, и вот мы решили вместе с ним посмотреть ваши таинственные, наделавшие много шума в городе картины.

– Да-да, конечно, проходите. Я рад, что вы пришли.

– Хлуднев, – гость протянул Дмитрию руку. У него было бледное и недовольное жизнью лицо скептика. Ясно было, что Лиза привела этого художника, чтобы тот своим профессиональным взглядом оценил его работы. Что ж, пусть! Ему нечего стесняться. Или тем более бояться. Может, его картины и не стоят таких бешеных денег, как он пытался внушить Лизе, все равно ему не было стыдно за свои работы. И он действительно не лгал, когда говорил, что практически картины его куплены.

– Еще раз – очень приятно. Проходите… Лиза, позвольте, я помогу вам раздеться. Давайте сначала согрею вас чаем, у меня есть прекрасный китайский зеленый чай… А потом я покажу вам свою мастерскую. Хотя эту комнату вряд ли можно так назвать. Она маленькая и более чем скромная.

Пили чай, говорили обо всем и ни о чем, затронули несколько не связанных между собой тем – новая конституция Египта, израильско-палестинский вопрос, предстоящие снегопады, выставка детского рисунка в Центральной детской художественной школе, ставшая неожиданно известной картина художника Яхнина «Бездомная курица», которая явилась своеобразной аллегорией образа петербургского искусства. О «Бездомной курице» рассказал, конечно же, тоном всезнайки Хлуднев. Дмитрий, ничего не слышавший об этой картине, сказал, что непременно найдет информацию о ней в Интернете. Потом, вероятно, для того, чтобы уколоть адвокатское братство, а вместе с ним и Лизу, сказал, продолжая тему Интернета, что как-то раз его приятель обратился к одному известному адвокату, чтобы задать ему вопрос, связанный с получением европейского гражданства, на что адвокат ответил, что всю интересующую его информацию он может получить в Интернете…

Дмитрий видел, что Лиза нервничает. Возможно, она уже и пожалела сто раз, что решилась на такой неприглядный поступок – застать своего клиента врасплох, чтобы выяснить, так ли уж хороши его работы, чтобы за них платили большие деньги, но дело было сделано, и теперь ему, Дмитрию, не оставалось ничего другого, как удовлетворить ее любопытство. Что ж, пусть…

– Я снова поставлю чайник, чтобы угостить вас уже другим, не менее прекрасным чаем, – сказал, улыбаясь, Дмитрий своим гостям, – а сейчас приглашаю вас посмотреть мои работы.

Он встал и, сделав знак, чтобы гости следовали за ним, направился к двери, ведущей в комнату, где он проводил практически все свое время.

– Пожалуйста… – Он первым вошел в мастерскую и включил свет. И первый звук, который он услышал, было «ах!» Лизы. Она стояла напротив стены, увешанной небольшими натюрмортами, и в изумлении качала головой.

– Боже, Дима… – вырвалось у нее, и Дмитрий почувствовал некоторую даже неловкость за Лизу, за женщину, которая какое-то время была к нему благосклонна, как к человеку, и внутри себя или общаясь со своими коллегами, называла его просто Димой, а потом, усомнившись в его словах и способностях и напридумав себе бог знает что, забыла об этой своей привычке и даже стала испытывать к нему неприязненные чувства.

Вероятно, она тоже, назвав его по имени, словно очнулась и поправила себя:

– Дмитрий… Боже… Я, конечно, не художник… Но ваши натюрморты… Вот эти пионы, а хризантемы! И все это – акварель?

– Ну да… – пожал плечами Дмитрий, испытывая гордость за то, что он не разочаровал Лизу.

– Вода и краски! Потрясающе… Признаться, я и не ожидала…

Хлуднев, казалось, тоже испытывал гамму чувств. Он стоял в углу мастерской, откуда ему были видны все развешанные на стенах и расставленные на всем свободном пространстве работы (как законченные, так и находящиеся в процессе создания), и молча потирал большим пальцем правой руки подбородок, изредка нервно покачивая головой.

– Я видел работы в подобном стиле у Елены Базановой, – наконец изрек он. – Это очень сложная и вместе с тем простая техника. Вы у кого учились?

– Ни у кого, – ответил Дмитрий, испытывая неловкость от того, что он признался в собственном дилетантизме.

Больше всего он не хотел, чтобы в его доме прозвучало обидное для него слово «самоучка». Он не любил это слово, и оно прозвучало. Вонзилось ему в мозг, как острое шило. Это произнес Хлуднев. Просто так, чтобы причинить ему немного боли, чтобы (вряд ли он это осознал) признаться в собственной зависти.

Лиза, не обратившая внимания на эту развернувшуюся флагами двух художественных личностей войну, вдруг подошла совсем близко к Дмитрию и взмолилась, ухватив его в каком-то одухотворенном порыве за обе руки:

– Дмитрий, прошу вас, не продавайте никому вот эти пионы, эти розы… И маки, конечно же! Они как живые! Умираю – хочу! Понимаю, что наверняка опоздала, что у вас уже есть на них покупатели, но прошу вас – откажите им, скажите, что, я не знаю, у вас их украли… Или придумайте еще что-нибудь. Я заплачу любые деньги!

Тут она вдруг вспомнила о существовании Хлуднева, и лицо ее запылало. Ей стало стыдно за поведение, которое она позволила себе в присутствии совершенно чужого для нее и случайного человека. Она тотчас решила взять себя в руки, повернулась к Хлудневу и сказала:

– Не правда ли, прекрасные акварели? Что скажете, Константин Григорьевич?

17

Глафира вышла на улицу, и морозный ветер остудил ее пылающие щеки. В квартире Антона Белова, куда он пригласил ее вместо того, чтобы встретиться в кафе, было жарко и пахло подгоревшим молоком.

– Вы извините, что я не смог встретиться с вами в нейтральном месте, но жене позвонили из поликлиники, там пришли анализы дочки… Словом, мне пришлось остаться дома. Но ничего, я думаю, мы можем и тут поговорить…

Это был высокий, приятной наружности мужчина лет сорока пяти, с каштановыми волнистыми волосами. Он встретил Глафиру в спортивных черных штанах и чистой клетчатой рубашке. Совершенно домашний, мягкий человек – таким он предстал перед Глашей и сразу понравился ей.

Квартиру наполняли детские голоса, детей было трое – две маленькие девочки, белокурые растрепанные куколки в голубеньких пижамках, увлеченные игрой в большие разноцветные кубики, разбросанные по ковру в детской комнате, и мальчик, тоже с платинового оттенка волосами, сосредоточенно возивший по полу маленькую пожарную машину.

Антон Белов усадил гостью в кресло, там же, в детской, чтобы продолжать наблюдать за детьми, и принес поднос с двумя чашками горячего чая.

– Я понимаю, вы пришли, чтобы поговорить о Тамаре, – сказал он, тяжело вздохнув. – Поверьте, мне очень жаль, что она погибла. И ума не приложу, кому понадобилось ее убивать, да еще так зверски… Я разговаривал с Виолеттой, она сама первая позвонила мне… Она так плакала, бедная девочка… Получается, что была сорвана ее свадьба.

– Вы на самом деле даже не предполагаете, кто и за что мог убить вашу бывшую жену?

– На самом деле.

– Вы поймите, что ее убили в России. Не в Италии, а именно в России. Как будто бы кто-то знал, что она приедет, и подготовился к этому, проник в загс и убил ее. Здесь два варианта: либо преступник действительно хотел убить именно ее, либо он убил ее по ошибке…

– Может, действительно по ошибке?

– Но ее убийство стоит в одном ряду с приблизительно такими же убийствами двух других женщин.

– Да, я знаю, мне Виолетта рассказала. А что вы хотите узнать у меня?

– Что вы знаете о ее жизни здесь, в России, что она такого могла сделать, кого так сильно обидеть, чтобы ее захотели убить? Или, может, она была связана с людьми, деятельность которых была опасной, преступной…

– Ой нет! Некоторые считают, что Тамара была авантюристкой. В некотором, хорошем смысле этого слова, это действительно так, но и очень осторожной. Она никогда не стала бы зарабатывать деньги сомнительным путем, если вы это имеете в виду. Ни за что не поверю, что она связалась с мошенниками!

– А ее мужчины? Вы что-нибудь знаете о ее любовниках?

– Если честно, то не интересовался. Это же она меня бросила, а не я ее. Говорю вам об этом честно.

– А у вас не было желания отомстить ей, причинить боль?

– Нет. Я, знаете ли, быстро как-то успокоился. Встретился со своей будущей женой, которая к тому времени овдовела, мы начали налаживать новую жизнь… Было очень много работы, мне пришлось осваивать бизнес, который достался мне от ее покойного мужа. А потом родились детишки… Я счастлив и всегда желал счастья Тамаре. Она была неплохой женщиной, яркой, красивой и умной. И один дьявол знает, кто и за что ее убил. Не думаю, что она могла совершить нечто такое, что вызвало бы в другом человеке столь сильное чувство ненависти.

– Когда вы видели Тамару последний раз?

– В прошлом году, как раз накануне ее отъезда. Случайно встретил в городе и, честно говоря, даже и не знал, как себя с ней вести. Мы остановились, поздоровались. Понимаете, ведь были мужем и женой, близкими людьми, а теперь вроде бы все, должны быть чужими. Но я не мог пройти вот так мимо нее и не расспросить, как она живет, что у нее вообще происходит. Не забывайте, что я к тому времени уже был женат, и мне не хотелось бы, чтобы моя жена узнала, что нас видели с Тамарой вместе. И тем не менее мы заглянули в одно кафе, заказали по чашке кофе и поболтали немного.

– Какой была Тамара? О чем она говорила?

– Она выглядела прекрасно. Словно развод пошел ей на пользу. Она помолодела, сделала новую прическу, и вообще была какая-то другая, новая… Я ей так и сказал… – Антон вдруг взялся за голову пальцами обеих рук и сильно сжал, словно проверяя череп на прочность. – Боже, неужели ее больше нет? В это невозможно поверить!

– Антон…

– Да-да, – он опустил руки и тряхнул головой. – Простите. Так вот, тогда она вся светилась от счастья и сказала, что начинает новую жизнь. Хотя, нет… Она сказала по-другому, – он нахмурился, вспоминая. – Она сказала, что как бы заново родилась. И улыбнулась как-то странно, сощурила свои красивые глаза и показала мне язык. Я знал этот ее детский и очень родной для меня жест, эту усмешку, эту игру… Она словно хотела мне сказать, что у нее все в полном порядке, что она словно выиграла в этой жизни, понимаете?

– Заново родилась? И вы не спросили ее, что именно она имеет в виду?

– Да нет, что-то спросил… У меня-то мысли, сами знаете, какие, чисто мужские: не встретила ли она мужчину, не выходит ли замуж? А она вместо этого вдруг подцепила пальцем золотую цепочку, висящую на груди, и вытянула очень красивый кулон. Золотой, похожий на монету. Поцеловала его, представляете? Что это, спрашиваю я ее, а она в ответ загадочно так улыбается и смотрит на меня, словно прощаясь… И в этом взгляде я вдруг увидел нашу с ней ускользнувшую любовь, все то, что связывало нас и делало близкими.

– Что вы подумали в ту минуту?

– Отлично помню, что подумал: что она встретила мужчину, который и подарил ей этот кулон. А что еще я мог подумать?

– На тех двух убитых женщинах точно такие же кулоны…

– Значит, дело посложнее, чем я думал.

– Скажите, Антон, как Тамара относилась к религии?

– Да так же, как и многие. Ходила в церковь, когда приспичит, когда трудно, когда болезнь… Верила, что Бог есть, но никаких постов не соблюдала, за церковным календарем не следила. И с каким-то отвращением и брезгливостью относилась к церковным служителям, а особенно к тем женщинам, которые, по ее словам, околачивались в храме и клянчили деньги.

– Вы никогда не разговаривали с ней о сектах, она не высказывала свое мнение о подобных явлениях?

– Мне очень хорошо известно ее мнение по этому поводу: она все это считала чистой воды мошенничеством и глубоко презирала тех, кто доводит людей до самоубийств…

– А могла бы она, к примеру, под впечатлением от какого-нибудь факта, касающегося ее близких друзей или родственников, начать активно действовать, пытаясь разоблачить какую-либо секту? Я так понимаю, что она была неравнодушным и активным человеком. К примеру, ее племянницу затянули в секту и попытались отнять у нее квартиру или деньги…

– Я понял. Нет, она не стала бы разоблачать секту, она постаралась бы предпринять все, чтобы привести в чувства племянницу…

– А если та уже отдала свои деньги, и немалые?

– У вас есть информация по этому поводу? Речь идет о Виолетте?

– Нет-нет, я просто рассуждаю!

– Возможно, она и обратилась бы в полицию. Да, наверняка обратилась бы. Но заниматься самодеятельностью, расследовать, что и как, нет, она не стала бы… побоялась бы. Я же сказал вам, что она была человеком осторожным. Она скорее отдала бы племяннице свои деньги или помогла ей, взяла к себе, чем рисковать жизнью.

– Хорошо. Спасибо вам, Антон.

Во время разговора дети ни разу им не помешали, продолжая складывать башни из кубиков, возить пожарную машину.

– Знаете, у вас потрясающе спокойные дети, – сказала Глафира уже в дверях. – Они всегда такие?

– Ох нет, что вы! Не стану от вас скрывать, они совершенно другие, они – нормальные дети. Стоит мне только закрыть за вами дверь, как здесь начнется настоящая жизнь, – расхохотался Антон, с любовью рассказывая о трех своих чадах. – Квартира будет сотрясаться от их криков и визгов. Единственное, что нам с женой удалось им привить, – это некоторое уважение к гостям. Уж не знаю, как им это удается, но, когда у нас люди, наши дети, словно сговорившись, разыгрывают из себя ангелов. На самом деле, повторюсь, они совершенно нормальные, непослушные дети!

Уже в машине, подводя итог разговора с Беловым, Глафира поняла, что такой человек, как он, уж точно не причастен к этим жестоким убийствам. И хотя люди Мирошкина тщательно проверяют его алиби, поскольку идет официальное расследование, и бывшего мужа жертвы просто невозможно обойти вниманием, Глафира решила для себя, что это не он. Успокоилась и позвонила Денису.

– Ты где?

Оказалось, что он только что вернулся в контору и теперь согревался там чаем. Глафира, сгорая от любопытства, поскольку Денис заинтриговал ее обещанием новостей, касающихся золотых кулонов, помчалась к нему, купив по дороге горячую пиццу.

В приемной было тепло и уютно. Пахло мандаринами, которые в ожидании Глафиры Денис поедал в огромных количествах. Вся поверхность его письменного стола была усыпана веселыми оранжевыми корками. Ну и, конечно, сам Денис светился от радости, глаза его блестели.

– Ну, рассказывай!

– Волка ноги кормят, – сказал он, потирая ладони. – Я обошел весь центр, побывал согласно списку во всех центральных ювелирных магазинах, везде показывая фотографии кулона и наших фигуранток, и в одном месте мне повезло, потому что одна из продавщиц вспомнила и эти кулоны, и этих женщин!!!

– Не может быть, Денис!

– Да! Эта женщина рассказала мне совершенно невероятную историю, которая произошла в прошлом году, летом. В ювелирный магазин, где она работает, он называется «Золотая роза», это в самом центре, на пересечении проспекта Кирова и Московской, зашла красивая молодая женщина, сказала, что хочет видеть директора. Ну, продавщица вызвала директора, и оказалось, что этот мужик и дама – хорошие знакомые или вообще друзья. Продавщица, ее зовут, кстати, Марина Рожкова, стояла неподалеку от них и услышала каждое сказанное ими слово. Так вот, выяснилось, что эта женщина приехала из Италии, ну, как бы на родину, домой, чтобы проведать родных, и хочет сделать им подарки. Она достала из сумочки золотые монеты и спросила директора, нельзя ли в этом магазине сделать из них кулоны. Директор сказал, что у них есть штатный ювелир и он может сделать. Существует два варианта такой работы. Первый – сделать припой, то есть припаять к монете кусок золота в форме петли, или же просто аккуратно проделать отверстие, чтобы туда продеть уже готовую, фирменную золотую петлю, но тогда потеряются микроны золотых частиц… И эта дама сказала, что припой – это будет грубо, пусть проделают отверстие.

– Сколько было монет?

– Пять.

– Как – пять? – испуганно воскликнула Глафира. – Значит, будут еще жертвы?

– Слушай дальше! Дама ушла, они договорились, что она придет за кулонами, правда, они называли их подвесками, после обеда, часа в три. И она на самом деле пришла. Почти одновременно с ней в магазин вошли три женщины. Как раз наши, понимаешь? Я показывал Марине фотографии Фионовой, Беловой и Стеллы. Это точно были они. Вошли и начали рассматривать золото под стеклом. Чувствовалось, что они возбуждены, они громко переговаривались и казались выпившими!

– Ничего себе!

– А потом Тамара Белова, увидев эту даму, вдруг бросилась к ней и обняла! А та, ну, «итальянка» которая, страшно обрадовалась, и они буквально закружились по магазину! Чувствовалось, что они ужасно рады встрече и что встреча эта была приятной неожиданностью для обеих.

– И что потом? – Глафире не верилось, что Денис пролил свет хотя бы на личности жертв. Что он узнал о них что-то такое, что позволит им наконец разобраться в этом невозможно трудном деле.

– Потом Фионова и Стелла подошли к ним, они оживленно разговаривали, Тамара Белова познакомила своих подруг с «итальянкой», а когда директор магазина вышел с кулонами, ну, с монетами, Тамара Белова попросила свою «итальянскую» приятельницу продать их ей. Но никакой продажи не было. Все четверо отошли в сторону, и Марина Рожкова, продавщица, своими глазами видела, как «итальянка» отдала Тамаре три кулона.

– Так все-таки три?

– Да. Марина уверена, что она их просто подарила. А потом в этом же магазине женщинами были куплены золотые цепочки. Словом, в магазине наши жертвы и надели на себя эти кулоны, подвески, называй как хочешь. А это о чем говорит?

– О том, что никакого мужчины там не было, что дело не в личной жизни женщин и что ни о какой секте речи быть не может!

– Они были подругами, вот что я понял. Но не явными, а какими-то тайными, раз никто из их окружения не знает этих женщин.

– Может, и тайными, а может, они просто недавно познакомились. Узнать бы, что же их все-таки связывало? Где они познакомились?

– Вот если бы они вчетвером не разговаривали в другом конце магазина, а они там чуть ли не шептались, и если б Марина услышала их, то нам было бы сейчас гораздо проще…

– В магазине наверняка есть камеры наблюдения…

– Я спрашивал. Прошел год. Кто так долго будет хранить записи?

– Тоже правильно. Значит, нам нужно искать эту «итальянку».

– Я тоже так решил. Хотел поговорить с директором, но его, как назло, в городе нет. Он куда-то уехал с друзьями на охоту… И вернется только через неделю.

– Нам просто необходимо с ним встретиться и поговорить! Пусть он скажет только имя этой женщины-«итальянки»… Денис, ты даже представить себе не можешь, как много ты сделал! Ты вообще – молодец! Надо срочно позвонить Лизе и все рассказать!

– Теперь мы хотя бы знаем, что эти женщины были знакомы между собой, – сказал Денис. – Будем надеяться, что женщины, которым достались оставшиеся два кулона, не станут жертвами этого маньяка…

– А чтобы узнать их имена, надо дождаться возвращения директора ювелирного магазина.

Глафира с Денисом переглянулись.

– А что… – начала она, не успевая за убегающей от нее опасной мыслью. – А что, если это… он?

– Вот и я тоже подумал. Во всяком случае, он был единственным мужчиной, который видел всех трех женщин вместе, – нерешительно поддержал Глафиру Денис. – Думаю, что нам надо отправиться к нему домой и поговорить с его женой.

18

– Знаешь, милый, если бы я была на месте той особы, Глафиры, которая допрашивала меня тут, то непременно оставила бы в моей комнате камеру или «жучки», называй как хочешь… Так я подумала, когда проанализировала наш с ней разговор. Но, к сожалению, эти мысли посетили меня поздновато… Не так чтобы совсем, но…

Таисия, голова которой покоилась на голом плече Германа, тяжко вздохнула. В комнате было жарко, любовники лежали под тонким байковым одеялом. За окном шел ледяной осенний дождь, и все вокруг казалось серым, унылым.

– Тая, я не совсем понял… Ты хочешь сказать… – Герман, который находился на грани сна, то проваливаясь в его сладкую пучину, то выныривая из нее, чтобы почувствовать рядом с собой мягкое и теплое тело женщины, никак не мог сложить обрывки мыслей и фраз во что-то осмысленное. Он был сыт, умиротворен и вполне счастлив. Ему даже казалось, что он любит Таисию и не представляет себе жизни без нее. А все ее постоянные разговоры о переезде в Украину носят какой-то несерьезный характер. И это при том, что квартира, в которой она жила последние годы, была забита перебинтованными скотчем картонными коробками, а кухня и вовсе напоминала поле боя. Он и сам не мог понять, почему воспринимал внешнюю сторону готовящегося вселенского переезда Таи как декорацию к спектаклю, не имеющему ничего общего с реальной жизнью.

Таисия приподнялась, склонилась над ним и поцеловала мягкими губами в закрытые глаза.

– Какие же у тебя длинные ресницы… Ты очень красивый, Гера.

– Ты что-то говорила о камере… – проговорил он в полусне.

– Да, я нашла камеру, маленькую такую камеру, на книжной полке, среди безделушек, а потом еще одну… – Тая, почти не дыша, смотрела в потолок. – Я тогда и не сообразила, зачем она отправила меня из комнаты… В общем, попалась как дурочка. Короче: она услышала, как я разговаривала с тобой по телефону сразу после ее ухода. И поняла, что мы с тобой любовники.

Герман открыл глаза.

– Как? Хочешь сказать, что за нами следили? – Он устало поморщился.

– Не за нами, а за мной. Вероятно, Глафира, эта сука, решила выяснить, не причастна ли я к убийству Стеллы. Знаешь, они все-таки грубо работают! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы добывать информацию таким вот примитивным способом.

– Ну и что, что знают? Забыл тебе сказать, я же встречался с Лизой Травиной. Они давно все знают….

Тая подскочила на кровати и уставилась на Германа. Нервно провела руками по растрепанным волосам.

– Забыл сказать? Ты что, Гера, шутишь? Я не знала, как тебе преподнести новость, что в квартире я обнаружила «жучки», переживала, как ты это воспримешь, а ты, оказывается, все знал…

– Я ничего о «жучках» не знал. Но когда Травина пригласила меня для разговора, я сам ей все рассказал. И по тому, как она отреагировала на известие о наших отношениях, я понял, что они давно уже обо всем знали. Возможно, это стало им известно именно после того, как они, как ты выражаешься, таким примитивным образом подслушали твой телефонный разговор со мной. Ну и что? Забудь! Мы с тобой все равно вне подозрения.

– Не знаю, как ты, Гера, а я до сих пор чувствую себя подлой по отношению к Стелле. Мы не должны были так поступать! Ты должен был расстаться с ней, а я – рассказать о нас. Пусть была бы горькая правда, но все равно правда. А так… Ее уже целый год нет, а она часто снится мне во сне, мы разговариваем… Нет, ничего такого особенно в моих снах нет, это не кошмары, просто я продолжаю думать о ней и постоянно спрашиваю себя, а что было бы со всеми нами, если бы она осталась жива.

– Я тоже думал об этом, – Герман снова удобно устроился на подушке и прикрыл глаза. – Скорее всего, она простила бы тебя. Она была очень душевной, доброй…

– Такой, как твоя жена?

– Может быть. Не знаю… Я их никогда не сравнивал.

– Мы виделись со Стеллой часто, перезванивались и знали, казалось, друг о друге все, но на самом-то деле это не так… Получается, что я ей постоянно лгала. Я давала ей советы по поводу тебя, как ей поступать, как себя вести, чтобы не потерять тебя, вроде переживала за нее, понимаешь, но на самом деле, повторюсь, все это была какая-то отвратительная игра, в которую мы все продолжали играть уже по инерции! Зачем я все это делала?

– Ты говоришь, что вы знали друг о друге все. Нет, все это лишь иллюзия. И Стелла жила какой-то своей, нам с тобой неизвестной жизнью. Ты думала, что у нее, кроме тебя, нет подруг, что она ведет довольно скучный образ жизни, состоящий из работы и редких свиданий со мной, а сейчас-то выясняется, что у нее были подруги, те две несчастные женщины, которых убили… Я просто уверен, что они были знакомы и что у них было что-то общее… А квартира?! Я был в шоке, когда узнал, что Стелла собиралась продать родительскую квартиру!

– Да уж, в это действительно трудно поверить.

– Однако это факт. Брат ее тоже ничего не знал. И о чем это говорит?

– Что у нее, вероятно, были какие-то планы, сокровенные, тайные, которые она нам с тобой – своей самой близкой подруге и любовнику – так и не доверила.

– Я все-таки думаю, что она готовилась к новой жизни, к рождению ребенка. Не уверенная во мне, в том, что я буду помогать ей, она хотела сама решить финансовый вопрос, продав квартиру… Тая, ладно, хватит уже об этом! Я устал от этого разговора. И нечего постоянно заниматься самобичеванием! Стелла с самого начала знала, что я женат, у меня дети и я никогда не брошу жену. Надо было быть осторожной, чтобы не забеременеть… В конце-то концов, ей никто не мешал встречаться с другими мужчинами, подыскивая себе мужа.

– Гера!

– А что «Гера»? Чувство вины, Тая, одно из самых отвратительных чувств. Надо все забыть и жить дальше. Стеллы уже нет, ее не вернешь. И ничего-то в этом мире не изменится, даже когда найдут ее убийцу! Ну, покарают его, и что дальше?

– А еще незадолго до смерти мы встретились с ней в городе, пошли по магазинам… И вдруг я поняла, что Стелла стала мне какой-то чужой… Мы вот идем с ней, разговариваем, но каждая из нас находится словно в своей стеклянной капсуле… Не знаю, поймешь ты или нет… Я смотрела на нее и видела, что она необыкновенно счастлива, что она чему-то радуется… И что ее как будто бы рядом со мной и нет! Она была где-то далеко, понимаешь?

– Может, это из-за беременности? Или тебе просто показалось…

– Она в тот день сказала мне что-то о новой жизни, что иногда надо взять и разорвать все, выбраться наружу, взмахнуть крыльями и полететь… Ладно, чего там… Все в прошлом. Гера? Ты не спишь?

– Поспишь тут с тобой… – проворчал он, ловя ее руку и укладывая себе на живот. – Не хочешь спать, давай делом займемся…

Он по-прежнему не открывал глаз.

– Все не знаю, как тебе сказать, да и доказательств у меня тоже никаких нет… Словом, мне иногда казалось, что она все про нас знает. Нет-нет, она ничего такого не говорила, не намекала, просто бросала на меня такие тяжелые взгляды, от которых мороз по коже… Она меня уничтожала своим взглядом…

– Тая, брось, тебя нельзя уничтожить взглядом!

– Ничего-то ты обо мне не знаешь… – сказала Тая, высвободила руку из его цепкой руки, встала, набросила халат и вышла из комнаты. А в кухне на пороге вдруг остановилась как вкопанная: на подоконнике сидела Стелла в желтом домашнем платье с распущенными волосами. Она смотрела на Таю и грустно улыбалась…

19

– Ну и как вам его работы? – спросила Лиза Хлуднева, не поворачивая головы в его сторону.

Они стояли на крыльце дома Арсенина, дул ветер, и Лиза ежилась от холода. В сущности, ее теперь мало интересовало мнение этого учителя рисования, который, увидев работы Дмитрия, просто позеленел от злости и зависти. Это было так явно, что Лиза вообще застыдилась того, что знакома с ним, не говоря уже о том, что позволила себе бессовестный поступок, заявившись к Дмитрию без приглашения. Со стороны это должно было выглядеть ужасно. Она прямо-таки физически страдала от стыда. Еще ей было холодно, и ее тошнило, словно она отравилась собственной глупостью и самонадеянностью.

Нет, так все-таки нельзя, думала она, вспоминая застенчивое выражение лица Дмитрия в тот момент, когда он открывал двери своей мастерской. Он еще к тому же и стеснялся своих работ, своей маленькой мастерской и того, что у него нет диплома профессионального художника. Лиза за всю свою жизнь успела побывать в стольких художественных мастерских и на выставках, что понять, насколько талантлив Арсенин, для нее не составило труда. То, как он владел искусством акварели, искусством нанесения цветной воды на бумагу, владели единицы художников во всем мире. Его цветы были прекрасны, они были даже лучше, одухотвореннее живых цветов… Они источали ароматы, они благоухали гениальностью и вечностью. От них невозможно было оторваться! Это было не декоративное искусство, это была подлинная живопись!

– Недурственно, – ответил Хлуднев и тоже поднял воротник. – Для самоучки – совсем неплохо.

Лиза поняла, что не желает разговаривать с Хлудневым. Он вдруг превратился для нее в неодушевленный предмет. Больше того, ей захотелось даже ударить его так, чтобы он скатился с обледеневшего крыльца!

Удивительное дело: она возненавидела этого человека за то, что сама же поставила его в дурацкое положение. Она прекрасно знала, что он не эксперт, что он простой учитель рисования. Зачем же, спрашивается, она сама унизила его этим приглашением, этим визитом?

– Константин Григорьевич, вы простите меня, что я заставила вас почувствовать себя неловко там, в мастерской… Это я во всем виновата. Понимаете, мне надо было застать его врасплох, надо было, чтобы он открыл мне мастерскую… Вы мне здорово помогли своим присутствием…

Она говорила все это через силу, изо всех сил старалась быть вежливой.

– Да нет, Елизавета Сергеевна, вам незачем передо мной извиняться. Согласен: миссия у меня была не очень простая, тем более что я не искусствовед, а простой учитель рисования, правда, с претензией называться художником… Да-да, и у меня тоже бывают выставки, вы удивлены? И я знаком практически со всеми местными художниками… Но тем не менее я был рад, что меня представили такому талантливому человеку, как Дмитрий Арсенин. Действительно, некоторые его работы достойны восхищения. Но что касается их стоимости, то тут уж я вам точно не эксперт и ничего определенного сказать не могу.

Они распрощались, Хлуднев поклонился ей и растворился в сиреневом морозном вечере. Лиза еще несколько минут постояла на крыльце, приходя в себя. Единственным желанием ее сейчас было каким-нибудь образом реабилитировать себя в глазах Арсенина. Но как? Она бурно выразила свое желание купить его работы, была чрезмерно эмоциональна, но каждое ее слово было искренним, лилось прямо из души. Понял ли он, что она раскаивается в своем поступке? И вообще, с чего вдруг она решила, что имеет право так активно вмешиваться в личную жизнь своих клиентов? А что, если кто-нибудь тоже заинтересуется, сколько у нее, у Лизы, денег? И платит ли она добросовестно налоги? Сколько стоят ее квартиры и дома? Машины и земельные участки? Имеется ли у нее недвижимость за границей? От подобных мыслей ей стало даже жарко.

То холодно, то жарко. Какое-то странное состояние. А еще – предчувствие. Тревога.

Лиза сделала несколько шагов по ступеням вниз, но вдруг остановилась, обернулась на дверь, ведущую в подъезд дома. И тут перед внутренним взором возникла дивная, гигантских размеров акварель с пышными розовыми пионами. Это было наваждение, бред, жгучее желание обладания, чувство, похожее на страсть. Может, вернуться и поговорить с Дмитрием в более спокойной обстановке? Извиниться, объясниться?

До машины оставалось всего несколько шагов, когда за спиной раздался звук открываемой двери, Лиза оглянулась и увидела в оранжевом прямоугольнике распахнутой двери знакомый мужской силуэт. Это был Дмитрий Арсенин.

– Лиза, вы еще здесь? – спросил он каким-то странным, неестественно высоким голосом.

– Да, а что? Что-нибудь случилось?

– Пожалуйста, не уезжайте, нам надо поговорить!

Первая мысль была о том, что он хочет ей в чем-то признаться. Может, это не его картины? Не его акварели? Но тогда чьи? И почему он вышел из дома? Зачем? Ведь прошло довольно много времени с тех пор, как они распрощались!

Лиза вернулась, поднялась на крыльцо. Дмитрий выглядел каким-то взъерошенным, а в глазах застыла боль.

– Что случилось? – повторила она свой вопрос.

– Понимаете, я сказал себе: если она еще не уехала, значит, так тому и быть. А если уехала – сами понимаете, – он быстро, нервно вздохнул.

Лиза ничего не понимала. Но все равно видно было, что он вышел из дома не для того, чтобы пойти в магазин или отправиться ужинать в ресторан, или еще по какой-нибудь нейтральной причине. Нет, он вышел, чтобы увидеть ее.

– Пожалуйста, поднимемся ко мне. Мне надо вам кое-что рассказать.

– Это касается Стеллы?

– Да.

– Хорошо.

Она прошла мимо него и вошла в подъезд. Он – следом за нею, аккуратно прикрыв за собой тяжелую металлическую дверь.

Поднялись, Дмитрий вновь помог ей раздеться, проводил до ее недавнего места за столом, поставил перед ней чашку, включил чайник, и кухня-студия сразу же заполнилась электрическим шумом.

Арсенин сел напротив. Взял салфетку и промокнул свой гладкий красивый лоб.

– Вы не подумайте, я не имею никакого отношения к смерти Стеллочки. Нет, это совсем другое…

– Я хотела бы извиниться перед вами за этот невежливый визит, – сказала, в свою очередь, то, что собиралась сказать, Лиза, разглядывая розочки на чашке. – Так уж получилось.

– Да я, собственно, на эту тему отчасти и хочу поговорить… Я понимаю, все вокруг меня недоумевают по поводу моего внезапного обогащения. А уж вам, юристам, да тем более людям, которые профессионально занимаются расследованием и обращают внимание даже на самые незначительные детали, сам бог велел проверить, все ли у меня чисто с финансами…

С одной стороны, я нисколько не обманывал вас в том, что мои работы действительно хорошо продаются. Я не могу объяснить этот феномен. Я всегда рисовал, если хотите знать, даже мысленно, когда у меня не было реальной возможности. И я чувствовал в себе силы, я знал, как это нужно делать, это всегда жило во мне. И тот ремонт, на который все, кто здесь бывает, обращают внимание, на самом деле сделан на честно заработанные моим трудом деньги…

– Дмитрий, пожалуйста, не надо… Вы ничего не обязаны объяснять…

– Убийство моей сестры, после которого я получил все, что хотел: и свободу, и возможность заниматься любимым делом, и деньги… Все это складывается во вполне конкретную картину преступления…

– Дима, перестаньте! – воскликнула Лиза, которая меньше всего в смерти Стеллы стала бы подозревать Арсенина.

– А я вам объясню, я расскажу правду! – Он вскочил, схватил заварочный чайник и дрожащими руками разлил чай по чашкам, потом плеснул туда кипятку. – Стелла оставила мне наследство! Вот!

Он сел и как-то обреченно положил обе руки на стол.

– Наследство? – удивилась Лиза.

– Я наткнулся на это совершенно случайно. Я на самом деле решил сделать ремонт, но прежде мне надо было расчистить от хлама всю квартиру, и я принялся за дело. Надо сказать, с невиданным рвением. Мне хотелось избавиться от всего того, что в другое время я не мог выбросить из-за Стеллы, из-за ее патологической склонности беречь все то, что имело отношение к памяти наших родителей. Но годы шли, какие-то сломанные пылесосы, коробки, кувшины, плитки, керосинки, коврики… Словом, вы понимаете меня. Чтобы Стелла, которая наблюдает за мной оттуда, – Дмитрий, немного скосив глаза, возвел их кверху, – была спокойна и понимала, что я уважаю ее чувства, ее комнату я решил оставить такой, какой она была при ее жизни. Но остальное я безжалостно выбрасывал. Решил выбросить и диван. Старый диван, который стоял в нашей гостиной. Его единственным украшением и неотъемлемой частью были две подушки, расшитые атласными лентами. Я даже знаю, откуда они у нас. Их подарила моей матери соседка, бабушка, которая давно уже умерла. Подушки представляли собой набитые свалявшейся ватой двойные наволочки, верхняя из которых была сшита из тонкого протертого голубого атласа, украшенного вышивкой. Стелла очень дорожила этими подушками, считала их настоящим произведением искусства, говорила, что нашей бабушке-соседке они достались от ее отца, фронтового генерала, который привез в Россию из Германии после войны целый вагон барахла… Я помню квартиру этой соседки, бывал там не раз, у нее действительно было много разного немецкого хлама: такие же вот подушки, мутный хрусталь, фарфоровые статуэтки, чучела птиц и животных, так называемые охотничьи трофеи разных там немецких баронов, серебряные тарелки, часы, картины, золотые украшения…

Словом, я начал запихивать подушки в большой полиэтиленовый тонкий пакет вместе с другими ненужными тряпками, носками, свитерами, чтобы отнести на улицу выбросить. И вот когда я впихивал одну из подушек, ткань не выдержала и разошлась по шву, и я увидел маленький розовый бархатный мешочек. Совсем маленький. Он находился между слоями слежавшейся и пожелтевшей от времени ваты. Я понял, что это какой-то тайник, но и представления не имел, что в нем может быть. А там были бриллианты. Один – в роскошной золотой оправе, остальные – без оправы, граненые и, судя по всему, очень дорогие камни.

– И что дальше? Куда вы их дели?

– Один, тот, что в оправе, продал знакомому актеру, он здесь отдыхал… Он купил его своей жене…

Дмитрий рассказывал, а Лиза, слушая его и удивляясь тому, как причудлива судьба, все пыталась привязать эту фантастическую историю к убийствам Стеллы и других женщин.

– Камней семь, что вы намерены с ними делать?

– Собственно говоря, я хотел обратиться к вам с просьбой помочь мне избавиться от них, продать, – честно признался Дмитрий. – Я бы сделал счастливыми своих детей, купил бы им квартиры, распахнул бы для них весь мир…

– Я-то, может, вам помочь не смогу, а вот мой муж, ваш тезка, возможно, поможет. У него, я думаю, найдутся покупатели на ваши камни.

– Насчет комиссионных можете не беспокоиться.

– А я и не беспокоюсь. Дмитрий, а можно мне взглянуть на них? На бриллианты?

Через несколько минут он вернулся, положил на стол маленький розовый бархатный мешочек и высыпал на скатерть семь крупных, сверкающих в электрическом свете камней.

…Лиза вышла от него как пьяная. Мало того что она была больна его картинами, так теперь еще эти бриллианты! Он был прав: они наверняка стоили очень дорого. И купить для себя хотя бы один камень для Лизы означало отказаться от своих планов относительно создания независимого экспертного бюро. Покупка бриллианта крепко пошатнула бы ее финансовое благополучие, это точно. Но и отказаться от камня, который ее так манил, так завораживал, пока она держала его в руках, тоже казалось невозможным. Ей чудилось, что на ее ладони сверкала настоящая звезда, упавшая с неба.

Как попали бриллианты в подушку? Кому они прежде принадлежали? Неизвестно. Зато теперь Лиза точно знала, что Стелле, владелице этой подушки, ничего не было о них известно. Иначе все в ее жизни сложилось бы по-другому. Она бросила бы работу в пыльном музее и, скорее всего, отправилась бы в кругосветное путешествие, посмотрела бы мир…

Она достала телефон и вдруг поняла, что он все это время был выключен. Как так случилось, она понять не могла. Телефон был новым, хорошо заряженным… Он словно специально отключился, чтобы дать ей возможность спокойно побеседовать с Дмитрием, чтобы насладиться сполна еще раз его акварелями и бриллиантами. Двенадцать пропущенных звонков от Глафиры и шесть – от Дениса.

Но позвонила она прежде всего Мирошкину:

– Сережа, привет. Послушай, у меня к тебе просьба. Надо бы проверить, не бывала ли Стелла за границей незадолго до своей смерти. Что, если она ездила, к примеру, к Тамаре? Может, и Фионова тоже ездила, а? Влипли там в какую-нибудь историю… Может, стали свидетельницами убийства, к примеру? Можешь подключить Дениса. Да-да, я знаю, они звонили мне, искали… Но у меня отключился телефон. Сам. Я была у Арсенина, знакомилась с его творчеством. Ты представить не можешь, до чего хороши его акварели… Он на самом деле талантливый художник и зарабатывает на своих картинах неплохие деньги. Я, кстати, тоже планирую купить у него две-три работы… Все, Сережа, жду. Спасибо… Целую.

Она позвонила Глафире:

– Глашенька, дорогая, извини, телефон был отключен… Все-все, еду. Новости? Что ж, новости – это хорошо.

Всю дорогу она спрашивала себя, имеет ли она право рассказывать Глафире о бриллиантах Арсенина. С одной стороны, она свой человек, к тому же преданный, и умеет хранить секреты. Но если она расскажет ей о бриллиантах, то не выдержит и признается и в том, что заболела одним из камней, что хочет его купить. Что у нее руки чешутся, чтобы отдать Дмитрию деньги, много денег ради такой красоты – его работы плюс один-единственный трофейный бриллиант…. А это – стыдно. Картины-то она купит, это не вопрос, а вот камень…

Пока она размышляла, ей позвонила Виолетта, племянница Тамары Беловой. Сказала, что им надо встретиться, что она хочет поговорить. Она была возбуждена или даже перепугана.

– Что-нибудь случилось, Виолетта?

– Расскажу при встрече. Пожалуйста, приезжайте к нам… – она назвала адрес. – Думаю, что это очень важно и имеет отношение к смерти моей тети Тамары.

20

– Ты бы окно закрыл, а?!

Сколько раз он слышит эту ставшую уже частью общего кухонного шума фразу. Ее произносят все, кому не лень, но в особенности женщины, распаренные, уставшие и обливающиеся потом поварихи, которых он терпеть не может, которых презирает уже за то, что они стали поварами, что посвятили себя тяжелой, каторжной работе в раскаленной кухне, среди шипящих и брызгающих маслом сковородок, огромных булькающих кастрюль, гигантских духовок. Женщинам почему-то всегда кажется, что источником сквозняка является именно его окно.

Ресторан «Менестрель», в котором он работает вот уже десять лет, расположен в самом сердце города на пересечении двух пешеходных красивейших бульваров, и три зала ресторана практически всегда забиты гостями. А это значит, что их, эту голодную братию, надо кормить и кормить. Вот почему работа в кухне не прекращается ни на минуту, и шеф-повар напряженно следит за каждым готовящимся блюдом. Вентиляция в горячем цеху практически не работает, и повара спасаются исключительно окнами, которые распахивают настежь, чтобы впустить свежий воздух. Хотя летом вряд ли его назовешь свежим, а так, просто другой воздух, пахнущий горячим асфальтом, горячими деревьями, горячими автомобилями, потными людьми, редко – дождем и мокрой листвой. А вот начиная с поздней осени и заканчивая весной, воздух действительно свежий. Да только ему, «салатнику», работающему в холодном цеху на салатах и фаршах для пирогов, от свежего воздуха нет никакого проку. Ну и что, что легче дышать, денег-то от него в кошельке не прибавится! А вот летом – прибавится. И все это благодаря окну. Волшебному окну, скромно так выглядывающему из полуподвального помещения, где расположена кухня, и время от времени превращающемуся в настоящее, живое ухо.

В холодном цеху на самом деле два окна, и оба расположены в верхней части стен, образующих прямой угол. Но если одно окно, то, под которым стоит стол с готовой продукцией, выходит на задний двор ресторана, и из него можно увидеть лишь жестяной желоб водостока да кусты бузины, причем в любое время года, то второе окно, если смотреть на него снаружи, прячется почти под столиком террасы, которая в теплое время года превращается в одно из самых оживленных мест города. Эта «менестрелевская» длинная, протянувшаяся на целый квартал, открытая терраса с пурпурно-красными зонтами над стильными ажурными столиками является местом встреч влюбленных парочек, бизнесменов средней руки, здесь перекусывают приехавшие потратить свои денежки в городе сельские жители из окрестных деревень, здесь встречаются подружки, чтобы потрепаться «за жисть», сюда приходят пообедать утомленные воскресными прогулками родители с детьми, там же встречаются за чашкой чая пенсионерки и за рюмкой вина – пенсионеры, здесь подкрепляются супом и жареным картофелем местные проститутки, ошиваются карманные воришки и разного рода мошенники…

И из этого окна можно, лишь приблизившись к стене и подняв кверху глаза, попасть в настоящий визуальный рай, состоящий из стройных женских ножек, голых ляжек, трусиков, чулочек, туфелек, свисающих со стульев сумочек, скучающих и терпеливо ожидающих своих подкрепляющихся хозяев собачек… Все равно что ты находишься под столом, и все то, что находится там, принадлежит тебе. Так думал Игорь в первые недели своей работы в «Менестреле», когда впервые открыл, в переносном значении, для себя это окно. Он, острейшими ножами кроша и нарезая овощи в салаты, наловчился делать это так виртуозно и почти не глядя, что его глаза, свободные от контроля за нарезкой, могли спокойно с утра и до позднего вечера наслаждаться открывавшимися ему картинами женских тайн.

– Смотри, пальцы нашинкуешь в салат, – он ждал этой фразы все десять лет, но никогда и никому из их поварской команды не пришло в голову взглянуть на это расположенное довольно высоко над разделочным столом окошко, чтобы понять хотя бы, куда оно выходит.

Как не обращал никто внимания и на голоса с террасы, долетавшие в кухню и растворявшиеся там в общем рабочем шуме. В холодном цехе, так уж сложилось, царствовал один Игорь. А это означало, что на время работы ему принадлежало и окно. И те голоса и обрывки фраз, которые он мог услышать. Постепенно он научился отделять эти фразы и отдельные слова от общего уличного и ресторанного шума, и они стали волшебным образом превращаться для него в довольно стройные диалоги или монологи, а потом и целые радиоспектакли. Над головой Игоря бушевали подчас самые настоящие страсти! Сцены ревности, откровенные разговоры, признания, озвучивание преступных замыслов, совращение несовершеннолетних девчонок, замужних дам, развод на деньги доверчивых вдовушек, оплата наличными разного рода услуг, начиная с мелких взяток паспортисткам и заканчивая подкупом судей… Если здесь, внизу, в кухне, в котлах варились густые супы, жаркое и рагу, то наверху, за столиками, готовили такие блюда, как месть, страдания, обиды, измены, любовь, ненависть, предательство, зависть. Это было настоящее людское варево, которое бурлило и кипело, переливалось через край и грозило выплеснуться в какие-то вполне конкретные действия.

Игорь увлекся подслушиванием чужих тайн. Шантаж стал его второй сущностью. Наркотиком. К его счастью, людям свойственно было занимать одни и те же привычные места, столики, а потому он, обратившись в слух, мог день за днем следить за развитием интересующих его грязных сюжетов. И когда назревало нечто серьезное, предположим, готовилась какая-нибудь лихая подстава, он звонил своему другу Володьке Чибиреву, оперу, и тот разруливал ситуацию, предотвращал преступление. Но будучи парнем корыстным и вбившим себе в голову, что его занятие предполагает дополнительную оплату, Володька обставлял дельце так, что спасенная им жертва при наличии доказательств готовящегося преступления с радостью благодарила его за оказанную услугу. Володька же, в свою очередь, делился с Игорем. И это были вполне реальные деньги.

На террасе обедало много клерков, офисного люда, а потому проследить при желании, где работает тот или иной интересующий его гость, а также узнать фамилию и телефон не составляло труда. И если возникали ситуации, когда можно было заработать, он не брезговал ни прямыми звонками, ни встречами, чтобы продать важную для человека информацию.

Чаще всего это касалось измен. Тривиальная история: лучшая подруга уводит мужа. Уж лучше заплатить человеку, который каким-то образом узнал об этом, чем дожидаться, когда разразится скандал, в результате которого любовница может потерять и потенциального мужа, и подругу.

Или в другом случае предложить мужу, который изменяет жене с любовницей, заплатить за молчание.

Историй масса, и зачастую они совсем мелкие, как бы незначительные, но для многих людей являющиеся опасными, грозящими разрушить семью или карьеру.

На самый главный вопрос, который задавали Игорю: «Откуда вы все это знаете?» – он отвечал всегда неизменно: «Я сидел за соседним столиком, когда вы договаривались о встрече… Вы так громко говорили, что вас просто невозможно было не услышать». И тогда человек, из которого он собирался вытрясти деньги, вдруг вспоминал, что да, действительно, он говорил об этих важных вещах именно в «Менестреле», на террасе… И что, возможно, за соседним столиком действительно сидел этот гад, подслушивал… Он ненавидел в этот момент этого полного, некрасивого и даже отвратительного парня, Игоря, ненавидел, но все равно платил. Платил, потому что боялся разоблачения, боялся и не хотел, чтобы друзья, родные, близкие ему люди узнали о том, какая он на самом деле сволочь.

Разве могло кому-нибудь прийти в голову, что человек, который узнал правду, на самом деле строгал салатики в каком-нибудь метре от столика, где сидела очередная жертва, и ловил своими жадными ушами каждое произнесенное ею слово?

Однако параллельно с его «менестрелевской» жизнью бурлила и его собственная, личная жизнь.

Он познакомился с потрясающей красоты девушкой, студенткой университета, и собирался на ней жениться. Конечно, девушка была с амбициями, знала себе цену и всячески намекала Игорю, что его зарплаты Салатника не хватит на то, чтобы содержать семью, не говоря уже о детях. Игорь, отлично разбиравшийся в ресторанном деле, решил открыть свое дело, свое кафе. Он даже присмотрел старый купеческий дом на соседней с «Менестрелем» улице, который рассыпался буквально на глазах, но который еще можно было отреставрировать и превратить в миниатюрное стильное кафе. Он сам, не посвящая свою невесту в этот рискованный план, решил взять кредит под свою двухкомнатную квартиру, где жил с матерью, а саму мать уговорил поехать к сестре в деревню. Ему понадобилось довольно много сил и времени, чтобы убедить эту городскую, привыкшую к удобствам женщину взять и поменять весь уклад. Однако мать очень любила свою сестру и скучала по ней, поэтому жизнь с ней в большом деревенском доме первое время представлялась ей вполне сносной. Кроме того, она давно уже мечтала о внуках. Вот и согласилась на переезд, чтобы не мешать молодым. Хотя он видел, как она украдкой от него плачет, собирая вещи, и как дрожат ее руки…

Кредит оформлялся долго, человек, который помогал ему в этом деле, просил довольно солидный откат. Игорь нервничал, боясь, что он не уложится в сумму, что ему не хватит денег на все: на ремонт, оформление документов для открытия кафе, покупки оборудования, рекламу. Повсюду, на каждом шагу ему придется платить взятки.

Но колесо уже завертелось, все документы были подписаны, он должен был получить деньги со дня на день. Мать каждый день звонила из деревни, рассказывала о своей новой жизни, о том, как сестра научила ее доить корову, только вот убирать навоз за животным она не может, ее тошнит…

Когда же наступил долгожданный день, и ему на счет перевели деньги, он решился все рассказать невесте, объяснить ситуацию и попросить ее войти в его положение и обойтись без пышной свадьбы. Ведь то, что он задумал, было грандиознее, важнее любой свадебной церемонии. Собственное кафе – чем не свадебный подарок?

Он позвонил ей, сказал, что у него есть сюрприз, чтобы она приезжала как можно быстрее… Но она не приехала. Ни в тот день, ни на следующий. Она вообще исчезла. Растворилась в воздухе. И никто-то ее не видел и ничего о ней не слышал. Словно ее и не было вовсе!

Игорь обратился в милицию, там, как это у них водится, сказали, что надо подождать три дня. Только после этого приняли заявление.

Оказалось, что он незнаком ни с родителями, ни с друзьями невесты. Знал только, что она училась в университете на химико-биологическом факультете, жила на съемной квартире в районе городского парка. Это все.

Ее не нашли. Да и не искали, наверное.

С ее исчезновением потерялся смысл всего того, чем жил Игорь. Ему не нужно было уже ни кафе, ничего. Жизнь для него остановилась. И хотя кредитные деньги продолжали оставаться на счету, он должен был погашать этот самый кредит. Вернуть ту сумму, которую он получил первоначально, уже не получалось – из нее была вычтена сумма отката ушлого парня из банка. И тогда Игорь погасил кредит своей квартирой. А на оставшиеся деньги купил однокомнатную малосемейку в районе Ботанического сада.

Это было самое для него трудное время. Он ходил на работу, продолжал строгать салаты, готовить фарши и начинки для пирогов, но ему постоянно казалось, что он видит себя со стороны. Что это как бы и не он. Что-то изменилось в нем, расстроилось. И окружающие это стали замечать. Постоянно спрашивали: «Ну, как ты сегодня?»

Мама переживала за него, часто звонила, все расспрашивала, не объявилась ли его любовь, его девочка, его ангел… Потом и она перестала звонить. А спустя некоторое время позвонила тетка и сказала, что мать занозила ногу и умерла от заражения крови. Внезапно. Сразу.

Он слег. Занемог и слег. Молодой цветущий мужчина, еще недавно полный сил и желаний, он понял, что сломался. Ему стало плохо на улице, его подобрали чужие люди, вызвали «Скорую» и отвезли в больницу. Оказалось, у него диабет. Доктор спросил почему-то: у вас не было в последнее время стресса? Может, что-то случилось? Знаете, иногда диабет возникает на нервной почве…

После больницы он сразу же вернулся на работу, объяснил директору, что полностью восстановился и готов приступать к своим обязанностям. К счастью, человек, который должен был занять его место, не явился вовремя, уехал с семьей отдыхать куда-то на острова да и застрял там из-за цунами, и Игоря приняли обратно, на то же место.

Его отношение к окну и к тому, что за ним происходило, изменилось. После всего, что с ним случилось, после того, как он потерял самых близких и дорогих ему людей, ему стало казаться, что все люди вокруг намного счастливее и удачливее его. Они энергичны, бодры, веселы, они приходят в их ресторан, чтобы вкусно поесть, праздно провести время, нагадить друг другу, обмануть друг друга, заказать друг друга, предать друг друга, изменить друг другу… Он стал ненавидеть людей и завидовать их жизненной энергии, их счастью, смеху, наконец.

Женские ноги, которые прежде так привлекали его и возбуждали в нем самые смелые фантазии, а также подробности женского туалета теперь вызывали в нем чувство гадливости и омерзения. И женщин он воспринимал теперь просто как похотливых самок. Потому что в отличие от той нежной девушки, которую он любил и которая пропала, а может, и погибла, все остальные женщины казались ему фальшивыми, грубыми, пошлыми.

Шло время, и он физически чувствовал, как оно разрушает его: и тело, и душу… Он так и не пришел в себя, не нашел в себе силы жить.

А прошлым летом, в самую жару, когда у него выдалась свободная минутка, и он присел отдохнуть со стаканом ледяного лимонада, сквозь плотную толщу людских голосов, городского шума, звяканья тарелок и шелеста листвы – всего этого ресторанно-террасного звукового фона, он вдруг четко услышал голос, от которого короткие волосы его встали дыбом.

Нежный журчащий голосок плыл над террасой ресторана, не сливаясь с остальными голосами. Веселый смех, немного хрипловатый и вместе с тем необыкновенно сладкий, тягучий, бархатистый заставил сердце Игоря биться сильнее, неистовее.

Шея его окаменела. Он хотел повернуться в сторону окна, поднять глаза и посмотреть, кто смеет смеяться голосом его возлюбленной, но не смог. Словно кто-то невидимый держал его за шею. Позже он понял, кто держал его, вернее, кто сдерживал. Кто-то, кто контролировал всех людей, кто не допускал всеобщего разрушения планеты, кто существовал где-то очень далеко и в сердце каждого живущего на земле. Тот, кто знал, что последует за этим мгновением правды.

Возможно, если бы он не воспротивился этому знаку и не поднял голову, ничего бы и не случилось. Он не увидел бы в квадрате окна этих стройных тонких ног, этих округлых коленей, слегка прикрытых тонким шифоном юбки, не уловил бы особого аромата, исходящего от этой знакомой и вместе с тем какой-то чужой для него женщины… И не остановил несколько жизней…

Это были ее ножки, ее колени, ее аромат. И голос принадлежал тоже ей. Она вернулась. Но не пришла к нему, не позвонила, не объявилась, не дала о себе знать… Нет! Она, вернувшись в этот город, просто гуляла по жаре с подружками и решила выпить холодного сока, съесть мороженого. И надо было судьбе так распорядиться, чтобы она села именно за его столик. Как раз напротив его окна.

В сущности, а что она-то знала о нем, кроме того, что он работает поваром в «Менестреле»? Ничего. Да она, может, и не придавала значения тому, что ресторан и эта терраса с красными полотняными зонтами и ажурными столиками – единое целое. А то, может, и не заглянула бы сюда, где рисковала встретиться с ним, постаралась бы опуститься шифоновой бабочкой на стул другого кафе. Или ей было все равно?

Неужели она забыла его? Совсем?!

Он все еще сидел, не в силах повернуть голову, вспоминая их свидания, поцелуи, разговоры. Конечно, она не была в него влюблена. Ей просто нравилось, что он любит ее, постоянно выражает ей свое восхищение, готов для нее на все. Кроме того, она и сама как-то сказала, что ей надоело постоянно вляпываться в разные истории, что ей хочется уже наконец тихого семейного счастья. Признаваясь ему в этом, она и представить себе не могла, какие картины рисует он в этот момент в своем воображении. Разные истории – это череда свиданий с разными мужчинами, это грубый секс, потные тела, грязные простыни, полные окурков пепельницы… Он и сам не мог себе объяснить, откуда ему известно о ее прошлой жизни. Словно его мозг самым естественным образом считал из информационного поля вселенной картины ее прошлого. Хотя чисто внешне она выглядела чистой очаровательной девочкой. Куклой. Матовая кожа, пепельные густые волосы, фиалковые глаза. Очень красивая девушка. Неестественно красивая. Таких не бывает.

Он заставил себя посмотреть наверх и увидел ее. Его пробило таким разрядом чувств, что он физически почувствовал, как на мгновение остановилось сердце. А потом, спохватившись, снова забилось, разгоняя по жилам кровь и боль.

Она была необычайно хороша, свежа и прямо-таки светилась счастьем! Их было четверо: она и еще три молодые женщины. Одна из них была сделана словно из того же тонкого и нежного материала, что и его девушка. Светлые волосы, воздушная голубая юбка, тонкие руки, розовые губы, журчащий голос. Ее звали Стелла. Вторая – не очень красивая, но ухоженная, задумчивая, с красивыми оленьими глазами – Нина. Третья женщина была старше их всех, очень яркая, с пунцовыми губами, в белом платье с широким вырезом, открывавшим пышную грудь. Она говорила громче всех и смеялась так, что на нее оглядывались остальные посетители ресторана. Они называли ее Тамара.

Игорь просто застыл, разглядывая этих красивых и каких-то на редкость породистых женщин. Они были словно инопланетянки, однако с очень странным выражением лиц, словно их только что забросили на эту планету с какой-то необычайно гуманной миссией (к примеру, сделать всех людей счастливыми!), которая и запечатлелась на их лицах выражением неземного счастья.

Поначалу он слышал только голос своей девушки, пытаясь понять, чем она сейчас живет, что ее так радует. Но что бы она ни говорила, он никак не мог уловить основной смысл происходящего. Может, у кого-то из них был день рождения? Они так часто упоминали это слово – «рождение». Может, второе рождение? Но почему второе?

Они заказали шампанское, салаты из морепродуктов, пирожные. Девушки веселились.

Постепенно он начал понимать происходящее. Они отмечали свое второе рождение! Что бы это значило? Может, они все вместе лежали в больнице, где им поставили страшный диагноз, а потом выяснилось, что он ошибочный? А что? Вполне может быть! И его девушка могла не просто пропасть, исчезнуть, а оказаться, к примеру, в онкоцентре и просто не пожелать, чтобы ее нашли. И там же она могла познакомиться со Стеллой, Ниной и Тамарой.

Но откуда мог взяться такой доктор, который поставил одновременно четыре онкодиагноза? Нет-нет, это просто невозможно.

Как нарочно, работы было много («Юбилейный!», «Игорь, греческий!», «Салатник, где начинка для мясного пирога?»), и ему приходилось прикладывать усилия, чтобы иметь возможность и дальше подслушивать их разговор. Иногда сквозь шум четко пробивались слова, в которые было трудно поверить, настолько они выпадали из контекста летнего, веселого дня. «Смерть», «выстрелы», «кровь»…

Откуда они прибыли? Из какой горячей точки? Такие хрупкие, как фарфоровые куколки, нежные, женственные. Таких, по его мнению, не брали на войну. Может, они медицинские сестры, врачи?

Пока он строил предположения, работая ножом, с террасного неба спустилось еще несколько фраз, затем еще и еще… Это говорила она. Своим сладким голосом, затуманенным легкой хрипотцой для пущего эффекта. Она рассказывала красивую сказку, дерзко фантазируя, и хотела, чтобы ей поверили. И Игорь, слушая ее, вдруг понял, что только сейчас начал узнавать свою невесту по-настоящему: чего она хочет, о чем мечтает, чем живет. И даже если предположить, что ему удалось бы все-таки открыть свое кафе, вряд ли она оценила этот жест, вряд ли помогла, поддержала. Просто тупо тянула бы с него деньги и вечно была бы чем-то недовольна. У нее такие аппетиты, что надо быть миллионером, чтобы удовлетворить ее, успокоить.

А если бы у него ничего не получилось, да к тому же еще он потерял квартиру, то она бросила бы его сразу же. Предала бы однозначно.

После шампанского перешли на виски, и тогда уже разговор пошел конкретный. Эти суки строили планы, а его девушка их подзадоривала, подталкивала, сама того не осознавая, к самой что ни на есть пропасти.

Четыре дуры пили вискарь, закусывая тигровыми креветками, и мечтали о новой, совершенно нереальной жизни. Такого бреда он еще никогда, работая в ресторане и слушая женские разговоры, не слышал. Возможно, в такие игры играют девочки-подростки, фантазируя и делясь с подружками своими несбыточными мечтами, выдавая желаемое за действительное.

Случилось так, что он и не заметил, как его ирония постепенно, по мере погружения в тему, начала превращаться в навязчивое, зудящее желание подойти поближе к окну и сказать им, что они – суки последние. Что он все слышит. Он, человек, который не должен был всего этого знать, теперь все знает и страдает так, что хочется выть.

Она, та девочка, которую он любил, призывала своих товарок к циничности и холодному расчету. Больше того, она привела в пример их роман, который, по ее словам, не стоил ничего, но который воспринимался ею как передышка перед новым прыжком, выстрелом. Она убеждала их, что надо безжалостно рвать все связи, отношения, не верить в любовь и идти вперед без оглядки. Она говорила, что с легким сердцем предлагает им билет в настоящий рай, и они верили ей, верили и кивали головами, почти плакали от умиления нарисованной ею картиной их сказочного будущего.

Когда до Игоря наконец дошел полный смысл их фантастического плана, он швырнул нож, сорвал с себя фартук и выбежал из ресторана, чтобы, обогнув его, ворваться на террасу и рассказать этим дурам, что так не бывает, что у них ничего не получится, что и мужчины тоже – живые существа, и их непременно обманут. Но самое главное, он хотел посмотреть ей в глаза и понять, действительно ли это она, а не появившаяся из ниоткуда ее сестра-близняшка, отвратительное и циничное существо, способное на предательство и подлость.

Ему хотелось бросить ей в глаза то, что копилось в нем целый год, хотелось обвинить в том, что из-за нее он потерял все: мать, веру в людей, квартиру. И заболел он тоже из-за нее. По сути, она разрушила его жизнь.

Но когда он появился на террасе и взглянул поверх голов посетителей ресторана, то обнаружил, что их столик уже пуст. И официантка Валечка, сунув чаевые в кармашек нарядного красного фирменного фартука, торопливо собирает на поднос грязные тарелки.

Ушли, суки. Словно почуяли опасность. Растворились в цветной толпе людей, унося с собой свои грязные мысли и желания.

Ушла и она, даже не заглянув в ресторан и не попытавшись узнать, там ли он еще работает, как живет, все ли у него в порядке. А ведь могла бы зайти, поздороваться, объяснить, как случилось, что она так внезапно исчезла. А уж если бы она попросила у него прощения, он сразу бы ее простил. Сразу. И благословил бы на новую жизнь.

Она снова исчезла, и в его сердце вновь, как и тогда, когда она его бросила, образовалась чернота.

Потом поднялся сахар, и он снова попал в больницу. На этот раз, поправившись, он снова хотел вернуться в ресторан, но его место было уже прочно занято человеком шефа. Получалось, что он потерял и работу.

Первое время он жил на свои сбережения, потом нашел работу в более скромном ресторане, где его тоже поставили в холодный цех – на салаты. Работы было больше, зарплата меньше, но все равно его все устраивало. Там он подружился с официантом Виталиком, хорошим добрым парнем. Вместе они после работы пили пиво, ходили друг к другу в гости, смотрели фильмы, а по выходным в теплое время года ездили к нему на дачу, на Волгу, где рыбачили.

Пятнадцатого августа он по просьбе Виталика приехал в старую гимназию, чтобы отдать свой голос за строительство детского сада. Он и сам толком не вникал, зачем это самому Виталику, тем более что у него не было ни семьи, ни детей, ни вообще девушки. Но он жил в одном из старых домов, окружавших спорный участок земли, и ему просто не хотелось, чтобы его окна загораживала кирпичная стена. «Прикинь, Игорек, я буду жить как в тюрьме! Нет, я, конечно, понимаю, что детский сад здесь никогда не построят на месте старого, что денег таких мэрия никогда не выделит, но уж пусть лучше остается бомжатник, чем многоэтажка, которая перекроет нам кислород. К тому же я знаю, кто собирается там строить дом, это мой дядька. У него и так полно домов, и денег куры не клюют… Купил задарма участок и думает, что у него все получится… Знаешь, когда мой батя умирал, лежал в больнице, он только раз к нему пришел, яблоки принес, да сто долларов на столике оставил, мол, вот тебе, братик, от чистого сердца. А ведь мог бы отправить отца в Германию, я намекал ему, его бы там вылечили… Эх, а что теперь говорить? Бати давно нет, а этот все продолжает дома строить… Хоть бы он подавился этими деньгами…»

Поскольку само собрание было Игорю неинтересно, он сказал Виталику, что будет после регистрации дожидаться его возле дверей. Но уж слишком задело его выступление одной молоденькой суки из мэрии, которая смотрела на толпу возбужденных потных людей с умным и насмешливым видом, и чувствовалось, что она заранее знает, чем закончится голосование, и что ей вообще все до лампочки, что она тупо выполняет волю мэра. Не вникая в суть происходящего, Игорь, маясь от духоты, обливаясь потом, развлекался тем, что пытался представить себе эту дамочку, ей было что-то около тридцати, в домашней обстановке, дома, за плитой, с поварешкой в руках, но этот образ ему не удавался, чиновница виделась ему исключительно одетой, сидящей в ресторане и отдающей команды официанту. Потом, когда дамочка снова взяла слово, но только уже не за трибуной, а внизу, у микрофона, где выступали все желающие, и Игорь смог разглядеть ее точеную фигурку, ее круглый задок, которым она явно гордилась, он мысленно все же раздел ее и увидел лежащей на диване, с сигаретой во рту, рассуждающей о разных глупостях в присутствии голого любовника, такого же чинуши, как и она сама. Женщина, по определению знающая себе цену, теперь вызывала в нем раздражение, он был уверен, что в тесном девичьем или женском кругу и эта сука точно так же, как и его любимая, убеждала кого-то в том, что любви не существует, что есть лишь голый расчет и что, поскольку жизнь одна, надо суметь устроиться в ней с комфортом. То есть подороже продать себя.

Ему захотелось взять, подойти к ней, больно ущипнуть за зад, а потом схватить за волосы и надавать ей оплеух. Чтобы привести в чувство. Чтобы она поняла, что вокруг – живые люди, и что мужчины – существа высшего сорта, а не низшего, к выводу о чем пришли эти четыре пьяные стервы за столиком на террасе. Мужененавистницы. Дуры полные!

Ему было плохо, хотелось уже поскорее выйти из этого жаркого ада на свежий воздух, да только никакого свежего воздуха не было и в помине: на улице было еще жарче.

Через стеклянные двери гимназии хорошо просматривались голое, плавящееся каменными ступенями крыльцо и залитые беспощадным солнцем школьный двор и спортивная площадка. Надо было уж дождаться конца этого спектакля, чтобы потом с Виталиком поехать куда-нибудь в город, засесть в прохладном кафе и заказать ледяного пива с креветками.

И тут прямо перед ним, загородив все видимое пространство, возникла девушка. Высокая, стройная, сладко пахнущая цветами. Он и не понял сразу, что произошло, но пришел в себя, когда услышал: «Не лапайте меня своими грязными руками».

Она сказала это на его невольный жест – он попытался, прикоснувшись к ее талии, немного оттеснить ее в сторону, чтобы вернуть себе зрительное пространство.

– С чего это вы взяли, что у меня грязные руки? – спросил он тихо, наклоняясь прямо к ее уху. Он пока еще не видел ее лица, но почему-то решил, что она уродлива, раз может так выражаться.

И тогда она чуть повернулась к нему вполоборота, сморщила свой носик и сказала презрительно: «А еще у вас изо рта воняет».

Произнося последнее, самое обидное слово, она все же повернулась к нему, так, чтобы увидеть его, а ему дать возможность увидеть свое ангельское личико, и Игорь чуть не обмер от неожиданности: он увидел перед собой ту самую женщину, Стеллу, одну из четырех…

– Ох, извините… – он улыбнулся одними губами, еще не зная, что сейчас будет, но понимая, что его куда-то несет, стремительно, неотвратимо. Она была в сантиметре от него. Он мог переломить ее своими ручищами пополам. Как трость. – Вы не знаете меня, а я вот вас узнал…

Он говорил очень тихо, прямо в ухо. На противоположном конце зала, взяв в руки микрофон, выступал теперь старый горбатый седой человек – владелец строительной фирмы, дядя Виталика. Он говорил тихо, но весь зал слушал его, затаившись. Люди знали, что он-то знает всю правду, и его слова сейчас могут повлиять на дальнейший ход событий.

– А вы кто? – нахмурилась Стелла. – Мы знакомы?

Они разговаривали шепотом, и усиленный микрофоном голос выступающего заглушал их голоса.

– Да, я брат Нины… Может, она рассказывала вам обо мне…

Он назвался братом той, другой девушки, Нины, которая сидела за столиком рядом с ней и, пьяненькая, говорила о том, что «готова на многое, лишь бы все получилось».

– Брат Нины Фионовой?

Откуда ему было знать фамилию этой Нины? Он как-то неопределенно кивнул головой.

– Я не знала, что у нее есть брат… И что вы хотите?

– Я – ничего… Хотел просто извиниться, что был груб с вами. Может, отойдем подальше, чтобы не мешать людям слушать… или вы тоже – в теме? И вас колышет, что построят в этом лягушатнике? Вернее, в бомжатнике?

– Нет-нет, – она покорно последовала за ним под полиэтиленовый навес, остановилась напротив старой, с облезлой краской, трибуны, облокотилась на нее. – Я здесь тоже случайно и просто изнемогаю от скуки. Меня сюда подружка пригласила. И что Нина?.. Как у нее дела? Что-то я давно с ней не виделась и не перезванивалась…

– Да нормально все… А как Тамара?

– Тамара?

– Ну, эта… Третья ваша подружка…

– Белова?

– Ну да…

– Не знаю, тоже давно с ней не разговаривали, но думаю, что замечательно… Она же там…

– А ты уже тоже все решила, сука? – прошипел он ей на ухо, чувствуя, как его просто корежит от одного ее ангельского вида. Овечка в тигровой шкуре! Хищница!

– В смысле? – Она от неожиданности побледнела и теперь стояла с открытым ртом, такая беспомощная, перепуганная.

– Захотелось красивой жизни? Все продала, дурища? Всех бросила? Сука, ненавижу вас!!!

Она рванулась прямо к нему, чтобы, оттолкнув, выбраться из этой полиэтиленовой пыльной норы наружу, к людям. Но потом, в какую-то долю секунды, передумала, повернулась в противоположную сторону и хотела обойти трибуну и выкарабкаться из этого бутафорского хаоса где-нибудь в районе окон. Она открыла было уже рот, чтобы закричать, но, вероятно, природная нерешительность не позволила ей этого сделать. Ведь совсем близко от нее замерла в немом внимании загипнотизированная ложью толпа. Если бы она закричала, то говорящий бы замолчал, и взоры всех присутствующих в зале устремились к сторону крика. Ей было стыдно, он понял и воспользовался этим. Схватив ее за руку и притянув к себе, он зашептал ей жарко, на ухо:

– Так нельзя… понимаете, вы, дуры? Я же любил ее, больше всех на свете любил, а она бросила меня, и ради кого? Ради чего? Все это фантазии, ничего этого нет… Она вас всех обманывает, как обманула меня! А я ей верил, верил…

– Вы псих!!! Ужас!!! Какой же вы отвратительный… Пустите меня… – шипела она, извиваясь. – Толстый, противный, гадко пахнущий потом… Вы все, мужчины, такие… И все лжете!

Он ударил ее. Кулаком, сильно. Кулак мягко и неожиданно глубоко увяз в ее хрупкости, нежности. И она сразу обмякла и замолчала.

– Вот так-то вот лучше будет, – сказал он и, схватив ее за плечи, как тряпичную куклу, сунул в пахнущую сухим старым деревом трибуну. – Посиди здесь, подумай…

Потом незаметно для окружающих выбрался наружу, сначала поднялся на третий этаж гимназии, там покурил возле распахнутого окна и, только услышав внизу гул толпы и поняв, что все закончилось, что все расходятся, позвонил Витальке и сказал, что ждет его внизу. Спустился, увидел его на крыльце, и они, взяв такси, поехали в центр.

Его так и распирало, хотелось поделиться своими эмоциями. Но он понимал, что этого ни в коем случае нельзя делать. Ведь он ударил женщину. И неизвестно вообще, что с ней. Может, отключилась от болевого шока. Может, повредил ей внутренности.

Его потом целый день преследовал сладковатый запах ее духов, а в толпе гуляющих людей не раз виделось ее лицо.

Только через неделю Виталька сообщил ему, что в гимназии, как раз в тот момент, когда они там были, погибла молодая женщина. Что ей стало плохо от жары, вроде она упала и ее чуть ли не растоптали. Потом, через какое-то время, он пересказывал эту же историю с новыми подробностями, что, мол, ей стало плохо, у нее был гнойный перитонит, и она отключилась где-то в самом углу, ее даже никто не заметил…

Получалось, что Игорь убил ее. Убил Стеллу. Причем так легко. Одним ударом.

Потом он нашел Нину Фионову. Женщин с такими именем и фамилией в городе было всего две, и он, придя по первому же адресу и узнав ее, почему-то страшно обрадовался. Значит, еще здесь. Значит, у нее что-то там пока не получилось. Он пришел в фирму, где она работала, совсем рядом с домом, и, представившись клиентом, задал какие-то дурацкие вопросы, связанные с Интернетом. После чего, рассмотрев ее хорошенько и убедившись в том, что это действительно та самая Нина Фионова, стал следить за ней. Он мог делать это только поздно вечером, когда у него заканчивалась работа. Он садился на скамейку на противоположной стороне улицы и следил за дверями ее дома. И очень скоро выяснил, что к ней приезжает мужчина. С подарками. Вот как и он в свое время. И что мужчина этот, когда выходит из машины, просто весь светится. Он энергичный, жизнерадостный, успешный, если судить по машине и внешнему виду. Игорь записал номер машины и через Володьку Чибирева выяснил имя и адрес мужчины. Его звали Борис Голод. Успешный бизнесмен, владелец магазинов автозапчастей. Он был значительно старше Фионовой, а потому из-за этого и комплексовал. А она набивала себе цену, требуя все новых и новых подарков. Игорь видел, как почти каждый день Борис приезжает к ней с цветами, с полными сумками и пакетами. И не знает, бедолага, что она его не любит, что у нее другие планы на будущее и что он, Борис, в эти планы не входит.

Так случилось, что ресторан закрыли на неделю на косметический ремонт, и всех работников отпустили. Появилось свободное время и у Игоря. Это просто судьба, думал он, дни напролет проводя на скамейке против дома Фионовой. Ему хотелось продолжения истории. Хотелось понять, действительно ли тот уговор, который он подслушал в «Менестреле», настолько серьезен, что предполагает дальнейшие радикальные действия объекта.

Когда же Нина Фионова как-то вечером вернулась домой из утомительного похода по магазинам с большим дорожным чемоданом в руках, он понял, что не ошибся и что скоро еще одна сука выпорхнет из своего прошлого, оставив своего жениха или любовника в полном недоумении, жестоко предав его чувства. Так же, как когда-то поступили и с ним самим.

Пригласив Володьку Чибирева к себе домой и угостив его вкусным ужином, напоив как следует, он попросил его выяснить кое-что о Нине Фионовой. Сказал, что это его девушка, и он чувствует, что она что-то темнит, недоговаривает, что у него есть подозрения на ее счет, объяснил, что он страдает, словом, выставил себя полным идиотом в надежде на то, что Володька хотя бы из мужской солидарности поможет ему узнать правду. И уже через неделю Игорь знал, что Нина благополучно, за хорошую цену продала квартиру отца, известного в городе скорняка, небедного человека, и наняла риелтора, чтобы продать и вторую квартиру. Игорь не поленился и поговорил с соседями старика Фионова, чтобы понять, действительно ли он умер своей смертью или ему помогли. И как в воду глядел: нашлись две женщины, которые, вероятно, имели зуб на Нину или испытывали теплые чувства к внезапно отошедшему в мир иной скорняку и высказали, каждая в свое время, независимо друг от друга, свои подозрения на этот счет. Одна сказала, что «сучка Нина, тоже мне, дочка» вовремя не подала лекарство отцу, и он умер. Другая – что она подмешала что-то в лекарство. Но в одном они были единодушны: у отца с дочерью были сложные отношения, она злилась на него за то, что он не разрешал ей «гулять с мужиками», «ограничивал ее свободу», и что они постоянно из-за этого ругались. Нина была «себе на уме», «в тихом омуте черти водятся», «такая вся из себя тихоня, у таких никогда не знаешь, что в голове»…

Но эти болтливые и глупые соседки ничего не знали о Нине Фионовой и не подозревали о ее тайне, ее планах. Игорь же знал все, и убийство отца как нельзя лучше укладывалось в схему достижения цели. Нет отца, зато есть возможность продать квартиру и решить все свои вопросы.

Он сделал невозможное. Необщительный по своей природе и очень скованный, когда речь шла о незнакомых людях, он нашел в себе силы познакомиться с Борисом Голодом. Пришел к нему в офис, представляющий собой небольшую комнату в одном из его магазинов запчастей, сказал, что им нужно поговорить.

Дело было вечером. За окном шел дождь. Борис сидел за компьютером и работал.

Игорь сказал, что хотел бы поговорить с ним о Нине. Что он хочет узнать, действительно ли у них с Ниной все так серьезно и они собираются пожениться. Это был грубый блеф, грубая работа, но придумать лучший способ, как начать о ней разговор, он не смог.

Борис был очень удивлен. Вероятно, он какое-то время вообще находился в ступоре, не в состоянии воспринять в стенах работы информацию о Нине. К тому же он был удивлен, что у Нины, оказывается, есть и другой воздыхатель. Он сам предложил Игорю перенести этот разговор в другое место, сказал, что здесь, в двух шагах от магазина, есть кафе, где бы они могли поговорить. И Игорь вдруг понял, что он и сам хочет поговорить о Нине, что ему, возможно, хочется кому-то излить душу. Он убедился в этом, когда они, распивая коньяк, разговаривали. Сначала он убеждал Игоря в том, что у него по отношению к ней самые серьезные намерения, что он готов жениться на ней хоть завтра, да она что-то тянет, раздумывает. Между тем время идет, они могли бы уже давно пожениться, она бы забеременела, у них бы родился ребенок… После трех рюмок он признался Игорю, в котором наконец увидел соперника, что он очень любит Нину, что не может без нее жить, что готов для нее на все. Игорю так хотелось открыть ему глаза на нее, рассказать все, что он о ней знает, что ему иногда физически было трудно, он задыхался от ненависти к ней. Но, с другой стороны, он отлично представлял себе, что последует за этим, как Борис отреагирует на его сообщение. Во-первых, не поверит. Доказательств-то пока никаких. Во-вторых, он воспримет эту информацию как способ соперника поссорить их – Бориса и Нину. И в-третьих, он выскажет свое подозрение по поводу психического состояния Игоря, скажет, что он попросту сошел с ума, что это невозможно, что это полный бред. И этот разговор не закончится ничем хорошим. Она все равно бросит его, причинив душевную боль, исчезнет точно так же, как исчезла и другая девушка, бросив своего парня… И он будет страдать куда больше, чем когда она исчезнет совсем, если умрет. Тогда хотя бы, по мнению Игоря, он не будет мучиться от того, что его предали. Он будет ее просто жалеть. Но пройдет время, он забудет ее, встретит другую девушку, любящую, и наконец женится на ней, заведет семью. Он будет счастлив.

С Борисом они расстались нехорошо. Он оставил его в кафе, пьяного, мрачного, обуреваемого жестокой ревностью. Напоследок Борис задал ему очень странный вопрос: «Так это ты, скотина, подарил ей этот кулон?»

А через два дня он, проследив маршрут Фионовой, понял, что она готова к отъезду. Вернее, к отлету. Турбюро, в которое она вошла, представляло собой старое желтое оштукатуренное здание с массивной современной дверью и табличкой на нем «Юг-тур». Игорь вошел за ней следом и, увидев, что она, миновав небольшой холл, стены которого были увешаны рекламными плакатами, предлагающими различные туры, вошла в комнату, остановился, сделав вид, что он рассматривает рекламную продукцию. А на самом деле внимательно слушая то, что происходило всего в нескольких шагах от него, в большой комнате с тремя столиками, за которыми сидели девушки-операторы.

Она купила билет. Все. Бедный Борис Голод! Его счастье длилось бы всего неделю, а потом все бы разрушилось.

В ту ночь, перед убийством, Игорь не спал. Ему было нехорошо. Он потел и дрожал под одеялом. А еще ему казалось, что все то, что он задумал, уже свершилось, что она уже мертва. Что она находится где-то в комнате, рядом с ним, или даже в постели, мокрая от крови…

Он вставал, зажигал свет, смотрел на свои дрожащие руки и спрашивал себя, явь это или сон, и действительно ли он сделал все правильно. И сам же себе отвечал, что да, все правильно, что они переступили грань, которая делит людей на способных любить или предавать. И что предатели будут и дальше предавать, внося в мир зло, порождая разочарования, боль и болезни. И что это надо искоренять, надо очищать мир от подобных моральных уродов.

Потом же, понимая, что еще ничего не случилось, потому что он никак не мог вспомнить, как выглядит квартира Фионовой, он снова ложился и пытался хотя бы немного поспать.

Совершенно больной, измотанный бессонницей и волнением, а также находясь под впечатлением от встречи с Борисом Голодом, нормальным, правильным мужиком, Игорь на следующий день купил букет роз и позвонил в дверь Нины Фионовой.

Он знал, что она откроет, как только увидит в глазок цветы, подумает, будто пришел Борис, распахнет ему дверь, и… все… Все будет кончено.

Он и не ожидал от себя такого бурного проявления чувств. Одно дело – наблюдать за ней со стороны и не видеть вблизи ее лица, а другое – увидеть ее совсем близко. Она была к тому же и некрасива! Просто стройная, худая. А так – обыкновенная, но возомнившая себя красавицей, имеющей право так поступать с человеком, который ее беззаветно любит. С Борисом.

Сколько раз она, с нехорошей усмешкой на тонких губах, рисовала себе картину: Борис приходит к ней, и выясняется, что она здесь уже не живет, что ее нет, что она бросила его безо всяких объяснений, попользовалась им и выбросила из своей жизни, как ненужный хлам? Игорь видел, когда следил за ней, как она каждое утро выбрасывает пакеты с мусором. Одним из таких воображаемых пакетов должен был стать Борис.

Знала, что ему будет больно, не могла не понимать, что он будет страдать, что Борис будет задавать себе вопросы, что он сделал не так, почему с ним так подло поступили? И ведь будет, как и он сам когда-то, искать недостатки именно в себе: что сказал лишнего, на что она могла обидеться? Изведет себя в конечном итоге.

Как Игорь себя тогда, давно…

Его всего колотило, когда он, оглянувшись, увидел усыпанную розами женщину, распростертую на полу. Во рту – шерстяной носок.

По его лицу струился пот.

Он нашел у нее то, что искал: билет.

Взял с собой и вышел из квартиры. Снял хирургические перчатки и сунул их в карман. Вышел из дома, свернул за угол, снял душную шерстяную шапку с прорезями, спрятал.

По дороге зашел в магазин, купил сандалии, переобулся в парке на скамейке, после чего сел в автобус, выехал за город и там сжег ту обувь, в которой был у Фионовой в квартире и наследил, и перчатки.

Теперь его никто не найдет и уж точно не вычислит. Даже если Борис Голод и вспомнит о нем, когда его будет допрашивать следователь, что, мол, да, приходил такой, говорил о Нине, то как можно его привязать к убийству? Да никак. Вот если бы было одно убийство, а их уже два! И если Нина и Стелла были действительно подругами, и их окружающие знали об этом, вот тогда эти смерти свяжут в одно дело….

Дома он переоделся, снял с себя вещи, на которых могли оставаться частицы крови Фионовой, завернул в пакет и вынес во двор, сунул в один из контейнеров.

Тамара Белова. Третья потенциальная жертва. Ее фамилию ему назвала Стелла, перед самой смертью. Назвала, сама не понимая, что подписала подружке смертный приговор.

Выяснить, кто такая Тамара Белова и где она проживает, ему помог Володя, друг. Игорь ему за это наварил раков и купил свежего пива.

Он ждал, что Володя, все-таки опер, сопоставит некоторые факты и поймет, что вообще происходит с его другом, ведь в сводках наверняка появятся эти фамилии, и заранее готовился к разговору с ним. Володька был хорошим парнем, но гарантировать его молчание никто не мог. К тому же, если бы он помог раскрыть тройное убийство, кто знает, может, его и повысили бы в звании. Но, с другой стороны, Игорь был готов в случае, если Володька станет наезжать на него, припугнуть приятеля, что он скажет, будто они вместе все это проделывали. Якобы Володька – соучастник. А что еще оставалось делать? Не убивать же друга!

Тамара Белова вот уже год как проживала в Италии. И как ее достать там, Игорь не знал.

Однако на родине проживала ее семья, родственники, которых он нашел благодаря все тому же Володьке.

Сама судьба улыбнулась ему, когда он от соседей, проживающих в одном доме с племянницей Тамары, Виолеттой, узнал о предстоящей свадьбе. Болтая с соседками, он выяснил, что из Италии должна приехать и ее тетка Тамара.

Он был поражен, с какой легкостью соседи делятся информацией с совершенно посторонними людьми, выбалтывая все, что можно и, главное, что нельзя. Почему никто из этих бездельниц-пенсионерок, проживающих свои дни в праздности и скуке, не задавался вопросом, кто этот человек, этот молодой мужчина, который тратит свое время на разговоры с ними? С какой стати задает свои вопросы? Неужели главное для этих дур – просто почесать языком?

Они, эти глазастые и ушастые свидетели чужой жизни, знают об интересующей его семье все, даже в курсе существования тетки Тамары… Больше того, одна из соседок сообщила ему телефон Виолетты, когда он представился двоюродным братом Тамары Беловой… Это значит, что, если кто-то когда-нибудь заинтересуется им самим, можно быть уверенным в том, что и его соседи выболтают все, что им известно. Возможно, что кто-то и помнит еще красивую девочку, его невесту, которую он приводил к себе и которая потом внезапно исчезла. Возможно, что его соседям известно, что она исчезла, и он искал ее, подавал заявление на розыск…

Он позвонил Виолетте накануне ее свадьбы, представился знакомым Тамары, сказал, что слышал, будто бы она прилетает на свадьбу, и что он хотел бы встретиться, чтобы вернуть ей долг… Люди всегда безоговорочно ведутся на подобные вещи: отдать долг – святое дело. И через пару минут он уже знал дату прилета и, самое важное, дату и час регистрации в загсе.

Надев черный костюм поверх черной водолазки (костюм было, конечно, жаль, но в толпе гостей он не должен выделяться, а потому одежда должна быть официальной, праздничной, чтобы не видно было крови), он приехал в загс и принялся искать взглядом женщину, третью из стаи ведьм, которую он увидел за столом на террасе «Менестреля» в прошлом году. Обладая хорошей зрительной памятью, он надеялся, что узнает ее. Но время шло, а он все еще не встретил ее в толпе. Заняв удобный наблюдательный пункт в самом углу холла, как раз напротив дверей, ведущих в главный зал, он зашел за пальму, чтобы не быть заметным. Понятное дело, это было проблематично, поскольку мужчина он высокий, крупный, да еще щеки его от природы румяные, словно он их красит каждое утро.

Но когда в холле появилась стройная полногрудая блондинка во всем черном, кружевном, на тоненьких шпильках, и когда все присутствующие мужчины почти одновременно повернули к ней свои головы, когда она улыбнулась, словно раскланиваясь группе знакомых людей, которые тотчас обступили ее и бросились обнимать, он понял, что это она, что она пришла, и, пока не поздно, он должен действовать.

Выяснить, на какое конкретно время назначена регистрация интересующей его пары брачующихся, было невозможно. Оставалось только ждать. Но, судя по расположению групп гостей, которые выстроились в холле согласно последовательности, у Игоря еще было время.

Если мужчины то и дело ходили в курилку или на улицу, чтобы покурить, то женщины в основном исчезали в туалете. И выбрать время, когда в женском туалете никого не будет, было проблематично.

Однако наступил такой момент, когда все уже вроде успели там побывать, и узкий мраморный коридорчик, ведущий в туалеты, опустел.

Игорь глазам своим не поверил, когда в образовавшейся пустоте, цокая каблучками, появилась фигурка в черном. Она словно сама, грациозно двигаясь, шла навстречу своей смерти. И те, кто смотрел красавице вслед, потеряли интерес к ней в тот же миг, когда она скрылась за углом, растворилась в темноте мраморного аппендикса.

Игорь, поджидавший Тамару возле мужского туалета, расположенного дальше женского, вошел вслед за ней и, не дав возможности запереться в кабинке, подскочил к женщине, схватил ее за волосы одной рукой, другой сильно зажав рот. Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы сделать то, что он задумал.

– Тебе привет от Стеллы и Нины, – сказал он ей в самое ухо, глядя в широко раскрытый испуганный темный глаз. После чего с силой, на какую только был способен, ударил ее головой о сверкающую белизной фаянсовую раковину…

Он вышел из туалета, пошатываясь, словно оставил там все свои силы и здоровье, и чуть не столкнулся с какими-то женщинами, которые шли ему навстречу. Он повернул корпус в противоположную сторону, чтобы они не могли увидеть его лица, свернул в коридор, ведущий к кабинетам директора и бухгалтерии, и уже оттуда, несложным лабиринтом, выбрался наружу, к парадным дверям.

Он чувствовал, что на губе у него стынет капля крови, одна из тысяч капель женской теплой крови, губа саднила, зудела, горела как от кислоты, но слизать кровь он не мог, оставалось только ждать, когда он останется один, в безопасности.

У него все было тщательно распланировано. Он забежал в подъезд старого дома, расположенного в двух шагах от загса, во дворе старинного универмага, который снаружи был отреставрирован, а внутри представлял собой подгнивший, с облупившейся краской старый купеческий дом, где в темном углу, под старой детской коляской он оставил пакет с одеждой. Игорь быстро переоделся, переобулся, достал влажные салфетки, протер ими тщательно лицо и дрожащие руки. Черную одежду сложил в пакет, вышел с ним во двор, представляющий собой мрачное место с покосившимся туалетом, рядом воняющих помойных баков и горбатой полумертвой ивой, зашел в туалет, бросил пакет в черное зловонное отверстие и быстрым шагом направился к арке, ведущей на широкий проспект. Зашел в магазин, купил пакет глюкозы, килограмм колбасы и, вконец ослабший и мокрый от пота, поехал домой.

Вот теперь он был готов к разговору со своей любимой девушкой.

А она вернется. Уже очень скоро. Она не может не принять участие в похоронах. И остановится у племянницы Тамары.

21

Утром в конторе собрались все: Лиза, Глафира, Мирошкин, Денис. Каждый делился добытой информацией. Выяснилось, что Виолетта вспомнила о звонке мужчины, который интересовался Тамарой. Кроме этого, была и еще одна важная новость: рано утром должна была прилететь из Рима хозяйка и подруга Тамары Беловой, Анна Сфорца, чтобы принять участие в похоронах. А два часа тому назад раздался звонок, и тот же мужчина спросил, когда и каким рейсом прилетает Анна. И она, не сразу сообразив, кто звонит, ответила: день, час…

Появились свидетели из числа гостей загса, которые начали вспоминать какие-то детали и события того страшного для них дня, а именно: многие, оказывается, видели высокого полного молодого мужчину, который шкафом стоял позади пальмы, в самом углу холла, и тоже, казалось, чего-то ждал, как и все присутствующие. У него было круглое бледное лицо с нездоровым румянцем на щеках. Появилась информация от Дмитрия, мужа Лизы, которому предоставили досье на Тамару Белову. Правда, все сведения, касающиеся этой женщины, повторили предыдущую информацию: хорошо устроилась под крылышком своей хозяйки, владелицы парфюмерной фабрики, жила скромно, работала, никаких связей с криминальным миром не имела.

В квартире Нины Фионовой нашли банковский документ, подтверждающий, что она сделала крупный денежный перевод в итальянское отделение «Юникредитбанка» в Риме. И теперь эти деньги лежали на ее итальянском счету. Таким образом, выяснилось, куда делись средства от проданной ею отцовской квартиры.

Виолетта, племянница Беловой, подсказала Денису, по какому адресу находится турфирма, услугами которой в свое время часто пользовалась Тамара, и девушка-оператор сразу вспомнила Белову. Сказала, что та приводила к ним своих подруг, которые купили, каждая в свое время, короткие пятидневные туры в Рим. Получается, что прошлый год был урожайным на таинственные события, происходящие в жизни Стеллы Арсениной и Нины Фионовой, ведь никто из них не сказал своим близким или друзьям о поездке в Италию. Они скрывали свою связь с этой благословенной страной. А ведь именно тогда, вероятно, Нина Фионова открыла счет в римском банке, возможно, что это же сделала и Стелла.

Однако отпечатки пальцев преступника ни в квартире Фионовой, ни в актовом зале гимназии, где была убита Стелла, ни в женском туалете городского загса обнаружены не были.

Помимо одного «общего знаменателя» в судьбах трех жертв, золотых кулонов-монет, появился и еще один: Италия.

Не дожидаясь возвращения с охоты директора ювелирного магазина, способного пролить свет на личность своей знакомой, которая привезла из Италии эти монеты-кулоны, Лиза вместе с Денисом отправилась к нему домой, чтобы поговорить с его женой. К счастью, ею оказалась очень милая, доброжелательная женщина с хорошим чувством юмора. Ее звали Соня. В отсутствие мужа она решила заняться своей внешностью, а потому встретила незваных гостей с зеленой маской на лице. Смущаясь и хохоча, она пригласила Лизу с Денисом войти и, выяснив, какой вопрос их интересует, сказала, что отлично знает, о ком идет речь. Женщину эту зовут Анна Сфорца, она хорошая знакомая мужа, они вместе где-то учились, может быть, даже в школе. А сейчас она живет в Италии.

Во время разговора Лиза и Денис не спускали глаз с массивной золотой цепочки на груди Сони, на которой сверкала золотая монета, знакомая до боли.

– Скажите, Соня, откуда у вас этот кулон?

– Так Аня и подарила! Она привезла их несколько штук, пять, кажется. Одну оставила себе, сказал Аркаша, другие – раздарила…

– Вам ни о чем не говорят имена Нина Фионова, Тамара Белова, Стелла Арсенина?

Соня задумалась.

– Да вроде нет… Послушайте, ну что вы стоите на пороге? Давайте я угощу вас эфиопским кофе? А? Потрясающий кофе!

– А фамилия вашего мужа случайно не Зотов? – тихо спросила Лиза и напряглась.

– Да! Аркадий Зотов. Вы же сами знаете!

– Соня, спасибо вам, вы нам очень помогли…

– А зачем вам Аня? Надеюсь, у нее все хорошо?

– Будем надеяться… – пробормотала Лиза, прощаясь с гостеприимной хозяйкой. – До свидания. И – привет Аркадию от Лизы Травиной.

– Травина? Ба! Так вы та самая Лиза Травина! Аркадий много о вас рассказывал! Вы же с ним учились в одном классе, если не ошибаюсь!

– Точно…

Уже в машине, дрожа всем телом, Лиза набирала номер Виолетты Котовой:

– Виолетта, привет! Это Елизавета Сергеевна Травина. Приехала ваша гостья?

– Да, приехала… Она сейчас принимает душ… – голос у Виолетты был возбужденный. Чувствовалось, что она уже успела наплакаться, встретив свою гостью, приехавшую на похороны тетки. – Вы хотите с ней поговорить?

– Да. Виолетта, очень прошу нас, не отпускайте ее от себя ни на минуту! Мы сейчас приедем!

– Хорошо…

Денис смотрел на Лизу широко распахнутыми глазами в ожидании объяснения.

– Господи… Это просто чудо какое-то, что ее еще не убили! Эта Виолетта каким интересно местом думает? Все-таки какие доверчивые могут быть люди! Только что убили ее тетю, никто во всем городе не знает о том, что прилетает тетина подруга из Италии, и тут же раздается звонок, и мужской голос спрашивает, когда, каким рейсом она прилетает, а эта девчонка все выбалтывает…

– Лиза, успокойтесь… Что случилось? Вы знакомы с этой Сфорцей?

– Денис, ты скоро все поймешь… А сейчас я должна позвонить Глафире и Сергею. Пусть тоже приезжают. Говорю же, произошло нечто невероятное: ее еще не убили! А ведь она, судя по всему, и есть самая главная цель!

Она позвонила и сказала, чтобы Глафира и Сергей срочно подъезжали к дому Виолетты, назвала адрес.

– А ты, Сережа, сделай все возможное, найди людей, пусть они последят за домом. Нас интересует…

– …Высокий крепкий мужик с румяными щеками… – сказал Мирошкин. – Хорошо, я все понял. Будем ловить на живца?

– Нет… Я пока еще не знаю… Мне страшно… Сережа, я не могу так ею рисковать… Но мы что-нибудь придумаем. В любом случае найди людей, это очень важно…

Лиза с Денисом поджидали Глафиру с Мирошкиным в подъезде дома Виолетты. Надо было все обсудить, Лиза должна была поделиться информацией.

Когда все собрались, она сказала:

– Думаю, даже если он уже где-то здесь, поблизости, наблюдает за домом, то мы вряд ли можем вызвать у него подозрение.

– Лиза, колись… Где та, кого ты считаешь «живцом»?

– Фамилия директора ювелирного магазина Зотов. Аркаша Зотов. Это мой одноклассник. Его школьная любовь – Аня Загуменная. Я же говорила тебе, Сережа, помнишь, что у меня была одноклассница, которая внезапно исчезла, куда-то уехала и пропала… Так вот, это – Аня Загуменная. Господи, что это меня так трясет?!

– Это и есть Анна Сфорца? – догадалась Глафира.

– Ну да! И она сейчас здесь, в двух шагах от нас! В квартире Виолетты! Она сейчас нам все расскажет! И про Стеллу, и про Фионову… Господи, это просто невероятно… И важно, что она жива, что мы вовремя все узнали, иначе он убил бы ее где-нибудь на кладбище или в кафе, во время поминок… Уф… Сердце так стучит! Пойдемте… Представляю, как мы сейчас напугаем Виолетту…

– Анечка! – Лиза, увидев подругу, крепко ее обняла. В махровом халате, с тюрбаном из полотенца на голове, Аня Сфорца пахла шампунем.

– Лизка… Господи, ты как здесь? Лизка, как же я рада… Где ты, как ты?

– Нормально… Тебя вот приехала спасать…

В передней разувались, раздевались Денис, Сергей Мирошкин, Глафира.

– Аня, познакомься, пожалуйста, это мои друзья…

– Здравствуйте!

Аня с улыбкой подошла к ним и с каждым отдельно поздоровалась за руку.

Она была худенькой, совсем как девочка. И трудно было представить себе, что это и есть та самая Анна Сфорца, хозяйка парфюмерной фабрики, где работала Тамара Белова.

Виолетта варила кофе, то и дело поглядывая на гостей, слушая все, о чем говорилось за столом, и боясь пропустить хоть слово.

Лиза рассказала об убийствах и о том, как шло следствие. Аня слушала со слезами на глазах. А потом и вовсе разрыдалась.

– Господи, какой ужас! Это же я во всем виновата! Это же я их, получается, убила!!!

– Ты знаешь, кто он?

– Думаю, что да… Вернее, я уверена…

Она вздохнула. Потом вышла из-за стола и вернулась с бутылкой виски.

– Виолетта, дай нам, милая, стаканы и лед… Мне кажется, что все это происходит не со мной… Ладно, Лиза, я начну с самого начала. Но мой рассказ, в отличие от твоего, будет довольно коротким. У меня личная жизнь не складывалась. Знаешь, как говорят: не родись красивой… Мужики толпами ходили, они меня испортили вконец… Мне захотелось нормальной семейной жизни, здоровых отношений… Не знаю, как сказать. Словом, я встретила обыкновенного парня, который полюбил меня по-настоящему, он работал поваром… У него не было денег, ничего не было… Но он любил меня, и мне казалось, что и я тоже могу его полюбить. Мы встречались, все было так романтично… А однажды я поехала в аэропорт, чтобы встретить свою подругу, она прилетала из Питера… Но я ее так и не встретила. В аэропорту я увидела мужчину, в которого влюбилась. Как в кино. Сразу. Он был итальянцем, его звали Марио. Он приезжал в наш город на какие-то переговоры, связанные с самолетами… И он тоже увидел меня. Пригласил полететь с ним в Москву. И я сразу согласилась. Я же говорю, у меня тогда был ветер в голове, и я была очень легка на подъем… Мы сели с ним в самолет и полетели… Больше я уже домой не вернулась. В сущности, мне и не к кому было возвращаться. Мама моя тогда жила в Сургуте, я ей потом написала… А Игорь, тот парень… Вот перед ним я как раз очень виновата… Думаю, что он искал меня, я разбила ему сердце…

– А тот мужчина, итальянец? – спросила Лиза. – Уж не хочешь ли ты сказать…

– Это же Сфорца. Он из очень богатой семьи. Я вышла за него замуж, у нас трое детей.

– Как? – Глафира покачала головой. – Трое? Но вы такая молодая!

– Да, вот так… И у меня началась совсем другая жизнь. Сначала я все время отдавала детям, а потом решила заняться тем, что я люблю… Марио не возражал. Конечно, у меня много помощников, но все равно некоторые ароматы я придумала сама… Но вас, понятное дело, мои духи не интересуют. Лиза, честно скажу, я почти не вспоминала Игоря. Но в прошлом году мне просто пришлось о нем вспомнить. Так уж получилось. Я приехала сюда, чтобы уладить мамины дела, я же ее взяла к себе… Ну и надо было уладить некоторые юридические вопросы, оформить документы, сделать ей паспорт, опять же… И вот тогда-то все и произошло. Я привезла с собой эти злосчастные, как я сейчас понимаю, кулоны, чтобы раздарить их своим друзьям, подругам… Это монеты… коллекционные.

– Мы в курсе, – сказала Лиза.

– Я пришла в ювелирный магазин и попросила Аркашу Зотова, ну, ты его знаешь, сделать из монет кулоны. В это же время в магазин вошли три женщины. Они были возбуждены, оживленно о чем-то говорили…

– Я даже знаю о чем, – вдруг сказал Мирошкин. – Лиза, я тебе просто не успел рассказать. Эти три женщины незадолго до того, как встретились с Анной, пережили страшное потрясение… На соседней улице бандиты напали на ювелирный магазин, началась стрельба, там убили охранника, двух продавщиц и расстреляли всех, кто находился внутри магазина.

– Точно!!! – воскликнула Анна. – Да! Они так и сказали! Они тогда даже не были знакомы, просто зашли в магазин, каждая по отдельности. Началась стрельба, там все стены были в крови… А они остались живы… Произошло чудо! – Голос Анны задрожал. – Господи, кто бы знал, как же все это ужасно закончится…

– Это судьба, – пожала плечами Глафира. – Вероятно…

Тут она запнулась, но все поняли, что она имела в виду: вероятно, они тоже должны были тогда погибнуть от рук бандитов, но каким-то чудом уцелели.

– Зачем они пришли к Зотову в магазин? – спросила Лиза.

– Они решили отметить свое второе рождение… Купить себе что-нибудь на память об этом дне!

У них было такое странное настроение, они мне потом рассказывали… Словом, они решили купить себе что-нибудь такое, чтобы осталась память об этом дне. Я смотрю, среди них – знакомое лицо. Ба, а это, оказывается, Тамара, подружка моя, я ее с трудом узнала, мы с ней росли в одном дворе! Ну, она мне все и рассказала! А тут я со своими монетами. Прямо в цвет! Говорю, вот вам, дарю, будете вспоминать и этот день, и меня заодно. Между прочим, кулоны получились красивые, я один подарила Аркашиной жене, Сонечке, а последний, пятый, себе оставила. Ну а потом мы договорились встретиться вчетвером, чтобы отметить их второе рождение! Устроились на летней террасе… Лиза, я и сама не могу понять, как же это все получилось… Я не сообразила, я была слишком увлечена знакомством с этими женщинами, мне с ними было так интересно… И с Тамарой поговорить хотелось… Короче. Мы пили на террасе ресторана «Менестрель», понимаешь? Как раз того самого ресторана, где работал Игорь, мой бывший жених… Он мне как-то говорил, что окно кухни, как раз в том месте, где он работает, режет свои салаты, выходит на эту террасу и что все, о чем говорят за столиками, можно, не напрягаясь, услышать…

– Значит, он услышал вас?

– Во-первых, он услышал мой голос… Думаю, что он узнал меня… Господи, прости меня! Вы не представляете, о чем мы тогда говорили с этой прелестной Стеллой, с Ниной… Мы хорошо выпили, расслабились, и каждая рассказала о себе что-то… Стелла, милая молодая женщина, она вообще была беременна от своего любовника и не собиралась делать аборт. Она призналась в том, что прекрасно знает, что этот ее любовник встречается еще и с ее лучшей подругой, что они оба обманывают ее… Рассказала о своем брате, который любит ее, но который несчастен, о своей золовке, которая ненавидит ее… Знаете, алкоголь иногда делает свое черное дело… Ниночка рассказала о своем отце-тиране, который измучил ее своим постоянным контролем, который отваживает от нее всех мужчин. Рассказала о мужчине, с которым встречается, но которого не любит, и не знает, как ему об этом сказать… И что если она выйдет за него замуж, то будет несчастлива… Тамару муж вообще бросил, женился как-то очень выгодно… Она такая красивая, умная, и совсем одна. И так получилось, что я в этой компании была самая благополучная, что ли, устроенная, счастливая. И мне захотелось им помочь. Реально. Не просто наболтать им, наврать, а сделать что-то конкретное! Чтобы устроить их жизнь.

– И ты пригласила их в Италию, – сказала Лиза.

Виолетта тихо, стараясь не шуметь, поставила на стол бутылку виски, закуску. Села и тихо заплакала.

– Да! Я сказала им, чтобы они продавали свое жилье и перебирались ко мне, в Комо. Там, рядом с моей фабрикой, как раз продавалась одна вилла, очень хорошая, просторная, они могли бы там спокойно и счастливо жить. Безусловно, она очень дорогая, но ее можно было купить на троих! Я предложила им такой вариант. Я покупаю ее, а они потом, когда соберут деньги, выкупят ее у меня. Это был блестящий план! Когда бы и кто им предложил такое? Ведь я взяла на себя поначалу абсолютно все расходы! Еще, что самое важное, я обещала им помочь с оформлением документов, с визами, а потом и постоянным проживанием в Италии. Кроме этого, я гарантировала им работу у себя на фабрике! Я бы помогла трем прекрасным женщинам! Вы можете сейчас подумать, что это был просто пьяный разговор, но это не так… Тамара первая начала действовать, она продала свою квартиру и приехала ко мне. Деньги, вырученные от продажи квартиры, положила в банк, чтобы дождаться, когда приедут остальные – Нина и Стелла. Тамара оказалась коммуникабельной женщиной и чудесной подругой, и она ни разу не пожалела, Виолетта, что так распорядилась своей судьбой. Потом к нам приезжали Нина, Стелла. Они осмотрели дом, фабрику, мы отлично проводили время, они были так счастливы… Но не так-то быстро у них все делалось… Нина не знала, как уговорить отца, ей казалось, что она тормозит нас, вернее, Тамару… Но потом ее отец умер…

– Она убила его на самом деле, – сказал Сергей Мирошкин. – Убила, продала квартиру, чтобы уехать. Да только не успела…

В комнате стало тихо.

– Этого не может быть, – прошептала Аня. – Как же так?

– Так, – подтвердила слова Сергея Лиза. – А Стелла долгое время не решалась продать родительскую квартиру из-за брата, которого очень любила. И когда наконец решилась на это, ее убили… Я же рассказала тебе, где ее нашли…

– А Нина так и вовсе купила билет в Рим, – сказала Глафира.

– Так кто их убил? – спросила Лиза.

– Это он, мой Игорь.

– Почему ты так думаешь? – спросила Лиза.

– Да потому что мне написали… Одна знакомая написала, что он не в порядке… Что она видела его, пыталась говорить, но он нес какой-то бред о том, что предателей надо наказывать… У него что-то с психикой… Еще рассказала, что после того, как я уехала, у него все в жизни пошло наперекосяк… Что у него мама умерла, которую он отправил в деревню, чтобы освободить нам квартиру… Что он на нервной почве заболел, у него диабет… Что он потерял работу…

– Скажи, он сам рассказал тебе об этом окне?

– Нет, – вдруг сказала Аня. Она, забывшись, стянула с головы полотенце и распустила влажные длинные волосы по плечам. И все присутствующие за столом тотчас залюбовались ею. Узкое нежное лицо, огромные темно-синие глаза, маленький пухлый рот.

– Мне его друг рассказал, он в полиции работает… Если честно, это я нашла его по Интернету, как-то под настроение нашла, чтобы расспросить об Игоре… Он мне тогда много чего написал, я была просто в шоке…

– Аня, ты же знала, что он тебя услышит… Знала, когда привела своих подруг туда, на террасу?

– Да, знала, – она опустила голову. – Я не могла найти в себе силы, чтобы встретиться с ним, я смалодушничала, но мне хотелось, чтобы он узнал, как у меня сложилась жизнь…

– Ты решила его подразнить?

– Я хотела, чтобы он понял, что он – ничтожество… – с чувством воскликнула Аня и нервно заломила руки. – Мне же Володька написал, как он подслушивал чужие разговоры с помощью этого окна и как шантажировал людей, как зарабатывал деньги… Я хотела, чтобы он понял, почему я с ним не осталась, почему исчезла из его жизни. Это же все не просто так…

– Но он понял все по-своему, – подал голос Денис. – Думаю, что вы сознательно подталкивали своих подруг к тому, чтобы они безжалостно расставались со своим прошлым, чтобы рвали все нити – родственные, любовные… Вам тогда казалось, что это просто, когда есть куда уехать. Но в жизни этих женщин все произошло не так, как бы им хотелось… Если бы отец Нины был жив, она, человек очень осторожный по натуре, вряд ли стала бы продавать свою квартиру, чтобы перебраться в Италию. Поэтому она предпочла избавиться от отца, чтобы продать его квартиру и сохранить свое жилье на случай, если за границей что-то не заладится и придется вернуться домой. Таким образом она подстраховалась, убив собственного отца.

Если бы Стелла продала родительскую квартиру, поддавшись настроению и переоценив свою жизнь, то она, вероятно, испортила бы отношения с братом, лишив его возможности вернуться в родительское гнездо. Но если бы ей удалось его уговорить, то, может, у нее все сложилось по-другому, и она успела бы уехать до того, как ее…

– Вы хотите сказать, что это я пробудила в них низменные чувства и эгоизм? Нет, это невозможно! Со мной так нельзя! Это несправедливо! Я искренне хотела им помочь! И я бы непременно помогла им, довела бы дело до конца, выполнила все обещания, дала бы работу, опекала бы их! А взамен у меня бы там, в Италии, появились преданные подруги. Разве я могла предположить, что Игорь превратится в психа, в монстра?!

– Аня, когда мы только пришли, и я не успела еще тебе рассказать обо всем, что здесь произошло, ты почти сразу же сказала, что знаешь, кто убийца, – сказала Лиза. – Откуда ты узнала?

– Это я рассказала ей, – сказала Виолетта. – Все, что знала об этих убийствах.

– В каждой из них он убивал меня… – всхлипнула Аня. – Ему, наверное, казалось, что он мстит им за всех тех, кого они бросают в этой жизни.

– Он – больной человек, что вы от него хотите? – развел руками Денис. – А его поступки объяснить нормальному человеку довольно трудно.

Раздался звонок в дверь, и почти одновременно с этим позвонили Мирошкину.

– Да, я понял, – сказал Сергей. – Спасибо. Оставайтесь на своих местах.

И, обращаясь уже к Лизе:

– Он здесь, за дверью.

Словно ветер прошелестел из кухни в переднюю.

– Стой, ты куда?! – заорал Мирошкин вслед Ане.

Но она уже распахнула дверь.

На пороге стоял, ежась от холода, человек. Высокий, крепкого телосложения. Румяное лицо его в этот момент было каким-то детским, а глаза смотрели с нежностью и любовью:

– Привет, Анечка… Я слышал, ты вернулась… Я… того… только поговорить…

Content

Анна Данилова
Серебряная пуля в сердце

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21