Том Вулф

Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка

Выражение признательности

Следующие главы были впервые опубликованы в журнале «Эсквайр»: «Лас-Вегас (Что?) Лас-Вегас (Я вас не слышу! Слишком шумно!) Лас-Вегас!!!», «Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка» (под названием «Ур-ра! Ур-ра! Вон она — та самая Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка!»), «Удивительный рот», «Последний американский герой» (под названием «Последний американский герой — это Джуниор Джонсон. Да!») и «Поставщик общественной жизни» (под названием «Общественная жизнь: журнал „Конфиденталь“; безмятежные размышления Роберта Харрисона, его прежнего владельца»); глава «Общество Галереи нового искусства» впервые появилась в воскресном приложении к газете «Геральд трибьюн» под названием «Нью-Йорк». «Комплекс главной лиги» перепечатан из книги «Нью-Йорк, Нью-Йорк» (© New York Herald Tribune, 1964), с любезного разрешения издателей, «Дайал Пресс Инк.».

Предисловие автора

Я вовсе не хочу, чтобы все это прозвучало так, как будто меня посетило какое-то там видение или еще что-то в таком духе, однако практически для каждого из этих рассказов существует совершенно особый отправной пункт. Я написал их за период в пятнадцать месяцев, и вся эта история началась с того дня, когда я отправился на выставку «Форсированные и самодельные автомобили» в Колизее, что в Нью-Йорке. Престранный, скажу вам, вышел денек! Осветить эту выставку меня отправила нью-йоркская газета «Геральд трибьюн», и я принес назад в редакцию как раз такую историю, которую вполне смогла бы предложить читателю любая из тотемно-сомнамбулических газет. Тотемная газета — это такая газета, которую люди на самом деле покупают вовсе не за тем, чтобы ее читать, но просто физически иметь при себе, ибо они наверняка знают, что она поддерживает их собственное мировоззрение. Подобные газеты — совсем как языки буйволов, которые обычно таскают с собой индейцы племени омаха, или как собачьи уши, которые представители клана махили носят по всей округе в Бенгалии. В США существуют две разновидности тотемных газет. Одна из них представляет собой символ идеологии непременных салфеточек на подлокотниках кресел и «вейпораба», патентованной мази для растирания и ингаляций при простуде, продаваемой под товарным знаком «Викс», — идеологии, что лежит в солнечном сплетении каждого славного серого бюргера. Взять хотя бы все те симпатичнейшие истории на первой странице второго раздела — про восьмидесятисемилетних дам на Грамерси-парк со стадвухлетними черепахами в качестве домашних любимцев или про колоритных лоточников на улицах Гаваны. Ах, мамочка! Да, этот малый Кастро по-прежнему там, а революции могут приходить и уходить, но колоритная беднота вынесет все, неустанно топая по улицам и продавая свои каштаны с солеными крендельками по всему миру, даже в Гаване, столице Кубы, удостоверивая тот факт, что рай в конечном счете содержит в себе бездну уважения и почтения ко всем добропорядочным бюргерам с салфеточками на подлокотниках кресел и «вейпорабом» под рукой. В конечном счете. Или другая тотемная группа покупает такую бумагу, которую можно подкладывать себе под руку и тем самым обладать тотемом для весьма жесткого, но тем не менее цельного мировоззрения, образа мыслей типа «мамочкин яблочный пирог». Все они могут отправиться в бар, выпить несколько «кружечек», выдать несколько циничных замечаний на предмет Зоры Фолли, а также насчет того, как в последнее время обстоят дела на ринге, однако завершить все это дело констатацией того факта, что у Джорджа Чувало «уйма сердечности», которую, дураку понятно, он обретает, поедая тот самый мамочкин пирог. Так или иначе, я отправился на выставку «Форсированные и самодельные автомобили» и написал рассказ, который прекрасно устроил бы любую из тотемных газет. Все тотемные газеты расценили бы подобную выставку как интермедию, как некий паноптикум для чудаков и уродов; даже не для богатых чудаков и уродов, что было бы в порядке вещей, а для уродов из низшего класса и всевозможных мудаков с воспаленной кожей и всклокоченными волосами. Тотемный рассказ обычно производит из всего этого дела то, что обычно известно как «нежная забава». Мол, не волнуйтесь, граждане, все эти чудаки и уроды — просто ничтожества.

Тогда я написал рассказ про парнишку, который сварганил себе золотистый мотоцикл, названный им «Золотым аллигатором». Сиденье мотоцикла, длинное как хвост аллигатора, было покрыто какой-то раскрашенной под золото кожей, которая постоянно с него слезала, и туда были вставлены чешуйки, совсем как у аллигатора. Этот парнишка заодно сварганил себе костюм вроде скафандра, который тоже казался длинным и покрытым чешуйками, совсем как брюхо аллигатора. Устроившись на том длинном сиденье, парнишка простирался на всю его длину, а потому казалось, будто он вроде как встроен в мотоцикл или что-то в таком духе. Субботними вечерами парнишка с громким ревом мчался на своем звере по Гринвич-Вилледжу, катил по Макдугал-стрит, заезжал еще дальше, в Нат-Хэвен, и смотрелся сущим золотым аллигатором на колесах. Чистый идиотизм! А когда я закончил статью, этот парнишка стал казаться Нежным Идиотом. Я, прямо скажем, промахнулся, написав такого рода рассказ, обычную тотемную историю, потому что я работал в «Геральд трибьюн», а «Геральд трибьюн» являла собой единственную экспериментальную газету в городе, вовсю стараясь вырываться из общей тотемной формулы. Главная штука была в том, что я точно знал: все это время у меня имелась совсем другая история, подлинная история, настоящая история о выставке «Форсированные и самодельные автомобили». Просто я не знал, что с ней делать. Она уже находилась вне той системы идей, с которой я привык работать, пусть даже я прошел полный маршрут доктора философии, побывав в Йельском университете, американских студиях и во всех остальных положенных местах.

Итак, вокруг меня стояли все эти… странные… совершенно идиотского вида, безумно-нелепые самодельные автомобили, приютившиеся в маленьких гнездышках ангельской шерсти ангорских овец ради «гламурности» выставки. Однако затем я разговорился с одним из парней, которые их мастерили. Парня звали Дейл Александер. Этот вдумчивый тихоня, по сути, совершенно серьезно ко всему этому относился, и очень скоро, когда я самую малость с ним переговорил, мне стало совершенно очевидно, что уже многие годы Дейл жил как настоящий художник. Он голодал, страдал, все такое прочее — и лишь ради того, чтобы сидеть в гараже и создавать эти автомобили, которые 99% американских граждан расценили бы как смехотворные, вульгарные и настолько низкоклассные, что тут даже и говорить не о чем. Дейл начал с гаража, где он чинил разбитые автомобили и все такое прочее с тем, чтобы заплатить за аренду, но со временем он уже больше не мог этого выдерживать. Творчество — его собственное искусство создания самодельных автомобилей — превратилось для него в подлинную навязчивость. Тогда Дейл сделался настоящим художником самодельных машин. И он сказал, что он такой не один. Все великие дизайнеры самодельных машин через это прошли. Таков был единственный путь. Черти полосатые! Голодающие художники! Священное вдохновение! Только вместо мансард у них были гаражи.

Тогда я через некоторое время отправился в журнал «Эсквайр», провентилировал там этот вопрос, и редакция отправила меня в Калифорнию — хорошенько взглянуть на мир самодельных автомобилей. Дейл Александер был из Детройта или еще откуда-то, однако реальный центр всего этого дела находился именно в Калифорнии, поблизости от Лос-Анджелеса. Я принялся за дело — разговаривал с уймой людей вроде Джорджа Барриса и Эда Рота, смотрел, что они делают, и… короче говоря, в конечном счете все это воплотилось в рассказ, название которого стало заглавием для этой книги: «Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка». Однако поначалу я никак не мог написать этот рассказ. Я вернулся обратно в Нью-Йорк и просто сидел, и переживал на всю катушку. Материала было много, однако разобраться с ним оказалось не так-то просто. К этому времени «Эсквайр» практически приставил к моей голове пистолет, потому что в их печатный станок уже была загнана иллюстрирующая статью цветная фотография на целый разворот, а самого-то рассказа у них до сих пор не имелось. Наконец я сказал Байрону Добеллу, главному редактору «Эсквайра», что просто не могу связать весь этот материал воедино. Нет проблем, говорит мне Байрон, тогда просто напечатай свои заметки и пришли нам, а рассказ сочинит кто-нибудь другой. Тогда, примерно в восемь вечера, я начал печатать свои заметки в форме служебной записки, начинающейся с обращения «Дорогой Байрон». Начал я, как говорится, от печки, с того самого раза, когда вообще впервые увидел самодельные автомобили в Калифорнии. Я просто взялся бесстрастно регистрировать все факты подряд, однако после того, как через пару часов подряд печатал как одержимый, почувствовал, что начало происходить нечто странное. К полуночи моя служебная записка, адресованная Байрону, уже составляла двадцать страниц в длину, а я по-прежнему печатал как маньяк. Где-то в два часа ночи я врубил «Даблью-эй-би-си», радиостанцию, которая играет рок-н-ролл всю ночь напролет, и сделался еще чуть более психованным. Свою служебную записку я наконец свернул. Это было приблизительно в четверть седьмого утра, и к этому времени она уже составляла сорок девять страниц в длину. Примерно в половине десятого, как только открылся «Эсквайр», я отвез свое сочинение в редакцию, а около четырех мне позвонил Байрон Добелл. Он сообщил, что они убрали из моей служебной записки первую фразу — «Дорогой Байрон», а все остальное загоняют в журнал. Так и получился рассказ «Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка».

Дальше вышло так, что я начал записывать все, что первым делом увидел, прибыв в Калифорнию, а в особенности меня заинтересовало одно невероятное событие под названием «Подростковая ярмарка». Сами детали, когда я их записал, внезапно заставили меня понять суть происходящего. Именно там вдруг встретилось невероятное сочетание формы и денег — причем в таком месте, где их никто и не думал найти, а именно: в среде тинейджеров. Практически каждый стиль, зафиксированный в истории искусства, является результатом того же самого: уйма внимания форме плюс деньги, чтобы воздвигнуть всему этому монументы. Так называемый классический английский стиль Инайго Джонса, к примеру, места вроде Ковент-Гардена и королевского банкетного зала в Уайтхолле, стали результатом поклонения итальянскому палладианскому великолепию — форма… плюс деньги, что начали стекаться из находившихся под властью Якова I и Карла I колониальных территорий. Именно такая разновидность форм, стилей, символов — палладианский классицизм — возымела влияние на целое общество. Однако на протяжении всей человеческой истории везде, где нечто подобное происходило — в Китае, в Египте, во Франции под властью Бурбонов, — в общем, всюду и всегда за это несла ответственность аристократия. Но в Соединенных Штатах после Второй мировой войны подобная традиция оказалась нарушена. Война породила деньги. Произошло массивное денежное вливание во все слои общества. Внезапно у целых классов людей, чьи жизненные стили до той поры были практически незримы, оказались деньги, чтобы воздвигнуть монументы своим собственным стилям. В среде тинейджеров это приняло форму самодельных автомобилей, твиста, джерка, манки, шейка, в целом рок-музыки, брюк в обтяжку, декольных глаз — и все эти вещи, эти подростковые стили жизни, подобно классицизму Инайго Джонса, начали оказывать влияние на жизнь целой страны. На Юге, к примеру, у всех пролетариев, крестьян и мелких бюргеров вдруг оказалось достаточно денег, чтобы породить свой невероятный автомобильный мир. За пятнадцать лет гонки на автомобилях серийного производства заняли место бейсбола как спорта номер один на Юге. На самом деле не имеет большого значения, что там происходит с бейсболом или с гонками на автомобилях серийного производства, однако этот переход от фиксированного земляного спорта, в целом содранного с крикета, к буйному автомобильному спорту со стандартными или стандартными только на вид автомобилями, способными развивать до ста восьмидесяти миль в час или около того, — этот переход символизирует радикальную перемену в людях в целом. Почти никто не взял на себя труд заметить, что подобные перемены происходят повсюду. Со времен войны люди смотрели на новые деньги лишь с экономической точки зрения. Никто даже не взглянет на наши новые и невероятные национальные увеселения — на такие вещи, как гонки на серийных автомобилях, гонки на скорость, «гонки с выбиванием», на виды спорта, ежегодно привлекающие на пять-десять миллионов зрителей больше, нежели футбол, бейсбол и баскетбол. Образованные классы в Соединенных Штатов, как и в любой другой стране, люди, доросшие до контроля над визуальными и печатными средствами массовой информации, — все они подключены к тому, что при ближайшем рассмотрении оказывается древней аристократической эстетикой. А гонки на серийных автомобилях, самодельные машины — или, если уж на то пошло, джерк, манки, рок-музыка — по-прежнему кажутся им вещами, недостойными рассмотрения, по-прежнему представляются им предпочтениями вшивого народца с всклокоченными волосами, дерматитом, слабыми грудными клетками и тому подобным. И тем не менее весь этот тошнотворный народец все время создает новые стили и так меняет жизнь целой страны, что никто, судя по всему, даже не способен это изменение зафиксировать, не говоря уж о том, чтобы его проанализировать.

Любопытный пример происходящего являет собой Общество — в смысле, Высшее Общество сегодняшнего Нью-Йорка. Вот только оно уже больше не называется ни Высшим Обществом, ни даже Клубным Обществом. Никто, похоже, толком не знает, как теперь его называть, однако, по-моему, больше всего здесь подходит термин Поп-Общество. Так все происходит потому, что светские личности в сегодняшнем Нью-Йорке, похоже, просто не имеют своих естественных, аристократических стилей — все свои стили они берут из «поп»-групп, под которыми имеются в виду популярные, «вульгарные» или «богемные» группы. Мужчины танцуют джерк, манки, шейк, слушают рок-музыку, женщины используют «тинейджерские» и даже «субтинейджерские» стили, в Нью-Йорке особенно популярны брюки в обтяжку и густо намазанные, с накладными ресницами глаза, которые здесь называют декольными. Они развивают вкус к такому искусству, как «андеграундные» фильмы или «поп»-живопись, исходящему главным образом от различных изгоев и «камп культурати». Нью-йоркская «девушка года» — Бейби-Джейн Хольцер — пожалуй, самая невероятная светская личность в истории. Одна лишь эта девушка являет собой живое олицетворение почти чистого «поп»-ощущения, нечто вроде желтоволосой сущности новых стилей жизни. Я еще никогда не писал рассказа, который, судя по всему, затронул столько нервов у стольких людей. Кино и телевидение, похоже, внезапно начали сходить по Джейн Хольцер с ума, однако это лишь одна сторона медали. Множество читателей пришло в ярость. Они писали издателю «Геральд трибьюн», в журнал «Нью-Йорк», издаваемый «Геральд трибьюн», где все это первоначально возникло, они звонили по телефону, они сталкивались со мной в ресторанах, в общем, много всего такого было, но вот только я повсюду постоянно подмечал одно и то же. Никто из читателей, похоже, не мог в точности объяснить, по поводу чего именно он беснуется. Большинство из них попросту выдавало фразу о том, что «Геральд трибьюн» не имеет никакого права уделять столько внимания подобной персоне и той жизни, которую она ведет. Как свежо! Моральное возмущение! Однако все эти заявления основывались на идее о том, что Джейн Хольцер является какой-то решительно несимпатичной им уродкой. Однако ни в самой Джейн Хольцер, ни в синдроме Бейби-Джейн вовсе нет ничего уродливого. Бейби-Джейн — суть гиперверсия целого нового стиля жизни в Америке. Думаю, эта девушка представляет собой весьма капитальный символ. Но она все же не супергиперверсия. Супергиперверсия — это Лас-Вегас. Я называю Лас-Вегас американским Версалем, и по весьма конкретным причинам. Лас-Вегасу случилось быть созданным после войны, на военные деньги, гангстерами. Гангстерам случилось стать первыми необразованными… впрочем, еще важнее то, что они стали первыми неаристократическими личностями, людьми, находящимися вне аристократической традиции… итак, им случилось стать первыми необразованными, пролетарско-бюргерскими американцами, у которых хватило денег, чтобы воздвигнуть монумент своему стилю жизни. Гангстеры воздвигли свой монумент в изолированной точке, в Лас-Вегасе, в пустыне — совсем рак Людовик XIV, Король-Солнце, который намеренно удалился из Парижа в сельскую местность, чтобы создать там фантастически-причудливую окружающую среду и тем самым восславить свое правление. Вовсе не случайность, что Лас-Вегас и Версаль представляют собой два единственных архитектурно-унифицированных города в западной истории. Характерной особенностью возведения Лас-Вегаса является даже не то, что его строители были гангстерами, а то, что они вышли из пролетарской среды. Очень рано они восславили новый стиль жизни в Америке. Используя деньги, принесенные войной, они продемонстрировали пролетарское — гламурное! — воззрение на стиль. Разумеется, случилась самая обычная вещь. Поскольку упомянутое воззрение оказалось пролетарским, его проигнорировали, если не считать самого что ни на есть чувственного уровня. И все же еще долгое время после того, как влияние Лас-Вегаса в качестве игорного рая испарилось, формы и символы Лас-Вегаса по-прежнему будут влиять на американскую жизнь. Что за фантастический горизонт! Неоновая скульптура Лас-Вегаса, его фантастические пятнадцатиэтажные рекламные щиты, параболы, бумеранги, ромбоиды, трапецоиды и все такое прочее уже являются главными элементами дизайна американского ландшафта на улицах старейших районов старейших городов. Уходящие в небо рекламные щиты сервисных центров теперь высятся над всеми пригородами, над каждым подразделением, над каждой скоростной автострадой… над каждой деревушкой, раз уж на то пошло, над новыми перекрестками. Эти щиты суть новые межевые знаки Америки, новые дорожные указатели, новые способы американцев ориентироваться в окружающем пространстве. И тем не менее — что мы знаем про все эти новые указатели, про эти невероятные фрагменты неоновой скульптуры, про то, какое именно воздействие оказывают они на людей? Никто, судя по всему, решительно ничего об этом не знает — даже их разработчики. Мне удалось отыскать кое-кого из создателей великих рекламных щитов Лас-Вегаса — людей, которые работали в «Янг Электрик Сайн Компани», а также в корпорации «Федерал Сайн энд Сигнал». И вот ведь что самое потрясающее! Абсолютно все они находятся решительно вне художественно-исторической традиции школ и университетов дизайна. Помню, как я разговаривал с неким человеком по имени Тед Блейни, главным дизайнером «Федерала». Мы беседовали, сидя в коктейль-холле отеля «Дюнс» на Стрипе. Я указал Теду на форму, на ту самую форму бумеранга, которую люди видят над всем Лас-Вегасом — на небольших рекламных щитах, на гигантских щитах, на громадных структурах вроде арочного прохода в «Дезерт Инн» (на самом деле никакая это не арка, а опять-таки очертание колоссального бумеранга). И я спросил его, как они, люди, которые все эти вещи разрабатывали, их называли.

Тед был кряжистым коротышкой, очень загорелым, с карандашными усиками и техасским галстуком-веревочкой, продетым у самого горла через что-то вроде серебряного доллара. Говорил он медленно, имея манеру сворачивать свои брови вокруг носа, пока делал некие мысленные прикидки — к примеру, насчет этой новой формы бумеранга.

Тед долго-долго глазел на эту форму, которую он и его собратья по искусству снова, снова и снова воссоздавали в Лас-Вегасе, и наконец сказал:

— А, так вот, значит, как мы все это дело называли… то есть вроде как называли… мы называли его «свободная форма».

Свободная форма! Чудесно! Для этих парней попросту не существовало никаких старых и подержанных художественно-исторических словечек. Вот он — первый бессознательный авангард Америки! Черт с ним, с Мондрианом, каким бы дьяволом он там ни был! Черт с Мохоли-Надем, если кто-нибудь вообще о таком слышал! Художники новой эпохи, скульпторы нового стиля и новых денег… да-да! низшего порядка. Новая чувственность — «Детка-детка, куда же делась наша любовь?» — новый мир, так долго погруженный во тьму, незримый, а теперь — скользкий, блестящий и электрический — Суперводолаз! — наконец поднимается из виниловых глубин.

Часть 1. Создатели новой культуры

1. Лас-Вегас (Что?) Лас-Вегас (Я вас не слышу! Слишком шумно!) Лас-Вегас!!!

Херня, херня, херня, херня, херня, херня, херня, херня, херня, херня, херня, херня, херня, ХЕРня; херня, ХЕРня, херня, херня, херня, херня, ХЕРня, ХЕРня, ХЕРня; херня, херня, херня, херня, херня, херня, херня, я сказал: восемь, восемь, я сказал: херня, херня, ХЕРня; херня, херня, херня, херня, отлично, херня, херня, херня, херня, держусь на восьми, херня, херня, херня, ХЕРня, херня, херня, херня, ХЕРня, херня, херня, херня, ХЕРня, херня, херня, херня, херня.

— Да что, в самом деле, за дьявольщина с этой херней?

Таким вот примерно образом Реймонд рано утром в воскресенье, приблизительно без четверти четыре, общался за столиком для игры в кости с крупье, малым с волнистыми волосами и тросточкой. Малый с тросточкой понятия не имел, о чем болтает этот великан-всезнайка, но его возмущал сам тон. Он удостоил Реймонда терпеливого подъема бровей, известного как «отказ Красного Крюка», подразумевая передать клиенту примерно такие мысли: «Я очень крутой, но стильный парень, о чем ты можешь судить по тому, как низко я опускаю свои глаза, и не будь это столь высококлассное заведение, таких хитрожопых всезнаек, как ты, мы бы выводили на задний двор и делали бы там из них густой мордмелад».

В данный момент, однако, Реймонд совершенно невосприимчив к подобным тайным намекам.

Малый с тростью опять пытается разжечь игру, но всякий раз, как он заводит свой монотонный гудеж, высвобождая слова через нос (похоже, это такой стиль у крупье, ведающих игрой в кости в Лас-Вегасе): «Ну ладно, еще один кон… итак, вы сказали восемь — восемь, вы сказали» и так далее, Реймонд точно в таком же тоне начинает зудеть вместе с ним: «Херня, херня, херня; херня, ХЕРня, ХЕРня, херня; херня, херня, херня, херня».

Все вокруг столика для игры в кости в ужасе разувают глаза при одной мысли о том, что кто-то может дразнить такого крутого, стильного, элитного солдата, как лас-вегасский крупье. Глазеют одалиски в нарядах из золотистой ламе. Глазеют западные азартные игроки, пятидесятивосьмилетние мужчины в техасских галстуках-веревочках. Пожилые дамы за игральными автоматами, держащие в руках бумажные стаканчики, полные пятицентовиков, тоже вовсю глазеют, все это время не забывая, однако, лихорадочно дергать рычаги.

Реймонд, тридцатичетырехлетний инженер из Финикса, внешне и правда настоящий великан, но вид у него при этом вовсе не страшный. Его соломенные волосы растут так низко на лбу, что, кажется, нет никакой возможности разделить эту челку, но он все равно пытается. У Реймонда мощная, выдающаяся нижняя челюсть, однако она гладкая, мягкая и округлая как дыня. В целом Реймонд сильно смахивает на этакого вечного студента, изучающего епископальное богословие.

Охранники в казино были просто чудесные. Одетые в ковбойскую форму, как Брюс Кэбот в «Закате», они вдобавок носили звезды шерифов.

— Э-э, мистер, можем мы чем-нибудь вам помочь?

— Правильное обращение — «сэр», — отозвался Реймонд. — Вы сказали «мистер». А правильное обращение — «сэр». Как там ваша старая «коза ностра»?

Поразительным образом охранники вполне мирно выпроваживают Реймонда, даже не кладя ему на спину тяжелую ладонь. Лично я никогда раньше не видел этого малого, но, возможно, поскольку я последние пять минут следил за его выкрутасами, Реймонд поворачивается ко мне и говорит:

— Эй, у вас есть машина? А то эта дикая ерундовина опять начинается.

Суть дела оказывается в том, что Реймонд невесть где оставил свою машину, а теперь хочет ехать по Стрипу прямиком к «Стардасту», одному из больших отелей-казино. Я так подробно описываю этого большого олуха Реймонда вовсе не потому, что он типичный лас-вегасский турист, а потому, что он наглядно демонстрирует то чудесное воздействие, какое Лас-Вегас оказывает на чувства людей. Чувства Реймонда в тот момент находились на самом пике возбуждения, и единственной проблемой оказалось то, что у парня явно начался сдвиг по фазе. Он находился в Лас-Вегасе еще с самого четверга, а сейчас было уже утро воскресенья.

В левом кармане пиджака у Реймонда лежал конверт, полный стимуляторов (амфетамина), а в правом — конверт, полный транквилизаторов (мепробамата). Или, может статься, транки были у него в левом кармане, а стимуляторы — в правом? Заглянув туда, Реймонд смог бы разобрать, что где, но он больше не собирался туда заглядывать. Ему также было глубоко плевать на то, сколько чего еще там осталось.

Реймонд просто катался вверх-вниз по невероятной, снабженной электрическими вывесками рукавице лас-вегасского Стрипа, трассы-91 Соединенных Штатов, где неоновые и стандартные лампы — булькающие, идущие по спирали, взлетающие вверх как ракеты и взрывающиеся солнечными вспышками десятью этажами выше в самом центре пустыни — восславляют одноэтажные казино. Реймонд играл, пил, снова и снова закусывал за буфетными столиками, которые во всех казино днем и ночью держат заваленными всевозможной едой, но по большей части закидывался старым добрым амфетамином, малость охлаждал себя мепробаматом, затем цеплял еще алкоголя — и теперь, шестьдесят часов спустя, уже вовсю начал соскальзывать в симптомы токсической шизофрении.

Реймонд также наслаждался тем, что пророки галлюциногенов называют «расширением сознания». Этот мужчина определенно был психоделичным. Он начинал изолировать друг от друга отдельные компоненты той уникальной бомбардировки, которой Лас-Вегас подвергал его чувства. Реймонд был совершенно прав насчет всей этой ерундистики с «херней». Каждое казино в Лас-Вегасе помимо всего прочего содержит в себе столики для игры в кости, крупье за которыми постоянно поддерживают монотонный зудеж, который в целом звучит так, как будто они произносят «херня, херня, херня, херня, херня…». Они торчат там днем и ночью, высвобождая монотонный комментарий через свои ноздри. Почти никакой полезной информации крупье при этом не сообщают. Основополагающее послание заключается примерно в следующем: «Мы суть посвященные, едущие на гребне шанса». Из накоплений этого звука, выходящего наружу через ноздри, совершенно случайным образом в результате несчастного фонетического совпадения получается «херня, херня, херня…». На самом же деле все это представляет часть кое-чего весьма редкого и довольно величественного: комбинации причудливых стимулов, которые приводят на ум бронзовые гонги, каждый не больше тарелки с голубой каемкой, которые Людовик XIV, чья голова торчала из гофрированного круглого воротника, засаленного грязью старого города Византии, лично высматривал на базарах Малой Азии, дабы снабдить экзотической акустикой свой новый дворец близ Парижа.

Звуки, производимые крупье за столиком для игры в кости, будут, скажем так, входить в средний регистр. В нижнем регистре окажутся звуки, производимые пожилыми дамами за игральными автоматами. Ясное дело, мужчины тоже обрабатывают игральные автоматы, и все-таки одним из самых неизгладимых образов Лас-Вегаса являются пожилые дамы, стоящие вдоль рядов игральных автоматов. Они окапываются там с шести утра в воскресенье и торчат по меньшей мере до трех дня вторника. Некоторые из этих дам пакуют свои старые комковатые телеса в брюки «капри», однако многие просто-напросто напяливают на себя старое ситцевое платье, одно и то же день за днем, а обуваются в старые туфли на широком каблуке. Вид у пожилых дам при этом становится такой, как будто они просто вышли купить яиц где-нибудь в Тьюпело, что в штате Миссисипи. В левой руке у них всегда зажат бумажный стаканчик, полный пяти- или десятицентовиков, а на правую неизменно натянута рабочая перчатка «айрон бой», чтобы ненароком не содрать мозоли. Всякий раз, как дамы тянут за рычаг, автомат производит звук, очень похожий на стук кассового аппарата, прежде чем звенит звонок, а затем игральный автомат начинает грохотать слева направо — мелькают апельсины, лимоны, сливы, вишенки, колокольчики. палочки, бакару (фигурка ковбоя, объезжающего дикого мустанга). Этот грохот продолжает снова и снова бурлить эксцентричными рядами по всему помещению, подобно одной из радиосимфоний случайного звука Джона Кейджа. Вы можете пройти по Фремонт-стрит на рассвете и запросто услышать его, даже не входя ни в какие двери. Кроме того, вы сможете различить повороты «колес фортуны», довольно скучной и не очень популярной разновидности упрощенной рулетки, когда таблички, хлопая, замирают. В качестве обертона (или временами просто как очень громкий звук) раздается всплеск болтовни собравшегося в казино народа с периодическими взвизгами от столиков для игры в кости. В любое время от четырех дня до шести утра может последовать звук медных духовых или электрических струнных инструментов из коктейль-залов.

Шум толпы и звуки оркестров, разумеется, не так уж экстраординарны. Зато совершенно определенно экстраординарен лас-вегасский «музак». Вы чувствуете, как этот самый «музак» пропитывает Лас-Вегас с того самого момента, как входите в здание аэропорта после приземления, и до того времени, как наконец покидаете казино. «Музак» дудит в плавательном бассейне. Он есть во всех аптеках. Все получается так, словно существует общий страх того, будто кто-то в каком-то уголке Лас-Вегаса вдруг может остаться с абсолютно беззвучной минутой на руках.

Лас-Вегас отлично преуспел в проводке по всему городу этой электронной стимуляции, которая днем и ночью звучит там, в самом центре пустыни. В автомобиле, который я взял напрокат, радио попросту нельзя было вырубить, за какую ручку ни хватайся. В результате я целыми днями разъезжал, окруженный радостным бурлением «Актуальных точечных новостей», «Манки номер 9», «Донны, донны, примадонны», а также вязнущих в зубах рекламных созвучий для «Фронтир-банка» и отеля «Фремонт».

Нетрудно увидеть всю величественность подобного достижения. Лас-Вегас берет все то же самое, что есть в других американских городах, однако донкихотское воспламенение чувств ради какого-нибудь низкооплачиваемого тупицы в кратком интервале между гроханьем по каменным плитам и стоянием на автоматическом эскалаторе, ведущем к центру города, резко все это усиливает, смешивает воедино, определяет в некое установление.

К примеру, Лас-Вегас является единственным городом в мире, чей горизонт состоит не из зданий, как в Нью-Йорке, и не из деревьев, как в Уилбрахаме, что в штате Массачусетс, а из рекламных щитов. Можно посмотреть на Лас-Вегас с расстояния в добрую милю и не увидеть никаких зданий, никаких деревьев — только рекламные щиты. Но какие щиты! Они высятся. Они вращаются, они вибрируют, они парят в таких формах, перед которыми ныне существующий словарь истории искусства просто бессилен. Я лишь могу попытаться обеспечить некоторые названия — «бумеранговый модерн», «криволинейная палитра», «Мин-тревожная спираль Флэша Гордона», «гамбургеровая парабола Макдоналдса», «эллипс Мятного казино», «почки Майами-Бич». Создатели рекламных щитов Лас-Вегаса работают так далеко за границами конвенционального студийного искусства, что даже у них самих нет названий для форм, которые они создают. Воэн Кэннон, один из высоких светловолосых уроженцев Запада, строителей мест вроде Лас-Вегаса и Лос-Анджелеса, чьи глаза кажутся выбеленными солнцем, сидит в мастерской «Янг Электрик Сайн Компани» на Ист-Чарльстон-бульвар вместе с Херманом Бурнже, одним из дизайнеров, внимательно разглядывая модель, которую они только что подготовили для рекламного щита казино «Лаки Страйк». Наконец Кэннон указывает в ту точку, где две громадные изогнутые физиономии на щите встречаются, образуя узкое вертикальное лицо, и бормочет:

— Ну вот, опять… как же мы это назовем?

— Не знаю, — ответствует Бурнже. — Тут вроде как эффект носа. Так пусть будет нос.

Допустим, нос, но он поднимается на шестнадцать этажей в вышину над двухэтажным зданием. В Лас-Вегасе ни один предусмотрительный антрепренер не покупает рекламный щит, подходящий по размеру под здание, которым он владеет. Вместо этого он так перестраивает здание, чтобы оно могло поддерживать самый большой рекламный щит, на какой у него только хватит денег. И, при необходимости, меняет название своего заведения. Так, казино «Лаки Страйк» сегодня уже просто «Лаки», что подходит гораздо лучше, будучи выписано на шестнадцатиэтажной высоте пылающим персиковым и сияющим желтым цветом в самом центре Моавийской пустыни. В эпоху «Янг Электрик Сайн Компани» рекламные щиты уже стали архитектурой Лас-Вегаса, а самые причудливые, горячо обсуждаемые на семинарах в Йельском университете изобретения двух последних гениев барочного модерна, Фрэнка Ллойда Райта и Ээро Сааринена, в сравнении с этой архитектурой кажутся материалом весьма консервативным, подобным некой остроте на факультетском собрании. Люди вроде Бурнже, Кермита Уэйна, Бена Митчема и Джека Ларсена, ранее подвизавшегося художником у Уолта Диснея, вот подлинные дизайнерско-скульпторские гении Лас-Вегаса, однако их мотивы исправно разносятся по всему городу меньшими по значению личностями, обеспечивая всем необходимым гламуром бензоколонки, мотели, похоронные бюро, общественные здания, ночлежки и сауны.

Кроме того, есть еще один стимул, одновременно и визуальный, и сексуальный — лас-вегасское «обнажение ягодиц». Оно представляет собой форму сексуально-провокационного платья, которое все чаще и чаще можно увидеть в Соединенных Штатах, однако, подобно бродвейскому, опоясанному сообщением («Поцелуй меня, мне холодно») белью на модных страницах, упоминаний о нем по-прежнему тщательно избегают, и нужные эвфемизмы еще не установились. Поэтому у меня нет иного выхода, кроме как использовать клинические термины. Чтобы достигнуть обнажения ягодиц, женщина носит шорты в стиле бикини, которые скорее обрезаны по округлым, жирным массам ягодиц, нежели чашечками прикрывают их снизу. Таким образом самые нижние края этих жирных масс, так называемые «щечки», оказываются обнажены. Прямо сейчас я сижу в коктейль-зале отеля «Гасьенда», разговаривая с финансовым директором Диком Тейлором о том великом успехе, которого его заведение достигло в плане привлечения семей и туристских групп, а повсюду вокруг меня на высоких шпильках цокают официантки, я вижу голые ноги и почти обнаженные задницы, едва прикрытые нижним бельем длиной по таз — бельем неопределенного обозначения. У меня лично глаза на лоб лезут, но ведь я просто здесь новенький. В аптеку «Уайт Кросс Рексолл» на Стрипе прямо с улицы заходит беременная брюнетка, одетая в черные шорты с отчетливым «обнажением ягодиц» сзади и нейлоновым нижним бельем из почти иллюзорной ткани спереди. Но даже пенсионеры типа «мамочкин яблочный пирог» у самой двери на нее не глазеют. Они лишь продолжают дергать рычаги своих игральных автоматов. На улицах Лас-Вегаса не только «шоу-герлз», коих в городе постоянно проживает порядка двухсот пятидесяти единиц, но и девушки любого сорта, включая, разумеется, маленькие бутончики в форме лас-вегасских старшеклассниц, — в общем, все, кто обожает то, что местные жители, ищущие корни в песке, называют «нашим городом церквей и школ», считают особым шиком носить «обнажение ягодиц» без застежки под облегающими слаксами, причем очертание нижнего белья демонстрируется при этом просто превосходно. Одна красотка лучше другой. Пожалуй, это можно сравнить с эффектом от непродолжительного, однократного погружения в растяжимый нейлон марки «хеленка». Все больше и больше обитательницы Лас-Вегаса выглядят совсем как те замечательные девицы из «Флеш Гордона», которых лишь раз обернули в багдадские панталоны из чистого полиэтилена, так что между ними и безумными красноглазыми набегами креатур Мина остался только «Флеш Гордон». Получается так, словно все модные молодые девушки из пригородов, именами Лана, Дебора и Сандра, собирающиеся везде, где дуговые огни сияют, а жеребцы поправляют свои шевелюры в отражениях от листового стекла, съехались в Лас-Вегас со своими пышными прическами сверху и анатомически точно обтянутыми растяжимыми полосками маленькими попками снизу, оказываясь здесь, на новой американской границе. Скажете, я преувеличиваю? Но ведь так оно и выходит!

Все это, однако, не стало бы возможным без одного из тех исторических сочетаний природы и искусства, которые создают эпохи. В данном случае таким сочетанием стало следующее: Моавийская пустыня плюс отец Лас-Вегаса, покойный Бенджамин Зигель по прозвищу Багси.

Багси был поистине вдохновенным человеком. Еще в 1944 году отцы Лас-Вегаса, которых заодно с протестантской добродетелью сплотила исключительно головокружительная перспектива игорной выручки, сочли, что лишь некая разновидность провидения смогла бы сохранить городок с изяществом колониального Вильямсбурга в мотиве Дикого Запада. Все новые здания должны были иметь фасад заведения того сорта, в котором пианисты обычно носили подвязки на рукавах, как это было в Вирджиния-Сити году эдак в 1880-м. Что же касается Лас-Вегаса образца 1944 года, то следует отметить, что во всем городе не имелось ничего более стимулирующего, нежели бар на Фримонт-стрит, где выделывался сочинитель песенки «Глубоко в сердце Техаса», а завсегдатаи лакали пятнадцатицентовое пиво.

Багси прикатил в Лас-Вегас в 1945 году с несколькими миллионами долларов, след которых после его убийства потянулся куда-то в направлении гангстеров-финансистов. Зигель воздвиг такой отель-казино, какого в Лас-Вегасе еще никогда не видывали, и назвал его «Фламинго». Сплошной майамский модерн, и черт с ними, с пианистами, что носили подвязки на рукавах, а также со всем таким прочим. Все намеренно проезжали по трассе-91 — лишь бы поглазеть. Какие формы! Опоры «бумерангового модерна», перекладины «криволинейной палитры», крыши «нестандартного кронштейна» И зубчатый плавательный бассейн. Что за краски! Буквально все новые электрохимические пастели Флориды: мандариновый, бурлящий пурпур, ярко-розовый, кроваво-красный, скромно-фуксиевый, конгово-рубиновый, метилово-зеленый, изумрудный, аквамариновый, феносафраниновый, сияющий оранжевый, лихорадочный аловато-лиловый, цианово-голубой, мозаично-бронзовый, оранжевый как полная фруктов корзинка, которую приносят в больницу. А что за рекламные щиты! По краям «Фламинго» высились два цилиндра — восьми этажей в вышину, покрытые сверху донизу неоновыми кольцами в форме пузырей, что день и ночь напролет шипели в пустынном небе подобно иллюминированному бокалу из-под виски с содовой, до краев наполненному розовым шампанским.

Деловая история «Фламинго», с другой стороны, подобного оглушительного успеха не имела. Во-первых, игорные операции теряли деньги в таком темпе, который весьма достославным образом опровергал все зарегистрированные закономерности игорной науки. Покровители Зигеля, очевидно, подозревали, что он играет с обоих концов против середины, сговариваясь с профессиональными азартными игроками, которые так упорно болтались во «Фламинго», как будто у них имелась санкция на его изъятие. Так или иначе, но вечером 20 июня 1947 года кто-то решил, что с Бенни Зигеля, властелина «Фламинго», уже довольно. И его застрелили в Лос-Анджелесе.

Тем не менее эстетические, психологические и культурные прозрения Зигеля, подобно прозрениям Сезанна, Фрейда и Макса Вебера, просто не могли умереть. Эстетика Зигеля и зигелевские воззрения уже проносились по Лас-Вегасу подобно золотой лихорадке. И на Западе нашлись строители, достойные подобной возможности. По всему Лас-Вегасу тут и там повторялись невероятные электрические пастели. Буквально за одну ночь формы барочного модерна сделали Лас-Вегас одним из немногих архитектурно унифицированных городов во всем мире (стиль назывался «позднеамериканское богатство») — причем без всякой заботы или скверного юмора указов городского совета. Никакое предприятие не считалось слишком маленьким, слишком прозаичным или слишком торжественным для общего взгляда. «Сверхзвуковая мойка автомобилей», «Ртутно-реактивный поток», бензоколонки «Газ-Вегас Вилледж» и «Ужасный Хербст», мотель «Пара-диск», «Пальмовый морг», гостиница «Пустынная луна», кинотеатр под открытым небом «Голубая луковка» — так все и продолжалось, словно бы Вайлдвуд, что в штате Нью-Джерси, возносился на небеса.

Атмосфера шестимильного Стрипа из сплошных отелей-казино захватывает даже те группы населения, которые редко к чему-то подобному приближаются. А всего лишь в двадцати пяти сотнях футов от Стрипа, у «Конвеншн-сентера», стоит Лэндмарк-Тауэрс, столп тридцати этажей в вышину, полный апартаментов и поддерживающий массивную круглую структуру наподобие наблюдательной платформы, которая должна была содержать в себе ресторан и казино. Где-то по дороге Лэндмарк-Тауэрс обанкротился — скорее всего, в той точке последнего из множества кризисов, когда строители по-прежнему настаивали на том, чтобы полдня валяться на животах с высунутыми наружу головами, глазами и языками, что свисали за край башни, когда доблестные работники пристально вглядывались в расположенный внизу бассейн журнала «Плейбой», который содержал в себе участок «только для обнаженных», где нежились те девушки, чья работа требовала загара по всему телу.

Где-то в других местах прекрасные маленькие бутончики в форме лас-вегасских старшеклассниц в своих эластичных брюках с замечательным «обнажением ягодиц» снова сидят на пенорезиновой обшивке роскошных брогамов, составляя достаточно длинный ансамбль абсолютного шика, чтобы установить высочайшие уровни заболеваемости венерическими недугами среди старшеклассников повсюду к северу от гниющих лачуг в джунглях восьмой параллели. Негры, которые не особенно поусердствовали, принимая участие в шестнадцатилетнем строительном буме Лас-Вегаса, ютятся теперь в своих гетто в западной части города. Некоторые из них курят марихуану, едят кусочки пейота и ширяются героином, который поступает из Тихуаны. Это я к тому, малышка, что все очень просто и доступно, прямо по почте, и что старина Реймонд, инженер из Финикса, не один себе такую кайфовую жизнь обеспечил.

Сейчас я нахожусь на третьем этаже здания суда округа Кларк, разговаривая с капитаном Реем Габстером, местным шерифом, еще одним представителем тех сильных западных строителей с бледными глазами. Капитан услужливо поясняет мне особенности поддержания общественного порядка на Стрипе, где проблемы возникают не столько с пьянчугами, жуликами или дебоширами, сколько с теми психами, сидящими на таблетках, которые ни в какую не хотят отправляться в постель, страдают галлюцинациями и, возомнив себя Самсонами, пытаются обрушить казино. Для такой публики в округе имеются две обитые войлоком палаты. Денька через три-четыре буяны остывают, после чего оказываются чьими-то честными кормильцами в Денвере или Миннеаполисе, доверху груженными всеми необходимыми удостоверениями личности. Они без конца изливают душу и извиняются, пока полиция округа наконец навсегда не отправляет их из города-утопии куда следует. Капитан Габстер рассказывает мне про жизнь и наиболее эксцентричные времена в Лас-Вегасе, но я не очень внимательно его слушаю. Окна капитанского кабинета выходят в коридор. А по коридору то и дело проходят стайки девушек, подпрыгивая и крича, визжа и хихикая. Их головы буквально взрываются платиновыми и неоново-желтыми копнами, пчелиными ульями или малиново-шелковыми шарфами, их глаза апплицированы черным, наподобие заказанных по почте деколей, их груди под футболками нацелены в том же направлении, что и противовоздушные автоматические орудия. А пока они заворачивают за угол к лифту, их «глютеи максими» прыгают вверх-вниз с неизбежным «обнажением ягодиц», прижатых к черным, бежевым и кроваво-красным брюкам в обтяжку. Это всего лишь часть последней поставки в Лас-Вегас «шоу-герлз», числом в семьдесят единиц, для ревю «Лидо де Пари» в «Стардасте» и нового шоу под названием «Браваль», которое заменит старое, под названием «Вуаля». Здесь, в здании суда округа Кларк, девушки получают свои рабочие документы, и ровно через пятнадцать суток их маленькие «глютеи максими» и зенитные груди с наклеенными на соски звездами будут раскачиваться над отвисшими челюстями и вздернутыми носами посетителей, сидящих у самой сцены в «Стардасте». Я по-прежнему прислушиваюсь к Габстеру, однако странным образом простые слова, долетающие из здания суда, производят такой эффект, как будто старый атональный Артуро Тосканини пытается подпевать симфонии «Эн-би-си». Наверняка он там — размахивает своими игрушечными ручонками, подобно Тони Галенто, точно ведет бой с тенью или с судьбой, кричит во всю глотку прямо в лицо профсоюзным музыкантам, которые топят его даже без единого пузыря. В этом здании суда я уже побывал на трех судебных процессах, и это было замечательно, ибо залы суда здесь сплошь модерновые, обшитые светлой древесиной и выглядят совсем как телестудии для обсуждения проблем брака и воспитания трудных подростков. То, что приходится сказать судье, не формальней и не глупей того, что судьям везде и всегда приходится говорить, однако в пределах сорока секунд решительно все это становится бессмысленным, ибо атмосфера в зале суда в точности соответствует передаче новостей по «Кей-о-ар-кей», лучшей радиостанции Лас-Вегаса. Последние известия там начинаются с целого ряда электронных хрипов на самом дальнем рубеже звука, в диапазоне, который могут слышать только четвероногие. Затем голос объявляет о том, что в эфире «Актуальные точечные новости»: «Новости — все новости — сперва протекают через Актуальную Контрольную Точку! — а затем достигают вас! — на скорости Звука!» Далее следует очередная порция электронных хрипов, телеметрических сигналов и писков, а затем сообщение: «Кубинский президент Фидель Кастро вчера чуть было не утонул!» Хр-р! Фр-р! Пи-и! Диктор упомянутой радиостанции никогда не доставляет никаких новостей в Лас-Вегас на скорости звука — собственно говоря, он просто не может этого сделать, ограниченный в словах на тему, скажем, аннигиляции Лос-Анджелеса. Нужная фраза просто не может оказаться доставлена в пределы человеческого мозга ввиду головокружительности всего этого электронного увеселения.

Хрипы, фырканье, электронный писк, солнечные вспышки «бумерангового модерна» и «Флэша Гордона» парят всю ночь напролет над клубящимися звуками «херня-херня» и тарахтением пожилых дам за игральными автоматами — пока не наступает половина восьмого утра и я не принимаюсь наблюдать за тем, как пятеро мужчин за зеленым столом увлеченно играют в покер. Они ловко вставляют себе в ладони игральные карты и с прищуром разглядывают значки, складывая губы в точности так же, как Конрад Вейдт в форменном мундире, разглядывающий закодированное сообщение из штаба СС. Большой Сид Ваймен, азартный игрок с солидным стажем из Сент-Луиса, сидит там же, и его глаза после целой ночи за покерным столом напоминают два яйца-пашот с выгравированной на них дорожной картой Западной Виргинии. Шестидесятилетний житель Чикаго Томми Харган располагается рядом — небольшой хохолок седых волос зализан назад на розовом черепе, а перед его по-стариковски впалой грудной клеткой высится целая гора фишек. Там же сидит и шестидесятидвухлетний житель Далласа Макси Уэлч, жирный и флегматичный, как властелин Индийского океана. Две большие шишки из Лос-Анджелеса вовсю выдыхают во мрак дым зеленоватых, как свечи, сигар. Все выглядит как идеальная сцена времен Звездного Часа в любой задней комнате, «атлетическом клубе», заведении для снукера и непрерывного покера в истории высших представителей люмпен-буржуазии. Но что же все это собой представляет? Сбоку, у кафедры, сидит безупречное маленькое создание с пышной прической и такой чистой кожей, как будто ее каждое утро полируют ротационным буфером. Перед ней на горячей спирали стоит шаровидный кофейник. Единственной задачей миниатюрной девушки является подогревать игроков в покер очередной чашкой кофе. Тем временем лакеи в совершенно неотличимых на вид ливреях целеустремленно шастают неподалеку, готовые принести пятерым ловцам Звездного Часа все, что они только могут пожелать — сигареты, выпивку, салфетки, чистые тряпицы для протирания очков, переносные телефоны. Со всех сторон от покерного стола на почтительном расстоянии в десять футов стоит изгородь из наиболее деликатных золотистых штакетин. Из-за нее даже в этот нарколептический час суток стройные мужчины и женщины в своей лучшей одежде уважительно наблюдают за схваткой титанов. Вся сцена представляет собой «заколдованный круг» в казино отеля «Дюнс». Как знают (или, по крайней мере, считают) решительно все присутствующие, эти сказочные мужчины играют с начальными ставками в пятнадцать-двадцать тысяч долларов. Всего лишь одна фишка стоит сто долларов. Жвала медленно разеваются по мере продвижения баталии. И теперь Сид Ваймен, также являющийся заместителем директора отеля «Дюнс», оказывается у небольшого секретера внутри золотистой изгороди, подписывая целую пачку подтверждающих документов на суммы вроде четырех с половиной тысяч баксов. На каждом документе деловой чековой машинкой Берроуза отпечатаны тяжелые мондриановские цифры. Все выглядит так, словно американских азартных игроков высшего калибра неким образом похлопали по плечам, посвятили в рыцари, произвели в члены новой аристократии.

В полном соответствии с мечтами Багси Зигеля Лас-Вегас стал американским Монте-Карло — без всякой неизбежной упаковки его представителями высшего класса из казино Ривьеры. В Монте-Карло по-прежнему царит роскошная старомодность благородных львов XIX столетия — барона Блейхродена, великого победителя за рулеткой, который всегда говорил: «Мои дорогие друзья, совсем не так просто ставить на черное». Или лорда Джерси, выигравшего семнадцать максимальных ставок подряд (на черном, между прочим), который затем повернулся к крупье, сказал: «Премного обязан, старина», — забрал свой выигрыш в Англию, вернулся в родную страну и больше никогда в жизни не баловался азартными играми. Или старого герцога де Динка, который утверждал, что может выигрывать только в благородном клубе «Приве». Заполучив однажды вечером очень приличный выигрыш, этот самый герцог заметил, как двое англичан, разинув рты, глазеют на его богатство, после чего отдал им все тысячефранковые расписки, какие только имелись у него на руках, и сказал: «Вот, Англичане без денег — вещь достаточно одиозная». Тысячи европейцев низшего порядка теперь располагают достаточными средствами, чтобы отправиться на Ривьеру, однако они так и остаются под освященным столетиями покровом аристократии. В Монте-Карло по-прежнему в ходу «неверные вилки», «дефектные акценты», «бедный пошив», «несуразные демонстрации», «богатые выскочки», «культурная скука» — понятия, неизвестные в Лас-Вегасе. В честь величественного открытия Монте-Карло как курорта в 1879 году архитектор Шарль Гарнье спроектировал оперный театр для «Пласе дю Казино», а Сара Бернар прочла символическую поэму. А в честь дебюта Лас-Вегаса в 1946-м Багси Зигель нанял Эбботта и Костелло. В каком-то смысле это довольно многое вам объясняет.

А теперь я нахожусь в кабинете Мейджора Э. Риддла — президента отеля «Дюнс». Президент аккуратно зачесывает назад волосы и носит на мизинце массивное золотое кольцо с утопленным в нем бриллиантом. Как и всюду в Лас-Вегасе, здесь кто-то включил кондиционер на такую мощь, чтобы это непременно запомнилось как особый стиль кондиционирования воздуха в Лас-Вегасе. В половине пятого Риддл должен явиться к доктору по поводу какого-то там прыща у него на шее. Мод Макбрайд, его секретарша, держит голову пониже и усиленно растирает загривок. Ли Фишер, местный пиарщик, и я время от времени крутим головами, дабы суставы совсем не застыли. «Стардаст» купил и импортировал версию представления «Лидо де Пари», так что теперь зрелище всех тех покрытых блестками гусиных потрохов, розовеющих на ногах фламинго, воспламеняет туристов. «Тропикана» ответила на такой откровенный вызов «Фоли Берже», «Нью-Фронтир» вставил в свой репертуар «Пари О-ля-ля», «Гасьенда» ухватилась за кукольное шоу «Ле Пупес де Пари», а «Силвер Слиппер» призвал на помощь Лили Сент-Сир, стриптизершу, которая, хоть и с натяжкой, могла сойти за француженку. Таким образом «Дюнc» купил третье и последнее из всех великих парижских девичьих шоу, «Казино де Пари».

— И мы намерены устроить там такое, — говорит Ли Фишер, — чего они ни в жизнь не превзойдут. В этом городе приходится двигаться вперед не иначе как колоссальными шагами.

Колоссальными? Но насколько? Красота шоу «Казино де Пари» в отеле «Дюнc» окажется такой, что оно уже будет находиться по ту сторону искусства, по ту сторону танца, по ту сторону спектакля, даже по ту сторону приятно возбуждающего мелькания паха. «Казино де Пари» станет чем-то поистине чудовищным в американском исчислении — чем-то вроде космического проекта «Меркурий».

— Одно это шоу будет обходиться нам в два с половиной миллиона долларов в год плюс полтора миллиона на производство, — говорит тем временем Мейджор Э. Риддл. — Одни только костюмы станут чистой фантастикой. Там будет более пятисот этих самых костюмов и… в общем, они станут чистой фантастикой. А этот аппарат… к тому времени, как мы закончим расширять сцену, этот аппарат обойдется нам в двести пятьдесят тысяч.

— Аппарат?

— Да. Шон Келли занимается обустройством сцены. Все декорации будут электронным образом двигаться прямо у вас на глазах. Раньше Келли работал с этим малым по имени Ллойд Райт.

— С Фрэнком Ллойдом Райтом?

— Вот именно. Келли обустраивал сцену для «Блица». Вы ее видели? Просто фантастика. Одна сплошная электроника. Аппарат сейчас сооружают для нас в Глазго. Это в Шотландии. Со дня на день его нам сюда переправят. Он движется по всей округе, создает дым и разные там спецэффекты. У нас будет все на свете. С его помощью можно даже устроить на сцене бомбардировку. И зрители наверняка подумают, что весь театр вот-вот взорвется ко всем чертям. Этот аппарат придется программировать. Для того чтобы его соорудить, приходится использовать тот же самый механизм, при помощи которого сварганили «Молниеносную Ракету». Он называется «Цельсон» или что-то в таком духе. Вот какая сложная вся эта ерундовина. Приходится мастрячить примерно то же самое, что и «Молниеносная Ракета».

Пока Риддл говорит, вполне можно представить себе образ секса, скачущего на гребне грядущего. Станут разворачиваться целые живописные картины голозадых космонавток, носящихся на фантастических скоростях по эллиптическим орбитам по залу «Казино де Пари» в отеле «Дюнc» — тут всплеск покрытых блестками гусиных потрохов, там мутное пятно декольных глаз с черными ободками. Тут и там вовсю подмигивает чей-то пах, пока, запуская один невероятный проект «Кульминации» для наших времен, Шон Келли, который раньше работал с этим малым по имени Фрэнк Ллойд Райт, не нажимает красную кнопку — и в грибовидном облаке среди общего грохота не возникает весь улюлюкающий гарем.

Такой аллюр совершенно непреодолим — не столько для молодых, сколько для пожилых. Никто в Лас-Вегасе этого не признает — это в высшей степени несовременное, негламурное понятие. Однако Лас-Вегас представляет собой курорт, предназначенный в основном для людей пожилых. И в эти последние годы, прежде чем износится ткань, а провода коры головного мозга повиснут в черепе подобно комкам засохших водорослей, они ищут высвобождения.

В воскресенье, в восемь утра, начинается еще один почти утомительно солнечный день в пустыне, и Клара с Эбби, дамы лет шестидесяти, а также их супруги, шестидесятитрехлетний Эрл и шестидесятичетырехлетний Эрнест, отчаянно щурясь, выходят из «Мятного казино» на Фремонт-стрит.

— Просто не знаю, что со мной такое, — говорит Эбби. — Эти последние три бокала… я их даже не почувствовала. Я словно бы простую шипучку пила. Понимаете, что я имею в виду?

— Угу, — откликается Эрнест. — А как насчет вон того заведения? Мы там еще не бывали. Давайте зайдем.

Остальные все еще стоят на углу, по-прежнему щурясь и явно испытывая большие сомнения. И Эбби, и Клара уже впали в старое доброе младенчество. Плечи у них мясистые, сгорбленные. Их туловища уже превратились в жирные ломти, поддерживаемые костлявыми, почти атрофированными ногами, воткнутыми в комковатые бедра. Волосы двух пожилых дам завиты и выкрашены согласно самой невероятной моде.

— Понимаете, что я имею в виду? Некоторое время спустя эта штука просто поддает мне газу, — говорит Эбби. — Но я этого даже не чувствую.

— А меня ты там видела? — спрашивает Эрл. — Я просто двигался вперед, легко и славно, ничего такого особенного, просто очень мило поднимался. Понимаешь? А затем, ё-моё, я даже не знаю, что со мной такое случилось. Первое, что я понял — это что я выкладываю пятьдесят долларов…

Эбби очень громко рыгает. Клара хихикает.

— Поддает мне газу, — механически повторяет Эбби.

— Ну так что, как насчет вон того местечка? — спрашивает Эрнест.

— …Просто очень легко и славно, если желаешь…

— …А потом я вся полна шипучки…

— Ну ладно, давайте пойдем…

И вот воскресным утром, в восемь часов, на перекрестке стоят четверо старых приятелей из Альбукерка, что в штате Нью-Мексико. Всю ночь они не ложились, а теперь отчаянно щурятся от солнца, рыгают от неумеренного употребления коктейлей ранним воскресным утром, и — о чудо! — вокруг нет никого, чтобы посмеяться над старушкой с комковатыми ляжками, насилу втиснутыми в брюки «капри» и обутой в туфли на декорированных танкетках.

— Откуда мы взялись? — говорит Клара, обращаясь ко мне впервые с тех самых пор, как я подошел к ним. — Он хочет знать, откуда мы взялись. По-моему, время ложиться спать мы уже давно пропустили, правда, родненькие?

— Поднимайся по лестнице и ложись в постель, — говорит Эбби.

Общий смех.

«Поднимайся по лестнице» определенно стало лучшей фразой Эбби. На данный момент в Лас-Вегасе нет почти никаких лестниц, по которым можно было бы подняться. Скоро откроются дома «Авалона», рекламирующие себя «Двухэтажные дома!», как будто данное понятие являет собой нечто исключительно щедрое и экзотическое. Пока я разговариваю с Кларой, Эбби, Эрлом и Эрнестом, выясняется, что фразу «поднимайся по лестнице» они много лет тому назад притащили в Альбукерк из Маршалтауна, что в штате Айова, наряду с великим множеством прочего багажа. В том числе, например, с целым буфетом протестантских табу насчет пьянства, разврата, азартных игр, позднего укладывания в постель, позднего подъема, ничегонеделания, лени, валяния дурака на улицах и ношения брюк «капри» — короче говоря, всего, предназначенного отвадить человека от краткосрочных удовольствий с тем, чтобы он смог сосредоточить свою энергию на куда более важных, долгосрочных ценностях.

— Мы были там — (в «Мятном казино») — пару часов тому назад, и тот старикан играл на гитаре. Угадайте что? «Заходи, пристраивайся». И я все слушал и слушал эту старую песню, которую уже лет двадцать не слышал. А потом тот шибздик и его ребята начали говорить старикану, что уже поздно и что ему пора в постель. А он все твердил: «Только не заставляйте меня ложиться в постель, и все будет в норме». Ведь я в норме, Эрл? Правда, я в норме?

Эта освобожденная кора головного мозга во всем своем великолепии ничем не отличается от той, что имеется у пожилых дам за игральными автоматами. Некоторые из них просто туристки, чьи мужья говорят: «Вот тебе пятьдесят баксов, иди подергай игральные автоматы», тогда как сами эти мужья отправляются искать более изощренных удовольствий. Однако большинство этих пожилых дам являются частью перманентного пейзажа Лас-Вегаса. Вот они заходят в «Голден Наггет» или в «Мятное казино» со своими чеками «социальной защиты» или с пенсионным чеком от телефонной компании штата Огайо, отоваривают его в кассе казино, берут бумажный стаканчик и натягивают рабочую перчатку «айрон бой», после чего исчезают в рядах игральных автоматов и принимаются задело. В частности, я припоминаю разговор с другой Эбби — шестидесятидвухлетней вдовой коренастого телосложения, напоминавшей сверху донизу пожарный гидрант. Прожив двенадцать лет одна в Кэнноне, что в штате Огайо, эта Эбби перебралась в Лас-Вегас, чтобы жить здесь со своей дочерью и ее мужем, армейским служащим.

— Их так радовала эта перспектива, — сказала она. — Просто удивительные лицемеры. Знаете, дочка все время говорила: «Мамочка, как бы нам хотелось, чтобы ты с нами здесь жила, только мы боимся, что тебе это не понравится. Ведь это практически приграничный город». Тогда я и говорю: «Что ж, если вам лучше, чтобы я не приезжала…» — «О нет!» — восклицает она. Хотела бы я знать, что в то время говорил ее муж. Он зовет меня «мамой». В общем, как только я оказалась здесь, они прикинули, что я могу стать отличной няней, мыть посуду, вытирать пыль и орудовать шваброй. В общем, хорошо устроились, мерзавцы. И вот в один прекрасный день я зачем-то отправилась в город и просто решила поиграть — посмотреть, что за автоматы такие. Это так забавно — я просто не могу вам этого описать. Кажется, я проиграла. Совсем немножко. Но их чуть удар не хватил. «Бога ради, бабушка» — и тому подобное. Они всегда говорят «бабушка», когда мне полагается «действовать соответственно моему возрасту» или проползать в половую щель. Что ж, скажу вам, играть гораздо лучше, чем сидеть с утра до ночи в их захудалом маленьком домишке. Игровые автоматы — они меня вроде как захватывают. Нет, не могу этого объяснить.

Детоподобная мания величия азартной игры, разумеется, пошита из той же ткани, что и мания величия всего этого города. И, как дети освобожденной коры головного мозга, старики и старушки, подобно всем остальным, круглые сутки носятся вверх-вниз по Стрипу. Вовсе не случайно, что большая часть увеселений в Лас-Вегасе, особенно пожилые исполнители с гитарами в коктейль-залах, напоминает пожилому человеку о его славном прошлом, когда двадцать пять лет тому назад у него не было ни денег, ни духовной свободы, чтобы во все это ввязаться. В больших театрально-обеденных залах в «Дезерт Инн» и «Пэйнтед Дезерт Рум» представление Эдди Фишера все продолжается, и он по-дружески обращается к румяному старичку за столиком возле сцены: «Знаешь, Мэнни, тебе не стоит сидеть так близко — честное слово, Мэнни, ты сам знаешь, ведь ты здесь как раз за этим», — а Мэнни буквально лучится испугом. Однако в коктейль-зале, где идея главным образом заключается в том, чтобы поддерживать ход кутежа, есть Хью Фарр, одна из звезд другой эпохи на Западе, сочинитель двух из пяти западных песен («Прохладная вода» и «Перекати-поле»), которые Библиотека Конгресса записала для потомства, еще когда он играл на скрипке вместе с «Сынами пионеров». И теперь благодаря морщинам вокруг глаз Хью Фарр напоминает пожилого китайского ученого, однако носит он белый смокинг и голубые кожаные сапожки, его печальная старая скрипка посредством электрического шнура воткнута в сеть, а его группа теперь называется «Деревенские джентльмены». И там также есть Бен Блю, на вид совсем как восковая декорация для водевиля, то и дело приподнимающий широкополую соломенную шляпу, обнажая все скульптурные качества своего черепа. А в коктейль-зале «Фламинго» (Элла Фицджеральд поет там в главном помещении) есть Гарри Джеймс, на вид старый, маленький и плотный, облаченный в один из тех итальянского стиля игрушечных костюмов для шоу-бизнеса. В «Нью-Фронтире» есть «Чернильные пятна», в «Сахаре» — Луис Прима, и пожилые посетители казино видят их всех, ревущих до самого рассвета следующего дня, пока солнце не начинает казаться стандартной лампой, то гаснущей, то загорающейся. Казино, бары, магазины по продаже спиртного открыты круглые сутки, подобно извечному гребному бассейну для детоподобного эго. «…Только не заставляйте меня ложиться в постель…»

Наконец начинают подтягиваться пострадавшие. Сейчас я сижу в кабинете управляющего одного отеля на Стрипе. Еще там находятся какой-то мужчина с женой, обоим лет шестьдесят, и оба вовсю негодуют. Кто-то пробрался в их номер и стянул семьдесят долларов из дамской сумочки, так что теперь постояльцы хотят, чтобы отель возместил им указанную сумму. Мужчина то и дело соскакивает со стула и носится взад-вперед по всей комнате, размахивая своими толстыми локотками.

— Что же это у вас тут за безопасность? Заходи прямо в богом проклятый номер и обеспечивай себя всем необходимым. А где, как вы думаете, я нашел вашего охранника? Как раз за углом — он там богом проклятый детективный журнал читал!

Тут пожилой мужчина попал в точку, однако на нем полосатая рубашка «поло» с модным голливудским воротничком, а на его жене брюки «капри». Кроме того, на старых и морщинистых физиономиях обоих супругов красуются французские солнцезащитные очки без оправы — как раз такие, какие обычно носят молодые герои злодейского типа в фильмах «нувель вог». Поэтому просто невозможно серьезно относиться к любому сказанному ими слову. Кажется, у пожилого мужа и его не менее пожилой жены громадные сияющие глаза молящихся богомолов.

— Послушайте, мистер, — говорит пожилая женщина. — Семьдесят баксов меня не волнуют. Я потеряла семьдесят баксов за вашим столиком для игры в кости и совершенно не переживаю по этому поводу. Я бы и эти семьдесят баксов продула — и это бы ровным счетом ничего не значило. Я бы не стала о них сожалеть. Но когда в наш номер могут вот так просто войти… а администрации решительно на это плевать… нет, это уже ни в какие ворота!

Оба супруга нацеливаются на управляющего громадными насекомоподобными роговицами. Однако управляющий не кто-нибудь, а весь из себя такой малый в белоснежной рубашке и серебристом галстуке.

— Это случилось три дня тому назад. Почему же вы нам тогда об этом не рассказали?

— Ну, я вроде как не собирался скандал из этого раздувать. Все-таки семьдесят долларов, — говорит пожилой мужчина таким тоном, как будто человеческий мозг просто не способен объять меньшей суммы. — Но затем я наткнулся на вашего охранника, читающего этот богом проклятый дешевый журнал. «Настоящие детективы» — так он называется. На обложке там картинка с какой-то шлюхой, задравшей одну ногу на стул, так что видна ее подвязка. Ну и видок! Реклама — не реклама, просто не пойми что! Проклятье, вот тут я уже медленно запылал. Но когда я загораюсь, знаете ли, то я уже по-настоящему загораюсь! Вам понятно, мистер? И этот негодяй читал себе спокойно этих богом проклятых «Настоящих детективов».

— В любом приличном отеле существует страховка, — замечает пожилая дама.

— Я не знаю во всем мире ни одного отеля, — откликается управляющий, — где существовала бы страховка против воровства.

— Полегче, мистер, — заявляет пожилой мужчина. — Вы что, хотите сказать, что моя жена лжет? Попробуйте только еще тут поумничать, и я вам задам! Одну оплеуху я влеплю вам прямо сейчас, если вы заявляете, что моя жена лжет!

Тут управляющий слегка наклоняет голову и начинает исподлобья одаривать пожилого мужчину своей версией «отказа Красного Крюка». Старикан потихоньку остывает.

Чего никак не скажешь об остальных. Хорнет Райли, широкозадая шлюха из Нью-Йорка, лежит в постели с лысым мужиком, кожа которого по цвету напоминает овсянку. Он то ли спит, то ли вырубился, то ли еще что-то в таком духе. Хорнет тем временем откровенничает с доктором по телефону марки «принцесс», стоящим у самой кровати.

— Послушайте, — говорит она, — я уже просто обламываюсь. Даже сказать не могу, как я сейчас пьяна. Примерно бутылку бренди выхлестала. Нет, я не шучу. Я сейчас в постели с мужчиной. Да-да, прямо сейчас. Я разговариваю с вами по телефону, а этот хам валяется здесь как животное. Жирный как сволочь. Кожа у него цвета овсянки… черт, что же со мной творится? Пожалуй, приму еще таблеток. Я не шучу, я так обломалась, что уже готова покончить с собой. Вам следует определить меня в «Роз де Лима». Я страшно обламываюсь и даже не знаю, что со мной происходит.

— И посему надумали незамедлительно отправиться в «Роз де Лима»?

— Гм… ну да.

— Вы можете прийти ко мне на прием, но в «Роз де Лима» я вас не отправлю.

— Доктор, я не шучу.

— Не сомневаюсь, старушка, что вам очень плохо, но, чтобы протрезвиться, в «Роз де Лима» я вас не пошлю.

Девушки никогда не хотят отправляться в окружную больницу. Они хотят отправиться в «Роз де Лима», где психиатрические больные получают «лечение средой». Пациентки облачаются в уличную одежду, общаются и играют в разные игры с персоналом, славно едят и расслабляются на солнышке, причем все эти радости оплачивает государство. Одной из народных героинь среди шлюх Лас-Вегаса, судя по всему, является та девушка по вызову, которая в прошлом году проводила в «Роз де Лима» время с понедельника по пятницу, а по субботам и воскресеньям, как они это называют, «выставлялась» на Стрипе, сшибая от двухсот до трехсот долларов за уикенд. Себя она при этом рассматривала не как шлюху и даже не как девушку по вызову, а как даму, отправляющуюся на любовные свидания. Когда какой-нибудь парень приходит на Стрип, раскрывая в своей душе маленькие кривые линии арт-нуво и снимая сразу двух девушек, чтобы те занялись у него на глазах своим искусством, девушка из «Роз де Лима» всегда соглашается лишь на пассивную роль. Да, такая девушка неизменно проводит черту.

А в окружной больнице психиатрическое отделение закрыто на засов и битком забито пациентками, которые ходят вдоль стен большого зала. Если не считать внутреннего дворика, больше там ходить попросту негде.

Крупная брюнетка с остатками прически типа «пчелиный улей», декольными глазами и очевидной беременностью — самая оживленная из многочисленных пациенток. Она строит глазки всем, кто к ним заходит. Она также радостно кивает в сторону вакантного места у стены.

— Миссис ___ отказывается от медикаментов, — говорит одному из психиатров медсестра. — Она даже не хочет раскрывать рот.

Вскоре женщину, облаченную в белый больничный халат, ведут по коридору. На вид ей около пятидесяти, но есть в ней какая-то «изюминка».

— Добро пожаловать домой, — говорит доктор ___.

— Здесь не мой дом, — отвечает женщина.

— Но я ведь вам уже объяснял, некоторое время вы поживете тут.

— Послушайте, вы даже меня толком не посмотрели.

— В этом нет нужды. Вас уже обследовали двое психиатров.

— Вы имеете в виду — тогда в тюрьме.

— Вот именно.

— Из этого вы ничего не можете заключить. Я тогда была возбуждена. Я была на Стрипе, а потом вся эта дурацкая…

Три четверти пациентов, помещенных в прошлом году в эту палату (а всего их оказалось шестьсот сорок), стали жертвами Стрипа или атмосферы Стрипа, рассказывает мне психиатр, умный энергичный мужчина в черном шелковом костюме с латунными пуговицами.

— Я даже не ее лечащий врач, — говорит он. — Я не знакомился с ее историей болезни. И ничем не могу этой даме помочь.

Здесь, безопасно скрытые от чужих глаз в этом маленьком кроличьем садке, находятся все те, кто делал петлю за петлей и не смог выдержать действия центростремительной силы. Некоторые, подобно Реймонду, который несколько дней носился на спиртном и таблетках и обходился без сна, пока не достиг точки кислородного голодания, могут через два-три дня избавиться от токсической реакции. Или дней через восемь-десять. У других к химическому дурману добавляются различные конфликты. Взять, к примеру, одного мужчину, который бросил всю свою наличность вялому гомункулу, сидящему у каждого столика для игры в кости и спускающему всякую пакость в почти скрытый мусоропровод, чтобы она не скапливалась перед глазами клиентов; или мужчину, который продал семейный автомобиль за фиг да ни фига на автостоянке с рекламой «Наличность за вашу машину — прямо сейчас», после чего также спустил полученную мелочь гомункулу. Однако этого человека дома совершенно безвинно и простодушно ждет семья; что ж, он и впрямь попал в беду…

— …После того, как я пришел сюда работать и начал заниматься персональными случаями, — продолжает говорить доктор, — я постоянно сталкиваюсь с предельной агрессивностью. И причина здесь не в том, что Лас-Вегас делает людей такими — просто Лас-Вегас привлекает именно такие человеческие типы. Азартные игры — весьма агрессивное времяпрепровождение, и Лас-Вегас привлекает агрессивных людей. Они обладают поразительной способностью становиться хуже в самой обычной ситуации.

Девушка, похоже, совсем еще недавно просто красавица, вжимается лицом в стену, бросая резкие взгляды на доктора. Медсестра что-то ей говорит, и девушка закрывает лицо ладонями, содрогаясь всем телом, но не издавая ни звука. Наконец она удаляется в свою палату, а затем оттуда доносится дикий визг. Доктор немедленно к ней бросается. Другие пациенты высовывают головы из своих палат.

— Кто это так вопит? — спрашивает у медсестры какой-то тихоня. — Девушка, молодая, — сообщает он кому-то в своей палате.

А крупная брюнетка лишь продолжает закатывать свои декольные глаза.

Снаружи, во внутреннем дворике, где повсюду рассыпан песок, царят такие сумерки, как будто там горит очень слабая лампочка. Какая-то пожилая женщина покачивается взад-вперед на самом обычном стуле, время от времени вытягивая одну руку перед собой и притягивая ее к груди.

Мне все предельно ясно.

— Игральный автомат? — спрашиваю я у медсестры, однако та отвечает, что с точностью сказать ничего нельзя.

— …И тем не менее люди того же самого агрессивного типа требуются, чтобы строить приграничные города, а Лас-Вегас совершенно определенно, по всем психиатрическим стандартам, приграничный город, — говорит доктор ___. — Они за все возьмутся, и они это выполнят. Местное строительство, судя по всему, было делом просто невероятным. Но, похоже, им наплевать, чему противостоять, вот в этом-то собака и зарыта.

Я выхожу на автостоянку позади окружной больницы, и не трудно догадаться — как только я завожу мотор, меня тут же окутывают «Актуальные точечные новости», «Манки номер 9», «Донна, донна, примадонна» и рекламные стишки, дружелюбно манящие и зовущие в сторону отелей «Фремонт» и «Фронтир Федерал». Мы с моим большим белым автомобилем плывем по Стрипу мимо «бумерангового модерна», «криволинейной палитры», «Минтревожной спирали Флэша Гордона», «гамбургеровой параболы Макдоналдса», «эллипса Мятного казино» и «почек Майами-бич». В грандиозной галерее «Янг Электрик Сайн Компани» рвутся солнечные вспышки для всех солнечных королей. В аэропорту я не знаю, чем занять время между сдачей взятого напрокат автомобиля и проходом на терминал, но как только автоматическая дверь раскрывается, «музак» тут же начинает выбулькивать «Песнь Индии». На верхнем уровне вокруг эскалаторов вовсю трещат игровые автоматы. Они расположены там как «лунки» — словечко, подцепленное Лас-Вегасом из гольфа. И какой-то пожилой мужчина поднимается по эскалатору: он только-только прилетел на самолете из Денвера; на левом плече у него красуется массивная пластиковая сумка с одеждой, а в левой руке — чемодан с двумя отделениями. Мужчине приходится поставить чемодан на пол и вытащить обеими руками сумку, которая вот-вот упадет. Однако в то же самое время он умудряется отрыть в кармане пару монет и запустить игровые автоматы. Вроде бы все выглядит нормально, однако, направляясь к своему самолету, я чувствую, что чего-то недостает. И вспоминаю, как недавно в три часа дня сидел в коктейль-зале отеля «Дюнc» вместе с Джеком Хескеттом, управляющим местного филиала корпорации «Федерал Сайн энд Сигнал», Марти Стейнменом, менеджером по сбыту, и Тедом Блейни, дизайнером. Они рассказывали мне про рекламный щит, который как раз тогда сооружали для отеля «Дюнc», чтобы поставить его при въезде в аэропорт. Там будет целых пять тысяч квадратных футов свободно стоящего рекламного щита, изображающего огненно-красное озеро на фоне огненно-золотистой пустыни. Буква «Д» — только одна, самая первая буква в слове «Дюнс», — написанная оригинальности ради кириллицей, будет высотой с двухэтажный дом. Дисплей со вставкой из плексигласа, самый большой в мире вращающийся щит тройного изображения, будет поворачиваться, демонстрируя сперва сам двадцатидвухэтажный отель, потом плавательный бассейн с большими белыми барашками, а затем новое поле для игры в гольф. Кривые, как турецкие сабли, изгибы рекламного щита будут воспарять к массивному ревущему бриллианту на самом верху.

— Его можно будет увидеть с аэроплана с расстояния пятнадцати миль, — утверждает Джек Хескетт.

— Не с пятнадцати, а с пятидесяти, — поправляет его Ли Фишер.

И эта ерундовина вонзится на шестьдесят пять футов в небо — потому что вся штука оказалась в том, что кто-то побывал в аэропорту и заметил там только один-единственный подходящий дисплей. Это оказался тот самый столп порядка шестидесяти футов в вышину, с освещенным шаром и маячковыми огнями, то есть, короче говоря, диспетчерская вышка. Черт, оттуда видно всего на сорок миль. Но ведь в этом-то вся и соль.

2. Чистая забава в Риверхеде

Одним прекрасным вечером 1958 года, когда Лоуренс Мендельсон был всего-навсего тощим двадцативосьмилетним водителем гоночного автомобиля. переделанного из серийного, ему вдруг пришла в голову потрясающая идея — нужно устроить «гонки с выбиванием». Дело было так: проходя свой десятый круг по гоночной трассе «Айслип», что в Лонг-Айленде, он заложил слишком крутой вираж. Неуклюжий юнец с типично чикагским «ежиком» впилился в Лоуренса изнутри виража на своем форде 1949 года выпуска и зашвырнул его аж на двенадцатый ряд трибун. Впрочем, Лоуренс Мендельсон на своей машине не сшиб тогда ни одного зрителя.

— Вот что больше всего меня зацепило, — вспоминает Лоуренс. — Я помню, как свисал с сиденья вверх тормашками, точно кусок джерсийского бекона, и дико недоумевал, почему никто не сидел там, где я только что пронесся. «Вшивый пролет», — сказал я себе тогда. Хотя не только это меня зацепило. Все зрители до единого, сидевшие тогда на трибунах, сразу же напрочь забыли про гонку и принялись разглядывать меня, точно завернутый в красивую обертку подарок внутри свеженького куска хлама.

Именно в тот момент и произошло преображение гонщика Лоуренса Мендельсона в промоутера, а также, это случилось уже несколько сделок и разговоров спустя, во владельца гоночной трассы «Айслип». Разумеется, в этом новом качестве он все ближе знакомился с изнанкой гонок на серийных автомобилях, с тем, о чем все, связанные с этим бизнесом, предпочитали помалкивать. А именно — что на каждого, кто приходит посмотреть якобы на мастерство автогонщиков и узнать, кто победит, приходится порядка пяти человек, дожидающихся своего «звездного часа» — того взлета обломков, к которому гонки на серийных автомобилях столь достославно предрасположены.

Вся стая как раз закладывает вираж, когда вдруг сцепляются два, три, четыре автомобиля, крутясь, брызгая друг на друга и на ограждения всякой всячиной, переворачиваясь, обращаясь кверху правым бортом, выворачиваясь наизнанку и разлетаясь на куски со звуками рвущихся швов и дисков, стержней и проводов, выплевывая бензин и отрывая друг от друга целые ярды жести, словно снимая обертку с шоколадки, после чего от обломков начинает подниматься пепельно-голубой дым, а на трибуны, напоминая вездесущий соус «ньюберг», потихоньку просачивается несказанный восторг.

Так зачем, спрашивается, нужна вся эта скучная и монотонная гонка, если можно сразу перейти к славным столкновениям?

Такова вкратце ранняя история того, что с точки зрения культуры является наиболее важным видом спорта, когда-либо зародившимся в Соединенных Штатах, — спорта, который стал своего рода национальным символом, все равно как гладиаторские бои в Древнем Риме. Лоуренса Мендельсона посетило видение — новый автомобильный спорт, который будет сплошь состоять из одних столкновений. Не два, не три и не четыре, а сразу сто автомобилей окажутся на арене с одной-единственной целью — разнести друг друга на мелкую шрапнель. Машина, которая сумеет раздолбать всех остальных, наиболее успешно от них уворачиваясь, последняя машина, которая по-прежнему сможет двигаться среди дымящихся развалин, заберет денежный приз.

Итак, я отправился, чтобы взглянуть на это зрелище. В восемь пятнадцать вечера на Риверхедском автодроме, самую малость к востоку от Риверхеда, что в Лонг-Айленде, на трассе 25, среди добрых старых безмятежных равнин, где фермеры испокон веку разводили уток и индюшек, Лоуренс Мендельсон, забравшись в своей куртке с красной неоновой подсветкой на платформу грузовика, принялся подробно излагать сотне водителей все правила и тонкости «гонок с выбиванием». А вскоре, ровно в половине девятого, первые 25 автомобилей выехали на гоночную трассу, где обычно носились серийные машины, — дорожку в четверть мили длиной. Для сотни автомобилей там просто не было места, и мечту Лоуренса Мендельсона пришлось разделить на четыре заезда. И теперь 25 автомобилей были расставлены через равные промежутки по всей окружности трассы, издавая взволнованное пуканье и пыхтение. Направиться они собирались вовсе не по гоночной дорожке, а к определенной точке в самом центре внутренней части поля.

Затем вся толпа, а собралось там не меньше 4000 человек, завела распевный отсчет:

— Десять, девять, восемь, семь, пять, четыре, три, два…

Дальше уже нельзя было ничего расслышать, ибо при счете «два» добрая половина зрителей перешла на какое-то странное подвывание. Флажок стартера взметнулся вверх, и 25 автомобилей снялись с места, без всяких глушителей с ревом переходя на вторую передачу, нос к носу направляясь к той самой точке в центре внутренней части поля.

Эффект оказался именно таким, какого можно было ожидать от такого множества одновременных столкновений: безошибочный тимпанит сталкивающихся автомобилей и легко регистрируемое выгибание листового металла; передние концы складывались в гармошку под теми же самыми косоглазыми углами, которые так славно демонстрируют сделанные полицией на зернистой фотобумаге снимки ночных автокатастроф; дым валил из капотов и нависал над внутренним полем подобно облаку от залпа гаубицы; немногие уцелевшие машины эксцентрично тащились вперед на гнутых осях. В конечном счете после четырех заездов среди металлолома и прочей дряни двигались всего два автомобиля; «крайслер» 1953 года и «кадиллак» 1958-го. «Крайслер», ведомый небольшой полоской мышц по имени Спайдер Лигон (между прочим, водитель вовсю дымил сигарой, крутя баранку), сумел прижать «кадиллак» к ограждению перед главной трибуной. Затем Лигон непринужденно разделался с автомобилем противника, резко разворачиваясь и на полном газу врезаясь в левую сторону решетки его радиатора.

Теперь толпа уже и сама оказалась рядом. Восторженные зрители проломились через ворота в ограде. Несколько человек понеслись к машине Спайдера Лигона, вытащили его оттуда, закинули себе на плечи и принялись маршировать по полю, дико завывая. Остальные начали карабкаться по беспорядочных грудам автомобилей, с наслаждением рассматривая руины во всех подробностях, и так же дико завывая. Славный, полнокровный вопль, в котором смешались радость триумфа и аннигиляция, поднялся над Риверхедским автодромом, и на этом «гонки с выбиванием» завершились.

Это уже были 154-е «гонки с выбиванием» за два года. С тех самых пор, как Лоуренс Мендельсон в 1961 году впервые провел эксперимент на гоночной трассе «Айслип», гонки стали проводиться по всем Соединенным Штатам каждые пять дней, в результате чего было уничтожено в общей сложности приблизительно 15 000 автомобилей. Уже по одним этим цифрам можно судить, какой небывалой популярностью пользуется этот вид спорта. Спортивные журналисты, понятное дело, исхитрились с такой же легкостью проигнорировать «гонки с выбиванием», с какой они ранее игнорировали гонки на скорость, проводившиеся на гоночных автомобилях, переделанных из серийных. В целом эти новые виды спорта наглядно продемонстрировали тот факт, что спортивные странички, на первый взгляд вроде бы гудящие жизнью и отличающиеся грубой приземленностью, на поверку являют собой низшие столпы аристократичной претенциозности. Мол, в этих гонках на скорость, «гонках с выбиванием»… ну что вам сказать, уж больно там много парнишек с короткими баками, в обтягивающих джинсах «ливайс» и в остроносых сапожках.

И тем не менее реклама «гонок с выбиванием» вовсю продолжается «из уст в уста». В прошлом месяце в Лэнгхорне, что в штате Пенсильвания, были проведены «национальные состязания», причем в финале участвовало аж 50 машин, и фанаты «гонок с выбиванием» по всей стране узнали о том, что Дон Мактавиш из Дувра, штат Массачусетс, стал новым чемпионом. На данный момент 154 соревнования привлекли приблизительно 1 250 000 зрителей. А более 75 процентов гонок собрали полные автодромы.

Природа привлекательности «гонок с выбиванием» достаточно ясна. За всю христианскую эпоху, то есть начиная примерно с 500 года н.э., никакой другой игре не удалось заполнить пробел, оставшийся после отмены чистейшего из всех видов спорта — гладиаторского поединка. А ведь еще в 300 году н.э. эти кровавые поединки, проводившиеся обычно между мужчинами (хотя также бывали состязания между женщинами и между карликами), пользовались колоссальной популярностью не только в Риме, но и во всей Римской империи. С тех самых пор ни одно спортивное состязание, даже бокс, не сумело удовлетворительно выразить основополагающие мотивы большинства видов спорта, а именно: агрессию и разрушение.

Бокс, безусловно, является агрессивным видом спорта, однако там один соперник по-настоящему капитально изничтожает другого лишь в весьма скудном проценте поединков. Прочие спортивные игры последовательно представляют собой еще более сублимированные виды спорта. Зачастую они, как в случае американского футбола, до такой степени инкрустированы разрозненными остатками теологии и метафизики, что реальным назначением игры становится воспитание характера, командного духа, стойкости, физической подготовленности, а также способности «брать и отдавать».

Однако даже те удивительные священники, которые в интересах Конгресса молятся за введение новых автострад со сквозным движением, за программы реконструкции городских зданий, не соответствующих стандартам, за благодарственные банкеты в честь членов муниципалитета — представителей национальных меньшинств, нипочем не станут молиться за «гонки с выбиванием». Ибо «гонки с выбиванием», попросту говоря, современная разновидность гладиаторских поединков.

По мере того как рукопашные поединки, даже в военное время, постепенно исчезали из нашей цивилизации, а соревнование становилось все более абстрактным и изощренным, американцы, желая удовлетворить свою любовь к прямой агрессии, обратились к автомобилю. Тот кроткий мужчина, который превращается в сущего медведя за рулем своей машины (поскольку находит в мощи автомобиля некое средство для высвобождения своих подавленных импульсов), уже стал персонажем американского фольклора. Среди тинейджеров автомобиль считается своего рода символом (отчасти и в физическом плане) триумфа над семейными и социальными ограничениями. Семьдесят пять процентов всех угонов машин в Соединенных Штатах совершаются тинейджерами ради «кайфовых поездок».

Что же касается взрослых, то в их среде символическое значение автомобиля разве что несколько приглушается, но ни в коей мере не исчезает. Полицейские исследователи транспортных потоков давным-давно убедились в том, что значительный процент несчастных случаев представляют собой целенаправленные автокатастрофы, устроенные агрессивными водителями, однако они вряд ли когда-либо смогут это доказать. Одним из героев нашей эпохи оказался тот ближневосточный дипломат, который два года тому назад долбанул автомобиль одного журналиста, припаркованный у посольства в вашингтонском районе Калорама. Когда американец дико заорал на него из окна своей машины, азиат дал задний ход и еще раз долбанул всё тот же автомобиль. А когда возмущенный владелец выпрыгнул из машины, желая затеять драку, упрямец опять дал задний ход и в третий раз долбанул невесть чем неугодивший ему автомобиль, после чего укатил восвояси. Вскоре этого дипломата отозвали домой за «туземное поведение».

Вся «изюминка» «гонок с выбиванием» как раз и заключается именно в беззастенчивом, ничем не прикрытом чувстве разрушения, на которое они изначально нацелены. Здесь можно откровенно наслаждаться агрессией, избиением, капитальным раскурочиванием. Толпа на «гонках с выбиванием» редко ахает и охает, зато очень часто смеется. Зрители наслаждаются той же громогласной вовлеченностью в происходящее, что и римляне в Колизее. После каждого заезда здесь в финал выходят двое водителей. Один из них — тот, чья машина все еще находится на ходу. Другого водителя толпа выбирает из 24 побежденных, основываясь на его отваге, мастерстве или попросту на завораживающей зрелищности столкновений, в которых он участвует. Номера машин последовательно зачитываются через громкоговоритель, и толпа выбирает одного водителя посредством самых громких аплодисментов. Тем же самым манером зрители могут исключить какого-либо водителя из состязаний, если им кажется, будто он ведет себя трусливо или просто хитрит. Попадаются водители, которые обычно дрейфуют по самому краю бушующего сражения, избегая столкновений в надежде на то, что все остальные машины друг друга изничтожат, а они останутся самыми последними. Судья обычно машет такому участнику состязаний желтым флагом, и тогда хитроумно-трусливый водитель должен либо через 30 секунд в кого-нибудь врезаться, либо подвергнуться риску быть позорно и бесславно изгнанным с поля.

Откровенное наслаждение толпы, однако, сущая ерунда по сравнению с тем кайфом, который получают от игры сами противники. В среднем участнику состязаний требуется лишь 50 долларов для того, чтобы изъять со свалки нужную ему машину и подготовить ее для гонок. Выиграв всего-навсего один заезд, гонщик только-только вернет себе деньги — эти самые 50 долларов. Зато шансы на то, что его раздавят в лепешку в первые же полминуты раунда, так велики, что даже лучшие из водителей в погоне за первым призом в 500 долларов сталкиваются с серьезнейшими проблемами.

Томми Фокс, девятнадцатилетний парнишка, так объяснил, почему он стал участвовать в «гонках с выбиванием»:

— Мне нравится. Знаете, это забавно. Понимаете, что я имею в виду?

Что же, интересно, в этом такого забавного? Вообще-то манерой речи Томми Фокс порядком напоминал молодого Марлона Брандо. Большая часть того, что ему приходилось говорить, была понятна по глазам, которые Томми порой не на шутку закатывал, по лбу, который он морщил, и по бровям, которые он время от времени экспрессивно сдвигал.

— В общем, — сказал Томми, — знаете, когда в них врезаешься и все такое прочее. Это забавно.

В первом заезде Томми Фокса поджидала уйма забавы. Никто так не расшибался в лепешку по всей округе, как он в своем старом зеленом «Гудзоне». Выиграть Томми не выиграл — главным образом потому, что слишком отчаянно рисковал, однако толпа выбрала его в финалисты как лучшего шоумена.

— Я вышиб своего брата, — сообщил Томми. — Подкатил к нему сбоку, а он даже меня не заметил.

Брат Томми, тридцатидвухлетний Дон Фокс, владеет автомобильной свалкой, откуда они оба берут свои автомобили. Дону тоже нравится разбивать машину — однако, пожалуй, это слишком уж ему нравится. Дон водит с такой беспечностью, врезаясь в первый же попавшийся автомобиль и оставаясь незащищенным на совершенно открытом месте, что никак не удерживается от возможности закончить гонку в первые же три минуты.

Уже многие годы социологи на разные голоса призывали друг друга предпринять серьезное изучение «автомобильной культуры» Америки. Однако это «серьезное изучение» практически не касается одного интересного феномена — того, как для некоего весьма крупного сегмента населения автомобиль становится фокусом все той же разновидности квазирелигиозного поклонения, ибо речь тут неизменно заводится о еще одном крупном сегменте более высокого общественного порядка. Томми Фокс безработный, Дон Фокс заправляет автомобильной свалкой, Спайдер Лигон работает ремонтником в военно-морской лаборатории Брукхэвена, однако категоризировать их таким образом — все равно что категоризировать Уильяма Фолкнера в 1926 году как мелкого чиновника в конторе «Лорда и Тейлора», хотя он таковым тогда и являлся. Это одинаково далеко от правды.

Томми Фокс, Дон Фокс и Спайдер Лигон являются служителями автомобильной культуры, зачастую весьма эзотерического мира наук и искусств, вошедших в силу после Второй мировой войны и уже имеющих своих поклонников среди представителей двух поколений. Так, тридцатипятилетнего Чарли Тербуша и его семнадцатилетнего сына Бадди, еще двух соперников на гоночной трассе, даже человек с самым богатым воображением никогда не сочтет эксцентричными людьми или же приверженцами культа самоубийства на подсознательном уровне. Что же касается опасностей вождения на «гонках с выбиванием», то, согласно всем физическим законам, они вполне реальны. Водители защищены всего лишь мотоциклетными шлемами, ремнями безопасности и еще одной мерой предосторожности — с машин снимают все стекло, наружные ручки и прочие причиндалы. Тем не менее Лоуренс Мендельсон заявляет, что за все 154 раза на «гонках с выбиванием» водителям не было причинено никаких серьезных увечий, хотя страховку им получить и сложнее, чем гонщикам на серийных автомобилях.

Будущее этого вида спорта отчасти может зависеть от расходящихся повсюду слухах о его относительной безопасности. Тут и там он уже начинает привлекать участников состязаний, занимающих столь высокое положение в обществе, что сам этот факт вполне может проставить на «гонках с выбиванием» печать уважительного отношения. Приблизительно то же самое было в свое время с боем быков.

Все вышесказанное невольно вызывает в памяти тот прекрасный денек, когда несколько знатных римлянок оказались в ложе Нерона в Колизее, наблюдая за тем, как некая сексуальная фракийка кромсает на части уродливую и тщедушную самнитку, и одна из благородных дам вдруг воскликнула: «Боги мои, я бы и сама не против в этом поучаствовать!» Следует ли говорить, что Нерон был обеими руками «за»? Отсюда пошла новая мода на гладиаторские сражения самих римлян — просто потехи ради. Во II веке нашей эры сам император Коммод оказался на арене: нацепив на голову шлем в виде тигриной пасти, он угрожающе наступал на какого-нибудь жалкого и ошарашенного противника, выбранного в козлы отпущения. Коммод вообще очень многое сделал для развития этого вида спорта. Арены мгновенно стали возникать по всей империи, точно торговые центры с кегельбанами.

Таким образом, в будущем «гонки с выбиванием» вполне могут протянуться по всему лицу Америки. Никаких половых ограничений в этом виде спорта не существует, и дебютантки всегда могут написать Лоуренсу Мендельсону в его контору в Дип-Парке.

3. Пятый «Битл»

Джон, Пол, Джордж, Ринго и… Мюррей Кей! Пятый «Битл»! Способен ли хоть кто-нибудь по-настоящему понять, что означает тот факт, что Мюррей Кей стал Пятым «Битлом»? Может ли кто-нибудь осмыслить, что нечто подобное в себя включает? Может ли кто-либо осознать, какая это фантастическая победа — сделаться соседом самого «Битла» Джорджа по его номеру в майамском отеле, записывать на магнитофон разговоры с Джорджем, фиксировать все так называемые «волшебные цветения души» как раз перед тем, как этот парень собирался отойти ко сну, а затем притащить обратно пацанам звук чистой вселенной, где нет ничего, кроме голосов Джорджа и Мюррея Кея, а также гудения кондиционера в отеле «Феддерс Майами»? Нет — практически никто не способен сие осмыслить. Даже приятель Мюррея Кея Уильям Б. Уильямс, диск-жокей с радиостанции «Даблью-эн-и-даблью», который обожает певцов вроде Фрэнка Синатры, всю эту сентиментальную ностальгию придорожных гостиниц Нью-Джерси, говорит:

— Мне нравится Мюррей, но если для того, чтобы зашибить бакс, ему потребовалось проделать именно это, то бога ради.

Можете себе представить, что при этом чувствует Мюррей Кей! Ведь он не просто «зашибает бакс» — он зашибает приблизительно 150 000 долларов в год, он Король Истеричных Диск-Жокеев, а люди по-прежнему смотрят на него и думают, будто он нечто вроде озверевшего гнома. Да знают ли они вообще, что происходит? Здесь, в закрытой студии, за стеклянными панелями, среди микрофонных сеток, на краешке своего стула сидит Мюррей Кей, крепко сбитый мужчина тридцати восьми лет, устремляя нормальный для всякого взрослого человека, озабоченный взгляд сквозь стекло на звукоинженера в футболке. А вот как одет сам Мюррей Кей. На нем соломенная шляпа с узкими полями, белая рубашка в широкую бледно-лиловую полоску, черные брюки в такую обтяжку, что в самом их низу, по бокам, пришлось сделать два трехдюймовых выреза, дабы эти клинья налезли Мюррею на тяжелые ботинки. У Мюррея Кея имеется целых 62 единицы подобной экипировки — эльфийские сапожки, русские шляпы, битниковские свитера… но разве все это не является частью единого целого? Мюррей Кей сидит на виниловой обивке стула, на самом его краешке, заставляя стул чуть-чуть наклоняться вперед, а его ноги так и ходят туда-сюда, однако все это время ему приходится напряженно думать. Он вынужден отчаянно сосредоточиваться, несмотря на все многочисленные слои шума — например, рекламу «барбасола».

— Мужчины, вы только послушайте, как мы трем микрофоном по самой обычной бороде…

Из динамика доносится такой звук, как будто мусорщик тащит из подвала ржавую бочку вверх по лестнице.

— …А теперь послушайте то же самое, но с «барбасолом»…

На сей раз звук такой, как будто мокрую выдру выпустили на сеновал. И на протяжении всей этой бредятины, пока из динамика доносятся все эти странные звуки, Мюррею Кею приходится сидеть в стеклянной коробке, подкрашенной голубоватым светом флуоресцентных ламп, и продумывать передачу во всех подробностях. Наконец он нажимает рычаг на коробке интеркома и говорит звукоинженеру:

— Дай мне Ринго и меня и начиная с фразы «Ты — вот что происходит».

Затем Мюррей резко разворачивается: позади него в студии сидит Эрл, репортер из британского музыкального журнала, и тому наконец удается вставить словечко:

— Послушай, Мюррей, можем мы сесть и поговорить?

— Погоди минутку. У меня тут чертовски бурное вступление, и я даже не знаю, прохожу я или не прохожу. Я просто не могу сегодня вечером делать шоу — ты только взгляни на всю эту рекламу!

— Похоже, у тебя сегодня проблемы!

Какую-то секунду Мюррей Кей сверлит англичанина глазами, а затем говорит:

— Да, у меня проблемы. Мало того, я сам их создаю.

— Что ты имеешь в виду?

А наверху тем временем все скрипит и рокочет старина «барбасол».

— «Энималз», — говорит Мюррей.

— Да ты что! — восклицает англичанин. — «Энималз» ведь очень крутые!

— Да, но они собираются вконец меня достать, — поясняет Мюррей.

До чего же развито шестое чувство у этого человека! В тот самый миг, когда загорается красная лампочка, причем сам он даже еще ее не видит, Мюррей резко разворачивается обратно, приближает лицо к микрофону, начиная сопровождать свой материал непрестанными движениями ног и всякими там непроизвольными жестами, — и из динамика изливается невероятный каскад слов:

— Все в порядке, малыш, это «барбасол», и это основной звук, «1010 Даблью-ай-эн-эс» в Нью-Йорке, и это то, что происходит, малыш: Джон, Пол, Джордж, Ринго, а также ваш покорный слуга, Мюррей Кей, Пятый «Битл», без семи минут семь, битловское время, битло-отловское время-ремя, и ты, малыш, спрашиваешь Ринго, что происходит…

Все это начинается с южного акцента, скрежещущего в глотке на пути наружу, подобно голосу проповедника «Библейского Пути», а затем превращается в какой-то ипподромный круг шоу-бизнеса, и все это время Мюррей корчится и так, и сяк, и эдак, а слова громоздятся друг на друга, скапливаясь в истеричную гору, пока диск-жокей наконец не тычет пальцем в звукоинженера и тот не врубает запись того разговора с Ринго. Из динамика доносится крик Мюррея Кея:

— Что происходит, малыш?

А затем оттуда доносится любопытно-аденоидный крик «Битла» Ринго Старра:

— Ты — вот что происходит, малыш!

И Мюррей орет:

— Ты тоже происходишь, малыш!

И Ринго орет:

— Годится, малыш! Мы оба происходим!

И… но что же все-таки происходит?

То, что происходит, — это работа радио в современную эпоху. Психологически это очень любопытная штука. Радио во всей своей мощи вернулось обратно после недавнего временного проигрыша телевидению, но уже в совершенно иной форме. Ныне люди слушают радио, попутно занимаясь чем-то еще. Утром они одеваются, едут на работу, разбирают почту, красят здание, работают в люке — и слушают радио. Затем наступает вечер, и все взрослые обитатели Нью-Йорка и Нью-Джерси, Лонг-Айленда и Коннектикута, как и повсюду, в кататонической отключке усаживаются перед телевизором. Подростки, однако, проявляют в это время куда большую активность. Они на улицах, они повсюду: раскатывают на автомобилях, валяют дурака с подключенными к их черепам транзисторами — и слушают радио. Впрочем, «слушают» — не совсем верное слово. Тинейджеры используют радио в качестве фона, акустической поддержки той жизни, которую, как ребята себе воображают, они ведут. Им совершенно не нужны никакие сообщения — им нужна атмосфера. Почти всякий раз, когда подросток все-таки получает некое сообщение — конкретно, рекламу или какие-нибудь там новости, — он тут же начинает крутить колесико, выискивая утраченную атмосферу. Таким образом, повсюду болтаются эти тинейджеры, блуждая по колесику, выискивая нечто, способное зацепить вовсе не их умы, а их души.

Такова была проблема, для которой у Мюррея Кея, диск-жокея радиостанции «Даблью-ай-эн-эс», нашлось решение. Учитывая масштабность проблемы, следует признать, что этот человек — просто гений. Скорее всего, Мюррей стал самым первым истеричным диск-жокеем. В любом случае, он стал первым крупным истеричным диск-жокеем. Мюррей Кей не оперирует аристотелевской логикой. Он оперирует логикой символической. Мюррей создает атмосферу задыхающегося веселья, комической истерики, докручивая ручку до столь высокой отметки, что эта атмосфера становится способна гипнотизировать подростков и по-прежнему приковывать их к «Даблью-ай-эн-эс», пока там идет реклама и прочий мусор. Само имя «Мюррей Кей» уже является ярким примером того, что он делает. На самом деле его зовут Мюррей Кауфман, но кому интересно слушать человека по имени Мюррей Кауфман? Мюррей Кей — совсем другое дело. Это имя вроде бы ничего не значит, но на что-то такое указывает — на какое-то там идиотское хипповое выражение. Символическая логика. То же самое Мюррей проделывает со звуковыми эффектами. Звуковые эффекты хранятся у него на кассетах. Мюррей может запросить у звукоинженера номер 39, и — оба-на! — когда он получает сигнал, воздух заполняют звуки самой жуткой катастрофы за всю историю человечества: столкновения товарных поездов, стремительные атаки кавалерии, дикие вопли людей, ныряющих в пропасть, безумный смех попугаев ара из джунглей — все что угодно, и все это взлетает подобно ракетам в непрерывном безумии, все это состыковывается исключительно истеричными апострофами Мюррея Кея: «Все в порядке, малыш!»

Какое-то время после открытия феномена истерики и символической логики Мюррей Кей попросту убивал всякое соревнование. Его рейтинг достигал 29, утверждает он, против 9 у второго наиболее популярного диск-жокея в Нью-Йорке. Другие радиостанции слишком медлительно копировали новую технику просто потому… ну, просто потому, что она казалась им слишком уж ненормальной. Все это звучало вроде как совсем полоумно. Впрочем, они это преодолели, и очень скоро две радиостанции, «Даблью-эй-би-си» и «Даблью-эм-си-эй», собрали целые команды диск-жокеев, которые гоняли рок-н-ролл и истерическую ерундистику практически круглые сутки. «Даблью-эй-би-си» нарекла свою команду «Все американцы», а «Даблью-эм-си-эй» свою — «Славные ребята». Некоторые из них, вроде Брюса Морроу из «Даблью-эй-би-си» по прозвищу Кузен Брюси, даже могли соперничать с Мюрреем Кеем в темпе передачи. В эфире воцарилась сущая дикость. Началось великое маниакальное состязание в воплях, смешках, фальцетах, тяжелой буффонаде, смехотворном полоскании горла, убойной болтовне старшеклассников, криках, выдохах, вздохах, скверных шуточках, абсурдистских стишках, каламбурах, безумных акцентах — короче говоря, во всем, что только вылетало из головы ведущих. И к 7 февраля 1964 года Мюррей Кей уже проигрывал. В рейтингах он шел позади как «Всех американцев», так и «Славных ребят». Сам он объясняет это следующим образом:

— Меня фактически заколотили в ящик. Радиостанция произвела кое-какие перемены в формате, и в результате передо мной оказалось полчаса новостей, а после меня — ток-шоу.

Да, конечно, Мюррея Кея вполне могли заколотить в ящик, однако радиостанции уже не раз весьма пренебрежительно отзывались об эзотерике соревнования диск-жокеев. Мюррей Кей вложил в «Даблью-ай-эн-эс» целых четыре года, что составляло своего рода рекорд, однако исторически это не так много значило. В стране постоянно работает не менее 25 000 диск-жокеев, и текучка среди них просто ужасная. Диск-жокеи то сами увольняются, то их увольняют, и примерно 95 процентов всей их массы, как занятых, так и безработных, жадно взирают на 16 главных рабочих мест для диск-жокеев в Нью-Йорке. Вожделенное минимальное жалованье здесь составляет 20 000 долларов в год для не слишком талантливого диск-жокея, который работает в штате постоянно.

Вообще-то Мюррей Кей сделал очень многое, чтобы внести в свою работу какое-то разнообразие. Судите сами. Вот из чего складывается примерно половина его доходов: поп-музыкальные представления, которые он ставит в театре Фокса в Бруклине; его личные выступления в разных местах вроде «Фридомленда», футболки с надписью «Мюррей Кей», которые он продает; альбомы звукозаписи, которые он «представляет», например, «Мюррей Кей представляет свои лучшие анекдоты» или «Мюррей Кей представляет лучшие анекдоты от Джекки Кей». Джекки — это его жена. Хилари Хейес, отец Джекки, руководит конторой Мюррея Кея на радиостанции «Даблью-ай-эн-эс». Он располагается на верхнем этаже двухэтажного здания в западной части Центрального парка, справа, как раз там, где парк примыкает к площади Колумба. Хилари Хейес делает упор на то, что Мюррей Кей — не просто выдающийся диск-жокей радиостанции «Даблью-ай-эн-эс», а что он сам по себе — классный шоумен и необыкновенная личность. Я знакомлюсь с этим седовласым мужчиной, сидящим у себя в кабинете за столом, над которым висит плакат: «Поздравления Мюррею Кею. Ты — то, что происходит, малыш». По другую сторону от стола располагается целая стайка девушек, работающая там на добровольных началах и разбирающая корреспонденцию Мюррея Кея. А приходит ему порядка 150 писем в день. Поскольку девушки работают добровольно, там всегда оказывается масса новеньких, и Хилари Хейес неустанно раздает им инструкции — как правильно отвечать на письма.

— Итак, запомните, — говорит им Хейес. — В конце всегда вставляйте фразу «Мюррей шлет Вам свою любовь», прежде чем написать «Искренне Ваш». И не забывайте упомянуть: «Слушайте главное шоу». Но только не называйте его, потому что, если они не знают, которое там главное, выходит очень скверно. Также помните: мы не особенно рады тому, что они слушают «Даблью-ай-эн-эс». Мы просто счастливы, что они слушают Мюррея Кея. И если он вдруг станет выступать на любой другой станции, мы будем счастливы точно так же.

Правда, однако, заключается в том, что футболки, альбомы и вообще все на свете попросту испарится для Мюррея Кея, как и для любого другого диск-жокея, если он вдруг окажется без основного радиошоу. Именно об этом Мюррей стал подумывать, когда «Все американцы» и «Славные ребята» вышли вперед, резко обогнав его. А затем наступило 7 февраля 1964 года — день величайшего переворота в жизни Мюррея Кея.

Именно в тот день «Битлы» впервые прибыли в Соединенные Штаты, конкретно — в аэропорт Кеннеди. Вся сцена являла собой вполне ожидаемый сумасшедший дом: четыре тысячи подростков стремительно метались туда-сюда, время от времени бросаясь на зеркальное стекло и пытаясь таким образом прорваться в зону таможенного контроля, когда «Битлы», спустившись по трапу самолета, наконец там оказались. Все газеты, все теле- и радиостанции, все телеграфные агентства, — вообще все, кто мог послать туда хоть какого-то представителя, всё это дело освещали, отчаянно стараясь выискать что-нибудь такое эксклюзивное. В «Даблью-ай-эн-эс» лихорадочно пытались прикинуть, кого бы из постоянных новостных репортеров послать в аэропорт Кеннеди для проведения прямой передачи о прибытии «Битлов», но так и не смогли подобрать никого подходящего. Тогда Джоэлу Чейзмену, руководителю радиостанции, пришла в голову мысль: а почему бы им не отправить туда Мюррея Кея?

Проблема заключалась в следующем: предполагалось, что прессе будет дозволено сделать всего один снимок «Битлов» — в тот самый момент, когда их заведут в душную комнатенку и поставят на возвышение, тогда как в комнатенку эту в буквальном смысле набьется добрая сотня репортеров, фотографов, интервьюеров. Поскольку на дворе стоял февраль, каждый из журналистов был облачен в пальто. Хуже того, все фотографы орали одновременно, и в целом там царил сущий бедлам, однако как раз тогда и настал «звездный час» Мюррея Кея. Должно быть, Мюррей Кей показался странным даже «Битлам». В начале февраля он стоял там в своей нелепой соломенной шляпе, сгорбившись у подножия платформы настолько, что смахивал на шарик, одаряя «Битлов» своим фирменным маниакальным взором и пытаясь пристроить куда-то им на колени липкий микрофон. Мюррей Кей явно рассчитывал на интервью. Некий фотограф орал «Битлам» что-то вроде: «Эй, ребята, вы бы не могли там встать чуть-чуть поплотнее!» Однако сам Мюррей Кей нацелился на одного из «Битлов», выбрав себе в качестве жертвы Джорджа Харрисона, и нес что-то наподобие: «Эй, Джордж, малыш, эй-эй, Джордж-Джордж, малыш, ага, эй, там, что, малыш, сравнится ли все это с тем, как вас принимали в Стокгольме, а, малыш?» Мюррей прекрасно знал всю их историю. А Джордж, парнишка, склонный все понимать буквально, опустил голову, увидел под соломенной шляпой до странности дружелюбное лицо и сказал:

— Ну, поначалу мы немного забеспокоились. Вообще-то, знаешь, мы привыкли, что из-за рева самолета не слышно никаких воплей. А здесь мы отлично слышим вопли, хотя и рев самолетов тоже. Понимаешь? Короче, это самую малость нас обеспокоило. Все это вроде как не кажется слишком круто.

Полный порядок! Если вспомнить Кубу, де Голля, одностороннее разоружение, Линдона Б. Джонсона, Южный Вьетнам, это, конечно, не был масштабный исторический обзор, но в лиге диск-жокеев, освещавших первые шаги «Битлов» на американской земле, это стало поистине сенсационной новостью. Вся пресс-конференция пошла именно в таком направлении. Даже после того, как все остальные принялись сыпать вопросами, Мюррей Кей продолжал урывать эксклюзивные интервью. Вот, допустим, очередной репортер орал какой-нибудь там вопрос наподобие: «Что вы думаете о Бетховене?» А «Битл» Джон Леннон, который откликался на большинство подобных беспорядочных и случайных вопросов, отвечал что-то вроде: «Бетховен? Он чокнутый, взять хоть его стихи». И все это время Мюррей Кей совал свой липкий микрофон вверх и спрашивал, ну хоть у Ринго Старра, что-то наподобие: «Ринго, скажи, что тебе первым делом хотелось бы увидеть в Нью-Йорке?» — а Ринго опускал голову, видел этот странный шар в соломенной шляпе у себя под ногами и отвечал: «Ну, не знаю, какие-нибудь исторические здания вроде „Пепперминт-Лонж“». Наконец кто-то позади, какой-то там репортер, выкрикнул: «Эй, там, кто-нибудь, велите Мюррею Кею кончать со всей чешуей!» Просто парадиз! «Чистое безумие, Пол, малыш, — сказал Мюррей Кей в микрофон. — Ты — вот что происходит, Пол, малыш, и запомни — впервые ты это услышал на „1010 Даблью-ай-эн-эс“!» Кончать со всей чешуей! Только представьте! Парень сказал это самому Полу и таким образом сразу поставил остальных на место, ибо теперь казалось, будто идет пресс-конференция исключительно Мюррея Кея, а прочая братия болтается здесь вроде хора в древнегреческой трагедии. С этого самого момента фортуна Мюррея Кея просто ракетой взмыла вверх.

Странным образом на следующий вечер именно Мюррей Кей повел «Битлов» танцевать твист в «Пепперминт-Лонж», и с тех самых пор, на протяжении всего американского турне, он стал их гидом, их Босвеллом, буфером, партнером по играм. Мюррей даже в Англию с ними отправился. Возможно, все дело было в его волшебной шляпе, он и сам толком не знает, ведь у Мюррея не было совсем никакого опыта общения с «Битлами» до того самого момента, как он расположился у них под ногами в аэропорту Кеннеди.

— Все вышло нечаянно, — говорит Мюррей и, сам того не желая, выбирает точное словцо.

К концу недели некоторые репортеры начали приходить в бешенство, потому что, если они хотели услышать хоть пару слов от «Битлов», им требовалось сперва пройти через Мюррея Кея. А кто он, черт возьми, вообще такой? В майамской гостинице Мюррей Кей делил номер с одним из «Битлов», Джорджем Харрисоном, и при этом записывал каждое его слово — получались магнитофонные записи длиной по миле в минуту. Он заставил всех «Битлов», одного за другим, сказать все, что ему захочется, в кассетный магнитофон — в порядке рекламы для «Даблью-ай-эн-эс», рекламы для Мюррея Кея, рекламы для «Свингового суаре», как теперь стало называться его вечернее шоу, шедшее с половины седьмого до десяти.

В результате всего этого жизнь Мюррея Кея переменилась в корне. Каждая радиостанция, практически каждый диск-жокей в городе отчаянно пытались нажиться на «Битлах», которые, пожалуй, стали самым крупным явлением поп-музыки за всю ее историю. Радиостанция «Даблью-эй-би-си», к примеру, теперь называла себя «Даблью-эй-битл-си» — и так далее. Однако никто здесь не мог соперничать с Мюрреем Кеем. Он поистине стал Пятым «Битлом»!

Сьюзен Тайлер, семнадцатилетняя девушка, прямо сейчас сидит в студии Мюррея Кея. Она появилась здесь для пока еще невесть чего под названием конкурс «Свингового суаре». Помимо нее есть и еще двадцать пять финалисток, каждая из которых, похоже, не имеет ни малейшего представления о том, что случится, если она победит. Сьюзен рассказывает, как все получилось в ее случае:

— Вообще-то я слушала Мюррея Кея, еще когда он только-только начал становиться популярным, знаете, с «Битлами» и другими английскими группами. — Замечу в скобках, что Мюррей Кей также ставит уйму других английских групп, таких как «Дэйв Кларк Файв» и «Энималз», все в таком роде. — Мюррей Кей… ну, знаете, — говорит Сьюзен, — ну, он вроде как то, что происходит.

Таким образом рейтинг Мюррея Кея вновь стрельнул вверх, и теперь его программу лишь с очень легким преувеличением можно было бы называть «Мюррей Кей и „Битлы“». Мюррей не только все время ставит записи «Битлов», все его шоу вроде как движется вперед в битловской среде.

Однажды вечером в газетах появляется рассказ о том, что «Битл» Ринго Старр собирается жениться.

— Я здесь, чтобы это отрицать, малыш, — заявляет Мюррей Кей в микрофон. — Я хочу сказать, я здесь, чтобы отрицать то, что Ринго на ком-то женится. Вы сами прекрасно знаете, что, если бы он собирался жениться, вы первым делом услышали бы об этом по радиостанции «1010 Даблью-ай-эн-эс», что в Нью-Йорке. А теперь, малыш, послушай, как сами «Битлы» все это освистывают!

У Мюррея Кея даже есть кассеты, которые все это иллюстрируют. Он говорит что-то вроде: «Пол, малыш, мы так рады, что ты нас на свою свадьбу позвал, правда, малыш». А Пол откликается: «Брось, Мюррей, я рад вроде как все это дело прояснить».

Мюррей всю ночь гоняет битловские диалоги. Порой в них проявляется какая-то странная нервозность, что-то такое, по поводу чего Мюррей Кей осведомляется:

— Эй, Пол, что происходит, малыш?

— Не знаю, Мюррей, все вроде как происходит.

— Знаешь, Пол, кое-кто попросил меня у тебя выяснить… я хочу сказать, они, некоторые твои фанаты, попросили меня у тебя спросить, так что я не стану тушеваться и задам тебе вопрос напрямик: «Какой твой любимый цвет?»

— Гм… ну, знаешь… вроде как… пожалуй, черный.

— Черный?

— Ну да, знаешь, черный. Думаю, Джон сейчас со стремянки спрыгнет.

Слышатся аплодисменты.

— Они аплодируют, — говорит Пол. — Совсем как на матче в крикет.

Символическая логика, малыш! Кому какое дело, что происходит? «Битлы» теперь здесь, и Мюррей Кей прямо сейчас совсем рядом с ними.

В какой-то момент Мюррей чувствует себя шоуменом, разыгрывающим роль под названием «Мюррей Кей на этой конкретной ступени своей карьеры». Роль, понимаете? На самом деле он вовсе не такой. Но уже в следующую минуту на первый план выходит весьма ревностная оценка своей роли Мюррея Кея и всех тех уникальных навыков, которые оказались в нее вложены. Символом гордости Мюррея, связанным со всем этим делом, является его шляпа. Гордо сообщая всем свое имя, он не снимая носит свою соломенную шляпу и даже готов за нее подраться. Как-то раз парень вел представление в театре Фокса в Бруклине, и один из бесконечной вереницы певцов, что приходят и уходят, вдруг сделавшись не в меру игривым, фамильярно сдернул с головы Мюррея Кея его шляпу и швырнул ее в публику. Мюррей Кей просто взорвался. Он немедленно прекратил представление, заставил того малого спуститься в зал, в беспокойную массу орущих подростков, и вернуть шляпу на место. Надо думать, что-то такое появилось тогда у Мюррея в глазах, отчего бедный певец ему беспрекословно повиновался.

То же самое касается музыки, которую Мюррей ставит, будучи диск-жокеем. В целом она называется рок-н-ролл, однако сам Мюррей Кей считает этот термин устаревшим. Он утверждает, что теперь это просто популярная музыка — не какое-нибудь там подростковое отклонение, а все равно как свинг в тридцатые годы. Мюррей по-настоящему выходит из себя, когда кто-то вроде Уильяма Б. Уильямса начинает поносить рок-н-ролл как нечто недостойное. Особенно сильно его возмутило, когда Уильямс взялся представлять первую хитовую запись «Битлов» под названием «Я хочу взять тебя за руку» как «Я хочу взять тебя за нос» и проигрывать всего лишь 12 секунд всей песни. Та же самая публика, говорит Мюррей Кей, постоянно с ослиным упрямством снова и снова заводит болтовню про Гленна Миллера, Томми Дорси, Арти Шоу и всю эту компанию с таким пафосом, как будто они и есть настоящие классики — все эти слезливо-сентиментальные баллады, весь этот тупой гламур придорожных гостиниц, которым несет от «Биг-Бенда», когда оркестром руководит какой-нибудь пожилой кавалер с круглой физиономией и зачесанными назад волосами. Бизнес Гленна Миллера по-настоящему достает Мюррея. В сегодняшней поп-музыке, по его мнению, есть такая энергия и такая сложность, какой Гленну Миллеру и за сто лет было бы не достичь.

— Когда я слышу, как люди начинают болтать про Гленна Миллера, — говорит Мюррей Кей, — нет, черт возьми, для меня это уже слишком.

По странной иронии рок-н-ролл (или как там еще назвать ту музыку, которую ставят истеричные диск-жокеи) сейчас в большой моде среди интеллектуалов Нью-Йорка, Парижа или Лондона. Они прямо-таки преклоняются перед ней как перед неким примитивным искусством. На вечеринках вечно ставят записи «Ширеллз», «Джеллибинз», «Бич Бойз», Ширли Эллис, Дионн Уорвик, Джонни Риверса и других подобных им музыкантов. Джаз, в особенности тот, который играют люди вроде Майлса Дэвиса и Телониуса Монка, считается безнадежно буржуазной музыкой. Примерно такого вкуса можно ожидать от приехавшего в Нью-Йорк на «стильный уикенд» парнишки из колледжа Уильямса с приглаженным «ежиком» на голове.

И все же эта мода никогда не включала в себя самих диск-жокеев, хотя о некоторых из них, в особенности о Мюррее Кее и Кузене Брюси, порой упоминают как о своего рода явлении поп-культуры. Таким образом, сами диск-жокеи остаются единственными людьми, которые по-настоящему ценят свое искусство. Разве кто-то еще способен понять, что произошло, когда Мюррей Кей взял власть над «Битлами»?

— Когда «Битлы» сюда прибыли, — говорит Мюррей, — я посчитал это для себя как бы проверкой. Ведь это было величайшее событие в истории популярной музыки. Пресли никогда не был таким крутым. А уж тем более Синатра. Тот факт, что мне удалось вот так связаться с «Битлами», жить вместе с ними, а с Джорджем вообще в одной комнате… н-да, этот факт вызвал со стороны других диск-жокеев такую ревность, какой я никогда в своей жизни не видывал.

Мюррей Кей встает и принимается расхаживать туда-сюда в своих ботинках с клинышками. Как только он начинает говорить о чем-то, что его действительно волнует, тут же прорывается его южный акцент. Мюррей родился в Виргинии.

— Но я не сижу у «Битлов» на хвосте, — говорит он. — На самом деле я думаю, что «Битлы» продержатся очень долго. Гораздо дольше, чем всем сейчас кажется. Я думаю, что у них есть природный ум и комедийный талант, что они классные, что они самые величайшие, что они даже чересчур круты. Но я не сижу у «Битов» на хвосте, и если они сойдут со сцены, я должен быть готов к появлению следующей культовой фигуры. Я сделал все, что в этом бизнесе вообще следует сделать, я не упустил ни единого шанса, я рассчитался наличными и оказался победителем, и теперь я хочу иметь все, что сопутствует этой победе, все уважение и все блага, потому что я их заслужил.

Мюррей Кей сворачивает свое шоу почти ровно в десять вечера, и как только он покидает стеклянную кабинку, туда заходит молодой человек в мятой шляпе (такой фасон обычно называется «защитным шлемом Медисон-авеню») и с дипломатом в руке. Выглядит он в точности как ответственный сотрудник рекламного агентства. Молодой человек садится за стол и изучает сценарий. Его зовут Пит Майерс. Внезапно он подается вперед к микрофону и говорит:

— Сейчас десять вечера, и теперь из «Спондж-Раббер-Холла»… идет «Безумный Папаша».

Внизу, на улице, на Сентрал-Парк-Уэст, три девушки поджидают Мюррея Кея. Когда он выходит из двери, поклонницы бросаются к нему за автографом. На одной из девушек мини-шорты в невероятную обтяжку; а по всей ее левой груд и спускается ряд пуговиц. На верхней написано: «Мы любим „Битлов“». На второй: «Мы любим Ринго», на третьей: «Мы любим Пола», на четвертой: «Мы любим Джона», на пятой: «Мы любим Джорджа», а на следующей… следующая шестая, она же нижняя, надпись вообще-то выполнена довольно грубо. Вокруг старой пуговицы просто обмотан клочок бумаги, а буквы на этом клочке гласят: «Мы любим Мюррея Кея». Но что с того? Буквы большие, и маленькая грудка девушки совершенно неподдельно подрагивает.

4. Новый визит в «Пепперминт-Лонж»

Отлично, девушки, натягивайте ваши штанишки из джинсовой ткани с эластичным нейлоном! Знаете, те самые… те самые, которые выглядят так, словно их пошил какой-то хитроумный старый портняжка, чья спина устала сгибаться над верстаком, который, подобно да Винчи, провел целых пять лет, изучая исключительно седалищные кости, двуглавые и ягодичные мышцы. Далее вздымайте ваши лифчики, чтобы они оказались как раз под тем углом, какой обычно бывает у ракетной пусковой установки «Ника». Затем залезайте в затейливо связанные мохеровые свитера — те самые, что распушаются как кошка возле вентиляционного люка. А затем разворачивайте бигуди и взрывайте на голове пару футов пышных причесок, пчелиных ульев и шевелюр родом из Пассейика, что в штате Нью-Джерси. Обведите черной тушью все веки — чтобы глаза выглядели так, как будто их нарисовал Честер Гульд, автор комиксов про Дика Трейси. А затем вставьте терпеливые кудряшки в уголки рта и скажите вашей матушке (вам придется объяснить ей все как малому ребенку), что, да-да, вы идете прогуляться с подружками, и что, нет-нет, вы не знаете, куда вы пойдете, и что, да-да, вы вернетесь не поздно, и что, бога ради, мамочка, только все время не паникуй, а затем (со вздохом типа «ну ладно, сдаюсь») сообщите ей, что «бога ради» — это вовсе не ругательство.

По крайней мере именно так все выглядело со стороны — как будто там неизменно присутствовала некая незримая сила. Создавалось впечатление, словно все эти девушки, все эти пылающие джерсийские тинейджерки с воткнутыми в черепа транзисторами, одновременно принимали приказы от кого-то наподобие Верховного Диджея.

Совершенно одномоментно по всему Плейнфилду, Шотландским равнинам, Риджфилду, Юнион-Сити, Уикэукену, Элизабету, Хобокену и на всем прочем протяжении джерсийского асфальта джерсийские тинейджерки каждую неделю выходят из дома, отправляясь в Нью-Йорк, на периодический еженедельный бунт джерсийских тинейджерок.

Допустим, дело происходит в Плейнфилде. Тогда они направляются на Франт-стрит и приблизительно в половине восьмого вечера штурмуют автобус «Сомерсет-Лайн» на остановке через дорогу от управления коммунальных услуг. Их пышные прически покачиваются как одуванчики. Автобус выезжает на главную магистраль, и вот уже мимо начинают проноситься безумные голубые огни фабрики по производству зубной пасты. Девушки проезжают через тоннель Линкольна, поднимаются вверх по спиральным пандусам к автобусному терминалу Портового управления и высаживаются на платформу с каким-нибудь невероятным номером, вроде 155. Надо же, целых сто пятьдесят пять автобусных платформ! Да уж, Нью-Йорк есть Нью-Йорк!

Впервые манхэттенский народ приметил джерсийских тинейджерок, когда они стали выскакивать из автобусного терминала Почтового управления и двигаться на Таймс-сквер. Никто так никогда и не смог толком разобрать, что у них на уме. В целом о джерсийских тинейджерках писали как о девицах легкого поведения с Таймс-сквер. Рядом с пышными малышками в обтягивающих брюках, пушистых свитерах и с глазами Дика Трейси должны были находиться парни в стиле Пресли, би-бопа, Тони Кертиса, с прическами на манер чикагского товарняка. Красавицы вовсю изучают отражения своих шевелюр в витринах магазинов одежды на 42-й улице, где выставлены пальто «неру», узкополые шляпы, рубашки с петельками на воротниках и остроносые мужские туфли. Никто, похоже, никогда не замечал, с какой серьезностью они относятся к своим прическам, к своим обтягивающим брюкам, пушистым свитерам, к своей собственной манере ходить, бездельничать, кокетливо поглядывать вокруг и стильно себя вести — как серьезно им приходится относиться к собственной форме и друг к другу. В самом центре Манхэттена они создали настоящую преисподнюю джерсийских тинейджерок. Возможно, окружающие так до сих пор должным образом и не истолковали их присутствие, но проигнорировать его просто невозможно. Ночные клубы по всей округе обеспечили их музыкой в стиле рок-н-ролл. Но когда джерсийские тинейджерки принялись танцевать в ночных клубах вокруг Таймс-сквер, они и это стали проделывать с предельной серьезностью. Линди, как подростки называли то, что более старшее поколение именовало танцами под джиттербаг, уже вышло из моды. Теперь подростки отплясывали танец, который одни называли «картофельное пюре», а другие — «марионетка». Зрелище, я вам скажу, прелюбопытнейшее: что-то вроде плясок ливанских махараджей. Невероятная уйма движений бедрами, но парень с девушкой друг друга при этом ни разу не касаются. Затем подоспела новая вариация того же самого — твист. В результате в ночных клубах вокруг Таймс-сквер каждый уикенд стали появляться джерсийские тинейджерки, отплясывавшие «картофельное пюре», «марионетку» и твист. На протяжении каждого номера они внимательно изучали ноги друг друга и никогда не улыбались, с неизменной серьезностью относясь к форме. Одним из таких клубов стал «Вэгон-Вил». Другим — «Пепперминт-Лонж», что в доме номер 128 по Западной 45-й улице, в половине квартала от Таймс-сквер.

«Пепперминт-Лонж»! Уж про «Пепперминт-Лонж»-то вы наверняка знаете. Как-то раз, это было в октябре 1961 года, несколько светских персон, под пристальным присмотром пары нью-йоркских корреспондентов, открыли «Пепперминт-Лонж», и неделю спустя уже все сливки Нью-Йорка открывали для себя твист в манере первых 900 декораторов, которым когда-либо попадала в руки африканская маска. Грета Гарбо, Эльза Максвелл, графиня Бернадот, Ноэль Ковард, Теннесси Уильямс и герцог Бедфордский — все были там, причем опоздавшие совали пяти-, десяти- и двадцатипятидолларовые банкноты полицейским, портье и метрдотелям — лишь бы хоть одним глазком взглянуть на эстраду и на танцпол, размером не превышающий кухню в жилом доме. К ноябрю Джоуи Ди, молодой человек двадцати двух лет, руководитель оркестра в «Пепперминт-Лонж», уже играл твист на вечеринке года (по 100 долларов с носа) в музее «Метрополитен».

Все это, понятное дело, было два года тому назад. Всем известно, что с тех пор сделалось со сливками общества, ибо эти самые сливки всегда с нами. Но что же стало с джерсийскими тинейджерками и «Пепперминт-Лонж»?

Марлен Клер, солистка клубного твистового кордебалета, стоя в коридоре, спиной к комнатам для переодевания, рассказывает мне о том, как произошло ее собственное падение, а падений этих, между прочим, несколько разновидностей. Марлен — невысокая, гибкая, роскошная брюнетка. Дело происходит как раз после второго выступления, и на девушке сейчас надеты твистовый кордебалетный сатин и сетчатые чулки. Макияж под Клеопатру и пышная прическа типа «пассейик», которая возносит ее рост аж до шести футов четырех дюймов. Да, теперь существует некое установление под названием твистовый кордебалет, которым заведует пара хореографов, Уэйкфилд Пул и Том Роба. Марлен прибыла в «Пепперминт-Лонж» два года тому назад по маршруту джерсийских тинейджерок, но теперь ее жизнь полна всевозможных установлений.

— Уоддл, — говорит Марлен, — это танец, который мы в другие вечера демонстрируем в «Священном Сердце». Все становятся в два ряда — ну, знаете, как в хали-гали.

— В «Священном Сердце»?

— В католической церкви. Нет, мы, конечно, танцуем не в самой церкви, просто там такая аудитория. Нам позволяют носить наши костюмы. Там одни только взрослые. Мы учим их танцевать уоддл, дог, манки… пожалуй, манки прямо сейчас самый популярный танец.

Вот так: молодые, но взрослые люди учатся танцевать в «Священном Сердце». А ведь был еще вечер, когда учебная программа отправила Марлен и ее коллег в отель «Плаза» на «Бурбонный бал», где им позволили показать людям из общества уоддл, дог, манки, «картофельное пюре» и слоп.

— Людям из общества очень понравилось, — говорит Марлен. — Вот только «картофельное пюре» оказалось для некоторых слишком сложным, и…

Но вернемся к истории самой Марлен. Итак, она прибыла в Нью-Йорк по маршруту джерсийских тинейджерок в 1961 году, когда клуб «Пепперминт-Лонж» еще только-только набирал обороты. Родом она была из Трентона, а затем работала секретаршей в Ньюарке, но затем, однажды вечером, Марлен, как и все остальные, прикатила на автобусный терминал Почтового управления и направилась к «Пепперминт-Лонж». Она быстро пробилась наверх. Поначалу Марлен устроилась официанткой, но затем получила работу танцовщицы в перерывах между номерами. Девушка отплясывала прямо в уличной одежде, состоявшей, надо отметить, из обтягивающих брюк и мохерового свитера, чтобы побуждать посетителей вставать и тоже танцевать. Танцевала Марлен по-настоящему классно, и поэтому вскоре она получила работу в первом же твистовом кордебалете.

Теперь, два года спустя, сливки общества уже убрались из «Пепперминт-Лонж», однако цикл джерсийских тинейджерок по-прежнему продолжается. Внутри клуба на эстраде играют «Янгер Бразерз» и «Эпикс», а Дженет Гейл, Мисти Мор, Луи и Ронни в перерывах между номерами отплясывают прямо в уличной одежде, и плотные кучки посетителей вовсю подпрыгивают вокруг них. Несколько длинноногих девушек в красных сатиновых шортах, официанток, стоят вдоль стен заведения, одними бедрами проделывая движения, характерные для манки. А в самой середине девять девушек из Джерси, все со взрывчатыми волосами и глазами Дика Трейси, сидят за столиком и наблюдают за танцами все с теми же убийственно-серьезными выражениями на лицах. Твист здесь больше никто не танцует. Все танцуют что-то вроде манки, в котором проделываются такие движения руками, как будто танцующий перебирает прутья своей клетки. Или ти-берд, там руки танцоров вообще совершают некие сложные движения, словно бы те открывают входную дверь, заходят внутрь и смешивают себе коктейль. Время от времени Ларри Коуп, один из «Янгер Бразерз», представляет чистый твистовый номер, однако ему приходится предварять свое выступление исторической преамбулой, что-то вроде: «Ну что ж, а теперь станцуем-ка мы старый добрый вальсок».

Ныне набор джерсийских тинейджерок не испытывает никаких проблем с попаданием в клуб, хотя там всегда, особенно по уикендам, присутствует масса туристов, которые слышали про твист и про «Пепперминт-Лонж».

— …А по субботам у нас тут бывает уйма детишек, совсем малышей, и мы показываем им танцы. Нет, правда, совсем мелкие, годиков этак от четырех и лет до десяти, что-то вроде того. Они очень быстро все схватывают. Ну, по крайней мере, ребятишки видят, как мы, знаете, трясемся и все такое, и делают то же самое. А еще сюда порой приходят женские группы. Они отправляются посмотреть представление или еще что-то такое, а затем заходят сюда.

С одной стороны, Марлен видит едва ли не бесконечное будущее для твиста как некоего установления. Она прикидывает, что туристы, прибывающие на Всемирную ярмарку, обеспечат этому танцу долгую жизнь. Марлен и ее подруги уже работают над особым номером специально для ярмарки под названием «Твист по всей земле», который они начнут с какого-нибудь там туземного танца какой-нибудь там страны, а затем вдруг кто-нибудь по-туземному крикнет «Твист!», что обычно звучит как «Тви-ист!», после чего туземный танец превратится в туземный твист. Вообще-то у Марлен была другая идея, под названием «Твист в открытом космосе», но все, похоже, ограничится «Твистом по всей земле».

Однако, с другой стороны, Марлен вообще никак не связывает твист с будущим. Цель Марлен совсем в другом! Цель Марлен заключается в… Ответ Марлен наверняка подбодрит целое поколение джерсийских матерей, указывая им, к чему сводится бунт джерсийских тинейджерок — вся эта катавасия с пышными прическами, эластичными нейлоновыми джинсами, глазами Дика Трейси, пальто «неру» и танцами вроде манки.

Внутри, в клубе, группа «Эпикс», вооруженные четырьмя электрическими инструментами, играет «Танцуем дог», и Мисти танцует дог, Дженет танцует «картофельное пюре», а Джерри Миллер танцует манки, вставляя туда, чтобы круче смотрелось, пару-другую невероятных выкрутасов. Однако Марлен ненадолго от всего этого отвлекается, словно бы напряженно размышляя о всей своей нешуточной работе с церквями, бенефисными балами, женскими группами и малыми детишками.

— Что ж, — наконец говорит она, — я бы хотела давать уроки танцев в своем собственном доме, знаете, как это было, когда меня в детстве водили к учителю. А еще неплохо бы стать психологом. По крайней мере, раньше я этого хотела. Так или иначе, мне не нравится жить в Нью-Йорке. Мне бы хотелось поселиться в каком-нибудь месте вроде того, в котором мы раньше жили в Нью-Джерси. А здесь мне жить не по душе. Здесь совсем нет деревьев.

5. Первый подростковый магнат

Такое ощущение, как будто все эти дождевые капли под кайфом. Вместо того чтобы скатываться по окну, они несутся назад, к хвосту, слегка подрагивая на ходу. Самолет выруливает к взлетно-посадочной полосе, собираясь взлететь, а эти дурацкие инфарктные шарики воды скользят по окну вбок. Фил Спектор, двадцатитрехлетний воротила рок-н-ролла, продюсер «Филлес Рекордз», первый магнат из числа американских тинейджеров, наблюдает… за этой водяной патологией… Нет, это болезненно, даже фатально. Фил Спектор потуже обтягивает ремнем безопасности свои внутренности… В салоне самолета все нарастает гул, воздух выстреливает через вентиляционное отверстие над чьим-то сиденьем, какой-то засранец включает плафон, и на взлетно-посадочной полосе становится виден знак — полнейшая тарабарщина, шифрованная инструкция пилоту — «Взлетно-посадочная полоса номер 4, ЗАГЛУШЕН ли блок цилиндров на основной стороне?». По ту сторону знака тянутся сбивающие с толку борозды сернисто-голубоватых огней, очень напоминающих огни на крыше фабрики по производству зубной пасты в Нью-Джерси, только эти распространяются все дальше и дальше, растекаясь сернисто-голубоватыми рядами по округу Лос-Анджелес. Все это… все это просто сбивает с толку. Шизоидные дождевые капли. При взлете самолет разламывается надвое, и все пассажиры в первой половине несутся прямиком к Филу Спектору густой оранжевой массой тел… ведь это напалм! Нет, все происходит уже в воздухе — в борту самолета вдруг возникает длинный разрыв, металл попросту рвется, Фил Спектор прекрасно видит, как рвется самый верх, загибаясь назад какими-то болезненными творожистыми комками, совсем как тошнотворное яйцо на картине Дали, а затем Фил Спектор выплывает в разрыв, ему темно, он мерзнет. А тут еще надрывно гнусавит мотор…

— Мисс!

Стюардесса как раз идет в заднюю часть самолета, чтобы пристегнуться на время взлета. Самолет движется, реактивные моторы набирают обороты. Под синей юбкой фирмы «Лайфбой» огнеупорные ножки стюардессы в фантастических розовых колготках вовсю цокают все дальше и…

— Мисс! — произносит Фил Спектор.

— Я вас слушаю.

— Я… знаете, я вроде как должен слезть с этого самолета.

Стюардесса останавливается возле него, слегка сгибая ножки, примерно под углом в двадцать пять градусов. Ртом она смеется: да-да. Зато в глазах у нее отчетливо светится нет-нет. Нет, мелкий бородатый урод, не такой уж ты и смешной. Лицо стюардессы… застывает… она ошалело смотрит на его короткую замшевую куртку.

— Сэр? — произносит она затем.

— Я… знаете, я должен отсюда слезть, — говорит Фил Спектор. — Я не хочу лететь на этом самолете. Позвольте мне… — Но стюардессе ни в жизнь не понять про водяные капли. Она просто стоит там, надеясь, что все это лишь шутка. — Ох-х, я вас не разыгрываю, и нечего на меня так смотреть. Я только хочу — вы понимаете? — я только хочу, чтобы вы открыли дверь и выпустили меня наружу. Я просто пойду назад. А остальные — все остальные, я имею в виду — на здоровье, пусть себе летят.

— Сэр, но мы уже вырулили на ВПП. Позади нас на рулежных дорожках ждут семь самолетов, семь реактивных самолетов…

Тут вмешиваются голливудские друзья Фила Спектора, его коллеги по этому полоумному музыкальному бизнесу. Один из них сидит рядом, а еще двое расположились позади и теперь вовсю крутят головами.

— Фил! В чем дело, малыш?

Фил оборачивается и своим негромким, слегка ломающимся голосом говорит:

— Вот что, ребята, этот самолет не долетит.

Все опять озираются, выглядя в свете ламп над сиденьями совсем как застывший сладкий крем.

— Понимаете? — говорит Фил. — Он не долетит.

Все в очередной раз озираются, проклятый шум уже доносится от крыльев, а Фил сидит на своем месте, охваченный той самой яростной хандрой, в которой постоянно живут он сам, его борода, его волосы, его замшевая куртка. Полный порядок, самолет вырулил на ВПП, сзади ждут своей очереди семь реактивных самолетов. Но этот парень по имени Фил Спектор только что спродюсировал восемь хитовых записей кряду, вам об этом известно? Восемь хитов! Этот парень еще почти что ребенок, всего двадцати трех лет от роду, черт побери, и он вот так, за милую душу, заколотил два миллиона долларов. Ведь он же первый воротила тинейджерского бизнеса — живой подростковый магнат. Его как будто пожизненно запрограммировали на успех — ясно вам? Этот парень работает на самого Папашу Бога, он счастливчик — понимаете? И если уж он отсюда слезает…

Так что здоровенный малый на заднем сиденье, с головой как луна и пристроенной на ней игрушечной черной шляпой с Седьмой авеню, говорит:

— Ага, мы тоже хотим слезть. Этот самолет какой-то неклевый. Что-то в нем не так.

— Ага!

— Ага!

Стюардесса теперь тоже озирается и чувствует, что всю ее жизнь прямо сейчас пустит под откос этот шибздик; ну и видок у него: борода в духе Фу Манчу торчит впереди, курчавые локоны зачесаны назад, спускаясь по плечам вроде как у пажа, прямо как у епископа Маккалоу, наследника Отчей Славы. На нем замшевая кожаная куртка, совсем коротенькая. Чей-то конус света проливает лужицы майамского шафрана на его итальянские брюки. Он выглядит совсем как… совсем как какой-нибудь…

Нет, это просто какой-то сумасшедший дом! «Ага, — наперебой повторяют приятели Фила Спектора. — Самолет неклевый. Прочь с этого летающего кретина!» Сам Фил Спектор все размышляет по поводу дождевых капель. А стюардесса бежит к кабине пилота.

Итак, они сейчас остановят самолет, нарушат очередность вылета, вышибут всех остальных из графика, развернут лайнер обратно, ссадят всех с борта. Проверят багаж Фила Спектора на предмет… ага, бомб! Да вы только посмотрите, как свешиваются сзади волосы этого битника. И все они глазеют на этого Сына Би-Бопа в короткой замшевой куртке. Десять мужчин в алюмикроновых костюмах бомбардируют его лучами корпоративной ненависти. Однако приятели Фила Спектора продолжают поддерживать странный, неуместно оптимистичный разговор:

— Фил, малыш, ты же мне жизнь спас!

— Фил, раз ты говоришь, что он неклевый, значит, он неклевый.

— У тебя опять это вышло, малыш, у тебя опять это вышло!

— …Фил, это ты говоришь, что он неклевый? Это я говорю, что он неклевый…

— …Мне тоже больно, д’Артаньян, малыш, вот здесь, там же, где и тебе…

— …Неклевый…

— …Малыш…

— И тогда, — говорит Фил Спектор, — они меня приземлили. Забрали мои кредитные карточки, временно отстранили пилота, в общем, я не знаю.

Спектор сидит в кремовой комнатенке своих конторских апартаментов в доме номер 440 по Западной 62-й улице спиной к окну, которое практически венчает Ист-Сайд-драйв. Двадцати трех лет от роду, он владеет целым комплексом корпораций, известных как «Фил Спектор Продакшнс». Одна из них, «Мазер Берта Продакшнс», названа в честь матери Фила Берты. Она работает в его лос-анджелесской конторе, но только потому, что сама этого хочет. Пивная его корпорация называется «Филлес Рекордз». Начиная с октября 1962 года Спектор спродюсировал 21 сингл «Филлес Рекордз» — и продал свыше 13 миллионов экземпляров пластинок. Причем исключительно рок-н-ролл. Его самый последний большой хит, «Гуляя под дождем», записанный группой «Роннеттс», поднялся аж до 20-го номера в чартах «Кэшбокса» и был продан в объеме более 250 тысяч экземпляров. Его последняя пластинка, «Ты утратила это любовное чувство», записанная группой «Райчес Бразерз», поднялась с номера 70-го на 37-й с нарисованной рядом «гулей» — что означает «быстрый подъем». Фил Спектор спродюсировал семь альбомов. Первый подростковый магнат! Он сидит, откинувшись на спинку своего кресла. На Спекторе по-прежнему короткая замшевая куртка, итальянские брюки, а также остроконечные британские ботинки на кубинских каблуках. Его волосы сзади свисают до плеч. Борода, впрочем, сбрита.

Дэнни Дэвис, его агент, разговаривает по телефону во внутреннем кабинете. Какой-то малый сидит напротив Спектора, закинув ногу за ногу, на согнутом колене — массивная шоколадно-коричневая шляпа «борсалино», как будто он только что пытался ее надеть.

— Фил, — спрашивает он, — зачем ты?..

— Я перевожу все барахло в Калифорнию, — говорит Фил Спектор. — Просто больше летать не могу.

— …Зачем ты это делаешь?

Без бороды Спектор выглядит иначе: маленький подбородок, маленькая голова, и лицом он в первый момент напоминает парнишек из своего родного Бронкса — знаете, таких со скверными волосами и гнусавыми голосами. Но… разве вы не знаете, какой он на самом деле? У Фила Спектора необыкновенно чистый американский голос. И вырос он вовсе не в Бронксе, а в Калифорнии. Эта вторая сущность Фила Спектора вырывается за пределы его яростной хандры, направляясь куда-то наружу, стремясь оказаться по ту сторону циничного, по ту сторону стильного, по ту сторону тинейджерской пресыщенности. Все не так просто, как кажется. Черт возьми, Филу Спектору всего лишь двадцать три года от роду, он первый миллионер-бизнесмен, поднявшийся из тинейджерской преисподней, король продюсеров звукозаписи рок-н-ролла…

Спектор выпрыгивает из кресла.

— Минутку. Они там сделки заключают.

Спектор осторожно, подобно ковбою, входит во внутренний кабинет — такое впечатление создается из-за того, что английские ботинки на каблуках поднимают его над полом. Он ведь очень хрупкого телосложения, ростом всего пять футов семь дюймов, весом сто тридцать фунтов. Волосы Спектора слегка подрагивают у него на загривке. Внутренний кабинет представляет собой большую комнату, вроде гостиной, сплошь бежевую, если не считать девяти покрытых золотом рок-н-ролльных пластинок на стене, символические экземпляры так называемых «Золотых пластинок» Фила Спектора — тех, что были распроданы тиражом более одного миллиона экземпляров. «Он бунтарь», группы «Кристалз», «Зип-э-ди-ду-да», Боба Б. Соккса и группы «Блю Джинс», «Будь моей малышкой», группы «Роннетс», «Да-ду-рон-рон», «Затем она меня поцеловала», «Центр города», все записанные группой «Кристалз» и «Подожду, пока мой милый вернется домой» в исполнении Дарлин Лав. И повсюду бежевые стены, бежевые телефоны. Бежевое пианино, бежевые картины, бежевые столы, и прямо сейчас Дэнни Дэвис как раз нагибается над бежевым столиком, беседуя по телефону.

— Конечно, Сол, — говорит Дэнни, — я спрошу у Фила. Может, что-нибудь у нас с этим и выгорит.

Спектор начинает опускать оба больших пальца книзу.

— Одну минутку, Сол. — Приложив ладонь к трубке, Дэвис объясняет: — Послушай, Фил, нам правда очень нужен этот парень. Он там чертовски крупный агент по продаже. Но он хочет гарантию на одну тысячу.

Руки Фила движутся вверх, словно он поднимает только что закланного агнца, собираясь положить его в ящик со льдом.

— Мне наплевать. Меня не интересуют деньги. У меня уже есть миллионы долларов, и мне наплевать, кому требуется это животное. Меня интересует продажа пластинок, ага? Чего ради я должен давать ему гарантию? Он заказывает пластинки, и с какой стати я буду ему обещать, что выкуплю тысячу штук обратно, если он не сможет их толкнуть? А он возьмет, все распродаст, а потом, когда пластинка уже умрет, скупит у кого-нибудь пятьсот штук по дешевке, пришлет нам их обратно и начнет слезно требовать назад свои денежки. Почему мы должны будем жрать его синглы?

Дэнни отнимает ладонь от трубки и говорит:

— Послушай, Сол, я тут одну маленькую деталь позабыл. Фил говорит, что мы никаких гарантий на эту пластинку не даем. Но ты не беспокойся насчет… я знаю, что я только что сказал, но Фил говорит… послушай, Сол, не волнуйся. «Гуляя под дождем» — это же колоссальная пластинка, колоссальная, очень крутая пластинка… Что?.. Нет, я не по бумажке читаю, Сол… послушай, Сол, погоди минутку…

— Кому вообще нужны эти животные? — спрашивает у Дэнни Фил Спектор.

— Послушай, Сол, — говорит тот в трубку, — этот человек ни разу в жизни не выпустил плохой пластинки. Назови мне хоть одну. Ага, не можешь! Потому что у Фила одни сплошные хиты!

— Да пошли ты его к черту, — советует Спектор.

— Сол…

— Да кому вообще нужны эти животные! — восклицает Спектор — на сей раз так громко, что Дэнни чашечкой ладони прикрывает трубку и прикладывает к ней рот.

— Ничего, Сол, — говорит Дэнни, — тут просто кто-то вошел.

— Джоан! — зовет Фил, и из соседней комнаты тут же появляется девушка по имени Джоан Берг. — Послушай, ты свет не выключишь? — обращается к ней Спектор.

Джоан выключает свет, и в самый разгар дня во всех офисах «Филлес Рекордз» и «Мазер Берта Продакшнс» моментально воцаряется мрак, если не считать пятна света вокруг лампы Дэнни Дэвиса. Дэнни топчется в этой луже света и сгибается над телефоном, разговаривая с Солом.

Фил прикладывает пальцы к переносице, а затем начинает накручивать на них свои брови.

— Фил, вообще-то очень темно, — говорит малый с большой шляпой. — Зачем ты это делаешь?

— Я плачу доктору шестьсот баксов в неделю, чтобы он это выяснил, — не поднимая взгляда, отзывается Фил.

Спектор сидит в темноте, а его пальцы копошатся где-то между глаз. Как раз у него над головой можно различить картину, явно написанную сюрреалистом. Там демонстрируется одна-единственная музыкальная нота, половинная нота, подвешенная над чем-то вроде пустыни вокруг Лас-Вегаса. А Дэнни, скорчившись в луже света, продолжает телефонный разговор с «этим животным».

— Какая-то совершенно дикая, просто первобытная страна, — говорит Фил Спектор. — Только представь: я прихожу в «Шепердс», на дискотеку, и тамошние парни начинают говорить все эти невероятные вещи. Настоящий абсурд. Эти люди — просто животные.

— А что именно они говорили, Фил?

— Да кто их разберет. Они смотрят, к примеру, на мою прическу — мы с женой танцуем, и вдруг — я хочу сказать, это просто невероятно, — я чувствую, как кто-то дергает меня сзади за волосы. Я поворачиваюсь, а там стоит этот парень, вернее уже взрослый мужчина, и он говорит мне все эти невероятные вещи. Тогда я заявляю ему что-то вроде «хочу сказать тебе раз и навсегда — и заруби себе на носу». А этот парень — просто невероятно! — он толкает меня ладонью, и я падаю навзничь, прямо на стол… — Тут Спектор делает паузу. — Я хочу сказать, я годами изучал карате. Я мог бы в буквальном смысле убить такого парня. Понимаете? И его габариты тут роли не играют. Парочка вот таких вот ударов… — Он дергает локтем в темноте, а затем резко рубит ладонью. — Но что мне тогда прикажете делать — затевать драку всякий раз, как я выхожу на люди? Почему я вообще должен что-то выслушивать от этих животных? До чего же все-таки дикая страна! В Европе у меня никогда не возникает подобных проблем. Люди в Америке никак не могут похвастаться врожденной культурой.

Никак не могут похвастаться врожденной культурой! Если бы только Дэвид Сасскинд и Уильям Б. Уильямс могли это слышать. Сасскинд однажды вечером пригласил Фила Спектора на телевизионную программу «Открытый финал», чтобы «поговорить о бизнесе звукозаписи». Внезапно Сасскинд и, как все его называют, Уильям Б., ностальгический диск-жокей радиостанции «Даблью-эн-и-да-блью», принялись обвинять Фила Спектора в чем-то вроде жульнического отравления американской культуры, в разложении умов молодежи и тому подобном. Именно таким образом они все это на Спектора и обрушили. Все выглядело так, как будто он какой-то старый узкоплечий толстяк, сидящий в Брилл-билдинге, музыкальном центре на Бродвее, как будто на нем рубашка с широким воротничком, как будто у него лысый оливковый череп, на который как попало налеплены редкие жирные пряди черных волос. На самом деле во всем этом даже была определенная ирония. Спектор — единственный продюсер звукозаписи, который даже приближаться к Бродвею не станет. Его хозяйство располагается практически на Ист-Ривер, рядом с Рокфеллеровским институтом. С Рокфеллеровским институтом, черт побери! А Сасскинд и Уильямс все продолжали швырять в Спектора его песни — «Он бунтарь», «Да-ду-рон-рон», «Будь моей крошкой», «Славный-славный мальчик», «Лопаясь от смеха», — как будто, пользуясь этим материалом, он хитромудро надувал миллионы кретинов. Спектор даже толком не знал, что им сказать в ответ. Ему действительно нравится музыка, которую он продюсирует. Он сам ее пишет. Он представляет собой нечто принципиально новое — первого тинейджерского миллионера, первого парня, который стал миллионером в пределах тинейджерской преисподней современной Америки. И не надо все упрощать, заявляя, что якобы Фил Спектор взирает на рок-н-ролльную вселенную откуда-то со стороны и нагло ее эксплуатирует. Он всегда оставался внутри нее. И ему действительно нравилась эта музыка.

Спектор еще в подростковом возрасте, судя по всему, прекрасно понимал ту пролетарскую жизненность рок-н-ролла, которая сделала эту музыку чем-то вроде любимого священного зверя интеллектуалов в Соединенных Штатах, Англии и Франции. Интеллектуалы, по большей части, теперь уже не принимают всерьез джаз. Монк, Мингус, Фергюсон — все это оставлено мелкому руководящему персоналу, который наконец обзавелся первой собственной квартирой и африканской маской из красного дерева, купленной в портовом магазине на Гаити (позвольте, я вам расскажу!), а также системой «хай-фай». Но рок-н-ролл! Несчастные пожилые адвокаты, жирные, страдающие атеросклерозом, старательно, хоть и неуклюже танцуют рок-н-ролл. Их жены, отправляясь в магазин за морепродуктами, напяливают брюки в обтяжку. Стиль жизни! В истории человечества уже мелькали тинейджеры, сколотившие себе миллион долларов, однако это неизменно были эстрадные артисты, которыми руководили люди более солидного возраста — ну, приблизительно как славный полковник Том Паркер направлял Элвиса Пресли. Однако Фил Спектор является подлинным Подростковым Гением. Каждый барочный период имеет своего цветущего гения, который возвышается в качестве наиболее достославного выражения стиля жизни этого периода. В позднем Риме, например, это император Коммод; в Италии эпохи Ренессанса — Бенвенуто Челлини; в поздней неоклассической Англии — граф Честерфильдский; в прискорбно изменчивую викторианскую эпоху — Данте Габриэль Россетти; в склонной ко всему нео-греческому федеральной Америке — Томас Джефферсон. А в тинейджерской Америке Фил Спектор является подлинным Подростковым Гением. Если придерживаться точной хронологии, то свой первый четкий миллион он заколотил в двадцать один год. Однако именно в качестве тинейджера, работая в подростковой атмосфере, начиная с семнадцати лет Фил Спектор развился в великого американского бизнесмена, величайшего из независимых продюсеров звукозаписи рок-н-ролла. Матушка Спектора. Берта, перевезла его из Бронкса в Калифорнию, когда Филу было еще только девять годков. Калифорния! Да это же настоящий рай для подростков! К тому времени, когда ему стукнуло шестнадцать, Фил Спектор играл на джазовой гитаре в какой-то группе. Затем его заинтересовал рок-н-ролл, который он сам, кстати, называет вовсе не рок-н-ролл, а «поп-блюз». А все потому, что… впрочем, это довольно сложная тема. Так или иначе, Филу Спектору нравится эта музыка. Она по-настоящему ему нравится. Он вовсе не старый толстяк, проталкивающий причуды всяких там придурков.

— Я малость раздражаюсь, когда люди говорят, что это плохая музыка, — говорит Спектор мужчине с коричневой шляпой на колене. — В этой музыке присутствует спонтанность, которой не существует ни в какой другой разновидности музыки. А здесь она есть, прямо сейчас. Просто нечестно классифицировать ее как рок-н-ролл и осуждать. Да, там имеются ограниченные смены аккордов, и люди вечно твердят, что слова там жутко банальные. Еще они интересуются, почему никто сейчас не пишет таких текстов, какие писал Коул Портер. Но ведь у нас больше нет и таких президентов, как Линкольн. Понимаете? На самом деле эта музыка больше похожа на блюз. Это поп-блюз. Я чувствую, что она очень американская. Еще она очень сегодняшняя, современная. Именно на такую музыку люди сегодня откликаются. И не только подростки. Я знаю, что, например, таксисты, да и вообще все остальные, ее слушают.

А Сасскинд сидит на своем шоу, вслух зачитывая текст одной из песен Спектора. Песня взята из «Первых Шестидесяти» или еще откуда-то, называется «Славный-славный мальчик», и Сасскинд зачитывает ее текст, желая продемонстрировать, насколько банален рок-н-ролл. В песне все время повторяется фраза «Он славный-славный мальчик». Тогда Спектор принимается барабанить ладонью по большому кофейному столу в такт с голосом Сасскинда и говорит:

— Только ритма не хватает. — Шлеп-шлеп-шлеп.

Всем становится как-то не по себе, пока Сасскинд читает этот предельно простой текст, а Спектор шлепает ладонью по кофейному столику. Наконец Фил посылает все это к черту, становясь более классным… более крутым… чем Сасскинд или Уильям Б. Уильямс, и принимается нешуточно их терзать. Он начинает спрашивать Уильямса, сколько раз тот крутил на своем шоу музыку Верди, Монтеверди, Алессандро Скарлатти, его сына Доменико Скарлатти и других классиков.

— А ведь это хорошая музыка, так почему же вы ее не играете? Вот вы все время говорите, что крутите только хорошую музыку, но я никогда не слышал, чтобы вы крутили Верди или Монтеверди.

Уильямс просто не знает, что ответить. Спектор говорит Сасскинду, что он пришел на это шоу вовсе не за тем, чтобы кто-то долдонил ему, будто он разлагает американскую молодежь. В таком случае он лучше остался бы дома и спокойно делал деньги. Сасскинд спешно начинает выкручиваться: мол, ну ладно, ладно, все хорошо, Фил. Все вокруг недовольны.

Делать деньги. Да! Это Фил умеет. В возрасте семнадцати лет Спектор написал рок-н-ролльную песню под названием «Знать его — значит его любить». Название он взял с надгробия своего отца. Только эти слова его матушка и велела выгравировать на могиле супруга на кладбище Бет Дэвид в Элмонте, что на острове Лонг-Айленд. Спектор не слишком много сообщает о своем отце — только то, что он был «обычным человеком из нижнего среднего класса». Спектор написал эту песню и спел ее, аккомпанируя себе на гитаре. А затем записал ее вместе с группой под названием «Тедди Беарс». На этой записи он заколотил двадцать тысяч долларов, но затем кто-то свалил с его денежками, прихватив семнадцать тысяч из этих двадцати, и… впрочем, нет смысла особо об этом распространяться. Затем Спектор отправился в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, но не смог позволить себе учебу и стал в суде протоколистом — одним из тех людей, которые сидят за стенографической машинкой, записывая показания. Затем он решил отправиться в Нью-Йорк и попробовать получить работу переводчика в ООН, поскольку в свое время матушка Спектора научила его французскому. Но, едва лишь прибыв в Нью-Йорк, вечером, накануне собеседования, Спектор скорешился с какими-то музыкантами и так на то собеседование и не попал. В тот год он написал еще один хит — «Испанский Гарлем». «Цвела одна роза в Испанском Гк-а-а-а-а-ар-леме». А затем — всего-навсего в девятнадцать лет — Спектор стал главой «Эй-энд-Ар», репертуарной группы на студии звукозаписи «Атлантик Рекордз». К 1961 году он уже сделался самостоятельным продюсером, продюсируя пластинки для различных компаний, работая с Конни Петерсон, Элвисом Пресли, Реем Петерсоном, «Пэрис Систерз». Все это время Спектор то и дело писал песни и проходил все фазы производства записи: раздобывал артистов, руководил сессиями звукозаписи и все такое прочее. Спектор мог работать с теми волосатыми неоперившимися пацанами, которые делали эти записи, потому что в определенном смысле он и сам еще был пацаном. Один бог знает, что воротилы музыкального бизнеса думали о Филе Спекторе — он уже носил примерно такую прическу, как Сальвадор Дали в этом же возрасте. И еще он странным образом оказывался одним из них — одним из них, аборигенов, пацанов, которые пели эту… музыку и откликались на нее. Фил Спектор мог попасть в одну из тех студий с цаплями микрофонов как представитель взрослого мира, который извлекает деньги из записей, а затем составить единое целое с ее обитателями. Пацаны его понимали.

У Спектора был один идеал, Арчи Блейер. Блейер был руководителем оркестра, который основал звукозаписывающую компанию «Каденс Рекордз». В 1961 году Спектор вошел в партнерство еще с двумя предпринимателями, а затем выкупил их доли и в октябре 1962 года стал единолично владеть «Филлес Рекордз». Его первым большим хитом стала песня «Он бунтарь», записанная группой «Кристалз». У Спектора имеется своя система. Его большие звукозаписывающие компании выпускают записи точно картечь — десять, быть может, пятнадцать рок-н-ролльных записей в месяц, и если одна из них цепляется, они могут делать деньги. Система Спектора заключается в том, чтобы выпустить их одновременно и слить воедино. И он все это делает. Спектор пишет тексты и музыку, ищет таланты и подписывает с ними контракты. Затем он отвозит их на звукозаписывающую студию в Лос-Анджелесе и сам руководит сессией звукозаписи. Спектор проводит вместе с музыкантами часы и целые дни, чтобы получить нужные ему две-три минуты. Две-три минуты из всей этой долгой напряженной борьбы. Он обращается с дисками управления подобно некоему электронному маэстро, настраивая различные инструменты, всячески манипулируя звуком, используя в одной записи такие вещи, как два рояля, клавесин и три гитары. Затем, заново все перезаписывая с эзотерическими эффектами дублирования и двойного дублирования — усиления инструментов или голосов, — он получает то, что уже известно во всей индустрии как «звук Спектора».

Единственное, что не находится у Спектора под контролем, это реальное производство: изготовление самих пластинок и их распределение. Единственные люди, способные постоянно доставлять ему всевозможные проблемы, это агенты по продаже, ведающие распределением, — эти жиряги, вечно жующие сигары. И еще… да, чтобы быть до конца честным, вообще-то на самом деле есть уйма всего, что доставляет Филу Спектору проблемы, и это даже не столько какой-то человек или группа людей, сколько его… статус. Подростковый Магнат! Это просто ни в какие ворота. Он ни то ни се. Спектор идентифицирует себя с тинейджерской преисподней, он ее защищает, но он для нее уже слишком взросл. Слишком зрел. Как миллионер, как гений бизнеса, живущий в двадцатидвухэтажном пентхаусе над Ист-Ривер вместе со своей двадцатилетней женой Аннет, которая учится в Хантер-колледже, имеющий четырехкомнатные апартаменты на первом этаже, у себя в конторе, а также лимузин, личного шофера, телохранителя, прочий персонал, Дэнни, Джоан Берг и всех-всех-всех, да еще вдобавок специального портье, который направляет людей к кабинету мистера Спектора — в общем, все это делает Фила Спектора одним из них, включает его во вселенную артеросклеротических, лицемерных, вечно жующих сигары, безнадежных, жирных взрослых, инфарктных стервятников, каких непременно встречаешь в музыкальном бизнесе. А потому здесь, в темноте, сидит двадцатитрехлетний мужчина с выражением лица Шелли, в замшевой куртке и остроносых ботинках, с локонами пажа, символ одного, но здесь же, в темноте громадного бежевого кабинета, сидит и символ другого. В самый разгар дня Спектор сидит в темноте, ощупывая пальцами лоб.

Один из бежевых телефонов звонит, и Дэнни отвечает на звонок. Затем он прижимает пальцем кнопку «пауза» и говорит Филу Спектору:

— Это «Роллинг Стоунз», они только что прибыли.

Тут Спектор заметно оживляется. Приподнимаясь на рыжевато-коричневые носки своих ботинок, он подходит к телефону. Стоя у стола, Фил, неподдельно обрадованный, слегка крутится на каблуках.

— Привет, Эндрю, — говорит он. Сейчас Спектор разговаривает с Эндрю Олдхэмом, менеджером «Роллинг Стоунз». А затем примешивает к голосу акцент «кокни». — Вы все прибыли? — спрашивает он.

Ну, с «Роллинг Стоунз» полный порядок! «Роллинг Стоунз», эта английская группа, и Эндрю Олдхэм, они вроде него самого. Ребята выросли в тинейджерской преисподней и сумели выбраться наверх. И теперь они тоже хотят иметь все — стиль жизни подростков и деньги взрослых. Не быть только на одной стороне или только на другой, жирной и суперсклеротической. Боже! Поездка Фила Спектора в Британию! Именно там он внезапно все это и получил.

Фил Спектор здесь! Британцы всегда обладали способностью спокойно смотреть на все разновидности злодейского вида бунтарей и отчужденных худощавых подростков, а затем, мило воркуя, поглощать их подобно огромному тропическому болоту, обкладывать их славными материнскими припарками. «Битлы», битломания, рок-н-ролл — внезапно все это оказывается впитано в самый центр вещей так, как будто всю дорогу могло там за милую душу находиться. Фил Спектор прибывает в Лондонский аэропорт и (Санта-Барранца!) там повсюду торчат фотографы, поджидая именно его.

Фила Спектора, а на следующее утро ему посвящают целый разворот лондонской «Дейли миррор», крупнейшей газеты Западного мира с пятимиллионным тиражом: «Двадцатитрехлетний американский магнат рок-н-ролла». Спектор также попадает в журналы в качестве «Магната звукозаписи Соединенных Штатов». Выпускаются приглашения на приемы, где можно лично познакомиться с «Филом Спектором, выдающимся американским автором хитов». А затем он опять приземляется в международном аэропорту Кеннеди, и — да-да — его там поджидает все та же теплая компашка таксистов с сырным запахом изо рта. Спектор берет такси до дома номер 440 по Восточной 62-й улице и попадает в свой бежевый мир. Телефоны снова звонят, и все опять то же самое, то же самое…

— Жулье с сигарами в зубах, — говорит Фил Спектор, пребывая в оживленном настроении после разговора с Эндрю Олдхэмом. — Просто целая банда жулья с сигарами в зубах, ведающая распределением грампластинок. Они уже многие годы в этом бизнесе, и они с возмущением тебя отвергают, если ты молод. Именно по этой причине столько пацанов обламывается в нашем бизнесе. Они всегда учреждают новые звукозаписывающие компании, по крайней мере, обычно так бывает, этот бизнес прямо сейчас очень мягкий. Короче, они основывают компанию и вкладывают все свои деньги в пластинку. Эта пластинка вполне может стать успешной, а они все равно обламываются, потому что те жирные типы вообще тебе ничего не заплатят, пока ты не сделаешь три-четыре хитовые пластинки кряду. Ты начинаешь орать насчет денег, а они говорят тебе: «О чем ты толкуешь? Все эти пластинки вернулись ко мне назад от розничных торговцев, так как насчет моего права вернуть пластинки?» И так далее и тому подобное. Что тогда прикажете делать? Предъявлять судебные иски двадцати парням в двадцати разных судах Соединенных Штатов? Эти типы смотрят на все только как на продукт. Им наплевать на ту работу и тот пот, который ты вкладываешь в пластинку. Меня они теперь уважают, потому что я продолжаю выдавать хиты. После этого они даже становятся даже вроде как честными… понятное дело, на свой ублюдочный манер.

Где, скажите, в подобном мире человек может найти друзей? Ну не друзей, так хотя бы товарищей? Взрослых возмущает его молодость. Их возмущает его успех. Но и с пацанами не лучше. Спектор настолько более зрел и… более высокопоставлен… что все они воспринимают его… ну как отца, что ли. Или же они хотят к нему подлизываться, нежить его, улещать, падать перед ним ниц, свистеть, орать, топать, давать ему по голове — короче, делать все что угодно, лишь бы привлечь его внимание и совершить «прорыв», получить всего один шанс. Или еще один шанс. Спектор не может приблизиться к Брилл-билдингу, центру музыкального бизнеса, потому что это место кишит пацанами в остроносых туфлях, складки на которых уже вовсю трескаются. Эти парни пять лет тому назад сделали одну хитовую пластинку и до сих пор никак не могут понять, что отныне и навек они оказались в забвении. Они ползают по всему Брилл-билдингу в той же самой манере, в какой лысеющие пожилые промоутеры ползали еще в те времена, когда Эй. Дж. Либлинг написал про это место как про Увеселение-билдинг. Фил Спектор входит в лифт внутри Брилл-билдинга, кабина оказывается битком набита, и внезапно он чувствует, как чья-то рука в самой что ни на есть ласковой манере берет его под локоток, а чей-то рот приближается к его уху и говорит: «Фил, малыш, погоди, пока ты вот этого не услышишь: „Аах-уум-бау-ай…“ — и Фил Спектор оказывается заключен в кабину еле-еле движущегося лифта, — „ва-амп нуби-пунг-фанг аах-аах уюб бау-ай“ — ты в это врубаешься, Фил? Ведь ты в это врубаешься, правда, Фил? Фил, Малыш!» Фил Спектор идет по коридору, а пацаны подкрадываются к нему сзади и суют ему в карман плаща песни, музыку, тексты. Добравшись до дому, он находит там все эти жалкие бумажки. Или, скажем, Спектор выходит из Брилл-билдинга и внезапно чувствует, как ему дали капитальный подзатыльник, резко разворачивается, а там в эстрадных позах стоят четыре пацана. Дружно наклонив головы, они говорят: «Только один такт, Фил — „Скажи полюбишь буу-ах ай-вай детка“. — Один из парней, в самом конце ряда, расплющив жирный подбородок о ключицу, увлеченно выдает бас: „Бух-ангхх, бух-ангхх“».

Статус! Какой же, черт возьми, у него статус? Фил Спектор продюсирует «рок-н-ролл», а следовательно, он персона несерьезная, и он не присоединится к «Молодым президентам» или к любой другой дьявольской организации, куда ради собственного блага обычно вступают юные гении.

— Фил, — говорит мужчина с большой шляпой, — почему бы тебе не нанять пиарщика, представителя по связям с общественностью?..

А Фил все массирует в темноте свой лоб. Дэнни Дэвис горбится в лужице света у себя на столе. Дэнни изо всех сил старается ради Фила.

— Джек? Дэнни Дэвис… Ага… Нет, я сейчас с Филом Спектором… Верно! Лучшего шага я никогда в жизни не предпринимал. Ты знаешь Фила… моя карьера сейчас идет как нельзя лучше… Джек, я только хотел сказать тебе, что у нас есть…

— Представителя по связям с общественностью? — переспрашивает Спектор. — Во-первых, я не смогу выдерживать того, что он станет обо мне говорить.

— …У нас есть две колоссальные пластинки, «Гуляя под дождем», группа «Роннеттс», и…

— А во-вторых, — продолжает Фил, — мой имидж никоим образом нельзя купить.

— …и «Ты утратил то любовное чувство», записанная «Райчес Бразерз», — говорит Дэнни. — …Верно, Джек… Да, Джек, я очень это ценю…

— Единственное, что я смог бы сделать… знаешь, что мне хотелось бы сделать? Мне бы хотелось провести сессию звукозаписи в редакции какого-нибудь журнала вроде «Лайф», «Эсквайр» или «Тайм», и тогда они смогли бы все это увидеть. Другой возможности у меня нет. Потому что, если я занимаюсь рок-н-роллом, я… я вроде как не совсем человек. Не настоящий человек.

— …Совершенно верно!.. Если мы в этом смысле можем для тебя, Джек, что-нибудь сделать, дай нам знать. Хорошо? Отлично, Джек…

— …И у меня возникают проблемы даже с теми людьми, которые вообще-то никогда ничего не говорят. Я, скажем, отправляюсь в «Гристедс» купить кварту молока или еще что-то в таком духе, и женщина за кассой просто не может не загнуть что-нибудь такое в мой адрес. Тогда я говорю ей: «Идет война во Вьетнаме, Хрущева выставили за дверь, Республиканская партия разваливается на куски, Ку-клукс-клан совсем распоясался, а вас мои волосы беспокоят…»

Первый подростковый магнат Америки, гений бизнеса, музыкальный гений… и в то же время создается впечатление, как будто Фил Спектор все еще торчит на углу Хоффман-стрит в Бронксе, где к нему подходит жуткая шобла пацанов постарше — и все эти люди ведут себя точно так же. Кто он сейчас такой? Кто он такой в этой непонятной стране? Дэнни разговаривает по телефону в лужице света, Джоан что-то там такое печатает, а Фил массирует себе лоб.

Еще один самолет! Он выравнивается, и мужчина на сиденье у окна, рядом с Филом Спектором, закуривает сигарету, чистую как девственный снег. А Фил Спектор сидит там со своими пажескими локонами, прижатыми к спинке сиденья, одетый в клетчатую рубашку и черные брюки в обтяжку. Мужчина с сигаретой явно хочет что-то сделать, но никак не может решиться. Наконец он говорит:

— Если вы не против, что я спрашиваю… я вас, случайно, по телевизору не видел? В смысле, как вас зовут? Если вы, конечно, не против, что я спрашиваю.

Фил Спектор как можно плотнее вжимается в сиденье, но голову-то никуда не спрячешь.

— Меня зовут Годдард Либерсон, — говорит он затем.

— Готтфрид Либерман?

Чудесно! Самое то! О Годдарде Либерсоне тоже никто никогда не слышал. Что еще за дьявол этот Годдард Либерсон? Он президент студии звукозаписи «Коламбия Рекордз» со всеми теми милейшими «мотивчиками», которые ставит Уильям Б. Уильямс. Годдард Либерсон очень крупная фигура — но кто, черт возьми, знает, кто он такой?

— Я президент компании «Коламбия Рекордз».

Какое-то время мужчина просто сосет свою сигарету. С нее свисает вялая и тонкая трубочка пепла.

— Гм… ну, вообще-то, вы вроде как еще очень молоды.

Фил Спектор опять лжет. На сей раз он заявляет:

— Я просто пошутил. Меня зовут Чабби Чекер. Вот кто я на самом деле такой.

— Чабби Чекер?

Что еще за дьявол этот Чабби Чекер? Ну вот! А хоть о ком-нибудь, черт возьми, они вообще когда-нибудь слышали? И на этот раз реакция абсолютно такая же, как когда Фил Спектор сказал, что он Пол Десмонд. Что еще за дьявол этот Пол Десмонд? Или что он кузен Питера Селлерса. Или месье Фуке — из подполья генерала де Голля. Или… Дьявол, да ведь всем абсолютно все равно! Фил Спектор массирует себе лоб, закрывает глаза и сдерживает дыхание. Пока он сдерживает дыхание, не будет дождя, не будет никаких дождевых капель, никакого шизоидного колыхания воды, когда капли скользят вбок, несутся назад, и весь мир останется исключительно ровным и спокойным, ровным и спокойным, спокойным и ровным.

6. Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка

Впервые мне как следует удалось присмотреться к самодельным машинам на мероприятии под названием «Подростковая ярмарка», что проводилось в Бербенке, пригороде Лос-Анджелеса по ту сторону Голливуда. Местечко было довольно дикое, чтобы разглядывать там предметы искусства — я хочу сказать, в конечном счете вам просто придется прийти к тому выводу, что все эти самодельные машины действительно представляют собой предметы искусства, по крайней мере, если вы пользуетесь стандартами, принятыми в цивилизованном обществе. Впрочем, до меня это дошло почти мгновенно. Так или иначе, около полудня вы подкатываете к месту, которое порядком напоминает развлекательный парк на открытом воздухе, и у входа там стоят три серьезных на вид паренька, совсем как старшеклассники у дверей школьной столовой. Вы, как полагается, отдаете им билет, но сцена внутри оказывается просто дикой. Прежде всего вас там поражают две вещи. Во-первых, массивная платформа в добрых семи футах над землей с расположившейся на ней поп-группой — все там электрифицировано: и бас, и другие гитары, и микрофоны. А во-вторых, опять-таки на платформе, по ту сторону от группы, примерно две сотни подростков отплясывают безумные танцы под названием хали-гали, берд и шампу. Как я уже сказал, сейчас полдень. Танцы, которые отплясывают ребята, предельно дерганные. Однако при всем при том мальчики и девочки друг друга не касаются — даже руками. Они просто рикошетируют по всей округе. Дальше вы подмечаете, что все девочки одеты совершенно одинаково. У них пышные прически — решительно у всех. Сказать, что брюки у них обтягивающие, значит не совсем точно передать самую суть. Пожалуй, они представляют собой экстремальную демонстрацию того, как плотно брюки могут прилегать к телу. Их словно бы, одну вертикальную строчку за другой, пошил какой-то похотливый старый портняжка, уделявший особое внимание предельно четкой фиксации ягодиц. Примерно в тот самый момент, когда вам удается на этом сосредоточиться, вы подмечаете, что в самом центре парка располагается просторный, идеально круглый плавательный бассейн; пожалуй, даже не всего лишь просторный, а по-настоящему колоссальных размеров. И в этом бассейне кругами ездит вполне комфортабельный катер «крис-крафт», поднимая большие волны, а на его корме столпилась еще одна славная компания пышных девчушек. В воде, подвешенные подобно планктону, расположились пацаны в костюмах для ныряния с легкими аквалангами; другие же просто шныряют возле самой поверхности, пользуясь дыхательными трубками. По всей территории имеются палатки, расставленные там компаниями по производству ботинок, гитар и бог знает чего еще. Во всех этих палатках вовсю отплясывают подростки — танцуют берд, хали-гали и шампу. Гулкая музыка поп-группы разносится по всему парку благодаря мощным динамикам.

Все это время Текс Смит из журнала «Хот род», который меня в это место притащил, пытается провести меня к выставке самодельных автомобилей: «Слушай, я хочу, чтобы ты увидел „Силуэт“, машину, которую построил Том Кашенберри», — и получается так, что в самый полдень по платформе рикошетируют две сотни подростков, в круглом плавательном бассейне все носится и носится скоростной катер, а я, судя по всему, становлюсь единственной персоной, которую от созерцания всего этого дела отвлекают. Выставка самодельных автомобилей оказывается «Четвертым караваном самодельных машин Форда», который Форд отправляет по всей стране. Поначалу, со всем этим шумом, периферическим движением и зарождающейся похотью, которую вызывают у нормального человека носящиеся по всей округе пышные нимфетки, эти самодельные машины не поражают вас как нечто совершенно особенное. Очевидно, они все-таки совершенно особенные, но первая ваша мысль обо всем это деле вполне обычна — вроде того, что, мол, пацаны, хозяева этих автомобилей, скорее всего, попросту тощие недоноски в футболках, которые обычно закатывают сигаретные пачки в короткие рукава этих самых футболок.

Однако некоторое время спустя я уже от души радовался тому, что увидел автомобили в этой естественной расстановке, которая в конечном счете представляет собой нечто вроде платоновской Республики для тинейджеров. Ибо, если вы на этой ярмарке к чему-либо очень долго присматривались, вы неизменно продолжали подмечать одну особенность. Эти подростки настоящие маньяки, когда дело касается формы. К форме они испытывают едва ли не религиозное чувство. Взять, к примеру, танцующих. Никто из них даже ни разу не улыбнулся. Напротив, предельно сосредоточенные, они смотрели на руки и ноги друг друга. В танцах не было решительно ничего грациозного, в них уж скорее преобладала природа подростковой драки, но все предельно концентрировались, чтобы совершенно точно их станцевать. И решительно все подростки с пышными прическами имели форму, дикую форму, но форму с жесткими стандартами, как можно было заметить. Даже мальчики. Их одежда была самой что ни на есть прозаичной — «ливайс», «джим-слимс», спортивные рубашки, футболки, рубашки поло. Однако форма оставалась неизменной — силуэт цилиндра. И прически у них были в одном и том же стиле — у кого волосы короткие, у кого длинные, но ни у кого я не заметил пробора. Все челки просто отбрасывались в сторону. Я прошел мимо одной из гитарных палаток и там увидел одного недомерка, лет тринадцати, он играл на электрогитаре как сам дьявол. Того пацана звали Крэнстон Имярек или что-то в таком духе. Судя по виду, его следовало звать Кермет или Гершель; все его гены были вроде как до жути оклахомскими. Короче, этот самый Крэнстон от души наяривал на гитаре, а большая толпа за ним наблюдала. Но при этом Крэнстон вовсю горбился, его позвоночник гнулся как молодое деревце, привязанное к стойке, а вид у него был блистательно-скучающий. В тринадцать лет этот пацан уже был фанатично-классным. И все они были такими. Все они были чудесными рабами формы. Эти подростки создали свой собственный жизненный стиль, и они внедряли его в жизнь в гораздо более авторитарной манере, нежели взрослые. Больше того. Сегодня у этих подростков — особенно в Калифорнии — есть деньги, из-за чего, уж не знаю, следует ли вообще об этом упоминать, все эти торговцы ботинками, продавцы гитар и представители «Форд мотор компани» в первую очередь оказались на «Подростковой ярмарке». Мне не составит труда отметить, что именно та же самая комбинация — деньги плюс рабская приверженность форме — отвечает за создание Версаля или площади святого Марка. Понятное дело, большинство артефактов, которые производят эти подростки типа «деньги плюс форма», являются вещами чертовски грубого порядка. Однако такой же была и большая часть атрибутов, изобретенных в Англии периода Регентства. Я хочу сказать, большая их часть не превышала уровня накрахмаленных галстуков. Некто мог зайти в дом Красавца Бруммеля в одиннадцать часов утра, и перед ним тут же оказывался дворецкий с целым подносом загубленного полотна. «Вот некоторые из наших неудач», — признается дворецкий. Но затем Бруммель спускается вниз в одном из идеально накрахмаленных галстуков. Весь подобный идеальному ирису, цветку цивилизации Мейфэр. Однако период Регентства все же увидел кое-какую чудовищно формальную архитектуру. А формальное общество этих подростков также привнесло с собой по меньшей мере одну существенную вещь в формальное развитие высшего порядка — самодельные автомобили. И я не стану ограничиваться замечанием, что эти автомобили значат для нынешних подростков куда больше того, что значила формальная архитектура для великого формального столетия Европы, скажем, от 1750 до 1850 года. У них есть свобода, стиль, секс, мощь, движение, цвет — и все это там, на месте.

С 1945 года, вместе с развитием формального отношения подростков к автомобилям, происходило кое-что, обладающее великой изощренностью, о чем взрослые даже отдаленно не подозревали — главным образом потому, что на эту тему подростки высказываются весьма невразумительно, в особенности те, которые больше всех остальных на ней зациклены. И это отнюдь не представители тех слоев общества, где дети в возрасте семнадцати лет начинают писать чувствительно-аналитическую прозу, ну а если они все же такую прозу пишут, то вскоре попадают в лапы преподавателей английского языка, а те вкладывают им в головы Хемингуэя или уйму других «проклятых» писателей. И если они вдруг когда-либо надумают, скажем, написать про автостраду, то это уже обязательно будет скользкая от дождя автострада, и звук проносящихся по ней автомобилей подобен звуку рвущегося шелка — пусть даже ни в одном домашнем хозяйстве с 1945 года не слышали звука рвущегося шелка.

Так или иначе, мы снова оказываемся на «Подростковой ярмарке», и я разговариваю с Тексом Смитом, а также с Доном Бибом, тучным молодым парнем в белой спортивной рубашке и кубинских солнцезащитных очках. Пока они рассказывают мне про «Караван самодельных автомобилей Форда», я понимаю, что Форд уже начал осмысливать тинейджерский образ жизни и его потенциал. Форд, похоже, прикидывает, рассуждая примерно так: «Тысячи подростков сейчас либо владеют автомобилями, либо угоняют их, чтобы покататься на бешеной скорости, либо до определенной степени их перестраивают, фактически превращая в самоделки. А порой происходит и то, и другое, и третье. Прежде чем ребята обзаведутся семьей, они могут вложить в это дело немало денег». И если теперь Форд зацепит их «фордами», то, женившись, эти подростки купят себе новые «форды». Даже на тех парнишек, которые не являются законченными автомобильными фанатами, непременно повлияет тот, кого они посчитают своим «боссом». Это слово, «босс», они очень активно используют. Да, подростки привыкли считать «форд» классной машиной, но, с другой стороны, в период от 1955 до 1962 года фаворитом был «шевроле». У «шевроле» имелись мощные моторы, эти автомобили было легче угнать, их дизайн отличался простотой, так что подростки с большей легкостью могли их переделывать. А в 1959 году и в особенности в 1960-м «плимут» тоже стал считаться классной машиной. В 1961 и 1962 году популярностью пользовались исключительно «шевроле» и «плимуты». Но теперь Форд делает свой большой рывок. Уйма профессионалов, взрослых людей, занимающихся форсажем, переделкой и конструированием самодельных машин, расскажет вам, что сейчас «форд» самая классная машина, однако здесь придется сделать определенную оговорку, потому что Форд в той или иной форме подбрасывает всем, кому ни попадя, малость деньжат. В «Караване самодельных автомобилей» все машины сварганены из фордовских корпусов, если не считать тех, которые являются полностью, от начала и до конца, самодельными, вроде вышеупомянутого «Силуэта».

Так или иначе, но сейчас Дон Биб берет в руку громкоговоритель и объявляет:

— Страшно не хочется обламывать эти танцы, но теперь давайте устроим небольшую гонку на скорость.

К динамику у него подсоединен фонограф, и Дон ставит туда пластинку, произведенную «Риверсайд Рекордз», где записаны тот рев и писк, с которым «драгстеры» срываются с места, оставляя позади стартовую черту. Танцев Дон вообще-то тем самым до конца не обламывает, однако сотня подростков, слыша звуки неистовой гонки, все же подходит туда, где у Биба находится трибуна с игровой гоночной трассой посередине. Игровая гоночная трасса представляет собой разновидность железной дороги, на которой две модели автомобилей, каждая примерно пяти дюймов длиной, снабженные электропитанием, устраивают гонку на скорость. Биб берет микрофон и объявляет о том, что здесь находится певец Дик Дейл и что всякий, кто обгонит Дика на игровой гоночной трассе, получит одну из его пластинок. Дик Дейл чертовски популярен среди местных пацанов, потому что он поет уйму «серферных» песен. Серфинг — езда по волнам на такой специальной доске — представляет собой обожаемое развлечение всех подростков, настоящий культ. У них даже есть собственный сленг с эпитетами вроде «держит десятку», что означает самое лучшее выступление. Они также занимаются одной конкретной разновидностью самоделок. Эти парнишки берут старые деревянные автомобили-универсалы, которые они зовут «колобахами», чинят их, переделывают, а затем используют для езды, сна и подвозки серферного снаряжения к пляжу по уикендам. Невесть по какой причине серферы также получают уйму кайфа от игровых гоночных трасс. Таким образом, если привлечь Дика Дейла на игровую гоночную трассу, мы получим сразу три сферы сокровенного мира подростков, скатанные в одну.

Дик Дейл, оснащенный байронической рубашкой, синим кашемировым свитером с вырезом на груди и солнцезащитными очками с огромными стеклами — повседневной одеждой певцов в США, — держит в руке один шнур с кнопкой стартера, тогда как пышная нимфетка из Ньюпорта по имени Шерма, этакая красотка в брюках «капри», держит другой. Дон Биб дает стартовую вспышку, и Шерма тут же испускает крик, но вовсе не восторженный, а исключительно нервный, после чего модель «форда» 1963 года выпуска и модель «драгстера» начинают двигаться по игровой панели, расположенной примерно на уровне груди. Говорят, что игровая панель составляет ровно одну двадцать пятую от реального размера трассы для гонок на скорость, что неким образом напоминает вам те невероятные, величиной с почтовую марку, картинки в энциклопедических словарях, под которыми написано что-то вроде: «Африканский слон. Изображение в масштабе 1:100». Однако сотню подростков, столпившихся вокруг игровой гоночной трассы, это абсолютно не смущает. Их интересует лишь одно: кто победит — Дик Дейл или Шерма. Уверен, им не составляет ни малейшего труда мысленно увеличить трассу и модели машин ровно в двадцать пять раз — до размера полномасштабного эзотерического мира форсированных и самодельных автомобилей.

Как раз на «Подростковой ярмарке» я также познакомился с Джорджем Баррисом, одной из знаменитостей мира самодельных машин. Баррис считается самой крупной шишкой среди самодельщиков. Все его знают. Джордж Баррис являет собой отличный пример парнишки, который вырос, полностью поглощенный тинейджерским миром автомобилей. Он так самозабвенно увлекался чистым пламенем и его формами, что и сам в итоге некоторым образом стал художником. Здесь все получилось как с Тьеполо, появляющимся из студий Венеции, где округлые греческие ляжки на фресках палладианских куполов висят в атмосфере подобно облакам. Если, правда, не считать того, что Баррис появился из магазинов Лос-Анджелеса, торгующих автомобильными корпусами и запчастями.

Баррис пригласил меня в свою студию. Правда, ему никогда бы и в голову не пришло так это место назвать. Нет, он именует свою студию Самоделкино, и располагается она в доме номер 10 811 по Риверсайд-драйв в Северном Голливуде. Если в пределах тысячи миль от Риверсайд-драйв и есть река, то никаких признаков ее я не заметил. Место там самое что ни на есть обычное: бесконечные выжженные бульвары с рядами двухэтажных зданий по бокам, магазины, кегельбаны, катки, кафе для автомобилистов, где торгуют мексиканскими пирожками, и все это оформлено не в виде прямоугольников, а в виде трапеций, достаточно взглянуть, как там скошены крыши и как наклонены стекла витрин. Создается такое ощущение, словно они вот-вот рухнут на тротуар. Рекламные вывески там тоже очень классные. Они расположены снаружи заведений на специальных столбах. Эти вывески имеют тошнотворные очертания собачьих ног и в целом вполне вписываются в то, что я называю «бумеранговым модерном».

Баррис, семья которого происходит из Греции, невысокий, но крепкий мужчина ростом пять футов семь дюймов. В свои тридцать семь лет выглядит он совсем как Пикассо. Когда Баррис работает (а этим он занимается большую часть времени), он носит плотную белую футболку, выцветшие сероватые брюки, снабженные складками в той же манере, что и брюки Пикассо, в которых великий художник в одиночестве гулял на ветру по утесу в Рапалло. Обут Баррис в шлепанцы на креповой подошве, тоже какие-то сероватые. Пикассо, следует добавить, ничего не значит для Джорджа Барриса, хотя Баррис и знает, кто он такой. Просто для Барриса и других самодельщиков не существует одной великой вселенной формы и дизайна под названием Искусство. И тем не менее это именно та вселенная, в которой он существует. Ибо на самом деле Баррис вовсе не конструирует автомобили. Он создает формы.

Баррис гордо ведет меня по Самоделкину, и поначалу это место кажется очень похожим на любой магазин, торгующий автомобильными корпусами и запчастями, но очень скоро ты начинаешь понимать, что находишься в галерее. Это место полно таких автомобилей, каких ты никогда раньше не видел. Половина из них так никогда и не выедет на дорогу. Это поставленные на прикол грузовики и трейлеры, которые возят по всей стране, дабы продемонстрировать их на выставках форсированных и самодельных автомобилей. Впрочем, если до этого дойдет, то машины поедут — все они полны массивных, мощных, обложенных хромированными пластинами моторов, потому что вся эта скорость и мощь, вся эта очаровательная аппаратура имеет колоссальное значение для всякого, кто занимается переделкой или созданием самодельных автомобилей. Однако все они вроде одного из ковров Пикассо или Миро. По этим проклятым штуковинам просто нельзя ходить. Их можно лишь повесить на стену. Та же самая история с машинами Барриса. В сущности, это скульптуры.

К примеру, там находится построенный Баррисом совершенно невероятный объект, который он назвал автомобилем на воздушной подушке ХПАК-400. Самодельщики просто обожают эту штуковину на букву «X». Она ездит на воздушной подушке, которая вообще выходит за все мыслимые рамки, ибо представляет собой чистейший фрагмент криволинейной абстрактной скульптуры. Если в Бранкузи есть хоть что-то хорошее, тогда эта ерундовина тоже заслуживает отдельного пьедестала. Там нет совсем никаких прямых линий, присутствуют один-единственный правильный круг, а также все те бесчисленные плоскости с колоссальными барочными лопастями, и тем не менее в целом эта воздушная подушка представляет собой жесткий фрагмент четкой геометрической гармонии. По сути дела, Бранкузи и Баррис независимо друг от друга разработали концепцию дизайна, которую мы зовем «обтекаемым модерном» или «криволинейностью тридцатых» — понятное дело, разработали, следуя совершенно разными дорогами. Кроме того, Баррис и другие художники самодельных автомобилей не расстаются с идеей абстрактной кривой, с которой ох как тяжело иметь дело. Они то и дело этой идеей пользуются — в то самое время, когда ваши конвенциональные дизайнеры (от архитекторов до тех парней, которые мастрячат наши журналы) выдают одного сплошного Мондриана. Даже молодые автомобильные стилисты в Детройте — сплошь мондриановцы. Лишь конструкторы самолетов имеют хоть что-то общее с «обтекаемым модерном», да и то лишь потому, что их к этому принуждает сама физика. И так далее и тому подобное. Я бы хотел в самое ближайшее время вернуться к этой теме, но вначале собираюсь рассказать вам еще про один автомобиль, который показал мне Баррис.

Эту машину вообще-то запихнули в кладовую. С тех пор, как Баррис семь лет тому назад ее сделал, она его больше не интересовала. Однако этот автомобиль (эта старая ерундовина — с точки зрения Барриса) очень сильно смахивал на увиденный во сне прообраз одной очень классной спортивной машины под названием «квантум» — на тот самый «сааб», что выпустили в этом году после пары лет консультаций со всевозможными экспертами и авангардными дизайнерами. Обе эти машины прекрасны — и «сааб», и тачка Барриса. У них практически один и тот же корпус — с одной и той же прелестной топологией, сбегающий к запрятанным в узкие тоннели фарам. Спереди корпуса обоих автомобилей криволинейно спускаются к самой земле. Я сказал Баррису о подмеченном мною сходстве, но он лишь пожал плечами. Вообще-то он уже привык к тому, что время от времени какой-нибудь производитель пять-шесть лет спустя «открывает» одну из его машин.

Так или иначе, мы с Баррисом обогнули одну сторону Самоделкина, прошли через автостоянку, и тут я вдруг заметил «аванти», новую спортивную модель «студебекера», очень дорогую. К этой машине спереди и сзади были приделаны большие картонные коробки, и я спросил Барриса насчет нее.

— Ничего особенного, — ответил мне Баррис, принимаясь за картонные коробки. Когда он снял переднюю, кузов выдвинулся на фут вперед, обнаруживая шикарный наклон. Затем Баррис проделал то же самое сзади, устраняя вторую коробку, придававшую машине вид ломтя хлеба. Тогда автомобиль стал по-настоящему смотреться. В конечном счете он стал выглядеть как покупной комплект, схожий со старыми комплектами «Континенталя», которые требовалось оснастить спереди и сзади.

Если бы Баррис и другие самодельщики не были погребены в чуждой и подозрительной преисподней калифорнийской молодежи, не думаю, что они бы сейчас смотрелись так необычно. Но у них не было доступа почти ни к чему, кроме прессы, посвященной форсажу. Это все равно как на каких-нибудь далеких тропических островах: диковинок полно, но попробуй разберись, что к чему.

Если изучить работу Барриса, Кашенберри (конструктора вышеупомянутого «Силуэта»), Эда Рота или Дэррила Старберда, думаю, в конечном счете у вас наберется материала на целый фрагмент истории искусства. Когда-то в тридцатые годы дизайнеры (в том числе и автомобильные дизайнеры) пришли к идее обтекаемости. Вроде выглядит функционально, и применительно к самолету это определенно функционально, однако для автомобиля это не так, если только вы не собираетесь участвовать в Бонневилльской скоростной гонке. На самом деле это барокко. Обтекаемость представляет собой барочную абстракцию, барочный модерн или как вы еще пожелаете это дело назвать. Так вышло, что к тому времени, когда обтекаемостью стали наконец заниматься (в тридцатые годы, если помните, мы уже имели криволинейные здания вроде появившихся позднее, на «Всемирной ярмарке», выставочных фрагментов), возникло движение школы «Баухауз», которое на самом деле представляло собой не в меру раздутого Мондриана. Прежде чем кто-то успел что-то понять, все стало мондриановским. Упаковка «клинекса» — Мондриан; форма обложки журнала «Лайф» — Мондриан; фотографические макеты в «Пари-Матч» — Мондриан. Даже автомобили — Мондриан. И даже хотя детройтские автомобили называли обтекаемыми, они таковыми не были. Если вы в это не верите, переведите взгляд с аэроплана на все эти машины, припаркованные у какого-нибудь торгового центра. Если не считать, что все цвета пастельные вместо первоначальных, естественных, что вы еще подмечаете? Мондриановскую раскраску. Мондриановский принцип: эти прямые углы, все очень плотное, очень аполлоновское. А обтекаемый принцип, который на самом деле функции в себе не несет, при котором все кривые расплываются и текут просто ради чистого наслаждения, очень свободный, дионисийский. По причинам, которые мне не пришлось особо долго обдумывать, подростки предпочли дионисийское. А поскольку в Детройте все это дело прошляпили, дионисийский принцип применительно к автомобилям достался на откуп людям, существующим в тинейджерской преисподней, то есть людям вроде Джорджа Барриса.

Когда Баррис в 1940 году начал переделывать готовые и строить самодельные автомобили, он жил в Сакраменто. По мере развития сюжета вы получаете старую историю о способном ребенке, который смог вырваться из того болота, где существовали родители, о том, как он вел борьбу за существование где-нибудь в мансарде, о его богемной жизни, о первом успехе, о похвале эзотерических приверженцев и, наконец, о начале притока денег. Однако обратите внимание, тут есть одно существенное различие: мы находимся на старом Восточном острове, в глубоко погребенной преисподней калифорнийских тинейджеров, и эти объекты, эти автомобили, они имеют много общего с богами, с духом и с уймой всякой мистической ерунды.

Баррис рассказал мне, что его предки были греками и владели рестораном.

— Вообще-то они хотели, чтобы я тоже сделался каким-нибудь там ресторатором, как и подобает всякому приличному греку, — говорит он.

Однако Баррис еще в возрасте десяти лет с ума сходил по автомобилям, вырезая обтекаемой формы машины из пробковой древесины. Через несколько лет он наконец заполучил собственный автомобиль, «бьюик» 1925 года выпуска, затем «форд» 1932 года. Баррис самолично установил многие из формальных традиций переделки. На ранней стадии занятий у него уже были свои клиенты — другие подростки, которые платили ему за переделку их автомобилей. В 1943 году Баррис переехал в Лос-Анджелес и приземлился в самой гуще колоссальной тинейджерской культуры, которая развилась там за время войны. Семейная жизнь, как гласит традиционное выражение, пошла под откос, зато потекли деньги, и подростки начали разрабатывать свой собственный стиль жизни — с тех самых пор они непрерывно этим занимались, — а также устанавливать те фанатичные формы и традиции, о которых я уже упоминал ранее. В самом сердце всего этого дела, разумеется, находился автомобиль. Машины было не так-то просто раздобыть, а потому подростки стали совершать набеги на свалки металлолома в поисках запчастей, что привело их к созданию самодельных машин, главным образом автомобилей спортивных, по самой своей природе, а также множества радикальных, форсированных моторов. Все тинейджерские автомобильные безумства несли в себе элементы и того и другого — создания самоделок и форсажных двигателей, — хотя подростки все же были склонны больше заниматься чем-то одним. Барриса (кстати, впоследствии Эд Рот рассказал мне, что то же самое произошло и с ним) естественным образом захватило создание самодельных машин. В старших классах, а позднее на младших курсах колледжа Сакраменто и Художественного центра Лос-Анджелеса, где он провел некоторое время, Баррис вбирал в себя то, что он потом описал мне как механический чертеж, оборудование мастерской и свободное искусство.

Термин «свободное искусство» мне очень понравился. В то время в мире Барриса (да и теперь, раз уж на то пошло) не было такой вещи, как старое, грандиозное и плодовитое Искусство. Был там механический чертеж, а затем появилось свободное искусство, которое ни в коей мере не означало некоего высвобождения. Уж скорее здесь имелось в виду, что оно было независимым, свободным и никуда конкретно не вело. И тем видом искусства, который привлекал Барриса, а также кое-что означал для подобного рода людей, с которыми он тусовался, стал автомобиль.

Когда Баррис начинает рассказывать о старых временах (с 1944 по 1948 год), на лице у него появляется замечательно задумчивая улыбка. Он был форсажником, когда форсажники были форсажниками — примерно такое у него воззрение на этот счет. Все они в свое время через это прошли. Профессиональные форсажники — такие, как журнальный синдикат Петерсена (журнал «Форсаж» и многие другие) и Национальная форсажная ассоциация — пустились во все тяжкие, лишь бы стереть любую память о веселых старых временах форсажа, и теперь они пытаются устроить этакое всеобщее переливание крови с добавлением «халазона», чтобы публика взирала на форсажников как на милейших парней в рубашках с короткими рукавами только что из прачечной и химчистки, представить занятие форсажем просто как увлекательное хобби.

А по сути дела, рассказал мне Баррис, тогда было очень яркое время. Все они встречались в закусочных для автомобилистов, самой знаменитой из которых была «Пиккадилли», что неподалеку от Сепульведа-бульвар. Зрелище было просто дьявольское, когда там скапливались спортивные машины и самодельные автомобили. Следует ли говорить, что моторы их отличались особой громкостью. К тому времени у Барриса уже имелся спортивный «форд» 1936 года выпуска со множеством весьма экзотических черт.

— Я тогда только-только прибыл из Сакраменто. и предполагалось, что я ничего не должен знать. Я считался туристом, но моя машина была куда более дикой, чем у всех остальных. Помню, как-то вечером один парень подъезжает ко мне на спортивном автомобиле без дверных ручек. Тачка выглядела круто, но парнишке приходилось пинать дверцу изнутри, чтобы ее открыть. Видел бы ты выражение его лица, когда он увидел мою машину. Ведь у меня была почти такая же тачка, только с электрическими кнопками.

Реальное действие, впрочем, представляли собой гонки на скорость, которые проводились по-тихому, очень по-тихому, нелегально.

— Мы все собирались у «Пиккадилли» или где-то еще, и ребята начинали друг друга подначивать. Знаешь, один парень подходит к машине другого, оглядывает ее сверху донизу с таким видом, как будто она вся сплошь заплесневелый кусок дерьма, а затем говорит: «Хочешь прокатиться?» Или, если он имел на того парня зуб и хотел устроить особенно крутое состязание, он говорил: «Хочешь за розовые права прокатиться?» Регистрационные карточки на машинах были розовые — другими словами, победитель получал машину проигравшего. Ну вот, и после того, как несколько парней бросали друг другу вызов, все выезжали на один из отрезков Сепульведа-бульвар или на старую двухрядную автостраду в Комптоне, и ребята ставили свои машины по разные стороны от центральной линии. Гнались они четверть мили. Это была сущая дикость. Порой вечерами по обочинам дороги, желая понаблюдать, собиралась добрая тысяча подростков, парней и девчонок. Все рассаживались на бортах своих машин, направив фары на автостраду.

Но, черт возьми, что происходило, если в этот самый момент по автостраде случалось проехать какому-нибудь вполне обычному автолюбителю?

— Ну, мы перекрывали автостраду с обоих концов, а если какому-то парню все равно до смерти хотелось проехать, мы ему говорили: «Вот что, мистер, очень скоро сюда по обеим полосам дороги со страшной скоростью примчатся две машины, и у вас при всем желании не будет возможности между ними протиснуться, зато у вас определенно появится возможность выбрать, в какую из них впилиться». Понятное дело, услышав это, автомобилисты всегда разворачивались, а через какое-то время туда прибывала полиция. Вот тогда начиналось настоящее зрелище. Все запрыгивали в свои машины и разъезжались в разные стороны. Некоторые парни чесали прямо по полю. И, естественно, раз наши машины были так форсированы, полицейским никогда не удавалось никого поймать. А затем, как-то вечером, на нас наехали прямо у «Пиккадилли». Это случилось в пятницу. Полиция подкатила и просто принялась грузить всех в фургоны. Я сидел в машине вместе с полицейским, который тогда был не на дежурстве (вообще-то он сам был форсажником), иначе меня бы тоже свинтили. Субботним вечером все опять вернулись к «Пиккадилли», чтобы обсудить случившееся, а полиция снова нагрянула и забрала триста пятьдесят человек. В тот раз с «Пиккадилли» было капитально покончено.

С того самого момента, когда он в возрасте восемнадцати лет оказался сам по себе в Лос-Анджелесе, Баррис уже никогда не занимался ничем, кроме самодельных автомобилей. Никакой другой работы он вообще никогда не делал. Поначалу Баррис работал в магазине, торгующем автомобильными корпусами и запчастями, куда его взяли по причине того, что уйма подростков подкатывала туда с просьбами типа «сделайте мне здесь то, а здесь се». Владельцы магазина не очень представляли себе, как сделать «то и се», ибо все это относилось к эзотерическому миру тинейджеров. Поначалу Баррис почти ничем особенным там не занимался. Хотя если вспомнить других парней, с которыми я уже на сегодня поговорил, то никто из них не считал, чтобы все это дело их хоть когда-то особенно напрягало. У всех у них имелась какая-то своя магическая экономика или что-то в таком духе. Так или иначе, в 1945 году Баррис открыл свою собственную мастерскую на Комптон-авеню, что в Лос-Анджелесе, и занимался там исключительно переработкой и созданием самодельных машин. Тогда на это существовал очень большой спрос. Однако особого пота проливать не приходилось, сказал мне Баррис. Очень скоро он уже заколачивал 100 долларов в неделю.

Большая часть работы, которую Баррис проделывал, включала в себя модификацию детройтских автомобилей — стабилизацию и уплотнение. Стабилизация означает понижение верха автомобиля, подведение его ближе к линии капота. Уплотнение означает понижение самого кузова, чтобы он оказался между колесами. Обычно также отдирают всю хромировку заодно с дверными ручками и прикрывают отверстия для колес в задней части. В то время парням нравилось, чтобы корпус был опущен сзади и слегка приподнят спереди, хотя сегодня все обстоит как раз наоборот. Кроме того, в ту пору лобовое стекло разделялось стойкой, а потому стабилизация придавала автомобилю очень зловещий вид. Это самое лобовое стекло всегда напоминало пару узких, похожих на щелочки глаз. И я думаю, что именно это больше всего остального отвлекало окружающих от того, чем Баррис и его коллеги действительно занимались. У форсажников в то время была жуткая репутация, и между форсажниками и владельцами переделанных автомобилей не проводилось никакой линии, потому что, если уж говорить откровенно, и те и другие были просто маньяками, повернутыми на скорости.

Таков был стабилизационно-уплотнительный «меркюрийский» период Барриса. Модели «меркюри» были самыми его любимыми. Все парни знали стиль моделирования Барриса, и у него оказывалась уйма работы. На самом же деле, в чисто формальном смысле, он предпринимал попытку достичь той обтекаемости, которую абсолютно забросили в Детройте. Будучи модифицированными, некоторые старые модели «меркюри» становились более обтекаемыми, нежели любая стандартная модель, которую на тот момент выпустил Детройт. Многие из машин, которые Баррис модифицировал, имели очень изящный наклон к заднему окну — особенность, которую в тот же самый год дизайнеры подхватили и вложили в «фастбэки» «риверов», «стингреев» и еще нескольких автомобилей.

В этот период у Барриса и других модификаторов вообще-то не имелось достаточно капитала, чтобы конструировать множество совершенно оригинальных машин, зато они становились все более и более радикальны в модификации детройтских автомобилей. Они делали такие вещи, какие Детройт стал делать лишь годы спустя — «плавники», «пузырчатый верх», парные фары, скрытые фары, «французские» фары, даже низко подвешенный корпус. У одного только Барриса автоконструкторы стырили штук двадцать оригинальных дизайнов. Одним из таких его новшеств, к примеру, являлось то, как выхлопные трубы теперь выходят через задний бампер или крыло. Другим — та форма пули (или, если кому-то так приятнее, форма женской груди), которую приобрели передние бамперы «кадиллаков».

Баррис имеет полное право говорить «стырили», потому что большая часть этих двадцати дизайнов до мельчайших подробностей соответствует его моделям. Три года тому назад, когда Баррис оказался в Детройте, он встретился там с уймой автомобильных дизайнеров.

— Я был поражен, — сказал он мне. — Они могли запросто рассказать мне про машины, которые я построил еще в 1945 году. Они знали все про «студебекер» выпуска 1948 года с четырьмя дверцами, который я перемоделировал. Я тогда стабилизировал верх, опустил капот — и в результате получилась очень симпатичная на вид машина. А та «пузырчатая крыша», которую я сделал в 1954 году, — они и про нее все знали. А мы все это время думали, что они там лишь презрительно на нас посматривают.

Мне кажется, что даже сегодня, общаясь с кинозвездами, автопроизводителями и всевозможными людьми, находящимися, образно говоря, «снаружи их мира», и сам Баррис, и уж совершенно определенно остальные его коллеги по-прежнему психологически чувствуют себя очень некомфортно, ощущая частью отчужденной тинейджерской преисподней, в которой они выросли. Все это время ребята несли факел Дионисийской Обтекаемости. Они были американскими дизайнерами барочного модерна, а ведь сейчас, как ни странно, «серьезные» дизайнеры, лучшие англо-европейские дизайнеры еще только-только к этому подходят. Взять хотя бы Сааринена, особенно показателен в этом отношении его терминал «Трансуорлд Эр Лайнз» в международном аэропорту Кеннеди. В последние несколько лет этот человек вплотную подошел к барочному модерну.

Довольно интересно, что конструкторы самодельных машин, подобно фанатам спортивных автомобилей, всегда хотели иметь на них как можно меньше хромировки — хотя две эти группы и руководствуются совершенно разными идеалами. Владелец спортивного автомобиля считает, что хромированная отделка не стыкуется с «классическим» видом машины. Другими словами, он хочет упростить всю эту штуковину. А конструктор считает, что хромировка не стыкуется кое с чем иным — с роскошной барочной Обтекаемостью. Народ, владеющий спортивными машинами, хихикает над «плавниками». Конструкторы же их обожают. Если смотреть на них, руководствуясь барочным стандартом красоты, «плавники» кажутся вовсе не такими уж и дрянными. Они, если пожелаете, воплощают в себе вдохновение, этакое чудесное, фантазийное протяжение кривой линии, а поскольку автомобиль в Америке так или иначе представляет собой наполовину фантазию, некое барочное протяжение «эго», то для «плавников» всегда можно соорудить неплохой аргумент.

Но вернемся обратно на Восточный остров. Здесь Баррис и остальные его коллеги, с паяльными лампами и резиновыми молотками в руках, по-прежнему создавали свои барочные скульптуры, отрезанные от остального мира и предаваемые публичности почти исключительно через тинейджерские информационные каналы. Баррис очень неплохо зарабатывал себе на жизнь, тогда как другие откровенно голодали. Схема всегда оставалась одной и той же: парень открывает магазин по торговле запчастями и берет на себя достаточный объем всякой ремонтной работы, чтобы заплатить за аренду. А еще это делается ради того, чтобы иметь возможность в два часа ночи забраться в святая святых, наглухо закрыть дверь и заняться работой по созданию самодельных автомобилей. Однако вся беда тут в том, что чертовски скоро этого парня уже начинает тошнить от любой ремонтной работы. Черт возьми, общение со всеми этими старыми и неприветливыми атеросклеротическими ублюдками отнимает уйму времени и сил. Тогда парень пытается заработать себе на жизнь, занимаясь только созданием самоделок, и очень скоро начинает голодать.

Сегодня ситуация во многом схожая, если не считать того, что создание самодельных машин начинает рационализироваться — в том смысле, какой в это слово вкладывал Макс Вебер. Эта рационализация, или эффективная эксплуатация, началась еще в конце сороковых годов, когда некий киносценарист по имени Роберт Петерсен, зарабатывавший 80 долларов в неделю, вдруг подметил, что все подростки вкладывают деньги в автомобили, существуя в особом маленьком мирке, который они сами для себя создали, и решил воспользоваться этим, основав журнал под названием «Форсаж», который угодил аккурат в точку и привел к появлению целой цепочки журналов, посвященных форсажу и созданию самодельных автомобилей. Петерсен, между прочим, имеет теперь вагон денег и водит «мазерати», а также другие спортивные автомобили высокого статуса и аполлонианского сорта, а вовсе не любительского, дионисийского. И это в определенном смысле сущий стыд и срам, ибо у Петерсена есть деньги на то, чтобы построить что-нибудь по-настоящему невероятное.

Вплоть до сегодняшнего дня единственной выставкой самодельных машин в США являлось одно совершенно дикое мероприятие, которое проводил Баррис. Все происходило целиком внутри котла тинейджерской преисподней — ни тебе никакой рекламы, ни освещения в прессе. Выставки эти бывали каждую весну — во время пасхальных каникул у старшеклассников, — когда все подростки, они и до сих пор так делают, сливались вместе на берегу у Бальбоа для традиционного ритуала распития пива, или как там это у них называется. Баррис снимал на неделю автостоянку возле станции техобслуживания, и народ со всей Калифорнии заявлялся туда со своими переделанными или самодельными машинами. Перво-наперво проводился парад — машины, примерно сто пятьдесят штук, проезжали по всем улицам Бальбоа, а подростки скапливались на тротуарах, чтобы за ними понаблюдать. Затем машины ехали обратно к автостоянке и парковались там, чтобы целую неделю являть собой экспонаты выставки.

Баррис по-прежнему отправляется в Бальбоа и в другие подобные места. Ему это нравится. В прошлом году в Тихоокеанском парке он приметил всех тех малышек с пышными прическами и пришел к идее опрыскивания раздутых, похожих на одуванчики голов флуоресцентными акварельными красками — теми же самыми карамельными красками, которые он применял к своим машинам. Баррис взял пистолет-краскораспылитель, все девчушки выстроились в ряд, каждая дала ему пятьдесят центов, и он весь день распылял на них эти волшебные, блестящие сочетания цветов, пока у него не кончились краски. Все девушки одна за другой с воплями пускались бежать на тротуары и пляжи.

— Ох и славно было в тот вечер, — вспоминает Баррис, — пуститься в поездку по одному из маршрутов, например по «Баббл-Райду», и полюбоваться на все эти флуоресцентные краски. Девчушки вовсю скакали (ну, в смысле — танцевали) и носились по всей округе. — «Баббл» — это такой маршрут, который выносит тебя к океану. Предполагается, что автомобиль на этом маршруте напоминает спутник, летящий по орбите. — Но самый кайф достался парашютистам, что совершали затяжные прыжки.

В 1948 году Петерсен организовал первую выставку самодельных машин в учебном манеже Лос-Анджелеса, и эта выставка дала возможность конструкторам самоделок хоть немного выйти в свет. Мне это отдаленно напоминало, как в тридцатые годы литературные круги открыли кукловода Тони Сарга, после чего в очень художественно-замкнутом стиле возвели его в статус божества. Однако, хотя на Барриса со временем тоже обратили внимание голливудские знаменитости, на мой взгляд, в его случае все обстоит значительно сложнее. Люди, которые в итоге оказываются в Голливуде, представляют собой дионисийский тип, а потому чувствуют себя отчужденными и возмущаются, сталкиваясь с англо-европейским духом. Они не сразу подмечают разницу между «топсайдами» и кедами, зато очень высоко ценят кубинские солнцезащитные очки.

В демонстрационном помещении Самоделкина, как раз за машиной на воздушной подушке ХПАК-400, у Барриса имеется уголок, почти сплошь оклеенный фотографиями модифицированных машин или самоделок, которые он создал для голливудского народа: Гарри Карла, Джейн Мэнсфилд, Элвиса Пресли, Либерейс, и даже для знаменитостей из «наружного» мира, вроде Барри Голдуотера («ягуар» с уймой всяких дисков, точно у самолета, на приборной доске), а также для немалого числа других. По сути, Баррис построил большинство тех диких автомобилей, которые люди из шоу-бизнеса используют ради привлечения внимания общественности. Он также выполнил «бриллиантово-пылевую» покраску «автомобиля-мечты» Бобби Дарина, машины, разработанной и построенной Энди Дай-Дайсом из Детройта. Между прочим, эта машина по преимуществу имеет барочную обтекаемость. Когда фотографии этого автомобиля были впервые опубликованы, ему устроили жестокий разнос — главным образом из-за того, что Дарин опять навязывал миру свое «эго». Однако в качестве барочного модерна — опять же, для начала придавая автомобилям фантазийную составляющую, — это был чертовски славный материал.

По мере того, как идея о выставках форсированных и самодельных машин начала прививаться, а также учитывая состоявшиеся в последнее время несколько по-настоящему крупных демонстраций, включая одну прошлогоднюю в «Колизее», у площади Колумба, постепенно началось что-то вроде культурного бума, который бывает в других сферах искусства. Персоны, имеющие вес, в особенности Баррис и Рот, но также Старберд, начали заколачивать уйму денег на том же, на чем в свое время уйму денег заколотил Пикассо: на репродукциях. Так, творения Барриса репродуцируются фирмой «АМТ Моделс» в качестве модельных автомобилей. Творения Рота воспроизводит фирма «Ревел». То, как люди относятся к этим моделям, еще ярче проясняет одну особенность: что здесь мы уже имеем дело не с автомобилем, а с объектом дизайна — с objet, если выражаться на французский манер.

Разумеется, это вовсе не та ничем не ограниченная форма искусства, какой, к примеру, является живопись масляными красками или наиболее конвенциональная современная скульптура. Она тянет за собой уйму ментального багажа, простое и старое механическое умение, коннотации скорости и мощи, а также вышеупомянутую мистику, которую привносит в автомобили тинейджерская преисподняя. В итоге получается то, что скорее напоминает скульптуру эпохи Бенвенуто Челлини, когда эта самая скульптура всегда оказывалась тесно связана с религией и архитектурой. Во множестве других смыслов это также нечто вроде Ренессанса. К примеру, молодые создатели самодельных машин приходят в мастерскую Барриса подобно тому, как ученики приходят поклониться учителю. Баррис утверждает, что прямо сейчас в Лос-Анджелесе есть одиннадцать молодых парней, которые сперва работали на него, а затем ушли, чтобы продолжать дело самостоятельно, и он им это в упрек не ставит.

— Но они взваливают на себя слишком много работы, — говорит он мне. — Ребята хотят сделать имя, причем как можно быстрее, и потому хватаются за любую работу, которую выполняют практически ни за грош, лишь бы сделать себе имя. Обычно у них с самого начала не хватает капитала, и они набирают слишком много работы, а затем не могут справиться и разоряются.

Здесь также существует и еще один аспект. Вот, к примеру, где-нибудь в небольшом городке на Среднем Западе живет себе какой-нибудь паренек, вроде того парнишки из Киокука, который хочет отправиться в Нью-Йорк, жить в Вилледже, быть художником и все такое прочее — понятное дело, оба при этом уверены, что у них дома все почти безнадежно, все до ужаса традиционно и консервативно. Однако парнишка со Среднего Запада, который хочет строить самодельные автомобили, отправляется в Лос-Анджелес для того, чтобы этим заниматься. Он делает чертовски схожую вещь. Он живет некой пригородной богемной жизнью, берется за странную работу, а все остальное время проводит у ног какого-нибудь авторитета вроде Барриса, занимаясь машинами.

На подобного парнишку я наткнулся и у Барриса. Мы проходили по Самоделкину спиной к его внутреннему отделу (имеется в виду отдел, где хранятся внутренние детали машин) и натолкнулись на Ронни Кемпа. Ронни уже двадцать два года, но выглядит он лет на восемнадцать, потому что держится как тинейджер. По сути, Ронни — смышленый и восприимчивый паренек с художественным вкусом, однако на первый взгляд он кажется тупым невежей, который, похоже, имеет привычку постоянно закидывать ноги на стол или на что-то еще, мимо чего ты проходишь, так что тебе вечно приходится их оттуда сбрасывать, а Ронни в ответ кривит рот, закатывает глаза куда-то под самые брови и с мрачным гневом на тебя взирает. Однако это первое впечатление лишь сбивает с толку.

Ронни помешан на автомобилях, а в его родном городке Лафайете, что в штате Индиана, никто ничего не знал о модификации готовых машин и постройке самоделок. Так что в один прекрасный день Ронни пакует манатки и заявляет предкам: «Все, абзац, я переезжаю на клевую территорию, в Лос-Анджелес, где художник-самодельщик — действительно художник». Понятное дело, парень и понятия не имел о том, куда направлялся. Он лишь знал, что поедет в мастерскую Барриса и возьмет старт оттуда. Вот таким образом он и отъезжает от родного дома в своем «шевроле» 1960 года выпуска.

Ронни получает работу на станции обслуживания и вкладывает каждый свободный цент в конструирование самодельной машины у Барриса. Его автомобиль стоял рядом, пока мы разговаривали, о чем было легко догадаться, потому что Ронни за все время беседы ни разу на меня не посмотрел. Он вообще не отрывал глаз от того автомобиля. Машина представляла собой то, что обычно называют полусамоделками. С ней не было проделано ничего такого, что придало бы ей по-настоящему скульптурное качество, зато к ней добавили уйму всяких обтекаемых деталей. Однако первым делом в глаза сразу бросался цвет. Цвет апельсина. Эта краска — одна из конфетно-карамельных смесей Барриса — заставляет машину выглядеть так, как будто ее покрыли коркой чипсов в форме лепестков, изготовленных из какого-то полудрагоценного окостеневшего апельсина. Сверху еще шел полудюймовый слой прозрачного лака. На рубеже столетий проводились весьма вдумчивые и глубокомысленные исследования цвета и цветового символизма. В частности, теоретики заключили, что некоторые цвета тесно связаны с непокорностью индивидуума и его склонностью к бунту. Именно эти самые цвета обычно использует множество подростков: пурпурный, чувственно-желтый, а также различные оттенки лилового, фиолетового и всякой прочей подобной карамели.

Как следует наладив и отделав свой автомобиль, Ронни совершил триумфальную поездку домой. Он завоевал почетный приз на национальной выставке форсированных и самодельных машин в Индианаполисе, а затем с великой помпой въехал в городок Лафайет, что в штате Индиана, и прокатил по главной улице в своем апельсиннолепестковом «шевроле». Примерно так же Эзра Паунд вернулся назад в Хэмилтон, что в штате Нью-Йорк, со своей премией Боллингена, где сказал: «А вот и я, Хэмилтон, штат Нью-Йорк». Если верить рассказам Ронни и Барриса, возвращение домой стало настоящим триумфом — все подростки решили, что Ронни в конечном счете оказался прав, и он произвел там просто фурор. Хотя, честно говоря, в эти россказни про возвращение домой мне не особо верится. Я никак не могу действительно поверить, что Ронни произвел фурор своим апельсиннолепестковом «шевроле». Однако мне нравится строить гипотезы насчет того, какова была реакция его предков. На самом деле мне про них почти ничего не известно. Я знаю лишь то, что лично у меня застрял бы огромный комок в горле, когда я увидел бы, как Ронни подъезжает к входной двери родного дома в своем конфетнораскрашенном апельсиннолепестковом автомобиле, краснея и возбужденно привставая на сиденье, ибо стал триумфатором, чего никто никогда не ждал от хмурого и непослушного пацана. А тут, нате, выкусите, Ронни прикатывает домой аж из самой Калифорнии, да еще со своим Граалем.

Году этак примерно в 1957-м Баррис начал получать вести от детройтских автопроизводителей.

— В один прекрасный день, — рассказывает он, — я работал в мастерской — дело было в Линвуде, — и вдруг туда входит Чак Джордан из компании «Кадиллак». Он просто туда вошел и сказал, что он из компании «Кадиллак». Я сперва принял его за представителя местного агентства. Вообще-то мы сделали один «кадиллак» для Либерейса, где внутри были его песни — все ноты сделаны из черной и белой марокканской кожи, — и я подумал, что Чак Джордан хочет заказать еще что-то подобное. Однако он заявил, что прибыл из центра моделирования «кадиллаков» в Детройте и что их заинтересовали наши цвета. Чак — между прочим, я думаю, что он теперь сделал себе в «Кадиллаке» неплохую карьеру, — сказал, что он прочел пару-другую статей про наши цвета, так что я смешал для него несколько образцов. В свое время, используя шесть разных ингредиентов, я придумал полупрозрачную краску, и в ней имелась целая уйма блеска и глубины. Именно она их и заинтересовала. С этой краской ты вроде как смотришь сквозь прозрачную поверхность и видишь такой цвет, который чертовски блестит. Так или иначе, тогда мы впервые получили хоть некоторое представление о том, что они вообще знают, кто мы такие.

С тех самых пор Баррис совершил множество поездок в Детройт. Автомобильные компании, главным образом «Джи-Эм» и «Форд», выкачивают из него идеи на предмет того, чего хотят подростки. Еще Баррис сообщает им, что не так в их машинах — в основном указывает на то, что они недостаточно обтекаемые и сексуальные.

— Но, как Чак мне объяснил, им приходится разрабатывать такие машины, которые они смогут продать как канзасскому фермеру, так и клевому пацану из Голливуда.

По этой самой причине — ввиду сего неизбежного компромисса — конструкторы самодельных автомобилей даже и не мечтают работать в качестве дизайнеров в детройтских компаниях, хотя они все больше и больше общаются с их представителями. Иначе вышло бы примерно то же самое, как если бы кто-то вроде Рене Магритта стал числиться в платежной компании «Континентал Кэн», дабы воплощать великие идеи западного человека. Ясное дело, это очень старая история в искусстве — история гения, противостоящего организации. Однако создатели самодельных машин относятся к корпоративной бюрократии не совсем так, как традиционные художники, будь то Уильям Гроппер или Ларри Уильямс, если уж брать конкретные имена. Они вовсе не считают представителей бюрократии узколобыми Бэббитами, корыстными врагами культуры и т.д. и т.п. Создатели самодельных машин попросту думают о крупных компаниях как о части обширной массы под названием «Взрослая Америка», части, весьма склеротичной по причине элементарной старости, части, чьи правила и идеи тянут Молодежь вниз, подобно массивной, разросшейся опухоли. И Баррис, и Рот уже встречались с Молодыми Дизайнерами Детройта и считают их кем-то вроде монахов из какой-то другой страны. Эти Молодые Дизайнеры — всего лишь выпускники художественных училищ, которых Детройт загоняет в помещение с глиной, всякими разными инструментами и велит им начинать — приниматься вырезать модели, придумывать автомобили, генерировать новые идеи. Рот, например, вообще не может представить себе кого-либо с твердыми, обоснованными представлениями об автомобилях, кто не вышел из тинейджерской преисподней. И, может статься, он прав. Пока Молодые Дизайнеры сидят в светлой, просторной, оборудованной по всем правилам студии, разглаживая маленькие мондриановские твердые формочки, Баррис и Рот выполняют одну дионисийскую петлю за другой, порождая подлинные шедевры обтекаемого барочного модерна.

Кстати, я уже несколько раз упомянул про Эда Рота, толком ничего читателям о нем не рассказывая. А вообще-то мне хочется это сделать, ибо Эд Рот более всех остальных создателей самодельных автомобилей сохранил в себе живой дух отчуждения и бунтарства, существенно важный в той самой тинейджерской традиции, в которой и произрастает создание самоделок. Эд Рот также самый яркий, самый интеллектуальный и самый непостоянный творец. А еще он самый циничный. Он являет собой Сальвадора Дали всего этого движения — сюрреалиста в своих дизайнах, шоумена по характеру, вечного выдумщика и шутника. Рот на самом деле слишком ярок и умен, чтобы оставаться внутри традиции, однако он все же остается внутри, разыгрывая этакую шикарную неуступчивость. Любой стиль жизни должен производить своих знаменитостей, если придерживаться его жестких стандартов, однако на Востоке талантливый парень скорее всего окажется тем или иным образом втянут в Истеблишмент. В Калифорнии подобное тоже происходит, но вовсе не с такой неизбежностью.

Меня предупредили, что Рот — мрачный парень, который никогда не моется и с которым очень тяжело ужиться, но с того самого момента, как я впервые поговорил с ним по телефону, он стал казаться мне удивительно легким собеседником, ясно излагающим свои мысли. Его студия — между прочим, Рот называет ее именно студией — находится в Мейвуде, по другую сторону города от Северного Голливуда, в районе, который показался мне гораздо более старым и изношенным. Когда я вошел, Рот стоял в передней части своей студии, при помощи краскопульта выполняя сложные рисунки и надписи на чьем-то пикапе для перевозки мороженого. Я немедленно узнал Рота по виденным мной фотографиям; так, у него была отчетливо битниковская борода.

— Эд Рот? — спросил я.

Он кивнул, мы начали разговаривать и все такое прочее. Чуть позже мы уже сидели в местной закусочной, расправляясь с парой бутербродов, и Рот, который носил футболку с короткими рукавами, указал на массивную татуировку «Рот», выполненную на его левом предплечье в стиле шрифтового оформления с характерными черточками, которые он использует в своей подписи.

— Я сделал эту ерундовину пару лет тому назад, — сообщил он мне, — потому что парни вечно подходили ко мне и спрашивали: «А вы, случайно, не Эд Рот?»

Рот — крупный, даже мощный мужчина тридцати одного года от роду, ростом шесть футов четыре дюйма, весом двести семьдесят фунтов. При нем почти постоянно вертится некто наподобие придворного — тощий парнишка, по кличке Грязный Дуг, которого принесло ветром из ниоткуда, вроде как Ронни Кемпа к Баррису. Грязный Дуг трудится уборщиком на сталелитейном заводе, однако он явно живет исключительно ради той работы, которой он занимается здесь, у Рота. Роту, похоже, это нравится, а потому он держит Грязного Дуга при себе в качестве постоянной принадлежности. Очевидно, по распоряжению Рота парнишка также отбросил свою фамилию (Кинни) и стал называть себя Грязный Дуг — но ни в коем случае не просто Дуг. Отношения Рота и Грязного Дуга (которые сродни отношениям Дон Кихота и Санчо Пансы, Холмса и Ватсона, Одинокого Рейнджера и Тонто, Раффлза и Банни) являются составной частью фольклора подростков, занимающихся форсажем и созданием самодельных автомобилей. Они даже обнаруживаются в «форсажных комиксах», которые сами по себе представляются мне весьма интересным явлением. В этом фольклоре Грязный Дуг всегда оказывается отверженным и бесприютным пацаном в отчужденной преисподней, а Рот — неизменно понимающим, хоть он вечно над всеми и посмеивается, гигантом-защитником, настоящим Робин Гудом — знаете, этаким плохим-хорошим гигантом, не принадлежащим к Истеблишменту.

Как-то раз в субботу, когда я был у Рота, Грязный Дуг подъехал туда на одном из двух своих «кадиллаков», и вскоре выяснилось, что он только что пережил еще один опыт прискорбного отторжения. Полиция выдворила его из Ньюпорта. У него есть два «кадиллака», сказал парень, потому как один всегда стоит в мастерской. Машины Грязного Дуга, как и у большинства самодельщиков, всегда находятся в процессе становления. Полоски «более первичной» краски на «кадиллаке», который он в то время вел, как раз и привели к его отторжению в Ньюпорте. Грязный Дуг ехал в Ньюпорт на уикенд.

— Всем копам только и требуется увидеть подобную краску, и ты тут же становишься для них «одним из тех форсажников», — пожаловался он нам. — Они практически следовали за мной по улице и через каждые двадцать пять футов вручали мне квитанцию. Вообще-то я намеревался провести там весь уикенд, но, раз так, мне пришлось вернуться.

На выставках самодельных машин подростки обычно спрашивают у Рота: «А где Грязный Дуг?» И если того по какой-то причине рядом не оказывается, Рот нанимает любого окрестного пацана, который знает всю историю, и замещает им Грязного Дуга — просто чтобы фанаты не расстраивались.

Таким образом, Рот защищает имидж Грязного Дуга, даже когда парня нет в округе, и я думаю, что это становится очень важным фрагментом мифологии. Вся штука состоит в том, что Рот не покупается на показушное представление «Национальной форсажной ассоциации», которая, по своим собственным причинам, совсем не обязательно связанным с соображениями какого-либо конкретного подростка, пытается ассимилировать форсажную традицию в конвенциональную Америку. Упомянутая ассоциация хочет, чтобы все подростки выглядели совсем как кандидаты в «Корпус мира» или вроде того.

Самую суть трений между Истеблишментом НФА и Ротом может наглядно проиллюстрировать их слегка различный подход к гонкам на скорость прямо на улицах. Истеблишмент пытается совсем устранить подобную практику, ограничить гонки на скорость сертифицированными гоночными участками и, более того, всячески давать обычным людям о себе знать. Истеблишмент подталкивает форсажные клубы оказывать помощь седеньким старушкам, чьи машины застряли в снегу, а затем вручать им карточки, где написано что-то вроде: «Вам только что помог член форсажного клуба „Голубая молния“, организации автомобильных энтузиастов, которая считает своим долгом поддерживать безопасность на наших автострадах».

Лозунг Рота таков: «Черт, да если парень хочет ехать, пусть едет».

Модели Рота в высшей степени барочные. Его автомобиль на воздушной подушке — «Ротар» — далеко не так хорош, как продукт баррисовского дизайна, однако его битниковский «Бандит» являет собой величайший objet в сфере создания самодельных автомобилей. Он выглядит очень раблезианской tour de force^1 — совсем как взятая из двадцать первого столетия версия форсированного спортивного «форда» 1932 года выпуска. А новая машина Рота, «Мистерион», над которой он работал как раз в то время, когда я там был, представляет собой еще одну tour de force, на сей раз выполненную в самой новейшей концепции создания самоделок, асимметричном дизайне. В основе асимметричного дизайна, как я понимаю, лежит тот факт, что водитель сидит по одну сторону машины, а не посередине, тем самым изначально задавая автомобилю асимметричный мотив. В «Мистерионе» Рота — «пузырчатом» кузове, снабженном двумя моторами «тандерберд» по четыреста шесть лошадиных сил каждый — толстая металлическая ручка идет налево от уровня переднего бампера, как будто от шести часов к трем, а на самом ее верху располагается эллиптической формы конструкция, заключающая в себе блок из трех фар. Справа вообще нет никаких фар: там только небольшой габаритный фонарь, смонтированный лишь затем, чтобы ориентировать встречных водителей. Эта большая ручка, между прочим, идет вверх по сферической геометрической дуге, а не в простой плоскости. А для равновесия там еще есть ручка, поднимающаяся до самой задней части «пузырчатого» верха с правой стороны, как будто от девяти часов к двенадцати, также по сферической дуге, если, конечно, вы способны все это себе вообразить. Так или иначе, этот автомобиль уводит обтекаемость, абстрактную кривую и барочную криволинейность еще на шаг дальше, и я ничуть не удивлюсь, если в ближайшие годы все это нешуточно вдохновит детройтских дизайнеров.

Рот — блестящий дизайнер, но, как я уже говорил, его поведение и позиция прилично разбавляют тот «халазон», посредством которого Истеблишмент пытается пропитать всю эту сферу. Во-первых, Рот, весьма радикальный представитель богемы, продолжает появляться на автомобильных выставках в футболках с короткими рукавами. Именно в такой футболке он, к примеру, был на национальной выставке в нью-йоркском «Колизее». Рот также настаивает на том, чтобы, находясь в пути, спать в машине или в автомобиле-универсале — даже несмотря на то что он теперь заколачивает уйму денег и запросто может путешествовать по первому разряду. Все пришло к своей кульминации в начале этого года, когда Рот приехал на выставку в Терра-Хоте, штат Индиана. Там ближе к ночи Рот просто-напросто выезжал на кукурузное поле, ложился на переднее сиденье, высовывал ноги из окна и преспокойно себе засыпал. Однажды утром какой-то парнишка, проходивший мимо, увидел его в таком виде и сделал фотографию, пока Рот спал, после чего продал ее модельной компании «Ревел», с которой у Рота существует контракт. К фотографии парнишка приложил записку следующего содержания: «Уважаемые господа! Вот фотография человека, которого вы сами называете Королем Самодельщиков». Если верить тому, что об этом случае рассказывает сам Рот, у парнишки, должно быть, имелся просто классный фотоаппарат, поскольку Король Самодельщиков с нескрываемой гордостью заявляет:

— Вокруг моих ног летал целый рой мух, и на фотографии все они прекрасно видны.

Компания «Ревел» после этого поинтересовалась у Рота, не мог бы он как-нибудь самую малость принарядиться, улучшить свой имидж и все такое прочее, однако это возымело обратный эффект и вылилось в своего рода бунт. Рот купил себе роскошный фрак, шелковую шляпу, крахмальную рубашку, всякие запонки — короче, все эти причиндалы, угрохав на них 215 баксов. Еще Рот обзавелся моноклем, с которым он теперь и заявляется на все подобные выставки.

— Я церемонно кланяюсь и целую всем девушкам руки, — рассказывает он мне. — Прикинь: те чуваки жутко из-за всей этой ерунды осерчали, но что они могут поделать? Я веду себя как идеальный джентльмен.

Для того чтобы на этих выставках, за одно лишь появление на каждой из которых он получает от тысячи до двух долларов (еще бы, Рот всегда — гвоздь программы!), было на что посмотреть. Рот каждый год придумывает и строит один новый автомобиль. В этом также есть что-то от Дали. Дали тоже примерно раз в год порождает одну новую, еще более огромную (если это уже вообще возможно), шокирующую картину и переправляет ее в Нью-Йорк, где полотно выставляют в «Карстерсе» или снимают целый зал, если штуковина слишком большая, а Дали бронирует себе номер в «Сент-Риджисе» и выступает по телевизору с носорожьим рогом на лбу. Ритм «новая машина каждый год» также поддерживает правильный ход моделирования Ротом автомобилей. Однако прямо сейчас большая часть его доходов поступает от весьма серьезного бизнеса, которыми он занимается — расписывая рубашки «вайрдо» и «монстр». Рот изумительно владеет краскопультом (у него чертовски верная рука) — и вот в один прекрасный день, на автомобильной выставке, ему пришла в голову мысль нарисовать гротескную карикатуру на футболке одного парня при помощи краскопульта. С этого все и началось. Типичная футболка «вайрдо» существует в живописной традиции, которую можно было бы назвать «безумным журнальным Босхом», сделана она чертовски искусно для вещи столь гротескной и демонстрирует всему миру парня, подозрительно похожего Франкенштейна (большая квадратная челюсть вроде лопаты и все такое прочее), однако физиономия этого парня расплывается в идиотской ухмылке. Кроме того, он сидит за рулем форсированного спортивного автомобиля и обычно держит в правой руке некий округлый предмет, который, похоже, соединен шнуром с приборной панелью. Округлый предмет, как выясняется, представляет собой рычаг переключения передач этой машины. Мне лично он рычагом переключения передач отнюдь не кажется, зато все подростки немедленно распознают, что это на самом деле такое.

— Подростки обожают двигаться на неполном сцеплении, — объясняет мне Рот. — Я хочу сказать, они по-настоящему это обожают. Но что они больше всего обожают, так это переключаться с первой передачи на вторую. Они так это делают, что практически могут почувствовать нарастание числа оборотов в минуту. Подростки способны переключаться, вообще едва-едва трогая рычаг сцепления.

Рубашки Рота всегда имеют достаточно длинную сопроводительную надпись, обычно представляющую собой нечто откровенно бунтарское или, по крайней мере, отчужденное, вроде «МАМАША НЕПРАВА» или «РОЖДЕН НЕУДАЧНИКОМ».

— Тинейджера всегда возмущает власть взрослых, — говорит мне Рот. — Эти футболки, они вроде татуировки. Но это такая татуировка, которую при желании можно быстро убрать.

Я так понимаю, свое собственное детство Рот вспоминает без особого упоения. Очевидно, его отец был очень строг и никогда не демонстрировал стойкого интереса к креативным полетам фантазии сына, которые главным образом, как и в случае Барриса, были направлены на автомобили.

— Человеку следует быть по-настоящему внимательным, когда он растит ребенка, — несколько раз повторил мне Рот. — Нужно постоянно проводить с ним время. Если он над чем-то таким работает, что-то такое строит, то и отец должен работать вместе с ним. — Ранние этапы карьеры Рота почти в точности повторяют то, что было у Барриса — форсажи, закусочные для автомобилистов, гонки на скорость, колледж («Джуниор-колледж» в восточном Лос-Анджелесе и Калифорнийский университет), обучение механическому чертежу, стабилизированный и уплотненный «форд» 1932 года выпуска (едва ли не главный любимец для всех форсажников), малиновая краска и наконец первая мастерская по изготовлению самодельных автомобилей — приютившаяся на задворках магазинчика, торговавшего автомобильными корпусами и запчастями.

— Меня оттуда вышвырнули, — вспоминает Рот, — потому что я взял краскопульт и нарисовал на стене банку пива «лаки лейгер». Я хочу сказать, это была идеальная, очень хорошо изображенная банка пива «лаки лейгер»: все основные части, вплоть до мельчайших подробностей, пробка там, ну и все такое. Но странным образом эта картинка вдруг не на шутку вывела из себя мужика, который тем магазинчиком владел. Надо же, на его стене вдруг оказалась банка пива «лаки лейгер»!

Истеблишмент никак не может принять здесь сторону Рота — точно так же, как Истеблишмент не сумел достаточно долго терпеть дадаистов. Фокус всегда заключался в том, чтобы как-нибудь этих других в себя впитывать. Пока что Роту успешно удавалось избегать поглощения.

— Мы были настоящими гангстерами на форсажном поле, — говорит Рот. — Нам без конца твердили, что мы все такие испорченные, что мы плохо себя ведем. Да, у нас другое поведение, но оно еще не делает нас испорченными.

Несколько раз, впрочем. Рот по ходу своего рассказа над чем-то таким посмеивается — обычно над какой-нибудь своей особо удачной выходкой (вроде фокуса с банкой пива «лаки лейгер») — и заключает:

— Я — по-настоящему испорченный чувак.

Здесь, как мне кажется, Рот не без определенного лингвистического чутья указывает на то, настолько разоблачителен словарь подростков. Они используют слова «испорченный», «скверный» и «крутой» в предельно странном, ироничном смысле. Зачастую в особенности барочная, изящная самоделка называется на их языке «большим скверным мерком» (для марки «меркюри») — и так далее, и тому подобное. В данном случае «скверный» означает «славный», однако там также сохраняется определенная часть первоначального негативного оттенка. Подростки прекрасно знают, что людям взрослым (вроде их собственных родителей) этот автомобиль покажется зловещим, странным образом произведет ощущение атаки на их собственный стиль жизни. А ведь именно так, собственно говоря, и обстоит дело. Это бунт, которого родители не понимают, но который подростки действительно затевают, когда слово «скверный» начинает означать «славный».

Рот сказал мне, что Детройт наконец-то начинает понимать, какая уйма в Соединенных Штатах этих славных-скверных ребят и что они уже подрастают.

— И они хотят машину получше. Им не нужен стариковский автомобиль.

Опыт общения Рота с автомобильными компаниями практически такой же, что и у Барриса. Он съездил в Детройт, где ему воздали хвалу и предложили работу дизайнера и консультанта. Но Рот никогда не воспринимал все это всерьез.

— Я там познакомился с уймой молодых дизайнеров, — рассказывает Рот. — Они довольно милые парни и знают массу всякой всячины про дизайн, но никто из них реально не сделал ни единой машины. Они всего лишь корячатся там с дурацкими глиняными моделями.

Думаю, в этом высказывании заключается нечто большее, нежели насмешка мастера над теоретиками, которые никогда не занимаются реальной работой — вроде некоторых конвенциональных скульпторов дня сегодняшнего, которые сроду не откалывали от скульптуры куска камня, а также ничего туда не прилепляли. Думаю, дело здесь скорее в том, что детройтские конструкторы прибыли к автомобилю прямиком из художественных училищ и абстрактного мира дизайна — но никоим образом не прошли через тинейджерскую мистику автомобиля и тинейджерскую традицию бунта. Это ощущение статусной группы очень важно для Рота, да и для Барриса, раз уж на то пошло, ибо лишь благодаря существованию этой статусной группы — и этого стиля жизни — скульптура самодельных автомобилей вообще получила свое развитие.

Когда караван самодельных автомобилей оказывается в дороге (он уже практически достиг «Фридомленда»), производители могут славно продвинуться в плане рутинизации харизмы, как обычно выражался Макс Вебер. А если проще и конкретнее, они могут свести всю эту сферу к милому и безопасному, славно-виниловому и отлично продаваемому на рынке шару полиэтилена. Вполне вероятно, это уже происходит. Ну тогда, наверное, создатели самодельных машин кончат точно так же, как те несчастные ублюдки на Гаити — художники, которые слишком рано и слишком много получили от Селдена Родмана и других фанатов самой темы примитивных гениев. И в итоге сейчас там все, кому не лень, вырезают из красного дерева африканские маски. Я лишь хочу сказать, что на Гаити никогда не было никаких африканских масок, пока там не появился Селден Родман.

Думаю, Рот и сам предчувствует, что нечто подобное может произойти, хотя с ним это случится в самую последнюю очередь, если вообще случится. Я просто не мог не получить кайфа от рассказа Рота про его новый дом. Мы тогда говорили о том, сколько денег он заколачивает, и Рот сообщил мне, что его налогооблагаемый доход составил всего лишь 6200 долларов в 1959 году, зато в этом году вполне может составить уже 15 тысяч, если не больше. А затем Рот упомянул о том, что он строит новый дом для своей жены и пятерых детишек в Ньюпорте, неподалеку от пляжа. Я немедленно заинтересовался подробностями, надеясь услышать, что этот дом будет представлять собой исключительно барочный фрагмент обтекаемой архитектуры.

— Нет, это будет дом моей жены — такой, каким она его хочет видеть, ничего выдающегося. Ну, в смысле, ведь это ей приходится заполнять домашнюю сцену. — Между прочим, Рот также отдал жене громадный белый «кадиллак», ничем таким не украшенный, если не считать росписи «Рот» на борту — такими большими буквами с загогулинками на концах. Я видел эту ерундовину, она действительно колоссальная, а на заднем сиденье там разместились дети Рота, очень милые на вид ребятишки. Все они усиленно рисовали что-то такое в блокнотах.

Впрочем, я думаю, Рот слегка смутился, заметив, что разочаровал меня своим домом, потому что затем он изложил мне свои представления об идеальном доме — которые оказались чем-то вроде ироничной параболы:

— Этот дом должен иметь такую большую и круглую гостиную с куполом над ней, понимаешь? Аккурат в центре гостиной будет стоять массивный телевизор на вращающемся столе, так чтобы можно было поворачивать его и смотреть из любого конца комнаты. И еще там будет такой массивный стул — знаешь, такой стул, который можно отклонять назад в девяносто три разных положения, чтобы он вибрировал, массировал тебе спину и все такое прочее. А еще его можно поставить на рельсы, как в железнодорожном депо. Рельсы можно провести на кухню, а ее сделать как раз сбоку от гостиной, так чтобы можно было бы ездить по ним задом наперед, если вдруг захочется посмотреть телевизор. Ну вот, а тем временем ты, понятное дело, еще нажимаешь уйму всяких кнопок, чтобы пока на кухне под сопровождение телевизора готовился твой обед. Изредка подъезжаешь к плите и вынимаешь обед из духовки, а затем вкатываешься обратно в гостиную. Ну а если бы звенел дверной звонок, тебе и вовсе не приходилось бы двигаться. Просто нажимаешь одну из кнопок на большом автоматическом пульте рядом со стулом, входная дверь открывается, и ты просто орешь тому чуваку: «Давай заходи!» — а сам продолжаешь себе смотреть телевизор. Вечером, если надумаешь отправиться в постель, то переходишь уже на другие рельсы, ведущие в спальню, которая тоже располагается как раз сбоку от гостиной, но по другую стороны от кухни, а потом просто — бац — и переваливаешься со стула на кровать. На потолке, аккурат над самой головой, смонтирован еще один телевизор, так что всю ночь напролет можно его смотреть.

Очевидно, Рот считает нужным рассказывать подобные длинные и нудные истории в стиле Джин Шеперд на совершенно чистом глазу. Весь этот бред он излагал мне с предельной серьезностью. Догадываюсь, какое у меня при этом было выражение лица, потому что Рот напоследок добавил:

— У меня дома прямо сейчас над кроватью смонтирован телевизор — можешь хоть мою жену спросить.

Впоследствии я познакомился с женой Рота, но не стал ее ни о чем таком спрашивать. Самым забавным стало то, что в конечном счете я вдруг понял, что воспринимаю эту историю с предельной серьезностью. Для меня она стала представлять собой нечто вроде параболы Скверных Парней и Самодельной Скульптуры. Скверные Парни построили себе маленький мирок и наткнулись на кое-что очень славное, а затем Истеблишмент, всевозможный Истеблишмент, начал вокруг них смыкаться, используя уйму лести, воровства и гипноза, так что в конце концов единственным способом объяснить всей этой ораве, брошенной в виниловую чашку Петри, куда ей направиться, стало нарисовать этим ребятам громадные обезьяньи изображения их самих, которые наверняка должны были им понравиться. В конечном счете этот идеальный дом Рота — не что иное, как его набор фраков и крахмальных рубашек, расширенный до целой вселенной. Однако на этот счет Рот также особых надежд не питает.

Часть 2. Герои и знаменитости

7. Удивительный рот

Невесть почему у меня в голове застряло то, как Кассиус Клей, его брат Руди, их школьный приятель Тадди Кинг, Фрэнки Такер, певец, который тогда как раз начал приобретать известность в Бруклине, гордость Кассиуса под общим названием «лисицы» (Софи Бартон, Дотти, Френчи, Барбара и другие), Ричи Питтман, Литтл, по прозвищу Лу, известный футболист, и все-все-все остальные в апартаментах Кассиуса на сорок втором этаже отеля «Американа» то и дело сообщали друг другу точное время, выглядывая из панорамного окна, чтобы посмотреть на циферблат часов, встроенных в самый верх Парамаунт-билдинг на Таймс-сквер. И это при том, что у всех у них имелись свои часы. Кассиус, к примеру, вообще едва ли не фанатичный любитель часов. Однако всякий раз, как кто-нибудь выглядывал из панорамного окна, он окидывал взором сцену Огней Большого Города, видную с высоты отеля «Американа», и непременно всматривался в залитые светом часы на том эксцентричном многограннике, выполненном в модерновом стиле двадцатых голов на самом верху Парамаунт-билдинг.

Непродолжительное время Кассиус находится в самом центре зала, заново разыгрывая сцену под названием «Высокий полдень» — свою встречу с Санни Листоном в лас-вегасском казино. На эту тему он уже отрепетировал целое представление, начиная с пантомимы, изображающей, как он проталкивается через двери, открывающиеся в обе стороны, и встает посреди казино на чуть согнутых ногах, подобно разносчику пива. Затем он разыгрывает то, как часть толпы подается назад и шепчет: «Это Кассиус Клей, Кассиус Клей, Кассиус Клей, Кассиус Клей». Затем следует эпизод, когда какой-то изнеженный лас-вегасский всезнайка, стоящий у стойки бара спиной к нему, внезапно застывает с недопитым бокалом у рта. В заведении воцаряется тишина, а всезнайка косит глазами, желая увидеть дуэль. Затем великий боксер разыгрывает следующую сцену: Кассиус Клей гордо вышагивает навстречу Санни Листону, наставив на него палец и повторяя: «Ты большой безобразный медведь», «Ты большой безобразный медведь»… раз эдак восемнадцать. После чего заявляет: «Я не собираюсь драться с тобой тринадцатого сентября, я намерен драться с тобой прямо сейчас. Прямо здесь. Ты слишком уродлив, чтобы тебя отпускать, большой безобразный медведь. Ты так уродлив, что, когда ты плачешь, слезы бегут у тебя по затылку. Ты так уродлив, что тебе приходится избегать зеркал, дабы те в ужасе не попадали со стен…» и так далее и тому подобное — до того самого момента, когда Листон говорит: «Иди посиди у меня на колене, мальчуган, и я угощу тебя апельсиновым соком», после чего Кассиус заносит свою правую, и трое парней повисают на боксере, не давая ему броситься на Листона. А Клей завершает представление следующим образом: «И тут я ору: „Отпустите меня“, а затем, самым уголком рта, говорю: „Вам лучше меня не отпускать“». Все это время Фрэнки Такер, певец, корчится на одном из стульев в стиле Людовика XIV, которыми полон отель «Американа», затем не выдерживает и восклицает: «Вот это парень! Вот это я понимаю!»

Потом еще около минуты Кассиус дурачится со звукозаписывающей системой Руди, а также заигрывает с «лисицами». Те через равные промежутки сидят по всей комнате — сплошь длинные шелковые платья, длинные ноги и скользкие нейлоновые колени. Кассиус снимает с фонографа одну из принадлежащих Руди куловых пластинок, Арету Франклин или что-то в таком духе, а затем ставит туда рок-н-ролльные сорокапятки, которые певцы постоянно присылают ему в отель.

— Эти пластинки, которые ставит Руди — я просто не врубаюсь в эту муру. Ведь я простой парнишка из Луисвилла… — тут Кассиус обводит глазами «лисиц», — и я врубаюсь в рок-н-ролл. Разве не так?

Все девушки — большие модницы, а следовательно, в данный момент поклонницы кула, так что большинство из них несколько секунд все это дело обдумывает, прежде чем сказать:

— Так.

Кассиус ставит очередную сорокопятку и заявляет:

— Этот старикан обычно выступает в кегельбанах, никто о нем никогда не слышал, он поет про хлеб, про бобы и про всякую такую муру.

Кассиус начинает ржать над собственными словами, оглядывая огни большого города через панорамное окно. Девушки не уверены, смеется он над певцом из кегельбана или над чем-то еще.

А Клей опять обводит взглядом «лисиц» и говорит:

— Вот это моя толпа. Они тоже ни в какую другую муру не врубаются.

Девушки дружно молчат.

— Разве это не ваша музыка? Я точно знаю, что это ее музыка, — говорит Кассиус, глядя на Франсину, которая сидит чертовски неподвижно. — Она же вот-вот упадет.

Вполне возможно, в этот самый момент кто-то спрашивает: «Сколько времени?» Тут Руди или кто-то еще выглядывает из панорамного окна, вглядывается в циферблат часов на Парамаунт-билдинг и говорит:

— Десять минут десятого.

Кассиус только что прибыл из студии звукозаписи «Коламбия Рекордз», что неподалеку от отеля, на углу Седьмой авеню и 52-й улицы, где он записывал альбом под названием «Я самый великий» — длинное попурри из стихотворений и скетчей, сочиненных исключительно на тему вскоре предстоящего ему поединка с Санни Листоном. Непрестанное двухнедельное репетирование тех строчек, большую часть которых он совершенно случайно выдавал на пресс-конференциях и тому подобных сборищах за последние полтора года, заставило Кассиуса, исполняющего сейчас роль шоумена, осознать ее, как, может статься, никто другой. Однако одновременно с этим осознанием пришло еще большее искушение.

Подурачившись еще немного, дабы развлечь Фрэнки Такера, «лисиц» и всех остальных (показав им, какое представление он на самом деле может выдавать), Кассиус отошел в уголок гостиной, уселся там на вращающийся стул, выполненный в стиле гангстерского модерна, закинул ноги на подоконник панорамного окна и маленько потрепался. Все остальные тоже при этом болтали, создавая своего рода фон. Кто-то опять поставил на фонограф пластинку кула, а какая-то дородная девушка, в чьем голосе ясно звучала увеличенная септима, принялась распевать песню «Луна над Майами».

— А в каком клубе был Лесли Аггамс? — спросил Кассиус.

— В «Метрополе».

— Да-да, в «Метрополе». Ведь там это один из больших клубов, верно?

Определение Кассиусом «Метрополь Кафе» как «большого клуба» само по себе интересно, однако ключевым словом в данном случае является «там». Для Кассиуса сам Нью-Йорк, его злачные места и шикарная жизнь находятся где-то «там» — по ту сторону их с Руди и Тадди апартаментов в отеле «Американа», а также по ту сторону его системы координат. Кассиус прибыл в Нью-Йорк вовсе не как модная знаменитость, хотя это было бы довольно легко, а как целое явление. И к Бродвею у него особое отношение: как будто там все еще, как в старые добрые времена, когда мальчики-певчие в «Линдисе» замечали мужчину в белом костюме бренда Палм-Бич, который направлялся от 49-й авеню, и говорили: «Вот идет Уинчелл», «Вот идет Хеллинджер». Или даже как будто еще не ушли те дни, когда Карл ван Вехтен в порядке вечернего променада прокатывал по 125-й улице на своем «Алом ползунке». Кассиусу нравится находиться именно в этой среде.

Примерно в четверть одиннадцатого вечера он делает знак Софи — пора выходить из апартаментов. Все пять девушек тут же встают и следуют за ними. Эта процессия кажется достаточно красочной даже для Седьмой авеню людным вечером, когда открыты лотки, с которых торгуют горячим шоколадом. Кассиус, чей рост составляет шесть футов три дюйма, а вес — двести футов, одетый в клетчатый черно-белый пиджак, белую рубашку с петлицей на воротнике, черный галстук, светло-серые брюки «континенталь», обутый в черные итальянские ботинки с остроконечными носами, движется исключительно самоуверенной походкой. Девушки, все пятеро, идут в нескольких шагах позади, одетые по убийственно высокой моде. Все они на высоких каблуках и в шляпах, в каких обычно принимают гостей в саду. На углу, у 52-й улицы, как раз у подножия отеля, Кассиус останавливается, оглядывается по сторонам и в классической манере профессиональных боксеров начинает расслаблять плечи. Это, как я уже выяснил, особенность Кассиуса — бессознательный сигнал о том, что в данный момент он доступен для зевак и не возражает, чтобы вокруг собралась толпа. На этом перекрестке, правда, ничего такого не происходит, но зато не успевает он дойти до 51-й улицы, люди начинают повторять: «Это Кассиус Клей, Кассиус Клей, Кассиус Клей, Кассиус Клей». Причем делают они это в той же самой манере, какую Кассиус совсем недавно пародировал в отеле. Кассиус вполне может получить свою толпу на 51-й улице — вид у него предельно самоуверенный, а девушки роскошной фалангой располагаются у боксера за спиной, — однако стоит ему только направиться через дорогу, как свет внезапно меняется, переходя на двух знакомых ему малых, что стоят неподалеку.

— А вот и он. Ну, что скажешь, чемпион?

— Все путем, приятель. Послушайте, — говорит Кассиус, привлекая внимание девушек к старшему и более высокому из двух мужчин, — хочу, чтобы вы все познакомились с одним из величайших певцов в Нью-Йорке. — Тут он выдерживает паузу. — Как тебя зовут, приятель? А то я тут уже с такой уймой людей познакомился.

— Привет, Пиноккио, — говорит одна из «лисиц», и высокий мужчина улыбается.

— Пиноккио, — повторяет Кассиус. А затем продолжает: — Видишь со мной всех этих королев? — Тут он обводит рукой стоящих на тротуаре девушек. — Всех этих «лисиц»?

— Да, это нечто, приятель.

Кассиус с легкостью смог бы собрать свою толпу на тротуаре у «Метрополя». Когда на улице тепло, там всегда полно зевак, разглядывающих через входную дверь ансамбль, стоящий на эстраде, которая на самом деле больше напоминает полку. Если на эстраде находится рок-н-ролльный ансамбль, в толпе всегда оказывается несколько джерсийских тинейджерок, вовсю отплясывающих твист. Сегодня вечером, однако, здесь скорее расположился не то диксиленд, не то джазовый оркестр, хотя позднее в заведении ожидают Лайонела Хэмптона. По чистому совпадению Кассиус появляется там в тот самый момент, когда оркестр заводит мотив под названием «Высшее общество». Все «лисицы» входят за ним гуськом, буквально в шаге друг от друга. В «Метрополь Кафе» видели не так уж и много более эффектных появлений. Кассиус принимает роскошно скучающий вид.

Пожалуй, «Метрополь» — идеальное место в Нью-Йорке, где мог бы показаться народный герой. Это что-то вроде своеобразного перекрестка или злачного заведения идеального типа в масштабах всей страны. Я могу вам немного о нем рассказать, чтобы вы поняли, что представляет собой «Метрополь», — если, конечно, вы там никогда не бывали. Во-первых, дизайн: два цвета — зелень подводной лодки и берлинская лазурь, причем вся эта гамма отражается в огромных зеркалах, от стены до стены. Если толпа стоящих с кружками пива в руках зевак становится настолько плотной, что поверх голов не видно эстрады, за ней всегда можно понаблюдать благодаря зеркалам. Во-вторых, это заведение привлекает любителей пожить на широкую ногу — как раз того сорта, какого тем вечером в «Метрополе» было хоть отбавляй. В особенности мне запомнился один парень, стоявший у стойки бара в окружении зелени подлодки и берлинской лазури с солнцезащитными очками на носу. На парне были надеты рубашка с мягким воротничком, серебристый галстук, бледно-серый костюм покроя «Континенталь» и остроконечные черные ботинки. К его нижней губе была приклеена длинная сигарета, а когда оркестр заиграл «Святых», физиономия парня расплылась в дьявольски стильной ухмылке, отчего сигарета перешла в горизонтальное положение. Он принялся хлопать в ладоши и притопывать правым каблуком в такт с ударными, все это время не спуская глаз с трубача. Вся штука в том, что в колледже Уильямса пацаны так больше не делают, зато они охотно делают так в «Метрополе».

В какой-то момент этот самый парнишка подошел к Кассиусу за автографом. Он считал «Святых» очень стильным номером, но, должно быть, охота за автографами представлялась ему значительно менее стильной. Тем не менее получить автограф ему очень хотелось. Вручив Кассиусу клочок бумаги для автографа, парень сказал:

— Это не для меня, это для одного моего приятеля. Он просто мечтает получить ваш автограф.

Кассиусу подобное заявление явно не слишком польстило.

— Где твоя авторучка? — спросил он.

— У меня ее нету, — сказал парнишка. — Ведь это для моего друга.

— У тебя даже нет авторучки, приятель? — буркнул Кассиус. — Ну и ну!

Примерно минуту спустя парень вернулся с авторучкой, Кассиус расписался на клочке бумаги, и парнишка сказал:

— Спасибо вам, Кассиус, вы настоящий джентльмен. — Он очень серьезно это заявил. — Это для одного моего приятеля. Вы настоящий джентльмен.

Вот каким было в тот вечер общее настроение в «Метрополе». И Кассиус не мог не заметить, что все шло как-то не так.

С того самого момента, как он вошел в двери «Метрополя», народ настойчиво пытался раскрутить его на очередное представление. Сплошные подначки:

— А что, приятель, ты и правда думаешь, что можешь побить Санни Листона?

— Листон должен упасть в восьмом раунде.

— Ты это серьезно?

— А если он самую малость меня раздразнит, то упадет в пятом! — Кассиус сказал это до жути сухо и прозаично, практически речитативом, продолжая шагать вперед, а «лисицы» тем временем тащились позади, тоже с роскошно скучающим видом.

Весть о присутствии Кассиуса Клея немедленно распространилась по всему «Метрополю». Как я уже сказал, это заведение можно считать просто идеальным для народных героев, ибо там нет никого, кто не желал бы, чтобы на него произвели впечатление. Обслуга, уйма парней в смокингах с той разновидностью черных голливудских галстуков, какие обычно засовывают под воротнички, украшая маленькими жемчужными булавками и тому подобной чепухой… так вот, эта самая обслуга шустрила вовсю. Один парень у стойки бара, прекрасно одетый, подошел к Кассиусу сзади и слегка дотронулся до него где-то на уровне шестого ребра, после чего вернулся обратно к стойке и сообщил своей девушке:

— Это Кассиус Клей. Я только что до него дотронулся — кроме шуток.

Всех «лисиц» усадили в кабинку почти в самом центре «Метрополь Кафе», а Кассиусу дали отдельный стул, чтобы он сел рядом с ними. Лайонел Хэмптон появился, сияя своей широченной улыбкой, пожал руку Кассиусу и создал вокруг него немалый ажиотаж, однако без всякой болтовни о том, в каком раунде упадет Листон. Кассиусу это понравилось. Но затем поклонники явились за автографами, и все желали, чтобы Кассиус поскорее переходил к своему представлению. В заведении поднялся невероятный шум.

Однако толпа все же взяла несколько неверных нот. Во-первых, белый мужчина лет пятидесяти пяти, судя по выговору, южанин. Этот мужчина подошел к Клею сзади (вообще-то люди обступали великого боксера со всех сторон) и сунул ему прямо в лицо чистую сторону квитанции Пенсильванской железной дороги — такую бумажку, которую выдают, когда покупаешь билет на поезд. Голос мужчины напоминал перегной, которым обычно покрывают грядки с розовыми кустами, когда он сказал:

— Годится? Давай, мальчуган, распишись.

Примерно такой же голос бывает у жителей штата Миссисипи в жаркий денек, когда цветной рассыльный заходит к ним в гостиную и нервно там замирает. «Валяй, мальчуган, садись. Присаживайся прямо вон там».

Даже не взглянув на мужчину, Кассиус взял квитанцию Пенсильванской железной дороги и секунд десять подержал ее перед носом, просто на нее глазея.

Затем он слегка осуждающим голосом произнес:

— Где ваша авторучка?

— Да нету у меня авторучки, мальчуган. Тут у народа есть авторучки. Ты просто распишись — и порядок.

Кассиус так и не поднял глаз.

— Знаете, приятель, — просто сказал он, — вам следует кое-что для себя уяснить. Никогда не подходите к человеку и не просите у него автограф, если у вас нет авторучки.

Мужчина удалился, а толпа надавила еще сильней.

К фактору цвета Кассиус относится достаточно безразлично. Цвета, но не расы. Порой во время своего представления он вполне может посмотреть на кого-нибудь и сказать:

— Знаешь, приятель, тебе повезло, что ты видишь меня здесь в живом цвете.

А то однажды, помнится, новостная бригада «Си-би-эс» снимала с ним интервью в студии А компании «Коламбия Рекордз», что в доме номер 799 по Семидесятой авеню. И в какой-то момент оператор брякнул интервьюеру, который как раз подходил к Кассиусу:

— Эй, Джек, ты бросаешь на Кассиуса слишком много тени. А он уже и без того достаточно темный.

Все белые интеллектуалы в студии буквально сжались от ужаса. А Кассиус лишь рассмеялся. Между прочим, он на самом деле не такой уж и темный.

Однако извечные наглость и самонадеянность южан (вроде «давай, мальчуган, распишись») ему категорически не по вкусу.

Другая неверная нота была взята, когда к Кассиусу подошла какая-то супружеская парочка средних лет, оба белые. Женщина поразительно напоминала арканзасскую разновидность Бланш Дюбуа. Поначалу им вроде бы хотелось автографов. Они, в своем роде, и попытались их взять. Тут следует отметить, что супруги были пьяны. На пьяном лице женщины расползалась невероятно мягкая и клейкая улыбка, подобная банке с краской Шервина-Уильямса, покрывающей целый мир. Вручив Кассиусу клочок бумаги и карандаш, она захотела, чтобы он написал там как свое имя, так и ее. Кассиус уже почти справился с этой задачей, когда женщина вдруг протянула руку и очень медленно погладила его по щеке.

— Можно мне вас потрогать? — спросила она. — Я просто хочу вас потрогать.

Кассиус запрокинул голову и сказал:

— He-а, нельзя. Мои подружки могут приревновать.

Обращаясь к женщине, он не называет их «лисицами». Кассиус использует более мягкий термин. Однако после того, как она уходит, он выдает нахалке по первое число. Впервые я слышу, чтобы Кассиус так презрительно о ком-то высказывался.

— Можно мне вас потрогать, можно мне вас потрогать? — повторяет он, в чертовски издевательской манере пародируя выговор белой женщины.

— He-а, вам нельзя меня потрогать, — говорит он затем, словно бы непосредственно ей отвечая. — Никому нельзя меня потрогать.

Между прочим, Кассиус превосходно пародирует множество разнообразных южных акцентов. Он не так часто это делает, но когда все же делает, получается дополнительный эффект, потому что у самого Клея и так есть весьма выраженный негритянский акцент и он не предпринимает никаких попыток хоть как-то его сгладить. Однажды я слышал, как Кассиус пародировал одновременно и самого себя, луисвиллского негра, и газетчиков, луисвиллских белых.

Как-то я спросил Кассиуса, удивляет ли его домашних то дерзкое представление, которое он устраивает по всей стране (а раз уж на то пошло, то и в Англии). На самом деле я хотел выяснить, был ли он таким же дерзким и нахальным парнем, когда жил в Луисвилле — в те времена, когда о нем еще никто не слышал. Кассиус ответил несколько уклончиво.

— Люди верят всему, что им рассказывают о моей жизни дома, в Луисвилле. Газетчики обычно приходят, и я выдаю им предсказания, а они потом лишь удивляются. Вот у меня был бой с Ламаром Кларком, да, кажется, с ним, и я сказал (тут он пародирует самого себя, выдавая тяжелый, высокопарный, помпезный негритянский акцент): «Ламар упадет во втором раунде». Я сшиб его во втором раунде, а они сказали (Клей пародирует протяжный кентуккийский акцент): «И впря-ямь». Затем я сказал: «Майтефф упадет в шестом». А они сказали: «И впря-ямь». Затем я сказал: «Уоррен упадет в четвертом». А они сказали: «И впря-ямь».

На лице у Клея появляется куда более симпатичное выражение, когда люди подходят, желая выразить парню восхищение тем, чего он достиг, а не тем, какое потешное представление он устраивает.

Один молодой негр, из числа тех, кому, как говорится, палец в рот не клади, в одежде «Континенталь», в совершенно изумительных латиноамериканских солнцезащитных очках на носу (таких же узких, как маска, которую носит Фантом из комикса), подойдя к Кассиусу, не стал спрашивать у него, в каком раунде упадет Листон. Вместо этого он стрельнул восхищенным, понимающим взглядом на «лисиц» и поинтересовался:

— Послушай, приятель, а кто все эти девушки?

— Ну, они просто «лисицы», — ответил Кассиус.

— Знаешь, приятель, скажу тебе откровенно: а мне нравится твой выбор лисиц.

Такая ремарка развеселила Кассиуса. Он наклонился и повторил реплику поклонника Софи.

А чернокожий парень тем временем подошел к другой стороне кабинки. Он явно составил себе преувеличенное мнение насчет того, как живет Кассиус. А потому, когда подошел официант, молодой негр поверил Кассиусу, когда тот наклонился к девушкам и сказал:

— Бери здесь все, что хочешь. Я владею этим заведением. Я вообще владею Нью-Йорком.

(Софи удостоила его за это саркастическим смешком.)

Парень тоже наклонился к девушкам и поинтересовался:

— Выходит, вы все тоже его личная собственность?

— О чем ты толкуешь, дружок? В каком смысле личная собственность?

— В смысле, вы его, — сказал парень. Он уже явно смущался, но был польщен столь доверительной беседой.

— Почему это мы должны быть его личной собственностью?

— Ну-у… я вообще-то не знаю, — сказал парень. К этому моменту его рот уже полностью дезинтегрировал в смущенную ухмылку, однако глаза по-прежнему метались туда-сюда, словно бы говоря: «Почему бы им со мной не пооткровенничать? Я клевый чувак».

Кассиусу также понравилось, когда один негр, с которым он познакомился двумя вечерами раньше, мужчина постарше, подошел и тоже не стал спрашивать, когда упадет Листон.

— Я увидел толпу на тротуаре и сразу понял, что ты здесь, внутри, — сказал он. — Что происходит?

— Ну, я здесь просто с «лисицами» сижу, — ответил Кассиус.

И тут молодой белый парнишка с «ежиком» на голове спросил:

— А вы боитесь Листона?

— Того большого безобразного медведя? — механически переспросил Кассиус. — Если бы я о чем-то беспокоился, я бы сейчас тренировался, а я вместо этого развлекаюсь.

Рядом с Кассиусом стоит высокий бокал с розовой жидкостью. Но это всего лишь «гавайский пунш», налитый прямо из банки.

— А как вы собираетесь его побить?

— Я побью этого медведя в восьми раундах. Я силен, я красив, и я побью этого медведя в восьми раундах.

— Обещаете? — спросил парнишка. Он очень серьезно это сказал и пожал руку Кассиусу, как будто прямо сейчас собирался отправиться делать ставки. Руку Кассиусу парнишка пожал чертовски крепко. В конце концов, этот малый боксер, должно быть, подумал он, и руку ему надо жать как настоящему мужчине.

Кассиус внезапно отдернул ладонь и слегка ею потряс.

— Знаешь, приятель, никогда особо не сжимай руку боксеру. Эта рука порядка трехсот тысяч долларов стоит, — сказал он, сжимая кулак. — Тебе вообще совсем не обязательно жать мне руку — вполне достаточно просто на меня поглазеть.

Парнишка стал отходить в сторонку вместе со своим приятелем, сообщая тому: «Он сказал: „Никогда особо не сжимай руку боксеру“».

Теперь уже вид у Кассиуса был далеко не такой роскошно скучающий.

— Если они не прекратят меня доставать, — заявил он, — я просто встану и уйду отсюда.

Софи подалась ко мне и пояснила:

— Он это не всерьез. Он все это обожает.

Похоже, Софи ближе к Кассиусу, чем все остальные девушки. Она находит его забавным. Он очень ей нравится.

— Знаешь, он вообще-то нормальный парень, — сказала она мне. И резко наклонила голову набок, словно бы с пренебрежением отвергая мощный фасад Кассиуса. — Да, согласна, у него очень большой рот. Но, если не считать этого, он действительно нормальный парень.

«Лисицы» уже начинали несколько мрачно поглядывать в свои бокалы с «джин-физзами», «бренди-александрами» и «сайдкарами». Даже поток любителей автографов заметно замедлился. В помещении было чертовски людно, так что с трудом можно было услышать собственный голос. Время от времени барабанщик заводил одно из своих безумных, зубодробительных соло, так подходивших для «Метрополя». Тогда трубач брал в руку микрофон и объявлял: «Вот что Кассиус Клей собирается сделать с головой Санни Листона!» — а Кассиус орал: «Верно!» Но все это было уже совсем не то. Поэтому, когда вдруг в «Метрополь» зашел Ричи Питтман, Кассиус сразу же поманил его к себе. Затем они встали и вышли «подышать свежим воздухом». У дверного прохода на тротуаре, как всегда, толпились зеваки, глазеющие на эстраду. И весь этот народ поднял при виде Кассиуса настоящий ажиотаж, но великий боксер лишь чуть-чуть расслабил плечи и отпустил несколько острот. Они с Ричи направились к отелю «Американа».

Дело было уже за полночь, и у подножия отеля (там, где стильно выполненный тротуар расходится, образуя почти что патио) собралась приличная толпа. От Кассиуса это, само собой, не укрылось. Толпа наблюдала за тремя уличными музыкантами. Все парни были цветные, один держал в руках самопальную бас-гитару (перевернутое корыто со шнуром, выходящим из самого дна и образующим единственную струну), другой — барабан (большую консервную банку с ложками вместо палочек), а третий лихо отплясывал. Они исполняли «Монетки с небес», чертовски подходящий номер для уличных музыкантов, готовящихся передать шляпу по кругу. Кассиус просто подошел к самому краю толпы и встал там. Сперва его заметил один человек, затем другой, и очень скоро уже опять началась старая история с исполнением распева: «Это Кассиус Клей, Кассиус Клей, Кассиус Клей». У Кассиуса мигом поднялось настроение. Музыка прекратилась, и какое-то время трое цветных парней явно пребывали в нешуточном затруднении. У них бессовестно стырили представление. Кто-то снова что-то сказал про Санни Листона, однако на сей раз Кассиус включил свои стопятидесятиваттные глаза и принялся разглагольствовать:

— Единственное, что меня беспокоит, так это то, что Санни Листон попытается явиться без приглашения на мою триумфальную вечеринку — точно так же, как это сделал я. Я намерен сказать ему как раз перед самым началом боя — так, чтобы он это не забыл: «Санни…» Да, я намерен сказать ему: «Санни Листон, я не желаю, чтобы ты сегодня вечером без приглашения заявился на вечеринку, которую я устрою в честь победы. Ты хорошо меня слышишь? Я хочу, чтобы ты усвоил это сейчас, потому что после восьми раундов ты уже просто не сможешь ничего услышать». А если он еще хоть чуть-чуть продолжит меня дразнить, когда я ему это скажу, даже самую малость, тогда ему придется упасть в пятом раунде.

Какой-то солдат, кособокий парень с такой наружностью, как будто он еще в возрасте четырех лет упал с высокого дерева, подошел, чтобы принять на себя роль главного оппонента Кассиуса. Кассиусу очень нравится, когда он сталкивается с уличной толпой. Он готов устраивать пресс-конференции для кого угодно — даже для получившего увольнительную солдата, шатающегося по Седьмой авеню.

— А куда ты отправишься после того, как Санни Листон тебя выпорет? — спрашивает этот парень. — У меня тут как раз с собой рекламные проспекты имеются.

— Приятель, — говорит ему Кассиус, — ты тут о каких путешествиях толкуешь? Я хочу, чтобы ты непременно сходил на этот бой, потому что тогда ты своими тазами увидишь запуск в космос спутника-человека по имени Санни Листон.

Толпа радостно хохочет и ждет продолжения.

— Да, у меня тут есть с собой несколько рекламных проспектов, — заявляет солдат. — Тебе лучше заранее их просмотреть. Я и маску могу тебе подходящую подыскать.

— Выходит, ты намерен поставить против меня? — уточняет Кассиус.

— Все свои сбережения до последнего цента, — заверяет его парень.

— Приятель, тебе лучше поберечь свои деньги, потому что в тот день для Санни наступит полное затмение.

Кассиус стоял там, и вид у него был шикарный, ну просто на миллион долларов, а Ричи топтался рядом, напоминая некую разновидность дробовика на колесах. К этому времени толпа уже стала такой огромной, что она невольно просыпалась с тротуара на 52-ю улицу. К Кассиусу приближались самые невероятные люди, включая одного старого склеротика с измочаленным галстуком, который мелкими шажками очень долго туда пододвигался. Мимо проехала полицейская машина, и сидящий там коп вложил в свой голос по-настоящему резкие нотки.

— Давай же, черт тебя побери, — рявкнул он старому склеротику с измочаленным галстуком, — забирайся на тротуар.

Кассиус оглянулся на меня, словно бы говоря: «Вот видишь, приятель? Все выходит именно так, как я и предсказывал». Он имел в виду одну свою фразу: «Когда я иду по улице, собираются такие толпы, что приходится вызывать полицию».

Теперь уже началась кутерьма с автографами, народ вовсю проталкивался вперед с бумажками и авторучками, но Кассиус резко развернулся к трем цветным парням, музыкантам, и объявил:

— Автографы сегодня ночью стоят один доллар. Каждый, кто вложит один доллар вон туда… — как раз перед корытом у музыкантов имелся обитый джинсовой тканью ящик, — получит автограф Кассиуса Клея, самого сильного боксера в мире, самого красивого боксера в мире, единственного боксера, который предсказывает, когда будут падать его противники.

Цветные ребята мигом поняли намек и опять затянули «Монетки с небес». Парень, который раньше лихо отплясывал, теперь выделывал нечто совсем невообразимое. Парень с бас-гитарой как полоумный дергал свою единственную струну. И все это время Кассиус ораторствовал на углу:

— Ну-ну, приятель, нечего туда пятьдесят центов совать. Давай вкладывай туда старую добрую долларовую банкноту. Подумай о том, сколько всего ты получаешь совершенно бесплатно — здесь тебе и отличная музыка, и прямо перед тобой, в живом цвете, сам Кассиус Клей — очередной чемпион мира по боксу в тяжелом весе, человек, который запустит старину Листона на орбиту.

Долларовые банкноты начали скапливаться в ящике, конечности танцора уже неистовствовали и бесчинствовали, но Кассиус своего представления не прекращал:

— Ага, там уже прямо сейчас подбирают хороших врачей для славного старины Листона, а если я как следует дам ему по зубам, тогда ему и дантисты непременно понадобятся. Бедный старикан, он до того безобразен, что жена каждое утро, еще до восхода солнца, выгоняет супруга в гимнастический зал, чтобы никто из домашних ненароком его не увидел. Валяй, приятель, клади свои деньги в ящик, люди платят славную монету, чтобы это послушать…

Басист по-прежнему садистски мучил свою струну, а Кассиус повернулся ко мне и, приложив ладонь ко рту, сказал:

— А знаешь что, приятель? Если меня и впрямь на поединке высекут, тогда меня как пить дать из этой страны погонят. Врубаешься? — Затем Кассиус запрокинул голову и взмахнул руками, словно бы падая навзничь. — Можешь ты представить меня вот таким, лежащим на спине?

Цветные парни все играли «Монетки с небес», а Кассиус Клей все стоял, запрокинув голову, широко разведя в стороны руки, громко смеясь и глядя аккурат на самый верх отеля «Американа».

8. Последний американский герой

Воскресенье, десять часов утра. Северная Каролина. На холмах вокруг меня — одни сплошные машины, целые мили машин, куда ни глянь, миллионы машин: пастельных, бледно-зеленых, бледно-голубых, бледно-бежевых, бледно-желтых, бледно-рассветных, бледно-сумеречных, бледно-малакковых, малакка-лаковых, облачно-лавандовых, убийственно-розовых, мясисто-малиновых, обнаженно-коралловых, восторженно-оранжевых и кремовых машин цвета похотливого олененка. Все они направляются к месту проведения гонок на автомобилях серийного производства, а старое и заботливое солнце Северной Каролины исправно продолжает взрываться на ветровых стеклах.

Сегодня здесь собралось семнадцать тысяч человек, включая меня, и вот все мы едем по трассе №421, направляясь к месту проведения гонок на автомобилях серийного производства — скоростному треку в Северном Уилксборо. Семнадцать тысяч человек устремляются к треку длиной в пять восьмых мили, украшенному большим рекламным плакатом «кока-колы». Нельзя сказать, что на Юге нынче утром не слышно никаких воплей и причитаний. И вопли, и причитания там прекрасно слышны. Любой из нас может включить транзистор своей старой машины и получить все то, чего ему так отчаянно не хватает:

— Они просто жадные псы. Да! Они ездят по округе в больших машинах. Хррр-бррр! И преследуют женщин. Да! И пьют спиртное. Хррр-бррр! И курят сигары. О да! И они просто жадные псы. Да! Хррр-бррр! О да! Аминь!

По радио также гоняют рекламу овсяной крупы тетушки Джемаймы, которая стоит десять центов за фунт. Еще поют какую-то странную песню, что-то вроде: «Если роешь ты канаву, тебе лучше вырыть две…»

А еще там три дурака затеяли дискуссию о том, что такое Новый Юг. Сами они, похоже, представляют его себе как некую территорию, на которой генерал Ли заведует фабрикой по производству губной помады в городе Гриффин, что в штате Джорджия.

И внезапно моя машина застывает в неподвижности, оказавшись воскресным утром в самом центре крупнейшей транспортной пробки за всю мировую историю. Пробка расходится на десять миль во все стороны от гоночного трека Северного Уилксборо. И как раз там, в этой пробке, до меня вдруг доходит, что, по крайней мере, пока дело касается создавшей ситуации, все конвенциональные понятия о Юге ограничены… южным радио. Юг имеет свои причитания. Юг имеет овсяную крупу, Юг имеет песни в стиле «кантри», старые мимозоподобные традиции, глиняную пыль, Старых Религиозных Фанатиков, Новых Либералов — и весь он, весь этот умственный холестерин, ограничивается южным радио. А я сегодня оказался в самом центре того, о чем не услышишь в радиодискуссиях. Это совсем другой Юг. Многие мили бьющих в глаза пастельных машин на скоростной автостраде со сквозным движением, с ревом направляющихся вверх по склонам холмов к месту проведения гонок на серийных автомобилях. Эти гонки проводятся вот уже пятнадцать лет, и с бейсболом (а ведь в одном только штате Северная Каролина обычно насчитывалось сорок четыре профессиональные бейсбольные команды) — с самим бейсболом! — на Юге едва ли не покончено. Мы все оказались в самом центре какого-то дикого новшества, южного автомобильного мира, ибо направляемся на совершенно особый вид состязаний, такого спорт еще никогда не знал. Южные водители серийных автомобилей уже все как один выстроились в своих двухтонных сукиных детях, которые выдают свыше ста семидесяти пяти миль в час: Файрболл Робертс, Фредди Лоренцен, Нед Джарретт, Ричард Петти и — крутейший из всех самых крутых, один из самых быстрых водителей гоночных автомобилей за всю историю человечества — да! он самый! несравненный Джуниор Джонсон.

Это просто легендарная личность! Вы наверняка слышали легенду о том, как простой деревенский парнишка Джуниор Джонсон, который научился водить, гоняя на машине за виски для своего отца, Джонсона-старшего, одного из крупнейших во все времена операторов по выработке «медного продукта» (или, попросту, самогона), живущего в Ингл-Холлоу, неподалеку от Северного Уилксборо, что на западе Северной Каролины, и постепенно превратился в самого знаменитого водителя гонок на серийных автомобилях: богатого, заработавшего за один только 1963 год 100 тысяч долларов, уважаемого, солидного, боготворимого не только в своем родном городке, но и в сельской местности по всему Югу. Тут вам обязательно расскажут о том, как старые добрые чуваки глухой ночью просыпаются в своих окруженных яблоньками лачугах, слышат, как двигатель с наддувом того самого олдсмобиля ревет, поднимаясь вверх по горе Браши, и говорят: «Вы только его послушайте — вон как он прет!» — хотя, на мой взгляд, весьма сомнительно, что это едет именно Джуниор Джонсон, поскольку теперь глухими ночам жуткая уйма старых добрых чуваков гоняет по дорогам в своих автомобилях, снабженных двигателями с наддувом, выезжая из округа Уилкс и перевозя грузы в Шарлотт, Солсбери, Гринсборо, Уинстон-Сейлем, Хай-Пойнт и так далее, поэтому чертовски тяжело различить рев той или иной конкретной машины. Однако именно Джуниор Джонсон знаменит своим «бутлегерским разворотом», или «поворотом кругом». Этот маневр выполняется в случае, если агенты по сбору налога на алкоголь вдруг перегородили тебе дорогу или если ты оказался вплотную сзади к какому-нибудь чересчур медлительному водителю. И тогда ты мгновенно переводишь машину на вторую передачу, резко крутишь баранку, давишь на газ и заставляешь автомобиль развернуться на все сто восемьдесят градусов, совершить полный «поворот кругом», после чего следует на всей скорости рвануть по дороге туда, откуда ты, собственно говоря, и приехал. О господи! Агенты по сбору налога на алкоголь, как правило, обжигались о Джуниора Джонсона. Практически каждому старому доброму чуваку в Уилксборо, главном городе округа, положено знать, что проклятые агенты чертовски стремительно появляются в поле зрения. Однако когда речь заходит о Джуниоре Джонсоне, тут бедным чиновникам просто некуда деваться от насмешек налогоплательщиков. Наконец, однажды ночью, агенты все-таки поймали Джуниора в ловушку на дороге к мосту возле Миллервилля, уж оттуда удрать было невозможно, они воздвигли баррикады и стояли, слушая, как знаменитый автомобиль с форсированным движком с ревом приближается из-за поворота, и вот он, пожалуйста… Но тут вдруг агенты услышали вой сирены, увидели вспышки красного фонаря на решетке, а потому подумали, что это какой-то другой агент, черт возьми. Они мигом забегали как муравьи, оттаскивая с дороги бочки, доски и козлы, а затем… Дикий рев!.. Проклятье!.. Вот он опять, пожалуйста!.. Это был Джуниор Джонсон, собственной персоной!.. С чертовой агентской сиреной и красным фонарем на решетке!

Не прошло и пяти минут, как я прибыл на Юг, а мне уже начали со всеми подробностями и в лицах рассказывать эти колоссальные, эти великие истории, неизменным героем которых выступал Джуниор Джонсон. В аэропорту Гринсборо, что в штате Северная Каролина, мне попался один старый добрый чувак, который поклялся, что он бы ничего не пожалел, если бы только это помогло удержать Джуниора Джонсона от пересадки с «доджа» на «форд». Да, черт побери! А сразу же после этого — боже всемогущий, ты помнишь тот «шевроле» 1963 года выпуска, который раньше был у Джуниора? Вот бы узнать, что сталось с той машиной! Тут к разговору подключилось еще несколько старых добрых чуваков. «Старый добрый чувак» — это общепринятый термин в сельской местности всего Юга, вообще-то обозначающий мужчину любого возраста, но куда чаще мужчину молодого, типичного жителя данного региона. Обычно если какого-то человека так называют, это также означает, что у него есть славное чувство юмора, что он способен оценить иронию, весьма терпим и достаточно беззаботен, чтобы поддержать длинный разговор где-нибудь на перекрестке, а также имеет разумный объем физической силы и храбрости. На Юге сплошь и рядом можно услышать такую фразу: «Кто, Лад? Да он же старый добрый чувак из Крозета». А тем старым добрым чувакам в аэропорту, между прочим, шел всего лишь третий десяток, не считая одного малого, таксиста, тому было уже лет сорок пять. И опять же если не считать таксиста, все они носили этакую необруммелевскую одежду: футболки «лакосте», брюки «слим-джим», ветровки с капюшонами, остроносые туфли и тому подобное. Я упоминаю эти подробности лишь затем, чтобы указать на то, что в этом рассказе участвует очень мало овсяной крупы, комбинезонов «айрон бой», грубых ботинок или шляп с вентиляционными отверстиями у самой макушки. Так или иначе, все эти старые добрые чуваки обсуждали Джуниора Джонсона и то, что он пересаживается на «форд». Сей факт участники дискуссии единодушно признали явным предательством со стороны Джонсона. Судя по всему, эти люди расценивают «форд» как машину, символизирующую силовую структуру истеблишмента. А «додж» — это вроде как нечто промежуточное. «Додж», по крайней мере, претендент, не правитель. Когда они говорят о своем кумире, они любят вспоминать Джуниора Джонсона «образца» 1963 года, когда тот принял участие во всех начинаниях Национальной ассоциации гонок на серийных автомобилях, НАСКАР, гоняясь за «Гранд-националь» на «шевроле». Все остальные водители, те, что сидели за рулем «фордов», «меркюри», «плимутов», «доджей», получили миллионы, в буквальном смысле миллионы. Когда все было просуммировано, им вышли миллионы долларов в порядке поддержки от корпораций «Форд» и «Крайслер». А Джуниор Джонсон сделал их всех на «шевроле», не получив в качестве поддержки ни единого цента из Детройта. Компания «Шевроле» уже отошла от гонок на серийных автомобилях. И все же каждую гонку повторялось одно и то же. Никогда не стояло вопроса о том, сумеет ли кто-нибудь обогнать Джуниора Джонсона. Стоял лишь вопрос о том, победит Джуниор или его машина сломается, ибо парню довольно долго самому приходилось изготавливать себе запчасти для гонок. О боже! Джуниор Джонсон был кем-то вроде Робин Гуда, Джесси Джеймса, Малыша Давида или еще кого-то в этом духе. Всякий раз, когда его знаменитый «шевроле» под номером 3 появлялся на треке, мигом поднимался шум: раздавались дикие, леденящие кровь завывания, поистине бунтарские вопли тех, кто еще не накричался до хрипоты. В Дейтоне, в Атланте, в Шарлотт, в Дарлингтоне, что в штате Южная Каролина; в Бристоле, что в штате Теннесси; в Мартинсвилле, что в штате Виргиния, — повсюду Джуниор Джонсон!

А затем старые добрые чуваки переходят к обсуждению того, что все-таки сталось с тем джуниоровским «шевроле», и таксист говорит, что он знает. Он заявляет, что Джуниор Джонсон использует ту машину, чтобы вывозить спиртное из округа Уилкс. Что он имеет в виду? Чтобы Джуниор Джонсон еще хоть раз подошел к еще хоть одному грузу бутлегерского виски… да он должен был бы совсем спятить! Парень ведь получает колоссальный доход от всех этих гонок. Мало того, у него еще есть два деловых предприятия — целая автоматизированная птицеферма (там одних только цыплят сорок две тысячи!) и бизнес по профилированию дорог. Однако таксист упорно заявляет, что этот легендарный Джуниор по-прежнему с ревом уносится прочь из округа Уилкс, громыхая на всех колдобинах, а в кузове того знаменитого «шевроле» постукивают баки, полные спирта. Это у Джуниора в крови. Дойдя до этого места, таксист вытягивает правую руку перед собой, словно пробираясь сквозь густой туман, а глаза его стекленеют, пока он глядит куда-то вдаль и самозабвенно описывает, как Джуниор Джонсон с ревом проносится за гребни холмов округа Уилкс, словно бы повествуя о призраке Запаты, на белом коне скачущем в Сьеррас, чтобы поднять там крестьян на бунт.

Вообще-то, на мой взгляд, все это выглядит довольно глупо! И все-таки Джуниор Джонсон имеет поклонников, которым, пусть даже чисто символически, требуется представлять его себе подобным демону, мчащемуся сквозь ночь. Сумасшествие? Но Джуниор Джонсон являет собой одну из последних спортивных звезд: причем это не просто ас самой игры, но герой, с которым может солидаризироваться целый народ или целый класс людей. В истории уже случалось подобное. Вспомните, например, о том, как в былые времена Джек Демпси расшевелил ирландцев или как Джо Луис расшевелил негров. А Джуниор Джонсон является культовой фигурой современности. Ему пока всего лишь тридцать один год, и он по-прежнему вовсю участвует в гонках. Джонсона скорее следовало бы сравнить с двумя другими спортивными героями, культурное воздействие которых на общественность не так хорошо известно. Один из них — Антонино Рокка, профессиональный борец, чьи триумфы так много значат для нью-йоркских пуэрториканцев, что он может запросто собрать целый Мэдисон-сквер-гарден. И это при том, что всем, включая пуэрториканцев, прекрасно известно, что профессиональная борьба есть не что иное, как грубая форма народного театра. Другой спортивный герой — Ингемар Йоханссен, который имеет колоссальное значение для шведских народных масс. Ибо эти самые массы уже смертельно устали от своего старого короля, который без конца играл в теннис, а также от всех его друзей, что продолжают пить «куантро», отгородившись от всех остальных экраном социализма. Джуниор Джонсон — современный герой, неразрывно связанный с автомобильной культурой и автомобильным символизмом на Юге. Прямо скажем: довольно дикая новизна…

И впрямь дикость — словно взбесившись, «форд» Файрболла Робертса вылетает на первом же повороте скоростного трека Северного Уилксборо, все крутясь и крутясь, так что это кручение уже начинает казаться замедленной съемкой. Наконец «форд» врезается в деревянное ограждение. И лежит там с искореженным корпусом. А с самим Робертсом все в порядке. Трек недавно покрыли новым слоем асфальта, он теперь почти как стекло, и машины продолжает дико заносить на первом же повороте. Нед Джарретт крутится, проламываясь сквозь древесину.

— Ну и лед, парни, если он, черт возьми, не станет хоть чуть-чуть лучше, мы не сможем как следует и квалифицироваться, и придется собирать манатки и отправляться по домам.

Из аэропорта Гринсборо я приехал в округ Уилкс исключительно ради того, чтобы увидеть Джуниора Джонсона на одной из двух ежегодно проводимых НАСКАРом на приз «Гранд-националь» гонок на серийных автомобилях на скоростном треке Северного Уилксборо.

Вышел очень длинный, очень постепенный подъем от Гринсборо до округа Уилкс. Округ Уилкс — это сплошные холмы, гребни, леса с подлесками, полные горных дубов, липких кленов, ясеней, берез, яблонь, рододендронов, камней, виноградников, жестяных крыш, обшитых досками местечек вроде баптистской церкви Маунт-Олив, плакатов, рекламирующих всякую всячину, вроде диетической колы, мороженого «шерриллс», бакалеи «Экардс», «доктора Пеппера», яблок Дильса, заведения «Гугглс», заведения «Саддитс» и — конечно же! — автомобилей. На автостраду с боковой дороги, ведущей из низины, словно бы выезжает «гудзон» 1947 года выпуска. Почти всем эта машина может показаться попросту старым куском металлолома, оставшимся здесь черт знает с каких времен и теперь катящим по деревенской дороге… Однако «гудзон» 1947 года выпуска был одной из первых по-настоящему «горячих» машин, изготовленных после войны. В их число также входят «крайслер» 1946 года выпуска, снабженный особым механизмом включения пониженной передачи ради внезапных взрывов скорости, «понтиак» 1955 года и уйма «фордов». Для великого множества старых добрых чуваков «горячая» машина всегда являлась символом подогрева самой жизни. Война! Как много значили деньги для деревенских парней! А на деньги можно было купить машины. В Калифорнии взрослые внезапно обнаружили, что подростки всех сортов оказались вовлечены в широкомасштабные оргии с гонками на скорость, — и так и не смогли толком понять, что происходит. Однако на Юге автомобильная мания стала еще более интенсивной, хотя и в гораздо меньшей степени преданной огласке. Для миллионов старых добрых чуваков и чувих автомобиль являет собой не только средство освобождения от того, что по-прежнему остается очень сильно привязанной к земле формой общественной организации, но также и символизирует громадный скачок вперед, к чарующей силе и мощи двадцатого века. Эта идея вовсю прогремела не только на Юге, но и вообще повсюду. Вышло так, что одной из типичных деревенских достопримечательностей (в добавление к красному петуху, серому забору с поперечными реечками, рекламной вывеске табака Эджуорта и проржавевшей бороне) — одной из типичных деревенских достопримечательностей стал… автомобиль. Вот представьте: вы едете по грязным дорогам, а там, впереди, рядом с домом, на деревянных колодах или еще на чем-то таком стоит машина. Через ветвь ближайшего дерева перекинута веревка для поддержки мотора или какой-то другой тяжелой детали, а пара старых добрых чуваков практически исчезла во внутренностях машины, и снизу, и сверху. Из-под крышки капота торчит лишь чья-то задница. Дошло до того, что по воскресеньям во всем округе не остается ни единого безопасного отрезка дороги, потому что чертова уйма диких деревенских парней вовсю там носится или просто буянит. Масса других подростков, в основе своей не диких, тоже ездит как черт знает кто каждое утро и каждый вечер, добираясь на работу и возвращаясь оттуда, всякий раз одолевая миль эдак тридцать-сорок. И эта работа доступна им исключительно благодаря автомобилям. По утрам они, как безумцы, несутся сквозь пятнистые тени. В низинах, у самых речушек, порой можно наткнуться на совершенно невероятные лачуги из обмазанного дегтем картона. Перед такой лачугой порой стоит совершенно невероятное автомобильное творение — машина последней марки с антеннами, с приделанным сзади выступом из набора «Континенталь», со щитками от грязи, усеянными крошечными рефлекторами, с окаймлениями крыльев, с подвижными фарами и черт знает с чем еще. Пара старых добрых чуваков и одна чувиха о чем-то совещаются рядом с автомобилем, неприязненно на тебя поглядывая, пока ты проезжаешь мимо. По субботним вечерам все приезжают в город, паркуются под фонарями на главной улице и обнимаются. Да! Есть что-то особенное в том, чтобы оказаться в выходной в городе, под яркими фонарями, отражающимися от свежей эмали капота. А затем если старый добрый чувак на переднем сиденье протягивает руки к старой доброй чувихе и они начинают… обниматься… то все это странным образом кажется каким-то… более значительным, что ли. После войны так называемые мещане почему-то очень любили рассказывать про людей, которые живут в лачугах и покупают себе огроменные автомобили, чтобы парковать их у входа. Это стало одним из символов новой, расточительной эпохи. Однако в этой болтовне погребена уйма подсознательного возмущения. Мещан возмущает: а) то обстоятельство, что у старого доброго чувака вообще есть деньги; и б) тот факт, что машина символизирует свободу, немного дикое и сумасбродное избавление от старого общественного порядка. Примерно в это же самое время, после войны, начались гонки на серийных автомобилях, и их немедленно расценили как некую манифестацию животной безответственности самого низшего порядка. Да уж, репутация у этих гонок была и впрямь чертовски скверной. Они представлялись обывателям вроде как излишне вульгарными. Автомобили обычно бывали подержанными, треки — грязными, трибуны — сколоченными из шаткой древесины, а водители — простые деревенские парни — регулярно затевали междоусобицы, «прижимая друг друга к стенке», кромсая один другому шины и все такое прочее. Эти деревенские парни влетали в повороты на полном ходу, затем маниакально скользили, порой разворачиваясь боком, и красная грязь вовсю летела из-под колес. Порой они устраивали гонки по ночам, под слабыми охряными огнями, что горели на небольших треках и бейсбольных полях. Тогда обильная глиняная пыль поднималась в воздух, смешиваясь с вечерней росой, и ты весь вечер сидел на трибуне или стоял на кромке поля, пока влажные капельки глиняной грязи непрерывно на тебя сыпались. Но всем было на это глубоко плевать — не считая, понятное дело, высшие и средние классы Юга, которые в те времена никогда не посещали гонок, зато активно распространялись про их «вульгарность».

Однако главным образом мещан возмущал тот факт, что инициатива в этом виде спорта шла снизу, от низших слоев общества. Невесть откуда простые деревенские парни и городские пролетарии заполучали деньги и затевали эти дьявольские гонки.

Гонки на серийных автомобилях уже начинали проводиться по всей стране — в таких местах, как Аллентаун, Ленгхорн, что в штате Пенсильвания, а также в Калифорнии и даже на Лонг-Айленде. Однако всюду, где проявлялось это начинание, истеблишмент по большей части старался его задушить, и в результате гонки на серийных автомобилях продолжались в некоем подпольном мире треков, построенных на дешевых клочках земли подальше от городов, больших и малых, в мире дешевых столовок, закусочных для автомобилистов, мотелей, автозаправочных станций, а благонамеренные граждане время от времени проезжали мимо, обычно по воскресеньям, и видели собравшуюся из ниоткуда толпу, встречные автомобили, которые слегка запруживали автостраду. Однако в понедельник утром это безобразие исчезало, и все опять становилось как всегда.

В начале пятидесятых годов гонки на серийных автомобилях уже собирали вокруг себя непрерывно расширявшуюся компанию ярых фанатов. Наконец-то появился спорт, не задействовавший никаких абстрактных устройств, никаких там бит и мячей, но использовавший тот самый автомобиль, который коренным образом менял жизнь старых добрых чуваков, этот их личный символ освобождения. Кроме того, новый вид спорта не требовал от тебя определенного роста, мускулов и всего такого прочего. Для участия в гонках на серийных автомобилях требовались только отчаянная тяга к скорости и немалое мужество. Газеты на Юге, судя по всему, так и не ухватив суть происходящего, отреагировали только уже на поздней фазе игры. Теперь, понятное дело, СМИ по всей стране уже не могут игнорировать небывалый расцвет автомобильных видов спорта, ибо состязания собирают колоссальное количество зрителей. Спортивные страницы газет, как правило, смотрят на все с непоколебимой точки зрения нижнего среднего класса. «Интерес к жизни» спортивного журналиста обычно в конечном счете сводится к какой-либо сентиментальщине по типу «мамочкина яблочного пирога», проявляемой, как правило, в каком-либо до жути уютном баре. К гонкам за Гран-при спортивные журналисты прицепились прежде всего потому, что там имелся некий «тон», там была самая чуточка светского европейского благородства. Хотя, по сути, эти гонки наименее популярны из всех, что проводятся в Соединенных Штатах. Гонки же на серийных автомобилях в итоге попали на спортивные страницы южных газет лишь благодаря вмешательству детройтских автомобильных фирм. Детройт принялся вкладывать в этот спорт столько денег, что обрел вдруг нечто вроде серьезной экономической важности, а следовательно (в понимании представителя нижнего среднего класса), и определенного статуса.

На самом же деле Детройт попросту открыл для себя тот факт, что тысячи старых добрых чуваков на Юге уже начинали формировать общность пристрастий к различным маркам автомобилей в зависимости от того, какие из них были самыми «горячими» на гоночных треках. Прежде подобным образом формировались симпатии болельщиков к бейсбольным командам родных городов. При всем при том Юг являлся зоной самой активной покупки автомобилей во всей стране. Машины вроде «гудзонов», «олдсмобилей» и «линкольнов», никоим образом не самые дешевые автомобили, на Юге продавались в несоразмерных количествах, и уйма молодых старых добрых чуваков их покупала. В 1955 году компания «Понтиак» начала понемногу заниматься гонками на серийных автомобилях, после чего внезапно последовал резкий скачок объемов продаж. Все остальные тоже ринулись в этот спорт, дабы сварганить себе Скоростной Имидж. Внезапно там, где еще совсем недавно старому доброму чуваку приходилось тащить на трек свой бензин в старых добрых канистрах с автозаправочной станции и заливать его в бензобак через воронку во время пит-стопа, а также менять колеса посредством ручного домкрата, прямо у него в руках вдруг оказались баки для подачи бензина с самотеком, куда лишь требовалось воткнуть бензопроводную трубку, пневматические домкраты для смены колес, а также целые команды мужчин в белых комбинезонах, которые буквально облепляли машину, как только она закатывала на пит-стоп, совсем как это делается в Индианаполисе. Выглядело все так, словно эти команды были некими механическими аппаратами, сливавшимися с автомобилем на пит-стопе, льющими воду в радиатор, поднимающими машину на домкратах, пока меняли колеса, вытирающими ветровое стекло, вручающими водителю стаканчик апельсинового сока — и все это происходило как единая синхронизированная операция. Ну а сегодня уже чертовски большие деньги начинают опускаться на это местечко, Северный Уилксборо, что в Северной Каролине, на местный скоростной трек, небольшую трассу для гонок на серийных автомобилях, длиной в пять восьмых мили, с рекламным плакатом «кока-колы» на автостраде у подъездной дороги.

И вот уже личные самолеты начинают приземляться в аэропорту Уилксборо. Фредди Лоренцен, заработавший самые большие деньги среди всех водителей в гонках на серийных автомобилях, приплывает с небес на двухмоторном «Аэрокоммандере», а в высокой траве у взлетно-посадочной полосы заранее расположилось несколько старых добрых чуваков. Осторожно высовывая головы из травы, они наблюдают за тем, как этот герой современной эпохи выруливает на полосу, подъезжает и вылезает из двухмоторного самолета, пока ветер раздувает его светлые волосы, словно бы запущенный неким материнским мотором внутреннего сгорания. А затем гонщик Пол Голдмен подкатывает в «Чессне-310» и тоже вылезает оттуда. Постепенно прибывают все эти худые и высокие, гибкие и крепкие американцы на четвертом десятке с такими же классными профилями, как у героев комиксов. Далее по взлетно-посадочной полосе прокатывает подобный летающей яхте «Команч-250» Гленна (Файрболла) Робертса, и слышатся восторженные голоса: «Файрболл Робертс!.. Это же Файрболл!.. До чего же он крут!..» Затем прибывают Рей Ничелс и Рей Фокс, главные механики, которые руководят большими гоночными командами корпорации «Крайслер». Эта гонка должна стать последней, когда Фокс будет в качестве механика обслуживать Джуниора, прежде чем Джуниор пересядет на «форд». Механики тоже подлетают на двухмоторных самолетах. И даже Бак Бейкер… проклятье. Бак Бейкер является всего лишь посредственным гонщиком на «додже»… но и он тоже прокатывает по взлетно-посадочной полосе со скоростью двести миль в час, и сквозь окно кабины двухмоторного «Апача» виднеется его физиономия южного героя. В общем, все гонщики прибывают по первому классу на тех больших, невероятно престижных личных самолетах, которые сегодня заменили в Америке яхты.

А затем к треку подкатывают фургоны «файрстоун» и «гудьир», массивные сукины дети, неся в себе обширный запас шин для гонки, широченных, со специальной нарезкой, такой, что на шине оказывается больше бугорков, чем пазов. Там даже имеются специальные шины для квалификации, мягкие шины под названием «гамболлы». Эти протянут на треке в десять раз меньше обычных, но для квалификации, которая, как правило, составляет три круга (один для набора скорости и два для полноценных заездов), они просто классные, ибо крепко прижимаются к трассе только по самым краям. А в жаркий денек, когда кто-нибудь вроде Джуниора Джонсона, одного из быстрейших гонщиков в квалификации за всю историю спорта (170,777 мили в час в квалификационной гонке на сто миль в 1964 году в Дейтоне)… так вот, когда кто-нибудь вроде Джуниора Джонсона по-настоящему круто разгонится в квалификационном заезде, по всей чертовой трассе пойдет кольцо голубого дымка от горящих «гамболлов», кольцо, подобное овальному нимбу, светящемуся над всей этой ерундовиной, и какой-нибудь старый добрый чувак непременно скажет:

— Эх, ё-моё, классно голубым «гамболлы» дымят, мать твою за ногу! Вот так Джуниор Джонсон гоняет!

Вся штука в том, что одна такая шина стоит от пятидесяти пяти до шестидесяти долларов, а на треке, быстром и немилосердном к шинам (как, к примеру, в Атланте), один автомобиль запросто может пройти через десять полных смен шин, итого сорок шин, то есть почти две с половиной тысячи баксов придется потратить только на шины всего за одну гонку. В результате гонщик может оказаться совсем на мели.

И тут с новыми моторами подкатывают фургон «форд», фургон «додж», фургон «меркюри» и фургон «плимут». Обычно он выдерживает лишь несколько гонок, целый новый мотор, этот особый двигатель для гонок на серийных автомобилях объемом 427 кубических дюймов, мощностью 600 лошадиных сил, самый крупный и мощный, какой только дозволен на треке, и это, скорее всего, обойдется компании как минимум в тысячу долларов, особенно если учесть, что в массовом порядке такие моторы не производятся. Однако здесь есть возможность развернуться рекламщикам. По идее ты можешь купить точно такую же машину, что и те, на которых каждую неделю на сказочно диких скоростях носятся эти сказочно дикие люди. Ну а если так, то, стало быть, какая-то часть их мощи и харизмы твоя. После каждой организованной НАСКАРом гонки на серийных автомобилей за «Гранд-националь» компания, машина которой победила организует себе крутую рекламу в южных газетах. Да и вообще в газетах по всей стране — если это большая гонка, вроде «Дейтон-500», «Дейтон Файркрекер-400» или состязаний в Атланте и Шарлотт. Компании продают определенное число этих самых автомобилей с моторами объемом 427 кубических дюймов обычной публике, где-то по паре сотен штук в год, по восемь-девять тысяч долларов за штуку, однако нет особого секрета в том, что гоночные моторы специально форсируются для гонок на серийных автомобилях. В Шарлотт существует компания под названием «Холман и Муди», которой полагается оказывать «гаражные» или «автомобильно-технические» услуги, готовя машины для Фредди Лоренцена и некоторых других гонщиков компании «Форд». Однако если немного отъехать от «Холмана и Муди», от аэропорта, вообще от города Шарлотт, то внезапно наткнешься на обширную территорию, на которой расположена настоящая фабрика — длинная такая штуковина, где занимаются главным образом выпуском машин для так называемых гонок на автомобилях серийного производства. На самом деле чертова уйма деталей этих самых «автомобилей серийного производства» гораздо круче тех же самых деталей в автомобилях, которые простой человек каждый день встречает на улицах, хотя размером они никак друг от друга не отличаются. Амортизаторы у гоночных машин больше, колеса шире и объемнее, балансиры и рулевые механизмы тяжелее, оси намного тяжелее, в каждом колесе у них имеется двойной набор подшипников и все такое прочее. Корпуса автомобилей выглядят чертовски похожими, но для гоночных используется гораздо более легкий листовой металл, едва ли не жестяная фольга. Внутри там имеются только сиденье водителя, а также серьезный набор трубчатых каркасов и диагональных распорок, которые реально превращают салон автомобиля в жесткую клетку. Вот почему даже после самых красочных аварий гонщики почти всегда вылезают из своих машин целыми и невредимыми. Рычаг переключения передач там напольного типа, хотя особой разницы тут нет, поскольку в гонках на серийных автомобилях переключения передач почти не происходит. Ты просто в темпе добираешься до самой высокой передачи и гонишь на всю катушку. На приборной панели нет никакого спидометра, нет тахометра, такой самой главной штуковины с циферблатом, на котором отсчитывается число оборотов мотора в минуту. Так что самый первый раз подготовка новой гоночной машины стоит порядка пятнадцати тысяч баксов, а потом приходится доплачивать еще по три-четыре тысячи для каждой очередной гонки. Таким образом не окупаются даже работа механиков и транспортировка. В целом в разгар сезона Детройт выбрасывает примерно четверть миллиона долларов каждую неделю, а этот самый сезон длится, грубо говоря, с февраля по октябрь. Кроме того, уже после октября проводится еще несколько крупных гонок. И все вышесказанное остается в силе даже для гоночного трека Северного Уилксборо, в самой глухомани округа Уилкс, что в штате Северная Каролина.

Воскресенье! День гонки! Здесь есть рекламный щит «кока-колы», в том месте, где от автострады отходит подъездная дорога, а также холмы и деревья, но есть здесь и длинные бетонные трибуны примерно на семнадцать тысяч человек вокруг асфальтированного овала длиной в пять восьмых мили. Практически все гонщики уже там со своими машинами и своими командами, уймой парней в белых комбинезонах. Автомобили кажутся массивными… а также любопытным образом голыми и слепыми. Вся хромировка с них содрана, если не считать решеток. На месте фар — черные дыры. Большинство машин стоит на пит-лейне. Так называемый пит-лейн представляет собой продолговатый асфальтированный участок на краю поля. Он отделен от самого трека подобно служебной дороге, отходящей от скоростной автострады у торгового центра. Машины то и дело плюются, заикаются, кашляют, прочищают легкие, с рокотом выкатывают на сам трек для пробного заезда. Вокруг ведутся непонятные для непосвященного разговоры, зрители и участники размышляют вслух, высказывают свои опасения, предаются воспоминаниям:

— Что случилось?

— Блин… она на мне сконденсировалась. Эл ее сюда с собой притащил. Вода в линии.

— Тогда лучше держи Эла подальше от конюшни, не то он тебя конским навозом наполнит.

— …Они сказали мне дать ему одно пирожное со взбитыми сливками, ну я и дал ему одно пирожное со взбитыми сливками. Одна чертова гонка, и это самое пирожное у него, сукина сына, на хрен, растаяло…

— …Прямо сейчас он там, внизу — трет, холит и тискает эту машину, совсем как те парни кобылу на Кентуккийском дерби…

— …Да они тебя прямиком из той бочки выдуют…

— …Нет, четверть дюйма, а потом валяй дальше и посмотри, не сможешь ли ты у Неда паяльную лампу забрать…

— …Задний конец болтается…

— …Я так прикидываю, вот эта штуковина вон к той ерунде никакого отношения не имеет, ага?..

— …Ну-у, я не знаю, как там с твоей большой…

— …Кто, черт побери, эти «гамболлы» на самое дно уложил?..

— …Камни швыряет…

— …Семь тысяч не крутанет…

— …Глажу ее…

— …Волдырь вскочил…

— …Раскрутилась…

— …Б-блин…

А затем наконец-то прибывает Джуниор Джонсон. То, как он это делает, нешуточно всех заводит. Джуниор беззаботно прокатывает по полю на большом белом красавце, новехоньком седане «понтиак-каталина» с четырьмя дверцами и жестким верхом. Останавливаясь и вылезая из машины, он кажется все более и более массивным. Сперва появляется стриженная под «ежик» голова, затем мощная нижняя челюсть, толстенная шея, массивное туловище — совсем как у профессионального борца. Прикид у Джуниора достаточно модный, в стиле калифорнийского модерна — он одет в спортивную рубашку в красно-белую полоску, белые парусиновые брюки и легкие кожаные туфли.

— Как поживаете? — говорит Джуниор, пожимая всем руки, а затем интересуется: — Ну как вам… гм, достаточно жарко?

Джуниор явно прибывает в благодушном настроении. Вообще-то, как выясняется, подобно многим людям из глухих низин, Джуниор достаточно сдержан. На его лице редко отражаются эмоции. Вообще для него характерны три основных типа выражения: любезный, любезный и самую малость смущенный, а также смертельно-серьезный. Судя по всему, большинству людей смертельно-серьезный вид Джуниора кажется угрожающим. Трусов в гонках на серийных автомобилях уже не осталось, однако пара гонщиков все же рассказывала мне, что мало что может так потрясти тебя так, как всего один взгляд в зеркало заднего вида на повороте, когда машина Джуниора Джонсона сидит у тебя на хвосте, пытаясь «выкорчевать тебя из колеи», а на лице у самого Джуниора Джонсона застыло то самое смертельно-серьезное выражение. Мне кажется, некоторые спортивные журналисты откровенно его боятся. Один из них рассказывал мне, что Джуниор — сильный, молчаливый и невероятно упертый. Если его упорно о чем-то расспрашивать, Джуниор будет давать тебе только три варианта ответа: «Угу», «Гм» и «Не знаю» — снова и снова. А вообще-то я обнаружил, что он очень легко справляется с вопросами. Джуниор обладает колоссальными техническими познаниями об автомобилях и физике скорости, включая такие вещи, по поводу которых он никогда дурака не валяет — например, мотор Оффенхаузера. Он, однако, терпеть не может поддерживать светскую беседу. Светская болтовня вынуждает Джуниора принимать фальшивую позу, ибо лишает его возможности выдать что-нибудь обезьянье. «Вы-гм», к примеру, или «мы-гм», «кхе-он» вместо просто «он», «хырост» вместо «вырос» и еще целую уйму подобного словесного мусора. Впрочем, вполне возможно, что Джуниор просто использует некие старинные формы английского языка — не «елизаветинские», как их порой называют, а еще более древние, сохранившиеся в Ингл-Холлоу, той самой глухомани, где он вырос.

Одни подростки то и дело подбегают взять у Джуниора автограф, другие просто болтаются поблизости, а затем подходит один пацан лет тринадцати, и Джуниор говорит:

— Этот парнишка охотиться на енотов со мной ходит.

Один из стоящих рядом спортивных журналистов интересуется:

— А из чего вы енотов стреляете?

— Не стреляю. Собаки их обкладывают, потом ты их ка-ак шуганешь, и собаки с ними дерутся.

— Шуганешь?

— Угу. Вот этот парнишка так их шугает, как больше никто. Выходишь вечером с собаками, и те вскоре, как только запах енотов почуют, лаять принимаются. Псы убегают вперед, а когда они обложили енота, об этом очень легко догадаться — лают они тогда совсем по-особенному. Все разом принимаются лаять на енота — звучит так, я не знаю… короче, если ты раз это услышал, то вряд ли уже когда-нибудь забудешь. Ну а потом я посылаю вот этого вот парнишку шугануть енота, тот выскакивает, и собаки с ним дерутся.

— А как парнишка его шугает?

— Да он просто залезает на дерево, добирается до ветки, на которой сидит енот, и начинает ее трясти — тут енот и спрыгивает.

— А что, если енот решит забраться еще повыше вместо того, чтобы прыгать на землю, навстречу целой своре собак?

— Не станет он этого делать. Человека енот боится, а собаку за милую душу может загрызть. Один на один енот запросто одолеет любую собаку, которую ты против него выставишь. Енот спрыгивает на землю и перекатывается на спину, растопыривая лапы, а когти у него во-от такие. Ему только и требуется, что разок чесануть собаку по горлу или по животу — тогда он за милую душу ее убьет. Получится такая картинка, как будто кто-то взял нож и псину разрезал. Ни одна собака нипочем не станет драться с енотом, кроме особых, енотовидных собак.

— А что это за собаки такие?

— Ну, енотовидные собаки, я же говорю. Их порой еще черно-бурыми кличут. Таких собак специально ради этого дела разводят. Если папаша и мамаша не были енотовидными собаками, то и у сыночка ни хуху не получится. А когда ты такого щенка заполучил, ты должен его натаскивать. Ловишь енота, живого, а потом запускаешь его в загон и привязываешь к колышку. Тогда твоей собаке надо с ним драться. Порой бывает так, что псу попросту духу не хватает, и тогда тебе от него никакого толку.

Джуниор теперь находится на пит-лейне — стоит там рядом со своим братом Фредом, который входит в его команду, Реем Фоксом и еще кое-какими старыми добрыми чуваками. Вокруг витает общая атмосфера больших денег, которые можно получить за гонки на серийных автомобилях. Поблизости также находится огромный грузовик, на платформе которого стоит машина Джуниора, белый «додж» за номером 3. Еще там имеются многочисленная команда в белых комбинезонах, массивные штабели гоночных колес, рекламщик «доджей», большие переносные баки с бензином, шланги для подачи сжатого воздуха, всякие другие прибамбасы. Херб Нэб, главный механик Фредди Лоренцена, подходит туда и присаживается на корточки. Джуниор тоже присаживается на корточки, и Нэб говорит:

— Значит, Джуниор Джонсон собирается «форд» водить?

Джуниор пересаживается с «доджа» на «форд» главным образом потому, что с «доджем» он никак не выигрывает. Лоренцен тоже водит «форд», и в прошлом году, когда Джуниор сидел за рулем «шевроле», их дуэли всякий раз оказывались крупнейшим событием гонок на серийных автомобилях, вызывая всеобщий восторг.

— Что ж, — продолжает Нэб, — вот что я тебе, Джуниор, скажу. Мои амбиции таковы, чтобы обгонять твою чертову жопу всякий долбаный раз, как мы будем гоняться.

— В прошлом году у тебя точно такие же амбиции были, — замечает Джуниор.

— Знаю, — говорит Нэб. — А ты тогда зацапал все деньги, верно? Ты знаешь, какой была моя стратегия? Я намеревался обогнать всех остальных и продержаться дольше Джуниора — вот какой была моя стратегия.

Помимо спортивной рубашки и белых парусиновых брюк в стиле калифорнийского модерна у Джуниора также имеются двадцатидолларовые солнцезащитные очки без оправы и большие золотые часы «Таймекс». Флосси, его невеста, стоит где-то на поле возле белого «понтиака», а белый «додж» Джуниора теперь уже припаркован рядом с пит-лейном. И тут происходит вроде бы совершенно ничтожное событие, которое разом возвращает все это дело обратно в округ Уилкс, что в штате Северная Каролина, в Ингл-Холлоу, в глубокие глинистые ущелья. Пара старых добрых чуваков подходит к передней части трибун со щитом в руках. Между ними и Джуниором — ширина трека. А затем один из старых добрых чуваков разевает рот и хриплым баритоном выдает вопль южных холмов, от которого кровь стынет в жилах:

— Эй! Челюсть кабанья!

Все мигом затихают. Они знают, что чувак орет на Джуниора, но никто ничего не говорит. Джуниор даже не оборачивается.

— Эй ты, челюсть кабанья!..

А Джуниор — ничего.

— Эй, челюсть кабанья! Я теперь тоже раздобуду себе одного из тех петухов с фастбэком, спущусь на трек и тебя сделаю!

Под «петухом с фастбэком» имеется в виду «форд» — у него действительно «фастбэковый» дизайн. Тот самый «форд», на который пересаживается Джуниор.

— Эй, челюсть кабанья! Я теперь тоже раздобуду себе одного из тех петухов с фастбэком и вышвырну тебя отсюда на хрен! Эй, челюсть кабанья, ты меня слышишь?

Один из старых добрых чуваков рядом с гонщиком говорит:

— Слушай, Джуниор, ты бы поднялся и вон ту трибуну очистил.

Теперь все глазеют на Джуниора, желая увидеть, что он предпримет. А у него просто делается смертельно-серьезный вид.

— Эй, челюсть кабанья! Есть у тебя в той тачке шесть баков виски, которые ты дашь мне забрать? Что ты тянешь в той тачке, ты, челюсть кабанья?

— Скажи ему, Джуниор, что ты из этого дела вышел, — советует один из старых добрых чуваков.

— Просто поднимись туда и очисти помещение, Джуниор, — советует другой старый добрый чувак.

Тут гонщик поднимает глаза, не глядя на трибуны, еле заметно улыбается и говорит:

— Шугани-ка ты его с того дерева — а я об нем позабочусь.

Какой вой исторгают тут из себя старые добрые чуваки! Едва кровь в жилах не застывает…

— Черт, он точно это сделает!

— Блин, тому чуваку лучше знать, как «поворот кругом» делать, если он хочет сюда спуститься!

— Черт, возьми его, Джуниор!

— Улю-лю-у-у!

— Сучье вымя!

…И в результате получается какая-то оргия воспоминаний о старом Джуниоре, каким он был еще до того, как пошел поток денег из Детройта, о диких, но честных поединках в низинах… а затем, совершенно внезапно, услышав этот сверхъестественный лай от старых добрых чуваков на пит-лейне, тот старый добрый чувак отступает от края трибуны и больше туда не возвращается.

Позднее, вроде как извиняясь, Джуниор мне сказал:

— Так кхе-оно обычно и бывает. Если чувак самую малость меня теснит, гм-я уже готов на него ползти. Я так прикидываю, это как раз то хорошее, чему в Чилликоте учат. — И продолжает: — Больше срок тянуть не хочу, но я ни на что не променяю тот опыт, который приобрел в тюрьме. Если человеку требуется измениться, то это как раз то самое место. Кхе-там не пустая трата времени — кхе-там славный опыт. На свете такая уйма людей, которые чувствуют, что гм-никто не должен говорить им, что делать. У меня всегда была такая мысля, что разума у меня не меньше, чем у любого другого, и я попросту не хотел, чтобы кхе-они говорили мне, что делать. А там, в тюряге, гм-я выяснил, что могу послушать другого чувака, который скажет мне, что делать, и кхе-это ни хрена меня не убьет.

Время старта! Линда Вон, с уймой светлых волос и цветущими грудями, отставляет в сторонку бутылку «кока-колы», откладывает картофельные чипсы, оглаживает красные брюки в обтяжку и белую блузку, а затем выходит из служебной кабинки в кроваво-красном наряде плясуньи из кордебалета и, элегантно двигая длинными ногами в желто-оранжевых сетчатых чулках, взбирается на красную платформу «Файрберда». Живой символ гонок на серийных автомобилях! Да! Линда, каждый ее роскошный кусочек! Линда, старая добрая чувиха из Атланты, которую в какой-то там год сделали мисс Международный Гоночный Трек Атланты, которая стояла на платформе в составе парада, кружившего по этому самому треку. Линде так это понравилось, а старым добрым чувакам так полюбились ее развевающиеся волосы, цветущие груди и длинные ноги, что Линда стала постоянным гламурным символом гонок на серийных автомобилях, и наплевать на все остальное позирование, которым она занималась… ей больше всего нравилось именно это. Практически перед каждой гонкой на приз «Гранд-националь» Линда Вон отставляет в сторону бутылку «кока-колы» и откладывает картофельные чипсы. Ее мамочка сидит на трибуне — обычно она прибывает на гонки, желая посмотреть, как Линда объезжает трек на платформе. Мамочке так приятно видеть, что ее девочка выглядит просто прелестно, слышать аплодисменты и все такое прочее.

— Слушай, Линда, жажда замучила, ты мне бутылочку «кока-колы» не принесешь?

— Уйма этого народа думает, будто я подружка Фредди Лоренцена, но я никому из них не подружка. Я просто со всеми ними славно дружу, даже с Уэнделлом. — Речь идет об Уэнделле Скотте, единственном негре среди всех водителей любых серьезных гонок на серийных автомобилях.

Итак, Линда залезает на платформу «Файрберд». Сама эта платформа — совершенно экстраординарный объект. Целиком изготовленная из древесины, она имеет футов двадцать в вышину и форму массивной птицы, орла или еще кого-нибудь в таком духе, ослепительно красного. И вот Линда в своем красном костюме плясуньи из кордебалета забирается на платформу и пристраивается на сиденье, расположенное как раз между крыльев предполагаемого орла, точно садится в седло, достаточно высокое, чтобы ее длинные ноги свисали вниз, и новая машина медленно тянет ее — мисс Файрберд! — по треку, всего один раз проходя весь круг перед самой гонкой. Теперь это уже в большей степени церемония, нежели исполнение государственного гимна. Мисс Файрболл медленно проплывает перед трибунами, и старые добрые чуваки снова заводят вопль, от которого кровь стынет в жилах:

— Ур-ра!

Но не просто «ур-ра», а со множеством вариаций и добавлений:

— Пустите меня на ту машину!

— Милашка, ты уже мой мотор запустила, богом клянусь!

— Да уж, мать твою за ногу, в натуре!

И тут, совершенно внезапно, сзади, с поля, слышится страшный рев, а затем я начинаю следить за одним из самых великих зрелищ, какие только можно увидеть во время гонок на серийных автомобилях. Машины сотнями выстроились на поле, припарковавшись на глине и на траве, там и сям, прямо и криво, где земля неровная, все эти прекрасные, сияющие, новехонькие автомобили, на ветровых стеклах, свежей эмали и лакировке которых взрывается солнце. Сотни, тысячи автомобилей составлены так и сяк на этом поле, солнце нещадно по ним лупит, и нет совсем никакой тени — разве что от пары установленных там рекламных щитов «кока-колы». А все старые добрые чуваки и чувихи уже находятся рядом с машинами, пока все эти прекрасные бутончики в коротких шортиках распластываются по крышам машин, давя на крепкий и гладкий листовой металл автомобилей, устремляя к солнцу кексики своих маленьких задниц. Старые добрые чуваки валяют дурака по всей округе без рубашек, зато в соломенных шляпах с миниатюрными баночками пива и пуговицами, на которых написано: «Требуются девушки — опыт не обязателен». И у всех добрых старых чуваков и чувих всех возрастов уже расставлены переносные жаровни для барбекю, термосы и охладители, полные пива — и внезапно все это уже вовсе не захолустный Юг, а квинтэссенция современных пригородов Всей Америки, втиснутая в одно это место, со сверкающими автомобилями и одноразовыми товарами под обнаженным солнцем — внутри странной чаши. Трек так круто поднимается на виражах и даже на прямых, что здесь и впрямь получается некая чаша. А стена вокруг трека заодно с открытыми трибунами кажется ее краем. И с поля, из этого невероятного скопления сверкающих, новехоньких автомобилей, не видно никакого другого горизонта, кроме краев чаши, над которыми висит лишь кобальтово-синее небо Северной Каролины. А затем, совершенно внезапно, по сигналу, тридцать моторов серийных автомобилей разом заводятся там, где машины выстроились перед трибунами. Рев этих моторов просто невозможно описать. Они одновременно испускают хрип, гул и громыхание, которые пронизывают твое тело и наполняют всю чашу диким шумом работающих двигателей. Затем машины стартуют, делая два заранее обговоренных круга, просто чтобы набрать скорость, после чего, закладывая четвертый вираж, вырываются на прямую перед трибунами уже на полном ходу (сто тридцать миль в час здесь, сто шестьдесят миль в час в Атланте и сто восемьдесят миль в час в Дейтоне). Флаг резко опускается, и все старые добрые чуваки и чувихи на поле и на трибунах вскакивают и начинают буквально сходить с ума. Внезапно чашу заполняет одна колоссальная оргия безумного восторга и освобождения — всего того, что олицетворяет для американцев автомобиль. Безумная оргия!

Первый крут гонки на серийных автомобилях являет собой жуткое, до дикости жуткое зрелище, к которому любой другой вид спорта даже близко не подходит. Двадцать, тридцать, сорок автомобилей, каждый весом почти по две тонны, по три тысячи семьсот фунтов, с форсированными моторами объемом 427 кубических дюймов, мощностью 600 лошадиных сил, практически сцепляются друг с другом, бок к боку и хвост к носу, на узкой полоске асфальта, летя со скоростью сто тридцать, сто шестьдесят, сто восемьдесят миль в час, так круто закладывая виражи, что резина шин горит прямо у тебя на глазах. Для знающего водителя это примерно как оказаться внутри автомобиля, мчащего по скоростной автостраде Вест-Сайд в Нью-Йорке в самый час пик, но с той разницей, что все едут в буквальном смысле в три-четыре раза быстрее — на таких скоростях, каких человеку, добиравшемуся до восьмидесяти миль в час на простой автостраде, элементарно себе не представить. Вдобавок любой другой водитель здесь является твоим злейшим врагом, жаждущим в любую секунду тебя подрезать, обойти и обогнать, а то и в боевом азарте оттолкнуться от твоего борта и первым войти в поворот.

Скорости здесь значительно выше тех, что развиваются на гонках «Индианаполис-500», машины более мощные и куда более тяжелые. Призовой фонд в южных гонках серийных автомобилей далеко превышает те деньги, что предлагают в Индианаполисе или в европейских гонках за Гран-при. С другой стороны, мало у кого из индианаполисских или европейских гонщиков найдется достаточно мужества, чтобы преуспеть здесь.

Хотя народ наверняка стал бы это отрицать, я уверен, что большинство гонщиков на серийных автомобилях, если они в достаточной мере остервенеют, могут запросто припереть друг друга к стенке. Так бывает, когда внутренняя машина слева от другой толкает ее, заставляя бесконечно крутиться. Столкновения, впрочем, представляют собой не единственную опасность. Машины в буквальном смысле слишком быстры для своих запчастей — в особенности для шин. Компании «Файрстоун» и «Гудьир» уже вложили миллионы в гонки на серийных автомобилях, но ни они, ни кто-либо другой пока еще не оказался способен изобрести надежную шину для этого типа гонок при нынешних скоростях. Три знаменитых гонщика на серийных автомобилях погибли в прошлом году — два из них, Джо Уэзерли и Файрболл Робертс, уже состоявшиеся чемпионы, а третий, Джимми Пардью, один из наиболее перспективных новичков, родом из округа Уилкс, что в штате Северная Каролина, — оттуда же, откуда и Джуниор Джонсон. Из всей этой троицы только Робертс погиб в результате столкновения. Джуниор Джонсон участвовал в том столкновении, но даже царапины не получил. А Уэзерли и Пардью потеряли управление на виражах. Смерть Пардью случилась во время тестового заезда по проверке шин. В процессе тестовых заездов инженеры из компаний «Файрстоун» и «Гудьир» пробуют на машине разные шины, а гонщик, неизменно один из самых выдающихся претендентов, на максимальной скорости их тестирует. Обычно эта процедура проводится на треке в Атланте. Гонщикам платят по три доллара за милю, и за один-единственный день они могут накрутить пять-шесть сотен миль. При средней скорости сто сорок пять миль в час очень много времени это не занимает. Так или иначе, гонщики несутся по треку с такой скоростью, что на вираже шины запросто могут вырываться из рам. Или могут ломаться оси. Тогда машины практически слетают с колес.

Несколько лет тому назад Джуниор Джонсон распахивал у себя дома сад при помощи плуга, который тащил славный мул. Джуниор шел по земле босой, в одном лишь комбинезоне, когда парочка старых добрых чуваков подкатила туда, после чего предложила ему добраться до скоростного трека и принять участие в гонках на серийных автомобилях. Им хотелось, чтобы сперва там погонялось несколько местных чуваков, организуя как бы прелюдию к главной гонке. «Что-то вроде побочного представления», — как впоследствии вспоминал сам Джуниор.

— Так что я просто отложил поводья, — рассказывает он мне, — и поехал туда вместе с ребятами. Нас тогда даже не снабдили ремнями безопасности — просто привязали веревкой. Трек был с гаревым покрытием. Гм-я пришел вторым.

Джуниор с самого начала стал настоящей сенсацией гонок по гаревому треку. Вместо того чтобы вписываться в поворот и скользить, цепляясь за свою драгоценную жизнь подобно другим гонщикам, парень быстро развил совершенно иную технику. Он пускал машину в скольжение футов за семьдесят пять перед поворотом, слегка выкручивая руль влево и давая полный газ, используя это самое скольжение, а вовсе не тормоз, чтобы замедлить ход. Это позволяло Джуниору набирать скорость еще всего лишь на половине виража, после чего выстреливать из него, как пуля. Этот его маневр стал известен как «силовое скольжение», и, разумеется, впоследствии все старые добрые чуваки в Северной Каролине начали заявлять о том, что Джуниор Джонсон обучился этому трюку, проделывая те чертовы «повороты кругом», еще когда он сматывался от агентов по сбору налога на алкоголь. Однажды вечером Джуниор устроил на гаревом треке в Шарлотт такое представление, что сломал две оси. Сперва он решил, что выбыл из гонки, потому что больше никаких осей у него не оставалось, но тут вдруг какой-то старый добрый чувак прибежал к нему с поля и сказал: «Едрена вошь, Джуниор Джонсон, бери ось с моей машины. У меня тоже „понтиак“ — вон там стоит». Тогда Джуниор снял ось с машины того чувака, поставил ее себе — но почти тут же сломал и ее! Мать твою за ногу! До сих пор Джуниор Джонсон обожает гонки по гаревому треку больше всего на свете, даже несмотря на то, что с деньгами там не ахти. Каждый год он устанавливает новые рекорды скорости. К примеру, так случилось прошлой весной в Хикори, что в штате Северная Каролина, на одном из самых популярных гаревых треков. Насколько известно Джуниору, гонки по треку с гаревым покрытием — далеко не в такой степени простая механическая проверка автомобиля, какой по сути являются длинные пяти-шестисотмильные гонки по асфальту. Нехватка бензина, износ шин и мотора на гаревом треке особой проблемы не составляют. Там вся соль в самом гонщике, в его умении, в его отваге, в его желании смешиваться с другими машинами, врезаться в них, отскакивая в сторону на скорости порядка сотни миль в час, чтобы первым входить в виражи. У Джуниора имеется уйма приятнейших воспоминаний о толкотне в таких местах, как стадион «Боумен-Грей» в Уинстон-Сейлеме, на одном из треков низшей лиги, очень узком, ширины которого едва хватает для двух машин.

— Там всегда следовало исходить из того, что «Боумен-Грей» обойдется тебе в два крыла, две дверцы и три четверти всех панелей, — с мучительной ностальгией рассказывает мне Джуниор.

Так или иначе, в Хикори, где гонки проводились в субботу вечером, все старые добрые чуваки начали стекаться на трибуны еще до заката, чтобы не пропустить ничего — даже тестовых заездов, квалификации и всего такого прочего. И очень скоро, даже прежде, чем начал опускаться туман, Джуниор Джонсон и Дэвид Пирсон, один из лучших гонщиков на «додже», вместе выехали на тестовые заезды, просто разогреваясь, когда им вдруг случилось оказаться бок о бок на втором вираже, и… здесь стоит вспомнить и о том, что каждый из этих парней ехал на автомобиле стоимостью в пятнадцать тысяч баксов, что каждому из них предстояло заколотить от пятидесяти до ста тысяч за сезон (если бы они, понятное дело, раньше времени не погибли)… и вот они встречаются на вираже в процессе долбаного тестового заезда на треке с гаревым покрытием, и ни один не может воспротивиться искушению. Короче, выбравшись из виража, Джуниор с Пирсоном пустились в дикую гонку по прямой — оба при этом пытались первыми войти в третий вираж. Всю дорогу вдоль поля было слышно, как их машины отскакивают друг от друга, прыгая по неверной гари на скорости в добрую сотню миль в час, а затем они дружно вошли в сумасшедшее «силовое скольжение». Красная пыль разлеталась чуть ли не по всему долбаному стадиону, а затем вдруг, представьте, из этого долбаного облака красной пыли, уже на четвертом вираже, первым, точно пуля, вырывается Джуниор Джонсон, а Пирсон тем временем сидит у него на хвосте. Все старые добрые чуваки на трибунах тогда просто взбесились — и немудрено, ведь еще и квалификационные заезды не начались, не говоря уж о самой гонке.

Джуниор пробил себе дорогу через низшие лиги — «Спортсмен» и «Модифицированные классификации», так их называют, — выиграв чемпионаты в обеих, а затем победив в своей первой гонке на приз «Гранд-националь» уже в большой лиге. Случилось это событие в 1955 году в Хикори, на треке с гаревым покрытием. Джуниор уже тогда становился известен как «самый крутой из крутейших», вовсю используя свое «силовое скольжение», «выкорчевывая соперников из колеи», вытворяя черт знает что. Так начала складываться легенда о Джуниоре Джонсоне.

Джуниор продолжал круто гонять по треку, использовать «силовое скольжение», преследовать других гонщиков так, словно на всем треке имелось место только для одного, — и в 1959 году он уже стал самым популярным гонщиком на серийных автомобилях. Однако присутствие Детройта и детройтские большие деньги начинали мало-помалу утихомиривать гонщиков. Детройт был сильно озабочен Имиджем. Последняя великая дуэль умирающей эпохи лютого соперничества в гонках на серийных автомобилях состоялась в 1959 году, когда Джуниор и Ли Петти, который тогда находился на первом месте в лиге, провели ее на гоночном треке в Шарлотт. Джуниор шел впереди, а Петти сидел у него на хвосте, но ни в какую не мог его обогнать. Джуниор неизменно продолжал первым выходить из каждого очередного виража. Таким образом Петти оставалось лишь по мере сил долбать задний бампер Джуниора, постепенно изгибая крыло, металл которого вскоре стал царапать шину заднего колеса соперника. Когда оставалось пройти всего лишь считанные круги, шина Джуниора вдруг лопнула, и его машину закрутило к ограждению. Такова его собственная интерпретация всей этой истории. Петти же заявлял, что Джуниор просто наехал на осколок бутылки и лишь потому его шина лопнула. Фанаты в Шарлотт в самом конце гонки всегда принимались швырять на трек бутылки и всякий подобный мусор, жаждя чьей-нибудь крови. Так или иначе, Джуниор заехал на пит-стоп, сменил колесо и бросился следом за Петти. Он поймал его на вираже и… в общем, что бы там ни произошло, Петти вдруг оказался «приперт к стенке» и выбыл из гонки, а Джуниор победил.

Ну и вой тогда поднялся по всему стадиону! Если верить Петти, шеф полиции города Шарлотт прибыл на трек сразу же после гонки и предложил арестовать Джуниора за «нападение с использованием опасного оружия». Всевозможные препирательства продолжались не одну неделю…

— В те времена, — рассказывает мне Джуниор, — если ты врезался в какого-нибудь парня и вышибал его с трассы, то сразу же мог готовиться к тому, что он приведет себя в порядок и примется охотиться за тобой. Выходило все так, что кхе-собака собаку жрала. Та история как следует наставила Ли Петти на ум. Ничего подобного, впрочем, больше не случалось, потому что гм-парни теперь этого не поддерживают.

Так или иначе, легенда о Джуниоре Джонсоне все продолжала и продолжала набирать силу, а в 1960 году она приобрела новый размах, когда Джуниор выиграл «Дейтон-500», главную гонку года, изобретя новую технику, которая стала называться «поточным маневром». В том году в гонках на серийных автомобилях участвовало множество больших и мощных «понтиаков», ведомых лучшими гонщиками, и ездили они так, как еще никто и никогда не ездил. А Джуниор отправился в Дейтон на «шевроле».

— Моя машина давала примерно на десять миль в час меньше остальных, этих самых «понтиаков», — рассказывает мне Джуниор. — В предварительных гонках, разогревах и тому подобном они буквально выкуривали меня с трассы. И вот, помню, я отправился на тестовый заезд, а Файрболл Робертс как раз был там в своем «понтиаке», и я пристроился как раз за ним, буквально тычась в его задний бампер. Я точно знал, что на прямой мне за ним не удержаться, но из виража я вышел очень быстро, аккурат за Робертсом, мчась на предельной скорости, и тут я подметил одну странную штуку. Пока я оставался у Робертса на хвосте, я заметил, что набираю скорость, вовсе от него не отстаю и что моя машина идет быстрее, чем она вообще-то может. Я мог судить об этом по тахометру. Раньше моя машина никогда не давала больше шести тысяч оборотов, но как только я вписывался в это поточное положение, я начинал делать от шести тысяч восьмисот до семи тысяч оборотов. Ощущение было такое, как будто кхе-машина отрывалась от земли и просто плыла за гм-ведущим.

«Поточный маневр», как обнаружилось в Дейтоне, давал результат за счет вакуума, создавшегося позади ведущей машины. В результате обе машины шли быстрее, чем в нормальных условиях. Почти весь день Джуниор «подсаживался» к «понтиакам», но по-прежнему оставался вторым, следом за Бобби Джонсом, ведущим «понтиаком». А затем, уже на поздней стадии гонки, Джуниор встроился в поточное положение вместе с еще одним «понтиаком», который вообще-то на круг от него отставал, и тут вакуум сделался таким сильным, что у машины Джонса вылетело заднее стекло. Лидера гонки дико закрутило, он врезался в ограждение, а Джуниор победил.

За этот подвиг Джуниор удостоился кличек Убийца Львов, и Малыш Давид, а выступления в сезоне 1963 года сделали его еще более популярным.

Джуниор гонялся на «шевроле» на треке в Дейтоне в феврале 1963 года и установил абсолютный рекорд для квалификационного заезда в гонках на серийных автомобилях, который составил 164,083 мили в час — на 21 милю в час быстрее результата, который показал Парнелли Джонс, победивший на гонках в Индианаполисе в том же самом году. Однако и этот рекорд Джуниор побил в июле 1963 года, опять же в Дейтоне, квалифицировавшись со скоростью 166,022 мили в час во время пятимильного заезда, — быстрее всех, кто когда-либо покрывал такую дистанцию с максимальной скоростью на автомобиле любого типа. Однако в 1963 году во время гонки «Дейтон-500» «шевроле» Джуниора одолел всего лишь двадцать шесть кругов. Хотя к тому времени компания «Шевроле» уже заявила о том, что выходит из состязаний, Джуниор взял свою машину и начал исполнять величайшее представление за всю историю гонок на серийных автомобилях. Компания «Шевроле» не давала ему ни цента финансовой поддержки. С ним даже отказались разговаривать по телефону. Только представьте, Джуниору приходилось самому изготавливать запчасти для своей машины. А тем временем компании «Плимут», «Мерюори», «Додж» и «Форд» осуществляли неслыханные денежные вливания в гонки на серийных автомобилях. Тем не менее Джуниор выиграл семь гонок на приз «Гранд-националь» из тридцати трех, в которых он принимал участие. В большинстве проигранных гонок он долгое время шел первым, но затем технические неполадки вынуждали его сойти с трассы.

Все это время, год за годом, Джуниор продолжал устанавливать рекорды в квалификационных заездах. В квалификационном заезде обычного типа гонщику предоставляется весь трек, и он делает два круга, после чего тот, у кого оказалось максимальное среднее время, получает «поул-позицию» для старта в гонке. В определенном смысле такой вариант представляет собой опасность гонок на серийных автомобилях в ее наичистейшей форме. Для того чтобы вести по треку серийный автомобиль, не требуется особого мастерства вождения (по крайней мере по сравнению с гонками за Гран-при), поскольку трассы здесь представляют собой наклонные овалы и почти никакого переключения передач не происходит. Посему квалификация становится пробой на чистое мужество — и испытанием того, как быстро человек желает пройти вираж. Множество лучших гонщиков на реальных соревнованиях весьма скромно проявляют себя в квалификации. В действительности они хотят лишь оценить свой собственный риск относительно того риска, на который идут другие гонщики. Джуниор же идет на «чистый» риск так, как никакой другой гонщик никогда этого не делает.

Именно из-за «чистого» риска, общего риска, или как там еще его называют, водители из Индианаполиса и участники гонок за Гран-при редко желают принять вызов южных гонщиков на серийных автомобилях. Э. Дж. Пойт, прошлогодний победитель в Индианаполисе, является единственным исключением. Он вступил в противоборство с южанами и одолел их. Парнелли Джонс тоже попытался, но никаких лавров себе не снискал. Вождение в «южном стиле» вызывает у нормального человека нешуточный шок. Прошлой осенью южные гонщики предприняли тур по северным трекам. Они гонялись в Бриджхэмптоне и так круто входили в виражи, что расставленные на всех углах дежурные без конца продолжали бешено радировать в главную аппаратную:

— Они сходят с трассы! Они все сходят с трассы!

Однако это последнее выступление Джуниора Джонсона на «додже» не принесло ему успеха ни в квалификации, ни в самой гонке. Лоренцен сразу же повел и выиграл двадцатипятимильную гонку, придя на круг впереди всех остальных. Джуниор финишировал третьим, но на лидерство даже не претендовал.

— Ну, давай же, Джуниор, сделай мне ручку…

Две-три сотни людей спустились с трибун, выходя на поле и на трек, чтобы оказаться поближе к Джуниору Джонсону. Аккуратным почерком, левой рукой, Джуниор подписывает автографы. Этот почерк словно бы сошел прямиком со страниц некой старинной книги. А девушки! Старые добрые чувихи! «Ливайс», эластичные брюки, миниатюрные шортики, джинсы в обтяжку. Пробираясь сквозь толпу, они испускают оживленный писк и тянут руки к Джуниору, говоря:

— Ну, давай же, Джуниор, сделай мне ручку.

Чтобы «сделать ручку», Джуниор должен своей правой рукой ухватить руку девушки и на тыльной стороне ее ладони шариковой ручкой вывести свое имя.

— Джуниор, ты должен и мне так же сделать!

— Так давай сюда лапу.

Тут все девушки расплываются в улыбках. Джуниор Джонсон «делает ручку». И тут к нему подходит сладенькая блондиночка — прямиком с рекламы сигарет.

— Джуниор, почему ты мне так и не позвонил?

— Ну, думаю, тебе и без меня много кто звонит.

— Ах, Джуниор! Обязательно мне позвони, слышишь?

Впрочем, там толпится и великое множество тех, кто постарше.

— Джуниор, — говорят они, — ты там по-настоящему славную работу проделываешь. Ты действительно классно водишь.

— Джуниор, как только ты пересядешь на «форд», я хочу увидеть, как ты обгонишь этого Фредди Лoренцена, ты меня слышишь?

— А что, Джуниор, «форд» тебе нравится больше, чем «додж»?

И еще:

— Джуниор, тут один молодой человек уже давно мечтает тебя увидеть… — С этими словами какой-то мужчина поднимает из самой середины толпы юного мальчугана, говоря ему: — Я же тебе сказал, что ты непременно увидишь Джуниора Джонсона. Вот тебе Джуниор Джонсон, смотри хорошенько.

В одной руке у мальчика — сувенирный гоночный шлем. А на лице написано счастье. Джуниор подписывает программку, которую малыш держит в другой руке, а затем матушка мальчика говорит:

— Знаешь, Джуниор, он всю дорогу только о тебе и говорил. Просто с места не сдвинуть.

Тут очередной поклонник заявляет:

— Джуниор, хочу познакомить тебя с самой застенчивой девчушкой в округе Уилкс.

— Она вовсе не кажется мне застенчивой, — парирует гонщик.

Джонсон продолжает раздавать автографы, а тем временем на пит-лейне какие-то подростки сплошь облепили его машину, «додж». Они принимаются отдирать с нее наклейки, рекламирующие домашнюю птицу с «Холли Фармс», «автолит» и черт знает что еще. Они с такой увлеченностью сражаются за полоски, за обрывки наклеек, как будто это некие тотемы.

Все это почитание Джуниора Джонсона длится примерно сорок минут. Должно быть, парень раздал уже штук двести пятьдесят автографов, но счастливым человеком он вовсе не выглядит. Толпа постепенно редеет, солнце садится, ветер разносит по земле валяющиеся кругом бумажные стаканчики из-под «кока-колы», а услышать главным образом можно лишь то, как время от времени заводится мотор серийного автомобиля, когда кто-нибудь загоняет его на платформу грузовика. Джуниор озирается и говорит:

— Я бы лучше полидировал один круг, а потом вышел из гонки, чем ехал там мягко и закончил в деньгах.

«Ехал там мягко» означает аккуратное вождение в надежде пересидеть более быстрых и неугомонных гонщиков. Противоположностью мягкой езды является езда крутая. Затем Джуниор говорит:

— Терпеть не могу, когда меня выпарывают здесь, в округе Уилкс, в Северной Каролине.

Округ Уилкс, Северная Каролина! Кто это там попытался присвоить округу Уилкс титул «бутлегерской столицы Америки»? А, тот малый, Вэнс Пакард. Впрочем, минутку…

Вечером после гонки мы с Джуниором и его невестой по имени Флосси Кларк отправились в городок Северный Уилксборо пообедать. Джуниор с Флосси подъехали к мотелю «Лоувс» и посадили меня в сказочный белый «понтиак». Флосси — умная, привлекательная женщина, здравомыслящая и прекрасно знающая, чего она хочет. Они с Джуниором вместе еще со времен средней школы. И собираются пожениться, как только Джуниор достроит себе новый дом. Флосси намерена как следует его обустроить. Джуниор Джонсон, последние пять лет входящий во вторую по уровню дохода группу в Соединенных Штатах, наконец-то переедет из белого каркасного дома своего отца в Ингл-Холлоу. Его новое жилище находится примерно на три сотни ярдов дальше по дороге. И Джуниоре с Флосси решают мне его показать. Джонсон проводит меня по всему дому. Место тихое, зеленое, рядом находится бакалейный магазин Андерсона. Постройка почти закончена, и когда мы возвращаемся к входной двери, я спрашиваю:

— А какая часть всей этой земли твоя?

Джуниор добрую минуту озирается, затем смотрит куда-то вверх на холм, окидывает взглядом три здания своей автоматизированной птицефермы, после чего опускает глаза в низину, где на пастбище привольно пасется его бык породы «санта-гертрудис» стоимостью в три тысячи сто долларов. Наконец он говорит:

— Все, что зеленое, то мое.

Жилище Джуниора Джонсона должно будет стать одним из самых прелестных домов в округе Уилкс. Да. Безусловно. И отсюда — такие сложные проблемы относительно класса и статуса. Ведь Джуниор — не только легендарная фигура, являющая собой простого парнишку из захолустья, который пробился в люди. Он также очень популярная личность. Да, Джуниор по-прежнему остается старым добрым чуваком, каким бы богатым он ни был. Но его также уважают за ту разумную и трезвую манеру, в которой он распоряжается своими деньгами. Джонсон владеет одним из лучших деловых предприятий в городке, птицефермой «Холли Фармс». Все дело сильно усложняет тот факт, что половина страны, так или иначе, почитает Джуниора как самого прославленного ночного водителя в истории южного бутлегерства. В захолустных низинах едва ли найдется хоть одна живая душа, которая способна потратить больше двух секунд на то, чтобы от души осудить аморальность «виски-бизнеса». Именно так здесь это и называют — «виски-бизнес». Непреложный факт заключается в том, что тут это занятие имеет определенно позитивные политические обертоны — примерно как действия Ирландской республиканской армии в Ирландии. А остальная часть округа… что ж, Северный Уилксборо сам по себе является процветающим, симпатичным городком с населением в пять тысяч человек, где уйма энергичных, занимающихся современным бизнесом бюргеров делает деньги в современной манере, как и везде в Соединенных Штатах. Эти бюргеры занимаются банковским делом, птицеводством, изготовлением мебели, зеркал и ковров, выращиванием яблок и так далее, и тому подобное. И этим людям, честно говоря, совсем не по душе репутация округа Уилкс как центра бутлегерства. Агенты Соединенных Штатов по сбору налога на алкоголь и табак год за годом сидят в Уилксборо, совсем рядом с Северным Уилксборо, и они сидят там черт знает с каких времен, уже став его неотъемлемой частью. Каждый день, который агенты просиживают в Уилксборо, там словно висит огромная вывеска, на которой начертано: «Округ бутлегерства». Но даже это еще не так скверно — в конце концов, этот факт не имеет ничего общего с аморальным поведением и очень мало общего с нелегальщиной. Что по-настоящему скверно, так это то, что все это дело — «вульгарное» и «деревенское». А ничто так не досаждает современной Индустрии, как все «деревенское». И бюргеры из Северного Уилксборо категорически не желают слыть «деревенщиной». У них теперь такие дома с балкончиками, что просто глаз не оторвешь. А также плавательные бассейны, белые «бьюики-снэчвегонс», мощенные камнем террасы с прикрытыми жалюзи окнами, которые в летнее время распахиваются во всю ширь, а также встроенные кирпичные жаровни для барбекю. Эти бюргеры задают вечеринки, на которых они щеголяют в бермудских шортах и эластичных брюках фирмы «Джекс». Там подают коктейли с ромом, танцуют твист, крутят на модной аппаратуре наисовременнейшие пластинки и рассказывают друг другу анекдоты про странных людей, которые заказывают мартини. А бутлегерство… так-так, одну минутку… нет, истинная правда состоит в том, что Северный Уилксборо…

Итак, мы с Джуниором и Флосси обедаем в одном из лучших новых ресторанов в Северном Уилксборо — в месте, щеголяющем изяществом пригородных витрин. Распорядитель прекрасно знает Джонсона, предоставляет нам лучший столик во всем заведении, подходит и некоторое время разговаривает с Джуниором о гонке. Двое посетителей снова встают и просят автографы, чтобы отнести эту реликвию домой своим сынишкам и все такое прочее. Затем, уже ближе к концу трапезы, к нашему столику подходит пара бизнесменов. («Джуниор! Как поживаешь, Джуниор? Думаешь, тебе понравится тот „форд“ с фастбэком?») Гонщик представляет их мне, и они спрашивают:

— Вы ведь не собираетесь поступить подобно тому малому, Вэнсу Пакарду, верно?

— Вэнсу Пакарду?

— Ну да, вроде бы Вэнс Пакард про это написал. Он состряпал статью, в которой назвал округ Уилкс бутлегерской столицей Америки. Не стоит хвататься за подобную чепуху. Кажется, ту статью напечатали в журнале «Америкэн». Бутлегерская столица Америки — это надо же такое придумать! Нет-нет, не стоит подобную чепуху нам приписывать.

Я посмотрел на Джуниора и на Флосси. Оба дружно промолчали. Даже выражения их лиц нисколько не изменились.

На следующее утро я встретился с Джуниором в Ингл-Холлоу, у магазина Андерсона. Это примерно в пятнадцати милях от Северного Уилксборо по окружной дороге номер 2400. Уйме южных газет Джуниор известен как «дикарь из Ронды» или как «передовой птицевод из Ронды», однако Ронда — это всего лишь адрес его абонентского ящика. В телефонном справочнике округа Уилкс значится Клингман, что в штате Северная Каролина, но и там Джуниор тоже не живет. На самом деле он обитает в Ингл-Холлоу, а одним из общественных центров Ингл-Холлоу является магазин Андерсона. Вообще-то официально он называется бакалейным, но это не совсем так. У фасада под нависающей крышей там стоят два бензонасоса. А внутри имеется уйма всякой всячины вроде охладителя для газировки, льда, «кока-колы», «нехи-дринкс», «доктора Пеппера», «дабл-колы», автомата с шариками жевательной резинки, множества стеллажей с жевательным, табаком «ред мен», картофельных чипсов «прайсиз», пакетиков арахиса, панам, палок копченой колбасы, сигарет, всевозможных консервов, муки крупного и мелкого помола, хлопушек для мух — да разве все опишешь. Внутри и снаружи магазина Андерсона толпится немало старых добрых чуваков. Молодежи больше по душе находиться внутри, болтая о том о сем, а те, что постарше, склонны торчать снаружи: они сидят под навесом рядом с бензонасосами и тоже ведут праздные разговоры. По обе стороны дороги стоят автомобили — большинство из них новые, пастельных тонов.

Джуниор подъезжает, выбирается из машины и смотрит на дверь, где висят в ряд двенадцать енотовых хвостов. Затем он говорит:

— Два хвоста пропали, верно?

— Угу, — подтверждает один из старых добрых чуваков и тяжело вздыхает.

Повисает молчание, а затем другой старый чувак высказывает предположение:

— Кто-то их спер.

— Послушай, Джуниор, — спрашивает первый чувак, — а та твоя собака еще не вернулась?

— Пока нет, — отвечает он.

Тогда второй чувак интересуется:

— А ты ее ищешь?

— Я так прикидываю, она сама вернется, — говорит Джуниор.

— У меня точно так же енотовидная собака ушла, — продолжает старый добрый чувак. — Они никогда не возвращаются. Однажды я стоял вот тут, неподалеку, а та собака как раз бежала вон оттуда вон туда. Клянусь, не было похоже, что ее енот потрепал. Нет, дело тут было в чем-то другом. Должно быть, гм-она так и сяк покрутилась, но все ж таки убежала.

Джуниор проходит внутрь, берет себе банку «кока-колы» и срывает с нее колечко — точно так же, как делают все посетители магазина Андерсона. Так, по крайней мере, выглядит со стороны. В низине царит мертвая тишина, если не считать того, что время от времени, спускаясь по дороге с гаревым покрытием, скрежещет чей-нибудь автомобиль. Одна енотовидная собака у гонщика действительно пропала. Но у Джуниора по-прежнему осталась еще уйма черно-бурых псов…

…Их зовут Рок, Уайти, Ред, Бастер, Джипси, и Джуниор держит их в небольшом загоне на задворках того старого каркасного дома. После многочисленных драк с енотами морды собак буквально исполосованы шрамами. Через всю спину Джипси идет один капитальный порез: подралась невесть с кем еще. По лужайке мимо нас гордо вышагивает красный петух. Немалых, надо сказать, размеров петух. Ширли, одна из двух младших сестренок Джуниора, исключительно прелестных девушек, склоняется у забора, выпалывая сорняки. Энни-Мэй сейчас в доме вместе с миссис Джонсон. Ширли аккуратно ставит на крыльцо радиоприемник. Сначала из него голосит группа «Фор Сизонз»: «Рассвет! — ах-х, ах-х, ах-х!» Затем идет уйма электронных вжиков, бзиков и пшиков, после чего надрывно вопит диск-жокей: «Да-а, да-а, малыш!» Это радиостанция «Даблью-ти-о-би», вибрирующий материнский голос Уинстон-Сейлема, что в штате Северная Каролина. Звучит она совсем как «Даб-лью-эй-би-си», что в Нью-Йорке. Матушка Джуниора, миссис Джонсон, крупная и очень добродушная женщина, выходит из дома и говорит:

— Видели вы хоть раз что-нибудь подобное? Новая мода: выпалывать сорняки под разную чепуху из радиоприемника.

Отец Джуниора — сэр Роберт Гленн Джонсон; он и построил этот каркасный дом лет тридцать пять тому назад — прямо здесь, где кончается гравийная дорога и начинается лес. Дорога просто исчезает в лесу на склоне холма. В доме имеются гостиная, четыре спальни и просторная кухня. Гостиная вся заставлена гоночными трофеями Джуниора. Та же участь постигла и пианино в комнате Ширли. Здесь Джуниор родился и вырос вместе с двумя старшими братьями, Элом Пи, самым старшим, и Фредом, а также со старшей сестрой по имени Рут. Неподалеку от дома я вижу мужчину, идущего за мулом с маленьким плужком. Оказывается, это и есть Эл Пи. Джонсоны по-прежнему держат этого старого мула, чтобы вспахивать грядки под овощи. И везде, в какую сторону ни глянь, виднеется кольцо лесов и гребней холмов. Я интересуюсь у хозяина: ну так как насчет этих лесов, где, по словам Вэнса Пакарда, одолевая гребни холмов, вечно крадутся агенты по сбору налога на алкоголь, где старые добрые чуваки проламываются через подлесок, убираясь подальше от винокурни, где добрые старые чувихи внезапно начинают «кликать коров» по всем низинам — это у них условный сигнал, означающий: «Они идут?..»

Джуниор машет рукой в сторону холмов и говорит:

— Я бы сказал, что все тут в радиусе пятидесяти миль вокруг в то или иное время занимались «виски-бизнесом». Когда мы еще были детьми, казалось, что все наши соседи замешаны в этом деле. Честно говоря, я сам и два моих брата немало поработали на транспортировке. Насколько гм-мы тогда понимали, это был просто бизнес — ничем не хуже любого другого. Здесь кхе-просто стоял вопрос выживания. Во времена Великой депрессии местному народу приходилось либо заниматься этим, либо умирать от голода. Все это гм-дело вовсе не было каким-то гангстерским типом бизнеса — ничего такого. Ни один из тех чуваков, которые здесь с «виски-бизнесом» связывались, никогда не причинял другим никакого вреда. Если кого-то ловили, кхе-он никогда не пытался кого-нибудь там пристрелить или сделать что-то еще в таком роде. Если поймают, тяни время, — вот в чем был весь фокус. Это был просто гм-бизнес, совсем как любой другой бизнес. Вот, например, когда мы с братьями по ночам выезжали на дорогу, гм-мы тогда все равно что молоко возили. Насколько кхе-мы понимали. Нам просто требовалось доставить определенный груз и…

Да уж, молоко возили! Хотя все верно — это и впрямь был бизнес. А по сути — даже часть региональной индустрии, широко распространенной по всем склонам Аппалачей. Однако Великая депрессия здесь совсем ни при чем. Весь этот бизнес начался задолго до нее. Шотландцы с ирландцами обустроились на холмах от Пенсильвании до Алабамы, и они с большим размахом гнали виски с таких давних времен, что никто уж и не припомнит. Поначалу это был просто вопрос экономики. По сравнению с плодородными долинами, на этой холмистой земле посевы всходили на редкость скверно, а если даже человеку и удавалось вырастить тут зерновые, стоимость транспортировки урожая на рынки по ту сторону холмов оказывалась такой высокой, что вся работа попросту не окупалась. Куда прибыльнее было перегнать зерновые в виски и продать уже этот товар. Трения на этой почве с федеральным правительством у местных жителей начались почти в тот самый момент, когда образовалась Республика. В 1791 году Александр Гамильтон установил акцизный налог на виски почти одновременно с ратификацией Конституции. И в 1794 году в горах Западной Пенсильвании разразился «виски-бунт». Вышеупомянутый налог чертовски взбесил фермеров. Тогда федеральные войска числом в пятнадцать тысяч солдат маршем отправились сюда и подавили бунт. Однако почти с самого начала проблема с налогом на виски сделалась символом чего-то гораздо большего. Между восточными и западными районами почти каждого приморского штата издавна существовала вражда. Частично эта вражда была политической. Восточные районы оказывались склонны контролировать законодательные органы, экономику и суды, тогда как западные районы вечно чувствовали себя обманутыми и обделенными. Частично эта вражда была культурной. Жизнь в западных районах оказывалась куда тяжелее. Нормы религии, своды законов и сам образ жизни отличались там особой суровостью. Жизнь же в восточных столицах, казалось, отдавала ароматом Европы и декаданса. В 1786 году на Беркширских холмах Западного Массачусетса разразился бунт Шея — это была попытка сбросить с себя ярмо Бостона, казавшееся ничем не лучше ярма Георга III. До сего дня жители Западного Массачусетса, кто в шутку, кто всерьез, заявляют, что все бы они с удовольствием отделились от «Бостона». А что касается виски, то горцы как раньше гнали, так и сейчас продолжают его гнать. Целые районы Аппалачей стали поясом виски — точно так же, как районы Джорджии, Алабамы и Миссисипи являлись хлопковым поясом. И представители обеих сторон всегда предельно ясно понимали, почему федеральное правительство этому противодействует. Все объясняется очень просто. Дело всегда было исключительно в налоге. Теперь к цене спиртного прибавляется шестидесятипроцентный налог. Но разумеется, сегодня, когда все просто с ума посходили от уважения к науке и здравоохранению, федералам гораздо легче убедить народ в том, что они страдают от бутлегерского виски, потому что этот напиток опасен, ядовит, он убивает и слепит людей. Статистика в таких случаях обычно бывает ложной.

Истинная правда, впрочем, состоит и в том, что бутлегерство испокон веку было нелегальным. И данный факт всегда оказывал на пояс виски особое побочное воздействие. Люди на западе и так уже были достаточно изолированы — как географически, горами, так и демографически, за счет сильных клановых уз, ибо все они были одного и того же происхождения, шотландско-ирландского. А занятие самогоноварением способствовало еще большей их изоляции. Им всегда приходилось осторожно вести себя со всеми, кто к ним приходил. До сего дня существует множество низин, где, если ты туда заедешь и спросишь какого-нибудь старого доброго чувака о ком-нибудь, он непременно скажет тебе, что никогда в жизни об этом малом не слыхал. А затем, в следующую же минуту, когда ты назовешься и объяснишь, зачем тебе нужно того малого видеть, если старый добрый чувак тебе поверит, он совершенно внезапно скажет: «A-а, так вот о ком ты, значит, толкуешь. А я-то сперва не расслышал…» В связи со всей этой изоляцией горцы начали приобретать определенные характеристики, которые сегодняшние скрытные цивилизации обычно связывают с племенами. У этого народа существует сильное чувство семьи, клана и чести. Из-за расхождений по вопросам чести люди здесь запросто могут начать резать и стрелять друг в друга. А физическая отвага! В этом плане они почти как средневековые турки.

Семьдесят восемь участников корейской войны получили высшую награду США, Почетную медаль Конгресса. Тридцать два человека из этих семидесяти восьми — жители Юга, и практически все они происходят из маленьких городков в Аппалачах или где-то неподалеку. В городскую зону Нью-Йорка, где проживает куда больше народа, чем во всех этих городках, вместе взятых, ушло всего три Почетные медали Конгресса. Причем один из этих трех медалистов только-только переехал в Нью-Йорк из аппалачского региона Западной Виргинии. Трое из награжденных родились в пределах пятидесяти миль от боковой веранды каркасного дома Джуниора Джонсона.

Детройт обнаружил эти кладези отваги, почти как некий природный ресурс, в лице Джуниора Джонсона и еще примерно двадцати гонщиков. Во всем этом деле сквозит какая-то исключительная ирония. Детройт ныне вовлечен в невероятно сложный бизнес-предложение Иллюзии Скорости простому обывателю, заставляя свои машины носиться по гоночному треку со скоростью сто семьдесят пять миль в час. И делает он это путем обнаружения и усаживания за руль представителей породы горцев, что являют собой живые рудименты, обладающие той степенью физической отваги, которой в других районах страны еще в начале двадцатого века было днем с огнем не сыскать. Разумеется, очень немногие гонщики на серийных автомобилях когда-либо имели что-то общее с «виски-бизнесом». Подавляющее их большинство вело тихую жизнь вдали от трассы. Однако именно тот сильный народ, в среде которого развивался «виски-бизнес», произвел на свет людей, более всех прочих способных водить серийные автомобили. Существует, впрочем, и несколько исключений. Самым знаменитым из них является Фредди Лоренцен, родом из Элмхерста, что в штате Иллинойс. Однако в общем и целом именно южный деревенский кодекс чести и отваги дал этому виду спорта самых отчаянных и рисковых гонщиков.

Машины и храбрость! Все тридцатые годы операторы горных винокурен гнали виски и перевозили его на автомобилях с форсированными моторами. Однако именно во время войны этот бизнес буквально расцвел повсюду — от округа Уилкс и до Шарлотт, Хай-Пойнта, Гринсборо, Уинстон-Сейлема, Солсбери и всяких таких мест. Один ночной прогон автомобиля повсюду неизменно приносил доход от пятисот до тысячи долларов. У людей вдруг оказывались деньги. Одна машина могла перевезти от двадцати двух до двадцати пяти упаковок виски. Каждая упаковка вмещала в себя содержимое двенадцати полугаллонных фруктовых банок, так что груз мог составлять сто тридцать два галлона и больше. Когда ситуация на рынке была благоприятная, спиртное в городе продавали оптовому торговцу примерно по десять долларов за галлон. Из этих десяти водителю доставалось два доллара — итого целых триста баксов за одну ночь.

Обычная организация производства самогона была такова: старшие создавали винокурню, надзирали за соблюдением соответствующей технологии и всем процессом перегонки, а также заботились о сбыте готовой продукции. Молодые люди проделывали всю тяжелую работу, перетаскивая медь и все прочее тяжелое добро в леса, непосредственно строя винокурню, обеспечивая доставку топлива и перевозку товара. Именно по такому варианту Джуниор и его старшие братья, Эл Пи и Фред, работали со своим отцом, Робертом Гленном Джонсоном-старшим.

Джонсон-старший являлся одним из крупнейших индивидуальных операторов медных самогонных аппаратов во всем районе. Когда отца Джуниора в четвертый раз арестовали, агенты обнаружили в его винокурне целое состояние, булькающее в солидных баках.

— Папаша всегда был работягой, — говорит мне Джуниор. — Ему вечно хотелось сделать всего побольше и получше. Уйму людей это возмущало, и кхе-они таили на него злобу. Но все, что мой отец получил, гм-он получил за счет тяжелой работы. А во всем мире попросту нет работы тяжелее, чем делать виски. Я не знаю никакого другого бизнеса, который вынуждает тебя подниматься посреди ночи и выходить на улицу в снегопад и все такое прочее — и работать. Это самый тяжкий на всем гм-белом свете способ заработать себе на жизнь, и я не думаю, чтобы кто-то выбрал это занятие от хорошей жизни.

Взять хотя бы сырье. Ведь это месиво не станет тебя ждать. Когда оно готово, то мигом начинает подниматься, и, чтобы его снимать, человек должен находиться на месте — в лесу, в кустах, в колючей ежевике, в жидкой грязи, в снегу. Вот было бы славно, если бы всем этим делом можно было бы просто заниматься в старом добром сарае с ржавой жестяной крышей, располагая все детали так, как тебе удобней, не имея нужды тайком отвозить всю ту медь, весь тот сахар и все остальное в лес, а уж там работать сразу и медником, и паяльщиком, и бондарем, и плотником, и рабочей лошадкой — в общем, одновременно быть всеми разновидностями трудяг, какие только существуют в этом проклятом мире.

А дальше техника этого дела была такая: Джуниор и его братья примерно в два часа ночи направлялись к тайнику, к тому месту, где было спрятано уже готовое спиртное. Иногда это был чей-то дом, иногда сарай, а порой и просто какое-то место в лесу. Там они делали необходимые прикидки — каким будет маршрут и кто повезет сколько спиртного. На бумажку при этом ничего не записывалось. Все решалось на месте и надежно пряталось в голове. Разным водителям нравилось ездить в разное время, однако Джуниор и его братья всегда предпочитали начинать где-то от трех до четырех часов ночи. Впрочем, не имело значения, когда ты начинал. В любое время дня и ночи дороги не бывали предоставлены одному тебе.

— Одним чувакам нравилось одно время, другим — другое, — говорит Джуниор. — Но так или иначе, начиная с полуночи они разъезжались во все стороны из лесов. Порой по ночам вся дорога бывала полна бутлегеров. Иногда получалось так, что кто-то гнал прямиком за тобой, ни хуху не отставая, и ты даже не знал, кто гм-он такой — представитель закона или другой перевозчик виски.

Это был просто бизнес, подобный любому другому бизнесу — скажем, перевозке молока. И тем не менее имелась там одна весьма забавная деталь. В те дикие времена старые добрые чуваки со всей страны возили самогон по дороге со скоростью девяносто миль в час, принимаясь мало-помалу друг друга теснить. И самое забавное заключалось в том, что тогда весь этот бизнес становился состязательным почти в эстетическом, чисто спортивном смысле. То, как старые добрые чуваки форсировали двигатели своих автомобилей… со временем это стало почти что наукой. Все до единого отчаянно желали построить такой быстрый автомобиль, какого еще ни у кого не было. Тут дело даже доходило до промышленного шпионажа. Старые добрые чуваки ночами гонялись друг за другом по автострадам, с ревом проносясь сквозь черноту глубоких ущелий меж глинистых выступов и деревьев, порой нарочно прикидываясь государственными чиновниками, лишь бы бросить остальным вызов, проверить их, посоревноваться… устроить спортивное состязание, едрена вошь, летя сквозь тьму, мимо старой луны Северной Каролины. Все эти машины имели липовые номера. Если какому-то старому доброму чуваку вдруг приходилось бросить свое авто, агенты смотрели на номер машины и обнаруживали… что она никому не принадлежит. Вообще-то не было ничего такого сложного в том, чтобы съездить в автомобильное бюро и получить там нормальный номер, если у тебя имелись деньги, чтобы за всю эту радость заплатить. Хотя теперь, понятное дело, с введением принудительного страхования, все обстоит гораздо круче. Теперь до получения номера тебе необходимо оформить страховку, а это ведет к массе различных сложностей. Джуниор не знает, как все это в наше время проделывается. Так или иначе, все эти автомобили с могучими моторами на вид вполне кажутся вполне обычными и особого внимания не привлекают, однако как следует их замаскировать тоже не получится. Они чуть приподняты сзади и имеют очень широкие шины для перевозки тяжелых грузов. А что касается звука…

— Тут уж не было совсем никакого способа замаскироваться под обычную машину, — говорит Джуниор.

Мать твою за ногу, этот звук глухой ночью: стонущий, ревущий, гудящий по всем низинам, по всем глинистым ущельям… да, это было нечто! И по всему деревенскому Югу, блин, да что там, вообще по всему Югу, пошли легенды о диких ночных гонках старых добрых чуваков, развозящих виски. Причем дело тут не ограничивалось простым восхищением. Нет, здесь было нечто поглубже. Если привести весь этот полуторавековой бизнес в современный фокус, то самая его соль будет заключаться в бунте деревенского народа против федералов, против приморского правительства, в борьбе за свою независимость, В неповиновении внешнему миру. Именно поэтому для всего этого дела и кое для чего еще была создана целая мифология. И в рамках этой дикой мифологии машина сделалась на послевоенном Юге подлинным символом освобождения.

— Полиция штата и агенты по сбору налога на алкоголь каждую ночь выезжали на патрулирование, — говорит Джуниор, — но кхе-они редко кого ловили. Примерно так же гм-собаки гоняются за лисой. Собакам нипочем не поймать лису — она просто всю ночь будет водить их по кругу. Меня ни разу не ловили за незаконную транспортировку. Мы всего лишь один раз потеряли машину, да и у той гм-просто сломалась ось.

Лиса и собаки! В перевозке виски определенно присутствовал некий элемент игры, особенно если учесть, что старого доброго чувака, пойманного на транспортировке, могли как минимум на два года упечь в тюрьму. Однако эти чуваки были слишком дикими, чтобы всерьез относиться к такой перспективе. Кроме того, участники всей этой погони придерживались определенного кодекса. Никто в округе Уилкс, ни старые добрые чуваки, ни агенты, никогда не делали ничего такого, чтобы нанести другой стороне физический ущерб. Хотя предполагалось, что в некоторых других южных районах чуваки использовали дымовую завесу или ведра с гвоздями. Сзади на их машинах имелись специальные приспособления, чтобы в случае приближения агентов можно было устроить дымовую завесу, дабы ослепить преследователей, или рассыпать гвозди по автостраде, чтобы у представителей закона полопались шины. Но в округе Уилкс никто и никогда ничего подобного не предпринимал, потому что это был очень славный способ кого-то убить. Отчасти это объяснялось тем, что, если кого-то из агентов на Юге убивали, из Вашингтона их прибывала целая орда, и очень скоро представители закона принимались буквально дюйм за дюймом обследовать гребни, сжигая дотла винокурни. И все же главным образом… главным образом это просто входило в кодекс. Если тебя ловили, ты мирно себя вел, и агенты никогда не пользовались своими пистолетами. Тем не менее порой случались и напряженные времена. Однажды вышло так, что агенты стали использовать полотна с гвоздями в округе Айределл. Такая штуковина представляла собой полоску кожи, утыканную гвоздями, которую агенты укладывали поперек дороги в темноте. Старый добрый чувак замечал ее, только когда бывало уже слишком поздно. Если после того, как лопались шины, его слишком круто разворачивало, тот чувак мог за милую душу погибнуть. В другой раз полиция штата установила баррикаду на дороге через тот чертов мост у Миллерсвилля, желая поймать парочку беглых преступников. В общем, пара старых добрых чуваков подкатила с грузом, и на дороге оказалась баррикада, но чуваки уже ехали по мосту, отчего им просто пришлось выпрыгнуть из машины и нырнуть в реку. Полиция, увидев, как двое мужчин выпрыгивают из машины и сигают в воду, открыла огонь и угодила одному старому доброму чуваку точно в задницу. Пока бедолагу вытаскивали из воды, он все повторял: «Чего ради вам понадобилось в меня стрелять? Чего ради вам понадобилось в меня стрелять?»

В этих словах не было боли, страдания или гнева. В них было только дикое недоумение. Эти ублюдки нарушили кодекс.

Затем федералы начали получать машины с рациями.

— Эти рации не принесли им ничего хорошего, — говорит Джуниор. — Как только чиновники получают рации, кхе-чуваки тоже получают рации. Они просто едут и раздобывают точно такие же. Тогда стало чертовски тяжело поймать гм-чуваков при помощи рации. Кхе-они просто слушали по рации разговоры инспекторов, узнавали, где будут установлены заставы, и ехали по другому маршруту.

Мало того, совершенно по другому маршруту. Старые добрые чуваки знали проселочные дороги, дороги с гаревым покрытием, всевозможные объезды и окольные пути, в общем, все ходы и выходы, а агенту требовалось прожить целую жизнь в Северной Каролине, чтобы хоть немного все это усвоить. Ни на одном из маршрутов не было практически ни одного участка пути, где бы старый добрый чувак не мог при необходимости резко свернуть с дороги и поехать прямо по сельской местности. У них имелись дикие окольные пути вокруг практически каждого городка и любого перекрестка в районе. А еще у чуваков были свои методы и против всяких «узких мест» — легендарных устройств, так называемых «бутлегерских желобов», сирен и красных фонарей…

Весь вопрос здесь попросту заключался в том, чтобы не отстать в соревновании. Тебе всегда приходилось раздобывать новейшее оборудование. Раз это был такой же бизнес, как и любой другой, ты просто должен был оказываться на высоте: «Там были более надежные чуваки — они и работали лучше». Да, для Джуниора все это могло быть бизнесом, однако целому поколению старых добрых чуваков, выросших на Юге, бизнесом это вовсе не казалось. Бутлегерские машины в округе Уилкс одна за другой начали получать популярные названия в духе поклонения народным героям: «Черный Призрак», «Серый Призрак» (оба эти автомобиля принадлежали Джуниору), «Матушка Гусыня», «Полночный путник», «Старая Верная Лошадка».

А затем, в один прекрасный день 1955 года, агенты тайком перевалили через гребни и сцапали Джуниора Джонсона прямо у самогонного аппарата его папаши. Самого Джуниора Джонсона, которого никто не мог поймать!

Арест застал Джуниора в тот самый момент, когда он уже действительно готов был начать свою карьеру гонщика на серийных автомобилях. Когда его арестовали, парень заявил, что он никаким боком не замешан в «виски-бизнесе», что он уже два или три года не перевозил никаких грузов. Еще он сказал, что у него просто отпала нужда корячиться с перевозкой виски после того, как он подключился к гонкам на серийных автомобилях, пояснил, что он там вполне прилично зарабатывал. А у самогонного аппарата он оказался, просто помогая своему папаше выполнять часть тяжелой работы. Так уж у них принято: невозможно отыскать в Ингл-Холлоу ни одного старого доброго чувака, который не помог бы своему папаше перетаскивать здоровенные куски ясеневых дров. (Дрова из ясеня в лесах использовали по той причине, что они давали совсем мало дыма.) Джуниора приговорили к двум годам тюремного заключения в федеральном исправительном заведении в Чилликоте, штат Огайо.

— Если по закону мне следовало отправиться в тюрьму, — говорит мне Джуниор, — что ж, тогда все отлично и замечательно. Хотя я не думаю, что истинные факты того дела подтверждали правильность вынесенного мне приговора. До того случая меня ни разу в жизни не арестовывали. Полагаю, меня скорее наказали за прошлое. Чиновники получили от этого кайф, потому что их страшно злило, что они долгое время не могли меня поймать. Как только я обрел кое-какую известность за счет гонок, они открыли настоящую охоту за моей семьей. Я к тому времени уже вышел из «виски-бизнеса», и они это знали, но все равно страшно хотели хоть на чем-то меня поймать. Я вышел, отсидев десять месяцев и три дня из всего срока, но через два-три года гм-меня снова туда отправили, и я отсидел почти половину пятьдесят шестого года и весь пятьдесят седьмой. Вообще-то требуется кхе-год, чтобы по-настоящему от чего-то подобного гм-отойти. Боюсь, я пропустил самый расцвет своей карьеры гонщика. Думаю, если бы мне дали тот шанс, который я, по-моему, заслужил, а не запрятали в эту долбаную тюрягу, моя жизнь получила бы настоящий разгон.

Однако, раз уж на то пошло, арест лишь сделал легенду о Джуниоре Джонсоне еще круче и ярче.

И все это время Детройт продолжал понемногу повышать скорость — от ста пятидесяти миль в час в 1960 году до ста пятидесяти пяти, ста шестидесяти пяти, ста семидесяти пяти и наконец до ста восьмидесяти на самой длинной прямой, — а старые добрые чуваки на южных гонках серийных автомобилей успешно ее выдерживали. Какую бы скорость ни задавал им Детройт, гонщики отважно влетали на ней в виражи, гоняясь еще круче прежнего, пусть даже они начинали чувствовать кое-какие странности — например, что резина потихоньку оттягивается вбок с обода колеса. И черт побери! Старые добрые чуваки со всего Юга с дружным ревом носились после Стэнчена — Скорость! Мужество! — стекаясь в Бирмингем, Дейтон-Бич, Рэндлмен, что в штате Северная Каролина; Спартанберг, что в штате Южная Каролина; Уэзвервилль, Хиллсборо, что в штате Северная Каролина; Атланту, Хикори, Бристоль, что в штате Теннесси; Огасту, что в штате Джорджия; Ричмонд, что в штате Виргиния; Эшервилль, что в штате Северная Каролина; Шарлотт, Мертл-Бич — десятки тысяч старых добрых чуваков. А высший и средний класс Америки, даже на Юге, по-прежнему от них отворачивался. Но кому какое дело? Старые добрые чуваки продолжали направляться туда, где все мы, в конце концов, живем по-настоящему, — туда, в гущу ресторанов для автомобилистов, белых эмалированных бензоколонок, бетонированных площадок перед магазинами, аптек в торговых зонах, мясных закусочных с большими витринами, «Бюргер-Рамасов», «Бар-Би-Кьюбклсов» и майамских мотелей с плавательными бассейнами — прямо там, на автострадах… даже в такой городишко, как Дарлингтон, городок с населением в десять тысяч душ, черт возьми, даже туда они приезжали, сперва по трассе-52, затем по 401, по 340, 151 и 34, мимо полей штата Южная Каролина. И в пятницу вечером старые добрые чуваки уже заполняли поле внутри гоночного трека Дарлингтона своими пылающе-пастельными красотками, так и сяк расставленными на глинистой почве. Затем из машин извлекались складная мебель с террас, спальные мешки, большие термосы и коричневые бутылки с виски. К воскресенью — дню гонки! — внутри гоночного трека в Дарлингтоне оказывалось составлено шестьдесят пять тысяч машин. Шериф, как всегда, устраивает тюрьму там — прямо на поле. Нет никакого смысла пытаться вытянуть их оттуда. И вот… некий звук поднимается внутри трека, и старый добрый чувак по имени Ральф совсем сходит с ума, начиная продавать «шансы» на свой «додж». За двадцать пять центов ты можешь взять имеющуюся у него кувалду и долбануть его машину, куда тебе только захочется. Как все ревут, когда бьется ветровое стекло! Полиция, понятное дело, могла бы вмешаться, но она нешуточно занята преследованием одной старой доброй чувихи, которая разыгрывает из себя леди Годиву на выгнутом сиденье мотоцикла, голая, как сам грех, то попадая в глинистую колею, то с рычанием из нее выбираясь.

Отведите глаза, счастливые бюргеры. В понедельник начинает появляться реклама — «форда», «плимута», «доджа», — объявляющая о том, что мы дали вам такую скорость, какой вы никогда раньше не видывали. И там была эта скорость! В Дарлингтоне, в Дейтоне, в Атланте — и не просто на страницах южных газет, а на альбиносных страницах пригородных дамских журналов, таких как «Нью-Йоркер» — в полном цвете. Да, в журнале «Нью-Йоркер» показаны «форды»-победители: вот, например, Файрболл Робертс, ухмыляющийся, с сигарой во рту. А в другое понедельничное утро еще где-то появляются Джим Паскаль из Хай-Пойнта, Нед Джарретт из Бойкина, Кейл Ярборо из Тиммонсвилля и Кертис Крайдер из Шарлотт, Бобби Айзекс из Катобы, И. Джей Трайвет из Дип-Гэпа, Ричард Петти из Рэндлмена, Тайни Лунд из Кросса, что в штате Южная Каролина; Стик Эллиотт из Шелби — и из Инга-Холлоу…

И все это время в алюмикроновых костюмах там в полный рост стоит весь Детройт, сам едва способный поверить в свою сказочную находку — в обнаружение породы старых добрых чуваков, сумасшедших гонщиков с холмов и равнин Аппалачей, целой пригоршни этой породы, которая дала Детройту… скорость… и возможность для индустрии представить все это целому поколению как… ваше, родное. Сами рекламные спецы из Детройта теперь приходят на треки подобно поклонникам из народа, а миллионы старых добрых чуваков тем временем испытывают дикое головокружение — в такой восторг их приводит скорость. Лишь Джуниор Джонсон относится ко всему этому как… как к чему-то вполне обычному. Джуниор отправляется в Атланту на «Дикси-400» и заезжает в федеральную каторжную тюрьму повидаться с папашей. Его папаша мотает там вот уже пятый срок за нелегальное изготовление спиртных напитков. Вот так, вроде бы искусный мастер, толковый бизнесмен — а закон по-прежнему продолжает его преследовать, только и всего. Так что Джуниор заезжает в тюрьму, а затем отправляется на трек, получает свой новый «форд» и устанавливает новый рекорд скорости для квалификации на «Дикси-400» в Атланте — 146,301 мили в час. Немного позже он опять выруливает на дорогу, ведущую к Ингл-Холлоу: надо проверить, как там идут дела на птицеферме и на предприятии по профилированию дорог. Да. Вот такие пироги.

И все-таки как можно рассказать… хоть кому-то… о самом дне этой чаши, как грохот мотора вдруг начинает подниматься по телу Джуниора, точно вздох, и глаза его стекленеют, а руки тянутся вперед, скользя по самой кромке чаши, паря над гребнями… это желтый джуниорский «форд»… он же его белый «шевроле»… он же «Белый Призрак», вечно встряхивающий старых добрых чуваков… крутая езда!.. Вместе с автомобилем он поднимается в их Америку — и черт с ними, с этими страдающими склерозом старыми чуваками, что пытаются уцепиться за весь горшок, полный денег, пальцами, словно бы сотканными из хлопковой полосатой ткани. Джуниор!

9. Буржуазный донжуан

Когда они входили в Эдвардианский зал отеля «Плаза», все было как обычно, и потому обе двигались той самой походкой, которую добропорядочные истсайдские вдовы приобретают после двадцати лет выгуливания миниатюрных собачек по Парк-авеню. Однако на обратном пути подруги случайно обнаружили, что все это время недалеко от них, в Эдвардианском зале, в самом его углу, сидел не кто-нибудь, а их ненаглядный кумир — Кэри Грант. Вообще-то это была не случайность. На самом деле Грант все как следует просчитал заранее. Во-первых, на ланч в отель «Плаза» приходят по большей части люди солидные, не из тех, кто способен вскакивать и бежать, спотыкаясь и громко крича, к столику какой-нибудь кинозвезды. А во-вторых, он сидит у стены, ближайшей к дверному проходу, Грант спокойно ест свой ланч и смотрит в окно, за которым трое пожилых мужчин в шелковых цилиндрах слоняются вокруг своих коней и двухколесных экипажей на 59-й улице, у самого края Центрального парка.

Но, так или иначе, подруги не могут упустить такой момент. Всего лишь четверть секунды требуется двум пожилым кокеткам, чтобы набраться смелости.

— Да это же Кэри Грант! — восклицает первая, подходя прямо к столику и кладя ладонь на плечо кинозвезде. — Вы только посмотрите! Я просто обязана была подойти сюда, чтобы к вам прикоснуться!

Кэри Грант даже здесь не может позволить себе выпасть из образа. Наклонив голову, он удостаивает даму своего «фирменного» насмешливо-вопросительного взгляда — именно так, как он делает в фильмах. Этот взгляд говорит: «Понятия не имею, что происходит, но ведь мы не будем принимать все это слишком всерьез, правда? Или будем?»

— У меня есть сын, который ну просто вылитый вы, — заявляет дама.

Кэри Грант некоторое время глазеет на ее ладонь, по-прежнему лежащую у него на плече, затем удостаивает поклонницу чудаковато-озадаченного взгляда «того самого Кэри Гранта» и спрашивает:

— Вы пытаетесь удержать меня на месте?

— Моему сыну сорок девять лет, — продолжает дама. — А вам сколько?

— Мне пятьдесят девять, — отвечает ей Кэри Грант.

— Пятьдесят девять! Надо же, моему мальчику еще только сорок девять, и он вылитый вы, вот только выглядит чуть постарше!

К этому времени другая пожилая куколка уже твердо обосновалась на своем месте.

— Меня не заботит, даже если вы меня возненавидите, — говорит она. — Я намерена стоять здесь и смотреть на вас.

— Бога ради, почему я должен вас возненавидеть? — изумляется Кэри Грант.

— Можете говорить обо мне все что хотите, когда я уйду. Мне безразлично. Я намерена стоять здесь и смотреть на вас!

— Ах, бедняжка!

Дама делает именно то, о чем она сказала. Она стоит и все это в себя вбирает: раздвоенный подбородок; роскошный загар, у простых людей такого не бывает: роскошную голову с седовато-стальными волосами, про которые его парикмахер говорит: «Они настоящие; клянусь, я однажды их дернул»; а также всю одежду Кэри Гранта, эту камвольную ткань, тонкое сукно и шелка, все богатое и словно бы намеренно недоиграннное, вроде как у скрипичного ансамбля.

— Бедняжка, — повторяет Кэри Грант, возвращаясь к своему ланчу. — Она впервые встречается с человеком и уже говорит: «Меня не заботит, даже если вы меня возненавидите». Можете вы себе такое представить? Наверное, люди не раз обращались с вами несправедливо?

Это приводит бедную пожилую кокетку в восторг: она уверена, что Кэри Грант — совершенно выдающийся человек, способный понять и оценить ее тонкую натуру. Потом подруги будут повсюду рассказывать, что Кэри Грант — единственный кумир, к которому поклонница может вот так запросто подойти, чтобы излить душу и вообще пообщаться.

А тем временем в «Радио-сити Мьюзик-холле» идет премьерный показ очередной кинокартины с участием Кэри Гранта (и Одри Хепберн). Тысячи людей выстроились в очереди вдоль 50-й улицы и Шестой авеню. Многие из них торчат здесь с шести утра, зрители готовы на все, лишь бы попасть на сеанс. Эта кинокартина стала шестьдесят первой для Кэри Гранта, а также его двадцать шестой премьерой в «Радио-сити». Ему действительно уже пятьдесят девять лет от роду, однако притягательная сила этого выдающегося человека, возможно, последнего из подлинных дамских любимцев среди актеров, все продолжает нарастать, приближаясь к какому-то невероятному гребню золотого возраста. «Радио-сити» — это что-то вроде рейтинга Нильсена в отношении кинокартин. Этот кинозал просто огромный, и его посещает по меньшей мере столько же туристов со всей страны, сколько и нью-йоркцев. Первые двадцать пять новых фильмов с участием Гранта крутили там в общей сложности девяносто девять недель. Каждая очередная кинокартина, похоже, устанавливает новый рекорд. Так, например, демонстрировавшийся там до «Шарады» фильм «Блеск и изыск норки», с Дорис Дей, продержался десять недель, а общий доход от него составил 1 886 427 долларов.

Если хотите понять секрет подобного успеха, вспомните, как Кэри Грант «осчастливил» двух пожилых куколок в Эдвардианском зале отеля «Плаза». В эпоху тотального брандоизма и митчемизма киногероев Голливуд по умолчанию оставил Кэри Гранта в исключительном владении, образно говоря, некоей на удивление мощной организации. То есть — оставил его женщинам, для которых Кэри Грант является единственным образцом Сексуального Джентльмена во всем Голливуде. Кроме того, и для мужчин, и для женщин он, единственный во всем Голливуде, олицетворяет типаж, в котором Америка, подобно большей части всего Запада, все это время нуждалась, а именно: Романтического Буржуазного Героя.

Давайте вспомним, чем обычно пичкали телезрителя Голливуд вместе с интернациональной киноиндустрией со времен Второй мировой войны. Ключевым образом среди киногероев определенно являлся образ Марлона Брандо. Стоит лишь перечислить кинозвезд мужского пола за последние двадцать лет — Брандо, Рока Хадсона, Кёрка Дугласа, Джона Уэйна, Бёрта Ланкастера, Роберта Митчема, Виктора Мейчура, Уильяма Холдена, Фрэнка Синатру, — и вот уже перед вашим мысленным взором возникает фантастический монтаж летающих кулаков, гнутых зубов, скривленных губ, вздувающихся на шее вен, а также всевозможного бульканья. Нередко партнершей героя-любовника типа Брандо является некая скверно воспитанная девица, явно страдающая болезнью щитовидной железы, столь ярко изображенная Бриджит Бардо, Мерилин Монро, Джейн Мэнсфилд, Джиной Лоллобриджидой, а в последнее время также и Сью Лайонс и Тьюздей Уэлд. В результате подобных дуэтов началась эпоха демонстрации на киноэкране так называемого «любовного романа исцарапанных щек». Мужчина знакомится с женщиной. Она своими длинными ногтями царапает ему щеки. Он отвешивает ей оплеуху. Оба падают в бурные волны страсти.

Движущей силой этих любовных романов, особенно во многих ранних кинокартинах Брандо, Джеймса Дина и Рока Хадсона, служило то, что Голливуд представляет себе как энергию «пивного мужества» молодых представителей низших классов. Вне всякого сомнения, болезненность, безнравственность, скрытый садизм всего этого дела привел в восторг киноманов всех классов, не только низших. И все-таки даже Голливуду должно быть ясно, как много американцев, даже находящихся на самом дне жизни, не способны хоть сколько-нибудь продолжительное время себя с чем-то подобным идентифицировать. Число американских мужчин, которые реально представляют себя вступившими в любовную связь с этакой проказницей, мечтающей расцарапать партнеру щеку и всосать его кровь с первым же поцелуем, скорее всего, удручающе ничтожно. Кроме того, вряд ли найдется очень много женщин, которые и впрямь хотят увидеть, как мистер Идеал подступает к ним в рваной рубашке с расцарапанной физиономией.

В конце концов, в американской нации, не считая твердого ядра безнадежных пьяниц на самом дне и не менее твердой корки аристократов на самом верху, два последних десятилетия самым что ни на есть достославным образом преобладал средний класс. Невозможно сказать, сколько миллионов американских женщин новой эпохи в точности знают, что имела в виду Ингрид Бергман, когда она заявила о том, что ей очень бы хотелось сыграть партнершу Кэри Гранта в «Прославленных», фильме 1946 года: «Тогда мне в любовных сценах не пришлось бы даже туфли снимать».

И все же кинокартина «Прославленные», если помните, была расценена как очень сексуальная. Сюжетная формула фильмов с участием Гранта — которую он повторял через временные промежутки в двадцать пять лет — определяла его как законченного буржуазного любовника: романтического и благовоспитанного. В поведении Гранта на протяжении всего экранного любовного романа безошибочно угадывался тот тип мужчины, что внушает женщинам доверие и вселяет восторг в душу каждой представительницы среднего класса любого возраста. А ведь внушить доверие — это очень важно. Грант не только не удостаивает своих героинь любой лобовой атаки на их весьма фундаментальные одеяния — он вообще очень редко их преследует. По сути, сюжетная формула фильмов с участием Гранта требует обратного преследования. Сперва в его героя влюбляется девушка — Одри Хепберн в фильме «Шарада», Грейс Келли в фильме «Поймать вора», Бетси Дрейк в фильме «Каждая девушка должна выйти замуж». Он отступает, но всегда медленно и игриво, а этого вполне достаточно для того, чтобы сделать конечный результат очевидным. Грант, экранный любовник, и Грант, реальный мужчина, идеально объединились под орнаментальным щитом всякой американской женщины из среднего класса с надписью «Каждая девушка должна выйти замуж», когда Грант в реальной жизни женился на Бетси Дрейк.

Пока длится погоня, герой Гранта неизбежно набирает еще больше очков в душе представительницы среднего класса, обращаясь с героиней не просто как с привлекательной женщиной, но и как с женщиной остроумной и интеллигентной. И действительно, будь то Кэтрин Хепберн или Одри Хепберн, Айрин Данн или Дорис Дей, обе стороны то и дело обмениваются невероятно яркими репликами, и к середине фильма он и она уже так маниакально остроумны, что просто не могут так или иначе друг другу не понравиться.

Благодаря находчивости, доброжелательному цинизму, а также изысканной манере, в которой он все свои реплики выдает, Гранта зачастую считают аристократической киношной фигурой. По сути, однако, типичной ролью Гранта является волнующе-буржуазная. В фильме «Шарада» он играет чиновника дипломатической службы в Париже; в фильме «Воспитание ребенка» — профессора, научного исследователя; в фильме «Мистер Бландингс строит дом своей мечты» — восторженного поклонника пригородов; а в других бесчисленных фильмах (среди них «Кризис», «Люди будут говорить», «Поцелуй и макияж») Кэри Грант исполняет самую почитаемую средним классом роль, последние три года столь успешно эксплуатируемую телевидением — роль врача. Очень редко Грант изображает представителя низшего класса (между прочим, хорошего битника-кокни в фильме «Ничто, кроме одинокого сердца» у него так и не получилось) — и так же редко ему поручают нечто столь внушительное, как магнат грузоперевозок, которого он сыграл в фильме «Рожден быть плохим» в 1934 году. В идеале герой Гранта трудится в таком месте, где у него имеется достаточно свободного времени, чтобы ему не приходилось чахнуть в конторе. Однако у него все же непременно должна быть работа, обеспечивающая как зримые средства к существованию, так и в высшей степени зримую буржуазную респектабельность.

Разумеется, у Гранта не было голливудской монополии ни на редкостную находчивость, ни на аристократические замашки на экране. Немедленно приходит на ум множество обходительных, юморных джентльменов: Джимми Стюарт, Дэвид Нивен, Фред Астер, Рональд Колмен, Франчот Тоне. Никто из них, однако, не может даже сравниться с Грантом в другом плане: я имею в виду невероятную сексуальную привлекательность этого буржуазного романтика. Именно о Кэри Гранте говорила Мэй Уэст, выдавая характеристику «высокий, смуглый и красивый» в фильме «Она скверно с ним обошлась» (1933), и именно Кэри Гранта однажды пригласили с ней повидаться. Даже в возрасте пятидесяти девяти лет этот мужчина все еще обладает квадратной физиономией героя какого-нибудь комикса, толстой, мускулистой шеей и атлетическим телосложением, которое он по-прежнему демонстрирует по меньшей мере в одном эпизоде каждой новой кинокартины. Какая славная американская девушка не мечтает выйти замуж за доктора. А как насчет такого, как Кэри Грант? По-вашему, это слишком, на такое даже не стоит надеяться? Ну что ж, Кэри Грант — действительно кумир, и он находится где-то недосягаемо далеко. И все-таки он очень близко.

Кэри Грант создал на экране типаж, который в эпоху Брандо кажется самой невероятной ролью в мире: этакий буржуазный донжуан. И результат оказался весьма интригующим. Только представьте, в 1948 году, в возрасте сорока четырех лет, Кэри Грант шел четвертым в рейтинге популярности кинозвезд мужского пола, полученном путем голосования телезрителей по почте — позади Кларка Гейбла, Гари Купера и Бинга Кросби. А в 1958 году, в возрасте пятидесяти четырех лет, он поднялся на первое место. Этой осенью (когда Кэри Гранту уже стукнуло пятьдесят девять) Ассоциация владельцев кинотеатров признала его также самым кассовым актером — причем среди киноактеров обоих полов.

Но вернемся в Эдвардианский зал отеля «Плаза», где всенародному любимцу по-прежнему нет покоя. Итак, две пожилые куколки удалились, но вместо них туда вошла итальянская старлетка, этакая изящная блондиночка с сухоткой спинного мозга. Старина Кэри Грант точно знает, что он уже где-то ее встречал, но будь он проклят, если может вспомнить, кто она такая. Единственная надежда остается на то, что она его не заметит, так что актер склоняет голову набок, принимая вид Кэри Гранта, застигнутого на ветке дерева.

Но это не может продолжаться вечно, а потому Грант, держа голову в прежнем положении, начинает разговаривать с сидящим рядом с ним малым в диком костюме из ткани «соларо», а также в весьма затейливой жилетке.

— Актерские стили преходящи, — говорит Кэри Грант. — Они совсем как девушки на танцах. Однажды вечером какой-нибудь малый входит в танцзал в мотоциклетной куртке и синих джинсах, хватает первую же подвернувшуюся девушку и сжимает ее в объятиях, ломая несчастной грудную клетку. «Вот это мужчина!» — говорят все девушки, и очень скоро все парни уже заявляются на танцы в мотоциклетных куртках с синими джинсами и сразу же переходят к делу. Так продолжается некоторое время, но затем, однажды вечером, в танцзал входит малый в голубом костюме при галстуке, а в руках у этого малого — букет цветов. Ведь букеты цветов по-прежнему продаются? Уверен, что продаются. Ну, так или иначе, теперь все девушки говорят: «Что за очаровашка!» — и заходят на очередной цикл. В общем, вы меня поняли.

Собеседник молчит.

— А что касается меня, то я просто продолжаю продвигаться вперед в старой доброй манере, — заключает Кэри Грант, одаривая собеседника своим «фирменным» взглядом «давай со всем этим особо не заморачиваться».

Однако страшно себе представить, что может случиться теперь, когда его секрет вышел наружу, перспективы становятся почти запретными. Вы только подумайте, что будет, если вся голливудская братия вдруг оденется в приличные костюмы, побреется, надушится и начнет на правильном английском языке, не шмыгая при этом носом, мило беседовать со своими пожилыми поклонницами в Эдвардианском зале отеля «Плаза». Да уж, просто уму непостижимо.

10. Поставщик общественной жизни

Наверху, в офисе на углу Бродвея и 52-й улицы, доживает свои последние дни издававшийся с 1938 по 1952 год старый добрый «Конфиденталь», самый скандальный из всех скандальных журналов в истории человечества. Сейчас там все словно бы рикошетируют среди каких-то кукольных огней и разбиваются вдребезги. Все за исключением одного человека, а именно: самого Роберта Харрисона, издателя. Печень Джея Брина уже перешла в свое конечное, некротично-циррозное состояние. Обычно Джей Брин заполнял своими текстами половину журнала, но затем дело дошло до той критической точки, когда Брин оказался уже попросту неспособен и дальше прислушиваться к Читателю. Обычно Брин с женой приходили в редакцию и садились в соседней комнате, пока Читатель вслух зачитывал рассказы для очередного номера. Этот Читатель, как бы его там ни звали, обладал по-настоящему грандиозным голосом — примерно как у сэра Ральфа Ричардсона, зачитывающего в свете прожекторов монологи короля Лира за кафедрой в «Баухауз-Модерне». Грандиозная дикция, грандиозный резонанс и т.д. и т.п. Харрисон нанял этого человека лишь с одной целью — чтобы он погромче читал. У Харрисона имеется такая теория: мол, если читать рассказы громко, все слабые места в них сразу же высветятся. А значит, в журнале должен иметься Читатель с голосом, подобным голосу сэра Ральфа Ричардсона, внятно оглашающий такие труды, как «Эррол Флинн и его двустороннее зеркало», «Белые женщины разрушили мой брак» (для негритянского конферанса) и «Как Майк Тодд выставил дураком кинематографического магната». Один из авторов непременно сидит там, внутри, что-то такое бормоча и заявляя о том, что Читатель затаил на него злобу и намеренно промямлил все его лучшие фразы, тем самым сподвигая Харрисона на отбраковку всего рассказа. Однако Джей Брин давным-давно через все это прошел, а в настоящее время он уже благополучно скончался от цирроза печени. А вот Говард Рашмор, редактор, начинает просто ужасно выглядеть. Раньше он всегда выглядел таким большим, крепким здоровяком, а теперь напоминает пару глазниц, помещенных на спаянный воедино кусок современной скульптуры. Некогда Рашмор был коммунистом и очень сложной личностью. У него имелся настоящий талант к написанию рассказов, целиком основанных на слухах и сплетнях, однако все это странным образом свернулось вместе с его антикоммунистическим «крестовым походом». Затем наступил тот день, когда Рашмор вместе с женой ехал в такси по верхнему Ист-Сайду. Внезапно он достал револьвер и застрелил жену, после чего застрелился сам. Харрисон был издателем «Конфиденталя» и очень хорошо помнит тот день. Он тогда сам прилетел невесть откуда в Международный аэропорт Кеннеди и сел в такси. Первым, что он услышал, было следующее заявление таксиста:

— Эй, вы слышали? Издатель «Конфиденталя» застрелился.

— Не может быть! — поразился Харрисон, поскольку сам он и был издателем «Конфиденталя». — И где же, интересно, это произошло?

— В такси, натурально, — ответил ему водитель. — Как бабахнул себе в голову — прямо на заднем сиденье такси!

Харрисон прекрасно помнит, что он тогда сидел как раз на заднем сиденье такси, но у него не было ни малейшего желания выхватывать пистолет — ни тогда, ни впоследствии. Хотя какое-то время все складывалось просто ужасно: сорок миллионов долларов штрафа — на иски по делам о клевете, вся киноиндустрия не на шутку взялась его преследовать, гангстеры, контролирующие игровые автоматы, или еще какие-то громилы вроде них вывесили Харрисона вниз головой за пятки прямо из окна его кабинета, конгрессмены и половина всех газет в стране буквального его распинали, какой-то парень из Чикаго собирался ворваться в контору и переломать многострадальному редактору все кости, начиная с пальцев на руках и ногах… однако весь этот нажим шел снаружи. А внутренне Харрисон вовсе не утопал в своих же собственных турбулентных соках, подобно Брину или Рашмору. Он оставался безмятежен, а «Конфиденталь» был прекрасен. Пожалуй, подобная мысль с трудом может уложиться в голове — то, что Харрисон всегда считал «Конфиденталь» прекрасным. Думаете, он и слов таких не знает? Однако непреложный факт заключается в том, что этот человек являет собой эстета, подлинного эстета шлока.

Поначалу я знал о Харрисоне только то, что он живет под вымышленным именем в невесть где находящемся отеле «Мэдисон». Чтобы представить себе картинку, которая мне тут же приходила на ум, вспомните о возбужденных против него исках по делам о клевете, о всеобщем возмущении, обо всех тех больших шишках, которые взялись преследовать Харрисона в 1957 году, когда он продал «Конфиденталь» и исчез из поля зрения общественности. Должно быть, его попросту раздавили как некую фригийскую жертву. Таким образом, Роберт Харрисон, бывший издатель «Конфиденталя», живущий невесть где, в каком-то месте под названием отель «Мэдисон», мысленно представлялся мне следующим образом: скрывающийся от всех на свете пятидесятилетний мужчина, на все замки закрывшийся в номере отеля, откуда отчетливо виден лишь вентилятор кондиционера в ресторане быстрого питания, будто бородатым мхом, обвешанный всевозможной нью-йоркской гадостью. Так было до тех пор, пока я не увидел отель «Мэдисон», красотку Реджи, недавнюю мисс «Би-эм-эс» Канады, — и галстук Роберта Харрисона.

Отель «Мэдисон» на Восточной 58-й улице, между Пятой и Мэдисоном, оказался чертовски шикарным и консервативным старым местечком, полным больших прекрасных номеров. Я увидел роскошный вестибюль со сливово-коричневыми стенами и множество слуг в белых манишках. Сестра Харрисона по имени Хелен, вежливая, тихая женщина с седовато-светлыми волосами, которая все эти годы являлась его личной секретаршей, открыла дверь, и за дверью оказалась та же самая квартира, в которой, как я позднее выяснил, Харрисон жил и во времена расцвета «Конфиденталя». Там имелась тридцатифутовая гостиная, сплошь отделанная ярдами многогранных зеркал, где располагались бар с выставленными на нем смехотворными новинками, карликовое тропическое деревце, с ветвей которого свисала деревянная обезьяна, охряного цвета предметы искусства в стиле «нео-Молох», черная и темно-коричневая мебель. Общий эффект создавался такой, как будто дизайном этой гостиной занимался декоратор, работавший в стиле «модерн Малайского полуострова». Очень скоро из одной из двух боковых комнат появился Харрисон. Он протопал по уложенному от стены до стены ковру, на ходу завязывая галстук.

— Вы уже позавтракали? — спросил он меня. Дело было во второй половине дня. — Я сижу на этой проклятой диете. Давайте пойдем в «Линдис». Я больше не могу этого выносить — я и так уже сбросил два фунта. Мне необходимо хоть что-то поесть. Какую-нибудь там рыбу или что-нибудь еще. Вот что, я, пожалуй, закажу копченую лососину.

Судя по его фотографиям 1957 года, Харрисон, теперь уже пятидесятидевятилетний и седовласый, вполне мог набрать самую малость веса в мешках под глазами и на слегка обветренных щеках, однако он по-прежнему предпочитает длинные, небрежно зачесанные назад волосы, совсем как Джон Холл в «Урагане», а также шелковый галстук, как-то по-особенному безумно отходящий от воротника его спортивной рубашки. Далее, Харрисон по-прежнему говорит с акцентом бродвейского промоутера — таким акцентом, который словно бы создается некими потайными клапанами. Голос у Харрисона гортанный, но его как бы смягчает нечто вроде трубки доктора Грабова.

А затем, я даже точно не помню откуда, вдруг материализуется блондинка по имени Реджи. Эта Реджи — одна из тех девушек, которые поражают тебя скорее как некий ансамбль, хор, живая картина, яркое колониальное животное, нежели как одна-единственная персона. У Реджи имеются невероятно пышная светлая шевелюра, шуба белого меха, опять же такая пышная, что из-за нее Реджи кажется поперек себя шире, а также собачка удивительной породы: игрушечная борзая по кличке Тесси. Хелен и Реджи тут же вспоминают, как она недавно сожрала что-то неподходящее, и вступают в дискуссию, чтобы выяснить, безопасно ли будет оставить Тесси в квартире вместе с Хелен, пока мы втроем отправимся в «Линдис». Собачка выглядит совсем как самая настоящая борзая, если не считать того, что она всего два фута в длину и одета в комбинезончик.

Пока женщины спорят, Харрисон показывает мне экземпляр своего последнего детища, газеты под названием «Инсайд ньюс», которую он начал издавать в прошлом году.

— Что вы о ней думаете? — спрашивает он.

Судя по тону, вопрос носит чисто эстетический характер, как будто хозяин показывает мне только что купленную им гравюру Хиросигэ. Заголовок на первой странице газеты окутан чем-то вроде взрыва красной краски и гласит: «Сексуальное вторжение Кастро в Вашингтон». Статья постулирует (в этом, похоже, самая ее суть) тот факт, что Фидель Кастро планирует контрабандой доставить в Вашингтон Кристин Килерс и уйму ей подобных, дабы разрушить карьеры выдающихся чиновников, и снабжена фотографией девицы в бикини с шахматным узором и каких-то странных туфлях. Внизу подпись: «Вот та красотка, работающая на Кастро, которая превратит Капитолий в Траходром. Фотографии контрабандой вывезены с Кубы автором статьи». В качестве автора статьи значится некий Марк Торез. Следующая картинка главным образам обнародует тот факт, что Кастро накопил уйму туфель на шестидюймовых шпильках. Точь-в-точь такие же постоянно появлялись в журналах для девушек, которые Харрисон издавал в сороковые годы.

— Это будет еще почище «Конфиденталя», — говорит Харрисон. — Подглядывание в замочную скважину уже устарело. Теперь самое замечательное состоит в том, чтобы пристроиться за политическими новостями. Да, это будет просто колоссально. Не помню, как там его зовут… в общем, один крупный голливудский продюсер, так он каждую неделю подкатывает к местному газетному лотку в лимузине, лишь бы заполучить «Инсайд ньюс». Я каждую неделю его вижу. Он подъезжает в лимузине, но не протягивает оттуда руки. Нет, он вылезает из машины, подходит к лотку и сам берет газету. Честно говоря, я думаю, это чертовски славный комплимент!

По лицу Харрисона можно понять, что он по-прежнему пытается избавить свои черты от некой сальной липкости, свойственной физиономии человека, только-только проснувшегося. Впрочем, он уже явно на ходу. Старая добрая эстетика шлока вовсю зашевелилась, и Харрисон уже думает о своей собственной истории. Истории о нем и «Конфидентале».

— Пожалуй, я придумал для вас нужный ракурс статьи, — говорит он. — Этот ракурс таков: «Теперь об этом можно поведать». Понимаете? Ясное дело, у вас, вероятно, есть свои мысли по этому поводу, но я все вижу именно так — «Теперь об этом можно поведать».

Я не сомневался, что этот человек уже действительно видел первый всплеск красной краски вместе с монтажом фотографий, таблоидных заголовков и лихорадочным взмахом текста на самом верху, анонсом, заявляющим что-то вроде: «Теперь об этом можно поведать! „Конфиденталь“ изнутри!» Харрисону всегда нравилось начинать статью именно так, с макета, снабженного большим всплеском красной краски, уймой фотографий, а также крупным шрифтом, взрывающимся на самом верху. На самом деле он видит все это не просто как статью, а как целую «одноразку». Одноразка представляет собой журнал или книгу в форме журнала, которая публикуется только однажды, с целью заработать на какой-нибудь знаменитости или текущем событии. Умирает киноактер Джеймс Дин — и тут же выходит уйма одноразок с названиями вроде «История Джеймса Дина», «Настоящий Джеймс Дин», «Джеймс Дин жив!» или просто «Джеймс Дин». Одноразки стали одними из детищ Харрисона с тех пор, как он в 1958 году продал «Континенталь». Между прочим, он издал такие одноразки, как «Угроза секса отступает», «Конфиденциальный Нью-Йорк», «Человек по фамилии Паар», а также «Голый Нью-Йорк». В данный момент прямо-таки видно, как Харрисон складывает воедино разные истории для одноразки «Теперь об этом можно поведать». Основная часть, вне всяких сомнений, получит название «Как „Конфиденталь“ заполучал те „назойливые“ истории — от самих звезд!». Кроме того, там будет еще одна большая статья, за авторством Боба Харрисона, озаглавленная: «Почему я начал издавать „Инсайд ньюс“? — Да чтобы доказать, что я снова смогу это проделать!»

Примерно в этот самый момент Хелен входит в гостиную из комнаты, которую они используют в качестве кабинета. На лице у нее выражается явная озабоченность.

— В чем дело? — спрашивает Харрисон.

— Даже не знаю, — говорит Хелен. — Ну почему тебе обязательно надо вытаскивать все на свет божий?

— Но ведь все это правда, разве не так?

— Так-то оно так, но ведь с этим уже покончено. Все уже в прошлом. И делу конец. «Конфиденталь» приказал долго жить. Не знаю, стоит ли опять вытаскивать все это на свет. Честно говоря, мне это не по душе.

— Но почему? — интересуется Харрисон. — Я не стыжусь ничего из всего того, что я в свое время сделал!

— А как насчет ___? — усталым голосом начинает Хелен, словно желая сказать: «Пойми, дело даже не в этом».

— Он был славным парнем, — отвечает ей брат. — И он мне нравился.

— В каком смысле «был»? — спрашивает Хелен. — Как ты думаешь, что он скажет, когда об этом прочтет? У вас ведь есть соглашение.

— Это было давным-давно, — говорит Харрисон. — Так или иначе, он это признает. Он пишет книгу и признает в ней то, что именно я дал старт его карьере, что всю известность он приобрел благодаря «Конфиденталю». Он это признает.

— А как насчет Майка Тодда и Кона? Ведь это тоже составляло часть соглашения.

— Они оба умерли, — успокаивает сестру Харрисон. — А кроме того, та история была очень забавная. И никакого вреда она никому не причинила.

— И все же… — опять заводит было Хелен, но, не закончив фразу, лишь вздыхает.

— Давайте отправимся в «Линдис», — продолжает Харрисон. — Вы часто бываете в «Линдисе»?

— Я вообще никогда там не бывал.

— А как давно вы уже в Нью-Йорке? Вам следует начинать посещать подобные места. Именно там все собираются.

Пару минут спустя мы все (Харрисон, Реджи, собачка и я сам) садимся в такси. Харрисон вольготно откидывается на спинку сиденья.

— В «Линдис», — говорит он.

На физиономии у таксиста появляется тот озадаченный, почти желеобразный вид, какой обычно бывает у всех нью-йоркских таксистов, когда они оказываются в тупике и не желают этого признавать.

— Так-так, посмотрим, как туда лучше проехать… — говорит он. — Слушайте, а где это?

— Вы не знаете, где находится «Линдис»! — восклицает Харрисон своим голосом доктора Грабова. — Что за дьявольщина творится в этом проклятом городе?

В «Линдисе» сразу же возникают проблемы с собачкой. Харрисон и Реджи рассчитывали на то, что сегодня воскресенье, а следовательно, что ресторан не будет слишком набит. Однако метрдотель «Линдиса» говорит, что да-да, все верно, сегодня воскресенье и в ресторане не много посетителей, но нет-нет, он все равно не может пускать туда никаких собак. Существуют определенные правила. Одна из проблем, по-моему, состоит в том, что на физиономии у собачки застыла довольно-таки странная ухмылка. Харрисон взвешивает все это дело на весах жизни и не протестует. Реджи уходит в своем замечательном изобилии волос и меха, а также в сопровождении игрушечной борзой, чтобы доставить собачку обратно в квартиру, но обещает, что сама она непременно вернется. Что ж, это просто небольшое отступление, только и всего. Харрисон получает столик там, где ему хочется, в боковой части зала, где стена сплошь изрисована оранжевыми завитками, украшенными стилизованными эмблемами таких вещей, как бутылки мартини, тромбоны и прелестные девушки. Все эмблемы расположены под каким-то до странности неверным углом, который почему-то напоминает музыку Бизи-Сити из кинофильма с участием Фреда Астера и Джинджер Роджерс. Харрисон садится туда, откуда ему видна дверь. Тут к нам подходит один из официантов.

— Мистер Харрисон! — говорит он. — Как поживаете? Выглядите вы просто на миллион долларов!

— Должно быть, дело в правильном образе жизни, — отзывается Харрисон. — Я все последнее время сидел на этой проклятой диете. Но больше я ее выдерживать не могу. Вот почему и сюда пришел. А Уолтер уже здесь был?

Как выясняется, Уолтера еще здесь не было.

— Вы знаете Уинчелла? — спрашивает у меня Харрисон. — Нет? Вам непременно следует с ним познакомиться. Он колоссальный парень. И неразрывно связан с историей «Конфиденталя».

— Теперь вам только нужна пара симпатичных шлюшек, — замечает официант, — и все станет совсем как в старые добрые времена.

— Ну-ну, — говорит Харрисон, — ты лучше бы поскорее взялся за дело.

Массивные оранжево-розовые ломти копченой лососины, рогалики, масло и чашки кофе начинают прибывать. Харрисон и сам энергично берется за дело — и черт с ней, с диетой. «Линдис» далеко не заполнен, однако народ начинает изгибать шеи, желая взглянуть на Харрисона. Уйма людей помнит «Конфиденталь», если не самого Харрисона, и в любом случае по ресторану быстро расходится весть о том, что издатель «Конфиденталя» в самые достославные дни упомянутого журнала находится здесь, а потому у всех на физиономиях отражаются эмоции — у кого негодование, а у кого удивление. Как, интересно, этот тип сумел выбраться из-под жуткого потопа и появиться здесь, чтобы понаслаждаться этой цветуще-оранжевой копченой лососиной?

— Хотите узнать, что случилось с исками по делам о клевете? — спрашивает у меня Харрисон. — Ничего не случилось — вот что случилось. — (Замечу в скобках, что у Харрисона имеется определенная склонность к упрощенчеству. Некоторые иски против «Конфиденталя» имели результатом важные соглашения.) — Сорок миллионов долларов — и ничего не случилось. Все это было просто представление. Да на самом деле все они обожали мой журнал. Я был единственным, кто взял на себя всю ответственность. Я был единственным, кого распяли. Я был чертовски сурово осужден. Хотя все это время некоторые большие шишки сами выдавали мне свои истории!

— Вы хотите сказать, что кинозвезды выдавали вам скандальные истории про самих себя?

— Именно это я и пытаюсь объяснить, — говорит Харрисон. — Именно так мы эти истории и заполучали! От самих больших шишек! И я всегда бывал единственным, кто принимал на себя удар. Тогда я не мог поведать об этом миру, потому что это ставило под угрозу чье-то положение. Но я вам скажу, что ___, сидя прямо у меня в гостиной, выдал мне две истории про самого себя. К тому времени мы уже прогнали один материал про него и одну актрису, хотя я не помню, откуда мы тот материал взяли. Но он сидел прямо у меня в гостиной. И мы заключили сделку: он будет снабжать меня разными историями, но я, в случае чего, стану все отрицать. — И еще Майк Тодд. Я знал Майка. Я вам про него забавную историю расскажу. Майк Тодд позвонил мне из Калифорнии, чтобы рассказать одну историю про Гарри Кона. Кон тогда был крупным продюсером в «Коламбия Пикчерс». Майк Тодд говорит: «Встретимся сегодня вечером, в клубе „Старк“, у меня для тебя есть колоссальная история». Так что он прилетел из самой Калифорнии в Нью-Йорк и передал мне ту историю про Гарри Кона.

Тут Харрисон поглощает еще один кусок копченой лососины.

— Была там одна девушка, которая страшно хотела попасть на киноэкран, а Майк Тодд хотел ей помочь, только у него не было никаких возможностей. Тогда он вот что сделал — он принялся нести Кону всякий бред про эту девушку, редкий талант, который он якобы невесть где обнаружил. Майк Тодд сказал, что уже готов подписать с ней контракт, но уступит ее Кону за пятьсот баксов в неделю. Тогда Кон решил перехитрить Майка Тодда и, ни говоря ни слова, сам предложил той девушке контракт, и она получила работу. Н-да. Вам следовало послушать, как Майк Тодд рассказывал мне эту историю. Он завывал от смеха! Он чуть было не загнулся! И знаете, он был так заинтересован в этой истории, что пришел в редакцию и стал работать над статьей вместе с нами. Наконец мы почти что закончили статью, но у нас возникла проблема с самой концовкой, буквально с самой последней фразой. А Майк Тодд как раз должен был улетать в Голливуд. Ну вот, и так вышло, что тем вечером, на самом деле уже глухой ночью, он позвонил мне из Голливуда и сказал: «Есть! У меня есть для тебя последняя строчка!» Вот вам, пожалуйста, один из самых занятых парней в Голливуде, у которого ни минутки свободной нет, тем не менее звонит мне глухой ночью, лишь бы статья получилось классной. Мое уважение к нему тогда на миллион процентов возросло!

Вот! Вот она! Эстетика шлока! В книге Харрисона есть только один Майк Тодд. Еще рогаликов, еще копченой лососины, еще кофе — Харрисон разгулялся и напрочь позабыл о диете. Наша беседа не на шутку его захватила. Имена, имена, имена. Он шел на все ради процветания «Конфиденталя». Обычно он встречался со всеми этими людьми черт знает где, говорит Харрисон. У него была слишком скандальная репутация, чтобы кого-то могли с ним увидеть. С одним автором по имени Ли Моррисон издатель встречался в телефонной будке. Они оба забирались в одну и ту же будку и там разговаривали. Черт возьми, именно там Моррисон передавал ему рассказы. «А затем, в тот же самый вечер, мы бросали друг на друга гневные взгляды, встретившись в каком-нибудь клубе». Харрисон также вспоминает множество других людей, которым бы полагалось жутко на него злиться, однако при встрече они вдруг начинали вести себя на редкость дружелюбно. Вообще-то Харрисон явно склонен переоценивать мировые запасы доброй воли по отношению к его собственной персоне, однако непреложный факт заключается в том, что, даже когда «Конфиденталь» находился на самом своем достославном пике, люди, встречаясь с Харрисоном, первым делом готовились к худшему, а затем, поговорив с ним, уходили очарованные, рассказывая всем про его «любопытный шарм». Выходило так, что практически всем он в той или иной степени нравился. Однако Харрисону особенно запомнился Майк Тодд. Тот не просто вел себя дружелюбно, не только поставлял в журнал истории про самого себя, нет, он к тому же видел всю красоту «Конфиденталя» так, как ее вообще-то способен был видеть только сам Харрисон. Майк Тодд во всем этом участвовал, он по-настоящему понимал эстетику шлока!

— Я прекрасно уживался со всеми теми людьми, — говорит Харрисон. — Единственным, кому я категорически не нравился, был ___. Вы никогда не читали той статьи, которую мы сварганили про ___ — про то, как он ел пшеничные хлопья «уитиз»? Сказочная вышла статья. Лучшая из всех, какие когда-либо делал Брин. Была там одна девушка, и она сама рассказала мне эту историю. Она рассказала мне ее, когда мы сидели в каком-то заведении, не помню названия, возможно в «Харвинсе», тогда это было колоссальное заведение. Так или иначе, эта девушка сидит там и рассказывает, что всякий раз, как она слышит хрум-хрум-хрум этих самых «уитиз», она точно знает, что ___ возвращается в помещение. Он думает, что «уитиз» хороши для… ну, знаете, мужской силы. И всякий раз, как он выходит на кухню за пакетом «уитиз» и эта девушка слышит хрум-хрум-хрум… в общем, сказочная вышла статья. Вам непременно следовало ее прочесть. А что самое забавное, так это то, что он оказался единственным, кому я никогда не нравился. Однажды вечером я столкнулся с ним в «Копакабане», и он просто посмотрел мимо меня… а ведь это была лучшая наша статья!

Да! Эстетика шлока! «Шлок» — слово из идиша, означающее некую разновидность эрзаца, ныне является нью-йоркским издательским термином для особого сорта периодики, известной академической науке как «сублитература», в которой, к примеру, можно встретить статью про бары, куда заманивают молодых женщин из Ютики и Акрона, где их соблазняют, ловят на крючок и превращают в девушек по вызову. Называется такая статья «Греховные ловушки для секретарш», и там имеются иллюстрации, сделанные из половинок фотографий моделей, на глазах у которых лежит черная цензорская полоска. Эти модели щеголяют поясами с уймой подвязок, на половину из которых наложены всякие рисунки наподобие скалящегося дьявола в шелковом цилиндре. Иллюстрации порой возвращаются редактором в художественный отдел со сделанными цветным карандашом пометками. Например: «Пусть дьявол будет красного цвета». Харрисон наверняка станет с таким же восторгом рвать и метать по поводу шлок-статьи, с каким вспоминает материал про «уитиз». Что ж, даже в шлоке имеется своя классика. На протяжении всей середины пятидесятых годов «Конфиденталь» вызывал чуть ли не всеобщее возмущение, а доход от него на газетных прилавках превышал четыре миллиона долларов за выпуск, что побило все рекорды. И все тем временем, негодуя, дивились тому, как подобное явление вообще могло возникнуть в середине двадцатого столетия — после уроков войны, ненависти и всего такого прочего. Еще всех живо интересовало, что за грязная тварь может издавать «Конфиденталь». Так получалось потому, что никто на самом деле ничего толком не знал о Харрисоне, о так называемом «воздушном бизнесе», а также о Сезанне, Дарвине, Аристотеле шлока — о старой нью-йоркской газете «График».

Отец Харрисона, говорит он, хотел, чтобы его сын овладел каким-нибудь ремеслом. Вроде водопроводного дела. Худшего ремесла Харрисон так сразу и представить себе не может. Вся штука была в то, что отец Харрисона был иммигрантом, родом из Митау. Харрисон даже не знает, где это самое Митау находится. Они с отцом были различны как черное и белое, говорит он. Идея Старого Мира о том, что мужчина должен освоить ремесло, была с детства так привита отцу Харрисона, что он с подозрением смотрел на любую работу, которая не требовала владения ремеслом. Харрисон говорит, что в лет в пятнадцать-шестнадцать он поступил в рекламное агентство и стал получать там семьдесят пять баксов в неделю. Тогда его папаша тоже отправился прямиком в офис этого самого агентства, желая посмотреть, во что же такое его сынок ухитрился вляпаться. Даже убедившись, что все это дело вполне законно, он отозвался о нем как о «воздушном бизнесе». «Этот воздушный бизнес», — продолжал повторять папаша Харрисона.

Однако самым воздушным бизнесом из всего воздушного бизнеса оказалась нью-йоркская газета «Дейли график». Харрисон поступил на работу в «График» в качестве не то курьера, не то переписчика в то самое время, когда эта газета была самой скандальной в Нью-Йорке. В двадцатые годы она являла собой один из оплотов вдохновенной трескотни. «График» раздувал скандальные и криминальные истории, точно свиные мочевые пузыри. Когда «Графику» хотелось сварганить сенсационную статью, в его распоряжении тут же оказывались авторы, фотографы и художники композографа, которые не только могли куда надо проникнуть и выдоить все железы, какие только имеются в человеческом теле, но и проделать все это с жаром, с энергией, с терпеливым удовлетворением, а также, черт побери, отпраздновать свои труды и объявить их славными, с красноглазой крикливостью пропуская несколько рюмочек после работы. Тайные авторы «Графика» в совершенстве овладели навыком сочинять рассказ от первого лица, увлажняя его исповедью, так искусно вложенной в уста какой-либо знаменитой персоны, что начинало казаться, будто этот парень лежит прямо там, у них на странице, точно Гулливер, распластанный на морском берегу. И еще эти художники композографа. Композограф представлял собой способ получать фотографии сцены, возле которой, к несчастью, никаких фотографов не присутствовало. Если девушка была голой, когда действие имело место, но совершенно неуместным образом оделась, когда туда прибыли фотографы «Графика», у композограферов имелся способ совершенно спокойно воспроизвести самый горячий момент при помощи ножниц, клея и кисточки для ретуширования. Повсюду тогда царили дикие нравы. То были времена техасского Гвинана и всего такого прочего, говорит Харрисон. Так вот, самому Харрисону было всего-навсего лет шестнадцать-семнадцать, когда он поступил работать в «График», и он был всего лишь не то курьером, не то переписчиком, но этот ломоть воздушного бизнеса зафиксировал его разум подобно формочке для заливного. Да, верно, все это было фальшивкой. Все это было пустой шумихой. Все это было просто возмутительно. Все негодовали и называли «Дейли график» «отстойной журналистикой» (именно там, между прочим, «отстойная журналистика» и зародилась), а также «Дейли порнографик». Но, черт возьми, вся эта ерундистика имела стиль. Там тогда работал Уинчелл, занимаясь колонкой под названием «Бродвейские слухи» и развивая стиль для всех тех горячих и тахикардических отделов светской хроники, которые появились в более поздние времена. Даже в самом царстве фальшивки «График» буквально гонялся за еще более крутой фальшивостью с постоянным ощущением бунтарского откровения. Эх, черт возьми, до чего же хороши были те композографы! Те болтливые исповеди!

К 1957 году люди принялись вовсю шуршать всеми церебральными переплетениями Фрейда, Шопенгауэра и Карла Меннингера, пытаясь найти объяснение феномену «Конфиденталя», тогда как все это время они могли найти его в материале куда более ярком и простом — в старой и давно позабытой безделушке, в эстетике газеты «Дейли график». То было время вытянутых физиономий, славный 1957 год. Ненависть? Злоба? Разнос заразы? Раздувание скандала? Все эти вытянутые физиономии проплывали мимо Харрисона подобно целой ораве страдающих эмфиземой консультантов по инвестициям, которые опоздали на поезд.

После весьма ярких дней, проведенных в «Графике», Харрисон долгое время работал у Мартина Квигли, издателя «Моушн пикчер дейли», а также «Моушн пикчер геральд». Как раз тогда, говорит Харрисон, случилась одна забавная вещь. Его уволили с работы. Харрисона уволили с работы за издание в свободное время, прямо в конторе Квигли, его первого мужского журнала под названием «Бьюти пэрад».

— Квигли меня уволил, и это, между прочим, случилось как раз в сочельник, — говорит Харрисон. — Да-да! В сочельник!

Однако «Бьюти пэрад» имел успех, и к концу сороковых годов Харрисон уже издавал шесть мужских журналов, среди них «Титти», «Уинк» и «Флирт». Первым великим вкладом Харрисона в искусство, чем-то вроде изобретения Браком коллажа в критический момент в истории живописи, стала его редакторская последовательность. То есть вместо того, чтобы просто пихать, к примеру, в журнал «Бризи Сториз» никак между собой не связанные фотографии девушек, как это обычно делалось, Харрисон выстраивал снимки девушек в редакторские последовательности. Целый набор фотографий с бюстами и ножками компоновался вокруг некой темы, например: «Модели опробуют сауну!» Просто класс! Второй великий вклад Харрисона на самом деле являлся плодом умственных усилий одного из его редакторов, некой образованной девицы, которая порядком подначиталась Крафт-Эбинга. Именно она продала Харрисону идею фетишизма — например, ношения туфель на шестидюймовых шпильках, а также эротизма скованных цепями и беспомощных девушек, которых снимают со спины, или девушек, хлещущих кнутами мужчин, и всей остальной эзотерики венских психологов, которая сегодня так фундаментально заполняет мужские журналы. Однажды та девица положила томик Крафта-Эбинга Харрисону на стол, но он так его и не прочел. Очевидно, жизнь в тогдашнем офисе Харрисона была просто незабываемой. Сегодня в Нью-Йорке живут коммерческие художники, которые охотно расскажут вам о том, как они по-тихому работали над каким-либо макетом, когда дверь вдруг распахивалась и в контору с топотом входила какая-нибудь малышка с лицом цвета маргарина, облаченная только в лифчик, трусики и туфли на длинных шпильках. Помимо всего прочего, за плечо у нее был закинут шестифутовый кусок цепи, шумно волочащийся по полу. Тут Харрисон, который обычно ночевал в редакции, а порой работал по двадцать четыре часа в сутки, как раз просыпался и вскакивал, усиленно протирая глаза и уже распоряжаясь насчет сегодняшних снимков своим управляемым клапанами доктора Грабова голосом, словно звук волочащейся по полу цепи послужил для него рассветным гонгом.

— А затем случилась еще одна забавная вещь, — продолжает Харрисон. — В один прекрасный день звонит мой бухгалтер и просит меня встретиться с ним в «Лонгчампсе». В общем, прихожу я туда, и он сообщает мне, что я разорен. Разорен! После того, как я заработал столько денег! Я просто не мог поверить его словам! Думаю, вся штука была в том, что у нас имелось целых шесть журналов, а если — шесть журналов в течение нескольких месяцев начинают становиться убыточными, ты можешь потерять сотни тысяч долларов и даже понятия не иметь о том, что происходит.

Тут Харрисон звучно откашливается.

— В общем, послушав всю эту историю, я подумал, что из нее может получиться чертовски колоссальная статья. Раз бухгалтер сказал мне, что я разорен, я стал искать какую-нибудь новую идею. И на той же самой неделе придумал «Конфиденталь». На той же самой неделе. Думаю, история вышла просто дьявольская, потому что богатого папаши у меня сроду не имелось. Я никогда не был одним из тех парней вроде Хантингтона Хартфорда, который может начать что-то одно, а затем, если это одно накрывается, запросто переключиться на что-нибудь другое. Так или иначе, мы все-таки склеили первый номер «Конфиденталя». Должно быть, у нас на это месяцев шесть ушло. — Харрисон невольно морщится. — Но тот первый номер «Конфиденталя» получился чертовски вшивым. Мне следовало трижды порвать проклятую ерундовину на куски, прежде чем ее публиковать. Хотя и это было бы весьма опрометчиво. Тираж первого номера составил двести пятьдесят тысяч экземпляров. Дело было в декабре пятьдесят второго года. Те первые номера были просто ужасны. Если бы вы их увидели, а затем посмотрели на то, что мы стали делать потом, вы бы нипочем не решили, что это один и тот же журнал.

На самом деле малоопытному глазу все эти номера кажутся чертовски похожими. Хотя, с другой стороны, малоопытный глаз попросту не воспринимает эстетику шлока.

— Однако в том, втором номере у нас вышла статья про Уинчелла, и эта статья очень ему понравилась. Вот почему на самом деле…

Тут в ресторан входит Реджи. Она все-таки вернулась со всей своей блондинисто-меховой пышностью минус собачка, и все шеи в «Линдисе» тут же начали поворачиваться, шурша воротничками, пока она шла к нашему столику. Харрисон явно уже от всего этого устал. Реджи пристроилась к нам за столик. С собачкой все хорошо. Реджи тоже захотела немного копченой лососины. А Харрисон продолжил свой рассказ:

— Так вот, я взял второй номер, пошел к Уинчеллу и показал ему журнал. У нас там была статья под названием «Уинчелл был прав насчет Джозефины Бейкер». Джозефина Бейкер устроила сцену в каком-то клубе, не помню в котором, заявляя, что ее якобы подвергают дискриминации, потому что она негритянка, или еще что-то в таком духе. А Уинчелл написал, что она просто эксплуатирует расовую тему, и на Уинчелла обрушилась целая волна критики после того, как он это написал. Тогда мы прогнали статью под названием «Уинчелл был прав насчет Джозефины Бейкер», и она ему страшно понравилась.

Тут кто-то из ресторанной прислуги кричит Харрисону, что его к телефону, он встает и уходит, а я принимаюсь разговаривать с Реджи. Для столь яркого визуального феномена у нее слишком уж слабый голос и непритязательные манеры. Реджи рассказывает мне, как она познакомилась с Харрисоном. Ее семья после войны бежала из Восточной Европы и обустроилась в Канаде. Реджи немало потрудилась в качестве модели, время от времени становясь Мисс То и Се (например. Мисс «Би-эм-си»), однако на самом деле она хочет стать актрисой. Так или иначе, пару лет назад кто-то предложил ей работу модели и посоветовал обратиться к Харрисону.

— Но как только я с ним познакомилась, — говорит Реджи, — работа сразу же перестала меня интересовать. Меня заинтересовал он сам. Он просто очень, знаете… он на редкость восхитительный мужчина.

В общем, у Реджи имелись кое-какие проблемы с иммиграционными службами по поводу ее статуса в США. В один прекрасный день раздался стук в дверь квартиры, где девушка в то время проживала со своей подружкой, и туда вошли иммиграционные служащие. Они принялись задавать Реджи всякие такие вопросы насчет того, чем она занимается, а затем один из них сообщил ей, что ее очень часто видели в компании одного и того же пожилого мужчины.

— Они говорили о Бобе! — восклицает Реджи. Ее подобное определение явно смешит. — Я сказала Бобу, что он Пожилой Мужчина. Кажется, ему это не слишком понравилось.

Однако затем все уладилось, и пошла совершенно восхитительная жизнь. Как раз на следующий день Боб позвонил в контору Уинчелла, желая о чем-то того спросить, и его секретарша сказала, что она передаст сообщение.

— И знаете, — говорит Реджи, — очень скоро Уинчелл сам перезвонил. Боб был просто счастлив. Знаете, они были очень хорошими друзьями. Боб частенько заходит сюда, в «Линдис». Ему, знаете, нравится… ну, вроде как надеяться, что он столкнется с Уинчеллом и… в общем, увидит, что они по-прежнему такие же славные друзья. Понимаете?

Харрисон возвращается к столику.

— Звонила Хелен, — говорит он.

— Что, Тесси плохо себя ведет? — спрашивает Реджи.

— Угу, — отзывается Харрисон. Вид у него немного рассеянный.

— А я как раз рассказывала ему про то, — объявляет Реджи, — что ты Пожилой Мужчина.

Девушка весело смеется. Однако Харрисон уклоняется от обсуждения этой темы и смотрит в сторону двери.

— Уинчелла еще не было, — говорит Реджи.

Харрисон отворачивается от двери. Облачко развеивается.

— Так или иначе, — подводит итог Харрисон, — Уинчеллу так понравилась эта статья, что он воткнул ее в эфир. У Уинчелла тогда была собственная программа, не помню, на каком канале, но в ту пору это была самая горячая программа на телевидении. И однажды вечером он взял номер «Конфиденталя» и показал его — прямо по телевизору. И я вам точно скажу — именно с той передачи и пошла вся раскрутка. Именно Уинчелл действительно сделал «Конфиденталь» достоянием гласности.

Тут Харрисон опять бросает взгляд на дверь.

— В общем, мы начали вставлять в каждый номер что-нибудь про Уинчелла. Мы пытались прикинуть, кто ему не по вкусу, и прогоняли про них статьи. Одна из них называлась «Самая большая наколка на Бродвее». Статья была про всех тех неблагодарных, кому Уинчелл помог начать карьеру, а они потом повернулись к нему спиной либо тем или иным образом его накололи. Мы давали такой материал в каждом номере. А он все продолжал поддерживать «Конфиденталь» с телеэкрана. Дело дошло до того, что мы порой целыми днями сидели и лихорадочно крутили мозгами, пытаясь прикинуть, кто же еще Уинчеллу не по вкусу. Черт возьми, этот список у нас уже попросту иссякал!

Очередной взгляд на дверь.

— Очень скоро все уже считали, что у нас есть деловое соглашение с Уинчеллом и что он владеет частью «Конфиденталя». По-моему, его тогда пригласили в «Миррор» и напрямую об этом спросили. Они думали, что он вкладывает деньги в наш журнал. Но ничего подобного никогда не было. Мы никогда ничего не предлагали Уинчеллу, да и в любом случае от этого не было бы никакого толку. Уйма народу пыталась купить себе место в его колонке, но всем вышел облом. Уинчелла просто нельзя купить. Что же касалось «Конфиденталя», то он был просто без ума от материала, который мы печатали, и постоянно продолжал упоминать о нашем журнале по телевидению. В общем, однажды мы заранее узнали, что он собирается впарить один наш номер в телевизор, и мне случилось упомянуть об этом оптовому торговцу. А этот парень взял да и отправил всем продавцам по всей этой проклятой стране весточку о том, что им следует запастись уймой именно этих номеров нашего журнала, потому что Уинчелл собирается упомянуть о нем с экрана. Со стороны того оптового торговца это была большая глупость, потому что все стало выглядеть так, как будто мы и впрямь заключили сделку с Уинчеллом. В общем, Уинчелл невесть как об этом прослышал, а потом не на шутку разгорячился. К счастью, эта история никак не просочилась в газеты, но теперь даже сам Уинчелл всерьез недоумевает насчет происходящего. В один прекрасный день он встречается со мной здесь, в «Линдисе», садится за столик и говорит: «Слушай, Боб, ты должен мне кое-что объяснить. Какого дьявола меня вообще угораздило связаться с „Конфиденталем“? Сам я этого никак не прикину». Помню, я тогда здорово повеселился.

В общем, деньги все продолжали поступать, говорит Харрисон. «Конфиденталь» снял просторный офис, площадью порядка четырех тысяч квадратных футов, в доме номер 1697 по Бродвею, однако в штате редакции у них никогда не числилось больше пятнадцати человек.

— А после того, как мы хорошенько разогнались, люди начали приходить к нам с историями про самих себя или про своих близких, как я вам и рассказывал. — Тут Харрисон вздыхает. — Половину всех статей Брин писал сам. Этот парень был просто сказочным автором! А знаете, что погубило Брина? Он зарабатывал слишком много денег и из-за этого начал пить. Должно быть, он заколачивал порядка сорока-пятидесяти тысяч в год, а раньше таких денег у него никогда не водилось. В общем, он стал жить на широкую ногу и начал пить. По-моему, вся беда заключалась в том, что Брин был слишком хорош! Спустя какое-то время он уже не просыхал. Помню, однажды мы выпустили целый номер, что называется, не отходя от кассы, прямо в Мемориальной больнице — так она, кажется, называлась. Брин лежал там в палате, лечился, а я занял соседнюю палату, и мы, черт возьми, сварганили там целый номер. Так или иначе, наш тираж тогда уже составлял пять миллионов. В истории журналистики еще не было ничего подобного. И за всем этим стояло кое-что настоящее — у нас имелся определенный стиль. Ничто в журнале не склеивалось просто так. Порой мы несколько дней работали над макетом. И все наши статьи были изумительно написаны. Они были просто превосходны! Нас наперебой заманивали на факультеты журналистики, просили прийти к ним и прочитать лекцию. Да! Они хотели узнать, как мы это делали.

Очень скоро, однако, жизнь у эстетов шлока начала становиться весьма напряженной.

— Наши публикации возбуждали просто уйму негодования, — говорит Харрисон, — и дело дошло до того, что страховые компании даже отказывались страховать жизнь сотрудников «Конфиденталя». Нас зачислили в группу «слишком высокого риска». Один из наших авторов прогнал целую колонку о том, что на меня якобы наехали какие-то гангстеры. Вся история была от начала и до конца фальшивой, но когда Уинчелл ее прочел, он черт знает как взбесился, позвонил мне и спросил: «Почему же ты первым делом мне об этом не рассказал?» Я объяснил ему, что все это пустышка, что ничего подобного никогда не происходило, но он мне не поверил.

Харрисон опять вздыхает.

— А потом, однажды вечером, какие-то парни и впрямь на меня наехали — прямо здесь, на Бродвее. Какие-то гангстеры. Мы тогда прогнали какую-то статью не то про музыкальные автоматы, не то про индустрию одежды, точно не помню. В общем, они затолкали меня в машину и сказали: «Ты попал, Харрисон, теперь ты точно свое получить» — или что-то еще в таком духе, не помню. Тогда я и говорю: «Вот и прекрасно, можете прикончить меня поскорее. Вы окажете мне услугу». — «Услугу?» — переспрашивает тот парень. «Ну да, — отвечаю я. — У меня рак, в последней стадии. Меня все время мучают страшные боли, я живу на морфине, но не могу найти в себе мужества застрелиться. Так что вы окажете мне огромную услугу. А то мне просто недостает мужества». Тогда они выбросили меня обратно из машины на тротуар, и тот парень сказал: «Пусть ублюдок помучается!» С этими парнями мне всегда приходилось задействовать психологию.

Харрисон смотрит на дверь.

— Говоря о «Конфидентале», почему-то всегда забывают одно немаловажное обстоятельство. Мы выпускали уйму статей про рэкет: рэкет с музыкальными автоматами, рэкет с одеждой, про азартные игры, про то дельце, когда у них на одном из самолетов работало регулярное казино. Мы изгнали этот бизнес из Нью-Йорка. Тот материал я делал сам. Я лично снимал тот самолет с казино при помощи скрытой камеры. Так что, когда такие парни хотят на тебя наехать, по-моему, это просто комплимент. Мы публиковали статьи про то, как дети умирают из-за употребления приправленного леденцами аспирина, про то, как ядовита борная кислота, целую уйму всего такого. Но, чтобы продавать журнал, нам приходилось печатать и другой материал, всякие сплетни. Иначе у нас просто не было бы никакой возможности предать гласности все эти факты. Про эту сторону нашей деятельности никто почему-то не помнит, но «Конфиденталь» всегда оказывал чертовски важные услуги общественности.

В другой раз, говорит Харрисон, какие-то громилы, вроде тех рэкетиров от музыкальных автоматов, заявились прямо к нему в контору и вывесили его из окна кабинета вниз головой, придерживая за пятки. Они требовали опубликовать опровержение. Харрисон не помнит, какую психологию он задействовал тогда, но, так или иначе, те громилы втащили его обратно в кабинет. Был и еще один случай: издатель «Конфиденталя» как-то столкнулся с одним крупным гангстером, чьего имени он не помнит. Гангстеру случилось сидеть рядом с ним за одним столиком в одном ночном клубе. Там же сидел и его адвокат. Интересная в ту ночь произошла беседа. «Рано или поздно, приятель, — говорит гангстер Харрисону, — ты вдруг окажешься в Ист-Ривере, а твои ноги будут вмонтированы в тазик с бетоном. Ведь ты это знаешь, правда?» (Собеседник заверяет меня, что они действительно так изъясняются.) А в ответ Харрисон просто спрашивает у того парня: «А вы знаете, какой у „Конфиденталя“ тираж?» — «Ну и какой?» — интересуется гангстер. «Шесть миллионов», — говорит Харрисон, для порядка добавив лишний миллиончик. «Знаешь, а ведь он прав, — заявляет гангстеру его адвокат. — Лучше это дело оставить. А то слишком много шуму получится».

— Вот, пожалуйста! — заключает свой рассказ Харрисон. — Психология! — И продолжает воспоминания: — Но самым диким из них был Иззи по прозвищу Угорь. Однажды я вхожу сюда, в «Линдис», и замечаю одну знакомую девушку. Она сидит с этим парнем, очень хорошо одетым, и тут я понимаю, что откуда-то его знаю. Он выглядит совсем как один знакомый мне производитель одежды с Седьмой авеню. «Мы с вами, случайно, не встречались?» — спрашиваю я у него. «Вообще-то у меня такое чувство, что я вас тоже где-то видел», — говорит он. Тогда девушка нас знакомит. В общем, мы разговариваем, и этот парень ведет себя очень дружелюбно, спрашивает меня, где я живу. И я ему отвечаю — тогда я обитал в том же самом месте, что и теперь, в «Мэдисоне». «Да-да, — говорит парень, — как же, знаю: „Мэдисон“ — славное местечко, мне приходилось там бывать. Очень, очень мило. А в котором номере вы живете? Что, удобно вам там?» Ну, я ему все подробно и рассказываю. Видя искренний интерес, чуть ли не предоставляю ему детальный план, как расположены комнаты и все такое прочее. Мы еще немного поговорили, а затем я ушел и думать об этом забыл. В общем, на следующий день мне звонит та девушка, и голос ее заметно дрожит. Она не на шутку расстроена. «Боб, — говорит она, — мне надо с тобой увидеться. Это очень срочно. Ты в беде». Ну, в общем, мы с ней где-то встречаемся, и она спрашивает: «Ты хоть знаешь, кто был тот парень, который сидел со мной и с которым ты вчера разговаривал?» — «Да в чем дело?» — спрашиваю я. А она говорит: «Да ведь это же сам Иззи Угорь!» — «Иззи Угорь?» — переспрашиваю я. И она говорит: «Ну да, и он планирует тебя похитить. Ради выкупа. Он думает, что вы с ним вместе сидели в Даннеморе, а теперь, когда ты делаешь уйму денег на „Конфидентале“, он намерен получить какую-то часть». — «Да этот парень просто с ума сошел, — заявляю я. — Я никогда в жизни в тюрьме не сидел».

Харрисон тяжко вздыхает.

— Однако, что бы вы думали, мне опять чертовски повезло. Где-то через неделю после этого я вдруг узнаю, что Иззи Угря арестовали за какую-то там стрельбу. В конечном счете его на пятнадцать лет упаковали. Но даже без Иззи Угря недоброжелателей хватало: мне все это время упорно продолжали названивать по телефону. Говорили что-то вроде: «Сегодня вечером ты получишь сполна!» — и вешали трубку. Конечно, я до смерти пугался, но все равно не мог все время сидеть дома, закрывшись на все замки. Тогда я малость задействовал психологию. Я купил себе самый большой белый «кадиллак-универсаль» из всех, какие только производят. Черт возьми, он выглядел совсем как какая-нибудь проклятая карибская яхта. И я стал разъезжать в этом шикарном автомобиле по Нью-Йорку, словно бы сообщая всему миру о том, что плевать я на всех хотел и никого не боюсь.

Я интересуюсь, правда ли, что однажды Харрисона все-таки подстрелили в Доминиканской республике.

— Да, правда. Но там было совсем другое дело.

Харрисон говорит, что поехал туда писать статью про придуманное доминиканцами лекарство под названием «пего-пало», которое якобы должно было придавать мужскую силу. Разъезжая по каким-то пустошам, Харрисон был подстрелен «при загадочных обстоятельствах». По всем Соединенным Штатам тут же пошли заголовки, гласящие: «Издателю „Конфиденталя“ отлили пулю».

— Так или иначе, та доминиканская история обеспечила нам колоссальную рекламу. Очень скоро после нее меня пригласили на телевизионное шоу Майка Уоллеса. Уоллес тогда был известен как великий прокуратор или что-то вроде того.

— Может, как великий инквизитор? — не удержался и спросил я.

— Ну да, что-то в таком духе. В том шоу была одна сплошная импровизация, ничего не расписано заранее. Я лишь знал, что Уоллес от всей души попытается устроить мне показательную порку. И он с первой же секунды круто за меня взялся. Сарказм из него так и брызгал. «Скажите, Харрисон, почему вы упорно отрицаете, что так называемая стрельба в Доминиканской республике была фальшивкой, рекламным трюком? Что, разве не так? На самом деле никто в вас не стрелял, верно?» Тогда я ему говорю: «Если вам показать пулевое ранение, вы его узнаете?» Уоллес отвечает: «Ну да, конечно». И тут я прямо перед камерой начинаю снимать с себя рубашку. Те парни в студии просто не знали, что делать: умирать на месте или исполнять органную музыку. Мне было видно, что операторы и все остальные носятся по студии как психованные. В общем, у меня на спине есть большая родинка, родимое пятно, и операторы так разволновались, что приняли его за пулевое ранение и навели на него камеру. Эта моя родинка, надо сказать, размером с пятицентовик, так что по телевизору все выглядело так, как будто меня насквозь прострелили из пушки! Вот была умора. Про концовку этого шоу никто так никогда и не услышал.

Каких только историй не происходило с этим человеком. Вся его жизнь всегда была полна драматизма. Это было все равно что жить в самом центре урагана. В конце концов подобное существование его доконало, и Харрисон говорит:

— Меня вымотала сама жизнь, а вовсе не иски по делам о клевете. Некоторые люди, про которых мы писали, поначалу вроде как были чертовски возмущены, но я дьявольски точно знал, что это всего лишь прекрасное представление. Чего им на самом деле хотелось, так это еще одной статьи про себя в «Конфидентале». Еще бы — для них это была колоссальная реклама. Но опять выпускать такой журнал, как «Конфиденталь», уже не получится. И знаете почему? Потому что все кинозвезды уже начали писать целые книги про самих себя! Вы только взгляните на ту ерундистику, которую накропал Флинн. Или За-За Габор. И остальная компания. Ведь они все-все рассказывают! Никакой журнал не сможет с этим соперничать. Вот что на самом деле положило конец «Конфиденталю».

Так что Харрисон ушел в отставку с мыльными пузырями своих исков по делам о клевете и приличной горкой денег, после чего стал вести оседлую, малоподвижную жизнь инвестора на фондовой бирже.

— На фондовую биржу я попал совершенно случайно, — говорит он. — Какой-то парень сообщил мне об одной славной компании для инвестиций под названием «Фейрчайлд Камера», и я купил тысячу акций. В первый же месяц я заработал четверть миллиона долларов! Тогда я сказал себе: «Где, черт побери, был этот бизнес всю мою жизнь?»

Впрочем, сенсационная удача Харрисона на фондовой бирже примерно один месяц и продлилась.

— Тогда я стал издавать одноразки, но в них отсутствовала всякая целостность. А затем мне в голову пришла идея издавать «Инсайд ньюс».

И тут он, позабыв обо мне, вновь смотрит на дверь ресторана. Там стоит Уолтер Уинчелл. На нем шляпа с короткими полями (такие головные уборы обычно носили репортеры из отделов криминальной хроники году эдак в 1924-м) и пальто с поднятым воротником. Помещение он осматривает с таким же видом, с каким Дикий Билл Хикок обозревал салун «Крейзи Легс». Одарив Уинчелла лучезарной улыбкой, Харрисон энергично машет ему рукой.

— А вот и Уолтер! — говорит он.

Уинчелл делает резкий взмах левой рукой, губы его натягиваются как тетива, и он спешно ретируется в противоположный конец ресторана.

Спустя какое-то время, когда подходит официант, Харрисон у него спрашивает:

— А с кем там Уолтер?

— Со своей внучкой, — отвечает официант.

Вскоре мы с Харрисоном встаем, собираясь уходить, и у самой двери Харрисон интересуется у метрдотеля:

— А где Уолтер?

— Он только что ушел, — отвечает тот.

— Он сегодня обедал со своей внучкой, — говорит Харрисон.

— А, так вот, значит, с кем он был, — отзывается метрдотель.

— Угу, — кивает Харрисон. — Это была его внучка. Я не хотел им мешать.

В такси, пока мы едем обратно к отелю «Мэдисон», Харрисон говорит:

— Знаете, у нас в «Инсайд ньюс» прошла чертовски любопытная статья про одну женщину, которая разводится со своим мужем, потому что по вечерам он только и делает, что сидит перед телевизором и смотрит шоу Джонни Карсона. А после шоу этот мужик просто падает в постель и засыпает, вообще никогда ее не трахая. Очень любопытная статья, предельно безобидная.

Тут Харрисон выдерживает небольшую паузу.

— В общем, у меня есть идея. Я намерен взять эту статью и показать ее Джонни Карсону. Думаю, его это зацепит. Пожалуй, мы вместе сумеем что-нибудь такое придумать. Знаете, ведь во время своего шоу он ходит по залу, где сидит публика, и однажды вечером среди этой публики может оказаться Реджи, а с собой у нее будет тот самый номер «Инсайд ньюс». Когда Карсон будет проходить мимо, она может встать и сказать: «Знаете, мистер Карсон, судя по вот этой газете, „Инсайд ньюс“, ваше шоу разрушает счастливые браки». Или еще что-нибудь в таком духе. А затем она поднимет номер «Инсайд ньюс» повыше, покажет Джонни Карсону ту статью, и он сможет сделать из всего этого конфетку Думаю, он за это ухватится. А вы как думаете? По-моему, получится чертовски любопытный фокус.

Примерно с минуту все молчат, а затем Харрисон вроде как с грустью говорит:

— Знаете, я ведь «Инсайд ньюс» не ради денег издаю. Я хочу доказать… понимаете, уйма людей заявляет, что я был всего лишь калифом на час. Я просто хочу всем доказать, что мне по силам снова это проделать.

11. Девушка года

Челки гривы пышные пчелиные ульи битловские шапочки масляные личики накладные ресницы декольные глаза пушистые свитера французские торчащие лифчики болтающаяся кожа синие джинсы брюки в обтяжку джинсы в обтяжку сладкие попочки эклерные ножки эльфийские сапожки балерины «найтовские» шлепанцы — сотни, сотни их, этих пылающих бутончиков, подпрыгивающих и визжащих, носящихся по всему внутреннему пространство Академии музыкального театра под колоссальным плесневелым куполом с херувимами наверху… ну разве они не волшебны?

— Разве они не волшебны? — говорит Малышка Джейн, а затем кричит: — Изабель! Изабель! Ты же хочешь сидеть за кулисами — вместе со «Стоунз»?

Представление еще даже не началось, «Роллинг Стоунз» пока что нет на сцене, а все помещение заполнено колоссальной запущенно-плесневелой мутностью — и этими пылающими бутончиками.

Девушки носятся туда-сюда по проходу, своими декольными глазами, черными и массивными, из-под нависающих накладных ресниц типа «тигр лизнул меня языком», а также из-под черных аппликаций, обвисающих как рождественская елка на витрине, продолжают поглядывать на… на нее… на Малышку Джейн… тоже стоящую в проходе. Да что же это за дьявольщина? Она невероятно роскошна самым что ни на есть возмутительным образом. Волосы поднимаются у нее над головой подобно массивной волосяной короне, подобно массивной желто-коричневой гриве, оба глаза раскрываются — хлоп! — точно два зонтика, а сзади все эти волосы стекают вниз на пальто, скроенное из шкуры… зебры! Ах, эти черно-белые полоски! Вот проклятье! Вот она стоит здесь со своими подружками и выглядит совсем как пчелиная матка для всех этих пылающих бутончиков, что носятся повсюду. Малышка Джейн резко разворачивается, чтобы что-то крикнуть одной из своих подруг, и эта невероятная грива волнуется у нее на плечах, поверх пальто из зебры.

— Изабель! — кричит Малышка Джейн. — Привет, Изабель! Я только что видела «Стоунз»! На вид они просто божественны!

А она сама, эта девушка в проходе, Малышка Джейн, на вид просто сказочна. Она прекрасно понимает, что значат «Роллинг Стоунз». А обозреватель любой нью-йоркской газеты может сказать, кто она такая… знаменитость новой эпохи в Нью-Йорке под названием «Вог Хип»… Малышка Джейн Хольцер, повсюду — Джейн Хольцер в «Вог», Джейн Хольцер в «Лайф», Джейн Хольцер в подпольных фильмах Энди Уорхола, Джейн Хольцер на рок-н-ролле, Джейн Хольцер являет собой… черт, да разве можно выразить это в словах? По крайней мере, Джейн Хольцер — Девушка Этого Года, Новая Знаменитость, никак не вписывающаяся в старые представления о секс-бомбах, примадоннах, романтически-трагических актрисах. Это девушка, которая знает… «Стоунз», жизненную энергию Ист-Энда…

— Изабель! — кричит Джейн Хольцер своим высоким, взволнованным голоском, который ни с кем не спутаешь. — Привет, Изабель! Привет!

В дальнем конце прохода только что появилась Изабель, Изабель Эберштадт, роскошная светская девица, дочь Огдена Нэша. Джейн она, похоже, не слышит. Однако Изабель быстро пробирается вперед по проходу. Рядом с Джейн стоит какой-то малый в шоколадного цвета шляпе «борсалино», а еще дальше стоит Энди Уорхол; знаменитый художник поп-арта.

— Изабель! — восклицает Джейн.

— Что? — спрашивает та.

— Привет, Изабель!

— Привет, Джейн, — откликается Изабель.

— Не хочешь пройти за кулисы? — осведомляется Джейн, которой приходится говорить поверх голов.

— За кулисы? — переспрашивает Изабель.

— Вместе со «Стоунз»! — поясняет Джейн. — Я была за кулисами вместе со «Стоунз». На вид они просто божественны! Знаешь, что мне сказал Мик? Он сказал: «Ну давай же, красотка, расцелуй нас как следует!»

Однако Изабель уже отвернулась и с кем-то беседует.

— Изабель! — восклицает Джейн.

Повсюду маленькие бутончики с визгом носятся по сумрачному рококо зала Академии театрального искусства, пытаясь плюхнуться на хорошие места или просто усесться в проходе у сцены. А где-то в задней части помещения Голос Пятнадцатилетней Америки поднимается в постподростковом контральто, ни к селу ни к городу крича в плесневелую пустоту:

— Да-a! Ты, подхалимка проклятая!

Ну и что с того? Джейн смеется. Затем она подается вперед и говорит тому малому в шляпе «борсалино»:

— Погоди, пока не увидишь «Стоунз»! Они такие сексуальные! Они — чистый секс. Они божественны! Ну, «Битлы»… в общем, сам знаешь. Пол Маккартни… сладенький Пол Маккартни. Ты понимаешь, о чем я говорю. Пол Маккарти — он такой сладкий. А «Стоунз», я хочу сказать, они горькие… — Это слово словно бы выпрыгивает из ее легких подобно некой разновидности чудесных лавандово-желтых пузырей Чарлза Кингсли. — Они все из рабочего класса, понимаешь? Из Ист-Энда. Мик Джаггер… ну, это все Мик. Знаешь, что говорят о его губах? Говорят, что его губы дьявольские. Это было в одном из журналов.

Джейн смеется.

— Когда Мик заходит в «Ад Либ» в Лондоне… я хочу сказать, в Нью-Йорке нет ничего похожего на «Ад Либ». Ты можешь зайти туда, и там будут все-все-все. Все они молоды, и они берут верх. Это же настоящая революция! Я хочу сказать, это восхитительно, что все они из низших классов, такие ист-эндские. Из высших классов уже не выходит никого восхитительного, если не считать Николь и Алека Лондондерри. Алек — британский маркиз, маркиз Лондондерри, и все о’кей. Николь приходится показаться на той деревенской ярмарке или еще где-то — и все о’кей, она там появляется, но это вовсе не значит… ты понимаешь, что я имею в виду? Алек такой… тебе непременно следует увидеть, как он ходит. Лично я просто могу смотреть на то, как он ходит — покачиваясь, как корабль. Они так молоды. Все они молоды — в этом вся новизна. Это не «Битлы». Бейли говорит, что «Битлы» уже устарели, потому что теперь мамочка каждого тинейджера гладит «Битлов» по головке. «Битлы» жиреют. «Битлы», они… ну, Джон Леннон вообще-то по-прежнему худой, но вот у Пола Маккартни уже толстая задница. Хотя ничего страшного, и меня это особенно не заботит. А вот «Стоунз» — все сплошь худые. Я хочу сказать, именно поэтому они так красивы, потому что они такие худые. Миг Джаггер… погоди, пока не увидишь Мика.

Затем начинается представление. Начинается электронный выплеск: электрогитары, колоссальные динамики, установленные на просторной желто-серой сцене. Диджей Мюррей Кей (по прозвищу О’Кей) выходит из-за кулис, прямо на ходу выделывая что-то вроде твиста, вовсю вихляя бедрами. Мюррей — коренастый малый тридцати восьми лет от роду. На нем итальянские брюки, белоснежный свитер «сан-вэлли» и соломенная шляпа «стинги брим». Мюррей Кей! Девушки бросают в него бумажные шарики, и пока эти шарики по дуге обрушиваются на сцену, огни сцены буквально взрываются, и шарики словно бы начинают пылать.

И вот наконец сами «Стоунз»… как вообще выразить это в словах? «Стоунз» выходят на сцену…

— О господи, Энди, они божественны!

В самом центре сцены стоит невысокий худой парнишка в спортивном свитере с длинными рукавами, воротник свитера почти сползает ему на плечи. У парня такие узкие плечи, увенчанные такой… колоссальной головой… пышная шевелюра закрывает ему лоб, сползает на уши, а губы у этого парнишки просто исключительные: на редкость крупные и экстраординарные. Они свисают с его лица как гусиные потроха. Глаза парнишки медленно перемещаются по пылающей орде бутончиков, мягкие как кукурузная патока Каро. Затем глаза закрываются, а губы начинают растягиваться в самой что ни на есть вялой, самой конфиденциальной, самой влажной, самой губной, самой чувственной ухмылке, какую только можно себе представить. Нирвана! Бутончики начинают визжать, вытягивая руки в сторону сцены.

Девушки переживают Свой Опыт. Они залезают на сиденья. Они начинают беспрерывно завывать — даже в перерывах между песнями. А что при этом выражается на их лицах! Восторженное страдание! Там, прямо там, под сернистыми огнями, стоят они. Господи, да ведь они прямо там! Тощими руками Мик Джаггер берет микрофон, прикладывает к нему свою массивную голову, раскрывает губы, так похожие на гусиные потроха, и начинает петь… голосом здоровенного негра. Бо Диддли. Манерно покачиваясь, он выпендривается как может, а затем подается вперед, к визжащим девушкам, и его кроваво-красные губы словно бы начинают растворяться…

И время от времени сквозь завывания прорывается:

— Прочь со сцены, вы, подонки!

— Пожалуй, нам следует покричать, — говорит Джейн, после чего обращается к тому малому в шляпе: — Скажи мне, когда будет пять часов, хорошо, братишка? Я должна одеться и повидаться с Сэмом Шпигелем. — А затем Малышка Джейн заводит: —Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

— Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — произносит Дайана Вриленд, редактор журнала «Бог». — Джейн Хольцер — самая современная девушка из всех, кого я знаю.

Джейн Хольцер на рок-н-ролле…

Джейн Хольцер на подпольных фильмах — в студии Энди, Энди Уорхола, знаменитого художника поп-арта, опробующего тот редкий мир Ионы и Адольфа Мекаса — воплощенная правда культуры новой священной среды, производство подпольных фильмов в Нижнем Ист-Сайде. А Джейн носит рубашку «джекс», точно рождественская елка, увешанную бриллиантами, и они снимают «Дракулу», «Тринадцать прекрасных женщин», «Мыльную оперу» или «Поцелуй» — в котором губы Джейн… хотя как вообще можно описать словами подпольный фильм? Это… в общем, это авангард.

— Энди все называет супер, — говорит Джейн. — Я суперзвезда, он суперрежиссер, мы снимаем суперэпопею… и я хочу сказать, это совершенно новая и вполне естественная манера. Ты просто представить себе не способен, какие по-настоящему прекрасные вещи могут случиться!

Джейн Хольцер — с Новыми Художниками, фотографами вроде Джерри Шацберга, Дэвида Бейли и Брайана Даффи, а также с Ники Хэслемом, художественным директором «Шоу». Бейли, Даффи и Хэслем — англичане. Шацберг говорит, что фотографы являются современным эквивалентом парижских импрессионистов году эдак в 1910-м, людей с ощущением Нового Искусства, восторга салона, восторга художественного стиля жизни, тогда как все живописцы, старые художники, переехали в престижные кварталы города, живут в многоквартирных домах с паркетными полами и бегают за угол, чтобы раздобыть новое покрытие для гладильной доски, пока не закрылись все магазины.

Джейн в мире Умышленной Аффектации — в мире худых молодых людей — в такой окружающей среде, декорации, атмосфере — как же выразить это в словах? — что она неопределенно отдает «Желтой книгой». Джейн в мире Подросткового Дикарства — Джейн тут и там что-то такое моделирует — носит платья Джин Харлоу для «Лайфа», итальянские фасоны для «Вог» и организует сказочную обложку для Ники и его «Шоу». Дэвид сделал эту фотографию, запечатлев Джейн с голой спиной, в яхтенной кепочке и солнцезащитных очках со Всемирной ярмарки. В зубах она при этом держала американский флаг, так что… так что это уже За Пределами поп-арта, если вы вообще во что-то врубаетесь.

Джейн Хольцер на дискотеке, посвященной Линдону Бейнсу Джонсону — где всем раздавали фартуки с нарисованной на них мишенью, и Джейн Хольцер развернула свой фартук задом наперед, так что мишень оказалась сзади, а потом она исполнила свим, новый танец.

Джейн Хольцер… что ж, здесь у нас нет в распоряжении никакого простого термина, однако Малышка Джейн на протяжении всего этого года постоянно появлялась почти во всех посвященных общественным событиям и шоу-бизнесу колонках нью-йоркских газет. Журналы использовали ее как некое сочетание модели, знаменитости и светской персоны. И все же никто из них по сути не оказался способен ни на что большее, чем просто взять ее имя, Малышка Джейн Хольцер, и окружить его несколькими взрывающимися звездочками, словно бы говоря: ну вот, мы и имеем… То, Что Происходит.

Джейн Хольцер — светская персона в том смысле, что она проживает в двенадцатикомнатной квартире на Парк-авеню со своим богатым супругом, Леонардом Хольцером, наследником огромного состояния в форме недвижимости, среди старых голландских и фламандских картин, и что она посещает целую уйму восхитительных вечеринок. И все же она не входит в Общество в том смысле, в котором его Библия под названием «Светский альманах» это Общество понимает. Один только список хозяек светских приемов, которые даже не подумали пригласить Джейн Хольцер, оказался бы весьма впечатляющим. К тому же позиция Джейн заключается в том, что ей глубоко на это плевать, и она гораздо скорее предпочла бы приобрести известность как подружка музыкантов из группы «Стоунз», вот так-то. И вот она уже в апреле посещает «Парижский бал» (входной билет туда стоит сто пятьдесят баксов), где оказывается под покачивающимся бело-золотым занавесом бальной залы отеля «Астор», и во весь голос кому-то кричит:

— Если ты не будешь со мной мил, я всем расскажу, что тебя здесь видела.

Джейн Хольцер… суммой всего этого является гламур, причем гламур очень специфического для Нью-Йорка сорта. С этой своей колоссальной короной волос и длинным прямым носом Джейн может быть невероятно красивой, но она никогда не оказывается Красоткой Первый Сорт.

— Некоторые люди смотрят на мои фотографии и говорят, что я выгляжу очень зрелой и искушенной, — говорит Джейн. — А некоторые, наоборот, заявляют, что я выгляжу как ребенок. Мол, что с нее взять, Малышка Джейн. В общем, я хочу сказать, что и сама не знаю, как я выгляжу. Догадываюсь, что просто как еврейка шестьдесят четвертого года. — Она не пытается предстать сексуальной. В ее возбуждении слышится что-то иное. Это почти чистое возбуждение. Это восторг Нового Стиля, Нового Шика. Пресса так пристально наблюдает за Джейн Хольцер, как будто она являет собой некую уникальную деталь… какого-нибудь радара. Все получается так, словно вся ее цилиарная корона расходится по сторонам и служит в качестве антенны для новых волн стиля. Для редакторов журналов, газетных обозревателей, фотографов и художников-постановщиков здесь вдруг оказалась одна-единственная яркая девушка, которая суммирует в себе все то новое и шикарное, что присуще Девушке Года.

Как объяснить, что такое Девушка Года? О, она является символической фигурой, которую пресса ежегодно выискивает в Нью-Йорке со времен Первой мировой войны ввиду развала традиционного Высшего Общества. Старый истеблишмент, однако, по-прежнему держится, по-прежнему имеет свои клубы, котильоны и выставочные балы, он по-прежнему в основе своей протестантский, и он по-прежнему управляет двумя невероятно могущественными сферами Нью-Йорка — финансами и корпоративным правом. Однако все это время наряду с ним существовало крупное и куда более ослепительное общество («клубное общество», как его называли в двадцатых и тридцатых годах), составленное из людей, чей статус основывается не на собственности и родословной, а на разнообразных блестящих эфемерах: шоу-бизнесе, рекламе, связях с общественностью, искусстве, журналистике или попросту на новых деньгах самых разных сортов — из людей с великими амбициями, которые собрались в Нью-Йорке, чтобы эти самые амбиции удовлетворить, которые ищут новые стили с тем, чтобы их символизировать.

Что касается собственных стилей истеблишмента… что ж, поначалу они были слишком тусклыми. Все эти заниженные одеяния, темная древесина, высокие потолки, серебряные изделия, уважительные нянюшки и так далее и тому подобное. Многие столетия их тип власти порождал стили — палладианские здания, крахмальные галстуки, — однако с нарастанием демократичности фасада американской жизни все это дегенерировало до различных эзотерических преуменьшений, зачастую загадочных — «топсадеров» вместо теннисных туфлей, визитных карточек со словом «мистер» пред именем, вилок для правой руки.

Журналы и газеты стали высматривать героинь, которые символизировали бы Другое Общество, «клубное общество» или как там его еще назвать. Поначалу, в двадцатые годы, они выбирали более ярких дебютанток, девушек с социальными верительными грамотами, которые также перебрались в «клубное» общество. Однако стиль Другого Общества начал смещаться и меняться со все более и более безумными темпами, так что идея Сверкающей Дебютантки уже не работала. Последней из Сверкающих Дебютанток, такой Дебютанткой, которая добралась до обложки журнала «Лайф», была Бренда Фрэзер, однако и сама Бренда Фрэзер, и брендафрэзеризм канули в прошлое еще в тридцатые годы. В более недавнее время Девушке Года следовало быть все более и более экзотичной… а, также экстраординарной. Кристина Паолоцци! И ее подвиги! Кристина Паолоцци устроила празднование своего двадцать первого дня рождения в Палладиуме, дворце пуэрториканской пачанги, а после этого вращение ее становилось все быстрее и быстрее, пока с одним грандиозным центростремительным жестом Кристина Паолоцци не появилась облаженной, анфас, в журнале «Харперс Базар». Некоторые становились Девушками Года, потому что их слава внезапно проливала свет на их стиль жизни, а их стиль жизни с легкостью можно было продемонстрировать, как вышло с Джекки Кеннеди и Барброй Стрейзанд.

Однако Малышка Джейн Хольцер иная. Ее стиль жизнь создал ее славу — рок-н-ролл, подпольные фильмы, приходящие в упадок чердаки, модели, фотографы. Живой поп-арт, твист, фраг, «картофельное пюре», брюки в обтяжку, прерафаэлитская шевелюра, стиль аффектации. У всего вышеперечисленного есть общий знаменатель. В свое время высокий стиль создала власть. Однако теперь высокие стили приходят из низких мест, от людей, у которых нет никакой власти, которые, по сути, от нее ускользают, которые маргинальны и сами высекают себе миры в нижних глубинах, в испорченных «андеграундах». «Роллинг Стоунз», сам рок-н-ролл и твист — все они пришли из преисподней современной подростковой жизни, из того, что многие годы считалось маргинальным, бракованным уголком мира искусства, фотографии, населяемого бедными парнишками, неудачливыми претендентами. «Подпольные» фильмы — смесь аффектации и Художественного Отчуждения, где Иона Мекас кричит подобно какому-то гуманному эхо с палубы последнего корабля Гарольда Стирнера, отправляющегося в Гавр в 1921 году: «Вы, грязные и буржуазные носители псевдокультуры! Вы говорите, что любите искусство — так почему же вы не даете нам денег на кинопленку для наших шедевров и не прекращаете выть про голые задницы, которые мы демонстрируем? Вы, дерьмовые псевдо!» Тинейджеры, «бохос», мастера аффектации, фотографы — все они победили просто по умолчанию, потому что, в конце концов, они действительно создают стили. И теперь Другое Общество отправляется к ним за стилями подобно тому, как декаденты другой эпохи отправлялись к пристаням в Рио, чтобы найти там тех пылающих жизненной энергией дьяволов, будь прокляты их крепкие шкуры, этих пролетариев, отплясывающих танго. Да! Ох ты боже мой — эти пылающие жизненной энергией пролетарии!

Лед тронулся, и неужели кому-то не видно, как это видно Джейн Хольцер, что все эти люди… в общем, все они чувствуют, что они живы. Неужели кто-то не в силах понять, что для нее означает простое сидение в своей квартире на Парк-авеню, в комнате с двумя полотнами Рубенса на стене, каждое стоимостью в полмиллиона долларов (если они, понятное дело, подлинные)? Это почти ничего для нее не значит. Но кое-кто этого не чувствует.

На Джейн Хольцер сейчас липнущий к ребрам свитер «Пуа» — новый фасон, с короткими рукавами. На голове бигуди. Она носит слаксы в обтяжку. Бедра у нее очень узкие. У Джейн вообще мальчишеское тело. Худые руки с длинными-длинными пальцами. Она ерзает на кушетке, болтая по телефону в своей квартире на Парк-авеню.

— Да-да, я знаю, что это значит, — говорит Джейн, в телефонную трубку, — но я в том смысле, что не могли бы вы всего лишь недельки две подождать? Я ожидаю, что тут кое-что выкристаллизуется, один фильм, и тогда у вас получится настоящая статья. Понимаете, что я имею в виду? Я хочу сказать, у вас просто должно быть что-то, о чем вы станете писать, а не просто Малышка Джейн, сидящая в своей квартире на Парк-авеню в окружении всяких там безделушек. Понимаете, что я имею в виду? …Ну да, хорошо, но мне кажется, что тогда статья получится… Ну да, ладно… всего хорошего, братишка.

Затем она резко разворачивается и объясняет мне:

— Меня это просто бесит. Звонил ___. Он хочет написать про меня статью, и знаете, что он мне сказал? «Мы хотим написать про тебя статью, — заявил мне этот тип, — потому что в этом году ты очень важная персона». Представляете, как я после этого себя чувствую? У меня такое чувство, будто мне сказали что-то вроде: «Ладно, Малышка Джейн, мы позволим тебе в этом году поиграть, так что резвись в свое удовольствие и танцуй, но в следующем году… в общем, в следующем году, Малышка Джейн, все для тебя будет кончено». Я хочу сказать, я… Вы понимаете? Я имею в виду, мне очень хочется ответить этому типу: «Ладно, братишка, я Девушка Года, а ты Редактор Минуты, и знаешь что? Эта минута уже закончилась».

Эта мысль одновременно и возбуждает Джейн, и беспокоит. Вообще-то она часто возбуждается по всякому поводу, но радостно, открыто, ее глаза широко распахиваются и все вбирают в себя. Теперь же она выглядит обеспокоенной, как будто весь мир мог бы оставаться на редкость простым и веселым местом, не будь там такой уймы старых склеротиков, которые его поганят. На полу у самых ног Джейн расположились две собачки, миниатюрный пудель и йоркширский терьер, которые время от времени поднимаются в каком-то затаенном негодовании, скаля иголочки своих зубов и колоратурно рявкая.

— Эх, ___, — вздыхает Джейн, а затем говорит: — Знаете, если в тебе вообще хоть что-нибудь есть, вокруг тут же оказывается великое множество злобных людей, просто мечтающих тебя побольнее ранить. Я недавно пошла на открытие театра «Метрополитен-опера» в белой норковой шубе, и знаете, какой номер отколола там какая-то женщина? Эта женщина подозвала одного из корреспондентов и сказала: «Ха-ха, Малышка Джейн взяла эту шубу напрокат, специально, чтобы сюда в ней пойти. Она вечно берет напрокат одежду». Вот какие люди злобные! А ту шубу мне вообще-то подарила моя матушка, когда я два года тому назад вышла замуж. Я хочу сказать, мне все равно, если кто-то думает, будто я беру напрокат одежду. Подумаешь, ___! Кому какое дело?

Служанка по имени Инес приносит на подносе ланч — один непрожаренный гамбургер, два чизбургера и стакан томатного сока. Джейн пробует томатный сок.

— Ох, ___! — говорит она. — Он диетический.

Девушка Года. Все выглядит так, как будто никто решительно не хочет никому ни в чем доверять. Девушка Года — всего лишь феномен. Да, Джейн Хольцер очень долго работала моделью, прежде чем выйти замуж, да и теперь, если уж на то пошло, остается моделью, а может прославиться еще больше благодаря своим ролям в фильмах. Некоторые из них, впрочем, пока еще под большим вопросом… вы понимаете? Однако у нее один из лучших менеджеров, та самая женщина, которая служит менеджером у сестер Макгайр. И уже идут разговоры об участии Малышки Джейн в фильме «Кто боится Вирджинии Вулф», а также в «Кэнди»…

— Вообще-то я ничего об этом не слышала… но мне бы страшно хотелось сыграть Кэнди.

И в тот же день Джейн отправляется повидаться с Сэмом Шпигелем, продюсером.

— Он замечательный. И, представляете, охотно давал мне советы.

А где-то там, в квартире, охваченные миниатюрно-колоратурным негодованием собачки теряются среди зеленоватых стен и полотен старых фламандских мастеров. Атмосфера в этой квартире просто поразительная — это атмосфера зеленоватой патины, выцветшего плюша и пепельного света Парк-авеню, отражающегося от черно-янтарной лоснящейся пленки картин. Все это простирается аж на двенадцать комнат. Квартира принадлежит Хольцерам, которые построили в Нью-Йорке множество новых многоквартирных домов. Муж Джейн, Леонард — худощавый, приятный на вид молодой человек. Он учился в Принстоне. Они с Джейн поженились два года тому назад. Сама Джейн родом из Флориды, где ее отец, Карл Брукенфельд, тоже заколотил уйму денег, занимаясь недвижимостью. Однако в каком-то смысле Брукенфельды также родом и из Нью-Йорка, потому что они постоянно приезжали в Нью-Йорк, и у отца Джейн есть здесь дом. В Нью-Йорке есть что-то такое яркое, такое стимулирующее, вы понимаете? Красивые мужчины с маслянисто-синими челюстями зачесывают волосы назад, их рубашки неизменно от Салки или от Ника-Раттнера, а их жены щеголяют медно-золотистыми волосами, настоящими шиньонами и тому подобным, а также тяжеловесно-абрикосовыми голосами, которыми они произносят забавнейшие реплики, например: «Милый, а у меня для тебя новость — ты спятил!» Да-да, они выдают подобные реплики и ходят в «Эль-Марокко». Джейн посещала школу «Черри Лон» в Дарьене, что в штате Коннектикут. Весьма прогрессивную школу.

А затем она отправилась на двухлетнее обучение в частный колледж Финча.

— Ах, это было просто ужасно. Мне хотелось вылететь оттуда за неуспеваемость и взяться за работу. Если ты пропускаешь слишком много занятий, тебя оставляют в кампусе, если в твоей комнате грязно, тебя оставляют в кампусе. Меня вечно оставляли в кампусе, а я всегда оттуда сбегала. В последний весенний семестр я там ни одной ночи не провела. Мне полагалось быть в кампусе, а я танцевала в «Эль-Марокко». Я не сдавала экзамены, потому что хотела вылететь за неуспеваемость — и знаете, что они тогда сделали? Они просто меня выгнали — и точка. Мне было все равно, потому что я так или иначе хотела вылететь за неуспеваемость, — но как же подло они это сделали! У меня есть масса хороших рисунков, я хочу их отдать, но вот ведь жалость — они их просто не берут. Тоже мне, педагоги. Они могли бы по крайней мере оставить дверь открытой. Сказать что-нибудь вроде: «Сейчас вы не готовы быть серьезной студенткой, но когда вы решите угомониться и повзрослеете — приходите, милости просим». А ведь, между прочим, я тогда уже заплатила за целый семестр, и они получили деньги. Мне всегда хотелось пойти туда и заявить им: «Ну что ж, ха-ха, какая жалость, что вы не получаете ни одного из моих рисунков. Так что впредь Принстон, который и впрямь просто волшебный, будет получать все рисунки».

Тут у Джейн сразу поднимается настроение. Принстон! Что ж, Джейн покинула колледж Финча, а затем долгое время работала моделью. Затем она вышла замуж за Ленни, но по-прежнему продолжала работать моделью. Однако настоящий прорыв… вообще все это дело… оно началось летом в Лондоне, летом 1963 года.

— Бейли — это просто фантастика, — говорит Джейн. — Тем летом Бейли создал четырех девушек. Он создал Джин Шримптон, меня, Анджелу Говард и Сьюзен Мюррей. В Америке таких фотографов вообще нет. Эйвдон или, скажем, Пенн ему и в подметки не годятся, ведь Бейли создал четырех девушек за одно лето. Он сделал несколько моих фотографий для английского издания «Вог», и больше ничего не потребовалось.

Но как можно действительно объяснить все про «Стоунз», про Бейли, про Шримп и про Мика?! Ведь все дело не в том, что они делают — эта идея очень стара. Самая суть в том, кем они являются. Вот это уже настоящая революция, и эти парни из Ист-Энда, кокни, если угодно, они ее совершают.

— Я хочу сказать, что сегодня Дрексел Дьюк сидит рядом с Вайнштейном — и почему бы им рядом не сидеть? Ведь по большому счету они оба сделали деньги одним и тем же способом, понимаете? Король мебели сидит рядом с королем кетчупа, и почему кто-то из них должен выпендриваться? Я хочу сказать, именно так все и было на открытии театра «Метрополитен-опера». Один мой приятель собирался написать об этом статью.

Тут Джейн вздыхает.

— Я хочу сказать, сами себе мы не лжем. Наши матери учили нас быть чистыми, так чтобы однажды влюбиться, выйти замуж и всю жизнь любить одного мужчину. О’кей. Однако мы знаем, что так не бывает, и самим себе на этот счет мы не лжем. Быть может, ты вообще никогда не найдешь своего любимого. Или, может статься, ты найдешь кого-то, кто будет любить тебя четыре минуты, в лучшем случае — десять минут. Но я хочу сказать — зачем себя обманывать? Мы прекрасно знаем, что не собираемся всю жизнь любить одного и того же мужчину. Может статься, это все из-за атомной бомбы — ведь мы знаем, что завтра все может закончиться, так зачем пытаться сегодня себя дурачить? Шримп вчера вечером как раз об этом говорила. Она сейчас здесь и сегодня вечером тоже будет на вечеринке…

Две собачки, миниатюрный пудель и йоркширский терьер, вовсю тявкают среди зеленоватой патины. Инес выискивает какие-то продукты помимо диетических. Два Рубенса висят на стенах. Пара автомобильных гудков доносится до квартиры сквозь пепельный свет Парк-авеню. Сильный ветер лондонского Ист-Энда сейчас задувает — пфффффффффф…

…Пфффффффффф! Малышка Джейн задувает все свечи. Сегодня ее двадцать четвертый день рождения. Она и все остальные, Шримп, Никки, Джерри (все, кроме Бейли, который не то в Египте, не то где-то еще) — все они собрались в жилище Джерри Шацберга — в его роскошной квартире в доме номер 333 по Южной Парк-авеню, как раз над его студией. В окнах — свет звезд. Повар вносит торт, и Джейн задувает свечи. Двадцать четыре года! Джерри и Никки закатывают колоссальную вечеринку, танцы в честь «Стоунз», и народ уже начинает собираться внизу, в студии. Но это также и день рождения Джейн. На ней сегодня полукомбинезон черного бархата, пошитый дизайнером Луисом Эстевесом. Брюки у этого полукомбинезона массивные, очень сильно расклешенные. Когда Джейн сдвигает ноги… кажется, будто на ней вечернее платье. Однако она также может их раздвинуть, принимая одну из самых что ни на есть джейновских поз. Здесь что-то вроде Верхней Комнаты. А внизу все собираются на вечеринку — все эти люди, которых можно увидеть на вечеринках, все, кто посещает вечеринки в Нью-Йорке, но здесь, наверху, все вроде живой картины — вроде живой картины… Нас. Шрипм, волшебно надувая губки, сидит здесь в своих текстурированных белых чулках, а у Барбары Стил, которая так потрясающе сыграла в фильме «Восемь с половиной», тонкие черные губы и ресницы из кованого железа. Никки Хэслем щеголяет своей байроновской рубашкой, жилеткой из тигровой шкуры, синими джинсами и сапожками. Кудряшки Джерри аккуратно зачесаны назад. Ленни, муж Джейн, надел британский костюм и темно-синюю рубашку, которую он купил на 42-й улице специально для этой вечеринки, потому что сегодняшняя вечеринка посвящена «Роллинг Стоунз». Сами «Стоунз» еще не прибыли, зато здесь, наверху, находятся «Голди энд Джинджербредз», четыре девушки в обтягивающих нарядах из золотистой ламе, которые будут играть рок-н-ролл на этой вечеринке. Никки обнаружил их в «Вэгон Вил». Золотистая ткань ламе, можете вы себе это представить? Голди, их лидер, — совсем еще юная девушка с хриплым голосом, очаровательно полненькая, самую малость. Подобный чудесный тип полноты так характерен для Ист-Энда, вот только Голди родом из Нью-Йорка. Ах, эта трогательность небольшой полноты, уверенной в себе, ничем не обескураженной. А музыка «Стоунз» сейчас доносится из «хай-фай».

Наконец прибывают и сами «Стоунз» — в синих джинсах, спортивных свитерах с длинными рукавами, все как обычно. Народ начинает вставать, а Мик Джаггер входит с раскрытым ртом и опущенными глазами, слегка утомленный успехом, и все спускаются вниз, в студию, куда цепочкой тянутся люди, целые их сотни. «Голди энд Джинджербредз» стоят на сцене в одном конце студии со всем электрическим — электрогитарами, барабанами, динамиками и парой прожекторов, чей свет буквально взрывается на золотистой ламе. «О, малышка, куда ушла наша любовь?» Музыка внезапно заполняет весь зал подобно гигантской яйцерезке. Салли Киркленд-младшая, молодая актриса, вертится на танцполе студии в ситцевом платье леопардовой расцветки, и ее обширная грива летает по воздуху. Салли отплясывает фраг вместе с Джерри Шацбергом. А затем там в черном платье появляется Кэтрин Милинейр, другая Девушка Года, после чего к ней присоединяется и сама Малышка Джейн со своей невероятной гривой, в полукомбинезоне от Луиса Эстевеса, выделывая фраг. И вот там уже оказываются все. И внезапно происходящее становится очень странным. Все вдруг принимаются прыгать вверх-вниз в сумерках, а музыка орет свое «О, малышка». Весь пол в студии тоже начинает ходить вверх-вниз, точно батут. Некоторые пугаются и пытаются отойти в сторону, но большинство продолжает подпрыгивать в сумерках, а затем — хлоп-хлоп! — бокалы начинают падать на пол, однако все упорно продолжают скакать вверх-вниз. Стекло хрустит под ногами, а бурое виски расплескивается по полу. Столько голов подпрыгивает, столько тел трясется, столько похожих на гусиные потроха губ тоже трясется, столько маслянистой плоти вихляется и так, и сяк, столько лиц, которые столь многим отчаянно хочется увидеть, — и вот они, пожалуйста, красные, как сушеные перцы, прыгают вверх-вниз. Происходит всего лишь несколько ссор немного борьбы в сумерках, пока в пять часов утра — чпок-чпок — Голди не выдергивает наконец все электрические шнуры из розеток и помещение внезапно не становится всего лишь мутно-охряной студией с битым, раздавленным стеклом, рассыпанным под ногами по всему полу, откуда поднимается сладковато-кайфовый аромат бурого виски.

Понедельничные газеты отметят это действо как «Бал Стиляг и Рокеров», как «Вечеринку Года», но это будет в понедельник, до которого еще так далеко. А сейчас вся компания решает отправиться в «Брассери», что на 53-й улице между Парк-авеню и Лексингтоном. Да, «Брассери» — это то самое место, все верно. Там суперский вход, приподнятый над столиками почти как подиум для показа мод. Сейчас в «Брассери»… так-так, сколько же их там?.. Тридцать пять человек. Все они поднимают взгляды, и первый оранжево-розовый луч рассвета проникает в переднее окно. А затем в «Брассери» входят… четыре девушки подросткового возраста в обтягивающих нарядах из золотистой ламе, малый в жилетке из тигровой шкуры, джентльмен в английском костюме, под которым вроде бы надета темно-синяя рубашка с 42-й улицы, и малый в спортивном свитере, чьи волнистые волосы так и стекают вниз… А затем там появляется девушка с поистине невероятной гривой, рыжевато-бурой короной, одетая в полукомбинезон черного бархата. Никогда не знаешь, кто в такой час может заглянуть в «Брассери» — но есть ли здесь хоть кто-то настолько тупой, чтобы во все это не врубиться? Девушка Года? Не может быть! Вот это да! Послушайте, этого они никогда не забудут.

Часть 3. Борьба за статус и светское общество

12. «Субботний маршрут»

Неужели вон там, на тротуаре, стоит сама Джоан Морс, сказочная портниха? В своем сказочном желтовато-вересковом пальто, в роллс-ройсово-малиновых сапожках по колено, в самых больших на свете солнцезащитных очках после тех, которые Одри Хепберн надевала, принимая солнечные ванны на роскошной террасе в Швейцарских Альпах? Да, это наверняка Джоан Морс.

— Джоан!

А вон там, на углу Мэдисон-авеню и 74-й улицы, Джоан Морс, хозяйка «А-ля Карте», сравнимого по своей сказочности с «Мейнбочером», резко разворачивается и кричит:

— Фредди! Я видела тебя в Париже, а ну-ка расскажи, что с тобой в Лондоне приключилось?

Немедленно это выяснить не удается, поскольку только что сменился сигнал светофора. Джоан одолевает свой «субботний маршрут» вниз по Мэдисон-авеню. Фредди одолевает свой «субботний маршрут» вверх по Мэдисон-авеню. Однако оба продолжают идти, ибо знают, что рано или поздно они встретятся на Парк-Берне и все наверстают. Если не там, так у галереи Уайлденстейна, в «Эммерихе», у Давина, у Кастелли или еще где-нибудь.

Точно так же поступают Грета Гарбо и ее старый друг Джордж Шлее. Грета Гарбо, совершающая «субботний маршрут», лишена своей привычной склонности к уединению: никаких черных очков, никакого поднятого воротника «Ольстера». Точно так же поступают Мими Рассел, ее сестра Серена и Ник Вилльерс — Мими не желает бросать «субботний маршрут» только из-за того, что в газетах прошли заголовки типа «Дебютантка отрицает все. Предъявите ей обвинения».

И точно так же поступают Герберт Леман, Кёрк Дуглас, Норман Норелл, Огаст Хекшер, Эмметт Хьюз, Ян Митчелл, Пьер Скапула, Кеннет Дж. Лейн, Альфред Бар, Дороти Миллер, Тед Пекхэм — короче говоря, все.

Весь фокус заключается в том, что любой старикан с сельских равнин Джорджии знает, как оно вообще-то бывает в субботу в Соединенных Штатах. Все пожилые люди едут к железнодорожной станции, паркуются вдоль железнодорожных путей, вылезают наружу и общаются, прислонившись к крыльям своих автомобилей, пока не наступает главное событие — пока поезд «Сиборд» со спальными вагонами пулей не проносится мимо, направляясь к Нью-Йорку. А молодые люди, съезжаясь со всех сторон, паркуются вдоль улицы неподалеку от «Рексолла» и обнимаются с подружками под ярким стимулирующим светом уличных фонарей.

Но как насчет Нью-Йорка? Ну и что, если кто-то живет в Нью-Йорке и является Гретой Гарбо, это еще вовсе не означает, что остальные должны непременно бросать свою привычную жизнь. Черт с ней, с харизмой поезда «Сиборд» со спальными вагонами. В Нью-Йорке имеется своя религия — Искусство. И никакой тут парковки вдоль железнодорожных путей. В Нью-Йорке есть особый маршрут, от 57-й до 86-й улицы, проходящий мимо художественных галерей, в который входят Мэдисон-авеню и все окрестные улицы. И, понятное дело, тут нет никаких тисканий под дугами уличных фонарей. В Нью-Йорке, на «субботнем маршруте», люди одаривают друг друга новейшей благодатью Нью-Йорка — Социальным Поцелуем.

Когда звуки влажных чмоков в районе полудня начинают рикошетировать между очаровательными домиками в верхней части Мэдисон-авеню, все знают, что преодоление «субботнего маршрута» уже началось. Бейби Симпсон из журнала «Вог» живет на Восточной 83-й улице, так что она начинает с конца 86-й улицы, проходит по 78-й улице до «Шраффтса» (ради позднего завтрака), а затем движется вниз по Мэдисон-авеню. По пути она встречает «сотни» своих знакомых. Точно так же поступают Ян Митчелл, владелец «Лачоус», и его жена, роскошная, хотя и скромная на вид блондинка, которые начинают с 57-й улицы. Точно так же поступают и все остальные, неизбежно начиная с того или иного конца улицы.

«Марта!» «Тони!» «Эдмонд!» «Дженнифер!» «Сара!» «Брайс!» Пока Тони с Мартой обнимаются, он приклеивает ей на щеку Социальный Поцелуй, и она приклеивает ему на щеку точно такой же, а Эдмонд приклеивает Социальный Поцелуй на щеку Дженнифер, и Дженнифер тоже ему приклеивает, а затем Социальными Поцелуями обмениваются Тони с Дженнифер, Марта с Эдмондом, Брайс с Дженнифер, Сара с Мартой и Марта с Дженнифер.

Совершенно непреодолимым образом этот променад светских персон, звезд, литераторов и деятелей культуры начинает привлекать к себе целый кортеж жезлоносцев и глашатаев моды. Один такой комплект называется «Седьмая авеню». Туда входят модельеры, агенты производителей, которые желают знать, что Они носят на «субботнем маршруте», а также обширная толпа декораторов интерьера — как молодых и развязных, так и пожилых и серьезных. И еще ювелиры, молодые музейные смотрители, викарии, торговцы антиквариатом, дизайнеры мебели, журналисты, специализирующиеся на моде, журналисты, специализирующиеся на искусстве, агенты по печати и рекламе, социальные карьеристы, культурные карьеристы, лодыри, зеваки, агенты по сбору долгов, а также молодые люди, которые раздобыли себе кожаные слаксы, или молодые женщины в черных брюках из эластичного нейлона, в пальто из крокодиловой кожи, которые всю неделю ломали головы, где бы им все это поносить. Так что к половине третьего дня весь променад с шумом курсирует вверх-вниз по Мэдисон-авеню, подобно комете с пыльным хвостом из маленьких звездочек.

У галереи Уайлденстейна на Восточной 64-й улице Грета Гарбо с тюрбаном на голове и меховым палантином на плечах стоит на углу перед неизбежно драпированными бархатом стенами Уайлденстейна меж двух картин — Чиличева и Прендергаста. Грета Гарбо — потрясающе красивая и роскошная женщина, однако при всем при том полностью лишенная стремления выпендриться. Все люди в округе принимаются толкать друг друга локтями, говоря: «Это Грета Гарбо, Грета Гарбо, Гарбо, Гарбо, Гарбо, Гарбо, Гарбо». Затем все вроде как отступают назад — кроме Мерилин, которая пытается высунуться вперед и разглядеть, что там у Греты Гарбо надето под палантином.

— Что же там все-таки такое? — обращается Мерилин к Лайле, которая также «Седьмая авеню», как они выражаются. — Похоже на одну из тех вязаных штуковин от Пуччи.

— Бога ради, расслабься, — говорит Лайла. — Не будет же она вечно на этом углу торчать.

Дальше, у двери, там, где поднимается металлическая конструкция, вдохновенная, с филигранью, стоит Пьер Скапула, декоратор интерьера. На нем кожаное пальто с широким поясом. Скапула одновременно обращается на французском к одному из людей мистера Уайлденстейна и на английском к какому-то своему приятелю:

— Здесь самое чудесное место. Семь французских диванов, и в ту самую минуту, как ты…

В четырех кварталах оттуда, на 68-й улице. Мими Рассел идет вниз по Мэдисон-авеню в направлении «Ти-Энтониса», магазина, торгующего изделиями из кожи. Мими; проживающая в доме номер 1 на Саттон-Плейс, внучка герцога Мальборо, дочь издателя журнала «Вог», является единственной девушкой из четырнадцати молодых персон славной крови и славной кости, обвиненных большим жюри округа Саффолк в участии в крупном бесчинстве, учиненном в «Лэдд-хаусе» после бала в честь выхода в свет Фернанды Уэзерилл. Прямо сейчас, впрочем, вся эта скандальная история на глазах изнашивается на Мими, подобно тому клетчатому пальто, что на ней надето. Прямо сейчас, на «субботнем маршруте», она выглядит на миллион долларов. По обеим сторонам от Мими идут сопровождающие ее сестра Серена и Ник Вилльерс — оба молодые и очень симпатичные.

По другой стороне улицы движется парень в длинном непромокаемом пальто с двумя девчушками на прицепе. Это Минди Уэйджер, актер.

А на углу 77-й улицы, близ Парк-Берне, стоит здоровенный малый в спортивной куртке из шотландки и в серой рубашке, опять-таки из шотландки, с полосатым серым галстуком. Это Марк Ротко, художник. Как он там очутился? А, ясно, Марк направляется на шоу Раушенберга в галерее Кастелли, что в доме номер 4 по Восточной 77-й улице. Мерилин чуть позже обязательно скажет: «Да, вон те маленькие ерундовинки были бы очень милы», — на что Лайла ей заметит: «Бога ради, Мерилин, ты же не дамское белье покупаешь».

Ротко стоит в самой середине невероятной кометы и рассказывает, что обычно он нипочем не отправится по «субботнему маршруту» без трехметрового шеста в руках.

— Да, я хожу на открытия, — говорит он. — На открытия выставок моих друзей. Я уже пожилой человек, и у меня уйма друзей. А на сей раз мне просто случилось оказаться по соседству.

Для самих участников «субботнего маршрута», однако, ровным счетом ничего не значит то, что художники и серьезные коллекционеры смотрят на весь этот променад как на спектакль социальный, а следовательно, не особенно клевый. Непреложный факт состоит в том, что «субботний маршрут» по художественным галереям имеет приблизительно такое же отношение к Искусству, какое посещение церкви имеет к Церкви. В прежние времена суббота являлась великим днем для коллекционеров. Теперь же они предусмотрительно появляются на улицах со вторника по пятницу включительно, избегая «толпы» — хотя в этот самый момент у Уайлденстейна «чарлзы райтмены» находятся в том зале с драпировкой из бархата цвета портвейна, где, как всегда, на мольберте под северным светом стоит единственная картина, а две другие прислонены к ближайшей стене.

— Обожаю, — говорит Дж. ___, покупатель и поклонник. — Это настоящий шедевр. Похоже на игру желтой собаки.

Впрочем, что нам до Искусства как абстракции? Уже почти три часа дня, и вся комета, похоже, поворачивает к Парк-Берне. Огаст Хекшер только закончил свои дела у Кутца (острогранные абстракции Реймонда Паркера), а также у Стэмпфли (те дикие штуковины за авторством Хорхе Пикераса) и теперь направляется к Парк-Берне. Тот малый в черном честерфилде напротив Парк-Берне, рядом со Старком — это Джон Леб из «Леб энд Леб Лебс», внук Артура Лемана. Все Леманы, похоже, выходят на «субботний маршрут». Роберт Леман только что покинул галерею Уайлденстейна. Гербер Леман, губернатор, сенатор, восьмидесятивосьмилетний патриарх, уже находится в том великом месте встречи, на третьем этаже Парк-Берне. Два больших зала галереи, как всегда, блистают изобилием антиквариата, который будет продан с аукциона на следующей неделе. Сейчас же он тщательно пронумерован и выставлен для всеобщего обозрения: буковые стулья эпохи Людовика XVI с горчично-желтой обшивкой, алые лакированные кресла Зонсея, украшенные мозаикой из игральных карт с лицами китайских вельмож, задрапированные бронзовые девы, держащие в руках изогнутые рога изобилия, откуда пускает побеги осветительная арматура, молитвенный коврик «кулах», причудливой формы пепельница из клуассонской эмали, малахитовые пасхальные яйца, парочка золоченых пальм примерно восемь с половиной футов в вышину, кувшины для сливок, табакерки, низкие столики, канделябры, кольца для салфеток, а также всевозможные табуретки, безделушки давно умерших царей, аристократов, рыцарей, сражавшихся на турнирах, и мелкопоместных дворян с запада Англии.

На стенах (опять сплошной бархат) висит изумительно простой ассортимент картин XIX столетия. Все эти произведения искусства сорок лет тому назад были приговорены парижскими авангардистами как «буквалистские», «академичные» и «слащавые», но теперь они довольно яростно, если даже не отчасти извращенно, «берутся» — и Мессонье, и Бреме, и Вильбер, и Милле, и Риджуэй Найт.

Слева располагается аукционный зал, где носильщики в зеленой униформе затаскивают канапе в стиле Адама, столы с подножками, карликовые шкафчики и прочие внушительные предметы искусства на сцену, пока Джон Марион из Парк-Берне что-то монотонно долдонит с кафедры. Однако все дожидаются двух pièces de résistance^2, двух чиппендейловских комодов со змеевидными фасадами и косолапыми ножками.

У Дж. ___, молодого человека, продающего комоды, вид слегка встревоженный, зато его жена выглядит на редкость невозмутимо, а друзья Дж. ___ вовсе не собираются позволить этой оказии стать слишком серьезной.

— Эй, Дж. ___, ты куда? У тебя такой сердитый вид.

— Хочу повидаться с Марионом, — отвечает молодой человек. Он имеет в виду Луиса Дж. Мариона, президента Парк-Берне.

— Ну тогда ладно, а то уж мы боялись, что ты на нас обиделся.

Тем временем комета набирает полную мощь, все кружа и кружа по помещениям галереи, то входя в аукционный зал, то выходя оттуда. Губернатор Леман смотрит на Руссо (имеется в виду Пьер Этьен Теодор Руссо). На картине изображены коровы, слоняющиеся по большой болотистой луже. Ян Митчелл с женой разглядывают сделанный Гейнсборо набросок портрета какой-то девушки. Норман Норелл, модельер, проходит в аукционный зал. Огаст Хекшер сидит в заднем ряду. Миссис Эдмунд Линч, жена однофамильца Меррилла Линча, выходит оттуда. Эмметт Хьюз выглядывает в заднюю дверь.

— Мне кажется, с прошлого года это место стало весьма светским, — говорит Эмметт Хьюз. — Немного похожим на те маленькие кафешки на Виа Венето.

Блестящие молодые люди, знаменитости, «Седьмая авеню», жезлоносцы, глашатаи что-то бубнят со всех сторон.

— Дорогой, перестань говорить мне, что ты не собираешься ничего покупать. Иди купи себе малахитовое яйцо или еще что-нибудь в таком духе.

— Конечно, я прекрасно знаю, что делать с двумя восьмифутовыми пальмами. Просто устраиваешь на самом верху газовые струи и…

— Что я делаю? Я ровным счетом ничего здесь не делаю, хотя очень мило, что ты спросил…

— …Ох, да иди ты к черту. По-моему, ты где-то читал, что…

— …Вся штука в том, что я был у него в студии. Но все это слишком уж ослепляет…

— …Изящная коллекция? Да все, кто бывал в Кью-Гарденз…

— …Боже милостивый, галереи…

— …Это место уже становится совсем как модные кафешки…

— Тони!

— Марта!

— Эдмонд!

Влажный чпок!

А затем — бух! — и уже второй из двух комодов продается за десять тысяч долларов, как и первый. И все это чувствуют — даже те, кто на аукцион никакого внимания не обращал. Когда очередь доходит до последней из тяжелых вещей, это равносильно звонку, возвещающему о закрытии музея «Метрополитен»: все в темпе начинают сворачивать свой «субботний маршрут». Такое чувство, словно бы кто-то вдруг взял и отключил все волшебство.

Огаст Хекшер стоит у лифтов.

— Вы мне четвертак не разменяете? — спрашивает он.

Затем Хекшер направляется к телефонной кабинке.

Нет, это пока не конец. Тед Пекхэм и еще девятнадцать других персон направились вниз, в гараж Парк-Берне, где продается с аукциона последний предмет в списке, объект за номером 403. Им является лимузин «мерседес-бенц», изготовленный три года тому назад за шестнадцать тысяч долларов, с «ногахайдом» внутри и на крыше, а также с опускающимися стеклянными перегородками и иллюминаторами. Для Парк-Берне гараж смотрится весьма капитально. Дверь поднята, а снаружи уже темно.

Тед Пекхэм загадочно улыбается на протяжении всей монотонной речуги, после чего берет «мерседес» за три тысячи восемьсот.

Странным образом это кажется фантастическим приобретением.

— Тед, дружище, можно я буду твоим личным шофером?

— Да на здоровье, — откликается Тед. — По сути, ты даже можешь купить эту машину. Она продается, если ты хочешь ее купить.

Снаружи, на Мэдисон-авеню, Дж. ___ и его жена (на ней простое замшевое пальто, безумно отороченное собольим мехом) курят. Дышится им уже гораздо легче. У их магнитного поля теперь появился небольшой антураж.

На противоположной стороне 77-й улицы Кеннет Дж. Лейн, ювелир, идет вверх по Мэдисон-авеню, засунув руки в карманы. Полы его твидового пальто, словно крылья, разлетаются по сторонам.

У Стэмпли Филип Бруно сворачивает показ Пикераса. Он прощается с Полой Джонсон из галереи Осборна (она только сейчас удосужилась вылезти из постели и пойти посмотреть Пикераса), одаривая ее надлежащим Социальным Поцелуем. Снаружи скоро станет черным-черно и значительно холоднее, но в его галерее по-прежнему находится какой-то парнишка, разглядывающий примерно дюжину кусков нефритово-зеленой скульптуры, что покоятся на ворсистом коврике.

— Вроде как похоже на руины Карнака, — говорит парнишка, голову которого украшает самая большая шляпа «борсалино» на всей Мэдисон-авеню.

Мистер Бруно сдерживает надменный ответ покупателю.

— Что ж, во вторник все это будет выглядеть совсем иначе.

Во вторник — очередное открытие! А еще через четыре дня, в субботу, подобно волокнам, скользящим к основной жиле, все пожилые и все молодые люди прошагают к Мэдисон-авеню, расположатся вдоль пьедесталов и станут общаться, дожидаясь появления очередного главного блюда, которым, вполне возможно, окажется еще один изумительный комод со змеевидным фасадом и косолапыми ножками, выставленный на аукционе. И опять воздух заполнит эхо влажных чмоков, а Джоан Морс наконец-то выяснит, что же все-таки случилось с ее знакомыми в Лондоне.

13. Мартин Лютер с площади Колумба

Достаточно лишь кинуть взгляд на отрывок из Киплинга, высеченный Хантингтоном Хартфордом на стене у лифта в его новом музее, чтобы представить себе, как все станут над этим ржать. Киплинг! Практически это было первым, что они замечали. Ох уж эти деятели культуры. Музей Хартфорда под названием Галерея современного искусства, самый высокий музей в мире, десять этажей белого мрамора на острове, на площади Колумба, открылся целым рядом тематических вечеров, и один из них был посвящен лидерам художественного мира. Все прикатили на площадь Колумба, выбрались из такси и «кэри-кадиллаков», после чего, сыпля остротами, проследовали мимо золотистой тоннельной лестницы, которую Хартфорд туда встроил, вошли в аркаду в самом низу здания, направляясь к лифтам, и вдруг — бац! — наткнулись на эти строки из Редьярда Киплинга, высеченные в мраморе. Без особого труда можно представить себе всю эту сцену — смешки, подталкивание друг друга локтями и тому подобное. Сам Хартфорд в то время находился на пятом этаже, принимая гостей. Поначалу он пребывал в таком чудесном настроении, словно находился на Райском Острове. Вообще-то у Хартфорда потрясающие зубы и замечательная улыбка. Но уже в следующий момент он растерялся и вид у Хартфорда вдруг сделался такой, словно он бредет невесть где сквозь заросли мимозы. Впрочем, это не имело особого значения. В любом случае деятели культуры упустили из виду всю соль, состоявшую в том, что Хантингтон Хартфорд, мегамиллионер, вдруг оказался в их среде, играя роль Мартина Лютера современной Культуры.

Тут надо сказать, что подобное занятие было для Хартфорда весьма мучительным, ибо вот уже тринадцать лет нью-йоркская интеллигенция пренебрежительно относилась как к нему самому, так и к его трудам. Никто даже не принимал этого человека всерьез. Совершенно внезапно, осенью 1951 года, в мир искусств вдруг вошел Хантингтон Хартфорд — если точнее, Дж. Хантингтон Хартфорд-второй. Плавным образом все его знали как плейбоя, который сперва пытался ухаживать за Мартой Торен, Ланой Тернер и другими голливудскими гламурщицами, а затем женился на простой продавщице сигарет по имени Марджори Стил. Хартфорд был одним из приблизительно пары сотен самых богатых людей в мире, внуком Джорджа Хантингтона Хартфорда, основателя «Эй энд пи», компании «Грейт Атлантик энд Пасифик ти», пятой по счету крупнейшей корпорации в Америке, тогда как первую четверку составляли «Дженерал моторе», «Джерси стандард», «Эй-ти энд ти» и «Форд». Хартфорду тогда было сорок лет от роду. Никакой лысины у него не наблюдалось. Он был мужчиной симпатичным, ребячливым, застенчивым и хорошо сохранившимся благодаря частой игре в сквош и в теннис, а также благодаря обилию солнечных ванн, которые он принимал на берегах великих водных пространств в обоих полушариях. А теперь Хартфорд вдруг появился, имея при себе семьдесят с лишним миллионов долларов, желание послужить Культуре и самый ужасающе немодный вкус, о каком только в Нью-Йорке когда-либо слыхивали.

Хартфорд всегда очень круто разворачивался на каблуках. С самого начала его прегрешения против художественной моды оказались столь тяжелыми, что никто даже не заметил той темы, которая постоянно в них сквозила. Для начала, в 1951 году, Хартфорд сочинил и опубликовал за свой счет брошюру под названием «Был ли Бог здесь оскорблен?». В данной брошюре всячески порицались Джеймс Джонс, Теннесси Уильямс, Уильям Фолкнер, Пабло Пикассо, а также современное искусство и литература в целом как нечто неописуемо вульгарное и богохульное. «Слушай, неужели этот парень серьезно?» — спрашивали друг у друга деятели культуры. Несколько месяцев спустя Хартфорд публично отверг пару художников, обратившихся в художественную колонию Фонда Хантингтона Хартфорда, обозвав их «слишком абстрактными». Следует поподробнее рассказать читателям о вышеупомянутой художественной колонии, которую Хартфорд основал на ста пятидесяти четырех акрах земли в Пасифик-Палисадз, что в штате Калифорния. На первый взгляд эта колония очень напоминала воплощенные в жизнь требования, которые американская богема предъявляла обществу в своих манифестах еще с 1908 года. Каждый начинающий талант получал собственный коттедж со студией, запрятанный среди зеленого леса — там художник мог обрести покой, уединение, вдохновение и все условия для неспешной работы. Плюс к тому его обеспечивали вкусной сытной едой и давали деньги на расходы. Для дружелюбных и плодотворных дискуссий собратьев-художников там также имелось что-то вроде клуба. Художники в ответ, однако, проявили черную неблагодарность. Во-первых, представителей богемы достало то, что в середине дня неизменно появлялся какой-то коротышка, оставляя на пороге коттеджа корзинку с теплой едой, чтобы художникам не приходилось прерывать своих гениальных порывов для приготовления ланча. Еще их достало то, как шофер показывался там со всеми своими восемью цилиндрами, нежно воркуя всякий раз, когда кому-то из них хотелось отправиться в город. Кроме того, после перебранки основателя фонда с парой «слишком абстрактных» это место вообще стало немодным — даже несмотря на девятую симфонию Эрнста Точа и кое-какую другую важную работу, которая все-таки была там проделана. Вскоре на эту утопию уже стало посягать менее трехсот кандидатов в год.

В 1955 году Хантингтон Хартфорд купил целую страничку рекламы в шести нью-йоркских газетах и напечатал там еще одно свое кредо. Этот символ веры уже был озаглавлен следующим образом: «Проклятие общественности?» В целом там говорилось о том, что абстрактное и абстрактно-экспрессионистское искусство представляет собой настоящее нелепое варварство, навязываемое общественности в результате подлого заговора директоров музеев, владельцев галерей и критиков, составленного в целях кощунственных насмешек над великой традицией классического изобразительного искусства на Западе. Особую ответственность Хартфорд возложил на Пикассо, Уильяма де Кунинга и Жоржа Руо. Мало того, миллиардер также вдруг принялся коллекционировать произведения кое-каких, поразительно вопиюще устаревших живописцев — таких, как сэр Джон Эверетт Милле, Джон Сингер Сарджент, сэр Джон Констебль и сэр Эдвард Коули Берн-Джонс.

В 1958 году, в пору расцвета пучеглазой и дешевой школы драмы (в которой герой всегда являл собой некую разновидность изнуренного Джека Лондона, корчащегося в самом центре сцены: выше локтя рука его туго затянута кожаным ремешком, а героин, точно в нос, закапывается бедняге в плечевую артерию при помощи пипетки), Хантингтон Хартфорд написал капитально-викторианскую сценическую версию «Джен Эйр» и спродюсировал ее на Бродвее. Н-да, кто сам лично не побывал на этом спектакле, тот просто не верил рассказам очевидцев. Хотя премьера «Джен Эйр» явно провалилась, Хартфорд исключительно посредством своих денег целых шесть недель удерживал спектакль на сцене.

И все это время от Голливуда до Багам появлялись, словно из рога изобилия, его разнообразные многочисленные проекты. Некоторые из этих проектов были так ошеломляюще дороги, что журналы то и дело твердили об «эксцентричных прихотях» Хартфорда: Голливудский театр классической драматургии стоимостью в миллион долларов (1953), Институт рукописного анализа (графологии) (1955), переустройство Хог-Айленда, близ Нассау, в «Райский Остров», курорт для утонченных людей (стоимостью 25 миллионов долларов) (1959). В 1960 году он передал в дар Нью-Йорку 862 500 долларов для обустройства кафе и павильона в Центральном парке (по этому поводу до сих пор ведутся судебные разбирательства). Глянцевый журнал под названием «Шоу» (1961). К 1958 году Хартфорд выкупил почти за миллион долларов старое конторское здание с «мансардным» склоном, рекламной вывеской компании «Шевроле» и часами на самом верху, расположенное на острове, на площади Колумба, там, где сливаются Бродвей, Восьмая авеню и южная граница Центрального парка. Обрушив здание, он нанял Эдварда Д. Стоуна, знаменитого архитектора, и начал строить свою Галерею современного искусства.

Перед самым открытием музея Хартфорд вернулся из Нассау, своего зимнего дома, чтобы в последний раз все хорошенько проинспектировать. К пятидесяти трем годам он не растерял ни капельки своей удивительной ауры. Хартфорд был все таким же ребячливым, застенчивым, атлетично-грациозным и растерянным. Он вновь выглядел таким же прямым и простодушным, как мистики с берегов Ганга. Осматривая эолийско-скиннеровский орган музея, встроенный в альков между вторым и третьим этажами, Хартфорд повернулся к какому-то гостю и сказал:

— Я счел, что в этом музее непременно должна быть органная музыка. Знаете, ведь на самом деле он совсем как храм Искусства.

А когда кто-то упомянул о его первой книге, Хартфорд тут же подчеркнул свою миссию:

— Мне пришлось очень тяжело, пока я решал вопрос о названии. Поначалу я остановился на таком: «Искусство или анархия?» Еще я хотел назвать книгу «Армагеддоном Искусства». — И простодушно пояснил: — Армагеддон означает последнюю решительную битву между силами добра и зла.

А в вестибюле, уже на обратном пути, Хартфорд повернулся к высеченному на стене неподалеку от лифтов четверостишию Киплинга:

Но ради радости работы,

Но ради радости раскрыть.

Какой ты видишь эту Землю, —

Ему, велевшему ей — быть![3]

— Здесь выражено именно то, о чем я хотел сказать, — произнес Хартфорд. — Понимаете, что я имею в виду?

Киплинг! Ясное дело, Хартфорд даже при всем желании не мог выбрать более немодного автора. Британские интеллектуалы еще в 1920 году начали осуждать Киплинга как некую разновидность проповедника колониализма, и с тех самых пор он стал известен как великое антикультурное явление — так считали даже те деятели культуры, которые вообще ни строчки из Киплинга не читали. Для Хартфорда, однако, здесь звучал голос Господа и голос викторианской Англии. Как говорится, комментарии излишни.

Если внимательно прислушаться к тому, что Хартфорд реально говорит о культуре в течение последних тринадцати лет, сразу бросится в глаза, как часто он высказывается о добре и зле, о набожности, о нравственном порядке, о священных ценностях — короче говоря, о религии. Однако тут вся проблема в том, что бедного Хартфорда все последние тринадцать лет практически никто толком даже не слушает. Интеллигенция просто считает его наивным и неуклюжим. И тем не менее Хантингтон Хартфорд все это время был весьма последователен. Для начала давайте вспомним довольно странное название опубликованной им в 1951 году брошюры: «Был ли Бог здесь оскорблен?» (цитата из Бальзака). С тех самых пор абсолютно во всех своих многочисленных эссе об искусстве Хартфорд постоянно использовал такие выражения, как «духовная жизнь нашего времени», «истинное и порочное», «Божество», «Высочайший», «Человек, которого некогда называли Князем Мира», «Сам Иисус Христос»… О своем музее он говорит как о «храме». Он высекает на стене Цитату из Киплинга про «Него, велевшего ей — быть!». И все же основной темой всего этого стилизованного благовествования является искусство. Некоторые фразы Хартфорда содержат в себе любопытно-антикварные элементы языка XIX столетия. «Человек, которого некогда называли Князем Мира» — честно говоря, сомневаюсь, что во всей Объединенной теологической семинарии найдется хоть один священник, который сегодня отважится использовать подобное выражение.

Хартфорда, однако, все это ничуть не тревожит. Большая часть его мышления являет собой преднамеренный возврат к умственной атмосфере викторианской Англии, к тому Zeitgeist^4, который ему самым что ни на есть капитальным образом навязывала матушка, Генриэтта Герард Хартфорд, благородная дама-южанка.

Существует просто замечательная фотография Хартфорда и его матушки, которая может очень о многом поведать. На этой фотографии шестнадцатилетний Хантингтон Хартфорд стоит, идеально выпрямив спину, в двубортном блейзере и брюках цвета сливочного мороженого, а его волосы ложатся на лоб золотистыми кудрями, как на картинах Гейнсборо. Матушка стоит сзади своего сына, выглядывая из-под громадной шляпы для садовых вечеринок, сияя улыбкой, которая совершенно недвусмысленно говорит: «Мой Мальчик». Атмосфера на этой фотографии точно такая же, что и на верандах в Ньюпорте, Род-Айленд, — пение хором в гостиной, крокет на дальней лужайке, соломенные шляпы, веера с вышивкой, листья мяты, приемы гостей по пятницам, подсвечники Тиффани, батиковые зонтики от солнца, теннисные рубашки, кожа из Марокко, вербена, синие мухи и зеленовато-желтые дни в тени дерева — короче говоря, светская жизнь году эдак в 1880-м. Однако фотография была сделана в 1927 году, за пару лет до начала Великой депрессии.

Хартфорд вырос в Ньюпорте, который к 1927 году уже стал местом упадочным, жалким остатком того, чем он был в конце XIX века. Детство Хартфорда прошло в изоляции, характерной для высшего класса американского общества, с которой большинство американцев может худо-бедно ознакомиться по романам Джона Филлипса Маркуонда. Его отец, Эдвард Хартфорд, был одним из трех сыновей Джорджа Хантингтона Хартфорда, основателя «Эй энд Ар». Двое братьев Эдварда, Джордж Л. и Джон, вошли в дело и стали заправлять им после смерти Старого Джентльмена, как они называли отца. Эдвард, более чувствительный интроверт, сам отделился от братьев, изобрел какой-то особенный амортизатор и составил себе на нем небольшое состояние. Он умер, когда Хартфорду исполнилось одиннадцать. Хартфорд помнит отца довольно смутно: это был тихий, незаметный человек, который вечно сидел у себя в кабинете спиной к двери, уткнувшись в бумаги на письменном столе. Так что у Хартфорда с детства были миллионы долларов, но он был лишен возможности почувствовать атмосферу сильных людей, использующих свои состояния как инструменты для достижения власти. Его дядюшки, Джордж Л. и Джон, жили и буквально дышали своей «Эй энд Пи», но племянником совершенно не интересовались. Личностью, создавшей весь жизненный стиль Хартфорда, стала его матушка.

Школа-интернат, в которую она его отправила, вряд ли была способна вырвать Хантингтона Хартфорда из изоляции и дать ему почувствовать хоть самый отдаленный гул внешнего мира. Это был Сент-Пол, который, подобно всем лучшим школам-интернатам восточных штатов, являлся чем-то вроде созданной тамошним директором эмерсонианской версии английского привилегированного частного учебного заведения для мальчиков. Все там было побелено известкой и сдобрено славным ароматом сентенций и заповедей XIX столетия — касательно Бога, аристократичности, формулы «положение обязывает», а также неопровержимой пользы активных занятий спортом. В поразительно откровенном фрагменте своей написанной в 1959 году исповеди Хартфорд, вспоминая о юности в Гарварде, признался, что Сент-Пол превратил его в «жалкую, скромную мышку».

В годы учения в Гарварде у Хартфорда имелись деньги, чтобы производить надлежащее впечатление. Однако сокурсники, похоже, запомнили его исключительно как чудаковатого парнишку, который, по слухам, был сказочно богат, но тем не менее безвылазно торчал в своей комнате, читая Теккерея, Диккенса и сэра Вальтера Скотта. Дело было в 1930 году, в то самое время, когда (если верить историкам литературы) все гарвардские студенты повально увлекались творчеством Хемингуэя, Дос Пассоса и Ф. Скотта Фицджеральда. И вдруг — только представьте себе! — сэр Вальтер Скотт.

Писатели вроде Теккерея, Диккенса и Скотта считались в сфере культуры американскими викторианцами конца XIX века. Все они были британцами — обстоятельство немаловажное. Их репутации твердо установились как минимум лет пятьдесят тому назад. Их книги были занимательными, однако с явной тенденцией к чему-то более серьезному и даже капитальному. Этим писателям была присуща нравственная трезвость; иначе говоря, они показывали зло в человеческой природе, весьма серьезно относясь в то же время к общественному строю. Все тот же самый определенный набор имен британских писателей и художников, почитавшихся в качестве культурных идолов благовоспитанными классами в Америке приблизительно от 1880 года до начала Второй мировой войны, снова и снова всплывал в жизни Хартфорда. Свою яхту, например, он назвал «Джозеф Конрад». В гостиной дома номер 1 на Бикмен-Плейс у Хартфорда имелись бюст Конрада, а также собрания Скотта, Теккерея, Чарлза Лэма и Роберта Луиса Стивенсона в солидных кожаных переплетах. Пьеса, которую Хартфорд написал и спродюсировал, являлась переложением романа «Джен Эйр» мисс Шарлотты Бронте. Он собрал восемьдесят полотен (общей стоимостью порядка двух с половиной миллионов долларов), и немало из них принадлежат кисти художников XIX столетия, давно вышедших из моды, таких как Бёрн-Джонс, Констебль, Милле, сэр Эдвин Генри и Поль-Постав Доре. Рисунки последнего иллюстрируют те роскошные издания классиков, которые состоятельные матроны давали читать своим детям пятьдесят лет тому назад.

На втором году обучения в Гарварде Хартфорд женился на девушке по имени Мэри Ли Эплинг, которая ныне является супругой Дугласа Фербенкса-младшего. Возможно, это был своего рода бунт против той железной хватки, которой матушка Хартфорда держала сына всю его жизнь (она даже переехала в Кембридж, желая быть поближе к мальчику, пока он учится). Однако Хартфорд всегда хранил верность ее стилю жизни и интеллектуальным идеалам. К примеру, после Гарварда он начал было работать в «Эй энд Ар», однако уже через год оттуда уволился — отчасти потому, что его матушка считала саму мысль о «занятии коммерцией» отвратительной.

Настоящий джентльмен не может заниматься бизнесом — этот предрассудок остался еще от британской феодальной аристократии Средних веков, однако и в XX столетии эта идея зачастую начинала управлять мышлением множества американских миллионеров, особенно на Восточном побережье, как только им удавалось разбогатеть. Согласно старой аристократической схеме, старший сын получал по наследству собственность и принимал на себя династическую власть. Для младшего сына оставались открыты три приемлемые карьеры: военного, дипломата или священника (рангом не ниже викария). Разумеется, многие сыновья американских миллионеров стали дипломатами, а некоторые (к примеру, Уильям Аверелл Гарриман) даже обрели колоссальное влияние. Однако, что касается армии, вооруженные силы США так капитально бюрократизированы и так безнадежно лишены стиля (у самого паршивенького южноамериканского полковника имеется куда более привлекательная на вид форма, чем у американского генерала), что карьера на военном поприще, как правило, отпадала. А потому изначально склонная к ней категория сыновей миллионеров скорее предпочитала раствориться в общей сфере государственной службы. Допускалось и участие в выборах — но при этом полагалось выставить свою кандидатуру на пост не ниже губернаторского. Позиция конгрессмена считалась слишком низкой. Назначение в кабинет или в «малый кабинет» любой ветви правительства вполне подходило. На худой конец годилась даже должность товарища министра в более старых структурах власти, в Государственном департаменте (дипломат) или в Министерстве обороны (военный).

Однако вне зависимости от того, как далеко в туман уходили все эти линии карьеры, у Хартфорда тут не было ровным счетом никаких перспектив. Во-первых, он никогда не проявлял ни малейшего интереса к политике или к упражнениям со светской властью. Во-вторых, даже если бы он и захотел занять определенный пост, Хартфорда просто некому было надлежащим образом назначить; его симпатии, когда он вообще их ощущал, неизменно оказывались на стороне консервативных республиканцев, а в период от двадцать второго до сорок второго дня рождения Хартфорда назначениями в Вашингтоне занимались исключительно демократы. Кроме того, к сорока двум годам Хартфорд уже бросил свои дилетантские блуждания и погрузился в единственную сферу, которая по-прежнему оставалась для него открыта, а именно: в сферу религии.

Всякий, кто возьмет на себя труд прочесть первый манифест Хартфорда, «Был ли Бог здесь оскорблен?», немедленно поймет, что хотя автор и рассуждает об искусстве и литературе, однако на самом деле вся эта брошюра представляет собой религиозный трактат. Хартфорд выдвигал тезис, что человек творческий, как «выразитель мнения всего человечества», обладает великой властью. Однако современные представители искусства, особенно в сфере литературы и живописи, сделались орудием тех варварских сил, которые вознамерились уничтожить цивилизацию посредством страха, отчаяния, вульгарности и мятежа. В адепте современного искусства Хартфорд видит человека, «углубившегося во зло и разрушение жизни», бредущего прочь, «в некий модернизированный ад, в котором он сжег изображение нормальных людей планеты Земля. Не то чтобы люди всегда против этого возражали, ибо зачастую бывает очень интересно понаблюдать за работой дьявола, бывает забавно посмотреть на колоссальный костер — даже если в этом пламени сгорает ваш собственный дух». Хартфорд призывает этих людей исправиться. «Головокружительная задача — восстановить духовность, наполнить ею современную жизнь! И из всех классов и всех представителей общества самая тяжкая ноша этой ответственности падает на плечи людей творческих».

Тон этого манифеста до боли наивен, там даже допускается старомодная риторика Рескина, и все же основная его идея не так проста, как может показаться. Примерно те же самые выкладки в своей «Республике» делает Платон, выдвигая тезис, что поэты, которые усиливают своим творчеством человеческое отчаяние и играют на пороках и страстях, должны быть изгнаны из государства.

Даже религиозная тематика сочинения Хартфорда, несмотря на весь свой налет архаичности, представляется любопытным образом весьма уместной. Ибо ко времени появления брошюры в 1951 году Культура уже начинала постепенно становиться новой религией американской интеллигенции — и вовсе не фигурально, а буквально. К примеру, не было никакой случайности в том, что на церемонии инаугурации президента в 1961 году перед процессией римско-католических, протестантских, иудаистских и православных священников, читающих молитвы, выступил со своими стихами поэт Роберт Фрост. Для бессчетных тысяч интеллектуалов сегодняшняя Культура, а вовсе не церковь, является излюбленной формой религиозного неприятия мира. Каждое утро в нью-йоркской подземке можно увидеть молодых мужчин и женщин с томиками Рильке, Рембо, Германа Гессе, Лероя Джонса или еще кого-нибудь в таком духе на коленях. Тем самым американцы словно бы говорят: «Этот грязный вагон, эта грязная контора, этот прогнивший Готам^5 и эти ревущие крысиные бега — вовсе не моя настоящая жизнь. Моя настоящая жизнь суть Культура». Сегодня люди вешают на стены гравюры и картины, подобно иконам. Картины Ренуара теперь практически недоступны — за них цепляются, точно за кости Колумба. Бах, Моцарт, Монтеверди и Шенберг звучат из «хай-фая» с поистине литургической торжественностью.

Таким образом, Хартфорд являет собой любопытное сочетание шокирующе старого и поразительно нового. Он появился как Мартин Лютер, чтобы реформировать современную Культуру еще до того, как его религиозная природа была в общем и целом распознана. Подобно Лютеру, Хартфорд возник из ниоткуда с манифестом, осуждающим зло и разложение уже установившейся религии, то есть современного искусства. Как и Лютер, он призывает к реформации — возврату к более простой и более благословенной эпохе. И на уме у Хартфорда есть конкретная эпоха: викторианская Англия. Та самая викторианская Англия, которую священники от культуры расценивают как наиболее реакционную фазу во всей истории цивилизации. «Еще бы они так ее не расценивали, — заявляет Хартфорд. — Однако возврат к столь презираемой викторианской эпохе наверняка причинит гораздо меньше вреда, чем это кажется современным художникам», — пишет он в брошюре «Был ли Бог здесь оскорблен?».

Этот краткий трактат подобен тем знаменитым Девяносто пяти тезисам, которые он адресовал первосвященникам от религии, с той только разницей, что Хартфорда обращался к создателям и хранителям Культуры. Ничего не добившись у представителей власти, Хартфорд, опять же подобно Лютеру, обратился напрямую к народу. В шести ежедневных газетах он опубликовал свой второй манифест под названием: «Проклятие общественности».

Хартфорд увещевает толпу: «Леди и джентльмены, сформируйте свои собственные мнения касательно искусства. Не бойтесь не согласиться с критиками. При необходимости — громко не согласиться. Встаньте и будьте услышаны. А когда первосвященники от критики, директора музеев и горе-учителя начнут понимать, что вы говорите дело, вас, по моему скромному мнению, просто изумит, с какой скоростью сами они заведут совершенно иную песню».

Попытка Хартфорда донести свою Реформацию до простых людей на самом деле была впервые предпринята в Лос-Анджелесе. Тогда ему в голову пришла идея организовать крупную художественную выставку (требующую сотрудничества со стороны ведущих музеев и галерей Лос-Анджелеса), на которой критики выберут наиболее понравившиеся им картины, а публика проголосует за картины, которые пришлись по душе ей. Хартфорд не сомневался в том, что расхождение во мнениях окажется для критиков настоящей катастрофой. Так или иначе, говорит он, проверить на практике это не удалось, ибо проект быт капитально заблокирован директорами музеев, что наглядно продемонстрировало необыкновенную власть музеев в мире искусства. А что касается Нью-Йорка, заявляет Хартфорд, то тут и вовсе настоящая диктатура. Один-единственный музей (Музей современного искусства) монополизировал право полностью определять курс американской, а также во многом и европейской живописи. Хартфорд создал свою Галерею современного искусства в качестве культурного противовеса Музею современного искусства. Он настаивал, чтобы в названии его детища содержался этот элемент — «современного искусства».

Тем временем многие другие проекты Хартфорда, его «эксцентричные причуды», на самом деле стали неотъемлемыми частями все того же религиозного «крестового похода». Его колония для молодых художников являлась попыткой создать благожелательную окружающую среду, в которой сможет развиться избавленное им от горечи, отчаяния и деструктивности поколение новых Теккереев, Констеблей и сэров Вальтеров Скоттов. Театр классической драматургии, строительство которого Хартфорд субсидировал в Голливуде, представлял собой попытку поместить здоровую Культуру в самое сердце злой киноиндустрии. Курорт под названием «Райский Остров» воплощал в себе идею Хартфорда о том, чтобы внедрить культуру конца XIX столетия, викторианскую аристократичность в жизнь влиятельных американцев, которые, может статься, захотят отдохнуть на Багамах. Его проект реконструкции павильона в Центральном парке во многом нес в себе ту же самую идею. Журнал «Шоу» Хартфорд основал с мыслью о воссоздании «Вэнити фэйр», элегантного культурного журнала 1920-х годов, ибо смог по достоинству оценить фотографии, увиденные им в подшивках «Вэнити фэйр», на которых зачастую встречались весьма ухоженного вида мужчины в двубортных жилетах, в воротничках со скошенными концами и с широкими фуляровыми галстуками на шеях. От этих фотографий определенно исходила неспешная благость британской гостиной.

И все это время реальный Хантингтон Хартфорд был очень далек от образа того кроткого чудаковатого миллионера, каким его зачастую изображали. На самом деле он был азартным дельцом. Хартфорд шел на такой риск, от которого вздрогнул бы любой нефтяной магнат. По его собственным подсчетам, на свой «крестовый поход» Хартфорд истратил если не половину, то по меньшей мере четверть своего состояния (насчитывающего, напомним, семьдесят миллионов долларов), хотя эта цифра могла бы уменьшиться, если бы определенные инвестиции, такие как «Райский Остров», в конечном счете окупились. Хартфорд самозабвенно сражался на избранном им поле брани, коим являлась религия Культуры, сохраняя стойкое пренебрежение к культурному Истеблишменту. И если деятели культуры до сих пор не постигают его роль Мартина Лютера, даже имея перед собой наглядную иллюстрацию этой роли в виде мраморной башни на площади Колумба, Хартфорда это ничуть не обескураживает. Он смотрит очень далеко вперед. Ибо, как сказано в начале стихотворения Киплинга под названием «Когда уже ни капли краски…», четверостишие из которого высечено на стене рядом с лифтами, в один прекрасный день цветы даже нашего времени непременно сойдут с картины:

Когда уже ни капли краски Земля не выжмет на холсты,

Когда цвета веков поблекнут и наших дней сойдут цветы,

Мы — без особых сожалений — пропустим Вечность или две.

Пока умелых Подмастерьев не кликнет Мастер к синеве.

И будут счастливы умельцы, рассевшись в креслах золотых,

Писать кометами портреты — в десяток лиг длиной — святых;

В натурщики Петра и Павла, и Магдалину призовут

И просидят не меньше эры, пока не кончат славный труд![6]

14. Общество Галереи нового искусства

Коза Пикассо! Малыш Александр, с бокалом шотландского виски в одной руке, отдыхает, сидя на пьедестале знаменитой бронзовой козы Пикассо. Другая его рука, точно вешалка для пальто, зацеплена за нос упомянутой козы, словно Александр вечно намеревается свисать с этой снабженной мешковатым выменем вехи Культуры в вестибюле Музея современного искусства. Видит бог, это сущее святотатство! Ведь это же коза Пикассо! Поводом для подобного кощунства стало открытие после реконструкции Музея современного искусства. Музей закрывался частично для реставрации, а также для постройки нового крыла. На все про все потребовалось лишь полгода. Но, боже мой, открытие музея после реконструкции оказалось событием колоссальной важности. Сюда пришли все приглашенные — за исключением Сальвадора Дали. А приглашены были только крупные спонсоры, значительные светские персоны, большие политики, выдающиеся художники и самая малость сопровождающих. Тысячи людей (я не преувеличиваю, их действительно порядка шести тысяч) катаются по музею, точно шары по бильярдному столу, скользя и рикошетируя среди уймы модерновых прямоугольников 1930 года и желтого тумана, подобного тому, что вечно висит в конце Девятой авеню, у Автобусного терминала Портового управления. Все посетители напялили сегодня смокинги с жилетами и гневно взирают на Малыша Александра, который, свисая с козы Пикассо, смотрит на них в ответ. Как дерзко! Как нахально!

Это покажется странным, однако Малыш Александр является доказательством того, событием какой колоссальной важности стало открытие Музея современного искусства после реконструкции. Малыш Александр — один из тех худощавых молодых людей, которые живут в полуторакомнатных, как выражаются в Нью-Йорке, квартирах, имея идеально подходящие адреса вроде Восточной 55-й улицы, и выходят в свет, когда их позовут, чтобы сопровождать богатых, роскошных, ослепительных, но пожилых женщин. Повод должен быть предельно серьезным — иначе эти женщины не потрудятся позвать с собой кого-то вроде Малыша Александра. Что же касается его самого, то ему остается лишь надеяться, что кто-нибудь вроде его нынешней подопечной, миссис Аннет ___, не выпьет лишнего и, уже на рассвете, не придет к тому заключению, что для полного счастья, пожалуй, надо бы постараться вытянуть малость страсти из этого прекрасного мальчика.

Аннет, наряженная, как полагается посетительнице подобных мероприятий, уже вышла в сад музея. Подобно атлантическому чистику, она кружит вокруг то одной, то другой роскошной группы людей. Там, в саду, рядом с новыми черными бассейнами, которые, по правде говоря, выглядят совсем как прямоугольники на чертеже архитектора, стоит Сол Стейнберг, художник с лицом хозяина прачечной в Бронксе. Он беседует с Зейди Паркинсон, — дочерью тех самых Паркинсонов, которые тридцать пять лет тому назад помогли основать этот музей, очень красивой девушкой, а также с другими, не менее очаровательными людьми. Разговор идет о мнемонике:

— …а затем два, и один, и четыре, и восемь…

Вверху, на террасе, стриженный «ежиком» Стюарт Аделл, министр внутренних дел Соединенных Штатов, с показной невозмутимостью озирается по сторонам, щеголяя белым смокингом. Вид у него такой, как будто сейчас июнь и он стоит на линии штрафного броска в школьном физкультурном зале, прикидывая, кого ему пригласить на танец. Стюарт Аделл разговаривает с Николь Альфан, женой французского посла. Мадам Альфан все еще являет собой подлинный символ гламурности в дипломатической жизни. В противоположном конце террасы, по ту сторону покачивающихся голов, миссис Джейкоб Джевитс, Мэрион Джевитс, жена сенатора из Нью-Йорка, стоит как раз у самых лап так называемой «черной вдовы» — массивного паука, изготовленного Александром Колдером. Миссис Джевитс, пожалуй, может служить символом того малого, что еще осталось от гламурности в жизни конгрессменов, однако большую часть времени она даже не приближается к Вашингтону. Обеих этих дам, Николь Альфан и Мэрион Джевитс, кое-что определенно роднит. С одной стороны, сами они не вполне являются знаменитостями, а с другой, представляют собой нечто большее, нежели просто жены официальных лиц. Самые разнообразные люди играют в придворных Хелены Рубинштейн, выглядящей безмятежней даосской маски; в данный момент Хелена является местной героиней, потому что, когда в ее квартиру ворвались грабители, она просто сказала: «Валяйте, убейте меня; я старая женщина, но я не намерена отдавать свои драгоценности двум сморчкам вроде вас», после чего грабители позорно смылись, оставив миссис Рубинштейн ее драгоценности. Жак Липшиц, скульптор, проходит мимо. И Кэти Маркус тоже проходит мимо. Ах, какая удача для Кэти Маркус. Сама она из восточного Texaca, но уже заворачивает прямиком в страну бутиков на Восточной 64-й улице. Просто прекрасно! А в самой середине толкающейся толпы, в дверном проходе, ведущем из нового крыла в сад, под пристальными взглядами охранников стоит Хантингтон Хартфорд, миллионер, который в марте прошлого года открыл в Нью-Йорке свой собственный музей. Он заявляет:

— Такую уйму народу я со времен вечеринки у Дж. Пола Гетти не видел. А там я на целых три часа заплутал.

Бернсовская охрана развесила белые ленты в саду между бассейнами и террасой. На стороне бассейнов ляжка к ляжке толпятся пять тысяч человек, которые просто пожертвовали сотню, пару тысяч или сколько-нибудь еще долларов в фонд постройки нового крыла музея. Таким образом они получили просто безукоризненные, пусть и не слишком сногсшибательные верительные грамоты. Лучи садовых прожекторов покрывают их черепа бледно-охряной дымкой, очень похожей на ту, какая бывает вечером перед бейсбольным матчем в Денисоне, что в штате Техас. На террасе, по другую сторону белых лент, стоят подлинные официальные лица — к примеру, Эдлай Юинг Стивенсон и леди Берд Джонсон, жена президента. Через несколько минут она обратится ко всем собравшимся протяжным голосом, звучащим так, словно его прислали по почте из Пайн-Блаффа, что в штате Арканзас. Речь жены президента будет касаться Бога, Бессмертия и Вдохновения, достижимых для свободных людей посредством Искусства.

Марк Ротко, художник, разговаривает с Томасом Хессом, главным редактором «Арт ньюс», и с Фрэнком О'Харой, музейным работником, который пишет стихи и грустные пьесы. Разговор идет о том, как забавно Хеди Ламарр… тогда как раз был день рождения Хеди Ламарра… в общем, о том, каким забавным был день рождения Хеди Ламарра, когда все они оказались в студии Франца Клайна.

Хеди Ламарр, Марк Ротко и все-все-все сейчас мысленно пребывают в нью-йоркской студии Франца Клайна. А Эдлай, леди Берд, Хантингтон, Николь, Мэрион, Стюард, Зейди, Кэти и опять-таки все-все-все стоят на террасе Музея современного искусства. Такое положение дел вовсе не кажется необычным. Вполне возможно, лет шестьдесят тому назад было время, когда Ренуар шел себе по дороге и вдруг сталкивался с Сезанном, который ковылял по дороге ему навстречу, с трудом таща под мышкой здоровенную картину с какими-то там купальщицами, так что один угол картины бороздил дорожную пыль. Привет, сказал Ренуару Сезанн, а затем сообщил ему о том, что тащит этих купальщиц одному тяжелобольному другу, которому они очень понравились. Существует предельно дохлая надежда на то, что какие-то подобные богемные события происходят и прямо сейчас. Сегодня Роберт Раушенберг уже пару лет занимается кое-какими картинами-комиксами, ныне известными как поп-арт. И вот, пожалуйста, одетый в смокинг, он сидит на почетном месте в Музее современного искусства, а вокруг него поднимают самую настоящую шумиху Эдлай, леди Берд, Николь и все прочие. Сегодня мир искусства в Нью-Йорке, мир знаменитостей, мир общественности, агентов по печати и рекламе, репортеров из отделов светской хроники, модных дизайнеров, декораторов интерьера, а также прочих верховных жрецов и глашатаев, объединенных Искусством, представляет собой особое, возвышенное место. Искусство (и в особенности Музей современного искусства) стало центром социальной добродетели, вполне сравнимым с Епископальной церковью в Шорт-Хиллсе. Люди, о которых идет речь, смотрят на открытие новой художественной галереи точно так же, как они прежде смотрели на театральные премьеры. Сегодня они считают театральную примеру чересчур бледным событием — по крайней мере, если это не «Гамлет» с Ричардом Бартоном в главной роли. Зато эти галереи! Порой две, три или сразу несколько галерей объединяются и организуют выставку работ какого-нибудь крупного художника. Например, Пикассо весной 1962 года или прошлой весной — Брака. Картины, созданию которых творец посвятил всю свою жизнь, делятся между галереями поровну, и грандиозное открытие подобной выставки напоминает сигнал для сбора скота: весь народ начинает гуртами носиться из одной галереи в другую, то выруливая на Мэдисон-авеню, то снова с нее сворачивая, прилепляя друг другу на щеки «социальные поцелуи» и освещая себе дорогу стопятидесятиваттными глазными яблоками.

Но здесь вся соль состоит в том, что новое открытие Музея современного искусства является крупнейшим из всех возможных открытий галерей. Когда он заново открывается после реконструкции, это становится событием государственной важности. Жена президента Соединенных Штатов произносит реинаугурационную речь. На церемонии присутствуют члены кабинета министров, дипломаты, а также Эддай Стивенсон, представитель Соединенных Штатов в Организации Объединенных Наций. Здесь также присутствуют священнослужители — один известный чикагский проповедник зачитывает текст обращения Пауля Тиллиха, знаменитого теолога, который ради такой оказии приготовил специальную проповедь. Новое царство святого человеческого духа!

Если много лет тому назад какая-нибудь славная женщина, обремененная недвижимостью на миллион долларов, захотела бы каким-либо благочестивым образом избавиться от своих денег, она передала бы их церкви. А сегодня миссис И. Пармали Прентайс оставила оба своих городских дома на Западной 53-й улице музею. И решительно всем это кажется вполне должным и естественным. Теперь подходит очередь нового крыла. Будьте уверены, никакой церковный строительный фонд (не считая, пожалуй, некоторых мормонских церквей) никогда с такой скоростью не пополнялся. Народ тут же принялся забрасывать музей десятками, сотнями тысяч, миллионами долларов. В банкетном зале Дэвид Рокфеллер простирает свою здоровенную правую ручищу в сторону председателя кампании по сбору средств, Гарднера (Майка) Коулса, по совместительству издателя, который, вовсю сверкая зубами, стоит тут с большим красным цветком в петлице.

А затем Дэвид Рокфеллер начинает вслух вспоминать о том, как еще в 1928 году он маленьким мальчиком прислушивался к разговорам сидевших у них в гостиной мистера Джона Д. Рокфеллера-младшего и его супруги, Лиззи Блисс, а также А. Конджера Гудьира, Паркинсонов и всех прочих. Они тогда как раз обсуждали основание Музея современного искусства, что прямо на следующий же год и осуществили. Современное искусство не вело в Америке никакой напряженной борьбы — во всяком случае, не с Рокфеллером, Гудьиром, Блисс — со всей этой неотразимой золотой облаткой. Упомянутые персоны обнаружили современное искусство в Европе, где оно было модным еще в 1920-х годах. А в Соединенных Штатах оно стало модным с того момента, как вышеупомянутая группа в 1929 году основала Музей современного искусства. По сути, им пришлось отправиться в провинции и околачивать там кусты, чтобы найти оппозицию современному искусству, достаточную для того, чтобы придать проекту ощущение духовной миссии, озорного вызова и острой пикантности. А сегодня… сегодня они собираются за спиной современного искусства в «каффеклатчах» у супермаркетов в Вифезде.

Всего лишь шесть сотен людей оказалось возможным пригласить на обед в честь нового открытия Музея современного искусства, и по этому поводу было немало душевных страданий. Снаружи шесть тысяч других деятелей культуры, которым позднее предстоит стоять по ту сторону белых лент в саду, по-прежнему выстраиваются в цепочку перед новым главным входом. Просто чудесно! Бедняки (бедные художники) откровенно это место пикетируют: полиция теснит бедных художников и простых зевак за баррикады перед Америка-Хаусом и другими домами через дорогу. Художники маршируют с плакатами, на которых начертаны большие вопросительные знаки. Эти художники являются членами Ассоциации художников-арендаторов, и вопрос, который они задают, звучит следующим образом: «Какое отношение вы, жирные, шикарные, роскошные, накрахмаленные потребители культуры, на самом деле имеете к искусству? Что вы сделали для того, чтобы город Нью-Йорк помог нам — подлинным творцам искусства и будущих открытий, носителям священного стандарта — сохранить наши чердаки?» Их вождь, Жан-Пьер Мерль, худой и невысокий мужчина с совершенно невероятными усами, носится туда-сюда по улице, передавая в музей различные манифесты и воззвания, раздавая значки с символом движения — вопросительным знаком.

Внутри здания Уильям Верден, бывший американский посол в Бельгии, вещает, со всех сторон окруженный желтым войлоком. Войлок оторачивает стены помещения, неся на себе преувеличенные подписи всего пантеона — Пикассо, Матисса, Сезанна, Брака, Джексона Поллока и, понятное дело, самого Роберта Раушенберга. За столиком Хантингтона Хартфорда сидит Эдвард Стейхен, бессмертный фотограф восьмидесяти пяти лет от роду. Если этот патриарх поднимет взгляд от столешницы, он узрит на желтом войлоке собственную подпись в метр вышиной. Напротив Стейхена расположилась за столиком его жена Джоанна. Ей всего лишь тридцать один год, и она сидит с улыбкой королевы, которая никаких своих секретов не выдает. У Стейхена длинная, окладистая борода, ровно подрезанная в самом низу. Он носит прозрачные пластиковые очки и сидит с прямой спиной. Если хорошенько присмотреться, можно тут же увидеть идущую поперек переда его рубашки пурпурную ленту шелка с маленькими тафтовыми лужицами тени на ней и, быть может, солнечные диски с лучами, рассыпанные по его смокингу. Понятное дело. Что такое Музей современного искусства, как не Американская академия? Королевская академия в Лондоне — Национальная академия в Париже — сотня, тысяча обедов с хрустальными тонкозубыми вилками для омаров, пожилыми эстетами, искусством, разговорами о чести и национальном достоянии. Кто-то встает и вручает Стейхену бархатную сумочку сливового цвета. Фотограф напряженно вглядывается сквозь пластиковые очки, а затем этак небрежно развязывает шнурки. Оказывается, это подарок от Ширли Вердена, брата посла, приуроченный к открытию в музее новой фотографической галереи, названной в честь Стейхена. Стейхен лезет рукой в сумочку и вытаскивает оттуда миниатюрный серебряный подсвечник. Хантингтон Хартфорд тянется посмотреть, миссис Эдвард Хоппер тоже тянется посмотреть. Фотограф ставит подсвечник на стол, а бедные художники тем временем продолжают выкрикивать требования в защиту своих чердаков перед Америка-Хаусом.

Шестьсот ведущих художников были приглашены на открытие Музея современного искусства после реконструкции. Не считая тех двенадцати, которые также были приглашены на обед, все они ждут на скульптурной террасе. Примерно в половине десятого отобедавшие покидают банкетный зал, а за белыми лентами в саду уже упаковано шесть тысяч меньших по значимости деятелей культуры. Никакого света на террасе не горит, и шестьсот художников ждут там, точно священные монстры в загоне. А шестьсот отобедавших гостей следуют за миссис Джонсон. Суетливая, толкающаяся локтями процессия подобна некоему летучему клину, врезающемуся в художников на террасе и оттесняющему их обратно в угол.

Шестьсот священных «эго» получают нешуточную трепку. На террасе темно, да и в любом случае никто не узнает этих проклятых художников, особенно облаченных во фраки. Невесть как там вдруг материализуется Жан-Пьер Мерль со своими значками, несущими на себе знак вопроса, и некоторые художники, почетные гости, начинают говорить: «Эй, приятель, дайте-ка мне один из этих чертовых значков, а то уже надоело, как нас тут охаживают».

Дж. ___, абстрактному экспрессионисту, этого ___ уже по горло хватило. Вовсю толкаясь и пихаясь локтями, он спускается по лестнице с террасы. По пути Дж. ___ бросает гневные взоры на бернсовскую охрану, на Бейби Пейли, пусть даже она выглядит на миллион долларов, а затем вдруг натыкается на Малыша Александра, свисающего с козы Пикассо. Тут он резко останавливается.

— Что за черт… — начинает художник.

— Пошел ты на хрен, — без лишних околичностей отзывается Малыш Александр.

Дж. ___ элементарно не знает, что ему делать, а потому просто медленно отворачивается и тут же переживает ужасный момент — один из тех ужасных моментов, когда ты вдруг обнаруживаешь, что твой презираемый враг, вообще-то говоря, совершенно прав. Сквозь листовое стекло художник ясно видит в саду другие из бессмертных шедевров, например распростертые руки «Матери и ребенка» за авторством Жака Липшица. Вокруг распростертых рук составлены пустые бокалы из-под шампанского. Один бокал стоит на верху другого, третий на втором… так что они поднимаются все выше и выше подобно хрустальным стеблям. Дж. ___ тонет, утопает, разлагается в запахе старого винограда и похмельного дыхания.

Итак, Музей современного искусства снова открылся. И Малыш Александр свисает там с козы Пикассо.

15. Тайный порок

Настоящие петлицы. Вот так-то! Большим и указательным пальцем мужчина может расстегнуть рукав на кисти, потому что эта разновидность пиджака имеет там настоящие петлицы. Черт возьми, приятель, это ужасно. Как только ты об этом услышишь, ты тут же начинаешь это видеть. Все время! В мире существуют только два класса мужчин — мужчины в пиджаках, пуговицы которых просто пришиты к рукаву, представляя собой всего лишь дешевое украшение, и (да-да!) мужчины, которые могут расстегнуть рукав на кисти, потому что у них там имеются настоящие петлицы и рукав действительно можно расстегнуть. Потрясающе! Мой друг Росс, Славный Парень, тридцати двух лет от роду, преуспевающий адвокат со славным изобилием шотландско-ирландских волос на голове, волос, которые растут правильно, а не как у представителей низшего класса, сидит в своем уголке на Восточной 81-й улице в дорогом кресле с парчовой фламандской подушкой среди собраний сочинений Теккерея, Хезлитта, Лэма, Уолтера Саваджа Лэндора, кардинала Ньюмена и других племенных жеребцов риторической игры, среди гравюр, по большей части Гаваньи, поскольку все остальные молодые адвокаты держат у себя Домье, аккуратные гравюры «Шпиона» или как они еще там называются, те самые, которые все продолжают выкладывать перед густоволосыми молодыми адвокатами каждое Рождество, — в общем, Росс сидит среди всех этих славных рыжевато-коричневых аксессуаров, допивая то последнее, чем кто-то его снабдил — рюмку портвейна. Сейчас он начнет рассуждать о пиджаках с настоящими петлицами на рукавах. Обратите внимание, какая табуированная улыбочка играет у него на губах!

У него примерно такой же вид, как у двух одиннадцатилетних ребятишек, катающихся на чертовом колесе на ярмарке штата. Всякий раз, как они, добравшись до вершины, начинают спускаться вниз, их взгляды упираются прямиком в старый ярмарочный транспарант — рекламу некоего шоу, гласящий: «ТАЙНЫ СЕКСА РАСКРЫТЫ! ШЕСТНАДЦАТЬ ОБНАЖЕННЫХ ДЕВУШЕК! ГОЛАЯ ПРАВДА! ВОСХИТИТЕЛЬНО! ПОЗНАВАТЕЛЬНО!» Побывав на этом второсортном шоу, можно увидеть шестнадцать зародышей женского пола в банках со спиртом, старательно расставленных согласно возрасту, но… эта изначальная табуированная улыбочка!

У Росса, тридцати двух лет от роду, живущего в Нью-Йорке, на лице та же самая табуированная улыбочка. Разговор пойдет о тайном, запретном.

— Хочу рассказать вам одну забавную вещь, — говорит он. — Впервые про все это дело с петлицами я услышал пару лет тому назад, однажды в субботу, когда я столкнулся со Старджесом в «Данхиллсе». — «Данхиллс» — это табачная лавка. Старджес — молодой партнер Росса в его фирме на Уолл-стрит. Росс идеализирует Старджеса и считает его мнение истиной в последней инстанции. К примеру. Росс перестал носить дипломат только потому, что Старджес постоянно упоминал о дипломатах как о кожаных ведрах для ланча. Старджес всегда говорит что-то наподобие следующего: «Знаешь, кого я вчера видел? Штольца. Вот несчастный засранец, он вдоль Эксчейндж-плейса с кожаным ведром для ланча прогуливался». Но мы отвлеклись. Итак, Росс говорит о том, что он столкнулся со Старджесом в «Данхиллсе». — Тот пытался раздобыть там вересковую курительную трубку, чтобы подарить ее одной девушке на Рождество или еще что-то в таком духе. — Ох уж этот Старджес! — Так или иначе, я тогда только что купил себе шевиотово-твидовый костюм, знаете, такого прелестного цвета, в магазине готовой одежды… в общем, это был чертовски симпатичный костюм. А Старджес подходит ко мне и говорит: «Ну что ж, старина Росс приобрел себе новые шмотки» — или что-то еще в таком духе. Затем он заявляет: «Дайка я кое-что тут посмотрю» — и принимается по-всякому обезьянничать с пуговицами на рукаве. А затем говорит: «Милый костюмчик», — но произносит он это чертовски равнодушно. А затем Старджес отходит в сторонку, к одной из тех тощих ученых девиц, с которыми он вечно всюду болтается. Тогда я пошел за ним и спросил: «А что это еще была за ерунда с пуговицами?» А Старджес сказал: «Ну, я сперва подумал, может, твой костюмчик по индивидуальному заказу сработан». Он произнес это в такой манере, что теперь всем стало чертовски ясно, что мой костюм не был сработан по индивидуальному заказу. Затем он продемонстрировал мне свой костюм — это была показная проверка, с вами такого никогда не случалось? — в общем, Старджес продемонстрировал мне свой костюм, точнее рукав, и у его костюма имелись петлицы на рукаве. Его костюм был пошит по индивидуальному заказу Старджес показал мне, как он может расстегнуть рукав. Вот так. Девушка явно задумалась, что за чертовщина творится. Она стояла так, что одно бедро у нее было выше другого, и наблюдала за тем, как Старджес расстегивает пуговицы у себя на рукаве. Затем я посмотрел на свой рукав, а там пуговицы были просто пришиты. Понимаете?

И знаете что? Эта ерунда с пуговицами не на шутку достала старину Росса. Практически он больше не мог носить тот костюм. Да-да, конечно, просто смехотворно. Пожалуй, ему вообще никогда не следовало во всем этом признаваться. Такой конфуз. И… та табуированная улыбочка!

Да! Маски сорваны: бедный старина Росс уже оказался зацеплен тайным пороком Больших людей в Нью-Йорке — пошивом одежды по индивидуальному заказу. О, здесь много всяких тонкостей! Практически все наиболее могущественные мужчины в Нью-Йорке, в особенности на Уолл-стрит, люди, занятые на работе в банках, инвестиционных и адвокатских фирмах, политики, а также, невесть почему, в особенности бруклинские демократы (они выдающиеся денди, эти малые), солидные деятели культуры, директора крупных музеев и издатели — практически все они поистине фанатично относятся к тем маргинальным различиям, которые несет с собой пошив одежды по индивидуальному заказу. Для них эти различия вроде эмблемы некоего тайного клуба. И в то же самое время это табуированная тема. Они не станут об этом разговаривать. Они не хотят предавать огласке тот факт, что подобное их беспокоит. Однако они все время сохраняют поистине фанатичное (еще более фанатичное, чем у женщин) отношение ко всему этому делу. Они даже судят о людях согласно упомянутым маргинальным различиям. На их взгляд, самыми большими придурками (ведь из-за этого можно не иметь успеха на работе, лишиться повышений — в общем, получить на руки целую банку червей) являются те мужчины, которые вбухали уйму денег и времени в покупку готовой одежды в каком-нибудь английском галантерейном магазине на Мэдисон-авеню, наивно надеясь, что они действительно «составили себе превосходные гардеробы». Подобные люди расцениваются как дилетанты, ничтожества и зануды. Именно такая разновидность мужчин таскает с собой кожаные ведра для ланча, по вечерам отправляясь домой с единственным желанием — выпить рюмочку и поиграть с ребенком.

Господи, просто мучительно слышать, как старина Росс обо всем этом рассказывает. Ведь это табу! К примеру, что касается секса — то пожалуйста, говори сколько угодно. Но об этом! Об этих нюансах мужской одежды — да ведь надо иметь орлиный глаз, чтобы всю эту ерундистику разглядеть. Вообще-то, конечно, речь здесь о Больших людях идет! Хотя… ладно, полный порядок!

Это тайный порок. В Европе, во всей Англии, во Франции массовое производство готовых костюмов — еще совсем новая вещь. Все мужчины, независимо от статуса, долгие годы имели портных, которые шили им костюмы, и они склонны чуть больше поговорить друг с другом на эту тему. Однако в Америке это тайный порок. В Йеле и Гарварде парнишки только и думают, как бы им пойти и купить себе экземпляр «Лира», «Поука», «Фила», «Прода», «Тикла», «Хот Випса», «Модерн Маммариза», а также других подобных журналов, после чего в открытую их прочесть. Секс больше не табу. А вот когда от «Брукс Бразерс» или от «Джей Пресса» приходит каталог, те же самые парнишки предпочитают просмотреть его исключительно приватным образом. И они буквально ждут не дождутся, когда же этот каталог наконец придет. Они сидят в своих старых комнатах, сверля глазами весь этот соломенно-твидовый язык статей типа «Наша эксклюзивная ткань для рубашек», «Лучшая легкая шерстяная ткань переплетения типа „рогожка“ Лэрдсмура Хизера», «Идеальная камвольная ткань типа „качающийся друид“» и, подобно детективам, выискивая там маргинальные различия. Вот, к примеру, рубашка с клапаном на нагрудном кармане («Джей Пресс»), рубашка без нагрудного кармана («Брукс»), брюки с карманами армейского образца, куртка «поло» с украшенными каймой швами — и так далее и тому подобное. Университетские парнишки проходят учебу, сдобренную катастрофическими недооценками, пока они наконец-то не усвоят все подробности маргинальных различий почти так же идеально, как те тинейджеры, которые заставляют своих матушек покупать им рубашки, застегивающиеся на пуговицы, а затем принуждают несчастных невежд сидеть целый вечер, проделывая петлицу и пришивая пуговицу на обратную сторону воротника, потому что они купили не ту богом проклятую рубашку — не ту, самую клевую, с пуговицей на обратной стороне.

И спустя четыре года кровопусканий из кармана папаши йельцы, гарвардцы и все остальные им подобные молодые джентльмены, уверенные в том, что они по крайней мере усвоили тайный порок, уяснили для себя маргинальные различия, отправляются прямиком на Уолл-стрит или куда-нибудь еще. А там они подобно старине Россу — хрясь! — получают аккурат между глаз. Оказывается, им еще предстоит изучить целую вселенную! Петлицы! Им предстоит узнать о целой уйме новых швейных фирм — о таких местах, как «Бернард Уэзерилл», где работает, скорее всего, лучший нью-йоркский портной, очень английский, специализирующийся на индивидуальных заказах, «Фрэнк Бразерс» и «Данхиллс», о портном «Данхилсса», который даже слишком… как бы это сказать… яркий?.. цветистый? В общем, узнать о таких местах и о еще более эзотеричном мире лондонских портных — Пуле, Хиксе, Уэллсе и черт знает о скольких еще. Так что молодым людям приходится либо отправляться в Лондон, либо заказывать одежду напрямую у представителей тех фирм, которые работают в Нью-Йорке и устраивают показы в отелях вроде «Балтимора», раскладывая на столах целые книги с образчиками различных тканей.

Тайный порок! Целая новая вселенная! Петлицы! Производители готовой одежды попросту не способны делать костюмы с неизменными петлицами на рукавах. Принцип пошива готовой одежды таков, что каждый костюм, висящий на плечиках, можно подогнать приблизительно под четырех мужчин разного телосложения. К примеру, они делают длинные рукава, а затем магазинный портной, этакий невыразительный коротышка, вносит нужные изменения: так их обрезает, чтобы они подходили мужчинам с более короткими руками, и соответственно сдвигает пуговицы.

И совершенно внезапно Росс обнаруживает, что, как только ты это заметил, ты уже начинаешь замечать и все остальное. Да! Проймы, к примеру. Проймы! Вообразите себе, что кто-нибудь вроде Росса знает всю эту эзотерическую терминологию. Бога ради, ведь Росс — просто старый добрый малый. Проймы! Проймы — это такие штуковины в пиджаке. В готовой одежде проймы делаются размером примерно с туннель Холланд. В эти пиджаки влезет любой. Джим Брэдфорд, к примеру, бывший чемпион в тяжелом весе по поднятию тяжестей, руки у которого толщиной с пожарный гидрант, может натянуть на себя тот же самый пиджак, что и какой-нибудь несчастный заморыш, который весь день грезит в «Ай-би-эм», шурша памятками, мечтая исключительно о том, чтобы поехать домой, выпить рюмашку и поиграть с ребенком. Понятное дело, можно себе представить, что всем, кроме Джима Брэдфорда, этот костюм покажется слишком свободным, мешковатым и обвисающим. Вот почему костюмы, пошитые по индивидуальному заказу, имеют высокие проймы: их специально приспосабливают к конкретным мужским плечам и рукам. А ведь есть еще и целая уйма других мелких деталек. В лиге Росса, Уоллстрит, практически все эти детали следуют английским образцам. Талия: в талии эти костюмы сужаются, специально подгоняясь, вместо того чтобы иметь прямую линию, как принято в «Лиге плюща». Этот самый образчик «Лиги плюща» оказался настоящей находкой для производителей готовой одежды. Они просто принялись выпускать сущие мешки, и все, кому надо, их носили. Лацканы: у костюмов, пошитых по индивидуальному заказу, они шире и имеют больше «внутренностей», тем самым означая нечто большее, нежели простой изгиб или выпуклость у наружного края. Воротник: воротник пиджака прилегает к самой шее, тогда как у готовой одежды он оседает вниз, отдаляясь от шеи, потому что его делают так, чтобы он подходил кому угодно. Костюм, пошитый портным, лучше сидит, а сам его воротник имеет изгиб в том месте, где этот самый воротник подходит к выемке. Рукава: рукава здесь сами по себе значительно уже и заметно сужаются к кистям. Обычно такой костюм имеет четыре пуговицы, иногда три, и они как следует расстегиваются и застегиваются. Плечи подбиты, чтобы придать пиджаку форму: «естественные» плечи предназначены для зануд и ничтожеств. Отдушины: зачастую пиджак либо имеет боковые отдушины вместо центральных, либо не имеет вообще никаких, и еще — эти отдушины бывают глубже отдушин в готовой одежде. Да, черт возьми, Росс может без конца об этом распространяться — но вы, надо думать, уже уяснили, в чем здесь вся соль.

Росс даже знает, что кто-либо, скорее всего, обо всем этом скажет. Вы входите в комнату и не можете понять, действительно ли есть у кого-то петлицы на рукавах или их там нет и в помине. Все эти маргинальные различия настолько малы, что практически бывают незримы. Полный порядок! Вот почему все это дело отдает настоящей маниакальностью. Что касается дамской одежды, то там из года в год меняются целые стили. У них бывают новые «силуэты», талии и кромки опускаются и поднимаются, воротники сужаются и расширяются, груди то цветисто вылезают наружу, то целиком прячутся. И за всеми этими переменами нетрудно уследить. Однако что касается мужской одежды, то в XX веке пока что было всего лишь два изменения стиля одежды, и одно из них стало настолько эзотеричным, что портному трудно объяснить, в чем оно заключается, не имея при себе чертежа. Это изменение связано с устранением грудного шва и заменой его на невесть что под названием «вытачка» и произошло году примерно в 1913-м. Вторым изменением стало введение складок на брюках году эдак в 1922-м. Ширина лацканов и штанин была несколько уменьшена, однако большая часть всякой яркой ерундистики касательно лацканов и штанин продолжает появляться в готовой одежде, ибо производители, понятное дело, всячески стремятся продвигать стилевые изменения и тем самым делать баксы. А в костюмах, пошитых по индивидуальному заказу, по крайней мере среди портных, придерживающихся английской традиции, вот уже пятьдесят лет как не было никаких существенных перемен. Вся соль здесь состоит в маргинальных различиях — в таких вещах, которые показывают, что вы тратите больше денег, а также располагаете слугами, готовыми кроить, сшивать и работать как проклятые специально для вас. Статус! Да, черт возьми!

Да, но все-таки вам бы хотелось знать, почему этих так называемых Больших людей вдруг по-настоящему обуревает подобная страсть? А черт его знает почему. Возможно все это происходит с ними примерно так же, как с нашим нынешним президентов Линдоном Джонсоном. В 1960 году мистер Джонсон участвовал в президентской предвыборной кампании вместе с Джоном Кеннеди. Должно быть, он тогда посмотрел на одежду Джона Кеннеди, а затем на свою одежду, после чего в своей победно-пасторальной манере сказал себе: «Елки-палки, ну и ну! Да ведь моя одежда совсем как комбинезон у какого-нибудь подростка! Чтоб мне провалиться! А у этого парня, у Кеннеди, надо думать, вся одежда английскими портными пошита». Так или иначе, но в один прекрасный декабрьский денек 1960 года, после выборов, если кто-то уже не помнит, Линдон Джонсон, соль славной земли городка Остина, что в штате Техас, вдруг объявился на Сэвайл-Роу в Лондоне, что в доброй старой Англии, и зашел прямиком в фирму «Карр, Сан энд Вур». Джонсон заявил, что ему требуются шесть костюмов, и выдал следующие инструкции: «Я хочу выглядеть как британский дипломат». Линдон Джонсон! Как британский дипломат! И ведь они сшили ему такие костюмы. Сами можете посмотреть. Итак, Линдон Джонсон, президент Соединенных штатов, борец с Бедностью, лев НАТО, защитник Веры Наших Отцов, основатель программы «Великое общество», гроза Наших Азиатских Врагов, вождь Свободного Мира… короче говоря, даже этот человек дал слабину, когда речь зашла о петлицах. Так что — какой спрос с простого адвоката вроде Росса.

16. Мафия нянюшек

Полный порядок, Шарлотта, ты всего лишь устраиваешь праздник в честь дня рождения своего сына, очаровательного мальчугана с нависающей над глазами кудрявой челкой, собираешься собрать всех его маленьких друзей. Так почему же ты сидишь за телефоном у старого журнального столика с малахитовой столешницей и усердно грызешь ноготь большого пальца? Чего ради ты с такой безгласной мукой в глазах сквозь термостойкое стекло разглядываешь другие башни на Восточной 72-й улице?

— Проклятье, — говорит Шарлотта. — Так и знала, что что-нибудь я обязательно забуду. И я забыла про шампанское.

Так что роскошная красавица Шарлотта вертится в кресле, пока ее алебастровые ноги, голени которых остаются скрещены, крепко обтянутые скользкими, поблескивающими шкурками нейлона и шелка. Затем она принимается судорожно листать лежащий у телефона блокнот, отчего часть ее пышной прически в стиле отважного принца Лесли II так свисает женщине на глаза, что бедняге, то и дело фыркая, приходится сдувать в сторону непокорные пряди.

Полный порядок, Шарлотта. Ты забыла про шампанское в честь дня рождения твоего малыша? Но ведь это пустяки!

— Знаете, а ведь вы чертовски правы, — говорит мне Шарлотта. — Насчет нянюшек. Я не шучу! Если бы мы попытались устроить праздник для Бобби и его малолетних друзей без шампанского для нянюшек, то на этом мероприятии можно было бы сразу поставить крест.

Она тяжело вздыхает.

— Нянюшка Бобби и так уже достаточно разозлилась. Все эти бесконечные смутные намеки насчет праздника у В ___, в честь малышки Сары. Знаете, что Вэн, ее мать, вручила каждому ребенку в качестве праздничного подарка? Электрический грузовик. Я говорю о настоящем электрическом грузовике. Нет, разумеется, на самом деле они не так велики. Они даже меньше «ягуара». Ребенок может забираться в кабину и водить этот грузовик! А стоит эта радость пятьсот долларов. Пятьсот долларов! Можете вы себе такое представить? Нам пришлось везти проклятую штуковину домой. Вам следовало посмотреть, как мы пытались забраться в такси. Разумеется, Вэн дьявольски ожесточилась против нянюшек.

Шарлотта опять вздыхает.

— Ну вот, и будь я проклята, если мы станем делать что-то подобное. Роберту пришлось во вторник взять выходной, чтобы отправиться к Шварцу. И, понятное дело, в тот же самый день туда с какой-то там ерундовиной прибыли шведы. Эти шведы носят предельно скверную одежду. Такое чувство, что напялили на себя полосатый картон. Они думают, что это очень по-европейски. Так или иначе, Роберт раздобыл какую-то птичку со встроенным в нее магнитофоном, я толком не знаю. Дети могут чего-нибудь туда наговорить, птичка все записывает, а потом воспроизводит. Что-то вроде этого. В общем, вы понимаете. Не знаю, мне наплевать, как все устроено, но, по-моему, это чертовски славный подарок ко дню рождения, однако наша миссис Дж___ ему наверняка не обрадуется. Я в этом не сомневаюсь.

Еще один вздох.

— Для начала она захотела, чтобы мы устроили праздник в честь дня рождения в доме отца Роберта на 70-й улице. Я серьезно! Эта квартира ей, видите ли, не нравится. Она приводит ее в замешательство. Знаете, кто на самом деле правит нью-йоркским Ист-Сайдом? Мафия нянюшек. Нет, я вполне серьезно! Там действительно существует целая мафия!

Мафия нянюшек! В данный момент все нянюшки (по крайней мере, все ведущие нянюшки) собрались в Центральном парке, у площадки для игр, как раз за каменной стеной, отделяющей парк от Пятой авеню, у подножия Восточной 77-й улицы. Там, сквозь листву дубов, берез и буков, отбрасывающих пятнистую тень, в этот зеленовато-золотистый денек, пока кругом летают навозные мухи, можно увидеть, как нянюшки сидят на скамьях вокруг того овала, который образует ограда площадки для игр. В самом центре овала находятся их подопечные. Все эти маленькие мальчики и девочки либо лежат или сидят в детских колясках марки «инглиш брэбингэм», либо играют на различных качелях и каруселях, одетые в шортики «Черутти» и джемперы, проявляя самое что ни на есть радостное озорство типа «ньюпортская веранда» или «воскресенье в Северном Эгремонте». Овальная ограда снабжена высокими, довольно изящными шипами и стоит там как некая разновидность изысканного частокола, защищающего детишек от обычных ужасов нью-йоркской жизни. По сути, площадка для игр у подножия 77-й улицы являет собой такое место, куда все ньюйоркцы, чувствуя свою безнадежную отстраненность от изысканного стиля жизни, могут прийти, чтобы зарядить свои клетки изысканностью, а потом отправиться себе дальше. В конце концов, там, под лучами солнца, среди пятнистых теней, находятся все нянюшки — наполнительницы всех тех маленьких сосудиков протестантской этики, ангелицы в крахмальной белизне, лучащиеся в свете господнего дня.

Нянюшками обычно бывают средних лет или пожилые женщины, которых принадлежащие к высшим слоям общества семьи в Европе последние сто двадцать пять лет нанимают для присмотра за детьми шести-семилетнего возраста. Такие нянюшки имеют более высокую репутацию, нежели те сиделки, что ухаживают за совсем еще малыми детьми, ибо обладают властью навязывать ребенку надлежащую дисциплину и хорошие манеры. Однако они имеют более низкую репутацию, нежели гувернантки, ибо не внедряют в ребенка никакого реального образования. Однако как в Европе, так и в Соединенных Штатах именно нянюшки стали символом статуса родителей. Ведь, прежде всего, родители, имеющие нянюшек, что присматривают за их детьми, должны также иметь деньги. Это во-первых. А кроме того, родители, нанимающие нянюшек, живут своей собственной жизнью. Этот факт придает им более высокий статус даже в глазах собственных детей. Им не приходится играть смехотворную и нелепую роль измученных, загнанных существ, вечно растрепанных и пребывающих в дурном настроении, которые, подобно слугам, ухаживают за своими детьми. Им не приходится прибираться после детских приступов гнева, затачивать цветные карандаши, успокаивать глупые страхи или, в ином случае, брать на себя какую-то совсем уж унизительную роль. Они могут, скажем, пару раз в день заходить в детскую — воплощенные символы власти, очарования, щедрости, благоговения, от которых исходит томный запах грейпфрутового тоника.

Принадлежащие к высшим слоям общества нью-йоркские и бостонские семьи, по-прежнему живущие в рамках европейской традиции, восприняли систему нянюшек как свою собственную. Если возможно, они нанимают английских нянюшек, неизменно милых и вполне заурядных женщин с прическами в пределах разумного, одеждой в пределах разумного и туфлями опять-таки в пределах разумного. Или, если не получается с английскими, родители нанимают французских нянюшек, которые почти так же хороши, как английские. Кроме того, наличие французской нянюшки позволяет женщине в умеренно-удовлетворенной манере доложить кому-нибудь о том, сколько французских слов уже выучила ее дочурка.

Единственная отчасти забавная странность состоит здесь в том, что нянюшки являются самыми законченными и беззастенчивыми снобками во всей Америке. Сами богачи уже отбросили множество своих символов статуса. Обедают они теперь как попало. Не одеваются как следует. Наконец, не пользуются чашами для омовения пальцев и всеми подобными великими изобретениями. А нянюшки все это замечают и сокрушаются. Они являются продуктами более старой, более строгой системы статуса, иного стиля жизни, а потому переносят все вышеупомянутые изобретения в современную эпоху.

— Знаете, что наша няня говорит насчет этой квартиры? Они, знаете ли, связываются друг с другом по телефону. Да у них целая сеть. Наш телефон без конца трезвонит, и все время названивают нянюшки. Они звонят и говорят, что якобы малышка Сара хочет поздороваться с малышом Бобби. А после того, как дети, в обычной манере мелких кретинов, повоют друг на друга секунд пятнадцать, трубки берут нянюшки и начинается бесконечная болтовня.

Так или иначе, но однажды, после того как малышка Сара В___ зачем-то здесь побывала, Шарлотта не помнит, зачем именно, мисс С___, нянюшка В___, она абсолютная тиранка, так вот, мисс С___ разговаривала с миссис Дж___, а вся беда в том, что бедная миссис Дж___ стопроцентно верит каждому заявлению этой женщины, и вот мисс С___ ей рассказывает… конечно, Шарлотта смогла услышать только самую концовку в исполнении миссис Дж___ однако можно было понять, о чем та говорила — она говорила о том, что у Роберта и Шарлотты такая квартира, где все выглядит очень дешево, не считая того, что им преподнесли в качестве свадебных подарков. И бедная хозяйка подумала, что умрет в тот же миг!

— Нет, ну ничего себе — какие у нее запросы! — возмущается Шарлотта. — Вообще-то мы зовем миссис Дж___ «черной вдовой», за глаза, разумеется. Но знаете ли вы, о какой именно квартире болтают эти нянюшки? — И поясняет: — Представьте, вы приглашены на обед, и эта несчастная парочка… в общем, как только вы входите, вы сразу же видите, что они пустились во все тяжкие. Там цветы и непрямое освещение, желтые отсветы, городские огни, а кроме того, они наняли дворецкого. На девочке наряд хозяйки в стиле «украдите меня», и она смотрится совсем как Малышка Хайди из Швейцарии, мобилизованная в гарем. Ну так трогательно! А мебель там всегда вроде как из универмага «Луи», если вы, ясное дело, понимаете, что я имею в виду. Затем вы садитесь за этот ужасный стол, после чего там совершенно внезапно оказываются сказочное серебро и фарфор, столовый сервиз Уинслоу, судя по всему, настоящий… нет, просто сказочно! Сравнение поистине сокрушительное. И всегда бывает очевидно, откуда что взялось. Их родители и друзья их родителей раскошелились и подарили молодым все это, когда те поженились. Вы никогда не бывали в подобного рода квартире? Это слишком уж… — Шарлотта даже не знает, как выразиться… и это совсем не так трогательно. Ну что ж, Шарлотта вовсе не собирается сокрушаться по этому поводу. Но ведь именно так думают нянюшки!

— Я прекрасно знаю, что именно «черная вдова» думает про эту квартиру, — говорит Шарлотта, осматривая свой собственный горный пейзаж шезлонгов, комодов, столов, диванов и ковров от стены до стены. — Однако на самом деле она исключительно резко настроена лишь против того, что это новое здание. Няня считает его просто ужасным. Вот почему она хочет, чтобы мы устроили праздник в доме отца Роберта. «Черная вдова» говорит, что отец Роберта будет просто в восторге. Как бы не так! Я прекрасно помню, как печально все закончилось у Тейлоров. Они все-таки устроили праздник в доме ее родителей, на Девяносто какой-то улице, в прелестном старом местечке. Только так, видишь ли, их нянюшка не испытала бы смущения, представ перед другими нянюшками.

Мафия нянюшек! Нянюшки редко бывают женщинами блестящего ума, проницательными или лукавыми. Все они вышли из британской традиции Добропорядочной Дамы на низких каблуках, в скверно пошитом платье. Однако они очень тверды во всем, что касается различных социальных материй. И недаром нянюшки просто мертвой хваткой держатся за Ист-Сайд: ведь для них это по-прежнему символ статуса нанимателей. Думаете, все это давно устарело? Ничего подобного! Если кто-то бросает людям символы статуса прямо в лицо и вызов со стороны этой персоны представляется им обоснованным, люди вянут и никнут. Они начинают нервничать. Они начинают выполнять требования нянюшек, которые эти старые фарисейки статуса предъявляют им относительно детской одежды, детских праздников, а также размера и убранства надлежащей родительской квартиры в Нью-Йорке. Мало того, существует целая сеть нянюшек. Все они, как кажется, живут в одном и том же квартале Бронкса — вдоль Мошолу-Парквей, поблизости от зоопарка. Все они, похоже, вместе ужинают по средам, в свой законный выходной. А также, судя по всему, посылают друг другу открытки, якобы от имени своих воспитанников, но на самом деле целиком написанные нянюшками, и это делается в рамках все той же мафии нянюшек. Все они проводят половину рабочего дня, болтая друг с другом по телефону или у частокола в Центральном парке. Все это время нянюшки обмениваются информацией. И какой информацией! Никакой там политики, экономики или культуры. Нянюшки имеют дело со сведениями, значительно более животрепещущими. Кого увидели проталкивающим дрожащее колено меж чьих шелковых голеней в толкотне чьего праздника. Для Добропорядочных Дам на низких каблуках нянюшки слишком уж откровенны. Представьте себе, есть люди, которые рассчитывают услышать о том, что происходило на их собственных праздниках, от их же нянюшки, которая слышала об этом от других нянюшек, которые услышали об этом прямиком из уст самих действующих лиц. А финансы! Нянюшки так безошибочно чуют запах бедности, подкрадывающейся к возвышенным местам, что их, должно быть, специально натаскивали. Так что, понятное дело, все хозяева нацепляют свои наилучшие физиономии, задействуют свое наилучшее поведение — и все исключительно ради нянюшек, ибо даже мельчайшие детали произошедшего будут транслироваться по всему Ист-Сайду посредством сети нянюшек.

— Поначалу я не планировала нанимать нянюшку, — говорит Шарлотта. — Хотя отец Роберта сразу предложил мне оплатить ее услуги. Но я была против: я не хотела, чтобы кто-то еще все время слонялся по дому, я хотела быть независимой и так далее и тому подобное. А затем настал тот странный день, почти сразу после того, как мы сюда переехали, когда я решила сходить погулять с Бобби на площадку для игр в Центральном парке, около 77-й улицы.

Наивная Шарлотта просто посадила Бобби в детскую коляску и повезла его на прогулку. Въехать с коляской в Центральный парк можно возле 76-й улицы. Дело было в понедельник, как кажется Шарлотте, потому что в уикенд они как раз закончили с переездом. И там оказалась очень милая площадка для игр, все эти милые ребятишки, а также все эти милые дамы, сидящие на скамьях вдоль ограды. Шарлотта сразу поняла, что большинство этих дам — нянюшки, потому что на них была белоснежная униформа, однако другие выглядели как самые обычные пожилые женщины, приехавшие из деревни погостить, или как те женщины, которые остаются в гостиной и просто сидят там, болтая, когда вы отправляетесь в плавание. Так или иначе, Шарлотта прикатила в Центральный парк Бобби в детской коляске — и, черт побери, еще никогда в жизни ее не обдавали такими ледяными взглядами! Все тут же перестали разговаривать, как только она там появилась — женщины мигом принялись шептаться, толкать друг друга локтями, бросать на нее самые что ни на есть зловредные взоры. Это было просто неправдоподобно!

— Ну, теперь-то я знаю, в чем дело, а тогда я просто не понимала, что происходит, — говорит Шарлотта. — Видите ли, у нянюшек существует очень жесткая социальная иерархия. Выше всех прочих котируются английские нянюшки, хотя бывает, что и французские. Все зависит от обстоятельств. Однако в любом случае их круг очень замкнут. Ирландские нянюшки пытаются вести себя как британские. Немецкие нянюшки принимаются туда, только если они достаточно стары или уверены в себе. Но что касается бедных негритянских нянюшек, то у них нет шансов — независимо от того, каковы они сами по себе. Существует абсолютно жесткий цветовой барьер, и бедным негритянским нянюшкам приходится сидеть отдельно от всех остальных. Однако есть там и такие персоны (об этом я вам из первых рук могу рассказать), которые котируются еще ниже негритянских нянюшек. К ним относятся матери, которые сами гуляют со своими детьми. Вот уж настоящий позор! Я серьезно! Негритянскую нянюшку, по крайней мере, могут нанять какие-то вполне приличные люди. А вот мать, которой приходится самой гулять с малышом — это просто ничтожество.

Единственный день, когда мамаша может сама отправиться на площадку для игр в Центральном парке, это среда, выходной день у нянюшек. Так что все матери ходят туда по средам и разговаривают о нянюшках. Это у них излюбленная тема, больное место. Однако в тот раз Шарлотта оказалась в полном загоне нянюшек. Но это было еще далеко не все. У нее оказалась детская коляска не той марки! Эта коляска была белая. Она слишком ярко блестела. Колеса выглядели слишком массивными. Наконец, эта коляска была сделана в Америке. Нянюшки разглядывали проклятую штуковину примерно с таким же видом, с каким прочие люди обычно смотрят на кадиллак.

— Единственным приемлемым на их взгляд типом коляски является этот самый «брэбингем», — поясняет Шарлотта. — Это очень старая модель. Она должна быть доставлена прямиком из Англии. Она стоит целое состояние. Коляска непременно должна быть темно-синей с уймой всяких прибамбасов ручной работы, с такими… я не знаю… в общем, со всякими такими фигулечками тут и там. Эх, жаль, у нас не сохранилась коляска, а то бы я непременно вам ее показала.

О господи, эти нянюшки становятся подлинными диктаторшами, когда речь заходит о том, что родителям следует купить для ребенка. Шарлотта припоминает, что в тот самый первый день, когда она сама прикатила коляску на площадку для игр, там была одна бедная маленькая девчушка лет шести, которая пришла туда вместе со своей няней. Ее няня была цветной. Никто из обеих несчастных созданий еще ровным счетом ничего не подозревал. Малышка заметила своих сверстниц и, гм, захотела с ними поиграть. Ее маленькие глазки загорелись на маленьком личике как свечечки, воткнутые в приготовленный ко дню рождения торт, а маленькие ножки энергично заработали, и скоро она уже была в самой середине площадки для игр, самая натуральная tabula rasa^7 радости и дружелюбия. Но думаете, ей позволили поиграть? Куда там! Первая же девочка, к которой та малышка по имени Кэри К___ подошла, мелкая сучка по имени Дженнифер (Шарлотта не стесняется в выражениях) просто тупо на нее уставилась, без всякой там улыбки, а затем сказала: «У меня туфельки с застежками марки „Индиан Уолк“». Затем к ним подошла еще одна маленькая девочка и повторила то же самое: «У меня туфельки с застежками марки „Индиан Уолк“». После чего Дженнифер опять повторила: «У меня туфельки с застежками марки „Индиан Уолк“», и обе нахалки принялись буквально выть на несчастную малышку: «У-меня-туфельки-с-застежками-марки-„Индиан-Уолк“». А та бедная девочка по имени Кэри К___ (которая всего-навсего вышла на площадку для игр, желая завести подружек, да вот только на беду не в тех туфельках) сперва собралась было заплакать, но затем сказала: «У меня тоже». Тогда Дженнифер начала говорить нараспев, с сарказмом: «А вот и нет, ничего подобного — твои туфельки просто мусор!» И другие маленькие девочки тоже начали нараспев это повторять, снова и снова. В результате девчушка по имени Кэри К___ рыдает, ее цветная няня не понимает, что происходит, — зато у других нянюшек, в том числе, разумеется, и у нянюшки Дженнифер, по крайней мере, насколько помнит Шарлотта, становятся на редкость довольные рожи.

— На протяжении всего представления они просто сидели там с эдакими масками на лицах, пока их малолетние террористки буквально втаптывали в грязь бедного ребенка, ну а потом изобразили, что недовольны. «Дженнифер, ты же знаешь, что дразнить других некрасиво, — сказала нянюшка Дженнифер. — Никогда больше так не делай». Однако все это время она, разумеется, была просто в восторге, как здорово она натаскала свою воспитанницу.

Нянюшки твердо настаивают на том, чтобы все дети носили туфли марки «Индиан Уолк». Стричь волосы им следует лишь в том или ином конкретном заведении. А одежда! Тут Шарлотта просто машет рукой. Во всех жизненных предписаниях нянюшек не существует такой вещи, как рабочая одежда. Зато здесь есть вся эта катавасия с «ломаной саржей», тонкой пряжей из подшерстка шетлендской овцы, легкой фланелью, тяжелой фланелью, шелком-сырцом, датскими свитерами. Единственное, что спасает даже самую состоятельную семью от полного разорения, так это то, что дети начинают ходить в школу и смотреть телевизор, после чего требуют себе рабочие брюки из грубой хлопчатобумажной ткани, а их вкусы в целом портятся поистине в средневековой манере. До тех пор, однако, все нянюшки указывают пальцами в сторону магазина «Черутти» на Мэдисон-авеню, и все дети стройными рядами отправляются туда за одеждой.

— Разумеется, — говорит Шарлотта, — есть и в Англии один магазин, который нянюшки по-настоящему ценят. На этот счет они даже проявляют нешуточные эмоции. На стене там висит фотография герцога Виндзорского в раннем детстве, и на ней начертано что-то вроде следующего: «Желаю удачи моим дорогим друзьям. Искренне ваш, Эдвард, герцог Виндзорский». Понимаете, почему они так это место обожают? Эту надпись, понятное дело, сделала нянюшка юного герцога. Так что в данном случае мафия нянюшек вещает практически с английского трона!

Любая нянюшка пойдет на все, лишь бы заставить вас отправиться в Англию — побывать в этом проклятом магазине.

— Роберт, знаете ли, по роду службы много времени проводит в разъездах. То он отправляется в Стокгольм, то в Брюссель. В общем, муж ездит куда угодно, но почему-то только не в Англию. И если бы «черная вдова» в конце концов все-таки не прекратила зудеть по этому поводу, клянусь, в один прекрасный день Роберт бы на четвереньках пополз в свою контору и попросил, чтобы его послали в Лондон. Нет-нет, я не шучу. Хотя вообще-то мой муж проявляет больше хладнокровия в отношении миссис Дж___. Это все я… хотя, знаете ли, есть очень солидные люди. Люди, облеченные властью. И я уверена, что некоторые из этих людей, к примеру, совсем как разносчики блюд на вечеринке, потчуют этих нянюшек, как только могут. Им просто приходится это делать — иначе…

Тут звонит телефон, и Шарлотта опять резко разворачивается. Ее алебастровые голени по-прежнему скрещены и плотно прижаты друг к другу, шелковисто поблескивая. Она изгибается в кресле, чтобы взять телефонную трубку.

— Привет, Роберт… ну, все хорошо… да, я полагаю… вот и отлично… по-моему, просто отлично… хорошо… до свидания.

Когда Шарлотта снова круто ко мне разворачивается, на лице у нее явно читается смущение.

— Это Роберт звонил. Он поговорил со своим отцом насчет того, чтобы отмечать день рождения у них…

А тем временем в Центральном парке, на площадке для игр, у подножия 77-й улицы, внутри лиственного частокола, куда все-таки умудряется заглядывать солнце, мафия нянюшек вовсю разрастается и тянет свои щупальца, а «черная вдова» хватает кудрявую челку Бобби («Слава Богу, хоть что-то в этом семействе наладилось») и засовывает ее под шапочку, сшитую из восьми кусков шетлендской «ломаной саржи», на всякий случай поправляет его курточку с четырьмя пуговицами, а затем берет мальчика за руку и ведет его домой, в башню белого кирпича с вульгарными шезлонгами. Она под завязку набита всевозможной информацией.

Часть 4. Любовь и ненависть в нью-йоркском стиле

27. Прикидываясь папашей

Паркер хочет, чтобы я вместе с ним отправился в Нижний Ист-Сайд и помог ему вырвать сына из лап грязных хлопников, которые вечно курят марихуану. Он считает, что все репортеры газет прекрасно ориентируются на самом дне общества.

— Идем, — говорит он. — Дробовик за меня понесешь.

Вообще-то у Паркера странная, порой до смешного, манера выражаться. Он использует уйму ироничных метафор и метонимий. Двадцать пять лет тому назад Паркер подцепил все эти ерундовины в Йельском университете, после чего вскармливал их на протяжении множества ланчей в Ист-Сайде пятидесятых годов. С другой стороны, он вовсе не хочет показаться назойливым.

— Я просто хочу, чтобы ты составил на этот счет свое мнение, — поясняет Паркер. — Все это сущая нелепица, если не считать того, что эта нелепица чертовски душераздирающая.

Паркер говорит, что его сын Бен совершенно внезапно, ничего никому не говоря, бросил Колумбийский университет на предпоследнем году обучения и переехал в Нижний Ист-Сайд. О Нижнем Ист-Сайде Паркер отзывается как о караван-сарае для хлопников. Под хлопниками он вообще-то разумеет битников. В интерпретации Паркера все это выглядит следующим образом: его сын Бен теперь околачивается по чердакам четырехэтажных домов без лифтов в Нижнем Ист-Сайде, где валяется на полу, пожираемый вшами и тлей, курит марихуану и переживает видения Уникальности своей хипповой жизни.

А по-моему, Паркер попросту являет собой жертву Информационного Кризиса. Мир пережил добрых семьдесят пять лет увлечения Фрейдом, Дарвином, Павловым, Максом Вебером, сэром Джеймсом Фрэзером, доктором Споком, Вэнсом Пакардом и Роуз Францблау. Все, что вышеупомянутые персоны имели сказать на предмет человеческой мотивации, фильтровалось сквозь Паркера и сквозь всех паркеровских друзей по университету на вечеринках и на ланчах, сквозило в журналах и романах, которые они читали, а также в домашних разговорах с женами, разделявшими с ними ту же самую эзотерику. В результате Паркер прекрасно понимает мотивы всех людей на свете, включая и свои собственные, которые он имеет обыкновение публично разглашать и поносить.

К примеру, Паркер прекрасно понимает, что ему сорок шесть лет от роду, что он очень близок к тому, чтобы занять должность вице-президента агентства, а также что теперь, в данном конкретном возрасте и с данным конкретным статусом, он чувствует нешуточную потребность отправляться в некую разновидность парикмахерской, где время его прихода заранее записывается в журнале, где его всякий раз обслуживает один и тот же парикмахер, где его челюсти обильно смазываются тропическими маслами. Со стороны все выглядит так, как будто Паркер рассматривает в микроскоп некую содрогающуюся амебу, которой он сам, Паркер, по сути и является.

— Я просто не могу ходить ни в какую другую парикмахерскую, — говорит он. — Дело уже дошло до того, что я испытываю реальную физическую потребность подстричься именно в данной конкретной парикмахерской.

В том же духе Паркер может распространяться на предмет одежды, которую он носит, клубов, которые он посещает, музыки, которую он слушает, или, например, того, как он относится к неграм, — в общем, обо всем на свете.

Паркер понимает, что курение марихуаны представляет собой своего рода религию. Он понимает мотивы сына: Уникальность, чердаки, видения, Нижний Ист-Сайд. Он понимает, почему Бен вдруг взял и на все наплевал. Он понимает, почему его жена Реджина говорит, что он просто ___ и что он должен хоть что-нибудь предпринять. Ему известны мотивы, по которым ее фланелевый ротик пытается сподвигнуть супруга на некие действия. В общем, Паркер понимает все, до самого конца, а потому пребывает в безнадежной депрессии.

Вот так и случилось, что в один прекрасный день мы с Паркером идем по авеню Б. в Нижнем Ист-Сайде. На Паркере коричневый честерфилд и мотоциклетный шлем с Мэдисон-авеню. Мотоциклетный шлем с Мэдисон-авеню — это еще один из сугубо паркеровских терминов. Так мой приятель называет свою фетровую шляпу со складкой по центру, но без всяких выемок по краям — что-то вроде хомбурга без загнутых полей. Вообще-то он носит ее с удовольствием. Совершенно неизбежным образом, двигаясь по авеню Б., Паркер то и дело оглядывается через плечо. Вот он, Паркер, в своей модной одежде, с умасленными челюстями, проходит мимо старого кинотеатра на авеню Б., громадного гниющего здания с львиными головами и разбитыми окнами лепрозория. Вот Паркер проходит мимо расположенных на перекрестках магазинов с плакатами, агитирующими за Касселя, Каплана, Олдрича и всю прочую братию. Их изображения сперва были наклеены друг на друга, а затем оборваны и теперь напоминают рыбью чешую. Вот Паркер вышагивает по узким улочкам, где здания с обеих сторон буквально обвешаны пожарными лестницами. Вот он, этот зрелый сорокашестилетний чиновник, бродит среди словно бы оплавленных витрин магазинов. В Нижнем Ист-Энде имеются целые улицы, которые выглядят так, словно стоящие там дома подверглись интенсивному нагреванию, начали плавиться, а затем вдруг застыли, точно мухи в янтаре. Половина магазинов пустует, а их витрины изнутри затянуты серой пленкой. Потолки этих магазинов неизменно забраны квадратами листового металла, покрытыми для довершения печальной картины странной плесенью, и все они выгибаются. Рекламные вывески так облупились, что там остался один лишь металл цвета застарелого креозота, — даже те вывески, что прежде несли на себе гордую надпись «Бодига-и-Карнесерия». Все здесь коллапсирует под нью-йоркским мхом, который представляет собой смесь сажи и корпии. В окне типографии, опять-таки под слоем сажи и корпии, висит образчик объявления о бракосочетании. Мистер и миссис Бенджамин Арншмидт объявляют о том, что их дочь Лиллиан выходит замуж за мистера Аарона Корнилова. Брачная церемония состоится 20 октября 1951 года. Это объявление, похоже, еще сильнее углубляет депрессию Паркера. Вне всякого сомнения, он спрашивает себя, в каком именно безнадежном комке янтаря Лиллиан Арншмидт и Аарон Корнилов застыли сегодня.

Наконец Паркер сует голову в какой-то дверной проход, заходит внутрь, поворачивается и спрашивает меня:

— Ты уверен, что это здесь?

— Ты же сам сказал — дом номер четыреста сорок восемь, — говорю я ему. — Это как раз четыреста сорок восемь.

— Отлично, — отзывается Паркер.

Вот он стоит у входа в трущобный многоквартирный дом. Не правда ли, звучит ужасно? Однако выглядят трущобные многоквартирные дома еще хуже. Коридор выкрашен такой краской, которая и цветом, и густотой, и комковатостью в точности напоминает жидкую грязь. Мы с Паркером входим внутрь и видим у лестницы три мусорных бака. За мусорными баками имеются две двери — одна ведет в подвальную квартиру, а вторая — к квартире на первом этаже, откуда выскакивают двое-трое ребятишек. И тут же их мать восходит в дверном проходе, точно Луна, отражая свет лампочки в двадцать пять ватт и что-то крича на испанском. Затем детишки протискиваются обратно, оставляя нас наедине с мусором и любопытной живой картиной из жидкой грязи. Некогда здесь обработали грязной краской решительно все, включая коробочку с зуммером дверного звонка. Из коробочки даже не потрудились вытащить проводку — просто обрезали провода и покрасили их огрызки. Так здесь и получился этот цвет под названием «землевладельческий бурый», необычайно стойкий к времени, всемирному потопу, тропической жаре, арктическому холоду, крутым разборкам, помоям, крови, возбудителям проказы, тараканам размером с мышей, мышам размером с крыс, крысам размером с терьеров, а также к местным жителям из числа люмпен-пролетариата.

По пути наверх в мутном сумраке оказывается столько поворотов, что я решительно не понимаю, у какой именно двери мы наконец останавливаемся. Однако Паркер невесть как находит нужную и стучит.

Какое-то время мы ничего не слышим, однако из-за двери пробивается свет. Наконец кто-то внутри спрашивает:

— Кто там?

— Бен! — говорит Паркер. — Это я.

Следует еще одна длинная пауза, а затем дверь открывается. В дверном проходе, подсвеченный сзади охряным светом, стоит парнишка с очень густой шапкой волос на голове и бородой а-ля Распутин. Шапка волос и борода создают довольно странное сочетание. Волосы золотистые, слегка рыжеватые, но главным образом золотистые и очень густые, пучковатые, примятые на висках и у лба. Однако борода у парня совершенно другого цвета. Она рыжая и жесткая, как нейлоновая кисть для покраски стен.

— Ах, — говорит Паркер, — какой клевый пейзаж!

Бен ничего не произносит в ответ. Он просто стоит в дверном проходе в белых парусиновых брюках и резиновых сандалиях «зорри». Никакой рубашки на нем нет. Парень выглядит крепким как рисовый пудинг.

— Клевый пейзаж, — повторяет Паркер и тянет руку к распутинской бороде Бена.

Тому явно мучительно слышать, как его старикан использует хипповый жаргон. А я все думаю, до чего же странный вид у парня: небольшой комок рисового пудинга, — облепленного всеми этими буйными волосами. Все понимающий Паркер понимает и это. Однако он смущен, и именно в этом его проблема.

— Когда это ты успел, сынок? — спрашивает Паркер. — Я про бородень говорю. Когда ты ухитрился такую бородень отрастить?

Бен по-прежнему молча стоит в дверном проходе. Затем он суживает глаза и прикусывает нижнюю губу в духе итальянского крутого парня, следуя манере Джека Пэланса в фильме «Паника на улицах».

— «Бородень» — очень старое словцо, — поясняет отец. — Оно появилось еще до твоего рождения. Году эдак в одна тысяча восемьсот третьем. Я просто воспользовался очень старым словцом из моего детства. Ты никогда не слышал песни, которая начинается так: «Альфа, бета, дельта, нате, на хрен, покер»? Это была очень хипповая песня.

Бен молчит.

— Да я шучу, сынок, — продолжает Паркер. — Я просто хотел немного с тобой поговорить.

— Хорошо, — говорит Бен, открывает дверь пошире, и мы проходим в квартиру.

Там мы сразу же попадаем в некое подобие кухни. В углу — газовая плита, все четыре конфорки которой включены — очевидно, согревая помещение. Квартира состоит всего лишь из одной комнаты того типа, который можно было бы охарактеризовать как предельно захудалый. Стенам по-настоящему недостает больших кусков штукатурки, и там видна сетка, совсем как в карикатуре на предельно захудалую квартиру. Пол заляпан грязью и выглядит так, словно его кто-то грыз. А с одной стороны виднеется очередная из все накапливающихся ошибок того дня: еще двое парней.

Оба молодых человека так плотно прижимаются к стене, словно их туда прилепили. Один из них, слегка горбясь, застыл у стены в вертикальном положении. Это круглолицый малый с редеющими светлыми волосами и усами как у моржа. Другой парень, худой, похожий на латиноса, щеголяющий длинными черными волосами, находится рядом с первым, но он сидит на полу, плотно прижимаясь спиной к стене. Оба молодых человека глядят на нас как на Смоляное Чучелко или как на парочку крутых метисов, встретившихся им по дороге в Акапулько. В комнате висит сладковатый запах. Все понимающий Паркер, однако, не собирается с этого запаха начинать. Отчасти он выглядит так, как будто его только что треснули дубиной по голове, и его симпатическая нервная система решает, следует хозяину дергаться от удара или сгибаться пополам. Итак, Паркер наконец-таки попал в самую гущу хлопников, в их караван-сарай.

Все дружно молчат. Наконец Бен кивает в сторону круглолицего малого и говорит:

— Это Джейвак.

Затем он кивает в сторону малого, сидящего на полу, и говорит:

— А это Эйвак.

Джейвак еще какое-то время смотрит на Паркера, словно бы видя в нем Соломенное Чучелко, а затем его губы очень медленно и очень лукаво расходятся в широкой улыбке. Проходит девять-десять секунд, и Джейвак протягивает Паркеру руку. Тот принимается энергично ее трясти, но как только он начинает это делать, парень, сидящий на полу, Эйвак, резко выбрасывает свою руку вверх. Он не трудится встать или хотя бы взглянуть на Паркера. Он просто выбрасывает руку над головой и ждет от Паркера рукопожатия. Паркер так нервничает, что невольно пожимает ему руку. Затем Паркер представляет меня. Все это время Бен не заморачивается тем, чтобы представить Паркера. Он не берет на себя труд сказать: это, мол, мой отец. Очевидно, папашам здесь не следует показываться в коричневом честерфилде, с явной мольбой в жалком и дрожащем голосе, заявляя, что им просто хочется немного поговорить с сыновьями.

Паркер по-прежнему кутается в свое пальто, словно это флаг или щит, и внимательно разглядывает обстановку. Он просто не может оторвать глаз от этого места. Между кухней и другой частью квартиры имеется низкая перегородка, примерно в полстены, а от ее верха до потолка тянутся две забавные колонны. Один бог знает, что здесь раньше было. В задней части комнаты виднеется еще одна исключительно ветхая часть стены — очевидно, там некогда имелась каминная доска, которую позднее с мясом оттуда вырвали. Окна занавешены какой-то вшивой одеждой. Местный декор вряд ли вам очень понравится. Это некая разновидность типично хлопниковского мусора. Нечто подобное имеется практически в каждой квартире Нижнего Ист-Сайда. Всякая разная мелочь загаживает весь пол — тут носок, там сандалия «зорри», где-то еще грязная футболка, брошюра евангельских проповедников, какая-то шерстяная набивка, старые плавки из синей шерсти с белым поясом, использованный лейкопластырь. Короче говоря, вся эта дрянь замусоривает словно бы обгрызенный пол. Почти никакой мебели нет — только матрац в углу, накрытый очень комковатым на вид одеялом. Еще тут есть столешница без ножек, водруженная на какие-то ящики. Паркер продолжает, разинув рот, все это разглядывать.

— Очень красочно, — говорит он.

— Ничего красочного, — возражает Бен. — Просто место.

В голосе Бена ясно слышится претенциозная простота.

Внезапно Эйвак, Соломенное Чучелко, сидящее на полу, подает голос.

— Здесь масса потенциала, — говорит он. — Здесь действительно масса потенциала. Правда? Или нет? — Грустно закатив глаза, он смотрит прямо в лицо Паркеру. — Мы помогаем Беваку, — продолжает Эйвак. — Мы помогаем Беваку срывать здесь кафель и штукатурку. Бевак собирается проделать с этим местом уйму всякой всячины, потому что здесь масса потенциала. Мы собираемся сорвать штукатурку вот зде-е-е-есь, а потом вот зде-е-е-есь, на этой стене, положить кирпичи. Белые кирпичи. Мы собираемся покрасить их белой краской. Я не говорю, что это масса всего. Я не говорю, что это уйма всего. Но важнее всего знать, что ты собираешься сделать, а затем и впрямь что-нибудь с этим сделать, и за счет этого вроде как улучшиться, понимаете?

— Остынь, — говорит Бен.

Паркеру все это явно кажется очень скверным. Внезапно Паркер поворачивается к Джейваку и говорит:

— Итак, он декоратор интерьера. А ты чем занимаешься?

— Никакой я не декоратор интерьера, — возражает Эйвак. — У меня просто есть ремесло.

— Я работник социальной сферы, — говорит Джейвак, и его физиономия снова начинает расплываться в улыбке.

— И где именно ты в этой социальной сфере работаешь? — спрашивает Паркер.

— Ну, это вроде как «Старшие братья», — отвечает Джейвак. — Знаете «Старших братьев»?

Он очень серьезно об этом говорит, глядя на Паркера с предельно открытым лицом, так что тому остается только кивнуть.

— Да, — говорит Паркер. — Знаю.

— В общем, это вроде как они, — продолжает Джейвак, — вот только… только… — Тут его голос становится каким-то очень далеким, и он поворачивает голову туда, где раньше была каминная доска, — только все совсем по-другому. Мы работаем с пожилыми людьми. Просто сказать не могу, как у нас все по-другому.

— Никакой я не декоратор интерьера, — упорствует Эйвак. — Не хочу, чтобы вы думали, будто я декоратор интерьера. Мы не собираемся творить здесь никаких чудес. Это, знаете ли, не самое великое здание в мире. Я хочу сказать, все это, надо думать, чертовски очевидно. Но я хочу сказать, не то чтобы я всем этим и дальше собираюсь заниматься… просто так получается, что у меня по этому поводу такие ощущения.

— Кто же ты тогда, если не декоратор интерьера? — спрашивает Джейвак у Эйвака.

— Ты имеешь в виду, чем я занимаюсь? — уточняет Эйвак.

— Точно, — подтверждает Джейвак.

— Это очень важный вопрос, — говорит Эйвак, — и я думаю, что он насчет этого прав.

— А ты и правда чем-то занимаешься?

— Да.

— Кто-нибудь, спросите у Эйвака, чем именно он занимается, — предлагает Джейвак.

— Я меня есть ремесло, — говорит Эйвак. — Я бондарь. Я делаю бочки. Бочки, бочки и бочки. Но вы, вероятно, думаете, что я шучу.

Тут Паркер поворачивается к Бену. И на этот раз его голос впервые звучит предельно сурово.

— А ты чем занимаешься? — спрашивает он у Бена. — Мне бы очень хотелось узнать!

— А ты чем занимаешься? — откликается Бен. — Чем ты занимаешься прямо сейчас?

— Послушай, — говорит Паркер, — мне наплевать на то, что тебе охота выпендриться перед этими…

Бен сует руку в старую жестянку из-под чая и вытаскивает оттуда веревочку, на которую нанизаны сушеные фиги. Сушеные фиги — один из самых претенциозных продуктов в Нижнем Ист-Сайде, вместе с украинской колбасой. Затем Бен отворачивается от отца и спрашивает у меня:

— Хотите фигу?

Я мотаю головой, что, мол, не хочу, но даже этот жест почему-то кажется глупым.

— Ты намерен меня послушать? — спрашивает Паркер.

— Фиги вам очень понравятся, — заверяет меня Эйвак, — вот только они слишком сытные. Понимаете, что я имею в виду?

— Да-да. — вступает в беседу Джейвак, — порой хочется быть голодным. Понимаете? Предположим, вам хочется быть голодным, а вы вовсе не голодны. Тогда вам захочется проголодаться, понимаете? Вам просто захочется снова быть голодным. Хорошенько об этом подумайте. Вы этого хотите. Вам хочется снова быть голодным, но время не терпит.

— Сушеная фига все портит, — говорит Эйвак.

— В точку! — соглашается Джейвак.

Мне становится не по себе от этого диалога.

— Ты намерен меня послушать? — опять спрашивает Паркер у сына.

— Конечно, — откликается тот. — Давай поговорим. Что нового? Есть ли вообще в жизни что-нибудь новое?

Такое впечатление, словно бы Паркер сдувается внутри своего честерфилда. Вот он — в самой гуще хлопников, дрейфует среди всевозможного мусора, пока на кухне пылают конфорки.

Паркер поворачивается ко мне.

— Извини, — говорит он и опять поворачивается к Бену: — Ладно, мы уходим.

— Хорошо, — откликается Бен.

— Еще только одно, — говорит Паркер. — Как по-твоему, что мне… — Не закончив фразы, он молча поворачивается и направляется к двери. Но потом вдруг останавливается и опять резко разворачивается: — Как по-твоему, что мне сказать твоей матери?

— В смысле? — недоумевает Бен.

— Есть у тебя для нее какие-нибудь слова?

— Например?

— Знаешь, она опять за тебя молилась.

— Ты что, шутишь?

— Нет, это правда, — говорит Паркер. — Мама опять за тебя молилась. Я слышал, как она молилась в спальне. Глаза ее были крепко зажмурены, вот так, и она стояла на коленях. Мама при этом говорила что-то вроде следующего: «Всевышний Господь, направь и защити моего Бена, где бы он сегодня вечером ни оказался. Помнишь ли ты, Господи, как мой милый Бен в раннем детстве вставал передо мной по утрам, чтобы я могла поцеловать его в лобик? Помнишь ли ты, о Господи, золотое обещание этого ребенка, моего Бена?» В общем, сам понимаешь, Бевак, все в таком духе. Я совсем не хочу тебя смущать.

— Это было предельно остроумно, — говорит сын.

— Так как, по-твоему, что мне ей сказать? — спрашивает Паркер.

— Почему бы тебе просто отсюда не уйти? — откликается Бен.

— Знаешь, Бевак, сегодня вечером мы все опустимся на колени и станем молиться, — говорит Паркер. — Пока, Бевак.

В коридоре, окруженный живой картиной из жидкой грязи, Паркер вдруг начинает хихикать.

— Кажется, я знаю, что собираюсь сказать Реджине, — говорит он. — Я собираюсь сказать ей, что Бен стал буйным религиозным фанатиком. Что, когда мы туда добрались, он стоял на коленях в кататоническом трансе.

— Слушай, я не понял, что ты говорил насчет того, что сегодня вечером все опустятся на колени в молитве?

— Сам не знаю, — отвечает Паркер. — Я просто хочу, чтобы все, кто делает мне гадости, опустились на колени в религиозном экстазе. Знаешь, я там кое-что для себя открыл.

— Что именно?

— Бен просто отвратителен, — говорит Паркер. — Все это было отвратительно. Спустя какое-то время я уже не видел все это изнутри. Вовсе не я стоял и смотрел на своего сына. Я видел все как бы снаружи. И это меня оттолкнуло, только и всего. До чего же противно!

На углу авеню Б. и Второй улицы Паркер вытягивает руку — и, слава богу, там оказывается такси. Просто поразительно. По Нижнему Ист-Сайду вообще-то никакие такси не раскатывают. Прежде чем забраться в такси, Паркер оглядывается по сторонам. Дальше по улице, по авеню Б., можно увидеть громаду кинотеатра и самый край парка.

— Славное предзнаменование, — объясняет мне товарищ. — Если ты можешь выйти прямо на улицу и сразу поймать такси — в любое время, в любом месте, только вытяни руку, и такси остановится… в общем, если ты на такое способен, но наверняка ты еще кое-что значишь в Нью-Йорке.

Паркер больше ничего не говорит, пока мы едем по Четвертой авеню (или Южной Парк-авеню, как она теперь называется), затем по Двадцать Третьей улице, мимо здания компании «Метрополитен лайф иншуранс».

— Сам подумай, — наконец говорит Паркер. — Что я мог ему сказать? Ничего я не мог ему сказать. Я выбросил наружу все, что у меня имелось. Но я не смог бы ровным счетом ничего сделать. Ни для одного из них. Ни для кого.

18. Воскресная разновидность любви

Любовь! Эфирное масло либидо в воздухе! Сегодня вторник, без четверти девять утра, и мы находимся в подземке, на линии Межрайонной скоростной системы перевозок, на станции «50-я улица и Бродвей», а двое юнцов уже висят в каком-то переплетении рук и ног, облаченных в «ломаную саржу», и это, следует признать, доказывает тот факт, что одним воскресеньем любовь в Нью-Йорке не ограничивается. И все же — как странно! Вся эта уйма лиц выскакивает из поезда с Седьмой авеню, проносясь мимо автомата с мороженым «кинг сайз», и турникеты начинают трещать так, как будто весь мир разламывается, напоровшись на рифы. Четыре шага после турникетов народ делает плечом к плечу, заходя на эскалатор, несущий всех к поверхности по гигантскому дымоходу, полному плоти, шерсти, фетра, кожи, резины, буквально дымящегося «алюмикрона», а также крови, что проталкивается по старым и склеротичным артериям всех окружающих в форсированном спринте от избытка кофе и отчаянной попытки выбраться на поверхность из подземки в час пик.

Парень окутывает девушку не только руками, но и грудью, имеющей вогнутую форму, характерную для американского тинейджера. Ее голова наклонена под углом в девяносто градусов. Как можно крепче зажмурив глаза, оба подростка с невероятной, поистине лихорадочной поспешностью обрабатывают губы друг друга. Тем временем повсюду вокруг них десятки, сотни лиц и тел потеют, топают вверх по лестнице, животами вперед проталкиваясь мимо целой выставки таких новинок технического прогресса, как «зуммеры счастья», «струящиеся пятицентовики», «пальчиковые крысы», «пугающие тарантулы» и ложки с вполне реалистично изображенными на них мухами, мимо парикмахерской «У Фреда», которая находится как раз за площадкой и щеголяет глянцевыми фотографиями молодых людей с вычурными прическами: такие здесь могут сделать любому. Дальше народ вываливается на 50-ю улицу, попадая в сумасшедший дом транспортных потоков, магазинов, витрин с причудливым дамским бельем и краской для волос «под седину», рекламных вывесок, предлагающих выпить бесплатную чашку чая и посетить вскорости разыгрываемый матч между «Кроликами Плейбоя» и «Танцовщицами Дауни». Затем все громко топают в сторону Тайм-Лайф-билдинг, Брилл-билдинг или «Эн-би-си».

А парень и девушка просто продолжают корчиться в своей неразберихе. Ее рука скользит по его загривку, и он начинает крутить головой, когда ее пальцы заползают в сложные, симметричные сады его прически типа «чикаго бокскар» у основания черепа. От поворота головы лицо парня внедряется в цилиарный корпус ее прически типа «пчелиный рой», так что девушке приходится наклонить голову в другую сторону, перемещая ее на сто восемьдесят градусов и используя их рты в качестве поворотной оси. Впрочем, если не считать заботы о надлежащем состоянии своих причесок, эти двое не обращают внимания ни на что, кроме друг друга. Все удостаивают подростков беглых взглядов. Отвратительно! Забавно! Как трогательно! Несколько проходящих мимо парней отпускают двусмысленные замечания. Однако подавляющее большинство в этом снабженном лестницей дымоходе испытывают нешуточное потрясение. Видение любви в час пик вовсе не поражает людей как нечто романтическое. Скорее это похоже на некий ловкий трюк. Примерно такое же впечатление производит жирный мужчина, пересекающий Ла-Манш в бочке. Если учесть людской прилив, достижения этой парочки тоже можно считать очень серьезными. Здесь имеет место фрагмент слегка преувеличенной героики в манере костлявых старичков с варикозными венами на ногах, которые каждый год появляются невесть откуда и пробегают марафонскую дистанцию по улицам Бостона. И странным образом это кажется некой промашкой круглонедельной любви в Нью-Йорке, причем для всех, а не только для двух подростков, корчащихся под своими шевелюрами на станции подземки «50-я улица и Бродвей». Такая любовь слишком поспешна, слишком принародна, слишком крута, и в ней также нет места необходимому легкому флирту. Именно это и объясняет тот факт, почему настоящая вещь в Нью-Йорке, как поется в известной песне, это «воскресная разновидность любви».

Да, разумеется, еще есть суббота, но суббота ничем не лучше всех будних дней от понедельника до пятницы. Суббота в Нью-Йорке является днем для выполнения различных поручений. Свыше миллиона покупателей изливается на улицы, основательно их запруживая. Все носятся по округе, отправляясь в Йорквиль, чтобы отхватить там те несравненные сыры для вечерней трапезы, навещая Четвертую авеню, чтобы попытаться найти там книгу Ван Вехтена «Вечеринки» и тем самым пополнить чью-то библиотеку, заходя в химчистку, к дантисту, к парикмахеру, к какому-то малому, который должен одолжить вам свой автомобиль с кузовом «универсал», дабы вы смогли подобрать две щитовые двери, а затем сделать из них столы — или еще в какое-то место, в котором, как кто-то вам обмолвился, можно найти поистине сказочные куски мяса, где мясник носит соломенную шляпу и нарукавники, а также замечательно грубо себя ведет.

Да, верно, еще есть субботний вечер, да и пятничный вечер тоже, раз уж на то пошло. Они вполне годятся для свиданий и полезного времяпрепровождения в Нью-Йорке. Однако для легкого флирта и любви они так же неподходящи и кратковременны, как и вся остальная неделя. По пятничным и субботним вечерам все обычно находят для себя некие сцены. Это может быть подвальное кабаре в Вилледже, где невесть откуда взявшаяся пятерка парней разговаривает на «ямайском» и колотит по стальным барабанам, где коннектикутские тинейджеры носят пончо из шотландки, сапожки по колено и пьют коктейли наподобие «Кульминации страсти», приготовленные из яблочного сидра с брошенными туда арбузными шариками. Или это может быть какой-то подвал в районе Восточных 50-х улиц, дискотека, куда алебастровые подростки приходят в жакетах без рукавов, зато с норковыми шкурками по бокам, в твидовых вечерних платьях, с круто-модернистскими прическами. Однако в любом случае это некая сцена, некое представление, и вскоре весь вечер начинает крутиться подобно всей планете в беспорядочном монтаже такси, проскальзывающих внутрь салона ног в скользких чулках, скользких ног, выскальзывающих оттуда, камвольной ткани, обид, ухмылок, глазных зубов, глиссандо, буффонад, намеков, уличных фонарей, портье, линий, пурпурных канатов, белых манишек, зеркал и бутылок в баре, розовых мужчин и пальто с воротниками-шальками, гардеробщиц и неоново-персиковых ногтей, опять-таки такси, ключей, битых ламп и отсутствия плечиков для одежды…

А затем невероятный рассвет — воскресенье в Нью-Йорке.

Джордж Дж., который рисует рекламу для одного универмага, продолжает утверждать, что ему якобы только и требуется, что учуять запах кофе, находящегося на определенной стадии фильтрации. Не важно где. Сгодится даже самый отвратительный кабак, где подают мерзейшие гамбургеры. Джорджу всего-навсего требуется понюхать тот кофе, и он вдруг обнаруживает, что плывет, тонет, растворяется в своих мечтаниях по поводу воскресной разновидности любви в Нью-Йорке.

Квартира Энн А. была ровным счетом ничем, продолжает утверждать Джордж, но в этом-то самая забавная странность и заключалась. Энн жила в Челси. Ее квартира состояла всего из одной комнаты с камеоподобным резным орнаментом скучающей Медузы на лицевой стороне каминной доски. Эта комната и еще кухня находились в доме из бурого песчаника, затерявшемся среди уймы высотных зданий, автобусных вокзалов и тому подобного. В прекрасном Челси. Однако воскресным утром к половине одиннадцатого солнце аккуратно прорезалось меж двух высотных зданий, а затем, через бесхозную территорию миазматических газопроводов, ресторанных отдушин, антенн, пожарных лестниц, веревок для сушки белья, дымовых труб, застекленных крыш, остаточных громоотводов, мансардных склонов, а также как-то по-особенному блеклых, грязных и бесформенных задних сторон нью-йоркских зданий, проникало к Энн на кухню.

Джордж сидел за шатким столиком, накрытым куском клеенки. Как же он любит об этом вспоминать! Квартирка всегда была грязной. Оттуда просто невозможно было вымести всю сажу и прочую грязь. Квартирка была прекрасной. Энн готовила кофе у плиты. Запах готовящегося кофе, один только запах… и Джордж уже оказывался на взводе. На Энн был просторный купальный халат из махровой ткани с широким поясом. То, как она двигалась внутри этого купального халата, пока солнце сияло в окне, всегда заводило Джорджа. Вот Энн расхаживает по кухне в этом огромном и пушистом купальном халате, а солнечный свет льется ей на волосы, и у них двоих есть в запасе все время на свете. С Восьмой авеню не доносилось ни одного звукового сигнала какого-нибудь страдающего метеоризмом грузовика. В течение по меньшей мере девяти из десяти минут никто не стучал шпильками, спускаясь по лестнице из коридора.

Энн готовила яичницу-болтунью, самую обычную яичницу-болтунью, однако трапеза выходила просто роскошной. Великолепной. Еще Энн приносила пару кусочков копченой рыбы с золотистой кожицей, несколько копченых устриц, которые всегда поступали в маленькой баночке с причудливыми надписями, поистине королевскими цветами и разными завитушками, немного хлеба «киссеброт», консервированную черешню, и, разумеется, кофе. Они выпивали примерно по миллиону чашек каждый, пока тепло не начинало просачиваться по всем внутренностям. А затем — сигареты. Сигареты неизменно бывали подобны умиротворяющему ладану. Радиатор всегда испускал шипящий звук, а затем щелкал. Солнце сияло вовсю, а пожарные лестницы и миазматические газопроводы казались всего лишь силуэтами — где-то там, вдалеке. Джордж отрывал себе еще один ломтик «киссеброта», выуживал еще одну черешню из банки, выпивал еще одну чашку кофе и закуривал еще одну сигарету, тогда как Энн закидывала ногу за ногу под махровым халатом, скрещивала руки на груди и продолжала неспешно затягиваться сигаретой. Так все и шло.

— Наступала полная апатия, приятель, — сообщает мне Джордж. — И это было прекрасно. Да, тупая апатия на самом деле прекрасное, капитально недооцененное состояние. Апатия — это роскошь. Особенно в этом дурацком городе. Там, на той кухне, ты словно оказывался в идеальном коконе любви. Все было прекрасно, а кокон — просто идеален.

Вскоре они с Энн одевались, всегда стараясь делать как можно меньше движений. Энн облачалась в большой и тяжелый свитер, непромокаемое пальто и выцветшие слаксы, которые обтягивали ее ляжки подобно неопреновой резине. Джордж напяливал на себя вельветовые брюки, изъеденный молью свитер без воротника и опять-таки непромокаемое пальто. Затем они спускались по лестнице и шли по Четырнадцатой улице за воскресной газетой.

Совершенно внезапно прогулка по нью-йоркской улице оказывалась подлинным наслаждением. Всех тех проклятых миллионов, которые всю рабочую неделю несутся к Манхэттену, там и в помине не наблюдалось. Город был пуст. Мужчине и женщине, неспешно шаркающим по улице, апатичным, окутанным коконом любви, все это казалось насквозь прогнившим Готамом, который всего за одну ночь привели в полный порядок. Даже немногие прохожие выглядели намного лучше. К примеру, навстречу попадалась одна из тех старых кукол с дряблыми ручонками, закутавшаяся в пальто текстуры овсяной каши, с комковатыми старыми ногами, которые становятся видны всякий раз, как она поднимает их, топая вверх по лестнице подземки и задерживая всех позади себя ввиду своей вялости и ветхости… а сегодня, в воскресенье, на славной, чистой, пустой Четырнадцатой улице эта старая карга смотрелась не иначе как милейшей пожилой дамой. Просто не было никого во всей округе, чтобы заставить ее выглядеть прискорбно медленной, тупой, непригодной, немодной, невосстановимой. Вот в чем заключалась самая соль воскресенья. Пронырливые миллионы напрочь отсутствовали. И Энн шла рядом с Джорджем в протертых старых слаксах, что обтягивали ее ляжки подобно неопреновой резине, создавая, вполне возможно, самое сказочное зрелище, каким когда-либо мог похвастаться мир, а кокон любви по-прежнему был идеален. Все выходило так, словно ты не только получил свой торт, но и сам его съел. С одной стороны, приятель, там был этот приз под названием Нью-Йорк. Все здания, все шпили Готама располагались силуэтами по всему пейзажу подобно символам, представляющим все великое, славное и триумфальное, что только есть в Нью-Йорке. А с другой стороны, там не было тех пронырливых миллионов, которые толкают тебя животами и поедают жареные пирожки прямо на ходу. Крошки сыплются на тротуар как напоминание о том, сколько всего тебе потребуется вложить в этот город, чтобы оставить себе хоть какую-то его часть. А по воскресеньям у них был кокон любви, цельный и совершенный. Это все равно что находиться внутри живописного пасхального яйца, откуда ты выглядываешь и видишь, что шпили Готама просто стоят где-то вдали, подобно маленькому драгоценному заднику.

Вскоре Энн и Джордж опять оказывались в квартире, развалившись на полу и читая воскресную газету, пока вся та ровная черная тушь составляла аппликацию на крупной и жирной листве бумаги. Энн ставила на «хай-фай» пластинку с органной музыкой в исполнении И. Пауэра Биггса, и чертовски скоро басовые аккорды старого рыболова начинали вибрировать по всему твоему телу, словно он прикрепил диатермический аппарат к твоему солнечному сплетению. Так Энн с Джорджем и валялись на полу, шурша воскресной газетой, омываемые и массируемые звуковыми волнами И. Пауэра Биггса. Это было примерно как принять немного пейота или еще чего-нибудь в таком духе. На них накатывал этот чудесный кайф, словно они и впрямь употребляли психоделики, и самые обычные предметы вдруг обретали несравненную лучистость и колоссальное значение. Словно бы старина Олдос Хаксли, проводя очередной свой наркотический эксперимент, сидел там, подцепляя пуговки пейота и глазея на глиняный горшок с геранью на столе, который постепенно становился самым сказочным горшком с геранью на всем белом свете. Его изгиб… черт возьми, да ведь он изгибался на все триста шестьдесят г-р-а-д-у-с-о-в! А глина… черт возьми, да ведь она была цвета самой земли. А самый верх… да, там был о-б-о-д-о-к! Джордж испытывал то же самое чувство. Квартира Энн… да, она была сплошь увешана разными современными эстампами, вполне обычными для жилья работающей нью-йоркской женщины, каракулями Пикассо, угловыми завитушками Мондриана… странным образом никто никогда не раздобывает хотя бы какого-то коврика для мондриановских эстампов… Тулуз-Лотреками, где этот парень с выдающимся подбородком выбрасывает свою силуэтную ногу… Клеями, да, этот Пауль Клее очень любопытен… и вот, совершенно внезапно, эти эстампы становятся самыми прекрасными творениями во всей агиологии искусства… то, как это парень с выдающимся подбородком в-ы-б-р-а-с-ы-в-а-е-т н-о-г-у, то, как Пауль Клее б-ь-е-т п-о э-т-о-м-у ш-а-р-у… то, как эта квартирка сворачивается вокруг них подобно кокону, пока клочки корпии под кушеткой кажутся похожими на волосы ангела, а сливовое покрывало на постели, наполовину сползшее на пол, имеет точно такие же складки, что и на шелках херувимов Тьеполо, а скучающая Медуза на каминной доске смотрится самой что ни на есть роскошно, достославно скучающей Медузой всех времен!

— В общем, это была настоящая воскресная любовь, — говорит Джордж, — и ничего подобного ей в другие дни недели никогда не бывает. Уж не знаю, что потом с ней случается. Куда она девается, когда наступает понедельник. Понедельник в Нью-Йорке вообще вроде как все на свете обламывает.

19. Женщина, у которой есть все

До чего же все это странно, но в то же время мило. Хелен может сидеть, забросив обтянутые нейлоном голени на диван (они тут же утопают в пушистой лавине), и наблюдать за тем, как Джейми стоит рядом на одном колене, повернувшись спиной к Хелен и дурачась с креслом, ножки которого сделаны в виде львиных лап. Это всего лишь Джейми, декоратор интерьера. Но черт возьми! У него дьявольски прекрасная поясница. Хелен испытывает побуждение обхватить его за талию как… как какую-нибудь там вазу. Все это происходит в чудесной квартире на 57-й улице, совсем неподалеку от Саттон-Плейс. А Хелен, по сути… в общем, Хелен — это женщина, у которой, если не считать мужа, есть все.

Хелен развелась три года тому назад. Но даже при всем при том ей всего лишь двадцать пять лет. Она ходила в Смитсоновский институт. У нее есть деньги — как уйма алиментов, так и собственный трастовый фонд. Хелен поистине прекрасна. Ее лицо (что-то вроде капюшона густых черных волос по сассуновской моде нависает над двумя огромными глазами, которые раскрываются подобно… подобно вьюнкам) — в общем, ее лицо появлялось на обложках «Вог» и «Таун энд кантри», почти во всех нью-йоркских газетах, где вообще идет речь о моде, однако имя Хелен всегда шло в заглавии, что известно как работа «социальной» фотомодели. Хелен стройная, сильная, гибкая, она постоянно занимается спортом. У нее есть всего лишь один ребенок. Этот всего лишь один ребенок (хотя Хелен в такой манере даже думать не желает), трехлетний Курт-младший, просто прекрасен.

Еще у Хелен есть Джейми, ее декоратор интерьера. Вот Джейми стоит на одном колене, прилаживая съемный эбонитовый шар под львиную лапу одного из кресел. Он сам разработал этот дизайн. Все до единого врубаются в мебель Джейми: «Ах, неужели Джейми декорировал вашу квартиру?» Все это очень экзотично и в то же самое время очень просто. Черное и белое, модерновая ножка в виде львиной лапы, если вы можете себе такое представить, съемные эбонитовые шары…

Ах, что за дьявольщина творится? Внезапно Хелен чувствует полную безнадежность. В Нью-Йорке есть по меньшей мере десять известных ей женщин, которые совсем как она: разведены и прекрасны; разведены и на самом деле отлично с этим справляются; разведены и оказываются желанными гостьями на всех вечеринках, да и вообще на всех мероприятиях, куда только можно их пригласить; разведены и постоянно появляются в колонке как Джо Дивера, так и всех ему подобных; разведены — и остаются женщинами, у которых есть все. Имена этих десяти женщин Хелен способна запросто отчеканить, потому что знает их самих вдоль и поперек. Кое у кого из них великие американские баронские имена, однако Хелен, а также все эти десять женщин совершенно… совершенно, совершенно неспособны найти для себя в Нью-Йорке нового мужа.

Разумеется, Хелен пыталась! В этот процесс была вложена уйма доброй воли — как ее собственной, так и ее друзей. Дж___ы как-то пригласили Хелен на обед, устроив все это дело исключительно ради того, чтобы она познакомилась с их фаворитом среди всех подходящих молодых людей в Нью-Йорке. Он был красив, являлся одним из самых молодых вице-президентов банка в Нью-Йорке (подлинных вице-президентов, раз уж на то пошло), а также великим гонщиком на Бермудах. Они с Хелен поговорили о его напряженной жизни среди жеребцов Уолл-стрит. Они поговорили обо всех тех вещах, которые друзья Хелен постоянно подкачивали в разговор — о Джаспере Джонсе, о «нувель вог», о фальшивой эстетике модных фотографов. Они гримасничали, кривились, улыбались, цепляли кусочки крабового мяса, в котором не было совсем никакой «химии». А затем он отвез ее обратно на Восточную 57-й улицу, где они вошли в лифт, полный разных деревянных завитушек, а у низкорослого лифтера были нашиты канты по всей униформе. И в тот самый момент, когда дверцы лифта за ними закрылись, у них в головах словно бы зашипели струйки пара, говорящие им обоим о том, что это… нет-нет, это совершенно невозможно; выпустите, выпустите меня отсюда.

Две недели спустя Д___ы пригласили Хелен на обед, и миссис Д___ встретила ее практически у выхода из лифта, после чего принялась очень возбужденно, очень конфиденциально ей втолковывать:

— Знаешь, Хелен, мы посадим тебя рядом с нашим абсолютным фаворитом среди всех подходящих молодых людей в Нью-Йорке.

Им, понятное дело, оказался тот же самый Бермудский гонщик. Да уж, всеобщий фаворит. На сей раз они с Хелен просто поулыбались, погримасничали, покривились, воздержались от ответов на воображаемые вопросы с другой стороны и взяли себе вместо этого по ломтику дыни.

Какая досада! Ох уж все эти так называемые мужчины в Нью-Йорке! Спустя какое-то время, в ретроспективе, Бермудский гонщик уже начинает совсем неплохо выглядеть. Со временем можно было бы даже забыть про «химию». Все романы у Хелен продолжают разворачиваться по одной и той же схеме: ей попадаются надменные, осторожные, жеманные, скромные… рассеянные, вызывающие одну досаду мужчины, которые заводят свои часы, прежде чем заняться любовью. Внезапно Хелен кажется, что куда лучше не быть женщиной, у которой есть все. Тогда она смогла бы выйти замуж за какого-нибудь решительного мальчика, каковыми в Нью-Йорке обычно являются актеры. А так Хелен оказалась в… некой декорации, где холостяки уже далеко не мальчики. Все они поглощены своими карьерами. Они не шатаются вокруг «Лаймлайт Кафе», имея в голове единственное желание — затащить в постель нью-йоркских прелестниц. Жены этим мужчинам почему-то не нужны. Они легко находят себе женщин, когда таковые им требуются — для украшения, для компании или даже для постели, если уж на то пошло, короче, для чего угодно, — ибо женщины имеются повсюду и поистине в редкостном изобилии.

Какая ирония! В этот самый момент Хелен словно бы видит со стороны себя и всех остальных разведенных нью-йоркских женщин, у которых есть все, женщин, сегодня и завтра застывших на узкой полоске территории, что тянется с востока на запад между 46-й и 72-й улицами в Манхэттене. Всем им там решительно нечего делать, кроме как демонстрировать свою неотразимую привлекательность нью-йоркским мужчинам. Вот они сидят в парикмахерской мистера Кеннета, что на Восточной 54-й улице, в помещении, увешанном тканью, как огромная палатка. Туда входит до странности восточная женщина, самым что ни на есть приглушенным и почтительным голосом объявляя: «Ну вот, а теперь давайте перейдем в помещение для мытья головы». Она словно бы хочет сказать: «Мы здесь занимаемся кое-чем весьма креативным». И все же пышные прически, даже после четырех часов пребывания у мистера Кеннета, уже начинают казаться чем-то вполне обычным Женщине, У Которой Есть Все. Сегодня еще столько всего необходимо проделать, столько всего узнать. Взять хотя бы вечный поиск лучших накладных ресниц! Скорее к Дейрдре или еще в какое-то подобное место на Мэдисон-авеню — мотыльковые ресницы? Квадратные ресницы? Норковые ресницы?.. Ну, норковые ресницы на самом деле просто шутка, слишком уж они тяжелы, и веки от них… потеют — с век начинает стекать прозрачнейший, сладчайший соленый пот. Или скорее еще куда-нибудь за идеальными накладными ногтями, двадцать пять долларов за обе руки, два с половиной за один палец, прелестные фальшивые ногти… но куда все-таки обратиться? К Саксу? К Бергдорфу? Или следует прислушаться к какой-то девушке, которая возвращается и говорит, что идеальное место для приобретения накладных ногтей — это отель «Беверли Хиллс»? Или лучше отправиться прямиком в гимнастический зал Куновски для занятий? Вообще-то сейчас 1965 год, и приходится сталкиваться с тем фактом, что шоколадная основа и мел ничего особенного для кожи сделать не могут. Собственно говоря, они вообще ничего не делают — они просто ее покрывают. А ведь крайне важно то, что происходит с кожей, вся эта процедура с пурпурным светом в Студии ухода за волосами Дона Ли, — да-да, вот в чем все дело. А в гимнастическом зале Куновски можно зайти в раздевалку и проверить там ярлыки кое на какой одежде, а затем, наконец, столкнуться с какой-нибудь девушкой, которая скажет, что она здесь в последний раз, что она нашла некое место, где после занятий можно действительно принять душ. И тем не менее — к Куновски. И к Бене — наблюдать за тем, как водяные шарики расплескиваются, попадая на кожу. И вот все они здесь, они ходят сюда ежедневно, с одной-единственной целью — окончательно превратить себя в несравненную, эзотерическую, потрясающую женщину, настоящее совершенство. А все ради мужчин, которые, кажется, даже внимания на это не обращают. Невероятно! Вызывающе! Ах, невозможные мужчины этого города, стиснутые железной хваткой карьеры, эгоистичные и опустошенные.

Вот почему Хелен печально сидит в одиночестве на своей постели, наблюдая за тем, как мистер Джейми прилаживает эбонитовый шар к львиной лапе кресла. Джейми — ее декоратор интерьера, однако еще раньше он стал ее Символическим Спутником — за три года до этого, сразу же после того, как она развелась. Хелен попросту в нем нуждалась. Когда нью-йоркская женщина разводится, на определенный период она становится словно бы радиоактивной или что-то вроде того. Ни один мужчина не желает к ней приближаться. Хелен непременно требовалось избавиться от всех этих психических токсинов развода. В конечном счете люди стали приглашать ее на обед или еще куда-нибудь — но кто бы стал ее сопровождать? Ведь она считалась вроде как радиоактивной. Тогда ее стал сопровождать Символической Спутник. Он человек-символ, простая фишка, позволяющая игре продолжаться и все такое прочее. С ним Хелен может войти в чей угодно игриво-изящный, увешанный косоугольными зеркалами громадный зал на Восточной 72-й улице — и решительно никто не станет болтать о ее новой любовной связи. Здесь действительно существует связь, но определенного сорта, и никто, похоже, этого не понимает. Джейми удобен, он не таит в себе никакой угрозы. С ним никогда опять не начнется та старая история. Нет, не подумайте, история эта не имеет никакого отношения к сексу. Ха, к сексу! Сексуальная агрессия являет собой, пожалуй, единственное, что и впрямь не имеет отношения к той старой истории, — к вечному антагонизму, звучным столкновениям «эго», боям за «свободу» от брака в один прекрасный день и за лидерство в следующий, к непрерывному накоплению груза на спине козла отпущения. Последняя сцена Хелен с Куртом… Хелен запросто может об этом рассказать, изложить весь это невероятный, смехотворно-нелепый материал кому угодно, да хоть даже носильщикам. Они с Куртом тогда только-только стали жить по отдельности. Это было задолго до того дневного полета в Эль-Пасо, той поездки на такси через границу в Хуарес, того старого чернокожего мексиканского судьи, который, не на шутку заинтересованный, все время тасовал под столом новехонькую и весьма богато украшенную (претенциозную!) колоду карт Таро. Они уже тогда жили по отдельности — собственно говоря, они начинали жить по отдельности в тот самый конкретный вечер. Кто-то должен отделиться. Кто-то стоит в гостиной среди невероятных груд картонных коробок и больших спортивных сумок — и Курт указывает носильщикам, что им забирать.

— Знаешь, Хелен, я вовсе не хочу показаться тебе мелочным, но все же. Ты не положила сюда симпсоновскую супницу. — Взмах рукой.

— Я отдала ее Моргетсонам… ведь они друзья моих родителей.

— Пойми, Хелен, дело вовсе не в этом. Ведь мы уже обо всем договорились.

— Курт, ты не хуже меня знаешь, что…

Супруг делает из большого и указательного пальца кружок, обозначающий «о’кэй», а затем толкает его в сторону Хелен, словно бы желая сказать: «Правда». Однако в это же самое мгновение он говорит:

— Неправда!

Ох, черт побери, проклятый Сол Минео — или кто еще так его научил? Кто-то когда-то сказал Курту, что «Сол Минео и его компашка» вечно дурят друг друга этим приемом — сперва показывают «о’кэй», а затем говорят: «Неправда!» Подобный юмор от Сола Минео Курта просто восхитил. И прямо сейчас он проделывает этот фокус, стоя среди спешно пакуемых картонных коробок рядом с парой жирных носильщиков… отдыхающих, наблюдающих. Курт непременно должен стоять там, положив руки на бедра, с мокрой от пота кудрявой головой, одетый в причудливой вязки теннисный свитер и «топсайдеры». Он непременно должен был напялить эту старомодную вещь, причудливой вязки теннисный свитер стоимостью в сорок два доллара или что-то в этом духе, потому что он сам собирается подобрать пару коробок, а также лично потащит свои драгоценные трубки к «хай-фаю» — или как там это называется? С этими длинными железяками что-то такое сделали у Хочкисса или где-то еще, и теперь Курту ни в коем случае нельзя их лишиться. То, как гневно он смотрит на Хелен, стоя в своем свитере для потогонных физических упражнений «уайт шу» стоимостью в сорок два доллара, — тоже старая история.

Курт-младший выползает из постели, топает в гостиную — и видит там только Папочку, чудесного кудрявого Папочку. Дети, если уж говорить откровенно, полностью лишены всякой интуиции, всякого понимания.

— Эти джентльмены не хотят рассиживаться здесь и слушать истории про друзей своих родителей, — говорит Курт.

Да нет же, Курт, очень даже хотят. Ведь они именно тут рассиживаются, как ты сам сказал. Мирный, слегка жестковатый жир тянется по сторонам от их подбородков, точно картофельное пюре. Носильщики сидят на подлокотниках кресел, принадлежащих Хелен, и наслаждаются, наблюдая за тем, как два богатых молодых дурака (вернее, дурак и дура) буквально лопаются по швам. Курт-младший, судя по всему, думает, что все высказывания Папочки забавны. Он подходит вразвалку, непрерывно хихикая, и говорит: «Папочка!» Носильщики считают Курта-младшего таким забавным — сущее дитя! — и тоже начинают посмеиваться, слегка потряхивая жирными щеками. Какая милая картинка выходит — предельно непристойная, на взгляд Хелен.

Джейми, по крайней мере, стал концом старой истории. Хелен и большинство других разведенных женщин, у которых есть все, вскоре перешли на вторую стадию. Их старые друзья, старые приятели Хелен и Курта… вы понимаете? Хелен и Курта, Молодой Парочки! Хелен с Куртом здесь, Хелен с Куртом там… и постепенно их старые друзья (в основном приятели Курта) начинают исключать оттуда Хелен. Отлично, выходит одна тупоумно-простодушная трата времени. Чего они хотят? Нет, это не секс. Здесь нет ничего похожего на предупреждения из «Красной книги разводов». Насчет того, что, мол, он. Мистер Не-Вполне, скажет: «Она была замужем, а значит, можно спокойно побиться об заклад, что затащить ее в койку будет проще простого». По сути, в нью-йоркском наборе нет практически ничего, связанного с сексуальным безумием женщин в отношениях с мужчинами. Позволит ли им Верховный Бог Хочкисса, Сент-Пола и Вудберри-Фореста предаться безумию, подобно похотливым старым козам и козлам?.. Кому-нибудь наверняка хочется, чтобы Он позволил. Даже не ради секса, а ради самого безумия. Кто-то жаждет увидеть, как они всего лишь раз впадают в бешенство, потея, скуля, корчась, закатывая глаза, раздувая языки, точно жареные птичьи желудки… в общем, все что угодно, только не эта смутная холодность, более чем прохладный интерес. Так или иначе, эти старые друзья приходят, и их глаза буквально дышат на Хелен, раздуваясь подобно рыбьим жабрам в аквариуме. И среди друзей непременно присутствует тот милейший пятнистый терьер от «Салливана и Кромвеля», для которого Курт обычно выпрашивал отдельное приглашение — снова и снова. Он чем-то таким занимался на хлопковой бирже. Подумать только — на хлопковой бирже! Раньше терьер приходил, дыша своими жаберными глазами на Хелен, дивясь. Теперь же этот странный восторг бытия Куртовой Жены стал доступен для его размышлений и жаберного дыхания глаз. Как мило! В один прекрасный день Дуглас… да, конечно, Дуглас — это совсем другая история… но в один прекрасный день Дуглас пригласил всех на пикник с шампанским в Центральном парке в честь Дня памяти павших в гражданской войне. И все эти бутылки с шампанским стояли в «скотч-кулерах», а густо-синие и желтые плетеные корзины ломились от лососины, копченой индейки и бутербродов с ветчиной из Южной Виргинии, приготовленных Андре Сармейном из Лютеции. Несчастный пятнистый терьер, приятель Курта по хлопковой бирже, прибыл невесть откуда в правильной, «неформальной», как следует понимать, рубашке «поло» с длинными рукавами. Та рубашка была от Чиппа или еще от кого-то, она отличалась щегольскими прямыми складками и каким-то особенным глянцем. Очевидно, терьер специально куда-то пошел и купил правильную вещь для данного конкретного пикника с шампанским. Вот бедолага! Однако Хелен продолжала с ним мириться. Старина терьер никогда не делал ни жеста. Никогда! Он всегда уходил в час ночи с поразительно влажным видом рисово-пудингового обожания. Но он был прост, он не имел отношения к старой истории.

Кошмарный урок! Вскоре Хелен уже идентифицировали с этим мирным дельцом с хлопковой биржи, который по-прежнему выдыхал через жабры своих глаз невысказанное по ней томление. Хелен это совершенно не заботило. Настоящие проблемы возникали у нее с другими мужчинами. В Нью-Йорке нет никаких Других Мужчин. Мужчины в Нью-Йорке, они… в общем, на них нельзя полагаться. Стоит им четыре-пять раз увидеть девушку с мужчиной, как они уже считают, что она его девушка. И с этой точки зрения их уже никакими силами не сдвинуть. Короче, будьте счастливы! Хелен и Терьер! Как глупо! Нью-Йорк даже и не мечтал о том, чтобы попытаться разрушить чей-то любовный роман или хотя бы какие-то отношения. Для этого потребовалось бы доверие. Для этого потребовался бы интерес. Интерес… черт возьми, какого-то более-менее продолжительного интереса даже не стоит просить. Это считается уже слишком.

Вот почему Хелен испытала абсолютно сказочное ощущение, снова увидев у К___ов Порфирио Рубирозу. Она не видела его целый год, но он мгновенно ее вспомнил и принялся одаривать ее всю абсолютно сказочными взглядами, жаркими и губными, глядя на Хелен из противоположного конца помещения. Затем, пробиваясь сквозь резиновые щеки, Порфирио Рубироза подошел и сказал:

— Хелен, как поживаете? В прошлом году — белое кружево. В этом году — желтое… как же оно там называется? Вы просто великолепны! Стопроцентно великолепны!!!

А самое безумие заключается в том, что Хелен знает: он это всерьез. Потому что он это не всерьез. Разве это не слишком безумно? Ты женщина, он мужчина. Он сломает всю эту дурацкую вселенную терьера с хлопковой биржи только ради того, чтобы заполучить тебя. Ну да, вообще-то он ее не сломал, но непременно сломал бы. Понимает ли хоть кто-нибудь, что Хелен имеет в виду?

Почему Хелен потребовалось положить конец всем этим нелепым пьяным вечерам с Дэвенпортом? Дэвенпорт — персона несерьезная. Дэвенпорт входит в комнату, практически размахивая оранжевым транспарантом, объявляющим о том, что он никогда не женится. Он совсем как тот боров, что бегает всю ночь, а если его ставят в стойло, он умирает там от чисто детской обиды. Он задерживает дыхание до тех пор, пока самая середина его физиономии не синеет. Милый Дэвенпорт! Однажды утром — это уже слишком! — они проспали, и Хелен проснулась, только услышав, как нянюшка Курта вовсю колошматит по дверному запору. Ей пришлось растолкать Дэвенпорта, заставить его встать, одеться и тайком оттуда выбраться. Сама она тем временем пошла на кухню и стала отвлекать нянюшку разговорами. Однако малыш Курт, как всегда, с идиотской улыбкой на лице, заметил, как Дэвенпорт выходит из комнаты. Тот, ясное дело, по-прежнему гримасничал, изображая великую украдку, неслышно ступая на цыпочках, однако Курт-младший — просто невероятно! о чем вообще думают эти трехлетние мальчуганы? — вдруг как завопит: «Папочка!» Тут уж Дэвенпорт и сам оказывается слегка шокирован, а Хелен испытывает жуткое смешанное страдание. Она тут же осознает, что на самом деле поразил ее вовсе не крик — «Папочка!» — а тот факт, что это может заставить нянюшку прибежать к ним и увидеть Дэвенпорта крадущимся вдоль стены по ковру, подобно какому-нибудь жиголо в темном плаще или еще кому-то в таком роде.

Все! Больше никакого Дэвенпорта! Теперь краткие ночи с Пьером. Пьер был французом, который прибыл в Соединенные Штаты и разбогател, вкладывая деньги в горнодобывающую промышленность то ли в Южной Америке, то ли где-то еще. «Южная Америка! — обычно говорил Пьер. — Трущобы Соединенных Штатов!» Хелен это скорее нравилось. Однако Пьер имел привычку заводить свои часы, прежде чем ложиться в постель. Очень красивые часы. На вечеринках, на обедах, где угодно, Пьер всегда вдруг становился… каким-то рассеянным, словно бы отключаясь и отплывая прочь подобно планеру. Порой он становился рассеянным даже в постели. Вот они здесь — а вот его уже нет. Может, раньше Пьер и был французом, но теперь-то он до мозга костей ньюйоркец. А в Нью-Йорке мужчина вовсе не обязан посвящать себя женщине, думать о ней или даже уделять ей внимание. Он может… скользить, точно планер, по собственной воле. Это мужской город, потому что в Нью-Йорке есть не пятьдесят, не сотня, не тысяча прекрасных, привлекательных, доступных женщин, а многие тысячи этих сексапильных чудес, полированных и лакированных. Видит бог, какова в такой ситуации избалованная, надменная бесцельность нью-йоркских мужчин! Хелен постоянно наблюдает весь этот процесс и прекрасно его понимает. Чего ради талантливому, состоятельному, вполне привлекательному и цивилизованному мужчине в Нью-Йорке вообще испытывать потребность в браке? В отличие от Кливленда, Питсбурга, Цинциннати, а также практически всех прочих американских городов, в Нью-Йорке холостяки вовсе не изгоняются из общественной жизни. Совсем даже напротив. Они чертовски желанны. Их всюду приглашают. Общественная жизнь зрелого мужчины в Нью-Йорке неизбежно малость страдает после его женитьбы. Холостяк, если за ним хоть что-то имеется, никогда не останется одиноким в Нью-Йорке. Так зачем ему вообще нужна жена? Зачем мужчине в Нью-Йорке вообще нужны дети? Вообще-то Хелен не хочет даже об этом думать. Понятное дело, каждый мужчина испытывает естественную потребность иметь сына — точно так же, как и она испытывает естественную потребность иметь сына. Хелен всей душой любит Курта-младшего. Он просто прекрасный мальчик.

В общем, в истории с Пьером это была последняя соломинка, что переломила спину верблюда. Пьер заводит свои часы. Вообще-то с Пьером и так все было давно ясно, еще до той финальной ночи, когда он однажды напился, впал в эйфорию и принялся распространяться на предмет метафизики мужчин и женщин. Немного метафизики. Немного мозгов. Выяснилось, что лет десять тому назад, когда ему было двадцать два года, Пьер решил, что он просто должен жениться. Понятное дело, это было более-менее теоретическое решение. Просто так ему вроде бы надлежало. Так что он составил список технических характеристик, чтобы найти себе супругу. Примерно такого вот роста, приблизительно вот с таким типом фигуры. Пьер, кстати, хотел иметь жену с небольшим животиком, нежным, но достаточно твердым. С определенным образованием, определенного возраста, не старше двадцати пяти лет. Он предусмотрел все — от социального статуса до художественного вкуса. Было много всякой специфики, как и подобает в технических характеристиках. Однако удовлетворяющей всем этим условиям жены Пьер себе так и не нашел, хотя, с другой стороны, может создаться впечатление, что он ее не слишком энергично и искал. Во всяком случае он совершенно не переживал по этому поводу. Дело закончилось тем, что однажды ночью Пьер аккуратно завел свои часы и объявил Хелен, что он уже достаточно зрел, а жизнь — такая сложная драма и так далее и тому подобное. В общем, речь шла о том, что теперь Пьер внес поправку в свои технические характеристики, включив туда одного ребенка. Не двух, понятное дело. Два вечно путаются под ногами. Зато один — то, что надо. И что больше всего достает Хелен, когда она об этом задумывается, так это что на какой-то момент ее сердце подпрыгнуло! Настроение поднялось! Она увидела для себя свет в конце тоннеля! На какую-то секунду Хелен напрочь забыла об Ужасном Числе для разведенных женщин в Нью-Йорке — о сорока, сорока годах. По достижении этого возраста набивка под кожей неизбежно начинает сохнуть и вянуть. Дон Ли ничего не может с этим поделать, мистер Кеннет и Куновски совершенно беспомощны, вся эта набивка под кожей сохнет и вянет, пока в один прекрасный день врачи не производят вскрытие некогда красивой женщины в Нью-Йорке, скончавшейся на семьдесят седьмом году жизни, и не обнаруживают, что ее мозг выглядит совсем как комок сушеных водорослей в ресторане «Токио Сукияки». Вся набивка исчезла! На какой-то момент Хелен лишается того смутного, тайного страха по поводу судьбы десяти других разведенных женщин, которых она знает. Все они самым что ни на есть жалким образом склоняются к решению своей единственной задачи, которая формулируется следующим образом: во что бы то ни стало найти себе мужа.

Но — черт возьми — что же теперь? Убогая жизнь с Пьером? В рамках всех этих его технических характеристик? Ну уж нет. Спасибо за то, что включил меня в свое захватывающее мировоззрение. Итак, с Пьером было покончено.

А затем, буквально через считанные минуты, появился новый Покупатель. Он редактор журнала «Лайф», нет, не главный редактор, понятное дело, зато он прекрасно выглядит, в нем нет ничего от той железяки Хочкисса, похоже, он кое-что знает о вещах. Хелен… ну да, и без журналистов не обошлось… но Хелен познакомилась с ним в «Фреддисе», и все прошло хорошо, а теперь он должен в первый раз к ней зайти.

Тем временем Джейми прилаживает последний эбонитовый шар к львиной лапе — Джейми в любое время может вот так запросто приходить; при виде того, как Джейми стоит на коленях на огромном ворсистом ковре, Хелен охватывает какое-то мирное чувство. Однако в конечном счете портье кричит, звонок звенит, Старая Нянюшка, поваландавшись с дверным запором, все же впускает гостя. И — до чего же она все-таки наивна! — это случается снова. Хелен почти ощущает, как ее глаза оглядывают его с головы до ног, тщательно инспектируя его самого, его ботинки (которые изготовлены из кордовской дубленой кожи и имеют тяжелые подошвы) — какая жалость! — но Хелен все равно продолжает его инспектировать, она просто не может остановиться, она неизбежно оценивает каждого мужчину, который входит в эту дверь, как… как Мистера Потенциального.

Нянюшке пришлось покинуть комнату Курта-младшего, чтобы отпереть входную дверь, и теперь — ах, как чудесно! — маленький… мальчик… вразвалку… входит… в гостиную. Хелен застыла в оцепенении: она видит на физиономии своего сына ту простодушную, все ширящуюся ухмылку, совершенно точно зная, что именно эта улыбка означает. Однако она просто не в силах изменить ситуацию, хотя и догадывается, что ей сейчас предстоит услышать. Здоровенный лайфовец немного нервно переступает на месте, поскрипывая своими ботинками кордовской кожи и тупо улыбаясь ковыляющему ему навстречу вразвалку маленькому Ребенку-Интригану, пока Джейми все продолжает возиться со своими эбонитовыми шарами. Наконец, состроив самую что ни на есть невинную физиономию, малыш обхватывает ногу здоровенного лайфовца, поднимает голову и на редкость идиотичным голоском осведомляется:

— Так ты будешь моим новым папочкой?

Ах… ровным счетом ничего не изменилось. Хелен резко развернулась, совершенно неспособная придумать, что ей сказать дальше, хотя на самом деле это теперь не так уж и важно. Джейми тем временем по-прежнему валандается с креслом. Интересно, а как бы у нее получилось с Джейми? Почему бы и нет? Хелен способна как следует оценить Джейми. Может статься, она оценивала Джейми с того самого первого раза, как он вошел в эту дверь. В Джейми определенно что-то такое есть. В нем есть… красота. Все это… очень странно, мило, чудаковато, болезненно, но у Джейми — да наплевать! пусть знают! — такая чудесная поясница, уравновешенная, шлифованная, лакированная. Хелен остается всего лишь подойти, преодолеть несколько футов, а затем просто обхватить Джейми за талию как… как какую-нибудь там вазу.

20. Голоса Вилледж-сквер

— При-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-ве-веееееееееееееее-еееееееееееееет!

Ах, милый, дорогой Гарри! Ах, эти твои кудри из французских гангстерских фильмов, модный свитер, синяя джинсовая рубашка из «Магазина армии и флота» поверх свитера, вельветовые брюки «блумсбери», которые ты впервые увидел в каталоге «Манчестер Гардиан», после чего немедленно заказал их по почте, а также твое удивительное интеллектуальное либидо с голубиными лапками, что блуждают по Гринвич-Вилледжу — такого призыва сирены тебе достаточно?

— При-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-ве-ееееееееет!

Очевидно, Гарри считает, что достаточно. Там, в сумерках на южной стороне Гринвич-авеню, неподалеку от Нат-Хэвена, перекрестка Гринвич-авеню, Шестой авеню, Восьмой улицы и Кристофер-стрит, также известного как Вилледж-сквер, Гарри останавливается и смотрит на громадную коричневую башню, дом номер 10 по Гринвич-авеню. Он может видеть окна, но не способен ничего разглядеть за этими окнами. Тогда он со всей дури машет рукой и тем самым становится восьмым человеком за полчаса, беспардонно надутым Голосами.

Половина из уже обманутых, подобно Гарри, очень напоминает тот тип парней, которые в 1961 году благополучно закончили Хаверфорд, Гамильтон или еще какой-то колледж и отправились жить в Нью-Йорк. Здесь они участвуют в дискуссиях, осуждающих нашу технократическую цивилизацию, существующие законы касательно наркотиков и строительства пригородных поселков, а также объявляют всем девушкам о том, что они находятся в Поиске. Откровенно говоря, все они одиноки и зациклены на теме нью-йоркских девушек. Все они зримо себе представляют, как в один прекрасный день войдут в какое-нибудь место, обычно в букинистический магазин на Бликер-стрит, к западу от Шестой авеню, и там окажется девушка с прерафаэлитскими волосами, в черном платье и в пальто из овчины. Их глаза непременно встретятся, их умы тоже найдут взаимопонимание — знаете ли, Поиск, технократическая цивилизация и все такое прочее, а затем…

— При-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-вет-ве-ееееееет!

Совершенно внезапно, стоя на Гринвич-авеню, Гарри принимается махать рукой куда то в сторону фасада над магазином «Кэжьюал-Эйр» и орать в ответ:

— Эй! Кто там?

— Привет, Гарри! — орет девушка.

— Привет, Гарри! — орет вторая.

— Привет, Гарри! — орет еще одна девушка.

Четыре девушки, пять девушек, шесть девушек хором орут:

— Привет, Гарри!

Затем одна из них выкрикивает:

— При-вет-вет-вет-вет-вет-вееееет! У тебя есть для меня ___?

Затем еще одна вопит:

— Эй, Гарри, давай поднимайся сюда и ___ ___ ___!

Парень в смятении. В этот момент Гарри выглядит совсем как заблудившийся ягненок. Еще немного воплей, и вот уже кора его головного мозга напрочь отключается. Да, все верно, старина Гарри находился в Поиске, имея в голове кое-какие сладострастные мысли по поводу того, что случится после встречи его глаз с глазами Девушки-Мечты. Однако выкладывать все это вот так, в грубой форме, напрямую, в самой середине Нат-Хэвена… нет, это вроде как слишком, смело.

Так что Гарри идет себе дальше на запад по Гринвич-авеню, сопровождаемый самым натуральным блочно-клеточным конским ржанием, и теперь он, понятное дело, понимает, что именно считанные секунды тому назад выпало на его долю.

Затем девушки принимаются перебирать новые имена в надежде, что кто-нибудь из парней откликнется:

— Дж-о-о-о-о-о-о-о-о-онни!

— Эй, Бил-л-л-л-л-л-л-л-л!

— Фрэнки!

— Привет, Лапочка!

— Сэмми!

— Макс!

Невесть почему упоминание имени Макс их страшно веселит, и все девушки закатываются блочно-клеточным конским ржанием, даже не успев проверить, не собирается ли кто-нибудь по имени Макс разинуть от удивления рот и поднять голову.

Все эти девушки, эти Голоса, находятся в блочно-клеточной камере предварительного заключения для лиц женского пола, в доме номер 10 по Гринвич-авеню, выходящем на Вилледж-сквер — и, скажем так, ___, как любят говорить эти девушки, в этих играх, этих диких воплях, определенно что-то есть. Процент попаданий здесь выходит самый благоприятный. Через этот перекресток все время топают тысячи парней, и в конечном счете одной из девушек обязательно удается заполучить кого-то по имени Гарри, Джонни, Билл, Сэмми или (любовно) Лапочка.

Дом предварительного заключения для лиц женского пола, вне всяких сомнений, является настоящей «дырой», как даже сами представители управления исправительных учреждений говорят всякий раз, как пытаются выбить ассигнования на строительство нового здания, покрупнее. Там царит вопиющий беспорядок — шестьсот женщин размещаются в помещениях, предназначенных всего лишь для четырехсот человек. Девочки-подростки, впервые судимые (причем некоторые из них еще только дожидаются судебного разбирательства), сваливаются там в одну кучу со старыми и бывалыми рецидивистками, которые чувствуют себя куда круче внутри, чем снаружи. Само место на редкость грязное. Все обстоит настолько скверно, что осужденная проститутка, наркоманка и торговка наркотиками по имени Ким Паркер, тридцати пяти лет от роду, отягощенная грехами, которые загнали восемьдесят процентов девушек в дом номер 10 по Гринвич-авеню, в октябре прошлого года признала себя виновной в уголовном преступлении, а не всего лишь в проступке. Приговор за уголовное преступление мог составить пять лет работы на тюремной ферме, что представлялось Ким куда более приятной перспективой, нежели один год в доме предварительного заключения для лиц женского пола.

И тем не менее во всей стране, пожалуй, не существует другой крупной тюрьмы, которая находилась бы в таком интимном контакте с внешним миром. Само здание, двенадцати этажей в вышину, было построено в 1932 году в качестве памятника Современной Пенологии. Идея заключалась в том, чтобы оно выглядело вовсе не как тюрьма, а как новое многоквартирное здание. Между этажами там имеется медная отделка с арочными украшениями в стиле модерна тридцатых годов. Вместо обычной решетки местные окна снабжены особыми решетчатыми конструкциями, прикрывающими небольшие квадратные стекла. Эти стекла затуманены, точно катаракты. На самом деле это здание скорее напоминает электростанцию возле Йельского университета, которой предназначалось смахивать на готический собор. С другой стороны, дом номер десять по Гринвич-авеню определенно не выглядит как тюрьма.

Итак, мы имеем тюрьму, которая выглядит совсем как йельская электростанция с катарактами вместо окон, расположенную в самом центре общины, которая уже стала раем для молодых людей Нью-Йорка. Называется эта община Гринвич-Вилледж. Девушки в доме предварительного заключения могут вставать на унитазы или еще на что-нибудь в таком духе — и сквозь пару окон с переплетами, которые там все же имеются, наблюдать за всей той Жизнью свободных ребят. Прямо там, внизу, в стороне от перекрестка, расположены рекламные вывески: «Труди Хеллерс», «Бургер Вилледж», «Гамбургер Трейн», «Луиджис», «Ламанна Ликерс», «Фом Рабба Сити», «Кэптанс Тейбл», «Недикс», а также самая клевая аптека «Рексолл» во всем Нью-Йорке. Там, по Шестой авеню, скользя и визжа всякий раз, как меняется сигнал светофора, проходят все представители богемы с пышными прическами, в эластичных брюках и эльфийских ботинках, оживленные парни в «слим-джимах» и сапогах «дезерт», пожилые представители богемы в ботинках «эвенджер», соответствующих пончо из шотландки и слаксах, священники из Современной церкви, раскрашенные сексапилки, мускулистые тренеры и двадцативосьмилетние алкаши, которые говорят:

— Хорошо, четвертака у тебя нет, но если бы у тебя был четвертак, ты бы мне его дал?

И наркоманы. Тем же самым вечером, когда девушки одурачили Гарри («Эй? Кто там?»), они смогли разглядеть на улице парня, известного как Фестер. Тот как раз вываливался из «Рексолла», потряхивая одной рукой, а другую крепко прижимая к животу. На какое-то время Фестер сложил свой свитер в квадратик и встал на колени у входа в «Рексолл», уперев голову в квадратик свитера и громко стеная. — Все просто его обходили. Однако затем Фестер внезапно вскочил, подбежал к сигаретному лотку и со сдавленным воплем влепил какому-то полному незнакомцу звучный подзатыльник. Шокированный парень резко развернулся, держа в руках свою пачку «Мальборо», а Фестер принялся мотать головой, своим эльфийским голосом повторяя: «У меня в брюхе колет! У меня в брюхе колет!» Затем он заковылял дальше, по-прежнему крепко прижимая одну руку к животу. Фестер наркоман, и многие девушки его знают. Было время, когда одна из девушек могла с его помощью поднять «лекарство» в дом предварительного заключения на простой рыболовной леске.

Да, Фестеру сейчас очень скверно, зато он по крайней мере там, на свободе, в Гринвич-Вилледже, где все скользят и визжат при смене сигнала светофора на Шестой авеню. А девушкам приходится вопить, обращаясь к жизни, бурлящей внизу. Девушки в одной камере принимаются орать и орут до тех пор, пока одна из них, стоящая на стреме, не подает предупредительный сигнал (порой это «дум-да-дум-дум» из старого телевизионного шоу Джека Уэбба), подразумевая тем самым, что к камере приближаются вертухаи. Девушки вопят постоянно, они даже могут начать орать, обращаясь к кому-то, с кем они только что разговаривали в помещении для свиданий на первом этаже. Одно дело разговаривать с кем-то внутри тюрьмы. Но гораздо приятнее знать, что ты по-прежнему можешь с ними разговаривать, когда они возвращаются на улицу и вновь оказываются в самой гуще всякой всячины.

— Вилли!

Вскоре после того, как Гарри исчез на западе в Гринвич-Вилледже, Вилли как раз вышел из входной двери дома номер 10 по Гринвич-авеню, навестив там девушку, имя которой никому не ведомо. Можно лишь слышать ее вопль, разносящийся по Гринвич-авеню откуда-то сверху, из громадного катарактного здания.

— Вилли! Ты штаны продашь?

По Гринвич-авеню и Шестой авеню вовсю грохочут грузовики, но девушка вполне способна сделать так, чтобы ее услышали. Вилли, с другой стороны, последний из великих покупателей обуви. Сейчас на нем пара ботинок «трайпл-Эй», которые никогда не износятся. Вилли совершенно не вдохновляет перспектива орать через Гринвич-авеню в сторону дома предварительного заключения для лиц женского пола. Вместо этого он бросает взгляд на людей, бредущих мимо магазина скидок «Флорист Такер», забегаловки «Гамбургер Трейна» и лавки «Вилледж Бейк».

— Так продашь, Вилли?

Похоже, ответить ему все же придется.

— Я не знаю, где они! Я же тебе сказал!

— Что?

На сей раз Вилли нешуточно напрягает свои легкие.

— Я же тебе сказал! Я не знаю, где они!

— Ты знаешь, где они, Вилли? Так продашь ты их или нет?

Вилли очень хочется убраться отсюда подальше. Он решительно не настроен орать через Гринвич-авеню какой-то незримой девушке в доме предварительного заключения для лиц женского пола насчет продажи штанов. Тогда он бросает на первого же попавшегося ему навстречу парня слегка улыбчивый, заговорщический взгляд, словно бы говоря: «Ох уж эти женщины!» Однако парень просто смотрит на него, сбавляет ход и слушает продолжение концерта. Тут Вилли приходит в бешенство и одаривает нескольких следующих прохожих смертоносно лучевым взором (типа «На что пялитесь, гады?»). В результате в кровь Вилли попадает добавочная порция адреналина, и это в свою очередь обеспечивает его куда лучшим, более полнозвучным голосом.

— Черт, да не знаю я, где эти штаны! А чего ради ты о штанах тревожишься?

— Ты должен продать их, Вилли.

— Хорошо!

— Хорошо? — предельно язвительно передразнивает его девушка. И снова орет: — Хорошо, Вилли, хорошо, делай что хочешь!

— А, да брось, лапочка!

Вилли тут же жалеет о том, что он это крикнул. Теперь создается такое впечатление, как будто не меньше тысячи психов, пробирающихся через Нат-Хэвен, смеются над парнем и бросают косые взгляды в его сторону, пока он стоит здесь в своих коричневых ботинках и орет в сторону ничем особенно не приметного здания.

— А ну-ка крикни мне так же, как Морин! Валяй!

— Послушай…

— Давай, Вилли, ты такой славный!

Тут из всех камер звучит издевательский смех. Вилли хочется провалиться сквозь землю. Все чертовы прохожие разглядывают его, от изумления разинув рты.

— Хорошо! — орет Вилли.

— Ты серьезно? — орет девушка откуда-то сверху. — Ты должен продать штаны!

— Я же тебе сказал! — орет Вилли поверх грузовиков-мусоровозов, «фольксвагенов» и всякого разного народа — поверх всей этой шумной вонючей мешанины.

— А потом возвращайся!

— Хорошо!

— Когда ты вернешься?

— Как только я их продам!

— Эй, Вилли, они в платяном шкафу!

— Хорошо! — орет Вилли, а затем поворачивается и быстро-быстро идет прочь по Кристофер-стрит.

— Вилли! — кричит девушка. — До свидания!

И тут появляется парень в большой черной шляпе «борсалино» и двубортном черном пальто в стиле Джорджа Рафта 1930-х годов, которому непременно требуется выяснить, в чем тут дело. Он бежит следом за Вилли и напрямую спрашивает его об этом, а Вилли выходит из себя, после чего посредством дружеских разговорных выражений объясняет любопытному, что вся эта тема ему обрыдла и что продажа штанов — сугубо личное дело.

А внутри дома предварительного заключения для лиц женского пола девушки собираются с духом. Сейчас время самое подходящее: сезон отпусков, вечер. И вот уже порядка четырех девушек заводят старую песню, а затем к ним присоединяется все больше и больше других:

О белом Рождестве я мечтаю!

Подобном всем тем, что прошли!

Где елки блестят!

А детишки внимают.

Желая саней колокольцы

Расслышать в снегу…

Как трогательно звучат эти слова, выплывая на Шестую авеню из катарактных окон дома предварительного заключения для лиц женского пола! И вот уже разная деревенщина, отягощенная всевозможными свертками, останавливается перед «Кайзером», магазином готовой одежды, смотрит вверх и молча прислушивается.

…И с каждой открыткой, что я написала!

Теперь уже не меньше двадцати-тридцати человек остановились на авеню, создавая толпу. Все головы подняты, красные глаза устремлены вверх, словно бы говоря: «Я уже глубоко тронут и жду продолжения».

…Пусть дни ваши будут яркими и веселыми!

Как поднимается этот звук! Похоже, теперь уже все девушки на восточной стороне дома предварительного заключения для лиц женского пола присоединились к хору, и вот они набирают побольше воздуха для финальной строчки, которая выходит следующей:

…И пусть Рождество ваше станет че-е-е-е-е-е-е-е-ерным!

Правда, некоторые девушки поют не «черным», а другое слово. Они используют такие прилагательные, как ___, ___ и ___. Другие уже полностью перешли на клеточно-блочное конское ржание, а вскоре это ржание становится всеобщим и разносится через старую Шестую авеню туда, где перед магазином «Кайзер» скопились все те наивные поклонники старой доброй сентиментальности. Вот это было круто! Там столпилось двадцать или тридцать свободных граждан Нью-Йорка, и все они оказались надуты! обуты! одурачены! Эту компашку по всем правилам оболванили Голоса Вилледж-сквер.

21. Почему портье ненавидят «фольксвагены»

Пожалуйста, не слишком доверяйте тому, что наш торопливый парнишка по имени Рой сейчас намерен сказать. Что он, мол, один из тех портье, что оценивают вас из-под опущенных век, а затем заставляют вас выслушивать рассуждения с душком пролетарской идеологии насчет того, каким большим ловкачом следует быть, чтобы свести концы с концами в Нью-Йорке. На самом деле это я к нему подошел, и Рой, как и всякий истсайдский портье, тут же признал, что он всего-навсего карман с мелочью, ничего больше. Он контролирует всего лишь треть одной из улиц в районе Шестидесятых. У него в конюшне стоит всего-навсего восемнадцать автомобилей. В целом Рой едва ли зарабатывает четыреста пятьдесят долларов в месяц, паркуя машины на этом маленьком, «ограниченном деревьями участке», как гласит тайная реклама. Причем я называю вам изначальную сумму — то есть это еще перед откупными, перед дележкой заработка с Руди, тем малым из гаража. Не следует также забывать о добровольно-принудительных пожертвованиях, скажем, старшему офицеру полиции.

— Это не бог весть какой бизнес, зато спокойный, — говорит Рой. — Я уже не скучаю по Парк-авеню. Правда, не скучаю. Ну да, там можно было заколотить шестьсот баксов в месяц, но все это дело буквально меня выжимало. Понимаете, что я имею в виду?

Так что Рой стоит перед многоквартирным домом с фасадом, выложенным чудесными белыми кирпичами, словно в уборной. Здесь царит пост-мондриановский шик начала шестидесятых, с которым теперь строятся все новые многоквартирные дома. Миссис Дженсен, матрона, чьи бедра еще только-только начинают принимать комковатый вид со словно бы проржавевшими суставами, выходит из дома, чтобы выгулять трех собачек породы вельш-корги. Рой разворачивается подобно гренадеру и зажигает свою улыбку в восемьдесят ватт.

— Добрый вечер, миссис Дженсен, — говорит он. — Как идет ваш… бизнес… успешно?

— Боже милостивый, нет, — отвечает миссис Дженсен. — Вы только на них посмотрите — они же такие маленькие. Тот человек совсем спятил — они нипочем не выдержат клизм. Хотя они уже выглядят намного лучше. Правда, Рой? Вам так не кажется?

«Да-да-да» говорит портье, и миссис Дженсен удаляется по улице со своими ржавеющими суставами и тремя вельш-корги, направляясь к тем самым деревьям, что ограничивают участок Роя.

Рой, семь лет ловко проработавший портье на истсайдских автостоянках, внешне сохраняет исключительную моложавость. Он пружинист, проворен, бдителен. Подобно тренирующемуся боксеру-средневесу, он расслабляется, покачиваясь на пятках, поглядывая туда-сюда, щеголяя белой манишкой и фуражкой с козырьком.

— Как я уже сказал, — говорит Рой, — здесь тихо. На Парк-авеню у меня было пятьдесят автомобилей, по обе стороны квартала. А теперь прикиньте: в среднем по шесть баксов в неделю за каждую машину, а это умеренно, очень умеренно, так что в целом можно было собрать тысячу двести в месяц. Хотя это также считая транзитников.

Рой тяжко вздыхает.

— Массу тех денег мне приходилось отдавать, — продолжает он. — Большинство парней как-то ухитряется договариваться с копами, понимаете? Я хочу сказать, у них с этим полный порядок. Но в моем случае старший офицер требовал пятьдесят процентов — пятьдесят процентов! Он просто в один прекрасный день приходил и заявлял: «Гони половину». — «Послушайте, — говорил я ему, — будьте же разумны. Вполне достаточно и гораздо меньшего. Без меня вы бы вообще ничего с этого дела не имели. Вы бы не смогли заправлять этим бизнесом. Вам бы потребовалось быть очень проворным. Даже с двенадцатью докторами медицины вы бы нипочем не справились…»

Врач, с его номерным знаком доктора медицины, является наиболее желанным клиентом во всем истсайдском парковочном бизнесе. Портье может ставить автомобили докторов медицины вне парковочных мест, пока он разбирается с другими машинами. Портье запросто может установить доктору медицины недельный тариф всего лишь в три доллара — только бы его заполучить. Предположим, что все места заняты (некоторые — транзитниками за пятьдесят процентов тарифа), и тут вдруг подкатывает один из регулярных клиентов. Рой просто обязан найти для него место. Тогда он вытаскивает из ряда свой козырь — машину доктора медицины — и перемещает ее на другую сторону улицы, где в тот день нет никакой парковки. Или он повторно ее паркует. Полиция не станет трогать машину доктора медицины. Разумеется, этим тоже не следует злоупотреблять. Как только кто-нибудь отвалит с автостоянки, Рой тут же вернет свой козырь на законное место.

— …И вам бы потребовалось понимать по тому, с каким видом они идут, что они и впрямь намереваются залезть в машину и откатить. Так что я сказал офицеру: «Послушайте, вы даже не смогли бы дожидаться, пока они потянутся за ключами. Тогда бы вы наверняка потеряли того клиента. Вам потребовалось бы досконально разбираться в людях». Однако этот офицер стоял на своем — подавай ему пятьдесят процентов, и баста.

Рой опять тяжко вздыхает.

— Вообще-то все это дело совсем не такое легкое. Вам требуется присматривать за своей дверью, брать поклажу, открывать для них эту дверь, открывать для них дверцу такси, усаживать их в такси… Черт возьми, каким-нибудь дождливым вечером часов эдак в восемь, когда вы стоите прямо по центру авеню, пытаясь поймать для кого-то такси, вы вдруг видите, как одна из ваших машин откатывает с автостоянки… проклятье, вас вот здесь просто на куски разрывает… — Он кладет руку себе на живот. — Вот здесь, внутри, и вы действительно это чувствуете. Конечно, некоторых клиентов вам так или иначе предстоит упустить, и все же…

Но только не в этот раз. Не говоря больше ни слова, Рой резко срывается с места и выдает спринт ярдов на сорок по своему ограниченному деревьями участку, минуя не на шутку ошарашенную таким развитием событий миссис Дженсен и всех ее корги, запрыгивает в машину и в темпе ее заводит.

Все дело в том, что Рой заприметил то, чего не увидел я: мужчину в одном из тех объемистых вязаных свитеров стоимостью в сорок два доллара, весьма характерных для представителей истсайдской богемы, который ведет двух своих детишек к «понтиаку». В настоящий момент Рой уже открывает для них дверцу. Поблизости расположен кинотеатр; машины так и курсируют по кварталу. Рой с ревом заводит свой козырь от доктора медицины, черный «форд» марки «галакси», и вскоре останавливается рядом с «понтиаком».

Мужчина в объемистом свитере озадаченно выглядывает из машины, но Рой машет ему рукой, призывая откатывать с автостоянки. Затем Рой дает «форду» медленный задний ход, начиная подъезжать на освободившееся место. Какой-то человек в «рэмблере» видит, что «понтиак» откатывает, и тоже дает задний ход. Тогда Рой снимает фуражку и движется прямо за ним, отчаянно бибикая. «Рамблер» освобождает дорогу. Рой снова дает задний ход, оказываясь как раз позади «понтиака». Какой-то «форд» из Нью-Джерси с четырьмя детишками на сиденьях катит впереди, тоже явно собираясь дать задний ход. Тогда Рой снова надевает фуражку, катит к «форду», опять отчаянно бибикая, а затем в очередной раз дает задний ход, пока «понтиак» выезжает с автостоянки. Наконец Рой резко катит назад, сохраняя свободное место. По сути — даже два свободных места.

Затем Рой опять возвращается к входной двери.

— Видели, как я его запарковал? — спрашивает он. — Теперь он занимает сразу два места. Именно это необходимо делать, когда у вас слишком много вакантных мест. Вам требуется их растягивать. Вам требуется перемещать эти машины туда-сюда, как будто вы на аккордеоне играете. Вы всегда можете засечь подобный расклад. На обычной улице все машины притиснуты друг к другу. А здесь они растянуты. Видите вот эти ключи? — Рой вытаскивает из кармана солидное кольцо с ключами. — Здесь имеется дубликат для каждого постоянного клиента. Без них вы просто не сможете всем этим делом управлять. Знаете, для парковки на другой стороне улицы мне около одиннадцати вечера приходится всю эту чертову уйму перемещать.

И он в очередной раз вздыхает.

— Но я вам еще кое-что расскажу. Вам требуется по-настоящему разбираться в людях. Когда парень несет своего ребенка к машине, будьте уверены, что он не собирается просто протянуть руку в салон и достать что-то из бардачка. Он уезжает. В этот самый момент вам следует стремглав бежать к своему козырю. И еще вы, наверное, заметили, что я заблокировал ту точку. Вы не можете выкатывать впереди кого-то, кто отъезжает, иначе один из этих проклятых «фольксвагенов»… черт, спросите любого портье, все они по-настоящему ненавидят эти «фольксвагены», — короче говоря, один из этих чертовых «фольксвагенов» непременно закатит туда, пока вы будете ушами хлопать.

Рой поправляет фуражку

— А вы заметили, как я там мухлевал с фуражкой? Это, если позволите, уже определенная тонкость. Если вы желаете отогнать пожилого чувака — в смысле, дедулю, — вы снимаете фуражку потому что пожилой чувак, он сразу засечет, что этот портье блефует, пытаясь согнать его с места, и он говорит себе: «Ну, этот клоун меня вокруг пальца не обведет. Я и не таких видывал, недаром мне уже девяносто семь лет стукнуло». Но что касается пацанов, то тут фуражку лучше надеть. Потому что пацан в машине, он, знаете ли, всегда чувствует себя малость виноватым, как будто он что-то такое натворил. Так что он видит фуражку и, даже хотя прекрасно понимает, что я не коп, он все равно как-то в себе неуверен, понимаете? Короче, он отваливает. Вы видели, как тот пацан отвалил? Вот что я имею в виду, когда говорю, что здесь приходится разбираться в людях.

Вскоре Рой заявил:

— Погодите минутку, я должен в гараж сходить.

Я тоже побрел в сторону гаража. Он находится всего в трех четвертях квартала. За место в нем жильцы многоквартирного дома платят семьдесят долларов в месяц, транзитники — два пятьдесят в день, и бизнес Роя должен стоить им порядка десяти тысяч в год. Им следовало бы в полный голос кричать о том, что их режут и убивают. Следуя за Роем дальше по кварталу, я слышу, как он орет у входа в гараж:

— Эй, Руди, у меня там три!

— Понятное дело, хозяин меня убьет, если только об этом проведает, — поясняет он мне чуть позже, — но эти парни в гараже… короче, мы вместе работаем. Предположим, у них тут битком набито, примерно как сегодня вечером, когда все прикатили кино смотреть. Тогда я говорю Руди: «У меня там три». Это значит, что я могу поставить три автомобиля там, где мои машины растянуты. В общем, такие дела. Какой-нибудь чувак подъезжает к гаражу. Не будь меня, Руди пришлось бы ему сказать: «У нас тут все забито». А так он берет машину этого чувака, а когда тот уходит, он передает ее мне. Я ее паркую, и мы делим полтора доллара. Все довольны и счастливы.

Тут Рой позволяет себе улыбнуться.

— Черт возьми, приходится как-то крутиться. У меня ведь жена и двое детишек в Квинсе. А знаете, сколько платят простому портье? Чистыми? Шестьдесят два с половиной бакса в неделю — вот сколько. Нет, я вас не дурачу — шестьдесят два доллара и пятьдесят центов. Ну и как на такие деньги жить? Практически каждый портье в Ист-Сайде занимается этим бизнесом. Он ведется от Шестидесятой улицы до Восемьдесят шестой и повсюду от Пятой авеню, местами до самой реки. В этом городе, друг мой, надо крутиться. Это Нью-Йорк.

Тут из многоквартирного здания выходит пожилой чувак в синем костюме в узкую белую полоску, с английской прической, пуговицами на манжетах, изящно стареющий в лучшей манере камвольной ткани, сопровождая трех пожилых «прекрасных дам», идущих рука об руку, лакированных, обрызганных духами, щеголяющих воротниками из лисьего меха.

— Рой, — говорит пожилой чувак, — не поймаете ли нам такси?

И Рой тут же своими зоркими глазами окидывает всю окружающую территорию, а затем выбегает на авеню и дует в свисток, громко подзывая таксистов. Буквально тут же он ловит машину и возвращается назад, стремительно передвигаясь рядом с автомобилем по самой середине улицы и заранее открывая дверцу для четырех пожилых клиентов.

— Там восемь человек такси дожидалось, мистер Торнтон, — говорит Рой. Это получается вполне достоверно, хотя цифра, которую он назвал от балды, представляется мне предельно нелепой. Он задыхается, точно бегун, только что закончивший марафон. — Просто удача, что я знаком с этим водителем. Хорошенько позаботься о них, Реймонд. Увидимся, приятель, — серьезным и в то же время фамильярным тоном обращается он к таксисту, аккуратно укладывая в карман долларовую банкноту, которую дал ему мистер Торнтон. — Спасибо, сэр, — благодарит Рой клиента.

Водитель сперва недоуменно глазеет на Роя, а затем устремляет на меня тот извечно-вопросительный взор нью-йоркского таксиста, в котором содержится простой вопрос для непредвзятого судьи: «А это еще что за псих?»

22. Комплекс главной лиги

Ого! Да ведь это же сам Джейсон! Звезда сцены и экрана, настоящий герой-любовник. Хотя прямо сейчас я вполне смог бы обойтись без чьих-либо красочных появлений. Сегодня не пришел один из моих кораблей. Забыл который. «Слава», «Любовь», «Квартплата за прошлую неделю»? В общем, один из них затонул сегодня без единого пузыря. Поэтому вполне естественно, что именно нынче вечером я начал буквально-таки натыкаться на половину самых удачливых ловкачей в Нью-Йорке, которых мне раньше никогда в жизни видеть не доводилось. Из такси перед многоквартирным домом, где служители вытаскивают из подвала во двор железные лилии, каждую весну раскрашивая их зеленым, белым и золотым, а если точнее, перед домом под названием «Дакота» (номер 1 по Западной 72-й улице), вылезает Джейсон Робардс, одетый «рокером», как выразились бы «Битлы».

Рокер, в противоположность «Битлам», являющимся стилягами, это подросток, который носит джинсы «ливайс» в обтяжку, кожаную куртку и щеголяет разными выражениями вроде «не лезь в бутылку». Правда, Джейсон Робардс, который не спеша покидает такси перед «Дакотой», вздыхая и опуская глаза, в настоящий момент является самым знаменитым актером в Нью-Йорке. Он как раз возвращается домой, во второй раз проделав свой трехчасовой трюк, второй вечер подряд сыграв в наиболее широко разрекламированном спектакле в Нью-Йорке — постановке по пьесе Артура Миллера про Артура Миллера и Мерилин Монро под названием «После падения». На продолжении всего спектакля Джейсон облачен в серый костюм, однако теперь он обтянул свои тощие ноги темно-желтыми джинсами «ливайс». Он тащится по подъездной аллее к самому железно-лилейному, оборудованному сигнальными устройствами, имеющему караульные помещения, обшитому деревянными панелями, снабженному комнатами для прислуги, самому многоквартирному дому во всем Нью-Йорке, словно бы разглядывая собственные щеки. Голова седовласого мужчины с длинным лицом торчит из воротника экипировки рокера-тинейджера.

Две довольно величественные пары только что вышли из «Дакоты», и одна из женщин вдруг восклицает:

— Ого! Да ведь это же сам Джейсон!

— Вид у него изнуренный, — замечает другая женщина.

— Джейсон! — говорит первая. — Вы выглядите изнуренным!

— Проклятье, — отзывается актер. — Я и чувствую себя изнуренным. Я просто разбит.

— Боже мой! — замечательно похожим на фагот голосом восклицает один из мужчин. — Должно быть, это просто брутально. Я хочу сказать, я не судья, но сколько времени вы только что пробыли на сцене, Джейсон? Должно быть, целых три часа!

Во всех газетах только об этом и писали — как Джейсон три часа подряд находится на сцене, играя в спектакле «После падения». Робардс какое-то время тупо глазеет на мужчину. Затем он как бы пожимает бровями, снова закатывая глаза куда-то в перекрест зрительных нервов, и негромко говорит:

— Извините. Я совершенно разбит.

Тут из караульного помещения выходит служитель, раскрывает витиеватые железные ворота, и Джейсон Робардс тащится в «Дакоту» в своем рокерском «ливайсе» — одетый на манер представителей богемы из Актерской студии в центре города. А широкие галстуки и двубортные жилеты лежат тем временем под стеклом как смутное напоминание об Эдвине Буте, Джоне Бэрриморе и клубе «Плейерз».

Ну ладно, это был Джейсон Робардс. А следующее, что я помню, это что я стою на Западной 52-й улице, в одном квартале от Бродвея. Театры уже опустели. Какие-то ребятишки играют в мяч, целясь в ковбоя на фасаде «Спортс-Паласа», что расположен как раз на углу Бродвея. Дальше по улице женщины постоянно садятся в такси и вылезают обратно, подобно артериосклеротическим фламинго, проталкиваясь сквозь электрические пастельные тени «Джуниорс Лонжа», «Роузленда» и бара «Конфуций», оказываясь под неоновым бамбуком «Руби Фуза», рекламной вывеской закусочной быстрого питания «Дэйри куин», под шатром «Джиллиса», местной тронной залы Фрэнка Синатры и его друзей, или просто шурша ногами за угол мимо магазина «Автозапчасти республики», который опять уводит их от Бродвея к учетно-затратной Восьмой авеню. По другую сторону улицы, у театра «АНТА», где идет «Марафон-33», представление уже закончилось, однако у служебного входа там стоит низенькая блондинка в колоссальном пушистом боа из черно-бурой лисы. Выражение лица у блондинки мягкое, очень мирное. Кажется, я ее узнаю, но никак не могу вспомнить, как ее зовут. Наконец до меня доходит, что это молодая киноактриса по имени Тьюздей Уэлд. Понятия не имею, что она здесь делает. Не знаю, дожидается ли она кого-то, кто должен выйти из служебной двери, или просто стоит на Бродвее среди всех остальных на манер Кассиуса Клея, который обычно прогуливается по Седьмой авеню у «Метрополь Кафе» с единственной целью — выяснить, сколько времени ему потребуется на то, чтобы собрать вокруг себя толпу. Периодически из служебной двери кто-то выходит. Тьюздей Уэлд бросает на этих людей беглый взгляд, после чего они направляются дальше по 52-й улице. Затем случается забавная вещь.

Какой-то пожилой мужчина в длинном свободном пальто и старомодной шляпе направляется на запад по 52-й улице. Проходя мимо Тьюздей Уэлд, стоящей у служебного входа, он смотрит на нее и говорит:

— Юная леди, сегодня вечером вы были на редкость изумительны. Да-да, на редкость изумительны.

В голосе мужчины звучит несомненная искренность, пусть даже Тьюздей Уэлд за всю свою жизнь еще не сыграла ни одной роли на Бродвее. В ответ на комплимент актриса просто вроде как кутается в свои меха, испускает смущенный смешок и оглядывает проходящих мимо по тротуару людей, словно бы спрашивая, не знает ли случайно кто-нибудь, чего этот пожилой мужчина желает от нее добиться. А мужчина на этом не успокаивается. Теперь в его голосе звучит некая неударная, пульсирующая нотка, которая словно бы повторяет: «Смелей, смелей!»

— Продолжайте в том же духе, — говорит пожилой мужчина. — И в один прекрасный день вы непременно сниметесь в кинофильме.

Наконец он весьма любезно кивает Тьюздей Уэлд и идет себе дальше по 52-й улице.

Актриса еще плотнее закутывается в свои меха. А что еще ей остается? Может статься, тот старикан ее дурачил? Хотя, с другой стороны, он вел себя очень мило.

Мне так и не удается выяснить, что решает для себя на этот счет Тьюздей Уэлд. По какой-то причине, уже не помню по какой, я вдруг направляюсь в район Восточных Семидесятых. Со мной идут какие-то люди, и в конце концов мы оказываемся у двери в их квартиру. Хозяин изумленно смотрит на пол рядом с соседней дверью и интересуется:

— Что, черт возьми, А___ делает со всеми этими сапогами?

А___ оказывается знаменитым певцом, о котором слышали решительно все. У его двери почему-то навалена большая, разнородная и весьма пахучая груда старых сапог. Есть там и резиновые сапоги прокладчика телефонных линий, и охотничьи сапоги, и все прочие, какие только можно себе представить. В этих сапогах явно ходили по снегу.

— Догадываюсь, сегодня вечером все они там, внутри, — замечает его жена. — Так что говори потише.

— Все они? — переспрашивает муж. — Да кто там может быть, кроме Ф___?

— К___, — поясняет супруга. — Они оба там живут.

— С каких это пор она там поселилась? — изумляется муж.

— Не знаю, — отвечает жена. — Я не настолько хорошо с ней знакома. И вообще, я ни о чем не догадывалась, пока снег не пошел. В общем, теперь их там трое.

— Как мило, — говорит мужчина. — A ménage de ménages^8.

Ф___ и К___ — двое мужчин, которых знает всякий, кто следит за популярной музыкой. Ф___, как рассказывает мне жена того малого, к которому мы ходили в гости, живет с А___. Пожалуй, следует извиниться за все эти инициалы. К___ — старый приятель А___. И теперь они живут втроем. Да, и впрямь любопытная ménage. Предельно забавно видеть, как вся алгебра взаимоотношений А___, Ф___ и К___, вся подоплека бурной ночной жизни этих божеств эстрадного мира, про которых часто можно прочесть в газетах или увидеть их на темных фотографиях с претензией на художественность, сводится к груде сапог в коридоре у двери чьей-то квартиры в районе Восточных Семидесятых.

Об этой груде сапог я думаю всякий раз, как начинаю размышлять на предмет того, что значит реально жить в Нью-Йорке. Я также думаю о Джейсоне Робардсе в его рокерской экипировке и о смущенной Тьюздей Уэлд, что кутается в свое боа из черно-бурой лисы, прикидывая, не попытался ли тот любезный пожилой мужчина на 52-й улице сделать из нее некое эзотерическое, герметическое, отшельническое, гериатрическое посмешище. Понятное дело, все отказываются приходить в восторг от того факта, что Нью-Йорк полон богатых, великих, гламурных и славных. Если вам вообще хоть чуть-чуть везет, они существуют для вас как знаменитости, звезды, мандарины, магнаты — иначе говоря, как типы и абстракции. И все же они там есть — во плоти. Они продолжают показываться. Именно сюда они, в конце концов, приходят немного потанцевать в поисках своей большой желто-оранжевой дыни. Именно здесь они сваливают в груду свои сапоги и выключают свет. И это обстоятельство (я имею в виду тот непреложный факт, что Нью-Йорк является статусной столицей Соединенных Штатов, если не всего огромного мира) оказывает любопытный эффект на всех, кто здесь живет. А под «всеми» я действительно подразумеваю всех — даже тех людей, которые в этой игре не участвуют.

Один из способов стать славным похитителем драгоценностей в Нью-Йорке — это натырить достаточно пятицентовиков из коробки для сигар на газетном лотке у гастронома, чтобы купить себе напиток под названием «фифти-фифти». Это самая дешевая выпивка, разливаемая по бутылкам исключительно ради блага простых алкашей. Там содержится половина шерри и половина портвейна. Оба этих напитка имеют крепость порядка двадцати градусов. После бутылки «фифти-фифти» даже какой-нибудь старый и несчастный алканавт, который сидит на тротуаре, обмазывая слюной ссадины у себя на лодыжках, а затем промокая их туалетной бумагой, изъятой из туалета в подземке, может в достаточной мере собраться с духом, чтобы войти в отель «Пьер» или в какое-то подобное элегантное место, чтобы заняться там работой в полном согласии с эзотерической технологией кражи драгоценностей. В большинстве случаев вся эта эзотерическая технология сводится к двум обрывкам информации, с которой несколько двенадцатилеток, что торчат на перекрестке возле «Бедфорд-Стайвесант», могут пока еще быть незнакомы. Первая хитрость — это как вскрыть замок с защелкой при помощи полоски целлулоида вроде карманного календарика из банка. Обучиться этой премудрости можно за пятнадцать минут. Другой же постулат состоит в том, что наиболее состоятельные люди, вселяясь в места вроде «Пьера», неизменно занимают угловые апартаменты на самых верхних этажах. Все остальное предоставляется тупой удаче урбанистической демографии.

— В Нью-Йорке живет слишком много богатых важных персон, — говорит мне Имров. — Из-за этого зачастую и получается так, что, когда парень подходит к одному из тех угловых апартаментов на самых верхних этажах, он даже не знает, кто там живет, просто понятия не имеет. Он элементарно открывает дверь кусочком целлулоида, берет, что ему надо, а потом покупает утреннюю газету и узнает, что он стал гламурным похитителем драгоценностей. Апартаменты, которые он обчистил, оказывается, принадлежат Джеку Бенни, Джерри Льюису, Хавьеру Кьюгету, Линде Кристиан, Розалинд Рассел или еще кому-нибудь в таком духе.

Имров — извергающий из себя адреналин коротышка, с которым я то и дело сталкиваюсь в Гринвич-Вилледже. Этот человек сам объявляет себя профессиональным похитителем драгоценностей. Правда, он реалистичный профессиональный похититель драгоценностей, говорит он мне. Сие означает, что Имров не только типичный нью-йоркский похититель драгоценностей, то есть эгоманьяк, но что он также наслаждается своей сущностью подлинного нью-йоркского циника-реалиста, взирающего на мир из-под шляпы, сдвинутой на один глаз.

Впрочем, анализ Имрова весьма точен, как проинформировал меня инспектор Реймонд Магуайер, который возглавляет отдел по борьбе с воровством в полицейском участке Манхэттена. По сути, как только в вечерних газетах появляются сообщения о том, что у жены Джека Бенни украдено драгоценностей на общую сумму в двести тысяч долларов или около того, наш похититель драгоценностей начинает не только считать себя элитным преступником, но также верить в то, что он, как сообщают газеты, тщательно спланировал свою акцию, продумал ее от начала до конца, заранее просчитал каждый свой ход и вскрыл замок при помощи неких предельно хитроумных инструментов, а также благодаря замечательному, тщательно отшлифованному таланту афериста. Короче говоря, давайте забудем про какой-то там кусочек целлулоида.

— Проблема похитителя драгоценностей, — говорит мне инспектор, — заключается в том, что ему до смерти хочется рассказать кому-нибудь, что это именно он тот самый гений, который ограбил Джека Бенни, Долорес дель Рио или еще какую-нибудь знаменитость. Так что рано или поздно он появляется как-нибудь вечером у стойки бара и заявляет во всеуслышание, что он куда более крупная фигура, чем всем кажется. Лучшее оружие, которое имеется у нас против похитителей драгоценностей — это их собственное тщеславие.

Как только очередного похитителя драгоценностей доставляют в штаб-квартиру Магуайера, что располагается в доме номер 400 по Брум-стрит, этого парня обычно бывает просто невозможно заткнуть. Вор так счастлив наконец-то оказаться в окружении по-настоящему сведущей публики, обладающей капитальными техническими познаниями о его проблемах, что принимается час за часом подробно описывать всю свою преступную жизнь, перемежая повествование периодическими выплесками бурной риторики и используя все жаргонные словечки, какие только приходят ему в голову. Задача выслушивания похитителей драгоценностей обычно выпадает на долю лейтенанта Роберта Макдермотта. Кульминация наступает, если Макдермотт позволяет вору продемонстрировать свои навыки с имеющимся в участке набором модельных замков. Там, в старом штукатурно-древесном сумраке дома номер 400 по Брум-стрит, словно бы образуется концертный зал для гламурного похитителя драгоценностей, который ограбил богатую важную персону в Нью-Йорке.

История о похитителях драгоценностей на самом деле оказывается параболой местной жизни. Скорее всего, Нью-Йорк больше всех прочих городов мира является городом, полным богатых важных персон — богатых, могущественных, знаменитых, гламурных. Впрочем, это лишь одна сторона медали. И если на самом верху находятся «гламурози», сцепившиеся в битве за большие призы и высокий статус, то глубоко на дне общества существуют миллионы людей, подобные похитителям драгоценностей, через которых ощущение статуса проносится словно инородный гормон. Большая часть того, что обозначается как нью-йоркская грубость, агрессивность или бездушное отношение, по сути, представляет собой всего лишь результат убежденности какого-нибудь несчастного ублюдка в том, что он существует в городе «главной лиги», пытаясь придать самую чуточку дополнительного вращения ротору своей жизни.

Парень в твидовом пальто и репсовом галстуке, который приехал в Нью-Йорк на уикенд из Хочкисса, из подготовительной школы, стоит в мужском туалете отеля «Балтимор», моя руки над раковиной. И тут к парню подходит служитель в сером санитарном халате и протягивает ему полотенце.

Гость Нью-Йорка бросает на служителя твердый взгляд.

— Это будет стоить мне денег? — спрашивает он.

Служитель в свою очередь бросает на парня не менее твердый взор.

— Нет, я просто ___ придурок. Я здесь за так работаю.

Таким образом, здесь, среди дорогого кафеля, белой эмали, идеальных дисков, щелей для десятицентовиков и каскадного слива воды, располагается мужской туалет главной лиги, где никакие ___ придурки за так не работают.

В Нью-Йорке также имеются бомжи главной лиги. Припоминаю двух первых бомжей, которые привязались ко мне в Нью-Йорке. Это случилось однажды вечером на углу Бродвея и Восемнадцатой улицы. Первый бомж, коренастый тип лет эдак тридцати восьми, типичная деревенщина, подошел ко мне и что-то такое пробормотал. Я, как обычно, отрицательно помотал головой, но он даже и не подумал отстать. Напротив, он подошел еще ближе и сказал:

— Черт возьми, я же не прошу у вас восемнадцать сотен долларов. И на зиму в Акапулько я тоже не собираюсь.

Я быстренько отошел от бомжа подальше, размышляя о весьма специфичных деталях его просьбы — о восемнадцати сотнях долларов и Акапулько, как раз в манере Вордсворта, который находился бы в самой середине какого-нибудь лирического пассажа про леса и долины, про Бога, Свободу и Бессмертие, когда славная и изысканная любовь к деталям вдруг переполнила бы поэта и он не смог бы не отметить того, что маленькой девочке, появившейся на мостике через ручей, видению любовной ностальгии, ровно семь с половиной лет, — или подобно Диккенсу, который… но тут цепочку моих размышлений оборвал второй бомж, старый хмырь с шелушащимся носом, который подошел и тоже о чем-то меня попросил. На сей раз я решил попробовать применить один фокус, который всегда срабатывал в Вашингтоне. Там, если ко мне вдруг приставали алкаши, я просто разводил руки в стороны и начинал чесать на тарабарской версии французского языка, подобно Дэнни Кею в те старые времена, когда он еще назначал свидания девушкам. Суть представления заключалась в том, что я якобы не говорю по-английски, а потому в упор не понимаю, о чем меня просят. Однако этот старый хмырь лишь немного на меня поглазел, а затем заявил:

— Ладно, раз уж ты ___ иностранец, который не говорит по-английски, тогда почему бы тебе не пойти на ___ и не ___ ___ ___ в свою шляпу, ты, ___ ___ ___?

Да, тут он меня поймал. Что мне оставалось делать? Объявить о том, что я прекрасно понимаю всю его ругань? Таким образом этот настоящий бомж главной лиги дал мне понять, что его город полон таких бомжей, которым палец в рот не клади.

Этот комплекс главной лиги также несет ответственность за то, что поражает гостей Нью-Йорка как неуместная дерзость. Помню, как в один прекрасный весенний денек я бродил вокруг Грамерси-парка, который представляет собой идеально устроенный регулярный сад в один городской квартал размером, окруженный высокой и затейливой железной оградой. Я как раз находился там, где Лексингтон-авеню встречается с Двадцать первой улицей, когда вдруг заметил молодую супружескую пару, которая стояла перед восточными воротами Грамерси-парка. Оба на вид очень приятные. У мужчины были фотоаппарат на шее и большая карта в руках, а у женщины — тоже фотоаппарат на шее и ребенок на руках. Судя по всему, они оба пытались освоить план Грамерси-парка. Очевидно, сад казался супругам приятнейшим местом, и они уже пытались в него войти, но все ворота оказались закрыты. Чего гости нашего города не знали, так это того, что Грамерси-парк является частным садом. Им владеет так называемая «Ассоциация Грамерси-парка», которая открывает его лишь для определенных людей, живущих поблизости. Обычно его наводняют сиделки, нянюшки и матушки в твидовых нарядах из «Кэжьюал Шоппе», которые не могут позволить себе сиделок и нянюшек ввиду их цены в двадцать пять тысяч долларов наличными, еще выше поднятой персональной ссудой в десять процентов, которую главе семейства приходится выкладывать за кооператив, а также дети — дети тех персон, которые хотят, чтобы их отпрыски играли именно в Грамерси-парке, окруженном железной остроконечной оградой. Еще там порой гуляют словно бы сошедшие со старых картин выздоравливающие вдовы, наслаждаясь лучами солнца, играющими на пледах, что покрывают их постепенно атрофирующиеся чресла. Сколько я себя помню, это место всегда вызывает недоумение у молодых супружеских пар. Что же касается этой конкретной супружеской пары, то наши молодые люди выглядели совсем как шведы из рекламы аэролиний, — оба такие славные, здоровые, загорелые, с тем только исключением, что жена в данном случае натянула на себя эластичные слаксы, входящие в целый комплекс тех тайных аксессуаров, для которых у авторов рекламы аэролиний в словаре просто нет нужного слова.

А на противоположной стороне улицы портье одного из больших многоквартирных домов, что расположены вдоль Грамерси-парка, увидев, что мужчина и женщина не на шутку озадачены картой и садом, переходит через дорогу и любезно спрашивает:

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Подобное предложение кажется супругам довольно милым со стороны незнакомца, и молодой человек говорит:

— Да, благодарю вас. Нам как раз случилось заметить этот парк, он просто прелестный, но все ворота почему-то не открываются.

— Понятное дело, не открываются, — говорит портье, словно никакой более очевидной констатации факта он в жизни своей не слышал. — Еще бы они открывались!

— Что вы имеете в виду? — недоумевает молодой человек. — Но как же в таком случае в него попасть?

— Вы туда не попадете, если у вас нет ключа, — отвечает портье.

— Ключа? — переспрашивает молодой человек.

— Это частный парк, — поясняет портье таким тоном, каким обычно отдают указания малым детям.

— Понятно, — говорит молодой человек. — А не могли бы мы всего лишь на минутку туда зайти и осмотреться? Нам просто случилось пройти мимо, а парк такой прелестный…

— А зачем вообще, по-вашему, существуют правила? — орет портье, внезапно сбросив маску. И вид у него при этом такой, как будто этот робкий молодой папаша, выплачивающий огромные проценты по закладной и полностью лишенный здравого смысла, оторвал его от работы в многоквартирном доме и перетащил через дорогу, чтобы назадавать занятому человеку целую уйму идиотских вопросов. — Если бы мы позволяли каждому встречному-поперечному всего лишь на минутку туда заходить и осматриваться, тогда мы с таким же успехом могли вообще ликвидировать всякие правила. Верно?

— Постойте, погодите минутку! — начинает молодой человек. В конце концов, беднягу можно понять: какой-то наглый портье пытается облаять его в присутствии жены и ребенка.

— Сами погодите минутку! — обрывает его портье.

Тут ребенок несчастного малого начинает плакать, а жена смотрит на мужа в надежде, что он все-таки найдет какой-то выход из этой глупой ситуации. Молодой отец пытается быть твердым и говорит: «Послушайте…» — однако портье опять не дает ему продолжить и заявляет:

— Некоторые люди, как я погляжу, вообще не имеют представления, зачем у нас существуют правила!

Ребенок плачет еще громче, и молодая женщина пытается его утихомирить. Тем временем часть старых, артериосклеротических посетителей Грамерси-парка с шарканьем подходит к железной ограде и принимается наблюдать. Судя по выражению их лиц, дай им только в руки по автомату, они бы немедленно перекосили всех молодых родителей, которые неспособны справиться со своими писклявыми отпрысками, — или, во всяком случае, поубивали бы всех детишек, следуя традиции незабвенного Ирода. Молодой человек, понятное дело, унижен, и весь остаток дня бедняга проведет, разными тайными способами выплескивая свою досаду на жену и ребенка при каждом очередном воспоминании о том, как он не сумел поставить на место того портье. И хотя весь день пройдет в дыму взаимных обид, но никто из молодых супругов так и не поймет того, что портье, будучи членом главной лиги, всего лишь занимался своим обычным делом — приглядывать за кварталом, а если потребуется, то и отваживать оттуда чужестранцев.

Тайный порок нью-йоркских таксистов представляет собой примерно то же самое. Все они втайне наслаждаются транспортными потоками Нью-Йорка. Таксисты считают их транспортными потоками главной лиги, самыми крутыми во всем мире. «Черт возьми, мы движемся в транспортных потоках главной лиги!» — вот что стоит за доброй половиной всех тех воплей, которые они издают. Это объясняет их неослабевающую, поистине непобедимую грубость. Все таксисты непоколебимо верят в то, что это транспортные потоки главной лиги, а следовательно, все, кроме членов главной лиги, должны держаться от них подальше, поскольку им там просто нечего делать. Припоминаю одного водителя, такси которого катило как раз за автомобилем какой-то женщины, явно заплутавшей в самой гуще транспортных потоков на углу Пятой авеню и Сорок второй улицы, — очень хорошо одетой пожилой женщины, понятное дело, растерянной и напуганной. Высунувшись из бокового окна, таксист принялся дико на нее орать:

— Эй! Коза!

Женщина не обратила на него ни малейшего внимания, но таксиста это ничуть не смутило. Он заорал снова:

— Эй! Коза!

Женщина даже не дернулась, и таксист опять заорал, тоже застряв в самой гуще транспортных потоков:

— Эй! Коза!

Женщина никак не отреагировала, и таксист повторил:

— Эй! Коза!

Она упорно не поворачивалась, так что таксист все время продолжал твердить: «Эй! Коза! Эй! Коза! Эй! Коза! Эй! Коза!» Орал он самым громким голосом, какой только можно себе представить. Почти все таксисты развивают его в процессе подобных концертов. Горло водилы словно бы обогащает и сжимает звук при помощи флегмы, соплей, табачной пены, золотых коренных зубов, пропитанных жиром миндалин, зубной гнили, пивного выхлопа, тяжелого запора и закупорки пазух: «Эй! Коза!»

В конце концов женщина, окончательно потеряв терпение, в ярости резко повернула голову. В данный момент ей уже явно было наплевать на то, какие автомобили куда едут. И как только она разворачивается, таксист принимается сверлить глазами ее лицо и орать:

— Эй! Коза! Смотри, куда едешь! Жопа с ручкой!

А затем он срывается на первой передаче, бросая ей прямо на колени славный, влажный, вонючий спрей выхлопа и словно бы говоря: «Вот так-то, леди, это вам не хухры-мухры, здесь вам транспортные потоки главной лиги!»

Самое любопытное, однако, заключается в том, что по-прежнему существует целый класс интеллектуалов, куда входят даже серьезные писатели, которые, рассуждая о нью-йоркских таксистах и грязи, нечистом воздухе, перенаселенности, шуме, грубости и прочем в таком духе, говорят, что, мол, вопреки всему, даже все вышеперечисленное добавляет свою частичку к «магии» этого города. Они действительно пользуются такими словами, как «магия», говоря о том, как их все это вдохновляет. «Магия» и прочие подобные эвфемизмы, подобно некоторым нестареющим выражениям XIX столетия, на самом деле являются бессознательным переводом слова «статус». Да, в Нью-Йорке существует уйма магии, если вы достаточно высоко сидите, употребляете пару бокалов виски со льдом перед обедом и смотрите на огни большого города, пока кровь поднимается в ваш милейший и светлейший ум, подобно пузырькам заряженной электричеством воды. Павлову, а вовсе не Фрейду есть что сказать насчет Нью-Йорка. Все выходит так, словно Нью-Йорк работает согласно принципу удовольствия, подобного тому, что был случайно открыт, когда в мозг простого пса поместили электрод и этот самый электрод попал в некий дотоле неизвестный центр удовольствия. Таким образом, вышеупомянутый пес мог заводиться при подаче импульса и испытывать загадочное ощущение путем нажатия лапой на педаль, что он проделывал снова и снова. Этот мозговой центр не имел ничего общего с обычными органами чувств. Перед псом могли ставить миски с едой, подводить к нему сук, но он не испытывал ни малейшего желания отказываться от педали. Пес просто продолжал на нее нажимать, снова и снова, без сна, без еды — до тех пор, пока напряжение от голода и усталости не становилось слишком сильным и он просто не валился набок, в качестве последнего жеста слабо протягивая лапу к педали, которая расшевеливала загадочный центр удовольствия по ту сторону чувств посредством простого, прямого импульса в мозг.

Удовольствия статуса, импульсы статусной жажды, судя по всему, имеют в Нью-Йорке едва ли не ту же самую физическую природу.

К примеру, есть люди, которые не ездят в подземке или не хотят, чтобы хоть кто-то знал, что они ей пользуются. Они так переживают по этому поводу, что доводят себя до судорог и нервного тика. Для них это составляет важную часть их общественного положения. Да, представьте себе, в Нью-Йорке есть люди, которые ездят в подземке, но не хотят, чтобы об этом стало известно. Они буквально сжимаются, доставая из кармана мелочь и понимая, что окружающие случайно могут увидеть там помимо обычной мелочи жетоны для проезда в подземке. Вокруг нет решительно никого из даже самых отдаленных их знакомых, но они все равно сжимаются. Импульс здесь таков: подземка существует для пролетариата, а люди с определенным статусом в обществе ездят только на такси или, быть может, еще на автобусе, но крайне редко.

Припоминаю одну сцену в ресторане «Художники и писатели», что на Западной 40-й улице. Дело было так. Один из модных журналов послал туда команду, чтобы сделать там модную съемку. «Команда» — просто удобное слово; на самом деле там скорее был разношерстный состав исполнителей. Всего их набралось человек двенадцать. На фотографе, невзрачном коротышке, были надеты ворсистое серое пальто, смахивающее на кимоно, без пуговиц, зато с широким поясом, брюки в узкую белую полоску, с оранжевыми лампасами на синем фоне, совсем как у служителя «Галф стейшн», но только фасона «Континенталь». Его сопровождали двое помощников: пара зомбиобразных мужчин в черном, которые переносили фотографическое оборудование и всю остальную ерунду. Еще там была модель, которая отдыхала, прислонившись к автомобилю, а у модели имелось что-то наподобие двух фрейлин и одного вроде как телохранителя. В добавление ко всем вышеперечисленным там также присутствовали главный редактор журнала, редактор отдела моды, два-три сатрапа, две девчушки из колледжа Сары Лоуренс, разумеется в свитерах, юбках и лютиковых блузках. В тот день шел снег, и все они опоздали. Фотограф осмотрел территорию, затем закрыл глаза и чем-то наподобие громкого сценического шепота произнес:

— Нет!

— Что ты имеешь в виду? — спросили у него.

— Это не годится! — воскликнул фотограф, глядя прямо перед собой.

— Почему? — спросил у него кто-то.

— Не годится, — сказал фотограф.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил у него кто-то еще.

— Я сказал, что это не годится, — заявил фотограф. — Решения здесь принимаю я, а я говорю, что это не годится.

Тем временем я подошел к модели и учтиво ей представился. Она лишь кивнула головой.

— Как вас зовут? — поинтересовался я.

— Равена, — сказала она.

— А по фамилии?

— Равена.

— Как все-таки ваша фамилия? — настаивал я.

— Равена — и точка, — отрезала девушка.

— Значит, мисс Равена Иточка, — подытожил я, рассудив, что такая фамилия тоже вполне годится.

Модель лишь чуть-чуть приподняла уголки губ в скучающей манере, затем опять их опустила.

— Как же я теперь назад вернусь? — сказала Равена. — Потребовался целый час, чтобы сюда добраться.

— А почему бы вам не воспользоваться подземкой? — спросил я. И тут я наконец-то добился от неприступной Равены ответа.

— Я в подземке не езжу! — воскликнула модель.

— Но почему?

— Там ездят только карманники и пуэрториканцы, — заявила Равена. — Вы что, шутите?

В каком-то смысле, понятное дело, подземка является живым символом всего того, что сводится в Нью-Йорке к недостатку статуса. Там почти на каждой остановке экспресса возникает ощущение безумия и потери ориентации. Потолки низкие, тоннели длинные, нет никаких межевых знаков, освещение представляет собой зловещую смесь трубок дневного света, электрических лампочек и неоновой рекламы. Согласен, пребывание в подобном месте — настоящий удар по органам чувств. В шуме поездов, останавливающихся или закладывающих вираж, присутствует такая грубая пронзительность, которую тяжело описать. Окружающие не испытывают никаких колебаний, бесцеремонно проталкиваясь сквозь толпу. Когда погода теплая, запахи становятся просто невыносимыми. Расположенные между платформ магазины по продаже пластинок транслируют сорокапятки с металлическими тонами, а за буфетными стойками торгуют особыми хот-догами, которые употребляются в пищу следующим образом: вы сперва раскусываете эластичную, словно бы резиновую поверхность, а затем ваши зубы попадают в мягкий, жирный центр наподобие хлопкового масла. В результате все покупатели сидят там с облепленными слоеным тестом и хлебными крошками физиономиями, по-тихому рыгая, так что их щеки то и дело слегка раздуваются от газов.

Подземные пространства, похоже, особенно привлекают личностей эксцентричных. Вот, например, низенький старичок с Библией, американским флагом и мегафоном в руках часто навещает подземку в Манхэттене. Он раскрывает Библию и цитирует ее сильным, но излишне старческим и монотонным голосом. На остановках, где становится слишком шумно, он использует мегафон, вовсю призывая пассажиров к искуплению грехов.

И еще нищие. Там, в столь презираемой подземке, возобновляется борьба за статус среди нью-йоркских нищих. На линии Седьмой авеню Межрайонной скоростной системы перевозок это соперничество становится просто маниакальным. Порой по вечерам нищие рикошетируют друг от друга между остановок, обзывая коллег ___ и ___, а также советуя им пойти поискать свой собственный ___ вагон. Простой слепец с тросточкой и чашкой в руке — это слишком заурядно. Публике нужно что-нибудь повеселее. Вот два пацана входят в вагон на станции. У пацана покрупнее в руках барабан, и он принимается колошматить в него, как только поезд трогается с места, тогда как пацан помельче начинает по-всякому выделываться, изображая, надо понимать, танец аборигенов из племени «мумбо-юмбо». Затем, если в вагоне оказывается достаточно места, он принимается кувыркаться. Мелкий пацан бежит из одного конца вагона в другой, сперва по направлению движения поезда, и делает полный кувырок в воздухе, приземляясь на ноги. Затем он бежит назад, на сей раз против движения поезда, и опять делает полный кувырок в воздухе. Эти забеги с кувырками пацан повторяет несколько раз, в перерывах опять выдрючиваясь в аборигенском танце. На все представление уходит столько времени, что как следует его можно исполнить только на достаточно длинном отрезке пути. Например, на перегоне между 42-й и 72-й улицами. Закончив представление, оба пацана проходят по вагону с бумажными стаканчиками, надеясь на вознаграждение.

Бумажный стаканчик представляет собой самый традиционный контейнер. На линии Седьмой авеню есть один молодой негр, который обычно садится в поезд на станции «42-я улица» и заводит песню под названием: «Хотел бы я женатым быть». На вид этот негр действительно очень молод и совершенно здоров. Но тем не менее он во весь голос орет эту песню, «Хотел бы я женатым быть», а затем достает из-под ветровки, которую он неизменно носит, бумажный стаканчик и принимается расхаживать взад-вперед по вагону, выклянчивая у пассажиров деньги. В последнее время, однако, жизнь этого негра претерпела явные улучшения, ибо он начал понимать, насколько важен в Нью-Йорке статус. Теперь парень все так же садится в вагон и заводит песню под названием «Хотел бы я женатым быть», однако, расстегивая ветровку, он не только достает оттуда бумажный стаканчик, но еще и демонстрирует всем картонную табличку с надписью: «У МОЕЙ МАТУШКИ РАССЕЯННЫЙ СКЛЕРОЗ, А Я СЛЕП НА ОДИН ГЛАЗ». Его главным козырем является мудреный диагноз, написанный без единой грамматической ошибки — на пассажиров так и веет от этой надписи славной и до смерти пугающей солидностью немецкого учебника по психологии. Так что сегодня негр явно улучшил свой бизнес. Похоже, дела у парня идут неплохо. И обратите внимание: он вовсе не лентяйничает, не валяет дурака и не бродяжничает, а зарабатывает себе на жизнь. Порой он даже способен снисходительно рассуждать о том, как низко может пасть человек.

На линии Ист-Сайда Межрайонной скоростной системы перевозок поезд останавливается, к примеру, на станции «86-я улица», и все начинают, отчаянно толкаясь, вытряхиваться из вагонов, а там, на скамье, в серовато-зеленом мраке, под перекладинами и кафелем образца 1905 года, безмятежно дрыхнет, развалившись во сне, какой-то старик в хлопчатобумажной ветровке с оторванными рукавами. Из всей одежды только одна эта ветровка на нем, похоже, и есть. Кожа его цветом напоминает свернувшееся молоко с сероватыми полосками по краям. Ноги старика скрещены в самой что ни на есть джентльменской манере, а его добродушно-размягченная физиономия свесилась за спинку скамьи. Судя по всему, иные алкаши, славящиеся своей склонностью воровать друг у друга, избавили этого старика от всей одежды за исключением ветровки, которую они также попытались с него стянуть, но сумели лишь оторвать рукава, после чего оставили бедолагу на скамье, голого и бесчувственного, однако в самой что ни на есть джентльменской позе. Все мельком разглядывают старика, подмечая его кожу цвета свернувшегося молока с серой каймой, но никто даже не сбавляет хода. Кто знает, сколько еще старик здесь пролежит, прежде чем двое полицейских наконец удосужатся сюда прийти и, сдерживая дыхание, перетащить его из этого сумрака в материнское лоно закона, откуда старик, по крайней мере, вновь появится облаченным в зеленую рабочую одежду. Тогда он уже сможет с определенным достоинством сидеть по ночам на скамье в подземке.

Вся беда заключается в том, что вонючий старый алкаш на скамье в подземке вовсе не являет собой красочное зрелище — или, скажем, магическое. Он представляет собой то, что вообще-то предпочтительней пропустить, — и, по сути, значительная часть статусной символики Нью-Йорка вырастает как раз из тех способов, посредством которых богатые и энергичные умудряются физически изолировать себя от нижних глубин общества. Они живут высоко, на самых верхних этажах, желая уберечься от шума и грязи. Они предпочитают угловые апартаменты, дабы дышать более свежим воздухом. А по вечерам в понедельник они садятся в лимузины и отправляются в «Метрополитен-опера».

Лимузины подкатывают ко входам от Бродвея до Тридцать девятой улицы, и оттуда рука об руку высаживаются люди из высшего общества, надушенные и налакированные, и никто не замечает, как затем лимузины оттуда откатывают. В конце концов, должны же шоферы куда-нибудь отправиться, пока их господа, подобно огромным марионеткам, устраиваются в партере и на бельэтаже, собираясь насладиться двумя, тремя, даже четырьмя часами оперы. Итак, пока в театре дают оперу, у шоферов идет своя собственная общественная жизнь. По Тридцать девятой улице они едут к Восьмой авеню, а затем поворачивают на Сороковую, между Восьмой и Седьмой. К тому кварталу вполне могут направиться одновременно до пятидесяти лимузинов. Находящемуся там конному полицейскому не остается ничего другого, кроме как их ожидать. Ровно в половине восьмого он поднимает руку, тем самым подавая сигнал, и шоферы начинают выстраиваться по обеим сторонам улицы. Через несколько минут неоновые рекламные вывески «Лондонской таверны», предельно заманчивого салуна неподалеку от перекрестка, уже проливают роскошные оранжевые лужицы света на решетки, капоты и «арт-нувошные» крышки радиаторов «роллс-ройсов» и «кадиллаков», а строй лимузинов начинает растягиваться по всей Восьмой авеню.

Шоферы, в конце концов, бывают возле оперного театра не реже своих нанимателей, так что для них это также составная часть светской жизни. К восьми часам вечера, вовсю щеголяя черными куртками, черными галстуками и черными фуражками с черными козырьками, они уже сбиваются в группы на тротуаре, а в половине девятого первые группы направляются к кафетерию «Бикфордс». Кому-то приходится остаться, чтобы посторожить автомобили. В конечном счете шоферы договариваются посещать «Бикфордс» посменно. Они садятся за столики с пластмассовыми столешницами, пьют кофе и, помимо всего прочего, разговаривают про оперу.

— Как же, знаю я этих немцев! — говорит мне Леланд, который возит миссис ___. — Сегодня, например, Рихард Штраус. Значит, как пить дать проторчат там до без четверти двенадцать.

— Штраус совсем не так плох, — вступает в беседу приятель Леланда, очень старый, апоплексического вида шофер, к тому же скверно выбритый.

— Да уж, «Кавалер розы» у него маленько подкачал, — авторитетно сообщает мне Фрэнк, шофер мистера П___. —А в остальном Штраус очень даже ничего. А вот Вагнер — это просто ужас какой-то.

— Это точно! — поддерживают Фрэнка приятели.

— Ох уж этот Вагнер!

— Назовите мне какого-нибудь итальянца, — просит Леланд.

— Пуччини!

— О, точно! Мне лично очень нравится «Тоска».

— «Тоска»? — переспрашиваю я.

— Ну да, — говорит Леланд. — Спектакль заканчивается около половины одиннадцатого.

— Это когда как. Приходилось мне бывать на «Тоске», когда она длилась до четверти двенадцатого, — заявляет более молодой шофер, серьезный мужчина с шапкой роскошных прямых черных волос, однако собеседники не обращают на него внимания. Еще бы, ведь парень водит «кэри-кадиллаки», которые берут внаем театралы, не имеющие своих собственных лимузинов.

— Не, против итальянцев я ничего не имею, тут жить можно, — объявляет Леланд, и все дружно кивают, нависая над тяжеловесной фарфоровой посудой охряной расцветки и над пластмассовыми столешницами.

Джейсон Робардс, Тьюздей Уэлд, пресловутый любовный треугольник, стиль жизни знаменитостей… а теперь вот шоферы лимузинов, сидящие в кафетерии «Бикфордс», вовсю обсуждают оперу, походя обрывая водителей «кэри-кадиллаков». Все, в чем нуждается город Нью-Йорк, это простые люди.

Хью Трой малость смягчает напряженную ситуацию. Хью Трой, художник и автор книг для детей, поймал одного из таксистов, которому охота выпендриться, и решил поставить того на место.

— Жаркий нынче выдался денек для середины февраля! — восклицает таксист.

— Да, верно, — соглашается Хью Трой.

— Знаете, — говорит таксист, — я слышал, якобы шкура Земли потихоньку соскальзывает и что прямо сейчас Нью-Йорк находится там, где раньше был город Саванна, это в штате Джорджия. Понимаете, вся шкура Земли потихоньку соскальзывает.

Хью Трой секунду думает, а затем заявляет:

— Должно быть, она становится очень мешковатой.

— Мешковатой? — переспрашивает таксист.

— Ну конечно. Вы что, не в курсе, что она провисает на Южном полюсе?!

Таксист какое-то время напряженно размышляет, а затем уже не решается продолжать свой выпендреж и помалкивает насчет того, что шкура Земли соскальзывает.

— Это же всем известно, — повторяет пассажир, — она провисает на Южном полюсе.

Что ж, Хью Трой вывел из строя одного члена главной лиги — но сколько еще миллионов этих членов осталось!

1

Ловкая штука (фр.).

2

Основное блюдо (фр.).

3

Перевод В. Топорова.

4

Дух времени (нем.).

5

От англ. разг. ирон. «Gotham» — «город умников»; название Нью-Йорка в комиксах и рассказах о Бэтмене.

6

Перевод В. Топорова.

7

Чистая доска (лат.).

8

Ну и семейка (фр.).

Content

Том Вулф
Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка

Выражение признательности

Предисловие автора

Часть 1. Создатели новой культуры

1. Лас-Вегас (Что?) Лас-Вегас (Я вас не слышу! Слишком шумно!) Лас-Вегас!!!

2. Чистая забава в Риверхеде

3. Пятый «Битл»

4. Новый визит в «Пепперминт-Лонж»

5. Первый подростковый магнат

6. Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка

Часть 2. Герои и знаменитости

7. Удивительный рот

8. Последний американский герой

9. Буржуазный донжуан

10. Поставщик общественной жизни

11. Девушка года

Часть 3. Борьба за статус и светское общество

12. «Субботний маршрут»

13. Мартин Лютер с площади Колумба

14. Общество Галереи нового искусства

15. Тайный порок

16. Мафия нянюшек

Часть 4. Любовь и ненависть в нью-йоркском стиле

27. Прикидываясь папашей

18. Воскресная разновидность любви

19. Женщина, у которой есть все

20. Голоса Вилледж-сквер

21. Почему портье ненавидят «фольксвагены»

22. Комплекс главной лиги

1