ИСКАТЕЛЬ 2014

Выпуск № 8

Анатолий Королев

МЕДНЫЙ МЕДАЛЬОН

1

Все началось в один из теплых июльских вечеров на Кропоткинском жилмассиве. Примерно в 21 час слесарь-сантехник ЖЭУ № 49 Жора Сажин, по уличному — Жлоб, мурлыча под нос развеселенький мотивчик, спускался не спеша по лестнице в старой панельной пятиэтажке-«хрущевке». На нем была серая рубашка с коротким рукавом, измазанные местами подвальной грязью потертые джинсы и потрепанные кроссовки. В одной руке он держал газовый ключ, в другой — выключенный фонарь. Жора пребывал под хорошим градусом, что было его обычным состоянием. Было бы удивительным встретить этого печально известного слесаря трезвым.

Через некоторое время Жора достиг первого этажа, где, по обыкновению, было сумрачно, так как вновь ввернутая лампочка жила здесь не более одних суток. И тут на его голову обрушился тяжелый удар. За первым последовал не менее сильный второй. И душа пострадавшего без сожаления вознеслась к небесам.

Бесчувственное тело слесаря рухнуло ничком на бетонные ступени. Вокруг его головы стало расплываться бурое пятно.

Вскоре в подъезд вошел плотный темноволосый мужчина лет тридцати пяти — сорока, в кожаной черной куртке и спортивных брюках «Адидас». Убедившись, что пульса у Жоры нет и что человек скорее мертв, чем жив, мужчина торопливо поднялся в свою квартиру на втором этаже. Прикрыв за собой дверь, он постоял некоторое время у порога, о чем-то напряженно размышляя, затем нерешительно подошел к телефону и позвонил в полицию.

2

На двери табличка. На ней написано: «Прокурор Заельцовского района Александр Александрович Кравцов».

В небольшом кабинете, обставленном старой мебелью российского производства, за прокурорским столом худощавый седеющий брюнет в форме полковника юстиции. Это и есть Кравцов, среди сотрудников прокуратуры и полиции больше известный как Сан Саныч.

Настроение у Сан Саныча паршивое. Причина тому — попытка дать ему взятку одним влиятельным в городе бизнесменом, открывающим ногой дверь в мэрию. Этот самоуверенный успешный бизнесмен, наживший капитал на перепродаже импортных авто, просил прекратить уголовное преследование в отношении его непутевого сыночка-наркомана, замешанного в грабеже. Попытка дачи взятки была зафиксирована работниками прокуратуры по всей форме, и бизнесмен, вместо того чтобы вернуться в свой офис на серебристом «Мерседесе Пульмане», отправился в «черном воронке» в следственный изолятор.

Сан Саныч хорошо понимал, что предстоят большие разборки с высокопоставленными чиновниками, но уступать не собирался. Он приготовился к драке.

После короткого стука в кабинет вошел майор юстиции Моисеев, полный флегматичный шатен с соломенного цвета усами. Он сел за приставной стол, положил на него потертую папку с бумагами и, отвечая на вопросительный взгляд прокурора, сказал:

— Докладываю, Сан Саныч, об убийстве на Кропоткинском жилмассиве, на которое я вчера вечером выезжал, будучи дежурным следователем.

— Кто убит? — устало осведомился прокурор.

— Да так, пьянь, слесарь ЖЭУ, некто Жора Сажин. Местные жители называли его Жора Жлоб.

Кравцов нахмурился.

— Аркадий Антонович, что значит «да так себе, пьянь»? Это человек. — И попрошу больше такие оскорбительные выражения не употреблять. Тем более я тебя уже предупреждал об этом.

— Извините, Сан Саныч. Конечно, пострадавший — человек.

— Ладно. Давай ближе к делу.

Следователь кивнул и продолжил:

— Скончался этот Сажин от удара сверху в голову, в область темени. Обнаружил его житель квартиры № 65 со второго этажа Кудинов Вячеслав Семенович. Он и позвонил в полицию. Странное какое-то убийство.

— Что в нем странного?

— Судите сами: бабушек на скамейках возле подъезда было шестеро, и ни одна не видела, чтобы во время происшествия кто-то из посторонних заходил в подъезд. Напрашиваются вопросы: убийца кто-то из жильцов дома? Убийство совершено на бытовой почве? Хренотень какая-то. Кому мог помешать этот пьянчужка? В принципе, он не был скандальным человеком.

— Ты говорил, что у него была уличная кличка — Жлоб. Что это означало?

— Жадный был. И все из-за выпивки. Никому за спасибо ничего не сделает. Заплати — тогда пожалуйста.

Прокурор в задумчивости потер подбородок и высказал свое предположение:

— Аркадий Антонович, вот ты говоришь — кому нужен был этот пьянчужка. А если здесь все сложнее? Допустим, пострадавший стал свидетелем какого-нибудь серьезного преступления. И его решили ликвидировать те, кому этот свидетель был опасен. Подкараулили и…

— Но чужие люди в этот подъезд не входили, — высказал сомнение Моисеев.

— В этот. А сколько всего подъездов?

— Четыре.

— И у каждого подъезда сидели бдительные старушки?

— Вообще-то нет, — поднял густые брови следователь. — В основном они собираются возле этого, четвертого, где и произошло убийство. Тут скамейки более удобные и не очень разбитые. Значит…

— Не исключено, что преступник вошел в другой подъезд и через него же и вышел.

— Как это?

— Очень просто — через чердак. Если, конечно, чердаки в подъездах не закрыты. Ты проверял?

— Проверял, — вздохнул Моисеев. — Чердачные крышки не закрыты. На некоторых даже петель для замка нет. Я напишу частное представление в ЖЭУ. Пора с них спросить по всей строгости.

— Представление представлением, но человека уже не вернешь. Теперь ты убедился, что версий много?

— Вы правы, — кивнул следователь. — Но все они не совсем реальные. Ну зачем было убийце подкарауливать Сажина в подъезде? Тут могли и жильцы оказаться свидетелями, и те же бдительные старушки. Проще было подкараулить жертву в темном переулке жилмассива. Ведь слесарь везде ходит. Но если убийца — житель подъезда, где произошла трагедия, то он должен быть полным идиотом. Как правило, никто не оставляет следов там, где сам живет.

— Но исключения из правила всегда бывают, — заметил прокурор, — об этом тоже нельзя забывать. В нашем случае в первую очередь нужно допросить всех жильцов данного подъезда. Глядишь, какая-нибудь зацепка и появится. Не мне тебя учить, Аркадий Антонович. Сколько лет ты отпахал на следствии?

— Через полгода — два десятилетия будет. Однако, Сан Саныч, я ведь с сегодняшнего дня в официальном отпуске числюсь. Уже и билеты на самолет купил. Ни разу на югах не был. Впервые с женой вместе собрались.

— Да помню я о твоем отпуске, — вздохнул прокурор, — а кто это дело будет вести?

— Но, Сан Саныч, в кои годы я собрался в отпуск семьей. И ни разу не было, чтобы по графику сходил.

— Все это верно, — раздумчиво вымолвил Кравцов, — но кому дело поручить? Один опытный следователь на больничном, другой на семинаре в Москве, ты — в отпуск. Остается молодой — Вадим Снегирев. Но он совсем недавно окончил университет, и у нас всего один месяц. Ну, зеленый он еще. Совсем зеленый.

— Сан Саныч, но Вадим окончил университет с хорошими оценками и лестными отзывами преподавателей. Смышленый он парень. К тому же молодому только и начинать с такого дела, как эго. Не депутата же грохнули. Как раз и наберется опыта. Сан Саныч…

— Ладно, — махнул рукой прокурор, — лети на свои юга. Оставь бумаги и пошли ко мне Снегирева.

3

Вскоре к прокурору вошел Вадим — невысокий, с покатыми плечами, худой до неприличия и к тому же рыжий. Форма лейтенанта юстиции висела на нем словно на вешалке.

«Да-а, прислали мне работничка», — грустно подумал Кравцов, но вслух сказал:

— Ну, здравствуй, Вадим! Садись. Что стоишь у порога, как бедный родственник? Будь посмелее. Ты же следователь. Мы на тебя большие надежды возлагаем. Если мне не изменяет память, ты довольно успешно окончил университет. Ректор тебя хвалил.

— Хвалил. Хороший у нас был ректор, товарищ полковник. Сейчас его в Министерство перевели.

— Это хорошо. Как говорят, большому кораблю — большое плаванье. Ну, давай ближе к делу, и предлагаю проще общаться. Я не сторонник официальности. Договорились?

— Хорошо, Сан Саныч.

— Так ты садись. Я тут тебе серьезное дело приготовил. Об убийстве.

Вадим присел на стул и напрягся.

— Об убийстве?

— Ну да. А что тебя смущает? Наша подследственность. Разных там щипачей и домушников ловить — это дело полиции. А у нас, как ты знаешь, дела посерьезнее.

— Нет, меня ничто не смущает, Сан Саныч. Просто я еще не расследовал самостоятельно ни одного дела, связанного с убийством.

— Вот и начнешь. Когда-то надо начинать. — И прокурор пододвинул к следователю тощую папочку с первичными документами. — Изучи и немедленно приступай.

— Ясно, Сан Саныч. — Вадим взял папочку, поднялся и направился к выходу.

— Подожди, — остановил Кравцов. — У тебя как с жильем? По-прежнему снимаешь комнату?

— Уже нет, Сан Саныч, — застенчиво улыбнулся Вадим. — Отказала хозяйка. У нее родственники приехали. Но ничего страшного. Сниму в другом месте. Сдают много.

— Это верно, сдают много, — вздохнул прокурор и пообещал: — Ты потерпи чуть-чуть. Я тебя устрою в общежитие Водного института. Намного дешевле будет. Обещаю.

— Спасибо, Сан Саныч. Ну, я пошел?

— Давай. Ни пуха…

4

День установился жарким — на небе ни облачка.

Через час с небольшим Вадим с потертым следственным портфелем подошел к четвертому подъезду «хрущевки», где накануне был убит слесарь-сантехник Жора Сажин.

На скамейке под разлапистым кленом шелушили семечки три старушки, не переставая при этом что-то весьма энергично обсуждать. Лица их были серьезны и деловиты.

— Здравствуйте, бабушки! — приветствовал Вадим и сел на скамейку напротив. — Я следователь из прокуратуры. Звать меня Вадим Сергеевич. Можно без отчества. У вас убили слесаря-сантехника Сажина?

Бабушки на короткое время притихли, переглянулись и стали пристально рассматривать следователя. Но вот самая маленькая и самая бойкая ответила:

— Здравствуй, внучек, коль не шутишь! По верному адресу пришел. В этом самом подъезде Жору вчерась и грохнули. Царство ему небесное. Хоть и вымогатель он был, но все же жаль человека. Жена у него, Нюрка, осталась вдовой с двумя малыми детишками. Она дворничихой у нас тут и работает. Хоть и пьянчужка был Жорик из первых, но все же дело слесарное знал неплохо — кран там отремонтировать или, к примеру, унитаз. Правда, дорого брал за работу. За это его и не любили.

— Ну, Алевтина, пошла брехать что ни попадя, — недовольно одернула вторая старушка, более солидной комплекции. — Думаешь, следователю интересно слушать твои россказни? Ему надо выяснить, кто Жору убил. А ты несешь все подряд. Тебя и задень не переслушаешь.

— Сбреши лучше, Глафира, — обиделась Алевтина. — Вечно ты меня перебиваешь. А может, следователю интересно как раз то, что я говорю. Откуда тебе знать?

— Ладно, не ссорьтесь, — улыбнулся Вадим. — Мне действительно все интересно. Бывает, что какая-нибудь на первый взгляд мелочь может впоследствии вывести на преступника. Но главное, конечно, — кто убил Сажина. Может, вы кого подозреваете?

— Ишь, какой быстрый, — покачала головой в берете молчавшая до сих пор третья старушка, устало опиравшаяся двумя руками на суковатую палку. — Сразу ему убивца подавай. Мы тут все головы поломали и мозоли на языках натерли, но так и не смогли угадать, кто совершил это злодейство. Убивцы — они хитрые. Умеют маскироваться под порядочных людей.

— И никого не подозреваете?

— Мы все же думаем на Кудинова из шестьдесят пятой квартиры, — вставила Алевтина, — грузчиком работает в нашем супермаркете.

Другие две старушки согласно закивали.

— Почему думаете на него? — поинтересовался Вадим.

— Потому что только он заходил в то время в подъезд, — вступила в разговор Глафира. — Порешил Жору, а потом сам же и в полицию позвонил. Старый бандитский прием. Мы ж детективные сериалы смотрим по телевизору, так что малость разбираемся.

— Ну, а зачем бы ему самому звонить?

— Чтобы, значит, на него не подумали. Хитрюга. Он ведь в тюрьме сидел. Вот и соображай, следователь.

— Весь в наколках, — осуждающе добавила Алевтина.

— Я это учту, — кивнул Вадим. — Не знаете, он сейчас дома?

— Должен быть. Вроде не выходил.

Вадим вдруг вспомнил, что ему сегодня негде будет ночевать, и подумал: «А почему бы не снять на время комнату поблизости от места происшествия? Удобно. Ведь здесь часто придется бывать — сколько людей еще опрашивать. А там и в общежитие переберусь. Раз Сан Саныч обещал, то устроит». И он спросил Алевтину:

— Вы, случайно, не знаете, кто комнату сдает?

— Тебе на одного али с жинкой? — отозвалась Глафира.

— Я холостой.

— Тогда проще, — вклинилась в разговор Алевтина. — С семейными больше хлопот.

— Вот ты и сдай одну комнату, — толкнула ее в бок Глафира. — У вас со стариком на двоих трехкомнатная. Зачем вам такие хоромы?

Алевтине реплика подруги не понравилась. Она недовольно возразила:

— После того как сын со снохой уехали, мы с Гришей привыкли одни жить, не сможем с посторонним. — И вдруг оживилась, с удовольствием «перевела стрелки». — Так что тут искать, Ульяна Лопатина сдаст комнатку. Ей сейчас любая копейка дорога. Она уж год как без старика осталась. Бедствует. Харитон-то подрабатывал. По плотницкой части он был мастак. Как умер — Ульяна совсем сникла. Пенсия у нее маленькая.

— И не в деньгах дело, — перебила Глафира. — Любовь у них была. Настоящая. Вот и тоскует Ульяна, места себе не находит. Думаю, Ульяна сдаст комнату. Легче ей будет, когда человек рядом.

— И как мне ее найти? — осведомился Вадим.

— Очень просто, на пятом этаже, в семьдесят девятой. Но ее сейчас нет дома, она бутылки пошла сдавать.

— Вот она — легка на помин, — воскликнула Алевтина, указывая на подходившую высокую седую женщину лет семидесяти.

Ульяна поставила старую, с перемотанными синей изолентой ручками сумку на край скамейки, на которой сидели старушки, и исподлобья стала рассматривать следователя.

— Сдала бутылки-то? — с легкой усмешкой спросила ее Алевтина.

— Сдала, — с неохотой ответила Ульяна, — хлеба да вермишели купила.

— А с тебя, соседка, причитается, — улыбнулась Глафира. — Мы тебе постояльца нашли. Серьезный человек, следователь. Вадимом Сергеевичем кличут.

Ульяна ничего не ответила, продолжая изучающе разглядывать Вадима.

— Ты, подруга, словно не рада, — не отставала Алевтина. — Ты же сама хотела сдать комнату, чтобы на душе не так муторно было. Или передумала?

— Ну, хотела, — выдавила Ульяна, отводя взгляд в сторону и неловко переминаясь.

— Если вы против, то я поищу в другом месте, — смутился Вадим, не ожидавший холодного приема со стороны Ульяны.

— Я не против, — тихо ответила Ульяна и с глубокой грустью в глазах посмотрела в глаза следователю. — Ты мне Валерку напомнил. Сынок мой такой же был — худенький и рыженький. Живи. Дорого не возьму. Я в семьдесят девятой, на пятом.

Ссутулившись, она устало направилась в подъезд. Когда за ней закрылась железная дверь, Глафира пояснила:

— Валерка — сынок ее был единственный и любимый, поздний. В Чечне погиб. Как только тогда она, бедняжка, выдержала, с ума не сошла.

— Да-а, нелегкая судьба у бабоньки, — вздохнула Алевтина. — А судьбу, говорят, на телеге не объедешь.

— Кому что начертано, — добавила Глафира, — кто всю жизнь в сыру-масле катается, а кому со всех сторон одни шипы.

Поблагодарив старушек, Вадим направился в шестьдесят пятую квартиру.

5

Однокомнатная квартира Кудинова больше походила на сарай, чем на благоустроенное жилье. Ремонта в ней не было лет двадцать, если не больше: на грязных стенах — лоскуты от когда-то наклеенных обоев, побитые косяки, на полу вышорканный затоптанный линолеум, на потолке одинокая, засиженная мухами лампочка в голом патроне, на стене вместо выключателя оголенные концы проводов. Из мебели — старый засаленный диван-кровать, исцарапанный стол с отломанным углом, скрипучий стул с порванной потертой обшивкой на сиденье, в углу, на покосившейся старомодной тумбочке с болтающейся на одной петле дверке — черно-белый телевизор с маленьким экраном.

Стол заставлен бутылками с пивом, под ним батарея порожних бутылок.

Хозяин квартиры, Вячеслав Семенович, раздетый до пояса, в спортивных брюках с эмблемой «Адидас» и грязных кроссовках, пропустил Вадима в квартиру, жестом пригласил его пройти в комнату и занял свое прежнее место за столом.

Перехватив внимательный взгляд следователя на своих многочисленных татуировках, он небрежно усмехнулся:

— Извини, начальник, за мой вид. Жарко. Да ты садись на диван. Пиво будешь?

— Спасибо, не пью! — ответил Вадим, присаживаясь на край дивана.

— Плохи твои дела, — мелко рассмеялся Кудинов, откупоривая очередную бутылку и выказывая при этом два золотых зуба в верхней челюсти. — А для меня лучшего удовольствия в жару, как попить холодного пивка, нет. Что пришел? Допрашивать? Так меня уже допросили в полиции.

— То был не допрос, с вас брали объяснение, мне его передали, — ответил Вадим, — протокол же допроса составляется после возбуждения уголовного дела.

— Понятно, в натуре, — криво усмехнулся Кудинов. — Тогда допрашивай. — Он отпил из горлышка бутылки пива и стал закусывать чипсами. — Тебя интересует, кто убил слесаря Жорика и не я ли это сделал? Должен огорчить тебя, начальник. Кто убил — не знаю, и я к этому никакого отношения не имею. Век воли не видать! Сам посуди, зачем мне убивать хорошего человека, с которым можно выпить, побазарить за жизнь. Ты вот не хочешь со мной выпить, брезгуешь, а Жорик не побрезговал бы.

— По-моему, у нас с вами откровенного разговора не получится, — поднялся Вадим. — Вы в нетрезвом состоянии. Так что придется продолжить нашу беседу в прокуратуре.

— Всегда к твоим услугам, начальник, — усмехнулся Кудинов. — Когда прикажешь явиться?

— В тот день, когда мне будет угодно. Вам передадут повестку.

Кудинов согнал с лица усмешку, насупился и, подойдя к Вадиму, сердито процедил:

— Не нравится мне такое отношение, начальник. Молодой ты еще следователь. В прокуратуре я тебе то же самое скажу. Так что не трать на меня попусту время. В натуре, порожняк будет. Знаешь, почему я позвонил в ментовку?

— Интересно узнать.

— Потому что я бывший зек. Дважды на зоне чалился. И хорошо знаю ментовские привычки: если судимый — то первый подозреваемый. При случае на бывшего зека легче списать висяк. Я сразу же просек — меня в первую очередь начнут таскать на допросы и тянуть из бывшего зека все жилы. По этой причине я и решил первым объясниться. Нервы ни к черту стали. Если тебе сказать, что второй раз я отмотал на зоне пятерик ни за что, по судебной ошибке, то все равно не поверишь и не поймешь меня.

— А вы расскажите, может, пойму?

Кудинов махнул рукой и направился к столу. Обернувшись, угрюмо заметил:

— Какой смысл? Теперь никто ничего не изменит. Нет базара. Не обижайся, следователь, за неприятный разговор. Ты здесь ни при чем. Так, боль душевную немного выплеснул. Ладно, проехали. Может, все же пивка?

Вадим попрощался и покинул квартиру гостеприимного хозяина.

6

В десятом часу вечера Вадим устало поднимался по лестнице на пятый этаж «хрущевки». За день он опросил всех жителей подъезда, записал разговор с женой погибшего Нюрой Сажиной, с коллегами по работе Жоры в ЖЭУ, в том числе и с непосредственным его начальством; успел побеседовать с участковым инспектором райотдела полиции, но ничего существенного так и не установил, не обнаружил ни малейшей зацепочки, за которую можно было бы потянуть, чтобы размотать загадочный клубочек этого странного убийства. На свои немудреные вопросы он в основном получал похожие ответы: врагов у Сажина не было, чтобы с кем-то ссорился — не видели и не слышали, чтобы выпивал с незнакомыми людьми — не замечали, любил выпить в одиночку или в компании с Кудиновым из 65-й квартиры. Опять Кудинов. Загадочный человек Вячеслав Семенович!

С этими неутешительными мыслями Вадим и позвонил в 79-ю квартиру.

Ульяна открыла дверь сразу, будто стояла возле нее, поджидая постояльца. Она была в домашнем, не первой свежести халате и тапочках на войлочной подошве. Седые волосы на ее голове были аккуратно зачесаны назад и закреплены на затылке узлом. Выражение ее морщинистого лица на этот раз было более приветливым.

— Входи, — произнесла она медленным низким голосом, пропуская Вадима в квартиру. — Я уж посчитала, что передумал, в другом месте договорился.

— Все по работе мотался, — выдохнул Вадим и прошел в коридор. — Устал как собака.

— Хлопотная у тебя работа, — заметила Ульяна.

— Это верно, — кивнул Вадим и осмотрелся.

Двухкомнатная малогабаритная квартирка выглядела бедной, но не запущенной: очень старая мебель, на полу самодельные дорожки, вязанные из разноцветных скрученных тряпочек.

Ульяна перехватила его взгляд.

— У меня не дворец, — развела она жилистыми руками. — Смотри. Если не нравится…

— Мне нравится, — поспешил ответить Вадим. — Я привык к простой обстановке. Я ведь деревенский. В Новосибирск после университета был направлен по распределению.

— Деревенский? Откуда?

— Из Сузуна. Там у меня и мама, и папа, и две сестренки — обе младше меня.

— Мать-то кем работает? Учительница, поди?

— Мама — доярка, а папа — тракторист.

— Деревенский — это хорошо, — помягчела лицом Ульяна. — Я тоже в детстве в деревне жила. В Маслянино. Слыхал про такое место?

— Как же не слышать, соседний район. Выходит, мы с вами почти земляки.

— В деревне хорошо, — вздохнула Ульяна. — Воздух, лес, речка, грибы, ягоды… Но все это в моем далеком прошлом. Одни воспоминания. — Неожиданно голос ее стал тверже: — В деревне только люди и остались, не то что в городе. Тут сплошной разврат. Никакого порядка. В людей словно дьявол вселился. Каждый норовит прожить за счет другого. С ума все посходили. И ведь власти ничего не делают, чтобы объяснить людям, что так жить нельзя. Ой, что это я с разговорами! Ты ж устал, сейчас чай будем пить. Вот твоя комната, — она указала на меньшую комнатку, — в ней сынок мой, Валера, жил. Его фотографии я перенесла в зал, к себе, чтобы они тебя не смущали. Постельное белье чистое — перед твоим приходом заменила. А вот твой ключ от квартиры.

— Спасибо! Простите, как вас по отчеству?

— Наумовна я.

— Спасибо, Ульяна Наумовна! Из-за меня столько хлопот.

— Не надо об этом. Мне даже приятно. Есть теперь о ком заботиться. Чего с портфелем-то обнялся? Располагайся. Будь как дома.

Вскоре они сидели за небольшим кухонным столом, покрытым старенькой клеенкой, протертой по углам, и пили чай с баранками и вареньем из жимолости.

— Вкусный чай, Ульяна Наумовна, — похвалил Вадим.

— С травами. Полезный. Ты пей, не стесняйся.

— Я пью. Спасибо! За комнату деньги вперед отдать? У меня при себе.

Ульяна поставила недопитую чашку с чаем на стол и сказала твердо, как давно ею решенное:

— Я с тебя плату брать не буду.

— Как это? — растерялся Вадим. — Почему? Вы вроде человек не богатый…

— Я сказала — деньги с тебя брать не буду. Живи так. И чем дольше, тем лучше.

— По почему? Я так не могу.

— Ты на моего сыночка, Валеру, похожий, — голос у Ульяны сорвался, и она промокнула рукавом халата вдруг повлажневшие глаза. — Давай больше не будем о деньгах. У меня хватает на еду.

Она вдруг резко встала и быстро ушла с кухни.

Вадим растерялся от такого неожиданного поворота и остался сидеть на месте, не зная, что сказать и как поступить.

Но через минуту Ульяна вернулась и, сев на прежнее место, спросила:

— Послушай, сынок, ты что, взаправду следователем работаешь?

— Ну да, — кивнул Вадим.

— И дознаваться будешь, кто убил Жорку Сажина?

— Само собой. Это моя обязанность.

Ульяна помолчала, уставившись хмурым взглядом в пол, потом, посмотрев строго на Вадима, раздумчиво вымолвила:

— А по мне, так о таком человеке, как этот Сажин, и вспоминать не стоит, не то чтобы еще вести дознание.

— Это почему же? — удивился Вадим. — Ведь человека убили.

— Да не человек он был, сынок. А кровопийца. Нет чтобы сочувствовать бедным людям и ремонтировать им гнилую сантехнику бесплатно или со скидкой, так он, напротив, норовил содрать побольше. Слышишь — у меня в ванной кран бежит?

Вадим прислушался и подтвердил:

— Да, течет.

— Так вот, этот Жлоб не стал мне кран ремонтировать.

— Почему?

— Потому что мне нечем было платить.

— Но, как мне известно, ЖЭУ должен ремонтировать краны бесплатно. Надо только заявку подать.

— А я не подавала? Замучаешься ждать слесаря.

— Но ведь есть в ЖЭУ начальство. Жалобу надо было написать.

— Жалобу? Не смеши меня, сынок. Писала. У них ответ один — подождите, ваша заявка будет выполнена. У нас не хватает слесарей: работа грязная, зарплата маленькая. Словом, Жорик у нас стал монополистом. Не боялся, что с работы выгонят. Заявок у него в кармане всегда было много, и ремонтировал тем, кто ему хорошо платил. Какой же он после этого человек?

— Может, я посмотрю ваш кран? — предложил Вадим.

— Ты? — удивилась Ульяна. — Ну, посмотри.

— Инструмент какой-нибудь есть?

— Да был у мужа, царство ему небесное, в ящичке. Сейчас посмотрю.

Минут через пятнадцать кран перестал бежать.

— Всего и делов-то, — заметил Вадим, споласкивая руки. — Прокладка изработалась. А муж у вас был запасливый человек — прокладок на десять лет вперед наготовил.

— Да, Харитоша был на все руки мастер, — печально вздохнула Ульяна и перекрестилась. — Скажи, сынок, ты еще не дознался, кто убил Жорика?

— Если б дознался, то уже бы арестовали злодея. Но не так-то просто дознаться. А вы что думаете об этом убийстве, Ульяна Наумовна? Кого-нибудь подозреваете?

— Нет, никого у меня на подозрении нет, — качнула головой Ульяна. — А может, его никто и не убивал? Свалился пьянчужка с лестницы и расшиб голову, а считают почему-то, что его убили.

— Нет, Ульяна Наумовна, не расшибся он. Не разбираетесь вы в криминальных делах. Эксперты точно определяют, по какой причине смерть наступила. Тут ошибки нет. Пострадавший скончался от удара тупым тяжелым предметом.

— А каким?

— Это пока неизвестно.

— А всех убийц ловят или только некоторых, самых глупых?

— Ловят всяких — и умных и глупых. Правда, не всех. Тут все зависит от того, какие следы оставил преступник на месте происшествия и сколько. Если никаких следов не оставил, то и вычислить злодея практически невозможно. В таком случае приходится надеяться, что в Следующий раз он попадется на месте преступления. Как говорят, будет задержан с поличным.

— А если преступник после первого преступления больше не будет совершать никаких преступлений? Тогда его никогда и не разоблачат?

— Бывают и такие случаи. А что вас так интересует процесс поимки преступников, Ульяна Наумовна? Вы, случаем, не пишете детективные романы?

— Куда мне, — усмехнулась Ульяна. — Я, считай, почти безграмотная. Просто люблю смотреть по телевизору детективные сериалы. От скуки, сынок. Если бы не телевизор — хоть вешайся.

— Ну, зачем так мрачно, Ульяна Наумовна. В каждом возрасте можно найти интересное занятие.

— Что-то я разболталась сегодня. Время позднее. Пора спать, сынок. Тебя во сколько поднять?

— Спасибо, Ульяна Наумовна! Я сам встану. Меня мобильный телефон разбудит.

— Мобильный телефон разбудит? Как это?

— Очень просто — ровно в семь птичка запоет и музыка заиграет.

— Надо же! — изумилась Ульяна. — До чего додумались.

Пожелав друг другу спокойной ночи, они разошлись по своим комнатам.

7

Коснувшись подушки, Вадим сразу провалился в глубокий сон. Но не в сладкий, каким засыпают люди, не обремененные заботами, а в тревожный, с тяжелыми сновидениями: то он за кем-то гонялся с пистолетом, то его преследовал какой-то монстр с большим топором, а он пытался спрятаться в щель под крыльцом какого-то старинного мрачного дома. Потом вдруг стала сниться хозяйка квартиры, Ульяна Наумовна. Она подошла к нему спящему и ласково погладила по голове, приговаривая: «Сыночек мой. Спи спокойно, дорогой мой». Затем хозяйка вышла из квартиры, через некоторое время вернулась. Дверь при этом она старалась прикрывать осторожно, без лишнего шума. И Вадим был благодарен ей во сне: «Какая чуткая женщина, беспокоится обо мне, как о родном сыне». Потом приснилось, будто квартирная хозяйка стоит возле его кровати и с улыбкой смотрит на него.

На этом месте сон оборвал мобильный телефон: заиграла серенада Шуберта, и запел звонкий соловей.

Вадим, не открывая глаз, протянул руку к тумбочке, нащупал мобильный телефон и выключил его. Потом потянулся и, открыв глаза, вздрогнул от неожиданности. В метре от его кровати стояла Ульяна с перекрещенными на груди руками и улыбалась.

— Чего испугался? — мягко спросила она. — Вот заглянула к тебе — может, одеялко надо поправить — вдруг съехало, да залюбовалась. Ты так сладко чмокал губами во сне, как, бывало, мой Валерка. Господи, как здорово ты на него похож! Наверное, Создатель не случайно послал тебя ко мне. Думаю, чтобы душу мою успокоить.

— А я не видел фотографию вашего сына, — вымолвил Вадим первое, что пришло ему в голову.

— Заходи ко мне в комнату, посмотри, — с теплотой в голосе разрешила Ульяна.

— Непременно зайду, — кивнул Вадим. — Мне бы одеться, Ульяна Наумовна.

— Одевайся сынок, — засуетилась Ульяна, — заболталась я, а тебе ж на работу. — Она быстро вышла из комнаты и уже из коридора добавила: — Умывайся — и на кухню. Я тебе завтрак приготовила.

— Спасибо, Ульяна Наумовна! — поблагодарил Вадим. — Напрасно беспокоитесь. Я найду где перекусить, голодным не буду.

— Ты это брось, сынок. Знаю я вас, молодых, — что попало схватите в забегаловке, вчерашнее или позавчерашнее, а потом животом мучаетесь.

Вадим почувствовал себя неловко от такой плотной опеки квартирной хозяйки. Однако сознание ему подсказывало — надо быть осторожным в поведении и в словах, чтобы случайно не обидеть старую радушную женщину, принимавшую его, как родного сына.

— Я сейчас, Ульяна Наумовна, — сказал он громко и поспешил и ванную.

Когда он зашел на кухню, то был поражен изобилием на столе. Приятный запах источала гора свежих пирожков, пончиков и ватрушек. Две глубокие вазочки были наполнены вареньем: одна из жимолости, другая малиновым.

Ульяна стояла возле стола и широко улыбалась.

— Садись, — пригласила она и стала наливать ему в чашку душистый чай.

Вадим не нашелся что ответить и, смущенно улыбнувшись и поблагодарив, сел за стол.

Хозяйка опустилась на стул только после того, как наполнила его чашку чаем, и, указывая на пирожки, прокомментировала:

— Вот с черемухой, Валера их любил, вот эти со щавелем — я их обожаю, это с капустой, это ватрушки с творогом, а это пончики с повидлом. Повидло яблочное. Я его сама готовлю. Покупаю яблоки подпорченные, они дешевле. Вырезаю гнилые места, а из чистой мякоти варю повидло. Сорта беру разные, от этого смешивания повидло получается особенно вкусным. Тебе какие больше нравятся?

— Мне все нравятся, — ответил Вадим, беря еще горячий пирожок с черемухой. — Я бы сразу их все съел.

Ульяна усмехнулась и сказала:

— Ты говори по правде, а не ради того, чтобы мне угодить. Какие нравятся особенно?

— С черемухой, с капустой, со щавелем и с повидлом — как можно серьезнее ответил Вадим и взял пирожок со щавелем. — У меня мама тоже любит печь пирожки, с капустой и со щавелем. Хорошие витамины.

— Хорошие, — кивнула довольная Ульяна. — Значит, ватрушки с творогом у тебя не в почете. Удивительное совпадение — мой Валера тоже не очень их любил.

— А вы что сами не едите? — пробубнил Вадим с набитым ртом.

— У меня рано аппетита нет. Я потом, попозже.

— И когда вы только успели столько настряпать? — выказал удивление Вадим и потянулся за пончиком. — Можно подумать, что вы всю ночь только этим и занимались.

— А я мало сплю, — вздохнула Ульяна. — От силы часа три. Как Харитона похоронила, так внутри будто что-то окончательно сломалось. Смысл жизни потерялся. Ночью из квартиры выхожу на улицу и хожу вокруг дома, хожу. Все думаю — зачем живу, какая людям от меня польза?

«Удивительно, — отметил про себя Вадим, — выходит, я почувствовал выходящую из квартиры Ульяну Наумовну подсознанием, а затем мои чувства преобразовались в сон. Бедная женщина. Единственный сын погиб, а тут и муж умер. Есть от чего впасть в депрессию».

Наевшись до отвала, что с ним с утра случалось весьма редко, Вадим с особой нежностью поблагодарил хлебосольную хозяйку за чудесное угощение и отправился в прокуратуру. В памяти он себе сделал зарубку — вечером непременно купить побольше продуктов. Раз уж Ульяна Наумовна не хочет брать плату за постой деньгами, то пусть хоть продукты будут ей компенсацией.

До начала рабочего дня еще было достаточно времени, и он решил пройтись пешком.

8

Вадим сидел в кабинете прокурора и ждал разноса. Однако его не последовало.

Сан Саныч не спеша листал протоколы допросов, где-то пролистывал быстро, а где-то задерживался взглядом подольше. Наконец он закрыл папку, вернул ее следователю, побарабанил пальцами по столу и со вздохом констатировал:

— Поработал ты на совесть, бумаги намарал много, однако результат нулевой. Словом, очередной висяк.

— Но, Сан Саныч, это ведь только начало, — попытался защищаться Вадим. — Буду раскручивать Киндинова. Интуиция подсказывает, что он убийца. Больше некому. Как говорят люди, именно он чаще всего распивал спиртное с пострадавшим. Наверняка тут обыкновенная бытовуха. Напились, поссорились и… Правда, скользкий какой-то этот Киндинов. Не так будет просто его расколоть. Тут, конечно, ничего удивительного — бывший зек. Лагерные университеты прошел.

— Что ж, продолжай, — неопределенно вымолвил прокурор, — может, и нащупаешь какую зацепочку.

Зазвонил телефон.

Прокурор поднял трубку.

— Да. Кравцов.

По мере того как прокурор слушал, лицо его все больше мрачнело: похоже, кто-то говорил ему неприятные вещи.

— Что за чертовщина, — произнес он нервно. — Маньяк завелся, что ли? Этого нам еще не хватало. Ладно, сейчас следователь подъедет.

Резко опустив трубку на аппарат, Кравцов посмотрел на Вадима с некоторым сочувствием и распорядился:

— Бери мою машину и срочно дуй на место происшествия. Как приедешь — машину отпусти. Она мне будет нужна.

— Но что случилось, Сан Саныч, и где?

— Ах да, — махнул рукой Кравцов, — извини, я ж тебе ничего не сказал. С утра мне опять настроение подпортили. Областной прокурор на ковер вызывает.

- На разнос, что ли? За что?

— Из-за взяточника. Не может смириться коммерсант со своим необычным положением. Во все инстанции жалобы наказал. Обвиняет прокуратуру в том, что якобы мы ему доллары подсунули. Но ничего, белый флаг я не собираюсь. выбрасывать и ни на какие компромиссы не пойду. Вплоть до разбирательства у Генерального прокурора. Напрасно некоторые надеются, что за деньги можно всех купить. Не дождутся.

— Но областной прокурор вроде порядочный человек, — заметил Вадим, — должен разобраться.

— Я тоже такого мнения, — вздохнул Кравцов, — однако на нервы вся эта некрасивая возня действует. Ладно, хватит об этом. Теперь о происшествии. Звонил начальник районного отдела полиции Миловидов Григорий Петрович. Ты его видел у меня на совещании. Так вот, он сообщил, что на Кропоткинском жилмассиве вновь убийство. Убит парнишка лет семнадцати. Буквально в ста метрах от того подъезда, где был убит слесарь-сантехник Сажин.

— Опять в подъезде?

— Нет. На этот раз не в подъезде, а во дворе детского садика. На месте все узнаешь. Оперативная группа ждет следователя.

Под старым корявым вязом — труп: худой черноволосый парень в потертых джинсах и футболке навыпуск. Правая рука его, вытянутая вперед, сжимает в кулаке одноразовый шприц, левая неловко подогнута под грудь. Под рисового цвета лицом, уткнувшимся в кусок картона, лужица спекшейся крови.

— Мертв? — механически спросил Вадим, хотя и так было очевидно, что пострадавший без признаков жизни.

— Да, — кивнул судмедэксперт Селиванов, невысокий подполковник медицинской службы с профессорской, клинышком, бородкой. — Предварительно полагаю, что смерть наступила от удара тупым твердым предметом в теменную часть головы примерно между двумя и тремя часами ночи. Более точно будет указано в акте экспертизы после вскрытия.

Вадим перевел взгляд на присутствующих двух сотрудников полиции.

— Кто обнаружил труп?

Вперед выступил участковый, лейтенант Илья Куликов. Он кивнул на стоявшего в сторонке пожилого небритого мужчину в клетчатой рубахе.

— Обнаружил сторож детского садика Афанасьев. Он позвонил мне, а я доложил начальнику райотдела полиции.

— Полковник послал на место происшествия меня, — вступил в разговор инспектор уголовного розыска старший лейтенант Игорь Осипов. — По прибытии я обеспечил охрану места происшествия, огородил его красной лентой, — старлей широким жестом указал на ленту, привязанную к веткам деревьев.

Вадим спросил сторожа:

— Как вас звать-величать?

— Я Антон Поликарпович, — ответил сторож и приблизился к следователю, — по совместительству еще и дворник.

— Антон Поликарпович, расскажите подробнее с того момента, как вы обнаружили труп. В котором часу? Может, видели кого-нибудь поблизости или слышали шум, разговоры, ссору; может, назывались имена?

— Увидел я убитого без четверти четыре, еще на часы посмотрел. А тихо стало во дворе примерно за час до того, как я вышел во двор из своей сторожки.

— Минуточку, выходит, что за час до вашего выхода во двор, там был какой-то шум?

— Так здесь всегда шум, — сторож отвел взгляд в сторону, — разве вам не известно, что тут всю ночь наркоманы тусуются? Утром устаешь шприцы подбирать. А ведь днем сюда детишки приходят. В теплое время года эта вакханалия тут часто бывает.

— А вы не пытались их разгонять?

— Разгонять?! — грустно усмехнулся сторож. — Я уже год здесь работаю и в первое время сделал было попытку, но мне приставили нож к горлу и предупредили: «Старик, будешь нам мешать — перо в бок получишь».

— И много наркоманов собирается?

— Не считал. Но примерно десятка полтора будет.

Вадим пристально посмотрел на участкового.

— Лейтенант, вы в курсе того, о чем говорит Антон Поликарпович?

— Даже очень в курсе, — вздохнул Куликов, — не ошибусь, если скажу, что убитый — Костя Суглобов. Я его узнал. Он тут за старшего был. Мне приходилось с ним беседовать. И не раз. Я давно работаю по этому детскому садику и другим территориям участка. Не одного распространителя наркотиков посадили. Но всех кайфующих не посадишь. Только, бывало, разгонишь компанию в одном месте, она собирается в другом. Наркоманы очень мобильные. Прогнал из детского садика — они на территории педучилища начинают кучковаться; разгонишь там, они переходят в лесопосадку за школой или за музыкальным училищем. Не набегаешься. Ведь по всем дворам, скверам и подъездам посты полиции не расставишь. У меня на них и картотека имеется. Наркоманы — можно сказать, общенациональная беда. К ним более крутые меры нужны. Государственные.

— Участковый по-своему прав, — вступил в разговор подполковник Белов, проработавший на должности эксперта-криминалиста около трех десятков лет. — Но давайте, товарищи, вернемся к сегодняшнему конкретному происшествию, убийству гражданина Суглобова. Наверное, у многих из здесь присутствующих складывается мнение — убитый стал жертвой скандала среди наркоманов. Причина ссоры может быть весьма банальной, как бы лежит на поверхности, — не поделили дозы или кто-то задолжался: в наркотическом угаре и произошло то, что произошло. Или у кого другое мнение?

— Я так и подумал, — согласился инспектор уголовного розыска.

— Если честно, и я придерживаюсь такой версии, — прижался Вадим, — пока, конечно.

— Но тут есть одна тонкость, товарищи, — продолжил эксперт-криминалист. — Смертельные раны на голове Суглобова и ранее пострадавшего Сажина, которого я также осматривал, одинаковы. Мне представляется, что они нанесены одним и тем же тупым твердым предметом и, что имеет существенное значение, с одинаковой силой. О чем это свидетельствует?

— О том, что оба убийства совершил один и тот же человек, — предположил Вадим. — И вероятнее всего, это кто-то из наркоманов.

— Может, да, а может, и нет. Находить подозреваемого и доказывать его виновность — это уже ваше дело, товарищ следователь, — резюмировал Белов. — А нас с коллегой, — он посмотрел на Селиванова, — время поджимает. Ведь следствию нужны, и как можно быстрее, заключения экспертиз?

— Да, это так, — подтвердил Вадим.

— А вот и наш транспорт, — кивнул на подошедшую «Газель» с красными крестами судмедэксперт.

Выскочившие из машины санитары упаковали труп в черный пластиковый пакет на молнии, занесли его в салон машины, и в следующую минуту, взяв на борт обоих экспертов, «Газель» укатила.

Посмотрев на работников полиции, Вадим распорядился:

— Отвяжите красную ленту и пройдемте в пункт полиции. Заглянем, лейтенант, в вашу картотеку и подумаем о наших дальнейших совместных действиях.

— А я вам не нужен? — робко, но с надеждой, что не нужен, спросил сторож-дворник.

— Пока нет, — махнул рукой Вадим, — если понадобитесь — мы вас найдем.

9

Пункт полиции — маленькое помещеньице с одним подслеповатым оконцем. У стены — допотопный стол с таким же стулом, в углу — прикрученный к полу металлический ящик, служащий участковому сейфом. Кругом стулья. Обычно такие стулья жалеют выбрасывать на помойку, а увозят на дачу, украдут — не жалко. Стены оштукатуренные, запыленные. За самой большой стеной, у которой стоит стол участкового, — равномерный гул, который начинает изрядно действовать на голову впервые вошедшему сюда.

— Лейтенант, а что гудит за стеной? — поинтересовался Вадим, усаживаясь на скрипучий стул.

— Это бойлерная совместно с компрессорной. Мой пункт — пристройка к основному зданию.

— Но как вы тут работаете? Нормально не поговорить.

— Человек ко всему привыкает, — усмехнулся лейтенант. — Хорошо, что хоть это помещение дали.

Усаживаясь возле стола участкового, старший лейтенант Осипов улыбнулся.

— Илья, раскрою страшную тайну: в новом доме возле супермаркета, который сдается через месяц, тебе выделено под пункт отдельное помещение площадью тридцать квадратов. Начальник готовит тебе сюрприз. Но ты меня не выдавай, а то полковник башку мне отвернет.

— Ну, это другое дело, — широко улыбнулся участковый. — Спасибо, Игорек, за приятное известие!

— За спасибо шубу не сошьешь, дружище, — усмехнулся Осипов. — Хоть поговорка старая, но она по-прежнему имеет силу. Заказывай своему тестю на деревню побольше самогона. Он у тебя спец по огненной водице.

— Это само собой, — кивнул участковый и, бросив быстрый взгляд на Вадима, пояснил: — Для себя тесть гонит, а не на продажу. Законом не запрещено.

— Не запрещено, — подтвердил Вадим и перевел разговор в деловое русло: — Заглянем в вашу картотеку, лейтенант?

— Слушай, следователь, давай на «ты»? — предложил участковый. — Мы люди простые.

— Давай, — охотно согласился Вадим. — Я тоже не генеральский сын, а человек деревенский. Ты говорил, что пострадавший Костя Суглобов в компании наркоманов за старшего был?

— Да.

— Хотелось бы узнать, кто ближе всего к нему был? С кем он дружил, кто у него был первым помощником? Думаю, с этими лицами нам в первую очередь и стоит встретиться.

— Понятно, — кивнул участковый и открыл металлический ящик.

Через минуту он положил на стол досье на наркоманов — стопку картонок с приклеенными в верхнем углу фотографиями.

— Вот они, паразиты на нездоровом теле общества, — мрачно пошутил участковый и стал медленно перекладывать карточки, комментируя их при этом. — Абросимов Гена, возраст четырнадцать лет. Учащийся шестого класса. Двоечник. Это, можно сказать, начинающий наркоман. Мать работает техничкой в коммерческом киоске, отец сидит за разбойное нападение. А вот наркоман со стажем — Грунев Славик, пятнадцать лет. Бросил школу. Отец занимается коммерцией, и мать имеет мясную лавку. Состоятельные люди, а сын непутевый. Целыми днями болтается на улице. Имеет несколько приводов в полицию за мелкое хулиганство. С родителями я беседовал многократно, но никакого результата. Далее. Ершов Дима, шестнадцать лет. Отец — главный инженер завода радиодеталей, мать находится в психиатрической больнице. Запилась. Дима дважды кидался с топором на любовниц отца с требованием, чтобы они убирались ко всем чертям. Но, к счастью, до трагедии не дошло. Последний месяц Дима дома почти не бывает, но тайно потягивает из квартиры вещи и продает. На вырученные деньги покупает наркотики. А но…

— Подожди, лейтенант, — остановил Вадим, — всех перечислять в данный момент не надо! Долгая песня. Сколько в этой стопке твоих подопечных?

— Двадцать шесть.

— Невеселая статистика. Найди-ка пострадавшего Суглобова.

Полистав карточки, участковый выдернул нужную.

— Так, Суглобов Константин, семнадцать лет. Осилил только семь классов. Два года отбывал наказание в колонии общего режима в пермской области. За кражу. Освободился в прошлом году и быстро стал авторитетом среди наркоманов. До отсидки занимался боксом и имел первый спортивный разряд. Неоднократно занимал призовые места на областных и региональных соревнованиях. Вот так. Способный был малый. После зоны круто изменился. Подсел на наркотики. Есть сведения, что Суглобов имел связь с цыганами в Искитиме, откуда привозил дозы героина и продавал местным пацанам. Однако с поличным его так и не удалось поймать.

— Родители у него есть?

— Были. Строители. Отец работал каменщиком, а мать крановщицей.

— Почему — были?

— Мамаша его не прочь была выпить и погулять с мужиками налево. Муж, то бишь отец Кости, застукал ее с соседом и обоих зарубил топором. Сейчас за двойное убийство отбывает двадцатилетний срок. Костю, лишившегося матери и отца, приютила тетка, которая не очень была ему рада. Собственно, улица стала домом парню.

— С Костей понятно. Найди-ка его ближайших дружков.

— А вот они, рядом. Фамилии я подзабыл, но физиономии запомнил. Дорофеев Лева и Паша Кондратьев. Обоим по шестнадцать. У обоих есть приводы в полицию за мелкие хулиганства и кражи. Не сидели. Но до серьезного преступления, до зоны, у обоих один шаг. Оба выросли без отцов. У Дорофеева мать скорняк. Шьет шапки и продает на барахолке, где имеет свое место. Любит погулять с разными любовниками. Пьет, но не запивается. Ее муж, то есть отец Левы, погиб на зоне в криминальной разборке. Отбывал срок за грабеж.

— Я имел честь его ловить, — вставил старший лейтенант Осипов. — Я тогда младшим лейтенантом был. Он мне финкой глубокий след оставил в правом боку. При ударе он потерял равновесие, и это меня спасло. Иначе бы я сейчас с вами не разговаривал. Много крови тогда потерял. Спасибо ребятам — подоспели.

— Я слышал об этом, — кивнул участковый и, закурив сигарету, продолжил: — Теперь о Паше Кондратьеве. Вот его и можно назвать правой рукой Суглобова. Живет с матерью в старой «хрущевке» на Рельсовой. В однокомнатной квартире. Мать его работает проводницей в поездах дальнего следования. Понятно, дома не бывает часто и подолгу. Паша предоставлен самому себе и этим пользуется — собирает к себе друзей-наркоманов. Словом, в его квартире настоящий притон. Шумных оргий там не бывает, кайфуют по-тихому. Обкурятся, обколются, после чего витают в облаках. Три месяца назад некто Боря Балуев вообразил себя парашютистом и прыгнул с балкона. Квартира-то на пятом этаже — разбился насмерть.

— Таких парашютистов по городу немало, — подхватил старший лейтенант, — позавчера один такой обкурившийся сиганул с двенадцатого этажа высотного дома на Вокзальной магистрали. Не буду оригинальным, если скажу, что наркомания — это чума двадцать первого века.

— Кто бы спорил. Ладно, перейдем от разговоров к делу. — Вадим поднялся и забрал из рук участкового досье на Кондратьева. — Возьму на время с возвратом. Думаю, что в притоне всегда кто-нибудь есть. Для нас сейчас необходимо выяснить главное — кто убил Суглобова и мотивы этого преступления.

— Жаль, косячка у нас нет, — покачал головой участковый.

— Это еще зачем? — удивился Вадим.

Лейтенант со старлеем многозначительно переглянулись. Затем участковый пояснил молодому следователю:

— За дозу, Вадим Сергеевич, любой наркоман развяжет язык на всю длину. К этим типам особый подход нужен.

— Нет, ребята, давайте действовать по закону, — решительно заявил Вадим.

— По закону так по закону, — согласился участковый, запер картотеку в железный ящик и проверил наличие заряженной обоймы в пистолете.

— Следователю виднее, — кивнул инспектор уголовного розыска и. проверил свой пистолет.

— А я пистолет с собой не ношу, — заявил Вадим. — Полагаю, что надо действовать убеждением.

Все невольно рассмеялись.

— Это до тех пор, пока тебе нож под ребро не воткнули, — заметил старший лейтенант. — Не дай бог, конечно. Но если такое случится, то мнение твое насчет личной безопасности переменится. Не случайно наш полковник любит повторять: «Желаю вам, дети мои, благополучно дослужить До пенсии». И это не красивая фраза. Ее породила наша опасная работа. Вот и я тебе, следователь, желаю доработать до пенсии.

— Спасибо! Я учту. Ну, пошли в притон?

10

Дверь в квартиру Павла Кондратьева была приоткрыта. Изнутри доносились отчаянные женские выкрики.

Вадим толкнул дверь и, в сопровождении сотрудников полиции, вошел в коридор.

В этот самый момент худенькая невысокая женщина лет сорока пяти изо всех сил охаживала скрученным полотенцем бледнолицего, стриженного под ноль парня, сидевшего на тумбочке старого, с расколотым зеркалом трюмо. Парень совершенно не защищался, отчего создавалось впечатление, что на него удары полотенца совершенно не действовали.

Увидев Вадима в служебной форме и сотрудников полиции, женщина замерла с поднятым для очередного удара орудием избиения, но в следующую секунду, устало выдохнув, отбросила его в сторону. Потом ткнула пальцем в лоб парню и как бы подытожила: «Ну, вот и полиция. Допрыгался, балбес!» Затем закрыла лицо ладонями и тихо запричитала.

— Что у вас тут происходит? — спросил Вадим.

Женщина как-то сразу перестала плакать, вытерла ладонями мокрые от слез глаза и с тоской в голосе спросила:

— Будете забирать? Я сейчас соберу ему что-нибудь на первое время.

— Успокойтесь. Сначала мы бы хотели побеседовать с Павлом. Это он?

— А кто ж еще. Он, горюшко мое.

— А вы его мама?

— Да, Клавдия Петровна. Только вот из поездки вернулась, а тут сыночек очередной сюрприз приготовил… — Она замолчала и промокнула глаза рукавом халата.

— И что это за сюрприз?

— А пусть он сам расскажет. — Клавдия Петровна отступила в сторону. — Сил у меня больше нет. Скоро в могилу сведет.

— Да ладно тебе, мать, — буркнул Павел, приподняв опущенную голову, — что зря пылишь? Я тебе как человеку рассказал, а тебя понесло. Я же сказал — я тут ни при чем.

— Он тут ни при чем! — оборвала Клавдия Петровна. — Доведешь ты меня до инфаркта. Кто тогда тебя, балбеса, кормить будет?

— Павел, может, ты нам повторишь то, что рассказал матери, чем довел ее до нервного срыва?

— Проходите в комнату, — опомнилась Клавдия Петровна. — Извините за грязь и убогую обстановку. В поездках я часто бываю. А чадо мое тут без меня вольничает. У нас даже телевизора нет. Продал его мой дорогой сынуля. Проходите. Присаживайтесь.

Клавдия Петровна ухватила сына за ворот рубахи и силой сопроводила в комнату.

— Расскажи полиции все, как было, ничего не утаивай. Может, тебе снисхождение какое выйдет.

Когда пришедшие сели на видавшие виды стулья, а Павел опустился на продавленный диван-кровать, участковый предупредил его:

— Соврешь — пожалеешь. У меня на тебя досье толщиной в метр. Я о тебе все знаю, даже то, о чем ты и сам не догадываешься. Так что статью тебе нарисовать ничего не стоит. Мать пожалей.

— Колись, голубь, — жестко добавил инспектор уголовного розыска. — Не испытывай мое терпение.

— Да что вы все на меня наезжаете?! — вдруг повысил голос Павел. — Чо рассказывать-то? Ну, убил Костю какой-то маньяк, а за что — мы и сами не знаем. Только я-то тут при чем? И пацаны не при делах. Мы не знаем, в натуре, кто это такой был.

— Притормози, что расшумелся, — оборвал его Вадим. — Давай все по порядку. Какой маньяк? Как он выглядел? Когда пришел? Откуда? Что говорил? Из-за чего возникла ссора? За что маньяк ударил Суглобова?

— Ничего он не говорил. Ударил, и все.

— По-твоему выходит, неизвестно откуда появился незнакомец, которого ты называешь маньяком, молча подошел к Косте Суглобову и ни с того ни сего ударил его по голове. Потом исчез, словно привидение, а вы не разглядели, как он выглядит.

— Примерно так и было, — кивнул Павел.

Вадим и сотрудники полиции переглянулись. Самый нетерпеливый — инспектор уголовного розыска — сердито рявкнул:

— Дурачком не прикидывайся! Дело связано с убийством, и мы все равно дознаемся, как было на самом деле. Из трусов тебя и твоих дружков вытрясем, но дознаемся. Мы сейчас с тобой мирно разговариваем только потому, что мать жалеем. А тебе, похоже, безразлично, что мать страдает.

— Павел, старший лейтенант дело говорит, — вступил в разговор Вадим. — Самое время тебе во всем признаться. Потом поздно будет.

— Да не в чем мне признаваться, — взмахнул Павел руками и сжал голову ладонями.

— Если сам не убивал, то дружков не выгораживай. Не советую. Пойдешь как соучастник.

— Какой соучастник! — выдохнул в отчаянии Кондратьев, не поднимая головы. — Костя друг мой был, лучший. Я же сказал — я тут ни при чем!

— А кто при чем? Какой тебе резон за кого-то идти под суд?

Клавдия Петровна неожиданно подскочила к сыну и, крикнув: «Сейчас же говори, оболтус, кто убил Костю!» — дала ему звонкого подзатыльника. — Долго ты будешь издеваться над матерью?

Павел не отреагировал.

Вадим взял расстроенную женщину за руки и со словами «успокойтесь и побудьте пока на кухне», выставил ее из комнаты.

Подсев поближе к Павлу, он сказал:

— Если не хочешь говорить правду дома, то придется тебя задержать как подозреваемого. Посидишь в КПЗ — все вспомнишь.

В ответ — молчание.

— Паша, не темни, колись, — напомнил о себе участковый. — Ты учти: если следователь посадит тебя в камеру, то дурью тебя там никто угощать не будет. У тебя начнется ломка. Ты знаешь, что это такое?

— Знаю, — ответил Павел и вдруг возбудился: — Зачем меня арестовывать? И в камеру меня не надо.

— Тогда говори, — улыбнулся Вадим, переглянувшись с участковым.

— Ладно, я постараюсь подробнее. Значит, собрались мы с пацанами в детском садике около двенадцати ночи. Все было чин чинарем. Хохмили, анекдоты травили…

— Ширялись, папироски с травкой покуривали… — дополнил участковый.

— Если все знаете — зачем спрашиваете? — обиделся Павел. — Не ширялись мы и не курили.

— Допустим, не ширялись и травку не курили, — вставил Вадим, — сейчас разговор не о наркотиках, а об убийстве. Продолжай.

— Среди ночи он появился. В какое время — не знаю.

— Кто — он?

— Ну, маньяк этот.

— Откуда? Не с неба же он свалился.

— А может, и с неба, — пожал плечами Павел. — Кажется, он вышел из-за того большого дерева, возле которого Костя сидел.

— И как выглядел этот маньяк?

— Высокий, в черном балахоне, в каких священники ходят. Голова была закрыта черной шапочкой с прорезями для глаз, вокруг которых светились круги. Знаете, так фосфор в темноте светится.

— Во лепит, — хохотнул старлей. — Следователь, что ты его слушаешь? Он же лапшу на уши нам вешает.

— Пусть говорит, — обронил Вадим, — не перебивайте. Продолжай, Павел. Что было дальше? Что сказал этот маньяк?

— А ничего. Ударил Костю сзади по голове, и все. Костя упал, даже не вскрикнув. Мы с пацанами сначала остолбенели от неожиданности, а потом, не сговариваясь, как ломанулись с испугу из садика…

— А что маньяк?

— Не знаю. Я не оглядывался.

— Выходит, бросили товарища. Может, Костя был просто оглушен? А вы не попытались прийти ему на помощь. Хороши товарищи. Целой компанией испугались одного маньяка. Совесть не мучает?

— Мучает. Но в тот момент мы здорово перепугались.

— Вадим Сергеевич, — усмехнулся старший лейтенант, — неужели ты не видишь, что пацан туфту гонит? Такую чушь пороть может только наркоман, насмотревшись видений под воздействием наркоты. Какой-то маньяк в черном балахоне со светящимися кругами вокруг глаз. Неужели ты, следователь, готов поверить во всю эту брехню? Ширнулся парень, насмотрелся в дреме фантастических картинок и выдает их за действительность.

— Глянь сюда, Вадим Сергеевич, — вмешался в разговор участковый инспектор и, подскочив к Павлу, резко задрал ему на левой руке рукав рубахи до локтя — перед сгибом руки было много темных точек от инъекций шприцем. — Видишь? Комментарии тут, как говорится, излишни.

— Да-а, похоже, у этих ребят до истины трудно докопаться, — согласился Вадим. — Ты, Павел, говорил, что только хохмили, анекдоты рассказывали, но упустил тот факт, что в руке убитого был зажат одноразовый шприц. Может, ты все же расскажешь правду?

— Ну, было, — вяло согласился Павел и отвернулся. — И я ширнулся. Но и маньяка в черном балахоне тоже видел. Он и убил Костю.

— А, — досадливо махнул рукой участковый инспектор, — слушать наркомана — только время терять. Буду передавать материалы в наркополицию. Вот только Клавдию Петровну жалко. Женщина вся высохла из-за такого сыночка.

Но Вадим продолжил свой допрос:

— Откуда ты знаешь, что Костя убит? Ты же, как и все, убежал?

— Лева сказал.

— Дорофеев?

— Он самый.

— Когда он сказал?

— Недавно. Он только что от меня ушел, перед вашим приходом. Лева видел, как утром санитарная машина увезла труп Кости.

— И маньяка он видел?

— Видел.

— В черном балахоне?

— Да.

— И круги у маньяка светились вокруг глаз? — ехидно прищурился участковый.

— Светились.

Сотрудники полиции дружно рассмеялись.

Вадим улыбнулся и, вздохнув, обратился к Павлу:

— Я, конечно, готов тебе поверить, но мне хотелось бы для подкрепления твоих и твоего друга Левы показаний поговорить с пацанами, которые еще не подсели на иглу, а только балуются слабенькими папиросками с травкой. В вашей компании есть такие?

— Есть. Двое. Недавно пристали. Братья — Сенька и Ванька Гунявые.

— Гунявые? Что, фамилия такая?

— Кликуха. Пацаны дали. Вонючие они. В подвале живут. Из детдома сбежали.

— Из детдома?

— Да, им всего по десять лет.

— Где их можно найти?

— Днем нигде. Днем они воруют. А к вечеру в свою норку забираются.

— И где эта норка?

— В старой пятиэтажке, что сразу за детским садиком.

— Хорошо, я поговорю с братьями. Ну а ты, Павел, думаешь с наркотиками завязывать?

— А я завязал, с сегодняшнего дня — век свободы не видать!

— Ой ли? А вот клянешься, как настоящий зек. Как мне известно, на зоне ты еще не был.

— Правильные сведения.

— Значит, от Кости нахватался?

— А что в фене плохого?

— Но что хорошего? Эта дешевая романтика может всю жизнь тебе загубить. Ты сейчас, можно сказать, на самом краю пропасти стоишь. И у тебя есть возможность не сделать этот последний роковой шаг. Подумай, Павел. Хорошенько подумай. У тебя есть к чему-нибудь стремление, кроме наркотиков?

— Сейчас нет. Но было.

— Какое?

— Я хотел спортсменом стать, каратистом. Чемпионом. Вам смешно?

— Нет, не смешно. Мечты у человека должны сбываться. И это во многом зависит от него самого. Но ты серьезно?

— Без понтов. Но что говорить — эта мечта в прошлом.

— Ошибаешься. У тебя вся жизнь впереди. И все будет зависеть от тебя.

— От меня?

— Да. Важно, чтобы у тебя было твердое желание. Скажи, а как ты относишься к русскому рукопашному бою?

— Никогда не видел.

— Это покруче, чем каратэ. Я недавно познакомился с руководителем спортивной секции «Витязь» Николаем Лыковым. Интересный человек. Вот с кого пример можно брать. Он чемпион России по русскому рукопашному бою. Летом они живут в лесу, в палатках. Тренируются на природе, на чистом воздухе. Кроме специальных приемов, ребята занимаются общеукрепляющей физической подготовкой — плавают, бегают кроссы по пересеченной местности, ходят в горы… Словом, ведут интересный образ жизни.

Павел поднял на Вадима глаза, и следователь прочел в них живой интерес.

— Но меня туда не возьмут, — недоверчиво обронил Павел. — Зачем я им такой?

— Лыков всех берет сначала. Но дисциплину не все выдерживают. Отсеиваются те, у кого нет силы воли. Но кто выдерживает и остается — тот не жалеет о выбранном пути. Николай уже двух мастеров спорта подготовил и человек семь перворазрядников. Но о наркотиках, сам понимаешь, придется забыть раз и навсегда. Ну, так что решаешь? Говорить о тебе с Лыковым?

— Я бы не против.

— Значит, договорились?

— Ага.

— Вадим Сергеевич, о чем можно с наркоманом договариваться, — усмехнулся инспектор уголовного розыска, — не видишь — у него руки уже начинают дрожать. Скоро ломка начнется. Ему без очередной дозы тяжело будет. А ты говоришь о спортивной секции.

— Я это предвидел, — ответил Вадим и спросил Павла: — Сможешь выдержать ломку? Только без пустых обещаний.

— Не знаю. Но я постараюсь.

— Но ты хочешь завязать с дурью?

— Я бы хотел. Мать жалко. Переживает она. Только хватит ли у меня сил?

— Хватит. Было бы желание. А я тебе помогу. Кардинальным образом.

— Как это?

— Я тебя задержу на трое суток, как мне разрешено законом. К камере у тебя наркотиков не будет. А я за это время отыщу Николая Лыкова.

— Вы меня арестовываете? — расширил глаза Павел. — За что?

— Не арестовываю, а временно задерживаю как подозреваемого в групповом убийстве Константина Суглобова. Если твоя вина не будет доказана в течение семидесяти двух часов, я освобожу тебя. Попытайся за это время забыть о наркотиках. У тебя помнится шанс начать новую жизнь. Не упусти его.

Кондратьев буквально остолбенел от происшедшего и не находил слов, что сказать.

Посмотрев на инспектора уголовного розыска, Вадим распорядился:

— Игорь, отведи задержанного в камеру предварительного заключения, а мне еще нужно побеседовать с его мамой, Клавдией Петровной.

Участковый инспектор и инспектор уголовного розыска переглянулись и с уважением посмотрели вслед молодому следователю.

11

За старой пятиэтажной «хрущевкой» — кленовые заросли. Между двух кленов — узенькая просека, по которой проложен пучок труб, заизолированных стекловатой. Трубы врезаются в пятиэтажку чуть пониже цоколя и ныряют в подвал. Между трубами и бетонным блоком дырка — пролезть впору пацану, но не взрослому человеку.

Вадиму нетрудно было догадаться, что это та самая норка, про которую говорил Павел Кондратьев, — другой просто не было.

Забравшись на развилку клена, Вадим стал ждать. Прошел час, к концу подходил второй: терпение стало иссякать. Но вот к норке тихо подошли два худеньких темно-русых, похожих друг на друга пацана. Одеты они были в затертые джинсы и одинаковые, давно не видавшие стирки синие футболки. У обоих в руках было по пластиковому пакету. Шедший первым передал пакет своему спутнику и сказал:

— Подержи. Я пролезу, а ты подашь.

В планы Вадима не входило упускать пацанов, и он, спрыгнув с дерева, крепко ухватил обоих за руки.

— Ребята, не спешите в вонючий подвал. По-моему, вы не на правильном пути.

К удивлению Вадима, ребята не напугались, а, напротив, ощетинились.

— Чо хватаешь, козел?! — выкрикнул первый.

— А ну отпусти, фраер дешевый! — огрызнулся второй.

— Ух, какие вы ершистые! — улыбнулся Вадим, но отпускать ребят и не собирался. — Вы будете Сеня и Ваня?

— Ну, допустим, — дернулся первый, надеясь вырваться. — Я — Сенька, а это мой брат Ванька. А ты кто такой?

— Мент, наверное, — крутанулся Ванька. — Отпусти!

— Ребята, я ничего вам плохого не сделаю, — миролюбиво произнес Вадим. — И я не мент, а следователь прокуратуры. Звать меня Вадим Сергеевич. Мне нужно с вами поговорить.

— Чо ты впариваешь — следователь прокуратуры? Мент.

— Точно — следователь прокуратуры. А вы что, полицейских не любите?

— А за что их любить, козлов? — с неприязнью отозвался Сенька. — Житья от них нет. Того и смотри — сцапают.

— Ладно, о вашей жизни мы поговорим чуть позже, а сначала вы мне скажите, кто ночью в садике ударил по голове Костю Суглобова.

— Если скажем — отпустишь? — спросил Ваня.

— Это будет зависеть от того, насколько вы будете правдивы.

— Ладно, расскажем, — решил Сенька и сел на траву. Чувствовалось, что среди братьев он был за старшего. Ванька тут же последовал его примеру. — Костю шарахнул по балде какой-то тип в черной одежде, — продолжил Сенька.

— А конкретнее, как этот тип выглядел?

— Никак. Его нельзя было разглядеть. У него на морде была черная шапочка, какие бандиты надевают и омоновцы.

— Этот незнакомец был низенький?

— Нет, высокий. Выше Кости.

— У него на голове какие-то круги светились, — вставил Ванька.

— Светились круги?

— Ну да, вокруг глаз, — уточнил Сенька. — Я догадываюсь, кто это может быть.

— Догадываешься? — напрягся Вадим. — И кто же?

— Да какой-нибудь псих, сбежавший из сумасшедшего дома. В кино таких часто показывают.

— Все может быть, — улыбнулся Вадим. — А псих этот что-нибудь говорил?

— Может, и говорил, но мы не слышали. Мы с Ванькой первые рванули из садика.

— Ребята, а вы папироски с травкой курили? Может, все это вам показалось? После травки возникают разные видения…

И Сенька и Ванька опустили головы. Через некоторое время Сенька виновато вымолвил:

— Мы чуть-чуть покурили.

— Не в затяг, — тихо добавил Ванька. — Но психа видели.

— Вы нам не верите? — насторожился Сенька.

— Верю, ребята, — вздохнул Вадим. — Не сомневаюсь, что вы ребята честные и говорите правду. Надеюсь услышать от вас правду и о том, почему вы сбежали из детского дома.

Сенька и Ванька скисли.

— Ты и об этом знаешь? — отвернулся Сенька.

— Земля слухом полнится. Ну, так почему сбежали из детдома?

— Плохо там, — вздохнул Ванька. — Скучно и дисциплина как в концлагере.

— Откуда вы знаете про дисциплину в концлагере?

— Что за вопрос? Кино же смотрим.

— А еще чем детдом вам не понравился?

— Жратва плохая. А директор сволочь. У него жир с хари капает. Отъелся, как боров.

— А если скажешь против него хоть слово — в карцер посадит на воду и хлеб, — повысил голос Санька. — И будет держать под замком, пока прощения не попросишь.

— Что за карцер?

— В подвале. Железная клетка. Сыро там и холодно, крысы бегают. Если ты нас обратно отведешь в этот детдом, то мы все равно сбежим.

— И где этот детдом?

— В Октябрьском районе. Номер три. Дяденька, ты нас туда не отведешь?

— Не отведу. Слово даю. С этим директором будет прокурор разбираться. Это я вам тоже обещаю. Скажите, а как вы попали в детский дом? Где ваши родители?

— У нас нет предков, нас в капусте нашли, — мрачно пошутил Ванька.

— А если серьезно?

— Да не знаем мы наших родителей, — махнул рукой Сенька. — Говорят, наша мамашка отказалась от нас еще в роддоме.

— Невеселая история, — вздохнул Вадим, — и, к сожалению, не единственная. Но надо жить, Сеня и Ваня. И конечно, не в этом подвале.

— Да тут лучше, чем у Сала в карцере.

— У какого Сала?

— Это кликуха нашего директора.

— Понятно. Однако вечереет, ребята. Пора определяться. Сейчас пойдем в детскую комнату полиции, и вас направят в другой детдом.

— Не надо нас в комнату полиции, — заныл Ваня.

— Отпустите, — захныкал Сеня.

Хотя и молодой еще был Вадим, но у него вдруг защемило сердце. Он обнял пацанов и сорвавшимся Голосом вымолвил:

— Забудьте про своего непорядочного директора. Больше вы его никогда не увидите. В большинстве детских домов нормальные условия для жизни и учебы. Уверен, в другом вам понравится.

И, чтобы окончательно успокоить ребят, Вадим, как это ему ни было тяжело, соврал. Соврал во благо.

— Сеня и Ваня, я ведь тоже в детдоме вырос. И у меня о нем только хорошие воспоминания.

— Ты детдомовский? — Глаза у Сени расширились.

Вадим кивнул и отпустил ребят.

— Это другое дело, — серьезно сказал Ваня и взялся за рукав пиджака Вадима. — Значит, ты нас понимаешь.

— Понимаю, Ваня.

— А ты будешь нас навещать? — с надеждой спросил Сеня и ухватил Вадима за рукав пиджака с другой стороны.

— Буду, непременно буду, — заверил Вадим. — Даю слово. — На этот раз он не соврал. — Вы будете моими подшефными.

После этих слов Вадим почувствовал, что слабенькие ручонки Сени и Вани еще крепче вцепились в рукава его форменного пиджака: пацанам нужен был рядом взрослый надежный человек, который бы хорошо понимал их.

12

Час был поздний, и, чтобы не беспокоить хозяйку, Вадим тихо открыл дверь квартиры своим ключом.

Войдя почти бесшумно, он поставил в сторонке большой пакет с продуктами, сел на скамеечку и стал разуваться.

В этот момент его слух уловил тихий голос Ульяны, исходящий сквозь щель неплотно прикрытой двери в комнату. Голос этот был хотя и тихий, но довольно четкий.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную!

Пауза и вновь:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную!

Опять пауза, затем снова последовала эта же молитва.

Вадим, сам того не ожидая от себя, не смог пересилить любопытство и осторожно заглянул в щель.

Ульяна, одетая в черное платье, с черным платком-сеткой на голове стояла на коленях перед иконой Иисуса Христа, возвышавшейся в углу комнаты, и методично повторяла молитву, кланяясь при этом до самого пола.

Но вот она замолчала и, не вставая с колен, задумалась.

Дальше продолжать подглядывать было уж совсем неприлично, и Вадим, взяв пакет с продуктами, прошел на кухню.

Включив электрочайник, он нарезал горку докторской колбасы и сервелата, открыл баночку красной икры, распечатал пачку сливочного масла, напластал свежего белого батона, насыпал в вазочку шоколадных конфет и принялся размещать остальные продукты в полупустой холодильник.

Закрыв холодильник, он обернулся и… вздрогнул от неожиданности. В дверном проеме стояла Ульяна со скрещенными на груди руками. Лицо ее было бледным и печальным. Хозяйка умела подходить совершенно бесшумно.

— Добрый вечер, Ульяна Наумовна! — приветствовал он негромко.

Она в ответ лишь слегка кивнула.

— Что с вами? — забеспокоился Вадим. — Вам нездоровится?

— На душе что-то нехорошо, — вздохнула она, — ничего, пройдет. — Она кивнула на стол и поинтересовалась: — Что роскошничаешь? Какой праздник?

— Нет, обычный день, — ответил Вадим. — Давайте пить чай. Угощайтесь.

— Напрасно шикуешь, — осуждающе заметила она, — вы, молодые, разбрасываете деньги не задумываясь. Надо быть бережливее.

— Ничего, нам сейчас нормально платят. Да вы садитесь. А то создается впечатление, как будто вы у меня в гостях, а не я.

— Ладно, сяду, — вздохнула Ульяна и, пройдя к столу, устало опустилась на стул. — Но есть ничего не хочется.

— Мне кажется, вы приболели, — предположил Вадим, наливая хозяйке чаю. — Может, врача вызвать?

— Нет, я не больная, — вновь вздохнула Ульяна. — На душе кошки скребут. Я всегда поступала справедливо, а тут засомневалась.

— Когда же вы поступили несправедливо? И в чем теперь засомневались, Ульяна Наумовна? — спросил Вадим. Он намазал кусочек батона маслом, затем икрой и положил бутерброд на блюдце перед хозяйкой. — Ешьте. Вкусно и питательно. А все неприятные воспоминания гоните из своей души.

— Спасибо, сынок! — вяло ответила Ульяна. — И рада бы избавиться от печальных раздумий, но не в силах.

— А вы со мной поделитесь, Ульяна Наумовна, — посоветовал Вадим. — Помогу — чем смогу.

— С тобой?! — удивленно спросила Ульяна и как-то странно посмотрела на него. — Нет, сынок, ты мне не помощник.

— А что вы сегодня во все черное одеты?

Ульяна помолчала, задумчиво посмотрела на свои узловатые руки и неспешно ответила:

— Траур у меня сегодня, сынок. Годовщина, как мужа схоронила.

— Соболезную, Ульяна Наумовна. Извините, не знал.

Помолчали. Через некоторое время неловкую паузу прервал Вадим.

— Вы слышали, что сегодня ночью в детском садике, что напротив вашего дома, наркомана убили? Он у них за старшего был.

— Слышала, — неохотно ответила Ульяна и устремила усталый взгляд в окно, за которым сгущались сумерки. — Алевтина сказывала. Она в нашем дворе первая все узнает. Я тебя видела сегодня вот в это окно.

— Меня? Когда?

— Когда ты возле убитого с полицией был.

— Да, был. Это моя следовательская работа.

— Ну и работенку же грязную ты себе выбрал, сынок, — неодобрительно вымолвила Ульяна. — Бросил бы ты ее.

— Зачем бросать? Кому-то надо и грязную работу делать. Она мне нравится.

Сделав себе бутерброд с колбасой и откусив от него изрядный кусок, Вадим пробубнил с набитым ртом:

— А какие ходят разговоры среди местных жителей? Кто бы мог убить этого наркомана Костю?

— Да никто ничего не знает, — безразлично ответила Ульяна. — Кто ж видел? Нормальные люди ночью спят. А ты на кого думаешь?

— Если б знал — не спрашивал.

Ульяна помолчала, разглядывая в чашке налитый чай, спросила:

— Ты, сынок, читал, что на плакате написано?

— На каком плакате?

— На том, что на нашем доме наклеен.

— Не читал. Не обратил внимания. А что на нем?

— На нем написано «Новосибирск — без наркотиков». А ты, я вижу, убитого наркомана жалеешь. А мне его ничуть не жалко. Они здесь всем надоели. По подъездам шумят до поздней ночи, везде после них шприцы валяются. Идешь по лестнице, а они развалятся прямо на ступеньках и дороги не уступают. Приходится перешагивать через их ноги. Все вокруг них оплевано. А какие оргии устраивают в детском садике! Это нелюди, а дикари какие-то. Куда только полиция смотрит.

— Вы меня извините, Ульяна Наумовна, — возразил Вадим, — но тем не менее — это все же люди, только больные. Лечить их надо.

— Больные?! — язвительно усмехнулась Ульяна. — Глупости говоришь, сынок. Наркоманы сами себя в такое скотское состояние приводят, никто их силой не заставляет.

Она тяжело поднялась и, испытующе посмотрев в лицо следователю, спросила:

— Нашел, кто слесаря убил?

— Пока нет. Дело времени.

— Что, следов нет?

— Еще не нашел, но найду.

Уходил бы ты, сынок, с этой дурной работы, — повторила vIIмиш и, не проронив больше ни слова, направилась к себе в комнату.

К чаю и бутербродам она так и не притронулась.

13

… За день Вадим намотался изрядно. Под вечер ноги налились свинцовой тяжестью. Когда до дома Ульяны оставалось метров двести, он, чтобы сократить путь, пошел через дворы. Вскоре завернул в одну из полусумрачных проходных арок, стены которой были вдоль и поперек исписаны нецензурными выражениями. И тут, словно из воздуха, перед ним возник плотный темноволосый мужчина в черной кожаной куртке и спортивных брюках «Адидас». Он бесцеремонно ухватил Вадима левой рукой за отворот пиджака, а правую с зажатым в кулаке большим молотком поднес к самому носу следователя.

— Что, сучара, все вынюхиваешь?! — злобно процедил он сквозь зубы. — Думаешь, я не понял, зачем ты поселился в нашем доме? Зуб даю — за мной следить. Меня не проведешь, пинкертон хренов. Я на зонах такие жизненные университеты прошел, что не тебе со мной тягаться. Сегодня же исчезни из нашего дома. Иначе я тебе вот этим молотком башку проломлю.

— Как слесарю Сажину? — сорвавшимся голосом вымолвил Вадим. — Я тебя, Кудинов, сразу узнал. И с самого начала тебя подозревал. Только такой уголовник, как ты, мог убить человека.

Вадим почувствовал, как все его тело вдруг покрылось холодным липким потом. Вспомнились несколько уроков, которые пал ему его новый знакомый Николай Лыков, мастер спорта по русскому рукопашному бою.

Рванувшись из цепкой руки Кудинова, он освободил пиджак, сделал шаг назад и с силой ударил противника ногой в пах. Однако его удар оказался не совсем точным, и Кудинов лишь немного отпрянул в сторону. Но Вадиму и этого хватило. Он кинулся бежать не оглядываясь. В следующий момент возле его уха просвистел молоток, брошенный ему вслед Кудиновым. Затем за спиной послышался тяжелый топот и сопение преследователя. Но догнать молодого следователя любителю спиртного не удалось.

Вадим обогнул соседний дом и забежал в детский садик. Тут он притаился за большим кленом. Сердце у него бешено колотилось. Кто-то, шумно дыша, пробежал по дорожке мимо.

«Может, права была Ульяна Наумовна, советовавшая бросить беспокойную работу следователя?» — подумал он, прижимаясь плотнее к дереву. И тут, к своему великому огорчению, увидел на скамейке, возле кустов напротив, Сеню и Ваню, которых накануне отвел в детскую комнату полиции, откуда их отправили в лучший, показательный детдом города.

Между тем Сеня и Ваня раскурили длинные папиросы и, улыбаясь, с наслаждением стали попыхивать ими. Следователя, своего шефа, они не видели.

«Опять сбежали пацаны, — с тоской подумал Вадим. — Ради чего старался?»

Но тут к этому огорчению прибавилось новое. На скамейку к Сене и Ване подсел взрослый парень лет шестнадцати. Вадим узнал его — это был не кто иной, как Павел Кондратьев. В руке его был шприц. Не обращая внимания на подростков, он засучил на левой руке рукав рубахи и вонзил иглу шприца в руку. Вскоре, выдернув иглу, он отбросил шприц в сторону и, прикрыв глаза, откинулся на спинку скамейки.

«Вот мерзавец, — с возмущением подумал Вадим, — ведь слово давал. Вот и верь таким. Правы были сотрудники полиции. Но как он сбежал из КПЗ? Надо всех троих немедленно задержать — это мой долг!»

Вадим хотел было подойти к скамейке сбоку, неожиданно, и вышел из-за дерева. Но в этот самый момент из кустов показался высокий человек в черной одежде. Лицо его было скрыто черной маской. Он не спеша, как в кино при замедленной съемке, направился к скамейке, на которой расположились наркоманы. Ребята увидели его и, не сговариваясь, пулей кинулись из садика. Миг — и след их простыл. Тогда незнакомец развернулся в сторону Вадима и грубым басовитым голосом произнес:

— Выслеживаешь? — Глаза у него при этом загорелись, как два фонаря, и он вытащил из-за пазухи большой нож. — Не мешай мне, я без тебя справлюсь.

Вадим почувствовал, как он весь мгновенно покрылся холодным потом, а ноги стали непослушными, будто ватными. Он хотел спросить незнакомца: «Ты кто такой? Это ты убил Костю Суглобова?» Но от испуга не мог выговорить ни слова.

Незнакомец, оставаясь на месте, словно угадав вопрос следователя, пробасил:

— Я — санитар. Очищаю город от разной нечисти. А ты, следователь, мне мешаешь. Ты хочешь все по закону, но так не получится. — И «санитар» сделал шаг в сторону Вадима. Лезвие ножа в его руке блеснуло сталью.

От пронзившего его страха сердце у Вадима забилось с такой частотой, словно он только что пробежал марафонскую дистанцию. И тут он… проснулся.

Тяжело дыша, он резко сел на постели. Посмотрев перед собой, содрогнулся. В сумрачном ультрамариновом свете, исходящем от ночника, увидел сидящую перед ним на стуле Ульяну. В руке у нее был большой кухонный нож.

Вадим торопливо потянулся к стене и включил свет.

— Сынок, тебе, наверное, приснился страшный сон? — спросила Ульяна участливо. — Ворочался, вскрикивал, ногами перебирал — будто убегал от кого-то. А я все не решалась тебя разбудить, жалко было. Ведь если прервать сон, то потом трудно снова заснуть. Что снилось-то?

— Кошмары разные, — тряхнул головой Вадим и подозрительно посмотрел на нож в руке хозяйки — на нем были красные разводы, напоминающие кровь.

Ульяна перехватила его взгляд и скупо улыбнулась.

— Извини старую дуру. Тебе и так всякие страсти снились, а тут еще я с ножом возле тебя села. Свекольник варю. Услышала твои вскрики и подошла.

— Свекольник? Ночью?

— Это для тебя, сынок, ночь, а для меня утро. Валера мой свекольник любил. Говорил, что он полезный для крови. А ты любишь?

— Люблю, очень, — механически ответил Вадим и спросил: — Который час?

— Шесть минуло. Скоро твой чудо-телефон запоет.

— Теперь уж не уснуть, — вздохнул Вадим. — Буду вставать.

Ульяна поднялась.

— Пойду свекольник доваривать.

В дверном проеме она задержалась, обернулась и с сочувствием добавила:

— Это все из-за твоей работы кошмарные сны приходят. Изведешь ты себя. Шел бы вон в ЖЭУ бухгалтером. Хорошая работа, спокойная: складывай цифры и отнимай, всего и делов-то. А на следовательской работе убить могут. Сколь угодно таких случаев бывает. Сегодня сериал смотрела, так следователя возле собственного подъезда из автомата изрешетили. Господи, что творится! Мне тебя жалко, потому что ты очень на моего Валерку похож.

Покачав головой, она отправилась на кухню.

Последняя фраза Ульяны сильно озадачила Вадима.

14

Просторная лаборатория НТО ГУВД была буквально нашпигована различными приборами и приборчиками: от самых современных компьютеров до микроскопов.

Начальник отдела, эксперт-криминалист подполковник Белов, смотрел сквозь окно на моросящий дождь и с наслаждением потягивал из чашки горячий ароматный кофе.

Дверь в лабораторию была приоткрыта, и Вадим вошел без стука. Но, сделав пару шагов, громко произнес:

— Тук-тук. Разрешите войти, Евгений Геннадьевич?

Подполковник обернулся, приветливо улыбнулся и, поставив чашку с кофе на стол, пошел навстречу следователю. Он был почти на голову выше Вадима, да и в плечах пошире. Густые черные волосы его в некоторых местах пробивала седина.

— Ну, здравствуй, мой юный друг! — вымолвил он, пожимая сильной рукой руку Вадима. — Угадаю с первого раза — тебя беспокоят результаты экспертиз.

— Вы очень проницательны, Евгений Геннадьевич. Как догадались?

Оба широко улыбнулись от душевной приязни друг к другу.

— Опыт, дорогой мой, — пошутил Белов и предложил: — Кофе хочешь? Сам варил. По-турецки.

— Спасибо, не хочу. Меня хозяйка, где я стою на квартире, напоила хорошим чаем.

— Хозяйка молодая? — полюбопытствовал подполковник, указывая Вадиму на жесткое кресло возле стола.

— Под семьдесят и на голову выше меня. Какое это имеет значение?

— А дочь у нее есть?

— Нет.

— Жаль.

— Почему?

— Жениться тебе надо. Больно уж ты худой. Жена бы откормила.

— Да ем я нормально, Евгений Геннадьевич. У меня от природы конституция такая. Еще говорят — такие гены.

— Ну, если гены, тогда грешно над этим смеяться, и тему закрываем, — развел руками Белов. — Садись, поговорим о деле.

— Зоркий глаз криминалиста разглядел что-нибудь скрытое от глаз простого человека? — с заинтересованностью осведомился Вадим, располагаясь в кресле.

— Кое-что есть, — кивнул Белов.

Сев напротив следователя, подполковник быстро допил кофе и продолжил:

— Преступник всегда след оставляет. Только нужно его увидеть.

— Вы увидели? — перебил в нетерпении Вадим.

— Отпечаток пальца в раневом канале на кости черепа потерпевшего. Имею в виду убийство в подъезде дома.

— В раневом канале? У потерпевшего? — озадачился Вадим. — Как это понимать? A-а, дошло. Потерпевший после того, как ему нанесли удар по голове, естественным образом схватился за то место, куда его ударили. И что в том необычного?

— А необычно то, мой юный друг, что это отпечаток пальца не потерпевшего.

— Значит, Кудинова. Не зря мы его подозревали. Бывший зек. Больше некому было совершить убийство.

— И не Кудинова — его отпечатки пальцев, как ранее судимого, имеются в картотеке. Мы сравнили. Не его отпечаток.

— А чей же?

— На этот вопрос тебе самому как следователю и придется искать ответ. Я же одно хочу подчеркнуть — этот отпечаток пальца принадлежит человеку, ранее не судимому. Нет такого отпечатка ни в одной дактилоскопической картотеке.

— Понятно. Тем труднее будет искать преступника.

Вадим задумался.

— Странно все же, как мог сохраниться отпечаток пальца на кости черепа? — вымолвил он через некоторое время. — Кровью его должно было смыть.

— Как видим, не смыло, — раздумчиво ответил Белов. — Должен заметить, что этот отпечаток жирный и хорошо читается. Тем не менее я сам сильно удивлен данным обстоятельством. За всю тридцатилетнюю практику впервые столкнулся с тем, что в раневом канале, на кости потерпевшего преступник оставил отпечаток пальца. А может, не убийца? Медицинские работники? Проверил и эту версию. Результат отрицательный. Медики такой неряшливости никогда не допускают. Они работают с раневыми каналами только медицинскими инструментами. Загадка. Похоже, мой юный друг, на данном этапе моя информация не очень тебе поможет.

— Это верно, — расстроился Вадим. — Не можем же мы снять отпечатки пальцев с жителей всего жилмассива. К тому же убийцей мог быть не местный житель.

— Увы, это так! — согласился Белов. — Одно, как эксперт, утверждаю с полной уверенностью: и Сажин, и Суглобов убиты одним и тем же орудием — твердым, с круглой сферической поверхностью.

— Значит, убийца один?

— Скорее всего, да. Не передавал же один другому одно и то же орудие убийства.

— Евгений Геннадьевич, а не думается ли вам, что преступления совершил маньяк? Отпечаток пальца на кости раневого канала! Что-то в этом факте ненормальное.

Подполковник задумался, потер пальцами подбородок, пожал плечами.

— Затрудняюсь сказать что-либо определенное. В своих исследованиях я не занимаюсь гаданиями, а опираюсь только на факты, на прямые доказательства. Сожалею, что в данный момент более существенным помочь тебе не могу.

— Спасибо и на этом! — вздохнул Вадим и поднялся. — Не знаю, кого теперь подозревать. Всех жителей подъезда допросил, и не только этого, где был убит Сажин. Допросил и всех наркоманов, которые находились в детском садике в момент убийства Суглобова, — результат нулевой. Все наркоманы как сговорились в своих показаниях — Костю убил высокий человек в черном балахоне с закрытым черной маской лицом. К тому же вокруг глаз незнакомца светились круги. Просто мистика какая-то. Этот странный тип в черном мне даже во сне приснился. Вероятнее всего, в нашем случае мы все же имеем дело с маньяком.

— А я полагаю, что тут нет никакой мистики, — возразил Белов и поднялся со своего места. — Думаю, убийца решил воздействовать на наркоманов психологически, одевшись в черное и закрыв лицо черной маской. Похоже, его здорово достали любители дури. Хотя здесь возможен и личный мотив — убийца имел конкретные претензии именно к Суглобову.

— А светящиеся круги вокруг глаз?

— Ну, это задачка для первоклассника. Круги — не что иное, как фосфор, нанесенный на маску. В темноте он светится.

— Логично, — кивнул Вадим и, намереваясь покинуть лабораторию, протянул подполковнику руку. Но в этот момент у него в кармане пиджака запиликал мобильный телефон.

Вадим извинился и включил телефон. Звонил инспектор уголовного розыска, старший лейтенант Игорь Осипов. Он о чем-то возбужденно докладывал следователю, а Вадим от неожиданной информации буквально остолбенел на месте. Выслушав до конца, он выдохнул в трубку:

— Игорь, мы сейчас же выходим на место происшествия с экспертом-криминалистом. Срочно вызови судмедэксперта.

Выключив телефон, Вадим только и произнес:

— Ни хрена себе!

— Что стряслось? — осведомился Белов. — Что-нибудь серьезное?

— Да уж куда серьезнее! — ответил озабоченно Вадим. — На Рельсовой в наркопритоне сразу шесть трупов.

— Шесть?! — удивился подполковник. — Не шутишь?

— Разве такими вещами шутят?

— Не шутят, — согласился Белов. — Кто звонил?

— Инспектор угрозыска Осипов. Он уже на месте происшествия. Надо срочно идти. Кого из экспертов пошлете?

— Сейчас свободных нет. Сам пойду. Какого рода убийство? Расстрел?

— Нет. Возможно, передоза или отравление каким-нибудь нечистым наркотиком.

— Вероятнее всего последнее, — предположил подполковник, — не может быть передозы сразу у шести человек.

15

Когда Вадим с Беловым подошли к девятиэтажке с облупившимися панелями, подъехали три «уазика» с красными крестами. Из первой машины энергично выпрыгнул судмедэксперт подполковник Селиванов со своим неизменным чемоданчиком и вылезли два дюжих санитара с носилками.

Увидев следователя и эксперта-криминалиста, Селиванов мрачно пошутил:

— Признаюсь, не очень рад вас видеть. Лучше бы нам реже встречаться.

— Я тоже не в восторге от нашей новой встречи, — в тон ответил Белов. — Где мы собираемся, там, как правило, чья-то беда.

— Мне сообщили, что на сей раз шесть трупов, — продолжал судмедэксперт, направляясь к подъезду. — Я не ослышался?

— Вы правильно проинформированы, товарищ подполковник, — ответил Вадим, поспешая за Селивановым, — шесть. Предположительно — отравление наркотиками.

— Предполагать все можно, — недовольно пробурчал судмедэксперт, входя в подъезд.

Поджидая вызванный Вадимом лифт, Селиванов грустно смотрел на попутчиков.

— Не перестаю удивляться: почему молодые люди не хотят жить? Играют со смертью, словно в карты. Раньше я был сторонником тех коллег, которые считают, что наркомания — это болезнь. Но в последнее время мое мнение по этому вопросу переменилось.

— И что же это за явление, если не болезнь? — поинтересовался эксперт-криминалист.

— Не знаю, не знаю, — неопределенно вымолвил Селиванов, входя в подошедший лифт. — Может, хулиганство? Ведь налицо неуважение к обществу.

Через минуту они поднялись на девятый этаж. Тут сразу можно было понять, что происшествие случилось в квартире номер пятьдесят четыре. Возле нее с тревожно-мрачными лицами переминалась группа людей. Ближе к двери нервно ходил туда-сюда старший лейтенант Осипов. Увидев прибывшую оперативную группу, он облегченно вздохнул.

— Товарищ следователь, в квартире номер пятьдесят четыре обнаружено шесть погибших. Место происшествия охраняю. При мне никто из посторонних в квартиру допущен не был.

— А что, кто-то пытался войти? — спросил Вадим.

— Никак нет. Это я сказал для уточнения обстановки.

— Кто сообщил в полицию о происшествии?

— Я, товарищ следователь, — вперед выступила худенькая пожилая женщина лет шестидесяти, в спортивном костюме и кроссовках. — Звать меня Марья Ивановна. Соседка я, из пятьдесят третьей. Я сейчас вам все расскажу, — зачастила она. — Я каждое утро в полчаса седьмого выхожу с Чапой в школьный двор, где бегаю трусцой. И Чапа со мной бегает.

— Кто это — Чапа? — поинтересовался Вадим.

— Моя собачка, такса. Очень милая. Вы меня не перебивайте. Я же знаю, что следователю нужно рассказывать все подробно. Иначе я собьюсь и что-нибудь забуду. А вам потом трудно будет расследовать. Я же смотрю по телевизору детективы и знаю, как это делается…

— Да, сейчас все юридически подкованные, — вставил эксперт-криминалист.

— Я же просила не перебивать, — Марья Ивановна недовольно посмотрела на Белова.

— Продолжайте, — попросил Вадим, — только прошу вас, ближе к делу.

— А я и говорю о деле, — с заметной досадой ответила Марья Ивановна, — перебивать меня не надо.

Но тут не выдержал судмедэксперт. Обращаясь к Вадиму, он нетерпеливо бросил:

— Вы меня извините, товарищ следователь, но пока вы выслушиваете эту словоохотливую свидетельницу, мне бы хотелось осмотреть пострадавших. Тут каждая минута дорога. Может, еще кто жив и ему нужна срочная медицинская помощь.

— Да, конечно, вы с санитарами заходите, — разрешил Вадим.

Марья Ивановна с некоторым снисхождением посмотрела на судмедэксперта и довольно уверенно заявила:

— Некому там оказывать медицинскую помощь. Эти наркоманы мертвее мертвых. Уж мне-то можете верить.

— Вы так уверены? — не без иронии спросил подполковник Селиванов. — Вы осматривали пострадавших? Вы медик?

— Я больше чем медик, — с гордостью ответила Марья Ивановна, — я больше двадцати лет проработала в морге и без ошибки могу отличить мертвого человека от живого.

— Ценю ваш опыт, — усмехнулся судмедэксперт, — но я все же, с вашего любезного разрешения, осмотрю пострадавших. — Он подал знак санитарам, и они вошли в квартиру.

— Так что же было дальше, Марья Ивановна? — спросил Вадим.

— А на каком моменте меня остановили? — с некоторой обидой произнесла женщина. — Я же просила…

— Не будем отвлекаться, — гражданка… как ваша фамилия?

— Фомина я. — Слово «гражданка» своей сухостью, похоже, заметно подействовало на Марью Ивановну, лицо ее приобрело более официальный вид.

— Извините, товарищ следователь. Отвлекли меня в тот момент, когда я сказала, что по утрам бегаю с Чапой в школьном дворе. Эти утренние пробежки стали у нас привычными. Я ведь женщина одинокая, и в случае болезни мне никто стакан воды не подаст. Вот я и занимаюсь укреплением здоровья.

— Все это хорошо, но давайте ближе к сегодняшнему происшествию, — не выдержал Вадим.

— Ну так вот, когда я выходила из своей квартиры с Чапой, я заметила, что дверь у Никитича немного приоткрыта. Я хотела…

— А кто такой Никитич?

— Хозяин пятьдесят четвертой. Царство ему небесное. Алкаш и наркоман. Жил один. Организовал у себя притон.

— И давно этот притон у Никитича?

— Да уж с полгода. Надоели ужасно. Накурят, наплюют на площадке повсюду, пустых шприцев набросают…

— И вы терпели? Надо было в полицию сообщить.

— Вам легко говорить. В полицию позвонить — себе дороже.

— Почему?

— Прибьют. Никитич меня прямо предупредил: звякнешь ментам — собственными руками задушу. К тому же у него только помощников…

— С ними только свяжись — подожгут квартиру и глазом не моргнут, — вступила в разговор дородная женщина в домашнем халате и тапочках на босу ногу. — Нет, уж лучше от этих дикарей подальше держаться.

— Это верно, Авдотья, вздохнула сгорбленная старушка, опиравшаяся на суковатую палку. — Я как-то вышла из лифта, смотрю — один из наркоманов сидит поблизости от двери моей квартиры, курит какую-то вонючую сигарету и плюется во все стороны, словно верблюд в зоопарке. Я начала было его стыдить, сказала, что он не в туалете находится, хотя и в туалете чистоту соблюдать надо. В общем, ничего особенного не сказала, а он, вот сопляк, прости господи, посмотрел на меня мутными глазами и прошипел, словно змея: «Ползи ты, божий одуванчик, своей дорогой, а то столкну с девятого этажа, далеко лететь придется». А что ему, бугаю, стоило? И столкнул бы. Ну, я скорее к себе, заперлась и с тех пор ни слова в сторону этих придурков не говорю.

— А куда ваши мужчины смотрят? — заметил подполковник белов.

— А что мужики? — с раздражением бросила женщина лет тридцати, за подол юбки которой держался мальчуган лет пяти. — Кому охота без кормильца остаться? Я, например, своему Кольке, наоборот, сама говорю, чтобы не связывался с наркоманами. Они ведь и убить могут. Мало ли случаев.

Чтобы направить расследование происшествия в нужное русло, Вадим спросил Фомину:

— Марья Ивановна, что вы стали делать, когда увидели неплотно прикрытую дверь квартиры Никитича? И почему на этот раз вы не прошли мимо, как обычно?

— Мне показалось, что из квартиры тянет газом. Я встревожилась.

— Газом? Каким газом?

— Обыкновенным. У нас же дом на газе.

— Продолжайте.

— Я потихоньку приоткрыла дверь. Мало ли что, думаю, стряслось. Вдруг обкурились наркоманы и газ забыли закрыть. Похоже, так оно и случилось. В квартире было темно, и я ничего не могла рассмотреть. Тогда открыла дверь шире. Тут мне и ударил в нос скопившийся в помещении газ. Я распахнула дверь полностью и отступила от двери. Затем привязала Чапу за поводок к дверной ручке своей квартиры, набрала в легкие больше воздуху, затаила дыхание и вошла в квартиру. Нашарив на стене выключатель, включила свет. От того, что я в следующий момент увидела, все мое тело покрылось холодным потом. В морге не так было страшно, как здесь.

— И что же вы увидели?

— Жуткую картину, как в кошмарном сне. В двух метрах от двери лежал парень на груди с вывернутым вверх лицом. Оно было искажено страдальческой гримасой. Из распахнутого рта вывалился набок длинный посиневший язык. Глаза у него были выпучены, а руки вытянуты в сторону двери. Я, превозмогая страх, пощупала на его руке пульс — пульса не было, а рука уже была холодной. Нетрудно было догадаться, что он мертв. Я тут же заглянула в комнату, и от увиденного меня чуть не стошнило. Зрелище было не для слабонервных. Я выскочила из квартиры и долго приходила в себя. Отдышавшись, собралась было звонить в полицию, но подумала, что вдруг кто-нибудь еще живой. Тогда снова набрала в легкие побольше воздуху, зашла в квартиру, распахнула на кухне окно, перекрыла на газовой печке газ и выскочила на лестничную площадку. Отдышавшись, я в третий раз вошла в квартиру. Перещупала пульс у всех пострадавших. Ни у одного пульса не было, все тела были холодные. И мне стало понятно, что я нахожусь среди трупов. Машинально пересчитала их — оказалось шестеро вместе с хозяином, Никитичем. После этого я распахнула окно в комнате и поспешила покинуть это ужасное кладбище.

— И позвонили в полицию, — попытался закончить мысль рассказчицы Вадим.

— Но по времени не сходится, — наморщил лоб инспектор уголовного розыска. — Вы позвонили в отделение полиции в десять часов, а на месте происшествия были, с ваших слов, в седьмом часу утра. Не стыкуется, Марья Ивановна.

— Все так, — кивнула Фомина. — Сначала я хотела сразу же позвонить в полицию, но затем передумала. Отвязала Чапу, и мы ушли с ней на улицу.

— Передумали? — удивился Вадим. — Почему?

— Не хотела, чтобы меня из-за этих наркоманов таскали к следователям и по судам. Доказывай потом, что ты не верблюд.

— Но позже все же позвонили? Почему? Совесть замучила?

— Если честно, то совесть действительно мучила, — призналась Марья Ивановна. — Но в полицию позвонила совсем не под воздействием угрызений совести, а потому что вдруг до меня дошло, что я оставила в квартире отпечатки своих пальцев. Был минутный порыв — вернуться в квартиру и стереть отпечатки. Но вовремя удержалась.

— И что вас остановило?

— Подумала, что все отпечатки пальцев не уничтожить, так как невозможно было вспомнить, за что хваталась. Могла сама себе навредить.

— В верном направлении мыслите, Марья Ивановна, — заметил Вадим, — тогда следствие поставило бы перед вами очень серьезный вопрос: «А с какой целью уничтожили отпечатки своих пальцев, в первую очередь — с газовой плиты? А не с целью ли сокрытия своего преступления?» Ведь со своими отпечатками вы стерли бы и отпечатки пальцев других людей. А когда нет никаких отпечатков, то поневоле напрашивается вопрос о чьем-то преступном умысле. Тут бы вы, действительно, сами себя перехитрили.

— Может, вы своим якобы откровенным признанием хотите сбить полицию с толку? — колюче посмотрел на Марью Ивановну старший лейтенант Осипов. — Признайтесь, это вы открыли газ, чтобы избавиться от надоевшего соседства наркоманов?

— Началось! — всплеснув руками, выкрикнула возмущенная Марья Ивановна. — Так и знала, что будете меня подозревать. Лучше бы я вам не звонила. Так мне и надо, дуре!

Вадим счел нужным вмешаться:

— Успокойтесь, гражданка Фомина, инспектор уголовного розыска только предположил. Работа у нас такая. Когда начинается расследование, то подозревать можно любого, но это не говорит о том, что вас обвиняют. Однако если к вам возникнут вопросы, то мы вас еще побеспокоим.

— Я все рассказала, больше добавить мне нечего, — сердито обронила Марья Ивановна и, круто развернувшись, ушла в свою квартиру. Прежде чем закрыть за собой дверь, она с обидой выдохнула: — Ну и дура же я, вот дура!

В этот момент дверь пятьдесят четвертой распахнулась, и возникший на пороге судмедэксперт устало изрек:

— А соседка была права — все пострадавшие мертвее мертвых. Смерть наступила примерно в третьем часу ночи. Точнее смогу сказать только после вскрытия.

— Какова причина смерти? — подступил Вадим к Селиванову. — Марья Ивановна заявила, что в квартире был газ, поступавший из незакрытой газовой печи, и что она открыла окна для проветривания.

— Пока конкретно ответить на ваш вопрос не могу, — покачал головой судмедэксперт и, торопливо выйдя на площадку, с жадностью закурил, — вскрытие покажет. Но могу засвидетельствовать, что запах бытового газа в помещении присутствует. Правда, весьма слабой концентрации. Этому, возможно, посодействовали открытые окна.

— А где ваши санитары? — поинтересовался инспектор Осипов. — Пытаются оживить трупы?

— Шутка неуместна, молодой человек, — недовольно отреагировал подполковник Селиванов. — Санитары перекуривают на балконе и ждут команды. Им предстоит нелегкая работа.

— Извините, товарищ подполковник, — смутился Осипов.

Судмедэксперт неохотно махнул рукой в его сторону.

— Нечего извиняться, старший лейтенант. Уголовному розыску присущ черный юмор. Это все же лучше, чем не иметь юмора совсем.

Эксперт-криминалист подполковник Белов глубоко вздохнул и, посмотрев испытующе на Вадима, произнес:

— Ну что, следователь, наша очередь, командуй. Тебе, вижу, впервые пришлось столкнуться с такой кучей трупов? Ты, мой юный друг, даже в лице изменился. Привыкай.

— Ничего, привыкну, — вздохнул Вадим и тихо распорядился: — Пойдемте!

Вошли.

Обоняние уловило оставшийся легкий след ушедшего газа и какой-то тревожный запах мертвых тел. Трупы молодых ребят в различных неестественных позах лежали везде: в комнате, на кухне, в ванной и в туалете. Задранные рубашки, всклокоченные волосы, искаженные лица, изо рта вывалились длинные посиневшие языки. У всех были открытые, вытаращенные глаза, в которых застыло страдание и немой вопрос: «Что со мной?» Многие держали скрюченные пальцы у горла, как это обычно делают задыхающиеся люди. Один пострадавший, навалившись на унитаз, заглядывал внутрь, словно хотел что-то там разглядеть. Другой свесился в ванну: рубаха на нем задралась на голову, обнажив худое мальчишеское тело. В комнате следователя поразил труп белобрысого худющего парнишки лет шестнадцати. Он был раздет до пояса и смотрел на Вадима с хулиганской усмешкой, показывая язык. Тонкие, исколотые шприцами руки его были раскинуты в стороны, а кисти сжаты в кулаки. Правый кулак крепко сжимал использованный шприц. Черноволосый парень, на вид постарше блондина, в одних трусах, но в многочисленных наколках, повис одной рукой на ручке балконной двери, словно пытался перед смертью открыть ее. Сам хозяин квартиры, лысый, пожилой, с многодневной щетиной на бледном лице мужчина без левой ноги, сидел на кухне на стуле со сломанной спинкой, навалившись спиной на стену с грязными, во многих местах оборванными обоями. Сбоку, прислоненные к косяку двери, пригорюнились два потертых костыля. У хозяина, в отличие от пострадавшей молодежи, глаза были закрыты и рот плотно сжат. Создавалось впечатление, что пожилой человек устал и, присев отдохнуть, уснул. По всей квартире — грязь, обрывки газет и полиэтиленовых пакетов, пластиковые бутылки из под пива, использованные шприцы. Видно было, что шприцы занимали в кипучей жизни притона особое положение.

Они были и в шкафу с посудой, и на пустом холодильнике. Даже с большой натяжкой назвать это помещение жильем было весьма сложно. Похоже, ремонта здесь не было долгие годы.

— Как в фильме ужасов по Стивену Кингу, — прошептал потрясенный Вадим, обращаясь к эксперту-криминалисту, — а ведь мне все это еще и в протоколе осмотра места происшествия надо описать. Да-а, испытание. На всю жизнь запомнится.

— Крепись, мой юный друг, — подбодрил подполковник Белов и защелкал фотоаппаратом со вспышкой. — Ты по доброй воле выбрал работу следователя?

— Конечно.

— Ну так и работай. Не принимай обстановку, какая бы она пи была, близко к сердцу. Человек ко всему привыкает.

Закончив фотографирование места происшествия, Белов принялся снимать отпечатки пальцев у каждого трупа. Эта процедура требовала не только исключительного внимания и аккуратности, но и много времени.

Вадим, взяв себя в руки, вынул из следственного портфеля бланк протокола осмотра места происшествия и попросил инспектора Осипова пригласить понятых.

Через два с половиной часа санитары начали выносить на носилках трупы пострадавших, упакованные в черные пластиковые пакеты с молнией, и грузить в санитарные машины. Мешали многочисленные зеваки у подъезда. Санитарам приходилось с раздражением увещевать их и просить разойтись по квартирам и заняться своими делами. Люди молча расступались, пропуская санитаров с необычным грузом, а потом вновь смыкались в плотную толпу и продолжали обсуждать страшное происшествие.

Когда квартиру освободили от трупов и судмедэксперт Селиванов с разрешения следователя отбыл в анатомичку, оставшиеся члены оперативной группы задержались в комнате на короткое совещание. У них еще сохранилось возбужденное состояние, и они прохаживались по помещению, словно по пустой, только что очищенной от трупов братской могиле. Да, собственно, и садиться-то не на что было. На полуразвалившийся, засаленный, с неприятным запахом диван-кровать и раскладушку с замусоленным, пахнущим помойкой матрацем никто бы из присутствующих сесть не рискнул. Другой мебели в этой так называемой квартире, больше похожей на сарай, предназначенный для хранения химикатов, не было.

— Евгений Геннадьевич, что вы думаете о данном происшествии? — спросил Вадим эксперта-криминалиста. — Вы самый опытный из нас.

— Подытоживая увиденное и услышанное, я предполагаю, предварительно, конечно, что мы имеем дело не с передозой у наркоманов и не с отравлением грязными наркотиками, а с банальным отравлением бытовым газом. Возможно, тут и преступления нет. Кто-нибудь из наркоманов мог случайно открыть на печи газ, а закрыть забыл. Ведь наркоманы под кайфом, как правило, не контролируют свои действия. Хорошо еще, что никто из них не зажег спички. В этом случае последствия от взрыва могли быть весьма печальными не только для них самих, но и для соседей. Пока я придерживаюсь такой версии.

— Логично, — кивнул Вадим, прохаживаясь по комнате, — вашу версию опровергнуть не просто. Но, может быть, все было по-другому?

— А я и не настаиваю на том, что моя версия единственная и самая верная, — согласился Белов. — Иной раз обстоятельства так запутаются, что впоследствии только удивляться приходится вновь открывшимся фактам.

— А я думаю, что тут чистое убийство, умышленное, — возразил инспектор Осипов, — и даже знаю, кто преступник.

Вадим и подполковник Белов посмотрели на старшего лейтенанта с таким интересом, как зачастую смотрел доктор Ватсон на проницательного Шерлока Холмса.

— Любопытно, дружище, — с иронией заметил Белов. — Кто же тот злодей, который отправил в мир иной шесть грешников?

— Вы видели этого преступника. Это соседка Никитича Марья Ивановна. Уверен в этом. Она — автор инсценировки. Неужели вы не заметили, как эта особа изворачивалась? Только слепой мог этого не видеть. Вам нужен мотив? Он налицо. Достали ее наркоманы. Устала одинокая пожилая женщина от постоянного шума за стеной, от валяющихся использованных шприцев и плевков под дверью квартиры. Это ли не мотив? В полицию писать заявление не решалась, боясь мести обозленных наркоманов. И тут подвернулся случай, которым она и воспользовалась. Вошла в квартиру среди ночи и открыла газ. Наркоманы были в отключке, и никто Марье Ивановне не мог помешать осуществить свой преступный замысел.

— Хотя, Игорь, версия твоя выглядит весьма убедительно, но я в нее меньше верю, чем в предыдущую, обозначенную экспертом-криминалистом, — высказал свое сомнение Вадим. — Не знаю, как вы, коллеги, но я рассказу Марьи Ивановны поверил. Мне показалось, что она говорила от души. Нет, Фомина не могла пойти на это страшное преступление.

— Следователю виднее, — усмехнулся инспектор Осипов. — А я остаюсь при своем особом мнении.

— Посмотрим, посмотрим, — неопределенно вымолвил Вадим и добавил: — Для дальнейших наших действий срочно нужны результаты экспертиз. А пока будем опечатывать квартиру.

— Свою экспертизу я сделаю к завтрашнему утру, — заверил подполковник Белов, — а вот наш уважаемый судебно-медицинский эксперт подполковник Селиванов, думаю, за сутки не уложится. Слишком много у него на этот раз клиентов.

При выходе из квартиры Вадим задержался у порога. Его внимание привлек небольшой хвостик шнурка, торчавший из расщелины под порогом. Следователь, подчиняясь шестому чувству, присел на корточки, потянул за кончик шнурка и вытянул странную вещицу, похожую на своеобразный медальон. Он был из медной пластинки круглой формы, диаметром с двухрублевую монетку, с любопытной рельефной чеканкой: по верхнему краю — «Лагерный номер», а по центру — «613», на цифрах сидели два голубя, клювиками друг навстречу другу, а по нижнему краю — слово «любовь». Шнурок был старый, потертый, порванный примерно посередине.

Участники оперативной группы с интересом и долго рассматривали необычную находку.

— Любопытная штуковина, — нарушил паузу Вадим. — Интересно было бы узнать, кому этот своеобразный медальон принадлежит. Пока не вызывает сомнения лишь то, что бывшему зеку. Может, хозяину квартиры? Выходит, он был ранее судим?

— Не обязательно зеку, — задумчиво ответил подполковник Белов, — насколько мне известно, в лагерях такие медальоны не выдают. Скорее всего, это плод чьей-то фантазии. Предстоит найти автора фантазии и выяснить, как медальон сюда попал.

— Находка любопытная, — заметил инспектор Осипов. — Однако какое отношение она имеет к данному происшествию? Не улавливаю связи.

— Да, сейчас трудно разглядеть связь, — согласился Вадим, — но не исключено, что после того, как наш уважаемый эксперт-криминалист подвергнет настоящую находку тщательной экспертизе, что-нибудь прояснится. Возможен отпечаток пальца на тыльной, гладкой, стороне медальона, а установление срока давности разрыва шнурка может пролить свет на то, когда медальон оказался под этим порогом.

Вадим протянул медальон подполковнику Белову, а тот аккуратно опустил его в специальный пластиковый пакетик, который спрятал в объемный портфель.

Задумчиво почесав затылок, Вадим спросил:

— Коллеги, вы заметили, что на медальоне совершенно нет пыли?

— Да, это так, — подтвердил Белов.

— Верно, — отозвался инспектор угрозыска, — значит, он попал под этот порог сегодня ночью?

— Вот и я о том же думаю, — кивнул Вадим, — и мог принадлежать этот медальон любому из наркоманов, который уже ничего нам не расскажет.

— Возможно, что и наркоману, — согласился подполковник, — однако не будем спешить с выводами. Экспертиза все расставит на свои места.

16

Всю ночь шел дождь. Под утро он ослаб, но продолжал моросить. Затянутое серыми тучами небо не предвещало ясного дня.

Прикрывшись зонтом, Вадим отправился в НТО УВД к подполковнику Белову. Хотя он мог воспользоваться общественным транспортом, но предпочел пройтись пешком. Благо было недалеко — всего четыре остановки.

По мокрым неровным тротуарам, на которых приходилось обходить лужи и лужицы, он продвигался не так быстро, как ему хотелось. В его голову приходили разные мысли. Больше всего беспокоили вопросы по медальону — лагерный № 613, любовь. Интересно, кому принадлежал этот странный медальон? Когда и при каких обстоятельствах он попал под порог квартиры пострадавшего Никитича? Успел ли сделать экспертизу подполковник Белов?

Размышляя на ходу о самом для него сейчас важном, Вадим никак не мог отделаться от утренней картинки, увиденной в комнате хозяйки квартиры.

Дверь в комнату Ульяны была закрыта неплотно (может, плотно и не закрывалась), и сквозь щель он, обуваясь в коридоре, заметил, что Ульяна, в ночной сорочке, стоит на коленях перед иконой, нашептывает слова молитвы и неистово крестится. При поклонах она довольно слышно билась лбом об пол. В тот момент Вадим почему-то подумал: «Наверное, у несчастной женщины сегодня опять какой-нибудь поминальный юбилей. Может, связанный с гибелью сына. Тот раз, кажется, была годовщина смерти мужа. Переживает, бедняжка. Оттого, видно, и на кухню сегодня не вышла, как обычно, и чаем меня не угощала». Так и ушел Вадим из квартиры с испорченным настроением.

В приемной начальника НТО подполковника Белова на этот раз секретарша оказалась на месте. Это была довольно симпатичная младший сержант полиции. Она смотрелась в зеркальце и подкрашивала тушью ресницы.

Поздоровавшись, Вадим спросил:

— Евгений Геннадьевич еще не пришел? — Он задал этот вопрос потому, что до начала рабочего дня оставалось целых пятнадцать минут.

Младший сержант, немного смутившись, убрала в стол зеркальце и тушь и с легкой улыбкой ответила:

— А подполковник и не уходил.

— Как это?

— Очень просто, Работал всю ночь. Не в первый раз. Как доложить?

— Следователь прокуратуры Вадим Снегирев. А вас как зовут?

— Младший сержант Галина Морозова, — представилась секретарша с прежней улыбкой и позвонила Белову по внутреннему телефону. Доложив подполковнику о раннем визитере, девушка удостоила Вадима более внимательного взгляда.

Через минуту Вадим сидел в жестком кресле у стола начальника научно-технического отдела, а сам начальник, стоя у стола, устало потянулся до хруста костей, широко зевнул и только после этого разместился в кресле напротив следователя.

Вадим улыбнулся и заметил:

— Товарищ подполковник, прибегнув к дедуктивному методу, я могу с полным основанием заявить вам, что вы сегодня не спали.

— Твои выводы, мой юный друг, не совсем точны, — усталой улыбкой ответил Белов. — Пару часиков я все же урвал вот на этом диване, — и он указал на потертый кожаный диван. — Так что не беспокойся за меня, я в полном порядке. Но, чтобы почувствовать себя совсем в тонусе, не лишне будет выпить чашечку крепкого кофе. Ты как, поддержишь компанию? Или тебя хозяйка опять хорошим чаем напоила?

— Сегодня не угощала, — усмехнулся Вадим, — вынужден был довольствоваться стандартным пакетиком.

— Что так? Разлюбила?

— Не знаю. Она с утра была занята важным делом — молилась, и очень неистово.

— Молилась? — посерьезнел подполковник. — Что ж, к этому надо относиться с должным уважением. Каждый имеет на то полное право. Видно, у твоей хозяйки были на то веские причины.

Вызвав секретаршу, подполковник приказал:

— Галочка, завари-ка нам кофе, самого крепкого, какого только сможешь.

— А бутерброды, товарищ подполковник? — уточнила младший сержант.

— Ты как? — посмотрел Белов на следователя.

— Я сыт.

— Мне тоже пока не надо, — отказался подполковник.

Когда секретарша вышла из лаборатории, метнув на Вадима лукавый взгляд, Белов заметил:

— Присмотрись к младшему сержанту. Хорошая девушка. Незамужняя. Между прочим, неплохой кофе варит.

— Я воспользуюсь вашим советом, — улыбнулся Вадим.

А эксперт-криминалист мысленно уже был в другой теме. Неспешно перебирая бумаги на столе, он сосредоточенно думал о чем-то своем.

Вскоре кофе был подан, и они стали молча наслаждаться ароматным напитком. Отставив пустую чашку в сторону, Белов первым нарушил затянувшуюся паузу.

— Ты, Вадим Сергеевич, крепко сидишь в кресле?

— Крепко, Евгений Геннадьевич.

— Это хорошо. А то как бы не упал от того, что я тебе сообщу.

— Я весь внимание.

Подполковник поднялся из-за стола и в легком волнении стал прохаживаться возле него. Потом вдруг сел и, пристально посмотрев в напряженное лицо следователя, уверенно произнес.

— Экспертизой установлено, что шнурок на медальоне был порван во время гибели пострадавших.

— Ошибки нет?

— Исключена. Это установлено спектральным анализом. Так о чем данный факт говорит, следователь?

— Ну, во-первых, о том, что найденный медальон был обронен кем-то во время случившейся трагедии, а не лежал в щели под порогом длительное время. Кстати, об этом же свидетельствует и отсутствие пыли на его поверхности. Ведь он выглядел как новенький.

— Все сказанное тобой верно, — согласился Белов, — но не это главное. Мало ли кто из шестерых пострадавших мог потерять медальон — размышляли мы раньше…

— А теперь? — нетерпеливо перебил Вадим.

— Теперь так думать не можем. Почему? А потому, что на тыльной, гладкой, стороне медальона есть четкие отпечатки пальцев. И, что интересно, одного и того же человека. Этот факт указывает на то, что за данный медальон брался один человек — его хозяин.

— Понятно, — сказал Вадим, — сравнив отпечатки пальцев пострадавших, мы без труда выясним, кто хозяин медальона.

— Я уже сравнил и выяснил.

— И кто он?

— Из пострадавших — никто. Этот медальон принадлежит… убийце слесаря Сажина и наркомана Кости Суглобова. Вот такие пироги, мой юный друг.

— Убийце Сажина и Суглобова? — удивился Вадим. — Ну, просто мистика!

— Никакой мистики, — покачал головой подполковник, — только факты. Отпечатки пальцев на медальоне идентичны отпечатку на кости раневого канала головы Сажина. С фактами, дружище, не поспоришь.

— Теперь я окончательно убежден, что мы имеем дело с маньяком, — твердо заявил Вадим. — В действиях серийного убийцы прослеживается цепочка — склонен к убийству наркоманов.

— Наверное, я с тобой соглашусь, — раздумчиво обронил Белов. — Итак, что мы на данный момент знаем о маньяке? Высокий, не любит наркоманов, как орудие убийства использует тяжелый предмет, скорее всего металлический, с закругленным основанием. Но может для убийства использовать и неординарные средства, как в данном случае — бытовой газ. Конечно, не плохо, что у нас есть его отпечатки пальцев. Однако этого мало. Убийца ранее не судим, и отсутствие его отпечатков в дактилоскопических картотеках уменьшает наши возможности, а ему, наоборот, открывает свободу действий.

Вадим вдруг оживился.

— Евгений Геннадьевич, у меня возникла идея. Обычно при поимке маньяков прибегают к помощи общественности.

— Так-так, верным путем идешь, товарищ, — улыбнулся Волов. — Что конкретно предлагаешь?

— Нужно показать медальон по телевизору и обратиться к горожанам с вопросом, видел ли кто его на конкретном человеке. Неужели этот необычный медальон никто никогда не видел на убийце?

— Может, и видел, но решится ли признаться в этом публично?

— Но попробовать можно, — воодушевился Вадим. — Мы ничего не теряем, а приобрести можем буквально все.

— В твоем предложении есть здравый смысл, — одобрил подполковник Белов.

— Тогда иду к прокурору, — поднялся Вадим.

— Ни пуха, — напутствовал Белов.

— К черту.

Забрав медальон и заключение криминалистической экспертизы, Вадим поспешил в прокуратуру. Проходя мимо секретарши, он с улыбкой обронил:

— Товарищ младший сержант, надеюсь, мы еще увидимся?

— Может быть, — ответила девушка, и неожиданно щеки ее покрылись румянцем.

Вадим расценил этот факт как положительный.

17

К вечеру дождь прекратился. Выглянуло долгожданное солнце и заиграло осколками зеркала в многочисленных лужицах. Воздух был чистый, свежий, и дышалось легко.

Вадим шел домой не спеша. Почему-то не очень хотелось идти к Ульяне. У этой весьма странной женщины он с каждым днем чувствовал себя все более дискомфортно. Особенно было неприятно, просыпаясь, видеть возле себя сидящую хозяйку, которая пристально смотрела на него. Сердцем он понимал, что Ульяна Наумовна тоскует по своему погибшему сыну, на которого он, Вадим, случайно оказался похож. Сначала он старался не обращать на данное обстоятельство никакого внимания, однако в последующие дни такой «прессинг» со стороны Ульяны стал его раздражать. Но что ему оставалось делать в его положении? Он прекрасно сознавал, что своим замечанием мог сильно обидеть несчастную женщину. Оставалось одно: терпеть, терпеть до тех пор, пока прокурор не выполнит свое обещание и не выбьет ему койко-место в общежитии Водной академии.

Открыв своим ключом квартиру, Вадим осторожно вошел и сразу наткнулся на строгий взгляд Ульяны.

— Ты что, сынок, крадешься, словно вор? — спросила она недовольно.

— Подумал, может быть, спите, — смутился Вадим. — Опасался потревожить. Уже девятый час вечера.

— Да какой там сон, — махнула рукой Ульяна и тяжело вздохнула. — Теперь совсем не усну. Только уж если вечным сном.

— Что вы говорите, Ульяна Наумовна! Зачем так мрачно. Живите сто лет и больше. — Вадим сел на скамеечку и стал разуваться. — Мне кажется, вас что-то очень сильно гнетет. Вы даже лицом осунулись за последние сутки. Вас по-прежнему тяжелые воспоминания не отпускают?

— Запуталась я, сынок. Не отмолить мне грехов своих.

— В чем же вы запутались? Поделитесь, может, чем смогу помочь. А не смогу, так хоть душу свою облегчите.

— Нет, ты мне не помощник, — вяло махнула рукой Ульяна и устало поплелась на кухню, шаркая комнатными тапочками. На ней было черное платье и черный платок.

Умывшись, Вадим прошел на кухню, чтобы выпить стакан чая, и был весьма удивлен присутствием на столе горки пирожков, стопки блинов и различного варенья в трех вазочках.

Ульяна сидела за столом ссутулившись, положив на стол узловатые руки. От Вадима не ускользнуло, что руки ее мелко дрожали.

— Садись, сынок, будем чай пить, — тоскливо вымолвила она и привязала неподвижный взгляд к своим подрагивающим рукам.

— Спасибо, Ульяна Наумовна! — поблагодарил Вадим и разместился на стуле. — В связи с чем такое изобилие? Какой-то праздник? Но, судя по вашему настроению и черной одежде, похоже на поминки.

— Почти угадал, сынок. Можно назвать и поминками.

— По ком на этот раз? — поинтересовался Вадим, чтобы поддержать разговор и хоть как-то отвлечь хозяйку от мрачных мыслей. Разлив по чашкам ароматный чай, он взял еще теплый пирожок и спросил: — С чем пирожок?

— С капустой, — тихо обронила Ульяна и ответила на его предыдущий вопрос: — Поминки по мне, сынок.

После этой фразы хозяйки Вадиму расхотелось есть, и он положил пирожок на прежнее место.

— По вам? — спросил он не без удивления. — Как это понимать? Вы же живая.

— Это тебе кажется, сынок, что я живая. Мертвая я.

— Вы меня пугаете, Ульяна Наумовна. Что с вами? Вам нездоровится?

— Телом-то я здоровая, сынок, но вот душа моя умерла. Да ты не пугайся. О поминках я так, к слову. Это прощальный ужин.

— Прощальный? Почему прощальный? Извините, Ульяна Наумовна, но не могли бы вы толком объяснить, что с вами происходит.

— Ухожу я, сынок, в монастырь. Навсегда. Завтра утром и простимся.

— Как «в монастырь»? Зачем?

— Грехи замаливать. Много у меня их накопилось. А к тебе, сынок, у меня деловой разговор.

— Деловой разговор? Вы словно бизнесмен разговариваете. Так о чем разговор?

— Об этой квартире, сынок. Я хочу оставить ее тебе. Не пропадать же ей. А ты, вон, скитаешься квартирантом. Не дело это. Вот я и решила сделать тебе подарок. В память о сыне.

— Вы сегодня просто поражаете меня, Ульяна Наумовна!

— Не возражай, сынок, — тем же тихим голосом продолжила Ульяна. — Ты подумай, как лучше перевести квартиру на тебя. Я в этом ничего не понимаю.

Вадим шумно выдохнул и, может быть, резче, чем следовало, ответил:

— Глупости говорите, Ульяна Наумовна. Квартира вам самой нужна. Со своей стороны хочу кое-что посоветовать. Или вы не нуждаетесь в моем совете?

— Говори.

— Предлагаю завтра с утра отправиться в горбольницу. Полежите в стационаре с недельку. Вас обследуют хорошие, опытные врачи. Я буду навещать. Как вылечитесь, обсудим вопрос о заключении вами договора пожизненного содержания с «Жилсоцгарантией», есть такая организация. Она вам первоначально выдаст крупную сумму и в дальнейшем каждый месяц будет выплачивать приличные деньги, которые станут хорошей добавкой к вашей пенсии. И это не все. За вами будут ухаживать медицинские работники. Заболеете — станут бесплатно лечить. Жизнь ваша изменится в лучшую сторону. А сейчас у вас хандра от одиночества и отсутствия средств. Согласитесь, вы сейчас не можете себе позволить ни в театр сходить, ни в картинную галерею или в цирк, ни…

— Вот ты сейчас и говоришь глупость, сынок, — сердито перебила Ульяна, — а еще следователь. Молодой еще, и никакого опыта у тебя нет. Жизни не видал. Не надо мне твоей больницы. Здоровая я. И в ренте не нуждаюсь. В монастыре буду жить и работать. Там мне будет как раз. В Колывани женский монастырь. — Ульяна тяжело вздохнула и впервые за вечер грустно посмотрела прямо в глаза Вадиму. — По тебе буду скучать, сынок.

Вадиму стало не по себе от пристального взгляда пожилой женщины. Он не нашелся, что ответить, и машинально посмотрел на наручные часы. И вдруг вспомнил о «Городских криминальных новостях». До их начала оставалось двадцать минут. Посмотрев на понурую хозяйку, он мягко произнес:

— Ульяна Наумовна, будем считать, что пока высокие стороны к взаимовыгодному соглашению не пришли. Сделаем перерыв.

— Пирожки-то ешь, дипломат, — попыталась улыбнуться Ульяна, но улыбка у нее не получилась. — Для тебя пекла.

— Спасибо, но что-то не хочется. Потом. Скоро меня по телевизору будут показывать. Интересно посмотреть на самого себя. Волновался страшно, ведь первый раз снимали.

— Как это — по телевизору? — заинтересовалась Ульяна. — Ты что — артист? Кого изображал-то?

— Да самого себя и изображал, — улыбнулся Вадим, — следователя. В «Криминальных новостях» будут показывать. Вы, наверное, слышали, какое вчера ночью страшное преступление произошло на Рельсовой? Тут, рядом. Пять минут ходьбы. В девятиэтажке.

— Нет, не слышала, — приглушенно ответила Ульяна и отпила глоток чаю. — Я сегодня из квартиры не выходила.

— Так вот, в наркопритоне были отравлены бытовым газом сразу ни мало ни много шесть человек, — продолжил Вадим. — Пятеро молодых парней и пожилой хозяин квартиры, который этот притон и…

Вадим не закончил фразы, когда Ульяна, шумно ухватив воздуху открытым ртом, закатила глаза и стала сползать со стула. И упала бы на пол, если бы Вадим не подхватил ее. Усадив побледневшую женщину на стул, он дал ей холодной воды и отер лицо мокрым полотенцем.

— Вам плохо, Ульяна Наумовна? — не на шутку испугался Вадим. — Сердце, да? Валидол есть?

Но Ульяна быстро пришла в себя.

— Ничего, сынок, все нормально, — глубоко вздохнула она и открыла глаза. — Валидола дома не держу. С сердцем у меня все в порядке. Так, секундный обморок. Сама не ожидала. Впервые такое случилось. Сейчас хлебну чаю, и все наладится.

Она взяла дрожащими руками чашку с чаем и сделала несколько маленьких глоточков. Отодвинув чашку, жалко улыбнулась. Лицо ее было бескровное, а дыхание частое и прерывистое.

— Это я виноват со своими страшными рассказами, — расстроился Вадим. — Извините, пожалуйста, Ульяна Наумовна. Нам и без того было нехорошо. Сейчас нужно лечь. Я провожу нас в комнату. — Вадим попытался взять Ульяну под мышки. Но та отстранилась.

— Не беспокойся, сынок. Сядь. Ничего со мной не случится. Уже оклемалась. Налей-ка чайку покрепче и погорячее. С вареньицем попью.

Вадим быстро исполнил просьбу Ульяны и себе налил покрепче и погорячее.

— Ты рассказывай, — попросила Ульяна, прихлебывая чай и слизывая с ложечки малиновое варенье. Щеки ее стали понемногу розоветь.

— А стоит ли? — засомневался Вадим. — После вашего обморока мне что-то…

— Да ты не опасайся за меня, — повторила Ульяна и долила себе чаю. — Это у меня от неожиданности помутилось в голове. Уверена, что больше подобного не случится. Теперь я готова к неожиданным поворотам. Я женщина тренированная. Спортивная.

— Спортивная? Но у вас возраст…

— А что удивляешься? В молодости каждый каким-то спортом увлекался. Я, например, баскетболом. Была кандидатом в мастера спорта. Правда, давно это было, но фундамент для будущего здоровья был заложен. Ну, ты рассказывай.

— Так вроде и говорить больше не о чем, — попытался закрыть тему Вадим. — Увезли трупы в морг. Вот и все. Убийца пока гуляет на свободе. Но недолго ему осталось разгуливать.

— Ты говоришь — убийца? Думаешь, что этих наркоманов убили? Да они скорее всего сами себя и отравили. Наглотались всякого зелья и открыли газ на газовой плите. Кто бы их убивал? Кому они нужны? Ты, сынок, когда-нибудь угорал от обыкновенной печи?

— Нет, не доводилось.

— А я угорала. Скажу тебе, что угоревший человек не соображает, что делает. Так же и от наркотиков угорают.

— Откуда вам известно, как угорают от наркотиков?

— От верблюда, — недовольно буркнула Ульяна. Было заметно, что она почти полностью отошла от недавнего обморока.

В ее голосе стали прослеживаться злые нотки.

— Я что, не смотрю телевизор?! Ты видел американский фильм «Криминальное чтиво»?

— Видел.

— Так что же спрашиваешь? Разве в том кино наркоманы на людей похожи? Это же какие-то ничего не соображающие животные.

— Значит, вы, Ульяна Наумовна, полагаете, что преступлена в данном случае не было?

— И к бабке-гадалке ходить не надо. Конечно, не было. Я же сказала — сами себя отравили, так как были угоревшие. Туда им и дорога. Пусть не мешают людям жить.

— Больно вы безжалостны, Ульяна Наумовна. Хоть пострадавшие были наркоманами, но все же они люди. Молодые ребята. Каково их родителям?

Ульяна промолчала, только более шумно стала прихлебывал чай из чашки.

— А у меня есть доказательство, что пострадавшие были убиты, и убиты посторонним лицом. — Вадим посмотрел на часы — до начала передачи оставалось десять минут.

— Доказательство? Какое тут может быть доказательство?

— Какое? А вот увидите по телевизору. Скоро начнется передача.

Ульяна отставила чашку с чаем в сторону и испытующе уставилась на следователя.

— Мне-то, сынок, можешь сказать? — В голосе ее появилось напряжение. — Боишься, что проболтаюсь?

— Подождите еще немного — и сами увидите. Я вам по телевизору покажу.

— Можешь не говорить, — обиделась Ульяна, — видно, я не заслужила. — И она стала смотреть в сторону.

— Ладно, могу сказать, если вам так интересно, — сдался Вадим. — Надеюсь, что это останется между нами.

— Конечно, — выдохнула Ульяна и буквально воткнулась в следователя взглядом. Вадим уловил в этом взгляде нечто большее, чем простое человеческое любопытство. Но он не придал этому никакого значения.

— Дело в том, Ульяна Наумовна, что во время осмотра места происшествия мы нашли в квартире странную медную вещицу, похожую на медальон. Величиной с двухрублевую монету. На нем чеканка — «лагерный № 613» и слово «любовь». Сверху, над номером, изображены два голубя. Шнурок у медальона был порван в самом потертом месте. Похоже, убийца его обронил и в спешке не стал искать. Или не заметил, что потерял. Но если бы и начал искать, то не сразу бы и нашел. Медальон угодил в щель под порогом и при поверхностном взгляде не был заметен.

Ульяна молчала и не сводила с Вадима пристального взгляда. Она сглотнула слюну, и кадык ее сделал движение вверх-вниз.

— Так вот, — продолжил Вадим, — на тыльной стороне медальона эксперт-криминалист обнаружил отпечаток пальца убийцы.

— Почему убийцы? — почти шепотом спросила Ульяна.

— А потому, что этот элодей уже совершил убийство, двойное: слесаря Сажина и наркомана Суглобова.

— А как тебе стало известно об этом? — В голосе Ульяны обозначились сиплые нотки, а со щек исчез появившийся было румянец.

— Эксперт-криминалист установил, Ульяна Наумовна. Наука. Отпечаток пальца, обнаруженный на кости в раневом канапе на голове Сажина, идентичен отпечатку пальца на медальоне.

— Что значит «идентичен»? — последние слова Ульяна вымолвила с трудом.

— Идентичен — значит тот же. Эксперт утверждает, что убийца во всех трех случаях — один человек. Экспертиза не ошибается. В ее основе лежит точный научный анализ.

— И что ты будешь показывать по телевизору? — с дрожью в голосе вымолвила Ульяна.

— Тот самый медальон — лагерный номер шестьсот тринадцать.

— Зачем?

— Неужели не понятно? Мог же кто-то видеть этот медальон на его хозяине? А хозяин и есть убийца.

— Многие могли видеть, — еле слышно прошептала Ульяна. — И многие смотрят телевизор. Алевтина — та первая увидит и не смолчит.

— Алевтина? Какая Алевтина?

Но Ульяна словно не услышала вопрос следователя. Уперев неподвижный взгляд в стол, она тихо вымолвила:

— Это мой медальон. Его подарил мне мой муж, Харитон.

— Ваш? — опешил Вадим. — Не может быть! Ведь по логике событий и установленным фактам — хозяин медальона и есть убийца. Не хотите ли вы сказать, что вы и есть…

— Да, это я, — не меняя позы и не отрывая взгляда от стола, произнесла Ульяна.

— Я в это не могу поверить!. — воскликнул ошарашенный Вадим и в порыве изумления встал из-за стола. — Скажите, что вы пошутили.

— Мне не до шуток, сынок, — прошептала Ульяна, и по ее щеке скатилась одинокая слеза. — Ты послушай меня.

— Я весь внимание.

— Харитон своими руками сделал этот медальон. Он был большой умелец. Харитон отсидел в тюрьме невинно пять лет. В убийстве его обвинили. И все горькие пять лет я его ждала. Когда нашли настоящего убийцу, его выпустили. Затем реабилитировали. Вскоре мы поженились. Мы очень любили друг друга. Я и сейчас его по-прежнему люблю. У нас не было денег на свадебные кольца, и Харитон изготовил для меня этот необычный медальон. Когда надевал его мне на шею, сказал: «Любимая моя, прости, что я не могу надеть тебе на палец золотое кольцо. Но этот медный медальон от бывшего зека под номером шестьсот тринадцать дороже всякого золота. В нем вся моя душа и любовь к тебе». Я тогда удивилась такому странному подарку, но Харитон объяснил мне: «Ты, голубка моя, — он меня часто так называл, — не удивляйся. Для меня номер шестьсот тринадцать — счастливый номер, потому что следователи нашли настоящего убийцу и мне не пришлось страдать в тюрьме все двадцать лет, отмеренные строгим судьей. А тебе, голубка моя, этот медальон будет напоминать о моей вечной любви к тебе, о твоей верности, о том, что ты, несмотря ни на что, сохранила любовь к зеку, ждала меня все эти тяжелые годы, верила, что я невиновен». Этот медальон — частица Харитона, он дороже мне самой жизни. Где сейчас медальон?

— У меня. — Вадим был просто шокирован. Он все еще не мог поверить, что все, в чем призналась Ульяна, — правда. У него не укладывалось в голове, что перед ним сидит серийная убийца, отправившая на тот свет восемь человек. Ну разве может эта пожилая, страдающая по мужу и сыну женщина быть убийцей?! Нет, тут что-то не то. Может, это сон? И Вадим на полном серьезе ущипнул себя за руку. Было больно. Это был не сон, к его сожалению.

— Отдай мне медальон, — попросила Ульяна. — Я не знала, где потеряла его. А теперь счастлива, что он нашелся.

— Вы понимаете, Ульяна Наумовна, что вас будут судить? И приговор, полагаю, будет очень суровым.

— Эго меня меньше всего беспокоит, — безразличным тоном ответила Ульяна. — Ты отдай медальон, очень тебя прошу. А потом пусть меня судят. Главное — чтобы медальон был при мне.

— Медальон является вещественным доказательством, и отдать его я не могу, — сухо ответил Вадим.

— Но мне его вернут?

— Судьбу медальона решит суд.

Для Вадима, начинающего следователя, было непонятно, как может человек беспокоиться о таком пустяке, как медный медальон, когда его будут судить за убийство восьмерых человек? И у него возникла мысль: может, эта пожилая женщина психически ненормальная? Да, скорее всего так оно и есть. Но он все же не удержался от одного вопроса.

— Ульяна Наумовна, мне хотелось бы понять, почему вы пошли на эти ужасные преступления? Каковы мотивы?

— Мотивы? — холодно и отчужденно взглянула на него Ульяна. — Тут и понимать нечего. Полиция не может справиться с паразитами, которые мешают людям жить, вот я и решила ей помочь. Ты, следователь, медальон не потеряй. Потеряешь — я тогда тебя тоже убью. — И она так сурово посмотрела на Вадима, поджав при этом губы, что у него холодные мурашки пробежали по спине. В этот момент он не сомневался, что эта женщина вполне может исполнить свою угрозу.

Собравшись с духом, он постарался как можно спокойнее ответить:

— Не беспокойтесь, не потеряю.

Однако осипший голос выдал его волнение.

Когда набирал на мобильном телефоне номер дежурного райотдела полиции, пальцы его дрожали от нервного напряжения.

18

В дверь кабинетика тихо постучали.

Вадим оторвался от материалов уголовного дела и разрешил:

— Войдите.

Однако никто не вошел, но стук повторился.

Вадим покинул свое место и открыл дверь.

У порога стояла низенькая худенькая пожилая женщина, можно сказать — старушка. Она была в коричневом брючном костюме и соломенной шляпке с искусственным цветком на ленте. В руках сумочка, губы ярко накрашены. Морщинистые щеки старушки не мог скрыть даже обильный слой пудры. Похоже, незнакомка тщательно готовилась к визиту в прокуратуру.

— Вы ко мне? — спросил Вадим.

— Разумеется, — тихо ответила старушка и настороженно повертела головой, словно боялась, что ее подслушают. — Вы меня не узнаете?

— Простите, не признаю, — улыбнулся Вадим. — У вас ко мне дело? Заходите.

— Спасибо, — по-прежнему тихо ответила незнакомка и прошмыгнула в кабинет.

Вадим кивнул гостье на стул и, сев за свой стол, спросил:

— Кто вы и по какому делу?

— Товарищ следователь, вы так и не узнали меня? — с долей обиды прошептала старушка. — Алевтина я, из того самого дома, что и Ульяна Лопатина. Это я вам посоветовала тогда обратиться к ней насчет квартиры. Но кто бы знал, кто бы знал, что Ульяна… — вздохнула Алевтина, присаживаясь на край стула.

Только тут Вадим припомнил самую бойкую старушку.

— Простите, Алевтина, как вас по батюшке?

— Игнатьевна я, Проскурина.

— А почему вы шепчете, Алевтина Игнатьевна? — поинтересовался Вадим. — Уверяю вас, нас никто не подслушивает.

— Так дело-то больно серьезное, товарищ следователь, — не повышая голоса, продолжила Проскурина.

— Ну, если серьезное, то другое дело, — понизил голос и Вадим, принимая озабоченное выражение лица. Про себя он уже догадался, о чем пойдет речь. — Я вас внимательно слушаю.

— Товарищ следователь, я видела вас вчера по телевизору. Как только вы показали медальон, на котором было обозначено — «лагерный номер шестьсот тринадцать», я так и обмерла не поверила своим глазам.

— И что вас так напугало?

— Я узнала медальон, — расширила глаза Алевтина. — Вы заявили, что он должен принадлежать убийце и что гражданский долг каждого, кто видел…

— Я помню, что говорил, — остановил ее Вадим. — Давайте ближе к делу. Значит, вы узнали медальон. И чей же он?

— Ульяны Лопатиной, — еще тише прошептала Алевтина и перекрестилась. — Вот вам истинный крест.

— Я верю, что вы говорите правду, — подбодрил Вадим, — нс не надо шептать: никто из посторонних нас не слышит.

— Извините, товарищ следователь, — выпрямилась Алевтина и повысила голос: — Волнуюсь я — первый раз в прокуратуре.

— Понятно. Успокойтесь и продолжайте.

— Так вот, я утверждаю, что этот медальон принадлежит Ульяне.

— И вы готовы повторить это на суде?

— А как же?! Вы меня извините, товарищ следователь, но я никогда никому не врала, а говорила только чистую правду. Любой в нашем дворе может подтвердить.

— Это делает вам честь, Алевтина Игнатьевна. Расскажите подробнее о медальоне. Когда и при каких обстоятельствах вы его видели на Ульяне Наумовне? Может, она не носила его на шее, как это бывает обычно, а хранила в коробочке?

— Нет, носила на себе, как все люди. Ульяна с ним никогда не расставалась. Если бы вы знали, как она им дорожила! Это была самая дорогая для нее вещь — память о Харитоне, ее муже. У них была любовь, как у Жульетты и… — Алевтина запнулась и смутилась, — как его?..

— Как у Ромео и Джульетты, — подсказал Вадим.

— Вот-вот, Ромео и Джульетты, — благодарно улыбнулась Проскурина. — Простите, волнуюсь. Так вот, впервые увидела этот медальон на Ульяне в бане.

— В бане?

— Да. Месяца три тому назад на нашем жилмассиве не было горячей воды дней двадцать. И многие тогда потянулись в баню. Вот и я пригласила Ульяну за компанию. Тогда и увидела на ней этот смешной медальон.

— Почему смешной?

— Ну а как же, товарищ следователь. Нормальные люди носят золотые, а эта чудачка нацепила какой-то медный, да еще с идиотской надписью — «лагерный номер». Словом, я тогда обсмеяла Ульяну, а она здорово на меня обиделась. Потом мы помирились, и она рассказала свою историю про медный медальон. После этого я перестала над ней смеяться. У них с Харитоном была большая любовь. Медальон сделал Харитон. После его смерти Ульяна сильно затосковала. Места себе не находила. Бывало, сидим на скамеечке и разговоры разговариваем. А случится, что на некоторое время замолчим, смотрим — из глаз Ульяны слезы покатились и губы задрожали. Проплачется молча, вытянет за шнурок медальон, поцелует его, вытрет глаза и, не прощаясь, зашаркает к себе в квартиру. На следующий день ее не жди на скамеечке. Не выйдет. Потом опять появится. Вся понурая, словно после болезни. Каково одной-то дома.

Алевтина помолчала, покачала задумчиво головой, вздохнула и спросила:

— Товарищ следователь, неужели Ульяна на самом деле кого убила? Уж не она ли прикончила слесаря Жору? Нет, не верится. И во дворе никто из баб не верит. После того как Ульяну увезла полиция, все только о ней и судачат. Может, тут какая ошибка? Разве не бывает ошибок?

— Бывает.

— У нее и муж по ошибке пять лет отсидел, пока не нашли настоящего убийцу. И вы, товарищ следователь, верите, что Ульяна могла убить?

— Думаю, суд во всем разберется, — уклончиво ответил Вадим. — Скажите, Алевтина Игнатьевна, кто еще видел названный медальон на Лопатиной?

— Кто? Да многие.

— А конкретнее?

— Ну, Глафира, Антоновна, Лукерья… — стала перечислять Проскурина, уставившись в потолок и загибая при этом пальцы.

— Достаточно, Алевтина Игнатьевна, — прервал Вадим и взял чистый бланк протокола допроса свидетеля. — Необходимо записать ваши показания. А вашим подругам, которые видели медальон на Ульяне Лопатиной, попрошу передать повестки.

19

Закончив просматривать материалы уголовного дела по обвинению Лопатиной Ульяны Наумовны по статье 105 ч. 2 УК РФ, прокурор Кравцов поднял глаза на Вадима, сидевшего за приставным столиком, и задумчиво произнес:

— Разные были у меня дела за долгую практику, но с таким сталкиваюсь впервые. Женщина в пожилом возрасте совершила убийство восьмерых человек без явных на то мотивов. Просто в голове не укладывается. Что ее толкнуло на эти страшные убийства? Вероятно, она психически больной человек.

— Вот и я так думаю, Сан Саныч, — кивнул Вадим. — Больная она. Я уже и постановление заготовил на проведение психиатрической экспертизы. В деле оно.

— Видел. Будем этапировать ее в Москву. Пусть медицинские светила посмотрят нашу маньячку. Меня удивляет еще и то, что она не захотела давать тебе никаких показаний, будто опытный рецидивист. Почему не хочет с тобой разговаривать? Каковы твои соображения на этот счет?

— Не знаю, Сан Саныч, — пожал плечами Вадим, — я уж о ней как можно вежливее, но она все равно молчит. Не знаю, какой еще подход нужен. Одно повторяет: «Ты меня, сынок, не допрашивай. Все равно ничего не скажу». Спрашиваю: «Почему?» Молчит. Правда, первый раз ответила, что на суде все скажет. А меня все предупреждала, чтобы я медальон не потерял. Точно — больная.

— А может, и не больная, — предположил прокурор, — может быть, у нее есть какие-нибудь причины молчать. Не будем спешить с выводами. Мы ведь с тобой не судьи.

— Не без того, — улыбнулся Вадим. — Пирожки пекла. Говорила, что специально для меня. Она мне казалась очень гостеприимной и приветливой женщиной. И несчастной. Даже жалко ее было.

— Понятно, — вздохнул прокурор, и вдруг его голос стал деловым и суховатым: — Значит, поступим так, Вадим Сергеевич: Я тебя отстраняю от дальнейшего расследования этого уголовного дела и принимаю его к своему производству. По закону я сам имею право вести расследование. А ты займешься другими делами.

— Отстраняете? — изумился Вадим. — Но почему, Сан Саныч?

— Что всполошился? — помягчел Кравцов. — Лично к тебе у меня никаких претензий нет, но раз ты, будучи в должности следователя, был близко знаком с обвиняемой, то для дальнейшего объективного расследования целесообразно дело, это у тебя забрать. Все, тема закрыта, — прокурор хлопнул ладонью по уголовному делу, что означало — решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Посмотрев внимательно на расстроенного молодого следователя, Кравцов усмехнулся:

— Не раскисай, следователь. Набирайся опыта. Это обычная наша практика. По нашим делам не должно быть никаких сомнений. На то мы и прокуратура. Разрешаю присутствовать при допросе Лопатиной. Если, конечно, у тебя не пропал интерес к этому делу. Для практики тебе, думаю, будет весьма полезно.

— Спасибо, Сан Саныч! — оживился Вадим. — Разумеется, интересно и полезно. Если, конечно, обвиняемая вообще станет говорить.

— Посмотрим — сказал слепой, — обронил прокурор и снял трубку с телефонного аппарата. Набрав номер начальника райотдела полиции, он распорядился привезти обвиняемую Лопатину на допрос.

20

Когда в кабинет прокурора омоновцы ввели в наручниках Ульяну Лопатину, Вадиму показалось, что это не та женщина, у которой он квартировал, а какая-то другая, точнее — сгорбленная невысокая старушка в черном платье, в черном платке, с землисто-серым лицом.

— Снимите наручники, — приказал прокурор омоновцам, — и подождите в коридоре.

Когда приказ был исполнен, Кравцов обратился к обвиняемой:

— Садитесь, гражданка Лопатина.

Ульяна, потирая запястья рук, молча опустилась на предложенный ей стул и уставила неподвижный взгляд в пол.

— Как с вами обращались? — продолжил Кравцов. — Есть ли у вас какие-либо просьбы, ходатайства?

— Обращение нормальное, — глухо вымолвила Лопатина. — А просьба одна, — она бросила косой взгляд на Вадима, сидевшего в сторонке, — прежняя просьба.

— Какая?

— Верните медальон. Он мне душу будет согревать.

— Эту вашу просьбу удовлетворить не могу, — отказал прокурор. — Медальон обнаружен на месте преступления и является вещественным доказательством по уголовному делу. Суд будет решать, вернуть его вам или оставить при уголовном деле. Другие просьбы у вас имеются?

— Нет, — тихо ответила Ульяна и опустила голову пуще прежнего.

— Тогда перейдем к делу, — сухо продолжил Кравцов. — Ставлю вас в известность, что ваше уголовное дело с этой минуты буду вести я. Следователь Снегирев Вадим Сергеевич отстранен мною от его производства по причине непосредственного знакомства с вами.

— Я не согласна, — подняла голову Лопатина, — хочу, чтобы мое дело вел он.

— Я не могу пойти навстречу вашему желанию, — покачал головой прокурор, — по закону не положено. В связи с вашим желанием возникает логичный вопрос: почему же тогда вы отказались давать показания Вадиму Сергеевичу?

— Он не вернул мне медальон, — буркнула Ульяна, — вот я и разозлилась на него. Но уже простила.

— Гражданка Лопатина, вы ведете себя как обиженный ребенок, у которого отняли любимую игрушку, — жестко заметил прокурор. — Вы хоть сознаете всю тяжесть своего положения?

— Мне все равно, — мрачно ответила обвиняемая. — Чем быстрее расстреляют, тем лучше. Хочу быстрее встретиться с мужем.

— Сейчас не расстреливают, — пояснил прокурор, — а назначают пожизненный срок. В ваших интересах сотрудничать со следствием. Вам должно быть известно, что чистосердечное признание и раскаяние смягчают вину подсудимого. А вы, напротив, отказываетесь давать показания.

— Это плохо, что не расстреливают, — тяжело вздохнула Лопатина. — Значит, в любом случае меня не расстреляют?

— Нет, не расстреляют. Как вам уже было сказано, максимальное, что вас ожидает, — пожизненное заключение.

— А если я буду давать показания и отвечать на все ваши вопросы? — с надеждой спросила Ульяна. — Может, судьи сделают исключение? Вы попросите, чтобы меня расстреляли?

Кравцов не нашелся, что ответить, и многозначительно переглянулся с Вадимом. Следователь молча покрутил пальцем у виска, как бы напоминая прокурору, что Лопатина, вероятнее всего, психически больна.

Между тем Лопатина со вздохом вымолвила:

— Эх, гражданин прокурор, я бы и не просила вас о расстреле, если бы могла самостоятельно свести счеты с жизнью! Но не могу я пойти на самоубийство. Потому что это самый большой грех, а я человек верующий. Смягчающие обстоятельства! Зачем они мне? Мне нужны — отягчающие. Не сговориться нам, гражданин прокурор. Ладно, буду просить судью.

Лопатина встала, заложила руки за спину и сердито попросила:

— Отведите меня в камеру.

— Но я еще не начал допрос, — остановил ее прокурор сурово, — прошу вас сесть.

— Я не буду отвечать на ваши вопросы, — повышенным тоном ответила Лопатина и направилась к двери.

— Что ж, ваше право, — сухо бросил прокурор и, вызвав конвой, распорядился отправить обвиняемую обратно в следственный изолятор.

Оставшись вдвоем с Вадимом, Кравцов, прохаживаясь по кабинету, задумчиво вымолвил:

— Теперь я убедился, что у Лопатиной налицо все симптомы психической болезни. Нормальный человек не может просить себе расстрела. Даже самый махровый серийный убийца до последнего надеется, что ему расстрел заменят на тюремный срок, пусть даже самый максимальный. Наглядный тому пример — изувер мирового масштаба Чикатило. Приговоренный к расстрелу, он до последнего не верил, что его расстреляют. Надеялся на помилование. Сотрудники новочеркасской тюрьмы, где маньяк дожидался исполнения приговора, рассказывали, что он очень внимательно следил за своим здоровьем, каждое утро делал зарядку, много читал и писал бесконечные письма с жалобами на следователей и судью.

— А сколько Чикатило загубил людей? — поинтересовался Вадим.

— Обвинение ему было предъявлено в убийстве тридцати человек. Он признался в убийстве пятидесяти трех. Так что не поверю, чтобы наша маньячка, будучи в здравом уме, просила бы себе расстрела. Ее, скорее всего, ждет длительное пребывание в психиатрической лечебнице. Но прежде, конечно, должны быть выполнены все процессуальные процедуры. С утра отправим на психиатрическую экспертизу. Каков будет результат — ежу понятно.

Сев за свой стол, Кравцов заговорщическим тоном произнес:

— А для тебя, Вадим Сергеевич, у меня приятное сообщение. Помнишь, что я обещал?

— Выбили место в общежитии? — обрадовался Вадим.

— Угадал! Интуиция у тебя на все сто.

— Спасибо, Сан Саныч! Как раз вовремя.

— На здоровье. Оформляйся. Надеюсь, в общежитии Водной академии тебе повезет больше.

— В каком смысле?

— Не окажешься в одной комнате с маньяком.

— Я, Сан Саныч, верю в одну старую поговорку, которую любит повторять мой любимый дед Тимофей, бывший летчик-штурмовик: дважды бомба в одну и ту же воронку не попадает.

— Я согласен с твоим дедом, — ответил Кравцов, и на его лице появилась хитроватая улыбка. — Хочешь, я признаюсь в одной своей слабости?

— А не боитесь? — улыбнулся Вадим. — А вдруг я воспользуюсь вашей слабостью в корыстных целях и займу со временем ваше место?

— Плох, конечно, тот солдат, который не мечтает стать генералом, — рассмеялся Кравцов. — Всему свое время, мой дорогой. А моя слабость для корыстных дел тебе не пригодится. Признаться хочу вот в чем. Люблю, грешным делом, погулять на свадьбе. Полюбоваться на молодых, порадоваться за них, пожелать им долгой и счастливой любви. Ну и, разумеется, выпить за них рюмку-вторую чего-нибудь покрепче: Л-юблю поплясать, на гармошке поиграть.

— Вы играете на гармошке?

— Играю. Люди одобряют. А ты думал, что прокурор может только на нервах у людей играть? Понимаешь, к чему я клоню?

— Догадываюсь, Сан Саныч.

— Это хорошо, что догадываешься. Может, в общежитии свою половинку встретишь. Пора семьей обзаводиться, мой дорогой. А может, у тебя уже есть невеста? Признавайся.

— Пока нет, Сан Саныч. Но на примете появилась. Правда, сама она еще об этом не знает.

— Как это — не знает? — нарочито суровым голосом произнес Кравцов. — Смотри, парень, не проворонь. В любовных делах надо быть смелее. Уведут из-под носа, тогда всю жизнь будешь жалеть. И кто она?

— Пока секрет, Сан Саныч. Боюсь сглаза.

Вадим невольно покраснел, словно его уличили в чем-то неприличном. Перед его глазами возник образ сержанта милиции Гали Морозовой. И это воспоминание ему было приятно.

— Если веришь в приметы — не говори, — согласился Кравцов. — Но со свадьбой не затягивай. И меня не забудь пригласить. А то обидишь на всю оставшуюся жизнь.

— Не забуду, Сан Саныч. Если все сложится нормально, то и крестным отцом попрошу стать.

— Вот это уважил, — широко улыбнулся Кравцов, — спасибо! Что ж, буду с нетерпением ждать столь важного события в жизни моего юного коллеги. Ну, а сейчас займемся делами.

21

Суд над серийной убийцей Лопатиной состоялся через два месяца. К этому времени обвиняемую обследовали дважды. Разные самые влиятельные столичные судебно-психиатрические комиссии пришли к единому заключению: «Лопатина Ульяна Наумовна психически здорова. В момент совершения преступлений сознавала общественную опасность своих действий. Вывод — ВМЕНЯЕМАЯ».

Актовый зал клуба «Прогресс», где проходило выездное заседание открытого суда, был забит до отказа. Взгляды присутствующих были прикованы к железной клетке, в которую должны были запереть подсудимую. Пока клетка была пуста.

Но вот по залу, словно набежавшая волна, прокатился осуждающий словесный гул, состоящий из злых выражений, оскорбительных реплик и угрожающих нецензурных выражений. Это была первая реакция на подсудимую, которую ввели в зал два дюжих полицейских, вооруженных автоматами. Они завели подсудимую в железную клетку, сняли наручники и закрыли клетку снаружи на замок.

Вадим, сидевший в третьем ряду рядом с экспертом-криминалистом подполковником Беловым, ожидал увидеть Лопатину, как немощную старуху, убитую горем, которую бы полицейские пели под руки, но, к его немалому удивлению, Лопатина, в своем неизменном черном платье и черном платке, вошла в железную клетку бодро, с высоко поднятой головой и осталась стоять. В ее вызывающем взгляде не было и тени страха, но в какой-то мере присутствовала надежда на что-то такое, чего она с нетерпением ждет от суда.

— Евгений Геннадьевич, — обратился Вадим к Белову, — честно признаюсь, я не могу понять эту женщину, ее внутреннее, духовное содержание. А что вы о ней думаете?

— В одном я твердо убежден, мой юный друг, что подсудимая не боится смерти, — тихо ответил подполковник, — а ждет ее. Это написано на ее лице.

— Это понятно, — кивнул Вадим, — она знает, что ее не расстреляют. Прокурор просветил ее в этом вопросе. Но неужели она действительно хочет смерти? Этого я не могу понять.

— Не можешь понять по молодости. У тебя вся жизнь впереди, а Лопатина не видит смысла в дальнейшей жизни. Она хочет уйти в лучший мир и встретиться там с любимым мужем. По своей наивности и незнанию законов, она надеется выпросить у суда расстрел. Большинству людей это ее желание покажется глупостью. Но на самом деле, как я полагаю, в этом случае дело более серьезное, я бы сказал — редкое. Но вполне допустимое. В наше сугубо прагматичное время мы как-то стали забывать о высоких чувствах, о настоящей любви. Слово «любовь» сейчас заменено прозаическим словом — «секс». А ведь ради настоящей любви человек готов, не задумываясь, пожертвовать своей жизнью. В классических романах о любви встречается масса таких примеров.

— Но это в литературе, а в жизни?

— И в жизни не меньше. Я могу привести тебе много таких случаев.

— Да-а, чужая душа — потемки, — вздохнул Вадим.

Размышления Белова и Вадима и нарастающий шум в зале прервал громкий стук молотка судьи, призывающий к тишине.

— Судебное заседание считаю открытым, — произнесла она четким жестким голосом.

Вадиму показалось, что жесткий голос не мог принадлежать молодой симпатичной женщине, одетой в судейскую мантию.

— Нина Петровна — строгий судья, — шепнул Белов, — у нее не забалуешь.

Тем временем слово было предоставлено государственному обвинителю, помощнику прокурора Заельцовского района подполковнику юстиции Лебедеву. Грузный неторопливый подполковник обстоятельно изложил суть дела, перечислил собранные доказательства, подтверждающие виновность подсудимой Лопатиной Ульяны Наумовны в преступлении, предусмотренном ст. 105 ч. 2 УК РФ, и попросил суд назначить подсудимой максимально возможное наказание — пожизненное лишение свободы с содержанием в тюрьме с особым режимом.

— Требуем расстрелять! — раздалось сразу несколько голосу со стороны потерпевших родственников.

— Убийце — смерть!

— Отдайте нам мерзавку — мы наведем суд!

Раздался громкий стук судейского молотка.

— Прошу соблюдать тишину! — повысила голос судья. — Кто будет нарушать — выдворю из зала. Разъясняю для крикунов закон. В нашей стране сейчас действует мораторий на смертную казнь. Максимальное наказание, которое может назначить суд, — пожизненное лишение свободы. Переходим к допросу подсудимой. Подсудимая Лопатина Ульяна Наумовна, признаете ли вы свою вину в умышленном убийстве восьми человек?

— Да, ваша честь, — довольно четко ответила Лопатина.

В зале раздались возмущенные выкрики:

— К стенке стерву!

— Расстрелять убийцу!

— Маньячка не должна жить!

Несколько громких ударов судейского молотка быстро вое становили тишину. В основном не выдерживали отцы погибши наркоманов. Матери же молча утирали слезы промокшими платками. Неожиданно со стула на пол свалилась бедно одетая невысокая простоволосая женщина — Нюра Сажина, оставшаяся после убийства мужа с двумя малолетними детьми.

— Обморок, — констатировал подбежавший врач и через несколько секунд сунул женщине под нос ватку, смоченную нашатырем. Когда Сажина очнулась, врач и медсестра вывели ее из душного зала в коридор.

Судья вновь постучала молотком и объявила:

— Судебное заседание продолжается. Подсудимая, расскажите суду, как вы совершали названные преступления и почему.

Лопатина некоторое время молчала, уставившись в потолок, словно собиралась с мыслями.

— Подсудимая, вам понятен вопрос? — поторопила судья.

— Понятен, ваша честь. Вам я все расскажу. Слесаря Сажина я убила в порыве гнева. За что? За то, что он был не человек, а жлоб. За самый мелкий ремонт сантехники драл семь шкур.

— Выражайтесь яснее. Что значит — драл семь шкур?

— Вымогал деньги, ваша честь. Например, чтобы устранить течь воды из крана, требовал аж двести рублей, хотя обязан был сделать этот ремонт бесплатно. Я и в ЖЭУ на него жаловалась, но там отмахивались, заявляя, хорошо, что хоть такой, как Сажин, работает. Слесари, мол, в ЖЭУ не идут. Работа тяжелая, а зарплата низкая. Вот Жора и пользовался своим особым положением. Ему было безразлично, кто перед ним — человек состоятельный или бедный пенсионер. Когда он пришел ко мне по моему приглашению устранить течь из крана в ванной, то запросил с меня двести рублей. Я ему сказала, что у меня нет таких денег, и предложила ему пятьдесят рублей. Он в ответ усмехнулся и ушел из квартиры со словами: «Сейчас, тетенька, за такие копейки никто и пальцем не шевельнет. Накопишь — тогда сделаю. Знаешь, где меня найти». Хлопнул дверью и ушел. Меня затрясло от обиды. Я схватила пестик от ступки и босиком кинулась его догонять.

— Пестик? — переспросила судья. — Вы имеете в виду пест, которым раньше толкли в ступе мак, перец — черный горошек, сухую черемуху или сахар на пудру?

— Да, ваша честь. У меня нет современных электроприборов, поэтому постоянно пользуюсь ступкой и пестиком.

— Подсудимая, пест или пестик, как вы называете, чугунный или бронзовый?

— Чугунный, ваша честь.

— По-вашему, сколько он весит? Приблизительно.

— Килограмма на два потянет, ваша честь. А может, и больше.

— Где этот пест сейчас?

— Дома, ваша честь. В ступе. При обыске на него даже внимания не обратили.

— Вы готовы добровольно выдать названный пест для приобщения к уголовному делу?

— Да, ваша честь.

— Подсудимая, вы остановились в своих показаниях на том моменте, когда босиком кинулись догонять слесаря Сажина. Почему босиком?

— Чтобы Жора не услышал погони.

— Сажин спускался на лифте?

— У нас пятиэтажка, ваша честь, лифта нет.

— Продолжайте.

— Я догнала Жору уже в самом низу и ударила его пестиком сзади по голове. Он упал. Я подумала, что если он очнется, то мне несдобровать. И я ударила его второй раз.

— Чем?

— Тем же пестиком, ваша честь.

— В какое место?

— В то же самое, по голове.

Подполковник Белов шепнул Вадиму:

— Вот от этого второго удара песта и остался на кости черепа в раневом канале пострадавшего отпечаток пальца Лопатиной.

— От песта?

— Именно. Все логично — бралась жирными пальцами за орудие убийства и затем, при втором ударе; отпечатала пальчик на кости.

Между тем судья продолжала допрос подсудимой:

— Что вы стали делать после того, как ударили Сажина второй раз?

— Поспешила в свою квартиру, закрылась, отмыла пестик от крови и стала молиться за упокой души раба Божьего Жоры.

— Вы верующая?

— Да.

— Как же тогда в вашем понимании библейская заповедь — не убий? Вы же совершили большой грех. Вы согласны?

— Нет, ваша честь. Эта заповедь относится к людям. А людей я не убивала.

— А кого же, позвольте вас спросить?

— Нелюдей, ваша честь. Они порядочным людям мешают нормально жить. Я помогала Богу. Ведь Господь за добро и против зла. Я в силу своих возможностей боролась со злом.

— Ваша философия весьма странная, — задумчиво покачала головой судья, — однако судебно-медицинские экспертизы признали вас вменяемой, а это значит, что за свои действия вам придется отвечать по всей строгости уголовного закона. Вы это понимаете?

— Понимаю, ваша честь. Я не прошу снисхождения, а, напротив, хочу, чтобы меня расстреляли.

На некоторое время в зале зависла тишина. Были слышны приглушенные всхлипывания родителей и близких родственников погибших наркоманов. Присяжные заседатели, разместившиеся по обе стороны от судьи, хранили гробовое молчание. Впереди их ждало нелегкое решение.

Но судья держала ситуацию под контролем.

— Подсудимая, свои просьбы вы сможете высказать в последнем слове, которое вам в свое время будет предоставлено. А сейчас прошу отвечать только на мои вопросы. Вам понятен порядок?

— Да, ваша честь.

— Тогда продолжим. Скажите, когда у вас созрело желание убить гражданина Суглобова, который, как установлено предварительным расследованием, являлся лидером у молодых людей, употреблявших наркотики?

— Это желание у меня появилось давно, ваша честь, — почти выкрикнула Лопатина и, быстро подойдя к стальным прутьям клетки, крепко ухватилась за них. В глазах у нее засверкали злые огоньки. Пальцы рук, сжимавшие прутья, побелели. Волосы ее, ранее завязанные на затылке в узел, растрепались. — Я ненавижу наркоманов! — воскликнула она. — Была бы моя воля — я бы их всех сожгла в крематории.

Некоторые из присутствующих в зале встретили слова подсудимой с молчаливым одобрением. Но один упитанный мужчина, в кожаной куртке, из группы родственников погибших от газа парней, вскочил с места и злобно выкрикнул:

— Тебя, стерву, саму надо сжечь в крематории!.

Судья застучала молотком.

— Прошу соблюдать тишину и воздерживаться от оскорблении. Подсудимая, чем вызвана ваша выраженная ненависть к гражданам, попавшим в зависимость от наркотических средств?

— Есть к тому основания, ваша честь. — Было заметно, что Лопатину покинуло прежнее спокойствие и она стала нервничать. — Мой покойный муж Харитон отсидел в тюрьме невинно из-за наркомана пять лет. Его обвиняли в убийстве. Но потом нашли настоящего убийцу и только после этого выпустили Харитона. Так вот, тот убийца оказался наркоманом со стажем. Из-за него Харитон подхватил в тюрьме туберкулез, от которого страдал всю оставшуюся жизнь и умер раньше времени. И что же, после этого прикажете любить наркоманов? Будь они прокляты, уроды!

— Любить наркоманов вас никто не заставляет, но и лишать их жизни никто не давал вам права, — сурово произнесла судья.

Подполковник Белов вновь шепнул Вадиму:

— Теперь понятен мотив убийства — месть. Из-за наркомана пострадал ее любимый мужчина.

— Это очевидно, — согласился Вадим.

Судья постучала своим молотком, призывая зал к тишине, и спросила подсудимую:

— Каким предметом вы убили гражданина Суглобова?

— Все тем же — пестиком. Другого оружия у меня не было. После осквернения пестика я его тщательно отмыла и вновь поместила в ступку.

— И продолжили использовать его по своему прямому назначению?

— Да, ваша честь. Толкла черемуху для пирожков. Мне нравятся пирожки с черемухой.

Вадим шепнул подполковнику Белову:

— Я ел у нее пирожки с черемухой. Вероятно, после убийства Кости Суглобова.

— Это все сантименты, мой юный друг, — буркнул в ответ Белов, разглядывая кого-то впереди. — Мне что-то не нравится вон тот упитанный мужчина в кожаной куртке, который выкрикнул: «Тебя, стерву, саму надо сжечь в крематории». Какая-то агрессия от него исходит.

— Здесь сейчас от многих агрессия исходит, — ответил Вадим. — У меня, Евгений Геннадьевич, появилось острое желание покинуть данное собрание. Вы как на это смотрите?

— Отрицательно, — ответил Белов, не спуская взгляда с упитанного гражданина в кожаной куртке. — Я бы посоветовал подождать. Тебе пригодится для опыта.

А судья продолжала допрашивать Лопатину:

— Подсудимая, из материалов дела видно, что убийца гражданина Суглобова был одет в черный балахон, черную шапочку-маску со светящимися кругами вокруг глаз. К чему был этот маскарад?

— Для психического воздействия, ваша честь. Я ведь была одна, а наркоманов много. Всякое могло случиться. Вот я и решила их напугать. По-моему, получилось.

— А светящиеся круги?

— Это фосфор, ваша честь. Мой муж любил шалить. Особенно перед Новым годом. Делал маски и разрисовывал их фосфором. В темноте светились. Весело было.

— И куда вы спрятали эти «шалости» после преступления? При обыске у вас их не нашли.

— Я их не прятала, ваша честь. И балахон, и черная шапочка в кладовой, в подвале. Там полиция не искала.

— От кого вы узнали о наркопритоне на Рельсовой?

— От одинокой женщины, гулявшей с собачкой. Случайно. Она пожаловалась, что наркоманы житья не дают, а в полицию сообщить боится, опасается мести наркоманов. Слово за слово, я узнала, где эта женщина живет и что квартира-притон рядом с ее квартирой. Да, вспомнила. Марья Ивановна ее звать. В гости приглашала. Славная пожилая женщина. Теперь наркоманы не будут нарушать ее покой.

Откровенные слова подсудимой несли в себе такой заряд неприкрытого зловещего цинизма, что присутствующие в зале просто оцепенели. Многие сочли маньячку психически больной, однако напоминание судьи о вменяемости подсудимой сбивало их с толку. И люди продолжали оставаться на своих местах из простого любопытства — чем же закончится это необычное дело?

— Подсудимая, когда вы открывали газ в наркопритоне, у вас хоть немного шевельнулось чувство жалости к молодым людям, которых вы решили убить? — спросила судья.

— Нет, ваша честь. Чувство жалости во мне не присутствовало. Это же наркоманы.

— Ведьма, гореть тебе в аду! — выкрикнул упитанный гражданин в кожаной куртке, размазывая по лицу слезы.

Судья энергично застучала молотком и предупредила крикуна:

— Гражданин, делаю последнее замечание. Еще раз нарушите порядок — и я удалю вас из зала суда.

Упитанный гражданин что-то зло пробормотал в свое оправдание и, обхватив голову руками, закачался в безмолвном рыдании.

— Подсудимая, по какой причине вы отказывались давать показания на предварительном следствии? — продолжила допрос судья.

— Следователь и прокурор не вернули медальон, ваша честь, — ответила обиженным тоном Лопатина, — я посчитала это несправедливым. Этот медальон дороже мне самой жизни. Я прошу вернуть его. Надеюсь, ваша честь, что вы примете справедливое решение.

— Вы имеете в виду медный медальон со словами «лагерный номер шестьсот тринадцать», обнаруженный следователем на месте вашего преступления?

— Да, ваша честь.

— Суд примет по этому вопросу законное решение, — сухо ответила судья. — У вас есть что дополнить к данным показаниям?

— Нет. Я надеюсь, что за мое честное признание вы удовлетворите мою просьбу и расстреляете меня. Я очень вас прошу!

— Подсудимая, почему вы спешите расстаться с жизнью? — не сдержала удивления судья. — В вас пробудилась совесть? Может, вам стало жаль страдающих по вашей вине родственников убитых вами молодых людей?

После короткого молчания Лопатина твердо ответила:

— Ваша честь, я полностью признала свою вину, но в своих поступках не раскаиваюсь. Если бы мне представилась возможность совершить все заново, я бы сделала все так же.

Судья спросила, а подсудимая ответила. Но этот момент оказался последней каплей в терпении несчастного отца, страдающего от потери единственного, любимого сына, хотя и наркомана. Кому не понятно родительское чувство к родному чаду, будь оно хоть трижды порочно!

Все последующее произошло в считанные секунды.

С возгласом — «эта змея — само исчадие ада!» — упитанный гражданин в кожаной куртке с неожиданной для его грузного тела прытью соскочил со своего места, стремительно подбежал к железной клетке и дважды выстрелил в подсудимую из пистолета. Третий раз не успел. Полицейские выбили у него оружие, повалили на пол, закрутили руки за спину и защелкнули на них наручники.

В зале запахло сгоревшим порохом. Врач и медсестра поспешили в клетку к подсудимой. Но Лопатиной не нужна была медицинская помощь. Одна пуля попала ей в шею, а другая в середину лба.

Основная масса присутствовавших в зале на некоторое время замерла в шоке, а затем с шумом ломанулась к выходу. Никто не ожидал такого трагического финала.

Людской разноголосый шум перекрыл срывающийся от крика голос судьи.

— Всем покинуть зал! Немедленно всем покинуть зал! Судебное заседание закрыто. — И, больше по привычке, чем по процедурной необходимости, судья несколько раз изо всей силы стукнула молотком. Затем, отбросив молоток, путаясь в цифрах, стала набирать нужный номер, чтобы вызвать на место происшествия оперативно-следственную бригаду.

Люди, тесня друг друга, спешили покинуть место трагедии. Кто-то на ходу посочувствовал мужчине, застрелившему подсудимую, высказывая мнение, что ему много не дадут, так как он стрелял в состоянии аффекта, мстил за убитого маньячкой сына. Но нашлись и любопытные, которых не напугали выстрелы. Они пытались протиснуться поближе к клетке и взглянуть на убитую. Но их жестко отгонял прибывший наряд полиции.

Вадиму и подполковнику Белову помогла служебная форма. Им разрешили посмотреть на убитую.

Подсудимая Лопатина лежала на полу клетки, разметав волосы и широко раскинув руки в стороны. Черный платок траурной лентой облегал ее плечи. На бледном, рисового цвета лице ее застыла довольная улыбка. Создавалось впечатление, что женщина встретилась с чем-то приятным, чего с нетерпением ожидала…

Начинающий следователь Вадим Снегирев почувствовал, что он стал сразу на несколько лет старше по сравнению с тем днем, когда впервые увидел Ульяну Лопатину. А ведь прошло всего два месяца с хвостиком…

Алена Трошкова

ФЛОРЕНТИНА

«Ибо она приобрела весь мир,

чтобы потерять из-за этого свою душу».

Герман Гессе. «Демиан»

Тук-тук. На каменной винтовой лестнице, ведущей в основные покои замка из южной башни, раздался мерный перестук шагов. Маленькие детские ножки, одетые в изящные замшевые туфельки, все быстрее мчались по крутым ступенькам. Наконец показалась старая дубовая дверь с давно уже сломанными засовами. Тонкие ручки со всей силой толкнули ее, и дверь со скрипом отворилась. Девочка осторожно вышла из полумрака башни, подслеповато щурясь от более яркого света, воровато огляделась по сторонам и быстрыми частыми шажками побежала в сторону галереи. Путь предстоял неблизкий, а времени почти не оставалось. Столовая располагалась в другом крыле замка, и, чтобы дойти до нее, нужно преодолеть десятки извилистых коридоров, несколько залов и одну парадную лестницу. Ах! Maman так не любила, когда она задерживалась к ужину. Еще немного, и на ее поиски пошлют гувернантку. А когда та не обнаружит воспитанницу в ее личных комнатах, возникнут ненужные вопросы по поводу ее отсутствия. Ввиду юного возраста девочку опасались отпускать гулять одну по бесчисленным просторам замка. Разумеется, для любознательного детского ума запретов не существовало, и она часто сбегала от чрезмерной опеки и продолжительных занятий в приятную прохладу и уединенность коридоров древнего дома.

Бродя по этим бесчисленным каменным лабиринтам, можно было всецело отдаваться своим мыслям и раздумьям, не боясь кого-либо встретить по одной простой и тем не менее загадочной причине. Люди испытывали бесконтрольный страх перед этими стенами. Отчасти благоговейный, почти религиозный страх, возникший из слухов и недомолвок, но также и благодаря событиям многолетней давности, память о которых еще свежа в воспоминаниях людей, живущих здесь.

Никогда не знаешь, куда тебя приведет очередной поворот, что скрывают эти стены, какая тайна скрыта за каждой дверью. К разочарованию девочки, многие комнаты были закрыты на ключ, за ненадобностью. В них только изредка проводились регулярные уборки, и двери снова тщательно запирались. Долгими часами она бродила по замку, пытаясь отыскать какое-либо место, которое бы ее заинтересовало. Однажды вечером ее поиски увенчались успехом. Она не сразу заметила неприметную дверь в темной нише коридора. Тусклый свет заходящего солнца не мог осветить ее сквозь пыльные стекла высокого готического окна. Девочка смело шагнула в тень. Видимо, этим проходом не пользовались много лет, и ей пришлось приложить немало усилий, прежде чем дверь наконец поддалась. Внутри царила кромешная тьма, и, только подождав немного, девочка смогла различить уходящую вверх крутую лестницу. Стараясь не соприкасаться с пыльной поверхностью витых перил, она осторожно начала подниматься.

Путь привел ее на небольшую округлую площадку с остроконечным куполом наверху, острой стрелой взмывающим ввысь. По всему периметру шел каменный низкий парапет с широкими иконными проемами. Девочка подошла ближе. Глазам представало невиданное зрелище: со всех сторон до самой кромки горизонта простирался бесконечный лес, освещенный золотисто-алыми всполохами закатного солнца. Мир, каким она его еще никогда не видела, с высоты птичьего полета представал в совершенно новом, фантасмагорическом свете. Невольный издох вырвался из груди девочки. Какое удивительно восприимчивое юное нежное создание! Детское сердце затрепыхалось от восторга, словно невесомые крылышки бабочки; блестящие серые глаза впитывали в себя все краски мира. Внезапно налетел порыв теплого летнего ветра, растрепав белокурые локоны. Ощущение полета и невиданной свободы заполонило ее. Раскинув руки, она закружилась по площадке, запрокинув назад голову и зажмурив от удовольствия глаза. На тонких губах застыла блаженная улыбка, а в свисте ветра ей слышались неземные музыкальные мотивы под ритм самой природы. Тот вечер стал для нее духовным откровением, тайной, и она часто в тревожные минуты приходила на эту башню насладиться видом, покоем и внутренним единением с гармонией мира и природы.

Многие часы проводила девочка на пустынной площадке башни, окруженная только тысячами безликих деревьев, стройной кавалькадой уходящих в бесконечную даль, и чистым небесным воздушным пространством. Сквозь каменные проемы гулял ветер, и в его завываниях можно было услышать тихие жалобные мотивы, мольбу о спасении. Эти мотивы находили горячий отклик в душе девочки и волшебным образом превращались в музыкальные фразы, звучащие непрерывно в ее голове.

В этот пасмурный вечер, отдавшись раздумьям в своем тайном уголке, она услышала сквозь монотонный ритм дождя мягкие переливы бурлящей реки. Несомненно, свое влияние здесь оказали гротескные мраморные фонтаны в пейзажном парке замка, где она любила проводить дневные часы теплой летней поры. Но детская восприимчивость, пополненная десятками прочитанных книг и увиденных картин, подстегнула воображение, и вот в своих фантазиях девочку уже омывали бурные морские волны. Бурля и пенясь, стихия захватила ее, готовая унести в темные глубины самого естества. Это было сродни медитации, взгляду в себя, полному слиянию с природным началом. Ей казалось, что если приложить еще немного усилий, полнее сосредоточиться, посмотреть глубже в саму себя, то откроется нечто важное, а именно, то знание, мысли о котором давно не давали ей покоя. Helas![1] Она натыкалась на внутреннее препятствие, преодолеть которое была пока не в силах.

Решив прекратить эти бесплодные попытки, она открыла глаза, устало вздохнула. Слегка размяв одеревеневшие от долгого неподвижного состояния мышцы, девочка застыла от удивления. Солнце практически зашло за горизонт, лишь слабые искры потухающего пожара колыхались и перемигивались на темнеющем небосклоне. Черные деревья, словно гигантские, мрачные, шагающие нерушимой армией исполины, сгибались под порывами оглушительного ветра. Близилась ночь. Девочка зябко поежилась и обхватила себя бледными ручками, пытаясь согреться. «Сколько же я здесь просидела?» — в испуге подумала она. Ее могут хватиться, что может грозить ей неприятностями. В тот же миг она резко развернулась на маленьких каблучках и резво бросилась вниз на винтовую лестницу.

Пробежав мимо танцевального зала, девочка осторожно заглянула внутрь. Мистер Бальдр с остальными жителями замка давно в столовой. Значит, ей нужно поспешить. Благополучно минуя все хитросплетения коридоров, девочка не удостаивала вниманием убранство залов, сквозь которые она изредка пробегала. Виденное ею десятки раз не трогало ее любопытство, в то время как сторонний наблюдатель остановился бы в изумлении пред чудными картинами убранства замка; Медитация, короткий выброс адреналина, долгий бег — все это вкупе заставило девочку раскраснеться, а белокурые волосы выпали из сложной прически, обрамив витыми колечками по-детски пухлое миловидное личико. Устремляясь вперед с немыслимой скоростью, ей следовало бы остановиться и обратить свой взор на то, что так безмолвно окружает ее. Длинная картинная галерея, где она пробежала минутой раньше, пестрела благородными портретами досточтимых и благонравных предков ее семьи. По ним можно было проследить всю родословную, начиная с древнего старца, изображенного на самой крайней картине, обрамленной позолоченной роскошной рамой.

«Мистер Деллинг Великолепный» — значилось старинными витиеватыми буквами под портретом. Этот пожилой мужчина в военном парадном мундире с многочисленными нашивками в виде медалей и наград поражал взгляд своей высокомерной неприступностью. Слегка раскосые, с легким прищуром глаза свысока смотрели из-под нависших бровей, утверждая свое превосходство; правильные черты лица располагали к себе, а высокий покатый лоб, испещренный сетью глубоких морщин, говорил о недюжинном уме и скрытой воле. Его седые волосы были зачесаны назад, что давало возможность разглядеть каждую черточку его лица, малейшую эмоцию, застывшую в глубине глаз цвета утреннего тумана. От портрета старца веяло могучей скрытой силой, неудержимой энергией и непоколебимой волей. В нем был виден внутренний стержень, сдерживающий душевные порывы и направляющий его жизнь. Но если остановиться и внимательно вглядеться в портрет, то начнешь чувствовать тончайшую дисгармонию во всем его облике. Тревожность и колыхания нервозности волнами исходили от него. Так выглядят люди, сжигаемые изнутри душевной болезнью, одолеваемые безумными мечтами и желаниями, страстно ищущие и мечущиеся, но внешне остающиеся не только необыкновенно спокойными, но и хладнокровно самоуверенными в своей неизменной силе и правоте. То был портрет основателя древнего благородного рода Деллингов, завоевавшего в достопамятные времена эти земли, на которых спустя несколько десятков лет он воздвиг мрачный готический замок в духе нормандской рома-ники, стоящий гордым изваянием и до наших дней. За этой картиной следовали не менее выразительные портреты других представителей славного рода Деллингов, отмеченных различными чертами и своеобразной внешностью, но схожих в величавой надменности и скрытой нервозности.

Девочка между тем продолжала свой бег и преодолела уже более половины пути. Сворачивая за угол, она едва уловимо задела старинную этрусскую вазу, отчего та опасно покачнулась, но все же устояла на высоком гранитном постаменте с жалобным звоном, словно укоряя за поспешность. Но девочка уже миновала последний коридор, пробежала сквозь высокую стрельчатую арку и оказалась наконец-то в своем родном крыле замка. Замедлив шаг, она постаралась выровнять сбившееся дыхание, оправить кисейное платьице с пышным бантом на тонкой девичьей талии и растрепавшуюся прическу.

Гордой поступью, полной достоинства, девочка направилась к парадной лестнице, одновременно приводя в порядок спутанные мысли. Остановившись перед широкими дубовыми, с искусной резьбой дверями, девочка глубоко вздохнула и придала выражению лица виновный и робкий оттенок. Но не успела она сделать и шага, как двери перед ней резко распахнулись, и девочка едва не столкнулась с почтенного вида худой дамой с острым, как у хищной птицы, лицом. Гувернантка, а это была именно она, на секунду опешила от неожиданности, но через мгновение вновь обрела былую серьезность и суровым голосом, полным укора, произнесла:

— Мисс Деллинг, вы опоздали. Юной леди не следует так пренебрегать общими правилами и приличиями. Могу я надеяться, что такого больше не повторится и мне не придется за вас краснеть и разыскивать по замку, подобно охотничьей ищейке?

Ее высокий голос звучал с надрывом, готовый сорваться в следующую секунду, что довольно отталкивающе действовало на слух. Девочка едва заметно поморщилась.

— Прошу прощения, миссис Хельвуд. Вы можете быть уверены, что это в последний раз, — тихо промолвила девочка, опуская виноватое лицо.

Впрочем, каких-либо ответов этой даме не требовалось, поскольку та обвела удивленным взглядом ее растрепанную фигуру и покачала головой:

— Не хочу даже знать, в какие дали вы забрались с таким неуемным любопытством, но вам следует быть предельно осторожной.

Вложив в слова долю мрачного предупреждения и позволив себе намек на беспокойство, она быстро привела в порядок белокурые локоны девочки и, пригладив тонкое платье, пропустила воспитанницу в: столовую залу, пробормотав себе под острый нос что-то об отсутствии благоразумия у нынешнего молодого поколения.

За длинным массивным ореховым столом уже собралось все немногочисленное общество замка. Между тремя учителями давно завязался оживленный разговор, отчего они даже не обратили внимания на опоздавшую ученицу, которая, воспользовавшись этим, беспрепятственно проскользнула на свое место.

— Добрый вечер, Флорентина. Ты заставила нас немного поволноваться. Но я не сержусь — этот вечер располагает к одиноким раздумьям. Не так ли, ma chere?[2] — мягкий грудной голос матери обволакивающей волной коснулся слуха девочки.

Флорентина вздрогнула, будто пойманная на месте преступления, и подняла свой честный туманный взор, пытаясь выглядеть как можно более невинной и недоумевающей. Большие печальные глаза сидящей на высоком резном стуле миссис Деллинг были устремлены в сторону цветных витражных окон, сквозь которые алые лучи закатного солнца, преломляясь, причудливым узором ложились на мраморный пол. Глаза женщины, подернутые легкой поволокой, влажно блестели, как темная водная гладь озера: Она неподвижно смотрела внутрь себя, в свои мысли и воспоминания. У миссис Деллинг были особые дни, когда она часами напролет могла предаваться грезам о прошлом, порой забывая о внешнем мире. В те вечера, когда природа застывает в непоколебимой гармонии, когда солнце озаряет своими багряными, щедрее блеска золота всего света лучами, а воздух неподвижен, чист и свеж, миссис Деллинг целиком отдавалась ностальгическому настроению. Тогда взгляд ее все чаще был обращен вдаль, голова опиралась на согнутую руку, отчего она свысока рассматривала собеседников сквозь полуприкрытые веки. Покатые плечи едва заметно опускались, а в движениях появлялись вялость и замедленность. Каждый член небольшого разношерстного общества замка ощущал перемену и предоставлял женщину самой себе, предпочитая не вмешиваться в душевные переживания хозяйки.

Днем она всецело отдавалась созерцательному состоянию, а ближе к тихим вечерним часам проходила в диванную комнату, где без сил опускалась в обитое бархатом любимое кресло, а думами женщины завладевали калейдоскопы ушедших образов. Только когда в беломраморном камине медленно дотлевали угольки огня, а на стены ложилась сумрачная тень, она обретала способность ясно мыслить и, эмоционально вымотанная до крайней степени, на ощупь брела до своих покоев. Даже ее верная служанка не решалась подойти к ней в такие моменты: гордая миссис Деллинг не выносила показывать свои слабости. Ночь же она проводила без сна, лежа на королевских размеров кровати и устремив свой пытливый взор на портрет молодого и красивого мужчины, висевший на стене близ ее ночного ложа. Под утро она забывалась беспокойным сновидением, измученная невозможностью что-либо исправить и бессмысленными вопросами, набатом звучавшими в ее голове.

По мельчайшим признакам Флорентина сразу уловила отрешенное состояние своей матери. Она обреченно вздохнула про себя.

— Pardonnez-moi, maman[3]. Я заигралась в саду и позабыла о времени, — сказала девочка и ловко развернула накрахмаленную салфетку.

Принявшись за жаркое, Флорентина попыталась вникнуть в смысл беседы, которую вели на повышенных тонах взволнованные и разгоряченные вином учителя. Вернее, дискуссировали только мистер Брок, оживленно взмахивающий короткими полными руками, и мистер Браги, внимательно выслушивающий своего собеседника. Галантный и изысканный учитель танцев, изящных искусств и этикета, мистер Бальдр с легким прищуром наблюдал за разворачивающейся перед ним ежевечерней сценой, отчего-то едва улыбался тонкими губами и задумчиво покручивал загнутые кверху усы.

— Это уму непостижимо! Какое вопиющее и безобразное искажение данной нам действительности! Разве они имеют право считать, что им дано некое прозрение свыше? — надрывался мистер Брок, сверкая блестящей залысиной в свете десятков свечей.

— О, вы имеете в виду Бога? — с учтивостью осведомился мистер Браги, высоко вскинув густые брови над раскосыми карими глазами.

— Ни в коем случае! Как эта нелепость пришла вам в голову? Я имею в виду тайное знание, скрытое в разуме любого человека, информацию, заложенную в индивидуума по праву рождения. Но меня возмущает нечто иное! Эти глупцы, возомнившие себя полубогами, слегка приоткрыв завесу над этой тайной, уподобляются чуть ли не религиозным сектантам, пренебрегая рациональным в пользу чего-либо субъективного и невещественного!

— Позвольте, господа, — спокойным голосом решил рассудить споривших мистер Бальдр. — Но разве вы не допускали мысль, что эти люди, о которых вы имеете честь говорить, творцы искусства, имеют всего лишь более глубокое восприятие нашего мира, вникают в саму суть бытия и, какая неожиданность, натыкаются на незримую грань, предел? И, постоянно и неустанно ища освобождение от сковывавших нас оков повседневности и тусклости, они научились по-другому воспринимать действительность, перерабатывая и пропуская ее через призму своего внутреннего мира. Как бедна наша действительность на настоящие эмоции! Вероятно, у каждого из вас во время самых бурных и страстных переживаний возникало внезапное осознание того, что это — предел возможностей чувств. Вы же не станете отрицать, что по-настоящему реальный мир находится в нашем сознании. Именно там простирается безграничный, как безбрежное бесконечное море, простор воображения! В действительности, напротив, краски тускнеют, чувства притупляются, и нам остается упиваться только жалкими останками, неким блеклым предчувствием самих ощущений.

Голос говорившего мистера Бальдра, и так всегда тихий и умиротворенный, к концу речи снизился до едва заметного шепота. Оппоненты, внимательно слушавшие коллегу, окончательно затихли и прониклись его успокаивающим тенором.

— Кажется, я понимаю, о чем вы говорите. Именно благодаря переосмыслению бытия через внутреннее самосознание и создаются произведения искусства, так поразившие нашего чересчур рационального мистера Брока своим несоответствием с жизнью. Видимо, под внутренним «я» и индивидуальным развитием духа он и подразумевал тайную информацию, данную людям с момента рождения. Не так ли?

Мистер Брок, не нашедший сторонников своей точки зрения, изрядно сконфузился, как это часто бывало с ним после очередной вспышки, и промычал нечто утвердительное.

Разговор понемногу продолжался, но постепенно окончательно затих. К замку неслышно подкралась ночь и опустила свой тяжелый бархатный покров на его обитателей. Флорентина давно уже клевала носом и опасно балансировала на грани между сном и явью. Ей сложно было сказать, где заканчивалась мерная речь мистера Бальдра и начинались ее собственные слова и предположения. Мысли этого проницательного человека часто были созвучны и с ее суждениями.

Несмотря на юный возраст, а девочке только минуло двенадцать лет, она привыкла напряженно думать над всеми вопросами жизни, и не важно, насколько существенны они были. Сложно сказать, повлияло ли здесь отсутствие сверстников, а следовательно, и нужного в этом возрасте Общения, чрезмерное увлечение книгами, пытливый любознательный ум иди трагедия в настолько раннем детстве девочки, что это происшествие не должно было оставить никаких видимых следов. Но все вкупе, несомненно, способствовало скорому духовному росту ребенка. Привыкшие к этому за долгие годы учителя давно перестали обращать внимание на одаренность Флорентины, принимая это как должное. Но всегда печальный взгляд матери подолгу был устремлен на единственную и драгоценную дочь, и сердце ее полнилось тоской и невыразимым, а оттого мучительным предчувствием надвигающейся беды.

Старинные массивные напольные часы в облицовке из мореного дуба тяжелым басом разорвали сонную тишину обеденного зала, отразившись гулким эхом в головах сидящих людей. Все вздрогнули и, словно очнувшись от оцепенения, стали оживленно собираться и переговариваться между собой. Под цепким взглядом гувернантки Флорентина, повернувшись к матери, сделала изящный реверанс со словами «bonne nuit, maman[4]» и, дождавшись ответной несколько меланхоличной доброй улыбки и кивнув на прощание остальным, легко выпорхнула из зала.

Уже глубокой ночью в голове лежащей под плотным шелковым балдахином девочки снова зазвучали чудные музыкальные переливы, потрясая и будоража ее волшебными неземными гармониями. У Флорентины спешно мелькнула мысль о том, что неплохо было бы обсудить это с дорогам ей мистером Бальдром. Но мысль появилась и быстро исчезла, растворившись в холодном лунном мерцании, струящемся в уплывающем сознании девочки. Хороводы бесплотных образов ярким водоворотом закружились в ее воображении, и тихий сон, полный сказочных чудесных тайн, принял ее в свои объятия.

* * *

«И жесткие звуки влажнели, дробясь,

И с прошлым и с будущим множилась связь».

Анна Ахматова

Случалось ли вам когда-либо испытывать тайную горечь ожидания? Те мгновения, когда нарастающая внутренняя дрожь горячей лавой струится по жилам, дыхание сдавлено, а из груди вырываются жалкие полувздохи-полувсхлипы? О мучительная жажда познания, сжигающая душу изнутри и оставляющая после себя мертвый пепел! Сердце, сжатое железными тисками воли, судорожно трепещет от невозможности отыскать решение.

Слезные мольбы души призрачной дымкой повисают в вечернем воздухе, изредка пополняясь каплями слов, шепотом сорвавшихся с искусанных губ.

Сквозь открытое нараспашку окно вместе с пряным ароматом тимьяна в комнату девочки влетала мелодичная песня амадин, в избытке обитающих в парке. Но даже в их проникновенном пении Флорентине чудился некий четкий ритм, неизбежно отсчитывающий оставшееся время, которого, как ей казалось, становилось все меньше. Она не могла сказать, откуда и когда в ней зародилась эта мысль, неотступно преследующая ее день за днем, но тревога и беспокойство не отпускали ее измучившуюся душу. Ускользающая догадка бестолково маячила на периферии сознания, дразня и дурманя недоступностью, не позволяя девочке приблизиться к себе. Порой после долгих исканий и усиленных медитаций, во время наивысшего эмоционального напряжения, находясь в крайне взволнованном и возбужденном состоянии, она думала, что близка к разгадке как никогда раньше. Но проходила минута, другая, и ответ снова ускользал в неизбывную тень, будто насмехаясь над ее тщетными усилиями. Бессилие и апатия завладевали ею, но она снова и снова, не оставляя бесплодных попыток, отдавалась безжалостному и бурлящему потоку учения и познания, неустанно находясь в поисках потерянного связующего звена бытия.

Шло время, зимы сменяли одна другую, блеклой вереницей проносясь в жизни Флорентины и практически не оставляя никаких ярких впечатлений. Но мудрая природа, не озабоченная ничьими мнениями, скромно заботилась о своих чадах, благосклонно радуя их бессчетными дарами юности. И вот уже молодая девушка, после долгой вечерней прогулки по роскошному обширному парку, устало сидела возле раскрытого стрельчатого окна, упоенно вдыхая по-летнему теплый, сладкий, цветочный аромат. Голова наливалась свинцовой усталостью, отяжелевшие веки упрямо смыкались, а голова медленно опускалась на изящно согнутые полукругом руки. Несмотря на внешне физическую усталость, мысли и образы, накопленные за богатый событиями день, кружились в сумасшедшем темпе, все больше набирая обороты. Из головы Флорентины никак не могла выйти одна сцена, случившаяся утром этого уже уходящего дня. Событие, ничем не примечательное, затронуло потайные струны ее глубокой души, отчего милое волнение разлилось в груди, будоража предчувствием чего-то нового, неизведанного, но между тем и скрыто знакомого, словно прекрасное воспоминание из давно ушедшего детства.

День выдался на редкость ясным и теплым, и Флорентина после уютного семейного завтрака, находясь в самом прекрасном расположении духа, несмотря на раннее для занятий время, направлялась в танцевальный класс к мистеру Бальдру. Еще при подходе к нему она уловила чудесные музыкальные звучания, мягкой волной перетекающие друг в друга, непрерывно и причудливо изменяющиеся в форме и интонации, где каждый звук нанизывается сверкающей жемчужиной на длинную музыкальную нить, бесконечно струящуюся в замершем воздухе. Каждая нота а череде волшебных музыкальных фраз заостренной стрелой пронзала сердце девушки, навевая смутные воспоминания далекого прошлого, когда мелодии несколько иными тембрами, не менее волнующими, звучали в ее мыслях, но вскоре запрятались глубоко в подсознание неизбежным и скорым взрослением. Ее душа нисколько не очерствела и была так же нежна и восприимчива к любым внешним впечатлениям, только исчезли непосредственность и дерзость мысли, которые присущи, в сущности, детям. И лишь люди, именуемые гениями или творцами, волей таинственного случая смогли сохранить малую частицу этого крайне неординарного мышления, щедро используя его во благо творчества. К счастью, эта совершенно по-новому звучащая музыкальная речь пробудила доселе спящие впечатления, которые теперь медленно проникали в чувства Флорентины. Но она ни о чем не догадывалась, завороженная не слыханным никогда ранее полнозвучным тембром музыкального инструмента.

Крадучись на носочках мягких летних туфель, не желая никаким посторонним шумом осквернить благословенную музыку, Флорентина приблизилась к танцевальному классу и осторожно приоткрыла тяжелую дверь, не скрывающую тайн своего обитателя.

На единый миг девушка была ослеплена ярким солнечным светом, который в избытке наполнял вытянутую прямоугольником комнату, отчего мистер Бальдр, выписывающий легкие и изящные па, казался неземным существом, спустившимся на бренную землю, чтобы поражать неискушенных зрителей красотой и благородным величием. Сквозь тонкие, из воздушной вуали шторы, спускавшиеся на окна пышными складками, лилось золотистое свечение, самым невероятным образом преображая все вокруг: время будто повисло в воздухе, каждая кружащаяся пылинка остро была видна под ослепительными лучами, которые мягкой волной омывали точеную фигуру мистера Бальдра.

Флорентина удивленно моргнула, плененная несказанным очарованием картины, но, все еще находясь под притягательной властью музыки, она начала беспокойно искать взглядом ее источник. Как обнаружилось почти сразу же, божественная музыка звучала из старинного граммофона, богато инкрустированного перламутром и слоновой костью, издавна стоявшего в углу класса на мраморной столешнице массивной ореховой тумбы, но до сих пор практически неприметного.

Завороженная, не помня себя и забыв о приличиях, Флорентина медленно подошла к нему — так усталые путники, мучимые жаждой, в забытьи движутся к внезапно увиденному источнику, не в силах поверить своим глазам. Девушка же отрешенно смотрела на игравшую пластинку, словно под сильным гипнозом, немного покачиваясь с пятки на носок и находясь в крайне задумчивом состоянии. Внезапно музыка резко стихла и воцарилась звенящая тишина, которая казалась еще более оглушающей от того, что секундой назад она была наполнена глубоким и полным звучанием загадочного музыкального инструмента. Флорентина тотчас очнулась от транса и, отшатнувшись назад, увидела мягкую добрую усмешку, которая играла на умном лице мистера Бальдра. В силу возраста в уголках его глаз и губ залегли сети неглубоких морщин, особо сильно проявлявшихся при лучистой улыбке, так свойственной ему. Но сегодня отчего-то они только сильнее оттенили некую печаль во взоре и натянутость, обычно столь искренней и теплой, усмешки.

— Не стоит так тихо подкрадываться, ma chere Florence, — так говорят с неразумным дитем, пытаясь успокоить и отвлечь от насущной проблемы. — Не ожидал увидеть вас в столь ранний час; вы застали меня врасплох. Чем я могу помочь? Вы зашли с какой-то конкретной целью, не так ли?

Бархатный тембр его голоса успокаивающе действовал на распаленное сознание Флорентины, но также усыплял бдительность и волнующие мысли, что она и заметила почти сразу же. Не желая вводить себя в заблуждение, девушка решительно тряхнула головой, сбрасывая оцепенение с чувств, и, вскинув вверх голову, спросила твердым голосом:

— Что это была за музыка? Именно она привела меня к вам.

Впрочем, здесь она несколько кривила душой: необходимость встречи с ним была в желании обсудить несколько спорных моментов из недавно прочитанной старинной книги. Мистер Браги, имеющий несомненный изысканный вкус к литературе и не лишенный чувственного воображения, все равно не смог бы разделить восторги девушки по прочитанному фолианту. Несмотря на долгое и приятное общение, их отношения не переходили известной установленной черты учитель-ученица. Но мистер Бальдр, ее родственная душа, поистине обладающий утонченным восприятием мира, стал ей превосходным другом и советчиком. Долгие вечера они могли проводить вместе в летней беседке в глубине парка на берегу округлого пруда, размышляя о вечных вопросах жизни и бытия, разыскивая новые пути истинного знания и находя друг в друге неиссякаемый источник вдохновленных мыслей.

Именно поэтому мистер Бальдр, так хорошо изучивший эту юную девичью душу, пристально смотрел на Флорентину, словно насквозь пронзая все ее мысли. Под его проницательным взглядом девушка смутилась и снова растеряла свое самообладание. Сделав реверанс и пробормотав приветствие, она замерла в ожидании ответа. Но, казалось, обычно многословный и словоохотливый, учитель не мог найти слов. Как удивительно! Во всем его облике сквозило волнение: оно проступало в несколько нахмуренных бровях, в странном блеске антрацитовых глаз, в нервном постукивании изящных пальцев по пластинке, которую он покручивал в руках, и даже в неуверенной стойке ног, так славившихся своей непринужденной естественной легкостью.

Обратив внимание на шеллачную пластинку, Флорентина с удивлением отметила на ней следы стертой надписи, что еще более усилило ее любопытство.

— Это одна из пластинок моих старых коллекций. Ничего особенного, на что стоит обращать внимание. Я предпочитаю ставить эту музыку для собственного удовольствия: под нее хорошо импровизировать, движения получаются воздушными и свободными. Не более того. Для занятий, как вы уже заметили, я использую упрощенный и ученический вариант.

— Да, я заметила это, — легко улыбнулась Флорентина. — Но мы так много лет занимаемся танцами, что музыка, которую вы обычно используете, несколько потеряла свой первоначальный блеск и красоту. Так почему бы не внести немного новых красок в наши занятия? Я уверена, это принесет удовольствие и мне, и вам.

Мистер Бальдр, прищурившись, смотрел на девушку, но будто не видел ее. Складывалось впечатление, что он тщательно обдумывает свои слова, и это опять было так мало похоже на ее учителя, что Флорентина уже который раз за утро изумилась происходящему. В конце концов, будто что-то про себя решив, мистер Бальдр покачал головой и голосом с нотками сожаления ответил девушке:

— Ne vous offensez pas[5], Florence. Мои желания и воля мало чем могут помочь. Ты не понимаешь, о чем сейчас просишь, а я не могу дать тебе должных объяснений. Это не в моей компетенции. Я связан по рукам и ногам словом, данным твоей матери, и выпутаться из этих пут не имею никакой возможности. Впрочем, все мы подчиняемся в этом доме массе негласных правил, не сказанных, а оттого более требовательных и суровых. Порой ты так погружена в себя, что не замечаешь таких ярких мелочей, которые в первую очередь и бросаются в глаза обыкновенному человеку, входящему в замок. Твое неумение обращать внимание на сплошь и рядом происходящие вокруг мелочные события играет хорошую службу, и я не знаю, правильно ли я делаю, затрагивая эту область и рассказывая тебе об этом. Преступление начинается именно с мысли, идеи, зародившейся глубоко в подсознании.

— Постойте, что вы имеете в виду под повседневными мелочами? На что я должна обратить внимание? — Девушка была совершенно сбита с толку его словами. К тому же внезапное обращение на «ты» свидетельствовало о сильном душевном волнении и беспокойстве. Но мистер Бальдр быстро вернул себе контроль над ситуацией и спокойным тоном промолвил:

— Думаю, я и так много сказал вам. Не стоит ворошить прошлое, давайте забудем об этом маленьком недоразумении. Вы, наверное, хотели о чем-то поговорить со мной, иначе почему не проводите такое чудесное солнечное утро в тенистом парке, наслаждаясь свежестью пряного августовского воздуха? Ох, m’amie[6] Florence, не хотите ли испить со мной чашечку зеленого чая? Лучшее средство от этой изматывающей жары, n’est-ce pas[7]? Поверьте, этим вы доставите мне ни с чем не сравнимое удовольствие, а там мы и поговорим, о чем вы хотите.

Решив оставить все вопросы и недосказанности на вечер, она отдалась приятной беседе с милым ей другом и наставником. Но настороженность и любопытство бросили зерна на благодатную почву, и она чувствовала, что вскоре ей придется пожинать свои же собственные плоды, лишившись сна и покоя.

Много странностей ежедневно происходило в жизни Флорентины, но утреннее событие грозило пересечь все границы. Что за чудесная музыка лилась из фигурной трубы граммофона, так ошеломляюще действуя на нее? Магнетизирующее воздействие звуков взбудоражило воображение девушки. Снова ей вспомнилось ушедшее детство, как она часами медитировала на открытой площадке башни, как в ее детскую головку приходили замечательные гармонии, волнующие и незабвенные, навеянные ей сумасбродным ветром и игривым водным потоком. В какое возвышенное состояние тогда приходила девочка, как сияли ее глаза! С поистине детским восторгом в один из вечеров, проведенных с maman у камина в гостиной, она высказала свои возникшие мысли и даже попыталась пропеть дрожащим от волнения голосом мелодию, звучавшую в ее голове. Тот вечер она запомнила надолго, как одно из наиболее ранних разочарований. Такая ласковая maman в один миг преобразилась: на ее лицо легла тень, а руки, мягко перебиравшие локоны дочери, резко замерли. Она напомнила Флорентине одну из статуй в парке — застывшее белое изваяние. Непререкаемым голосом, таким же неживым, как и ее лицо, maman произнесла:

— Какие глупости приходят иногда в твою голову, Флорентина. Тебе не стоит заниматься такими недостойными и легкомысленными вещами, в то время как изучаемые предметы оставляют желать лучшего. Буквально на днях мистер Брок выказал неудовольствие о твоих сомнительных успехах в его науках. Вот чем тебе стоит сейчас заниматься, а не забивать мысли всякой чушью.

В тот момент недовольство maman сыграло большую роль в становлении девочки, и Флорентина вскоре действительно забыла те музыкальные звучания, пришедшие когда-то ей на ум. Она бы не могла и вспомнить, когда последний раз поднималась па башню, ведомая душевной необходимостью. В последние годы ею управляли лишь приступы ностальгии по ушедшему ласковому детству. С приобретенным годами опытом, оглядываясь назад, она начала различать сквозь каменную маску maman тем вечером некоторое беспокойство и оцепеняющий страх, но, сколько бы ни размышляла над этим Флорентина, она была не в силах понять: что так напугало и взволновало ее добрую maman и почему она хотела отгородить дочь от музыки? Девушке казалось, что она упускает какую-то деталь, а сегодняшнее поведение мистера Бальдра только усилило это впечатление. Нерешенные загадки не давали ей покоя даже во сне: события наслаивались друг на друга, голоса смешивались, и уже maman тенором мистера Бальдра, будто озвучивая приговор, шептала: «Преступление…»

Спокойные дни сменялись столь же спокойными ночами — ничто не выдавало тревогу Флорентины. Пожалуй, это было одно из самых незаменимых умений девушки, а именно: сохранять внешнюю невозмутимость при внутренней нестабильности состояния. Недели текли так же размеренно и неторопливо, приближалась осень с ее промозглыми ветрами и нескончаемыми дождями. Холодало, и Флорентина не могла позволить себе часами прогуливаться по родному парку, предаваясь играм или размышлениям. Бедняжка, она была слаба здоровьем, и любое переохлаждение грозило долгими неделями тяжелой простуды, так что гувернантка пристально следила за девушкой в это время, когда опасность была наиболее велика.

Весь мир, казалось, внезапно померк под тяжелым осенним гнетом, стерлись летние краски, уступив место унылой серости. Начало осени всегда сопровождалось у девушки мучительными припадками меланхолии и грудной болезни, которые филигранно подтачивали хрупкий организм. Несмотря на то что в камине весело потрескивали поленья, в спальне Флорентины было довольно промозгло, будто каменные стены замка насквозь пропитались холодной моросью.

Накинутая на голову и плечи шерстяная мантилья и чашка обжигающе горячего чая единственно создавали подобие тепла и уюта. За окном был один из тех октябрьских дней, когда небосклон застилается мутными грязно-серыми облаками, а в воздухе словно застывают капли дождя, создавая ощущение туманной дымки, непостоянной, зыбкой и дисгармоничной. В ней терялись очертания нагих деревьев и беседок парка, исчезал и прихотливо изогнутые аллеи и оранжереи, а вся живность парка погрузилась в сонное оцепенение.

Сидя безвылазно в замке, а чаще всего в своих покоях, девушка постепенно теряла ощущение реальности, все больше погружаясь в таинственный мир фантазий. Ей грезился невиданный остров, скрытый высоко в поднебесье, омываемый не то потоками воздушного эфира, не то бурными морскими волнами, на котором высилась сказочная, крепость необыкновенной красоты и величия, с десятками разнокалиберных башен, готическими фасадами, подобными зарисовкам Рериха, и орнаментальными витражными оконными проемами. И только одна башня уходила ввысь дальше других, более приземистых, башенок, почти скрываясь даже от самых пронзительных глаз. А в ее единственной светлице смиренно сидит она, Флорентина, покойно сложив руки на коленях и устремив прямой взор в решетчатое окно. Совершенно одинокая и всеми покинутая.

Подобным печальным мыслям предавалась Флорентина, сидя у камина и вытянув тонкие ножки поближе к живительному огню. Этот образ затворницы на странном неведомом острове был навеян книгами и древними балладами старой няни, которые она любила нараспев рассказывать долгими зимними вечерами маленькой Флорентине. Но время ушло, девочка уже выросла, отчего няня — а может, причиной этому послужил приказ maman? — почти никогда не заходила к Флорентине, ограничиваясь скупыми приветствиями и встречами в столовой. Вспомнив о милой доброй няне, девушка чуть покачала головой. Как стара и немощна она стала! Слуги поговаривали, что недалек тот час, когда дух ее обретет свободу и устремится навстречу Богу. Но это были слишком страшные мысли, чтобы углубляться в них, к тому же неизвестно, куда они приведут в се нынешнем беспокойном состоянии. За витражным окном с новой силой взвыл ветер, где-то с ужасающим стуком загрохотала крыша: приближалась буря. По мокрым аллеям в сумбурном порыве летели сырые осенние листья, безжалостно сорванные с деревьев и с шумом разметавшиеся под очередным шквалом ветра.

В груди девушки снова что-то сдавило и отчаянно заскребло острыми коготками; она прижала кружевной платок к бледным до синевы губам и судорожно зашлась хриплым кашлем. Огонь бросал отсвет на ее искривленные страданием черты, вырисовывая мрачный изгиб рта и болезненные голубые прожилки у висков. Юное лицо было так же беззащитно прекрасно, как и яркий лихорадочный блеск ее глаз: сама одухотворенная невинность здесь сочеталась с безграничной мудростью. Обессиленная и измученная, Флорентина, обмякнув в кресле тряпичной куклой, не могла отвести взор от вечной дикой пляски огня, а ее скачущие мысли, точно эти огненные всполохи, причудливо смешались, оставив лишь ощущение бренности всего хоть сколько-нибудь живого, даже насквозь промокших грязных осенних листьев, истерзанных яростными порывами ветра и безжалостно развеянных по оцепеневшему парку.

Девушка задремала под аккомпанемент горящих трескучих поленьев. Прошел час, сутки, а может быть, и целая вечность — она не могла определить точно, — как вдруг ее сонный покой возмутительным образом нарушился. В одно мгновение тело сковывал невыносимый холод, леденящий до самых костей, в другое же — необузданный жар, что казалось, все горит в беспощадном огне. Несомненно, начиналась лихорадка. Флорентина мало что помнила о тех часах, только испуганный возглас и нежные заботливые руки, укладывающие ее в постель и дарящие долгожданное облегчение. Ни одна прошлая болезнь не была столь сильной и опасной, так что все всерьез беспокоились за жизнь больной. Maman, вопреки всем своим правилам и привычкам, не отходила от постели дочери, выхаживая ее лучше самой заботливой сиделки, читая вслух любимые книги или просто сидя рядом с ней.

Через две недели кризис миновал, и Флорентина, проснувшись ранним погожим утром, с удивлением отметила, что смертельная усталость покинула ее, тиски, яростно сжимавшие грудь, наконец-то ослабли, а в голове воцарилась ясность мысли. Оглядевшись вокруг, она словно посмотрела на все новыми глазами: так глядят люди, возвратившиеся домой в родные края после долгих изнурительных странствий. Каждая обыденная деталь приобретала невероятную яркость восприятия и глубинное, доселе неведомое значение. Возле постели нарезном ореховом столике стоял огромный букет мильтоний, источавший слабый и несколько сладковатый аромат. На исхудавших щеках девушки появились мягкие ямочки от слабой растроганной улыбки, но еще большую радость принес вид любимой старой няни, привычно заснувшей в слегка покачивающемся кресле. В ее высохших пальцах лежали спицы с начатым вязанием, и, если судить по рукоделию, она находилась здесь довольно давно. Ничто не могло вызвать более искреннюю радость у выздоровевшей девушки. Но слух sa nounou[8] отличался все той же отменностью, что и в детские времена. Как только Флорентина зашевелилась в постели, старушка тотчас приоткрыла лучистые глаза и, ободрительно улыбнувшись, произнесла трескучим старческим голосом:

— Ах, моя милая Flora, наконец-то ты очнулась, а я и не чаяла дождаться. Бедная девочка, болезнь вытянула из тебя все силы.

Флорентина от счастья не могла вымолвить ни слова, ведь она и не надеялась, что к ней когда-нибудь снова подпустят старушку-няню. Добившись искреннего заверения в том, что она никуда пока не уйдет и что ей разрешено присматривать за выздоравливающей больной, девушка окончательно расслабилась, и их разговор перетек в мирное русло, полное старинных поэтических баллад и легенд, передаваемых из уст в уста сквозь поколения.

Так как дочь вскоре пошла на поправку, у maman отпала нужда сидеть рядом с ней, да и статус того не позволял. В определенные часы в комнату заходили безликие слуги, но все внимание девушки безраздельно принадлежало няне, так неожиданно снова появившейся в ее жизни. Из-за остаточной слабости она была не в силах подолгу бодрствовать и вставать с постели, но часами любила слушать длинные стародавние рассказы старушки, исполненные дивной красоты, точно древние произведения искусства. Или же просто слушать родной тихий голос, убаюкивающий лучше любой колыбельной песни.

Девушка прекрасно помнила то летнее утро, когда она решила заглянуть к мистеру Бальдру и нежданно-негаданно стала свидетельницей необычайного зрелища. Та благословенная музыка не выходила из головы, а слова учителя до сих пор предупреждающе звенели в глубине сознания. Она долго размышляла над случившимся, пыталась дознаться правды у слуг, но они только испуганно глядели на нее и молча опускали голову, словно не в состоянии ответить ей. Флорентина справедливо поняла, что им было строго-настрого приказано не разговаривать на эту тему.

Тогда она решила пойти другим путем и начала искать сведения в семейной библиотеке, но и там ее ждали разочарование и неудача. В целом всю жизнь Флорентину окружали загадки и недомолвки, но до определенного момента — то ли в силу воспитания и характера, то ли от нежелания замечать очевидное — она подсознательно игнорировала это, ссылаясь на запреты maman и на все ее окружение. Но после той сцены у мистера Бальдра, что потрясла девушку до глубины души, она не могла относиться ко всему с прежним безразличием. Долгие часы теперь стояла она в картинной галерее, всматриваясь в великолепные портреты важных предков, с угрюмым превосходством взирающих на мир, бесконечное количество времени отдавала прочтению ветхих фолиантов, посвященных их семейному роду. Флорентине казалось, что она ознакомлена со всеми сложными перипетиями своей родословной больше, чем кто-либо другой.

Но существовало одно препятствие, которое обеспокоило девушку: все обрывалось на том моменте, когда maman вступила в брак с отцом. Ни строчки, описывающей дальнейшие события, более не отыскала она. Здесь обрывалась история, и единственным способом узнать правду было решение выспросить информацию у живых людей, еще заставших те времена. Слуги упорно молчали, и девушка была готова погрузиться в отчаяние, но внезапно вспомнила о старой няне, несомненно жившей в замке в давнее время. Но и здесь крылась проблема, так как увидеться наедине с ней не было совершенно никакой возможности. Так что теперь, вновь обретя связь с любимой старушкой, можно представить, какую безграничную радость и счастье она испытала, надеясь поговорить с ней по душам.

Время неумолимо бежало вперед. Прошло несколько дней, не ознаменованных ничем новым и не оставивших после себя особо ярких впечатлений в памяти девушки: только душевное тепло и мягкое спокойствие, в которых она нуждалась с болезненной необходимостью. Природа же, словно сжалившись над недугом Флорентины и пережитыми ею страданиями, внезапно преобразилась и засверкала по-летнему жаркими солнечными лучами. Ясная небесная лазурь мгновенно разогнала свинцовые тучи, грозившие с каждым днем извергнуть все большие потоки колючей ледяной воды на стылую землю, сизый туман постепенно развеялся, а в парке вновь проступили очертания причудливо подрезанных вечнозеленых кустарников — лишь нагие деревья, скорбно склонявшиеся над всеобщим великолепием, напоминали о пережитой непогоде.

Флорентина приветливо улыбнулась такому единодушию, точно совпадающему с ее мыслями и настроением. Но столь ослепительный свет не щадит никого, и сейчас, красочным жизнеутверждающим утром, бесстыдно и откровенно бросающий обжигающие лучи на все то, что хотело бы остаться незамеченным в тени, он играл золотистыми отблесками на сухих щеках старушки, не оставляя без внимания ни одной морщинки, ни одной неровности. В окружающем ее фигуру солнечном ореоле было нечто сюрреалистичное и вместе с тем возвышенно-торжественное.

В сознании девушки промелькнуло уже далекое и призрачное воспоминание о днях тяжелой болезни. Она лежала в полубредовом состоянии и переживала мучительные часы кризиса; ее бросало то в невыносимый жар, то в пронзительный холод. В тот момент мысли, как и речь, были настолько логически бессвязны, что она не могла поручиться за безусловную реальность происходящего, но, казалось, навеки запомнила страшный миг, когда внезапно повеяло безвестным холодом, не только сковывающим члены, но и затрудняющим само дыхание жизни замораживающим дуновением неизбежности. Ее тело до сих пор помнило оплетающую ледяную паутину: так паук заматывает в свои липкие сети нелепо барахтающуюся добычу. Было в этом нечто столь неестественное и насильственное человеческой природе, претившее философской концепции жизни, что у девушки при воспоминании об иррациональном холоде судорожно замирало сердце. Страшно было снова мысленно возвращаться в те жуткие минуты, но именно облик старой няни навлек на нее похожие ощущения. Глядя на nounou радостным утром, Флорентина уловила родственность внешнего образа старушки с дуновением смерти, но все перекрывало иное, не внушающее тревогу и страх: безбрежный покой и волны мудрости источали искрящиеся, блестящие старческие глаза. Они будто говорили, что здесь еще не конец, нечего и думать об этом, а стоит со смирением принять щедрый дар, открывающий бесконечные просторы сокровенного знания, не доступного никому из земных смертных.

Вскоре после полудня к девушке зашли maman с лечащим больную врачом, приехавшим к ним издалека по просьбе взволнованной матери. Дела Флорентины несомненно пошли на поправку, и доктор поспешил покинуть негостеприимный дом со столь странными для него обитателями, обособленно жившими в огромном готическом замке в самой глубине леса. Уезжая и испытывая невероятное облегчение, врач все же чувствовал лицемерное удовлетворение от того, что он посетил это мрачное место, печально известное по рассказам и преданиям в городе. Пряча усмешку в густые смоляные усы, он с предвкушением ждал того момента, когда сможет поделиться впечатлениями с родными и близкими друзьями. Стоит только кинуть мимолетный взгляд на этого заурядного в своем любопытстве человека, и можно быть уверенным в том, что городские байки и легенды изрядно пополнятся уже этим вечером.

Так как здоровье почти полностью восстановилось и няня в любой момент могла удалиться в свои привычные покои, девушка решила, что пора наконец действовать и попытаться расспросить ее о событиях минувшего времени, а заодно и выказать ей искреннюю благодарность, излить которую было необходимой потребностью.

— Ма chere nounou, вы дни напролет просиживаете у моей пог стели, ухаживая и развлекая мое уныние любимыми с детства рассказами, что, право, я чувствую себя несколько виноватой, но также и безгранично благодарной вам. Если бы не вы…

Ее голос обессиленно дрогнул, и старушка хотела было что-то сказать, но Флорентина предупреждающе подняла руку, жестом прося не перебивать ее и выслушать до конца. Няне только и оставалось, что чуть склонить седовласую голову набок и доброй улыбкой, оставляющей вокруг себя лучистые морщины, приободрить юную воспитанницу.

— Я чрезвычайно признательна вам за всю доброту и внимание, которыми вы окружили меня во время болезни. Знаете, в раннем детстве мне казалось, что вы всегда будете рядом, будете неотъемлемой частью моей жизни, меня самой, но потом вы внезапно отдалились — о, я прекрасно понимаю, что вы ни в коем случае не хотели этого — и я думала, что наше общение безвозвратно утеряно. Но вот вы снова сидите рядом, смотрите на меня такими родными добрыми глазами, и я вдруг ощутила, что вы никуда не исчезали из моего сердца, а более того, всегда будете занимать в нем самое значимое и дорогое место.

Девушка смущенно замолчала, потупив слезящиеся глаза. В наступившей тишине особенно нежно прозвучал несколько хрипловатый низкий голос няни:

— Что ты, Flora, девочка моя, для меня безграничная радость — забота о тебе. Я и не мечтала, что мне еще доведется случай побыть немного с тобой. Одна отрада для меня осталась.

— Ecoutez-moi[9], но ведь до моего рождения вы растили та mere, n’est-ce pas?[10] Прошу вас, моя милая няня, расскажите мне о ней, пролейте немного света на столь давние события! Мне не к кому больше обратиться: свидетелей прошлых лет больше не осталось, а те, кто что-нибудь знает, упорно молчат, как по чьему-то велению. Так странно и печально осознавать, что о самом близком человеке знаешь меньше, чем о любом другом из учителей или слуг.

Старушка внимательно и чересчур проницательно всмотрелась в Флорентину, решаясь на нечто важное и необратимое. Слегка поведя плечами, словно освобождаясь от наплывших воспоминаний, и еще больше сощурив старческие глаза, отчего они превратились в тонкие щелочки с расходящимися в стороны глубокими морщинами, она села удобнее в плетеном ротанговом кресле и, взяв в умелые руки почти законченное вязание, мерным тоном начала свой рассказ. Под янтарными солнечными лучами, прорезающими витражное окно, сухая фигурка няни будто подергивалась рябью, отчего весь ее облик представлялся частью старинной истории, уже припорошенной извечной пылью времени.

— Pourquoi pas? Bien sur[11], ты имеешь полное право знать об этом. Не буду утруждать тебя выслушиванием подробностей и моих пространных размышлений: я всего лишь расскажу тебе вкратце семейную историю, ту, которую наблюдала в течение многих десятилетий, а выводы и мнения о ней останутся твоей собственной прерогативой.

Зная свою матушку меланхоличной и глубоко скорбной особой, ты вряд ли сможешь представить, сколь радостным и непоседливым ребенком она была. Да, в то время мы жили в столичном городе, в небольшом родовом особняке недалеко от исторического центра, в почитаемом и уважаемом доме с семьей важной и исключительно аристократичной. Она и в детстве была красивой малюткой, а к возрасту, в котором ты сейчас как раз находишься, расцвела пышным цветом, так что вопрос о замужестве встал с внезапной остротой. Многие семейства желали породниться с прекрасной юной девушкой, да еще с таким завидным наследством и приданым. Но если она и в детстве отличалась сумасбродством и своенравием, то с возрастом эти качества стали лишь сильнее, скрывшись от посторонних глаз покровом лисьей хитрости. Не скрою, мне, как ее гувернантке и наставнице, приходилось особенно тяжело: не раз, во время отчаянных авантюр, я становилась ее невольной соучастницей во всевозможных проделках и всеми силами старалась предотвратить порой неизбежную беду, когда разве что чудо спасало ее девичью честь и доброе имя.

— По вашим словам выходит, что она вела весьма распутный образ жизни, а он никак не подходит по характеру maman. Даже в игривую беззаботную юность сложно вообразить ее такой личностью.

— Pas tout a fait[12], Flora. Да, ее проделки носили не невинный, но и далеко не распутный характер. У нее были цепкий ум исследователя и решимость авантюриста, приправленные недюжинным любопытством и безрассудной смелостью. Внушив себе какую-либо мысль или фантазию, ей было необходимо немедленно претворить идею в жизнь. Я считаю, что это составляло ее слабость, порожденную наследственной нервной болезнью и взращенную родительскими баловствами и попустительствами. Пока в ее голове рождался очередной план приключения или чьего-нибудь розыгрыша, она всегда пребывала во взволнованном и излишне возбужденном состоянии (ей вообще была свойственна некоторая духовная, близкая к болезненной, экзальтация), но как только приступала к исполнению задумки, лихорадочный блеск глаз сменялся холодной отрешенностью и сдержанностью, что даже самый искушенный психолог не мог заподозрить ничего сомнительного. Частые перепады настроения пугали и настораживали. Но чего не припишешь горячности юной натуры и искрящейся, словно дивное шампанское, молодости?

Несмотря ни на что, плохо думать о матушке не стоит, mа Flora. Выдумки ее отличались скорее забавой и остротой, чем злобой и бессердечием, и носили отпечаток смешного каламбура.

Твоя младая матушка обладала поистине теплым сердцем и открытой нежной душой. Так что когда в городе появился один чрезвычайно интересный и загадочный господин, но необыкновенно замкнутый и будто сердитый на всех за что-то, она непременно хотела видеть его и, может быть, завести дружеское знакомство, упрямо отклонив все заверения родственников о том, насколько странен и угрюм этот привлекательный человек.

Близилось Рождество, а с ним и обязательный ежегодный бал, проводимый в доме у одного из городских советников, где по этикету должны были присутствовать все самые почтенные и родовитые семьи. Роду Рафферти, из которого вышла и ta mere[13], в том году приходилось нелегко: семейное дело в области текстильной промышленности приносило все меньше денег, а вкупе со страстным увлечением отца игрой в карты средства для проживания постепенно измельчались и грозили опустить древнее семейство на самое глубокое дно безденежья. Родители были в отчаянии. Оставалось несколько приемлемых выходов из возникшего положения, и, не желая закладывать последний оставшийся дом, принадлежавший их роду много столетий, они решили как можно быстрее выдать замуж уже вполне взрослую дочь. Но с каждым днем сделать это становилось все труднее: многие были осведомлены о тяжелом материальном положении семьи и, что считалось совершенно естественным, не очень-то хотели впускать в род бесприданницу.

— Ох, как низко! Вот она, цена дружбы, — перед лицом истинного несчастья люди оказываются бессильны и равнодушны. Неужели все общество насквозь было пропитано таким омерзительным лицемерием? Как же тогда хорошо, что я никогда не имела сомнительного счастья познакомиться с ним!

Ее наставница грустно улыбнулась краешками тонких губ и понимающе покачала головой.

— Тебе это кажется лицемерием, и, несомненно, так оно и было. Но постарайся понять и их: в обществе больше всего ценились капитал и власть, существующие в обоюдной зависимости друг от друга, и именно от этого зависел сам статус семьи. Личные привязанности и близкая дружба не играли здесь важную роль, знакомства и визиты продолжались как и прежде, но, по сути, замужество — наполовину выгодная сделка, где любовь и чувства занимают едва ли не последнее место. Попадались, конечно, на зависть всем уже замужним дамам и редкие исключения, но в большинстве случаев дело решалось без личного мнения жениха и невесты. Ты спросишь меня: неужели люди не понимали, какое зло они причиняли собственным детям? Но пойми, что такое положение вещей было для них вполне естественным и единственно верным. Некоторая моральная дихотомия[14] существовала всегда. Подумай над этим, а я продолжу свой рассказ.

Подъезжая в тот памятный, по-зимнему морозный вечер к дому, где проводился рождественский фал, никто не мог даже представить, к каким неожиданным и печальным событиям он приведет. И все же это было неизбежно. Я не имела никакого права сопровождать мисс Рафферти на бал, поэтому, впрочем, как и всегда, осталась дома у очага ждать возвращения хозяев поздней ночью, а вернее — только ранним-ранним утром.

Когда мисс вернулась, несмотря на видимую усталость, которая валила ее с ног, ни о каком сне не могло быть и речи — так она была возбуждена танцами и одним новым знакомством, которого ждала с нетерпеливым любопытством. Я насилу ее тогда успокоила, помогла снять бальный наряд и переоблачиться в уютное домашнее платье. Она беспрестанно мерила беспокойными шагами пространство своей спальни и в волнении заламывала хрупкие руки; дыхание вырывалось из ее груди прерывистыми толчками, и, казалось, из самого сердца исходили восклицания и бессмысленные для непосвященных в мысли девушки людей фразы. Припоминаю, звучало нечто отдаленно похожее: «Ах! Отчего же maman не желает даже слушать об этом? Что за насмешка судьбы?.. Нет, я не могла ошибиться. Это очень чуткое сердце, отягченное страданием и одиночеством, нежное, но закрытое посторонним. А какая безграничная тоска кроется в тумане серых глаз! Да как они смеют так думать о нем? Что за бездушное сборище людей без капли естественного человеческого гуманизма в крови! Безликая толпа порицателей и завистников. Да, именно, я так и поняла — это же всего лишь зависть и злоба… Что мне придумать? Как быть?.. Ох, чья жестокая рука бросила ледяной камень в твое сердце? Да нет же, я не могла ошибиться в твоем взгляде…» et cetera, et cetera. Это больше было похоже на бред, но по рассказам на следующий день я вскоре поняла, что встреча с таинственным господином состоялась, и он занял прочное место в добром, восприимчивом сердце юной девушки. Как и подобает в таких случаях, начались визиты в наш дом, с каждым разом все более продолжительные и частые. Не оставалось никаких сомнений в намерениях мужчины, отчего серьезные разговоры между родителями о возникшем положении также участились. Их стремительное сближение поразило всех горожан: не было на балу людей, которые бы не видели, с каким суровым и неприступным выражением лица он разговаривал с очаровательной тем вечером девушкой. В продолжение беседы его черты становились более хмурыми, и казалось, единственным его желанием было — как можно скорее оказаться подальше от этой докучающей особы. Тем невероятнее становились последующие события в глазах людей.

О мистере Деллинге ходили разные слухи в городе, отчасти из-за его загадочного и совсем недружелюбного семейства. Если кто и заезжал в столицу, то исключительно по делам, не обременяя себя элементарным вежливым общением, поэтому о них едва ли что знали. Крутой и суровый нрав не располагал к близкому знакомству и друзьям, но их родовитая и породистая красота неизменно привлекала всеобщее внимание. Выезды в свет бывали еще реже — пару раз в год, если повезет. Про них ходило в народе много нелицеприятных и порой отвратительных историй, но в обществе все с уважением преклонялись перед высоким социальным статусом и неприличным богатством мистера Деллинга и чинной пожилой супружеской четы, практически не появляющейся на людях. Вероятно, они переехали в другое имение еще до женитьбы сына, поскольку я, всегда сопровождавшая мою матушку, больше их никогда не встречала. В его выборе они видели только блажь и так и не смогли с этим смириться.

Да, много сплетен было распространено в городских домах и селениях. Но тем не менее они не затрагивали безусловный авторитет и превосходство рода Деллингов. Да и физическая красота играла здесь не последнюю роль, разве что в небольших узких неофициальных кружках позволяли себе сказать смелое и острое словцо в адрес почтенного господина. Родители мисс Рафферти были вынуждены покориться обстоятельствам и скрепя сердце согласиться на рискованный брак, спасавший их незавидное материальное положение. Вскоре мисс дала согласие у алтаря и совершенно счастливая уехала в замок, будучи уже миссис Деллинг…

Захваченная рассказом Флорентина не сразу заметила, что няня замолчала, что-то обдумывая, и, по-видимому, была всецело погружена в воспоминания о прошлом. Девушка тоже была полна новых образов и впечатлений; она искренне недоумевала: почему никто не хотел ей рассказывать о прошлом maman и об отце? Разве в этой истории есть что-то предосудительное? Наоборот, вполне логичная и понятная цепь событий — до определенного момента. Ведь впоследствии должно было произойти нечто непредвиденное, отчего maman пришла в такое состояние, а имя отца не произносилось вслух ни разу, сколько себя помнила Флорентина. Многие вопросы, подстегивавшие любопытство, заставили девушку прямо высказать пришедшие на ум мысли, в ответ на которые няня тяжело вздохнула и решилась продолжить прерванную историю на свой страх и риск:

— C’est ça[15], моя бедная Flora. Мы незаметно подошли к той части истории, которая должна навсегда остаться в тени и не тревожить наследников мрачными семейными тайнами. Но раз уж я начала рассказ, мне надо довести его до логического конца, тем более ты все равно рано или поздно узнаешь правду. Скажи, обращала ли ты внимание на портрет молодого мужчины, висящий в галерее с правого края? Какие мысли приходили тебе в голову, когда ты видела его лицо?

Няня слишком хорошо знала Флорентину, чтобы не догадаться о ее беспрестанных похождениях по просторам величественного необъятного замка, где роскошная картинная галерея не могла не привлечь к себе пристальное внимание девушки. Разумеется, она помнила этот портрет, ибо имя, выгравированное на золоченой табличке, расположенной аккурат под рамой, не оставляло сомнений об изображенной личности. С полотна на нее смотрел мужчина лет двадцати семи, выглядел он совсем молодым, но уже с приобретенными чертами несгибаемой муже^ ственности и надменной суровости. В малейших особенностях) наружности его лица и холеных рук выражались накопленные^ столетиями и переданные через досточтимых предков благородные, породистые черты и качества. Сероглазый наследник, будто важный принц королевских кровей, смотрел свысока колким холодным взором, а искривленный в усмешке уголок тонких, четко очерченных губ придавал оттенок презрительного высокомерия всему его облику. Густые светло-русые волосы, зачесанные назад и ниспадающие мягкой волной на плечи, открывали характерный высокий покатый лоб, отчего его глаза казались немного навыкате. Вся фигура молодого аристократа, вплоть до гордой посадки головы, кричала об амбициозности и недосягаемо высоком социальном статусе.

В первоначальный момент холодная величавая красота произвела отталкивающее воздействие на Флорентину, так что она, не задумываясь над глубинными причинами, избегала приближаться к портрету, но изображение настолько четко отпечаталось в памяти девушки, что ей казалось, будто она снова воочию смотрит на него. Теперь же, после начала рассказа няни, за колким ледяным взором, острым ядовитым клинком пронзающим насквозь все и видимые, и скрытые обыкновенному человеку вещи, девушке чудилась ранимая и чувствительная душа, скорее болезненно восприимчивая, чем угрюмо злая: душа, подточенная яростными внутренними волнениями, акцидентально[16] проявляющимися в его безупречном, но несколько странном облике. Нечто похожее наблюдалось во всех изображениях предков — неизбежность, висящая над их непокрытыми головами на тонком конском волоске, как дамоклов меч, обреченность, пронизавшая легендарные личности с самого рождения и медленно отравлявшая, подобно Conium maculatum[17], даже самых сильных духом и плотью.

— Да, Flora, вижу, что ты понимаешь мою мысль. Он был, несомненно, болен, так же как и его бесчисленные предки, одной разновидностью расстройства нервной системы, вот только беда в том, что болезнь скрыта и дремлет до поры до времени, пока не появится достаточно сильный раздражитель, прорывающий духовный абсцесс.

Новоявленной миссис Деллинг не на что было жаловаться: невероятных размеров старинный замок, превосходящий по роскоши и изысканному вкусу внутренней отделки ее бывший родной дом, полностью вступал в ее распоряжение, дела родителей с легкой руки авторитетного мужа быстро наладились, а перед блистательной красотой молодого господина самые взыскательные особы склоняли головы. Даже в смелых эфемерных мечтах она не могла и помыслить о таком счастливом будущем, тем более что мужчина в полной мере отвечал всем ее душевным порывам. Я, по горячей просьбе своей бывшей воспитанницы, переехала сюда вместе с ней, где и живу, как ты видишь, по сей день. О, она, безусловно, была счастлива, это очевидно и сейчас, а будущая жизнь ей казалась безмятежно светлой и лучезарно прекрасной, как всегда и бывает в девятнадцать лет.

Стоило им немного освоиться в совместной жизни внутри древнего замка, начались долгожданные выезды в свет, впрочем, совсем немногочисленные: мистер Деллинг не привык изменять собственным привычкам, несмотря на всю любовь к молодой жене и заботу о ней. Но, изредка приезжая в город, они неизменно радовали родственников и критично оценивающий высший свет гармоничностью и внезапной приятностью общения, поначалу несколько скованной, но искренней. В скором времени, спустя несколько лет, она стала носить тебя, поэтому о поездках не могло быть и речи. Твоя матушка расцвела невиданным цветком, а заботливый муж грозился перейти все пределы внимательности и чрезмерной обходительности, ухаживая и лелея ее. Никогда ранее, да и потом, она не была так безгранично счастлива, довольна и весела.

Перемены произошли не сразу, а может, по невнимательности или от бессознательного нежелания замечать горькую истину на них просто не обращали внимания, — как знать, возможно, им и удалось бы избежать роковой неизбежности.

На первых порах никто не заострял внимание на странном лихорадочном блеске его всегда спокойных и ясно уравновешенных глаз, но если и видели неладное, то с наивной уверенностью причисляли волнение к близкому рождению ребенка: мужчинам ведь тоже не чужды сентиментальность и тонкость чувств, особенно ему. Но вскоре явно начавшаяся неврастения привела его к тягчайшему расстройству психики и рассудка с мучительными астеническими проявлениями. Характер и поведение мистера Деллинга претерпели также разительные перемены. Они настолько контрастировали с его прежними привычками и милыми странными особенностями, присущими ему, что близкие и родные люди испытывали беспредельную тревогу за него, а после каждой краткой попытки завести душевную беседу или развеять его мрачное уныние — неконтролируемый страх и зыбкий подсознательный ужас. В некоторые минуты им завладевала такая беспричинная ярость, что нам оставалось лишь трепетать и молить Бога о скором избавлении от очередного гнусного припадка. Однако за ним следовали благословенные часы — а иногда и дни — застывшей тишины и тягостного покоя: господин впадал в крайне апатичное состояние, похожее на абулию[18], вырвать из которого его мог только новый безудержный по силе к мощи припадок.

Конечно, твоя матушка приглашала в дом лучших докторов, но — безрезультатно: едва ли кто-нибудь из них задерживался дольше, чем на пару минут! В городе быстро поползли слухи о невероятной болезни последнего из рода Деллингов. Злые языки с убежденностью стали уверять всех в том, что болезнь завладела им еще с юности, проявляясь в его дьявольском темпераменте и нездоровой мрачной угрюмости, другие же просто посетовали на жалкое угасание почтенного человека и занялись своими прерванными делами. Та mère не желала огласки и перестала вызывать бесполезных докторов в замок, предпочитая обходиться своими силами и терпением. Он же всеми возможными способами отрицал свое плачевное состояние и, кажется, даже не слышал увещевающие речи отчаявшейся молодой жены; его беспокоило одно: кратковременные потери памяти, сопровождавшие приступы гнева или вообще появлявшиеся без видимой на то причины.

Цо вот настал счастливый миг — родилась ты, ma chère Flora, и это радостное событие панацеей легло на сердца твоих бедных, душевно измученных родителей. Мистер Деллинг ненадолго успокоился и, как всем нам казалось, вновь почувствовал твердую почву под ногами, обретя былую уверенность и самодостаточность. В доме с новой силой зазвучал мягкий мелодичный смех юной матери под аккомпанемент заливающегося то криком, то детским наивным смехом ребенка. Да, ты была очень живым и непоседливым младенцем, как и твоя матушка. На господина нельзя было смотреть без улыбки: какой неподдельной гордостью сияли его глаза, глядевшие на родное чадо! А на исхудалых вследствие болезни скулах заиграл свежий матовый румянец, придав ему вид цветущего и счастливого человека.

Могли ли мы знать в тот момент, что это только отсрочка неизбежного, жалкая в своей бесполезности попытка абстрагироваться, скрыться от страшной судьбы и беспощадного рока?

Я помню тот день в мельчайших подробностях, так, будто он был только вчера: настолько ярко и болезненно точно он запечатлелся в моей многострадальной памяти. Ах! Как бы я хотела забыть те мгновения, внешне ничем не примечательные, но оттого не менее ужасные по своему жуткому скрытому значению. Да, именно тогда произошел окончательный перелом в его-состоянии, определивший скорый конец. Тебе едва минуло два года, и, поскольку ты была чрезвычайно подвижным ребенком, дом был наполнен всевозможным шумом, топотом, криками, смехом и другими вещами, сопровождавшими un enfant[19] в его детских играх. Ton père[20] стал часто исчезать на целый день в необъятных просторах замка, но мы не волновались, полагая, что он всецело погружен в работу, и не смея его тревожить и отвлекать.

В тот памятный мне вечер мы, как и обычно, собрались в стоповой зале за ужином, ожидая прихода главы семьи, который неожиданно задерживался, несмотря на то что при любых обстоятельствах он был безмерно педантичен и пунктуален. Спустя значительное количество времени миссис Деллинг начала заметно нервничать, что выражалось в излишней болтливости и эмоциональном красноречии. В бесплодных попытках избавиться от странного внутреннего беспокойства она наделяла свою речь забавными софизмами и шутливыми парадоксальными рассуждениями, надеясь таким образом рассеять невидимую гнетущую атмосферу, царящую за столом. Временами она замолкала на полуслове, замерев в напряженной позе, будто прислушиваясь к чему-то далекому, чуть хмурила брови и снова возобновляла бессмысленный разговор-монолог. Однако же как бы я ни пыталась вслушаться в окружающую нас тишину, так и не смогла различить что-либо подозрительное.

Все испуганно вздрогнули, когда тяжелые массивные двери отворились с необыкновенной силой и глухим грохотом. В залу скорой походкой вошел мистер Деллинг, но если быть точной — практически вбежал, словно спасался бегством от невиданной опасности. Его жена облегченно улыбнулась, приветствуя запоздавшего из-за работы супруга. Поначалу она весело подтрунивала над его увлеченностью делами, но, внимательно приглядевшись, с ужасом заметила его оцепенелое состояние и поразительно сумасшедший, почти безумный, взгляд мутно-серых глаз. С виду он был совершенно нормален — лишь глаза выдавали пережитый им страх. Мы вернулись к остывшему ужину, решив не заострять на этом внимания. Он же не проронил ни слова за весь вечер, удостоив на прощание супругу сухим кивком головы. Думаю, каждый из нас почувствовал холодное дыхание темнокрылого Азраила, беспокойно витающего над нами, цепко следящего и неутомимо карающего.

Можно сказать, что с того вечера пошел конечный отсчет дней, отводимых отдельному человеку. Я.не узнавала свою бывшую воспитанницу, прежде решительно смелую и искренне смешливую девушку. Из нее стремительно уходила радость жизни, она медленно увядала, как ранимый цветок под безжалостно палящим солнцем судьбы. Причины такого состояния не были загадкой ни для кого: душевный покой мистера Деллинга окончательно пошатнулся, и его болезненная замкнутость и раздраженность крепчали день ото дня. Его исчезновения в бездонных недрах замка становились все более продолжительными — один Бог знает, чем он занимался в это время! — а состояние с каждым днем все безумней. Несмотря на все предпринятые меры, было предельно ясно, что в этот раз он уже не сможет восстановиться как раньше. Казалось, внутренние сдерживающие барьеры его болезни были снесены беспощадным ураганом, разломаны на мелкие острые щепки, беспорядочно разбросаны по всем закоулкам его души, впились неприятной колкой занозой в его туго натянутые нервы.

Как-то днем, проходя мимо гостиной в поисках тебя, я стал свидетельницей сцены, разъяснившей мне всю глубину непознанной болезни, настигнувшей твоего отца в столь молодом возрасте, и крайнюю степень безграничного отчаяния, владевшего его безутешной супругой. Их фигуры были похожи на за стывшие в бесконечности древнеегипетские изваяния аристократичного Эхнатона и царственной, но с отпечатком изнуренной утомленности, женственной Нефертити. Комната был; искусственно затемнена тяжелыми драпировками на окнах сквозь которые едва ли пробивался дневной свет, в камине до горал уголек, создавая приятный семейный уют, — все говорило о расслабленной уединенности супругов, так редко в последнее время выпадающей на их долю. Я уже осторожно развернулась на цыпочках, боясь обнаружить себя и невольно помешать им как вдруг различила невнятное бормотание, еле слышный шепот, исходивший из гостиной. Это никак не походило на разговор, скорее — на горячечный лихорадочный бред. Аккомпанементом ему служили тихие увещевательные мольбы, прерываемые приглушенными всхлипами. Жуткая симфония отчаяния.

Вернувшись, я снова заглянула в гостиную, и — вообрази мое удивление! — моим глазам открылась иная картина, словно искаженное анаморфное[21] изображение. Композиция их фигур ничуть не изменилась: коленопреклоненная супруга все так же застыла у его ног, разметавшееся в стороны платье пышным ореолом легло на мягкий ворсистый ковер, испещренный затейливыми арабесками, а ее дражайший муж, невзирая на исходившее от камина тепло, зябко кутался в шерстяной плед и был бледным до синевы. Тем не менее их образы были полны достоинства и величия и заслуживши кисти самых искусных мастеров. Единственным отличием было приподнятое вверх лицо миссис Деллинг, теперь не скрывавшее ни тонких дорожек слез, непрерывно струившихся из судорожно бегающих глаз, ни искривленных в тихих рыданиях губ, умолявших о чем-то недвижного супруга. Он же не отрывал широко открытых, полубезумных глаз от тлеющего огонька в камине, сосредоточенно и неотрывно вглядываясь в одну точку пространства, будто искал там невидимый скрытый смысл, и шепча бессвязные слова, среди которых я явственно различала лишь одно — Асмодей.

Думаю, ты представила, свидетельницей какой фантасмагоричной картины я стала. Бесцветные дни складывались в столь же тусклые, бесцветные недели, печально тянущиеся и ведущие все ближе к неизбежному концу. Много позже tа mère призналась мне, что в последние, предшествовавшие трагедии дни, ей часто слышались отдаленные пронзительные завывания авлоса под равномерный бой тимпанов, как на культовых дионисийских мистериях. Она предчувствовала кошмарную развязку, но все равно была ошеломлена внезапным несчастьем. Бедная девушка! Как мучительно ей было видеть навечно окостеневшее лицо, искривленное предсмертной борьбой и страданием, но сохранившее все те правильные аристократичные родовые черты с алогичной его образу архаической улыбкой, жуткой, противоречивой и одухотворенной. Казалось, он нашел покой, — преодолев множество преград и выдержав схватку с неведомым.

С тех пор твоя матушка неузнаваемо переменилась, и увидеть ту безмятежно счастливую девушку можно только по рассказам людей, знавших ее. В поведении tа mère также появились бесчисленные загадочные странности, вероятно, имевшие вескую причину. Например, непереносимость любой музыки. Я догадываюсь об истоках этой так называемой паранойи, вспоминая непонятно от чего стыдливые признания миссис Деллинг. Я ни разу не слышала те звучания, о которых она мне сбивчиво рассказывала, и, возможно, это было лишь слуховой галлюцинацией, навеянной тяжелым психическим расстройством и гнетущими бедами.

Она незамедлительно приняла скорые меры, чтобы изгнать скорбный дух смерти из замка, отравлявший жизнь всем его жителям, но в первую очередь руководствуясь заботой о тебе. Миссис Деллинг всегда была самоотверженной матерью, даже в самые страшные минуты своей жизни не забывала о своем извечном женском амплуа. Полагая, что знание этой части семейной истории тебе повредит, она строжайше запретила всем упоминать в стенах дома о случившемся, не позволяя никому малейших невинных намеков. Та же участь постигла и многие другие области твоей жизни, о причинах которых не догадываюсь даже я.

Что я могу еще поведать тебе, ô ma chère Flora? Немногие тайны я раскрыла тебе, поскольку сама являюсь только отстраненной спутницей твоей матушки, не имея права вмешиваться в ее внутреннюю духовную жизнь и тем более вести задушевные беседы. Это было позволительно разве что в ее детстве, но не во взрослом замужнем положении. Впрочем, я предоставлю возможность тебе самой судить о любимой матушке и ее поступках, свое же обещание поведать тебе о ней я выполнила.

Голос старушки от долгой речи слегка охрип, и она прикрыла глаза, намереваясь немного отдохнуть и вздремнуть, находясь всецело во власти незабвенных воспоминаний.

Впитывавшая в себя каждое произнесенное слово няни Флорентина была взбудоражена новыми впечатлениями и эмоциями: рассказ приоткрывал сумрачную завесу тайн; скрывавшую от девушки самые интересные и захватывающие аспекты жизни. На несколько минут ею овладело даже неистовой негодование на людей, так распорядившихся ее судьбой, но стоило напомнить себе о бережной заботе, которая и была истинной целью maman, гнев и обида улетучились с легкостью невесомого эфира. Девушкой руководил разум, а сейчас он. подсказывал ей, что она не имела никакого права роптать на родных людей, желавших уберечь ее от непоправимой беды.

Поистине удивительным образом соединились в девушке гены матери и отца: от первой она взяла отчаянное желание проникать в суть вещей, докапываясь до аподиктической истины и не останавливаясь ни перед чем, а от второго — изысканность и тонкость чувств, позволяющих постигать не только умом, но и сердцем. В этом была некоторая опасность, граничившая с манией. Она не представляла: куда ее могут завести очередные изыскания, что будет ожидать в конце. Для Флорентины был важен сам процесс познания, исследования, поисков.

Она могла продолжать жить как и раньше, проводя дни в молчаливом уединении, полном мысли и покоя, размеренный темп которых не был бы ни омрачен, ни нарушен тревожными размышлениями и событиями. Конечно, всевозможные недомолвки все так же окружали бы ее, но на них так просто закрыть глаза, внушить самой себе сознательную ложь, но совершенно неосознанно избегать ее проявления. Как бы было легко сделать шаг в сторону, отстраненно наблюдать за историей и судьбами людей, не вмешиваясь и не участвуя. Увы! Благожелательная няня, сама того не ведая, предопределила и направила в единственно верную сторону все последующие события. Но стоит ли винить старого мудрого человека в бедах, произведенных его самыми участливыми и благодушными словами, когда он не в состоянии заглянуть не только в чужую душу, но и понять свою, когда он не может вообразить течение своих мыслей даже после незначительных событий, да и может ли, наконец, любой человек уразуметь божественную причину и цель происходящих явлений?

Каждое произнесенное слово зацепилось за любознательное сознание девушки, малейшие подробности истории осели на свежую почву, пустив глубокие прочные корни. Едва ли Флорентина думала над тем, как ей поступить в дальнейшем, как развернется ход событий. Нет, тогда ее не волновали такие мелочи — сложно мыслить рационально, когда тебе начинает приоткрываться давно желанная правда.

Едва ли Флорентина замечала непрерывно сменяющие друг друга унылые и холодные дни, так остро контрастировавшие с теплым уютом и дружелюбным спокойствием ее покоев. Старую больную няню, вопреки всем опасениям девушки, оставили присматривать за выздоравливающей, разумно решив, что столь близкий ей человек-принесет гораздо больше пользы и душевного покоя. И если посмотреть на долгие вечера, проводимые за безмятежными разговорами и воспоминаниями о давно ушедшем прошлом, стоит признать, что они были не так уж и неправы. Многие часы были посвящены рассказам любимых легенд и песен, читаемых нараспев старушкой. Особое предпочтение она отдавала древнескандинавской Песне о князе Велунде, записанной исландским ученым Сэмундом Мудрым. Демоническая составляющая бога-кузнеца, загадочная и властная природа, запретные тайные знания, сама профессия героя, архетипическая, исторически связанная с шаманством и темными силами, — все это заставляло девушку снова и снова возвращаться мыслями к незаконченной истории ее семьи, зияющей рваными дырами и противоречиями.

Несмотря на кажущееся внешнее физическое выздоровление, Флорентина с каждым днем все более тревожилась внутренними сомнениями и размышлениями, изводя себя мнительными предположениями. Все чаще она вспоминала чудные гармонии, подслушанные в классе мистера Бальдра, под которые он, словно сотканный из тончайших переплетений света, в забытьи отрабатывал новые pas. Свойственная девушке синопсия[22] породила в ее душе сказочные видения, проникнутые всеми оттенками ярких солнечных лучей, в которых родной сердцу учитель представлялся воздушным сильфом, умиротворенным и парящим над зыбкой почвой жизни, олицетворяя собой античную harmoniam mundi[23].

К искренней радости девушки, ее состояние вскоре пришло в норму, отчего она получила долгожданную свободу передвижения по замку и былую самостоятельность внеурочных занятий. Но идея, возникшая на почве услышанной музыки, не отпускала ее и постепенно переросла в l’idee fixe[24]. На периферии сознания настойчиво билась мысль о том, что музыкальные изыскания, теоретические и практические, помогут подобрать ключ к подозрительно затемненным и умалчиваемым пятнам истории. И в один из тихих зимних вечеров, проводимых в наполненной горячим теплом гостиной, Флорентина осторожно высказала просьбу sa maman, испытывая при этом горькое, наполненное ароматом полыни, чувство deja vu[25].

— А еще я заметила сегодня, проходя сквозь зимнюю оранжерею, что куст полиантовых роз, столь любимых вами, наконец зацвел. Я велела садовнику срезать небольшой букет в ваши покои, — проговорила девушка, не отрывая сосредоточенного взгляда от лежащей на коленях книги, словно продолжая прежний разговор. Ее волнение от предстоящей беседы и задуманной просьбы выдавали лишь чересчур напряженные плечи, застывшие в горделивой и независимой осанке.

Миссис Деллинг отвлеклась от вышивания и с удивленной радостью, наполненной нотками затаенного лукавства, больше свойственного молодым энергичным особам, воскликнула:

— Ох, как это чудесно, mа jolie[26] Flora! Последние дни я только этого и ждала. И как же приятно, что ты позаботилась о своей maman. Теперь я уверена: сегодняшняя ночь обещает быть самой спокойной и умиротворенной за последнее время, благодаря одному лишь любимому аромату цветов. Ты же знаешь, для меня он служит единственной панацеей от всех тревог.

Смущенно посмотрев на maman, Флорентина едва сдержала улыбку: в такие минуты обычно меланхоличная миссис Деллинг превращалась в юную восторженную девушку, словно захваченную неким волнующим действием или мыслью. Ею безраздельно владела истинная страсть к розам, их сортам, ароматам, возвращающая в эти редкие и счастливые мгновения давно ушедшие молодость и азарт. Для нее было своеобразной отдушиной приходить в зимнюю оранжерею, где с комфортом располагались ее любимицы, и нараспев читать названия классов и сортов — Rosa «Gloire de Dijon», Rosa «Louise Odier», Rosa «Rose de Rescht», Rosa «Gloire des Polyantha» и т. д.

— Я и не сомневалась, maman, что вы будете так рады, — с лукавой улыбкой произнесла Флорентина. — Однако как хотела бы я позаимствовать у вас немного покоя в вечерние часы и хотя бы ненадолго избавиться от навязчивых мыслей и идей!

— Тебя что-то гложет, mа chere?

— Есть одно желание, которое не дает мне спокойно жить; правда, оно вряд ли придется вам по вкусу. Я могу лишь пообещать, что мои занятия и изыскания будут проходить в полной уединенности, не причиняя вам никаких неудобств и волнений.

— О чем ты говоришь? — Миссис Деллинг настороженно замерла и испытующим взглядом посмотрела на дочь, как будто предчувствуя ее последующие слова.

— Я хотела бы взять несколько уроков музыки, а также приобрести в свое полное распоряжение фисгармонию для самостоятельных занятий. Мне это крайне необходимо, иначе я бы не стала докучать вам такими разговорами и просьбами, — скороговоркой проговорила девушка, желая мягким голосом убедить maman. Но та твердо стояла на своих убеждениях и принципах и категоричным тоном обронила единственное слово:

— Нет.

Девушка удивленно взирала на собственную мать и будто не видела ее, подмечая только некоторые детали: упрямо поджатые тонкие губы, тоскливый и полный боли омут глаз, а также решительный, не допускающий возражений отказ. Против ее воли из самых затаенных глубин сердца вырвались наружу несколько злые, но справедливые слова:

— При всем уважении и любви к вам, я не могу снова промолчать, игнорируя всю несправедливость отношения ко мне! Разве вы не видите, что, якобы ограждая меня от мнимой опасности, вы настолько ограничиваете меня и лишаете многих радостей, что мне впору окончательно сделаться затворницей от всего мира, что я готова кричать от этой тоскливой обреченности? И ради чего? Зачем? Только чтобы лелеять давно уже ушедшую боль? Стоит наконец отпустить прошлое и жить настоящей жизнью.

В порыве охвативших ее чувств, Флорентина вскочила на ноги, уронила на ковер забытую книгу. К концу речи она поняла, что многие слова были лишними и maman наверняка догадалась об осведомленности дочери, но ни о чем не жалела: давно копившееся раздражение от постоянных запретов наконец нашло выход. Быстрыми шагами девушка выбежала из внезапно показавшейся ей душной гостиной, не услышав тихих слов maman, сказанных, впрочем, не в ответ дочери:

— Конечно, стоит, моя бедная Флорентина, вот только прошлое никогда не отпустит всех нас, постоянно напоминая о себе.

Кто знает, какие гневные и обличительные слова дочери, ее импульсивность и возмущение, а может, внутреннее согласие с речами девушки побудили уставшую женщину покориться обстоятельствам и судьбе, пойти против самой себя, заглушив чувство неправильности происходящего и ожидание беды. Через несколько дней в покоях Флорентины величественно стояла фисгармония, противореча всем устоям и нормам старого замка.

Не прошло и суток после знаменательного разговора, как на смену гневу пришли стыд и раскаяние. Умом и сердцем девушка понимала чувства матери и жалела ее, но также и знала, что пришло время положить конец всем тайнам и недомолвкам и разорвать этот замкнутый круг страха и отчаяния. И вскоре после появления долгожданного музыкального инструмента в отношениях двух самых близких и родных людей вновь воцарились доверие и нежность.

Начальные уроки игры на фисгармонии взял на себя мистер Бальдр, к огромной радости Флорентины. Удивленный и недоверчивый сначала, он скоро привык к увлекательным занятиям с юной ученицей и с превеликим удовольствием разделял с ней долгие часы музицирования. Если учитель и был поражен внезапной уступчивостью миссис Деллинг, то мастерски скрывал свои чувства, разумно полагая, что на это были веские причины. Тем более что занятия тщательно скрывались от остальных жителей замка, дабы не нарушить их мирное и спокойное существование: в памяти людей еще не угасли воспоминания о давней трагедии.

Как и во всех других областях искусств и наук, Флорентина схватывала знания на лету, не испытывая больших сложностей в изучении контрапункта и гармонического анализа музыкальных произведений. Мистер Бальдр подробно и терпеливо разъяснял старомодальную гармонию эпохи Возрождения на примере канонов Жоскена Депре или мотетов Орландо ди Лассо, хотя последний и использовал в некоторых из них хроматический стиль. Но в настоящий восторг Флорентину приводили: «Итальянские мадригалы» Шютца, отличающиеся тонкостью контрапунктической техники в сочетании с поразительной самобытностью, и фуги Букстехуде со сложными полифоническими фактурами. Взволнованная каждым новым поворотом мелодии, внезапной сменой ритма или же неожиданной модуляцией, девушка все больше погружалась в бескрайние просторы музыкального познания, неутомимо изучая новые произведения и теоретические трактаты. Учителю оставалось только изумленно разводить руками и признать, что постоянно растущие знания Флорентины давно уже превзошли его собственные, а ему не остается ничего другого, как отправить девушку в самостоятельное плавание по бескрайнему океану музыки, оставив себе право на редкое музицирование в ее компании.

Когда утихли первые восторги, Флорентина с неудовольствием и беспокойством стала задумываться над звучанием ставшей давно родной фисгармонии. Нет никакого сомнения в том, что ее органный звук приносил девушке искреннее наслаждение и будоражил ее воображение равномерными протяжными нотами, извлекаемыми колебаниями металлических язычков, приводимых в движение воздушной струей, как и у других разновидностей гармоники. Но, возвращаясь мыслями в давнее утро в танцевальном классе мистера Бальдра, она не могла не заметить явное несоответствие этого звучания с проникновенными и ласкающими звуками того музыкального инструмента. Тогда музыка лилась плавным потоком, мягко обволакивая и успокаивая слух девушки. Было слышно нечто романтическое и легкое, словно дуновение нежного ветра. Звуки же фисгармонии настраивали на аскетизм и духовную воздержанность. Обнаруженная противоречивость не давала покоя девушке, и она была вынуждена снова заняться поисками неведомого ей.

За ежедневными заботами, непрестанными музыкальными изысканиями, завораживающими и всецело поглощающими внимание девушки, быстро и незаметно прошла зима. И тотчас же, сбросив сонное оцепенение, как и замерзшая за долгие месяцы природа, Флорентина заметно оживилась и повеселела. Ноймейстерские хоралы, восходящие к поэту-моралисту, и пассионы, которые она постоянно играла долгими январскими вечерами, настраивали ее на унылый лад, окрашивая и так серую обыденность в еще более мрачные и минорные тона. Не следует также забывать о слабом и хрупком физическом развитии девушки, на которое столь губительно действует суровая зимняя пора.

Между Флорентиной и природной сферой всегда была глубинная и тесная связь. Толком необъяснимая и странная, но оттого не менее плотная и крепкая. Властная сила грозной природы словно держала девушку на коротком прочном поводке, не давая сделать лишний шаг в сторону, подчиняя ее волю. Здесь чувствовалась постыдная зависимость и подавление чужой свободы. Подобные способности природного мира обезоруживали бедную девушку, зачастую лишали необходимой умственной концентрации внимания, заставляли ощущать себя безвольной марионеткой, ведомой высшими силами, невидимыми, а потому страшными. Но, несмотря на изрядную долю принуждения и скованности, такая зависимость была вполне естественна, поскольку находилась в безоговорочной гармонии с натурой Флорентины.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в наступившие апрельские дни, наполненные непривычно пронизывающим светом и безмятежной радостью всего живого, тонкий абрис девушки часто встречался в ажурных беседках или на извилистых, усыпанных мелким гравием дорожках, вьющимися лентами уходящих в глубину пейзажного парка, где они терялись среди пышных кустарников стефанандры и спиреи, столь дивно цветущей белыми воздушными бутонами в начале лета. Но чаще всего Флорентина пропадала в своем самом любимом укромном уголке сада: на пологом берегу полузаросшего старого пруда, под раскидистыми ветвями исполинской ивы, погнувшейся в одну сторону под тяжестью собственного убранства, словно согнутая временем старушка, располагалась фигурная парковая скамейка. Именно на ней и любила сидеть девушка, поглощенная то созерцанием многообразия природного мира, то приходящими мыслями и идеями.

Тоскливое настроение и предчувствие роковой неизбежности, довлевшие над Флорентиной долгие месяцы, наконец развеялись, уступив место весеннему воодушевлению и радостному обновлению всего сущего. Жизнь заиграла яркими фиоритурами, быстрыми, стремительными и захватывающими. Ее не покидало ощущение, сходное со звучанием прерванного оборота из музыкальной гармонии, которую терпеливо и доходчиво объяснял девушке мистер Бальдр. Когда после сдержанного напряжения в доминантовой функции, которая настойчиво требует разрешения каждым застывшим в неистовом драматизме голосом, она неожиданно переходит не в житейско-мещанскую радость тоники, а поднимается басом на ступень выше, превращаясь в гармонию светлого и печального лиризма, гармонию шестой ступени, окрашенной некоторой меланхоличной грустью. Точно грозовые тучи, готовые излиться яростными потоками воды, внезапно разошлись, оставив после себя только намек на неудавшуюся бурю в просветлевшем небе. В этом созвучии мерцала скрытая надежда, потому оборот так импонировал Флорентине.

С приходом живительного тепла изменились и музыкальные предпочтения девушки. Ее неудержимо влекла волна романтического безумия, тревожных переживаний и девичьих грез. Она понимала всю легкомысленность и поверхностность этих чувств, но была не властна над ними и, если взглянуть правде в глаза, не хотела ничего менять. Истосковавшееся по теплу сердце отчаянно требовало ласки, словами или музыкой. Helas! Ей нечем было утолить проснувшуюся жажду: датировка всех нот, найденных в ее покоях, заканчивалась началом восемнадцатого века. Теперь же сдержанность и аскетичность не только фуг, токкат, пассакалий, но также опер и кантат не отвечали выросшим требованиям девушки. Ей требовалась психологическая тонкость в сочетании с порывистостью романтизма, высокая нравственность с оттенками страсти и даже духовного упадка. При всем желании она не могла определить точнее свои стремления. И однажды Флорентина нашла достойный ответ неизреченным мольбам и чаяниям.

После занятий естественными науками с мистером Броком девушка обычно имела в полном своем распоряжении два часа до ужина в кругу семьи и учителей, которые частично заменяли Флорентине заботливых и участливых дядюшек.

Образовавшийся перерыв она заполняла музыкой или чтением — занятиями, забавно контрастирующими с научной деятельностью и рациональной натурой мистера Брока. Однако теперь девушка предпочитала прогуляться по тихому вечернему замку, наугад сворачивая в каменных лабиринтах, что являлось своего рода давним развлечением, имеющим свои истоки еще в совсем юном возрасте девушки. В то время она бегала по древнему готическому замку, оставляя позади гулкое эхо от своих детских миниатюрных туфелек зыбким, шумовым шлейфом.

Что именно заставило Флорентину снова бродить по бесчисленным коридорам: воспоминания ли раннего детства, проснувшееся ли самосознание? Или же симбиоз этих двух понятий попросту нерасторжим? Как бы то ни было, некое чувство снова и снова заставляло девушку выходить из ее покоев и двигаться к замку в хаотичном направлении, избирая разные и непредвиденные пути, заводящие ее в отдаленные и заброшенные уголки, туда, где человек не появлялся, возможно, много лет или десятилетий. То были старые комнаты: спальни, каморки, подвалы, залы, галереи и множество других забытых всеми помещений. Везде витал дух запущенности, на всем мягким покрывалом лежала серая пыль. Флорентина воображала себя то Христофором Колумбом, открывающим terram incognitam[27], то храбрым Тесеем, ведомым нитью любящей его Ариадны. Ей казалось, что странный и извилистый путь неизбежно приведет к потрясающему открытию, которое станет ключевым в ее долгих изнурительных поисках и изысканиях.

Конечно, столь завидное упорство, пламенное желание и уверенность в собственных силах привели к ожидаемому триумфальному концу. Запущенность в некоторых частях родового замка, ввиду недостаточного количества прислуги, необходимого при величественных размерах поместья, сыграла на руку осчастливленной девушке. Все оказалось просто: как-то вечером она заметила отчетливый след от ботинок на полу одного из тупиковых коридоров, покрытом разводами пыли и песка, неведомо откуда появившихся там.

В этом коридоре почти не было окон: только под самым потолком светилось крошечное полукруглое оконце, еле пропуская жаркие солнечные лучи сквозь замызганные стекла, грязные, как и все вокруг них.

На этот раз девушка забрела действительно очень далеко от жилых комнат, что внушало долю страха, но природное и выпестованное любопытство было сильнее. Скудное освещение не позволяло оглядеться и рассмотреть в деталях окрестности, да и смотреть было не на что. Голые обветшалые стены с парой потемневших от времени бронзовых бра, пыльный испачканный пол и пожелтевшее окно составляли единственное убранство этого мрачного коридора. Идти дальше казалось бессмысленным, поскольку даже в полумраке было заметно, что это — тупик.

Флорентина хотела уйти прочь из негостеприимного места, но что-то потянуло ее в глубь темного прохода, противореча всякой логике и доводам рассудка. Интуитивное восприятие оказалось важнее. Какой силы было изумление девушки, когда она обнаружила незаметный, скрытый от чужих глаз альков с затемненной дверью, закрытой на массивный железный засов.

Видимо, здесь никто не ждал гостей, иначе бы дверь закрыли на прочный, крепкий замок. Или же это всего только старая каморка, чулан, покинутый вследствие ненадобности? Множество догадок пронеслось суматошным вихрем в голове девушки всего за несколько секунд, а руки в это время уже боролись с ветхим проржавевшим засовом на дверном массиве. С пронзительным скрипом он наконец поддался, оглушительно загрохотав в звенящей тишине коридора, разносясь раскатистым эхом в вышину нервюрного свода. Захваченная тревожными ожиданиями и пьянящим предвкушением, Флорентина с силой толкнула тугую дверь и вошла в образовавшийся проход.

Он был узок и довольно тесен; с низкого потолка кружевным облаком свисала тонкая паутина, почти касаясь мягких волос девушки. Ход вытянулся в длину всего на пять метров, и Флорентина, брезгливо поводя плечами, испытала невероятное облегчение, когда достигла в конце тоннеля следующей двери. Удивительно, но в ней не имелось ни замков, ни засовов, — старая дверь легко, без шума и скрипа, будто ее регулярно смазывали, поддалась, нисколько не затруднив девушку.

Глазам изумленной Флорентины предстала небольшая, в форме неправильного четырехугольника комната. Из-за необычного вида ее очертания казались искривленными или смещенными в одну сторону. Стены комнаты, больше похожей на архив или хранилище, прятались за бессчетным количеством шкафов, подвесных полок, тумб и комодов, а по углам жались небольшие округлые столики со скудно разложенными на них нотными сокровищами. Складывалось впечатление, будто кто-то вытащил их для подробного изучения, но в спешке так и оставил пылиться на столе.

Мебель представляла собой забавное попурри из различных стилей: изящные птичьи лапки и прихотливая резьба соседствовали с простыми геометрическими формами античности, а техника маркетри плавно перетекала в шелковую обивку стульев и кресел. Все полки были заняты кипами бумаг, книг, разномастных рукописей и прочих листов, сложенных совершенно беспорядочно. Однако если окинуть комнату беспристрастным взглядом постороннего наблюдателя, можно заметить в несомненной хаотичности расположенных вещей внутреннюю закономерность и последовательность, скрытую гармонию и связь. Может быть, не каждый человек сможет усмотреть саму суть, но непременно воспримет ее столь интуитивно и чувственно, что попросту не позволит себе поднять руку на кажущийся беспорядок и изменить его. Придется приложить колоссальное усилие воли, чтобы заставить себя прикоснуться к чему-то столь совершенному и гармонично сложенному. Словно сама природа восстает против посягательств на ее творения. Но если рубеж преодолен, то после совершенного действия, разрушившего обманчивую бессистемность, несомненно, испытаешь горькое чувство затаенного стыда и зарождающегося раскаяния от своего вмешательства.

Флорентина не раз наблюдала за звездами и их скоплениями, хитросплетениями и показной сплоченностью, гравитационной связанностью и отдаленной рассеянностью, но не позволила им обманывать себя таинственным далеким свечением. Их коалиции, большие и малые, иногда казались в высшей степени нелепыми и хаотичными, но кто из людей осмелится оспорить исключительно совершенный порядок в них? Да и разве сама Вселенная, величественная и необозримая, не вышла из всеобъемлющего лона хаоса, сотворяющего и всепоглощающего? Вселенная, с ее бесчисленными мерцающими галактиками, содержащими десятки, а может и сотни, созвездий, и в неукоснительном порядке нашедшими себе земное воплощение в форме микроскопических частиц, также сочетающих в себе еще более первичные составляющие, с которых начинается и которыми заканчивается жизнь. И было бы безрассудством так варварски вмешиваться в покоряющее времена и пространства единство.

Рассудив так, девушка осторожно вошла в комнату, прикрыв деревянную дверь, окаймленную длинными медными пластами, которые со временем уже покрылись перламутровой патиной. Несмотря на убогость и запущенность снаружи, архив при внимательном рассмотрении радовал чистотой и заботливым уходом. Во всем чувствовалась заботливая рука: пол чисто вымыт, застойной пыли не ощущалось совсем, даже большое панорамное окно влажно блестело прозрачной родниковой водой. Оно выходило на ту сторону, где густой непроходимый лес, дрожащий качающимися соснами, напоминающими исполинские пинии с полотен Боттичелли, темнел зеленеющей пустыней и сливался с ровной линией горизонта. Лес шумел перед окном, точно чуть колыхающееся безбрежное море в ожидании грозы.

Странное чувство защищенности и необъяснимого покоя не оставляло Флорентину. Это место являлось наглядным олицетворением ее смутных мечтаний, дарило прибежище и уют.

В стопках сумбурно сложенных бумаг и написанных убористым почерком рукописей обнаружились — вообразите удивление и радость девушки! — различные ноты, эссе и просто заметки о чем-либо прочитанном или услышанном. В разбросанных по всему помещению книгах на некоторых листах мелкими неразборчивыми буквами виднелись пояснения и комментарии, которые в большинстве случаев было невозможно прочитать. Девушка держала в руках листы так, словно они могли в любую секунду рассыпаться в пепел, — настолько хрупкими и ценными они ей казались. У Флорентины всегда была досадная склонность относиться к неодушевленным предметам, как к живым людям.

Чего здесь только не было! И целой жизни не хватит, чтобы не просто изучить, а хотя бы просмотреть всю хранящуюся в заветной комнате информацию, чтобы сыграть всю музыку, написанную на пожелтевших листах. На одном из круглых аккуратных столиков Флорентина обнаружила стопку нот, подписанных датами восемнадцатого и девятнадцатого веков. Заголовки пестрели различными диковинными названиями, возле которых рукой неизвестного гения были выведены эпиграфы в виде кратких цитат, стихотворений или посвящений какому-либо графу или мадемуазель. Она пытливым взором вглядывалась в нотные листы, понимая, что держит в своих руках давне искомую музыку.

Но девушка вдруг замерла на секунду, точно озаренная внезапной догадкой, а затем в нетерпении начала оглядываться пс сторонам в поисках необходимого предмета. Действительно, в алькове стены по правую сторону двери прятался бугор, покрытый темным холщовым покрывалом неопределенного цвета, так отлично сливавшимся с пестрым разнообразием интерьера, что зрительно растворился среди шкафов и тумб. С трепетом надежды Флорентина потянула покрывало, обнажая ветхое пианино цвета ореха с красноватым отливом.

Изысканная простота инструмента, плавность его линий, блеск и переливчатость окраски — ничто не смогло бы сбить с толку не только истинного знатока и ценителя, но и неискушенного в музыке человека. Оно дышало старостью, а гордой аскетичностью будто упрекало девушку во вмешательстве в свое размеренное существование. Величавым стражем стояло оно среди общего великолепия, несчастное, но смиренное с коварной судьбой.

Флорентина открыла крышку и уверилась в своих догадках: некогда белоснежные клавиши покрылись светло-янтарной желтизной, передающей осеннее настроение, а уголки нескольких клавиш жаловались варварски отбитыми острыми краями. Девушка с грустью подумала о том, что звучание лишь зеркально отобразит внешнюю обветшалость. Тонкие цепкие пальчики аккуратно прикоснулись к клавишам робким поцелуем, на миг помедлив в нерешительности, и, наконец решившись, смело, с неожиданной силой, заиграли начало а-moll'ной Аллеманды Рамо.

Удивительно, но внутреннее состояние пианино порадовало чистым глубоким звучанием, от которого веяло мудростью и достойным опытом. Легкой поступью гаммообразных пассажей пройдясь по всей клавиатуре, Флорентина уловила на слух незначительную фальшь в верхнем и нижнем регистрах, иногда смешанную с глухим треском, похожим на шелест сухих листьев под ногами или на звук ломающейся старой ветки. И все же найденные недостатки не только не раздражали слух, но и постепенно растворялись в гуще благородного полнозвучия, исходившего, казалось, из самого сердца инструмента.

Складывалось впечатление, что кто-то регулярно настраивал его, скромно довольствуясь тройкой октав. Тот, кто следит и за чистотой, и за благообразием комнаты.

Девушке следовало задуматься об этом, но музыка уже вела се за собой, лишая возможности оглянуться и трезво оценить ситуацию. Волны покоя укачивали ее, уверяя в безопасности и отсутствии тревог, нашептывали успокоительные речи, мягко завлекая в свой призрачный кокон. Новые возможности панорамою развертывались перед ней, а на губах расцветала счастливая улыбка.

* * *

«Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся».

Евангелие от Матфея 5:6

Какая сила заставляет людей раз за разом, от века к веку возвращаться умственно и зрительно к гравюрам и холстам Дюрера, портретам ван Эйка, пейзажам Лоррена? Что притягивает нас к скульптурам Фидия или Скопаса, воодушевляет в надменных кариатидах Эрехтейона? Внимательный взгляд изучает, познает, сравнивает, делая для себя выводы, которые сначала кажутся истинными, но проходит время, и новые поиски становятся неизбежными. Каждый раз новые объяснения и причины, значения и выводы: непременно новые.

Как в густом червонном золоте солнца, отраженного сине-лазурными мягкими волнами, как в смиренных чертах мадонн, так и в сумрачном взоре крылатой женщины с циркулем в руке таятся тысячи тайн, загадок и надежд. Возвращение к истокам столь же естественно, как и дыхание, а поиски первопричины облагораживают не хуже чудесной музыки.

Регулярные исчезновения Флорентины не могли оставаться незамеченными. Ее не в чем было упрекнуть: занятия проходили исправно, в помощи она никогда не отказывала, а к семейному ужину приходила с завидной пунктуальностью. Но при любой свободной минутке она загадочным образом исчезала, будто испаряясь в знойном летнем воздухе. Миссис Деллинг с возрастающей тревогой наблюдала за дочерью, возникшая уверенная целеустремленность которой не могла обмануть ее. Она знала этот горящий пытливый взор, смятенность чувств, резкую сумбурность движений и видела перед собой в тонком абрисе девичьего лица серо-агатовые глаза мужа. Ее любящее сердце не хотело верить, что рок довлеет над ними сквозь поколения.

Был еще один человек, столь же неравнодушный к изменениям в характере и поведении Флорентины и искренне переживавший за нее. Учитель изящных искусств, танцев, этикета и когда-то музыки, мистер Бальдр, с тревогой наблюдал за бывшей ученицей. Он догадывался и о причинах, и о месте постоянного пребывания девушки. В прежние времена он также следовал по заманчивому пути познания, воодушевленный попытками его загадочного друга, мистера Деллинга, но вовремя осознал затягивающую в омут пагубность и скрытую опасность этого пути. Сделав шаг в сторону, он пошел более простой дорогой, оставив в душе отпечаток легкой недосказанности, но с годами привыкший и к ней.

При первых же тревожных признаках он тотчас отправился на поиски той комнаты, скрытой в тупике неподалеку от южной башни, где он когда-то проводил блаженные часы забытья. После долгих и изматывающих поисков, он покорно сдался, осознав, что, однажды свернув с избранного пути, невозможно вернуться.

Его память бережно хранила воспоминания о волнующих днях, наполненных постепенно обретающими материальность мечтами и потрясающими воображение открытиями. Тянущей болью отдавалась в его сердце невозможность прикоснуться к тайнам древних фолиантов, трактатов и рукописей, еще раз услышать и воспроизвести на старом ореховом пианино мятежные пассажи или изысканные мелодии, проникающие в разум и медленно разрушающие его. Некогда забытое, всепоглощающее чувство желания снова овладело им. С каким же надрывным отчаянием он проклинал сейчас свое прежнее благоразумие!

Удивительное понятие — время. Его размеренный шаг незримо сопровождает, поддерживает, подгоняет. Порой оно плавно перетекает журчащим горным ручьем, целительным и благотворным, а иногда — яростно вскипает шумящей морской пеной, стремительной и сокрушительной. Но чаще всего его вечное движение застывает между этими двумя состояниями, преодолев первое, но слишком неопределенное для последнего. Ему сопутствуют ожидание, надежда и страх. От неизвестности веет безысходностью, прочно обосновавшейся в материнском сердце. Словно и не было почти двух десятков лет, прошедших с того страшного мгновения, когда она потеряла опору, когда померкли краски, когда жизнь перестала иметь значение. Казалось, что время пошло вспять или, оправдывая собственную цикличность, снова достигло определенного предела, создав своеобразную петлю Мебиуса. Напряжение парило в воздухе, точно отравленные испарения. Оставалось единственное решение — ждать.

Подобно тысячам людей, снова и снова обращавшим свои взоры к великим картинам или памятникам, книгам или фигурам, Флорентина неизбежно возвращалась в найденную несколько месяцев тому назад комнату, будто влекомая загадочными силами или привязанная прозрачными, но прочными нитями. Не было места уютнее, комфортнее, радостнее и богаче. С каждым разом, заходя в нее, девушка вздыхала свободнее, немедленно освобождаясь от оков повседневных забот и ограничений, жизнь играла яркими фиоритурами, а взгляд осмыслял полновесную красочность бытия.

Воспоминания детства часто оживали перед ней из далекого прошлого, давно осознанно посыпанного пеплом. Только сейчас она поняла, как просто было смахнуть набивший оскомину налет, рассеять пылью позади себя и забыть, к великому счастью, навеки. То всеобъемлющее знание, поиски которого не давали ей покоя еще тогда, в волшебные детские годы, пусть смутные и неопределенные, но глубокие и искренние, оказалось как никогда близко. Стоит приложить чуть больше усилий, и обязательно настигнешь его. Протяни руку — и оно незамедлительно вольется в тебя животворящей силой.

Что есть знание, как не высший свет? Сотканный умами всего человечества, объединяющий эпохи и века, все возраста, лечащий страждущих, но не щадящий равнодушных свет разума. Флорентина упивалась им неустанно.

Жаркое лето достигло апогея. На улице разлилась сухая духота, спирающая грудь. Если рискнуть выйти в парк знойным солнечным днем, то можно попросту потеряться среди мелькающих тут и там ослепительно белых бликов. Напряжение людей будто передалось самой природе, и она, со свойственной ей своенравностью и строптивостью, приняла вызов, а теперь с мстительным удовольствием возвращает его в тройном объеме. Небо раскалилось докрасна, а множество цветов в глубине парка преждевременно и основательно увяли и склонили свои прежде роскошные цветочные головы к самой земле — видимо, в тщетной надежде обрести хоть каплю воды.

Заросли орешника перед широким пейзажным окном желтели, бесстыдно раскрываясь полнотой красок. Их зелень, подобно бедным цветам, уступила место охровой расцветке, но в новом, обновленном состоянии виделся отнюдь не упадок, а ничем не замутненная радость жизни. Словно причудливое время, совершив краткосрочный и стремительный пробег, внезапно остановилось и воплотило в одном из бесчисленных творений природы все упущенное и забытое, весь опыт и страдание, радость и печаль, обогатило содержание, но не тронуло форму.

Невозможно было различить: знойное лето или золотая осень воцарились в расплывающемся мире. Это было и не важно. Те же лучи, что и во все прежние времена, пронизывали насквозь и удивительно меняли ослепительное небо и тонкие листья, беспощадно жгли и уничтожали нежнейшие лепестки, и они же проникали бесконечной таинственной струей во власа играющей девушки, озаряли ее фигуру мягким светом. Казалось, она сама и есть этот свет, беспощадный и благотворный, карающий и милостивый. Она вбирала его в себя, точно сухая губка, но она же его и дарила, отчаянно и бескорыстно.

Блики исполняли свой дикий, неистовый танец на всех видимых поверхностях, они игриво мерцали, подмигивали и снова ускользали от взгляда. Комната воистину представляла собой наглядный пример текучести и непостоянства формы, бесконечных видоизменений и тщетной попытки самовыражения. А бело-золотистые осенние тона напоминали о быстротечности и мимолетности счастья, безмолвно обещая скорое увядание. Может, поэтому блики так радостно скакали, будто в угаре или забытьи, остро чувствуя свою преходящую сущность?

Но до одного места их танец так и не дошел, оставив одну сторону каменного угла неосвещенной. Темное пятно чернело на фоне разгулявшегося веселья света, непримиримым контрастом невольно привлекая внимание. Вскоре Флорентина оторвалась от фортепиано и задумчиво вгляделась в темнеющий угол.

Она медленно приблизилась и, подождав, пока глаза привыкнут к сумрачной темноте и избавятся от возникающих туг и там белых пятен, рассмотрела каменную поверхность. Ее внимание сразу же приковали к себе римские цифры, выщербленные на неровной поверхности в странном порядке, разбросанном и непоследовательном. Но, сразу уразумев, что хаотичность эта только кажущаяся, она с неутомимой энергией принялась искать разгадку. Ей понадобилось не много времени, чтобы разглядеть в нацарапанных числах систему, образующую магический квадрат с несколькими пропущенными местами, которые словно зазывали девушку безликой пустотой.

Он представлял собой небольшую таблицу из четырех строк и столбцов, полузаполненную натуральными числами в определенном порядке таким образом, что, при заполнении пустых ячеек, в каждом столбце, строке и диагонали возникает одинаковая сумма. Обнаружив такую простую в своем решении загадку, на лице Флорентины расцвела лукавая и снисходительная улыбка, словно притворно удивляясь легкости задачи. Поскольку в детстве ее нередко занимали всякого рода головоломки и ребусы, она, конечно, не обошла своим вниманием и устройство магических квадратов. Не склонная к математическим наукам, она целиком погрузилась в мир знаков и вычислений, видя в них непостижимые таинства и сокровенную мудрость древнего герметизма. С тех пор многие знания ушли, были забыты под сокрушительным ветром времени, но ощущение причастности к великому и чувство воссоединения с целым остались в самой глубине души девушки.

Потому вычисления не заняли много времени, и, просчитав в уме все варианты и выбрав наиболее подходящий, Флорентина подобрала с пола камешек, острым концом которого без труда выцарапала недостающие числа. Когда последняя цифра «16» заняла свое законное место в третьем ряду, девушка отошла на пару шагов назад и окинула получившееся изображение свежим взглядом. После неоднократных подсчетов она с удивлением обнаружила, что магическая константа, представляющая собой число «34», совпадает с суммой чисел по ломаным диагоналям. Несомненно, это была точная копия пандиагонального, или дьявольского, квадрата, найденного некогда в Индии. Но чья рука вывела старинные цифры здесь, в этой старой заброшенной комнате?

Солнце, как и прежде, бесстыдно заглядывало в широкое окно и озаряло ярким светом все, кроме того темного угла, в котором теряли свои очертания и девушка, и загадочная надпись, выцарапанная на каменной стене. Маленькая ниша надежно укрывала своих гостей зыбкой тенью от внешнего мира, с его извечными суетами, толками, беззастенчивыми взглядами, полными неуемного любопытства. Они будто отгородились от всего, их окружало безмолвие.

Девушка в задумчивости склонила голову, размышляя о возможном возникновении древних письмен, и вдруг краем глаза заметила чернеющее пятно справа от нее, похожее на разверзшую пасть бездну, готовую поглотить очередную невинную жертву. В крайнем замешательстве и испуге Флорентина резко отшатнулась с тихим вскриком: в таком месте она никак не ожидала внезапных сюрпризов. Как она могла не заметить еще одного прохода, ведущего из комнаты в неизвестность? Быть может, игривый свет сыграл с ней злую шутку? Непостоянный и изворотливый, точно скользкий змей, он переливался яркими красками, ложно внушая то радость, то печаль, бывая порой олицетворением безграничного счастья или скорбной тленности всего сущего. Он мягко обнимал весь мир, и, в благодарность, весь мир состоял из его животворящего тепла. Но почему именно здесь и сейчас он показал свое двойное, изменчивое естество? Или же вина лежит на ней, на Флорентине, ослепленной душой, не способной разглядеть главное, истинное, практически не прикрытое знание? Ибо она чувствовала и понимала, что это и есть тот путь, тайный и скрытый от невежественных глаз. Но быть может, время пришло только сейчас, и невидимая властная рука осознанно подтолкнула ее к продолжению прерванного пути. Жаждущий увидеть — да увидит.

Застыв пред раскрывшейся дальнейшей дорогой, она внезапно почувствовала, сколь сильное смятение и внутренняя суетность довлели над ней все это время. С каждым днем все более погружаясь в чувственный мир музыки, она растрачивала частицу себя, попросту теряя собственное я. Но, парадоксальным образом, потеря заменялась неким опытом, новым, тонким и практически незаметным поначалу. Он накапливался, располагаясь сумбурно в чувствах и эмоциях Флорентины, набухал и практически требовал выхода, систематизации и упорядоченности — и, не получая этого, превращался в хаос.

С возрастающим изумлением девушка осознала целительную духовную силу нацарапанных чисел, будто вместе с магическим квадратом и она обрела целостность и внутренний порядок. Сумятица разума покинула ее, уступив место былой рациональности, но не холодной и отстраненной, как раньше, а словно образовав синтез далекого детского наивного восприятия и возникшей опытности со скрытой под ее покровом древней мудростью.

Можно ли найти две более разнохарактерные и противоположные области в кругу мирских наук и искусств, чем математика и музыка? Подобно двум полюсам, они разъединены по своей сущности, противоположны друг другу по духу и эстетике и кажется, что взгляды и понятия одного направления неприменимы по отношению к другому, а изменение прежних устоев или их смешение приведет к взаимному медленному уничтожению порядков, категорий и ценностей. Возникнет нечто новое, чуждое и противоестественное самой природе, отсюда и мысль о недопустимости подобного синтеза. Но так ли это?

Разве не правы были пифагорейцы в своем учении о цикличности человеческих жизней, о закономерностях природного и общечеловеческого мира, в бесчисленных основах которого они различали числовую структуру, настолько пропорционально и гармонично вписывающуюся, что не возникало сомнений в подлинной красоте и целесообразности математических пропорций, тождественных истинному чувству античной эстетики?

Разве основные законы природы обособлены по своим категориям и областям, разве они не соединяются в бессчетном единстве, не притягиваются еще больше в борьбе противоположностей? Борьба и единство в них так же неразделимы, как и прочная основополагающая связь между логичной математикой и чувственной музыкой. Их общие понятия настолько глубоко проникли друг в друга, что человек, не знающий, как посмотреть на изучаемые им явления, не обнаружит столь поразительной из-за своей противоположности связи. С какой силой здесь проявляется текучесть и изменчивость формы, свойственная природе и ее закономерностям!

Проникновение одних свойств в другие, смешение различных категорий, их непрестанная замена — все вместе представлялось Флорентине вселенской головоломкой, насквозь пропитанной числовыми соотношениями и пропорциями, фундаментально образующими суть вещей и основу любой человеческой деятельности. Не поэтому ли внезапное и краткое обращение к математике было сродни проницательному взгляду в себя, обращению к изначальному состоянию, изменению формы, ее упорядочиванию и самопознанию, сродни импульсу к дальнейшему внутреннему развитию?

День клонился к вечеру, кругом воцарились сумрак и покой. Еще никогда Флорентина не чувствовала такую разъединенность с обыденностью, повседневностью и рутиной. Сложно было представить, что в другом конце замка живут люди, ужинают, разговаривают между собой, делятся сокровенными мыслями, мечтают и безумствуют в пламенных чувствах. Девушке казалось, что это происходит на другой планете, на загадочных просторах Вселенной среди мириад звезд, — где-то столь далеко от музыкальной комнаты, что к этому невозможно прикоснуться даже сознанием, мыслью, тронуть воображением. Внешняя жизнь, полная глупой и безрассудной суеты, лежала за пределами ее понимания. У нее более не было другого выхода, как, следуя зову сердца, войти в манящую темноту.

В отличие от предыдущего, этот проход тянулся несоизмеримо дольше. Но если вначале, ввиду его чрезмерной узости, Флорентине приходилось идти практически боком, то вскоре проход расширился, а его округлый свод неуклонно поднялся выше, превратившись в широкий каменный коридор, по стенам которого мягким светом полыхали факелы. Затхлость и древность обитали здесь. Воздух казался таким сухим и горьким от пыли, что девушка зашлась невольным кашлем. В причудливых плясках огня она слышала тихие ритмы и властные призывы, а скачущие тени будто скрывали за собой первобытные или средневековые петроглифы. Временами путь был схож с подземными лабиринтами пирамид, а иногда принимал форму зодческого творения, созданного для прекрасной Пасифаи легендарным Дедалом. Каменные стены и пол, выложенный длинными шероховатыми плитами, то покрывались сухим песочным налетом, то сочились влагой и обрастали плесенью.

Облик тусклого пространства попеременно менялся, преображаясь с течением времени. У девушки возникло тягостное впечатление, что эта дорога нескончаема и ведет в темноту, в пустоту, в бездну. В душе Флорентины медленно зарождался страх, но, не успев пустить вглубь пагубные корни, он бесследно исчез, поскольку в глубине туннеля забрезжил долгожданный свет.

Быстро пробежав оставшийся отрезок пути, девушка осторожно приблизилась к полукруглой арке, которой заканчивался страшный каменный коридор. Как только Флорентина вышла из его гнетущих стен, перед ней широкой панорамой раскинулся величественный зал, расписными сводами уходящий ввысь настолько, что огромный полый купол терялся из виду то ли из-за тусклого света, наполненного извечной пылью, то ли из-за серого плотного тумана, похожего на клубы дыма и нависшего угрюмым предупреждением. На парусах, еще виднеющихся под белесо-серой воздушной завесой, но расположенных так высоко, что едва ли глаз был способен различить детали, рукой неизвестного мастера были нанесены многочисленные фрески, но различить их сюжеты Флорентина так и не смогла. Сквозь узкие арочные окошечки, испещрившие всю нижнюю часть купола, только с одной стороны падали алые лучи заката, пронзая тусклое пространство и багровой тенью ложась на единственно освещенную роспись.

Фреска была выполнена в золотых и охровых тонах, а падающий огненный отсвет придавал ей фантасмагорические черты. Сцена, изображающая танец грациозной Саломеи перед Иродом Антипой, на глазах превращалась в художественное олицетворение безжалостной пляски смерти. Картина несла в себе ужасающий в своей простоте смысл, понятный всякому, кто взглянет на нее. Удушающая волна страха вновь поднялась из бездонных глубин. Девушке становилось все сложнее справиться с собой, и лишь благодаря отчаянному усилию воли она в очередной раз переборола ужас, безотчетно охватывающий ее, и вернулась к дальнейшему осмотру зала.

Облицовка колонн отличалась необыкновенной роскошью: каррарский мрамор, агатовый оникс, порфир и нункирхенская яшма — пестрота всех камней сливалась в удивительный калейдоскоп, создавая ощущение раздвоенности чувств. Взгляд стремился охватить весь зал, как единое и монолитное целое, но вскоре смирился с невозможностью этой задачи, пресытился и, наконец, потух. Всего через несколько минут Флорентину начали утомлять нависшие своды, величественный купол, различные фрески и редкие камни. Тело полнилось усталостью, скорее моральной, чем физической, девушка ощущала непреодолимый гнет, который, казалось, исходил из самих ликов, изображенных на древних фресках, и тяжесть, исходящую с вершин.

Но богатое убранство зала тотчас поблекло, а то и вовсе исчезло, как только девушка заметила в вечернем полумраке темное пятно, по очертаниям которого угадывался музыкальный инструмент, виденный ею только на картинках книг, в избытке наполняющих некогда найденную комнату-архив. Она не помнила, как дошла до него, медленной ли поступью или стремительным бегом, — но разве это имело какое-либо значение? Секунда — и пыльное покрывало уже покоится смятой тряпкой на полу, мгновение — и девушка уже сидит за превосходным роялем, будто высеченным из обсидиана единым целым, с выгравированными над белоснежной клавиатурой буквами означающими страшное имя Иблис. Впрочем, девушка не обратила на него никакого внимания — и даже если бы знала значение этих странных символов, не удостоила бы их ни одной минутой осмысления рокового значения.

Сколь многолико незримое! В самосознании народов всех стран и национальностей живет неисчислимое количество образов и видений единого по своей сути духа. Разрозненность и вражда, возникающие с целью обособить один народ от другого, только поощряют стремление к различию. Чем отличается жестокая аккадская богиня Иштар от женственной Астарты, а ревнивый демон Асмодей от губительного Астарота? Пусть вас не смущает их многоименный вид. Несмотря на внешнее различие, двоякое описание их образов, противоречивые и порой фантастические свойства, приписываемые им, суть не изменится и останется верна собственному основополагающему единству.

Оставив сладкое предвкушение, девушка незамедлительно прикоснулась тонкими, но сильными пальцами к холодным клавишам. Окрыленный восторг наполнил ее, стоило только услышать неприкрытое сходство с чудным звучанием, некогда исходившим из граммофона мистера Бальдра. Звук струился, мягко перетекал из одной гармонии в другую, словно бесконечно наслаивался и одновременно растворялся в непрерывности монолитного звучания. Померкли звезды, остановилось вечное движение материи, мир застыл в немом очаровании.

Игривая Саломея будто двигалась в такт мелодии, льющейся из-под ласковых и точных движений рук девушки. Вся нотная литература, виденная когда-либо ею, оживала в памяти непрерывным потоком, стремительно заполняла собою разум, неизбежно туманила его. Вальсы сменялись мазурками и польками, а те в свою очередь романтическими фантазиями и сонатами. Музыка закружилась в мятежном вихре, только набирающем обороты и подстегивающем Флорентину. Постепенно сошлись противоположности, позорно проиграв в борьбе единства и слившись в долгожданном соитии, радость стала неотделима от печали, скорбь отождествлялась с воодушевлением, а рождение крылось в неизбежной гибели.

Реальность и мир, каким его знала девушка, безнадежно ускользали, вытесняемые безумием гармоний, что возникали резким диссонансом в течение той или иной мелодии. Но реальность — это всего лишь воссоздание нашего самосознания, личного восприятия окружающего мира, зеркальное отражение, в котором все детали, подобные отблескам разума, подчинены воле и мысли. Могла ли девушка терять это видение? Могла, если при этом теряла собственное я. Мотивы приобретали все более дьявольские черты, но разве и это было важно, если Флорентина, как никогда ранее, приблизилась к истинному, непреложному знании)?

Грудь стесняло всеобъемлющее чувство воссоединения, как если бы она вернулась в родной дом после невыносимо долгой разлуки, где ее встретили теплые и округлые руки матери у пышущего жаром очага. Ибо по-настоящему обрести дом можно только через странствия и скитания по стонущей от мировой боли пустынной земле.

Если бы она могла вернуться в раннее детство, точно в тот роковой день, когда ее отец окончательно покорился року, девушка бы поразилась их подобием, нет, не внешним и родственным, а скрытым, подсознательным. Крайняя пытливость туманных; взглядов, острота несколько искаженного восприятия, безотчетная внутренняя борьба — вот что поначалу объединяло их. Но если бы она решила немного подождать, то стала бы свидетельницей того, как два столь похожих друг на друга состояния вдруг преобразились, будто с них слетел налет мимикрии, обнажив настоящее положение вещей.

Что же лежало в основе противоборства ее отца со смертью? Не боязнь ли неизведанного и, как следствие, страх и страдание? Было ли у него желание постичь суть вещей, разобраться в строениях форм, немного приблизиться к разгадке всего мироздания? С мужеством, полным достоинства, он принял схватку, а в застывших глазах его горела печать победителя. О, как счастлив человек, пребывающий в блаженном неведении!

И не его вина в том, что эмоциональное начало преобладало в нем, определяло его вкусы, интересы, мечты и стремления, что благословенная природа избавила его от тягот познания, мук и терзаний сокрушительных открытий, что обман сделал легкой и героической его кончину. Но судьба не пожалела его дочь, оставшись глуха к мольбам материнского сердца, будто ненасытившаяся гиена, стерегущая не подозревающую об опасности добычу. С каким восторгом и наслаждением она открыла свою бездонную пасть, видя, что жертва с радостью покоряется ей, следует зову жестокого беспощадного рока и сама помогает покорить, одурманить, уничтожить себя.

Но, в отличие от мистера Деллинга, Флорентина не позволяла обману проникнуть в свое сердце, оставаясь верной истинной тяге к фундаментальному и сакральному знанию. Она желала узреть истину, невзирая на сложный и извилистый путь к ней. Разве в ее противоборстве не скрыто большее мужество, а клеймо торжества не горит ярче в ее серых глазах?

Их пути разошлись еще в самом начале, и никто, кроме самой девушки, этого так и не понял. Они следовали разными дорогами, порой сходясь, порой безгранично удаляясь друг от друга, и все же их объединяло одно: они оба обрели долгожданный покой. Может быть, спустя десятилетия, новые наследники и наследницы войдут в просторный зал, озаренный светом сотен свечей, либо тонущий в предрассветном мраке, чтобы также погрузиться в причудливый мир фантасмагорий и гротескных ощущений, с всеобъемлющим желанием приблизиться, прикоснуться к некоей эзотерической красоте.

Но многое так и осталось скрытым для Флорентины, не замеченным в порыве духовной экзальтации, но от этого не ставшим менее реальным. Она не видела, как на ступенях из лабрадорита с мерцающей голубой иризацией[28], что амфитеатром обступили древние стены, тут и там появились призрачные фигуры, тени, полностью лишенные материальности, словно призраки угасающего сознания, пришедшие то ли злорадно поприветствовать, то ли, наоборот, приободрить своим незримым присутствием. Смешались времена и народы, не было сословных или возрастных различий, — все поглотило сокрушающее единство. Рядом с Альбертом Великим виднелся Макиавелли, Ансельм Кентерберийский соседствовал с Фрэнсисом Бэконом, а волевой взгляд Рене Декарта скрещивался с пытливым взором Парменида. Общая имманентность связывала их неразрывными путами, они и сами это понимали, судя по насмешливо-философским улыбкам, беспрерывно возникающим на туманных ликах.

О, то был час торжества, величия жизни и могущества смерти. Сквозь маленькие окна в вышине расписных сводов уже ослепительно горели звезды, с любопытством заглядывая в великолепный зал, заинтригованные восторгом таинства, свершающегося под их холодным мерцанием. Ночь, царица мира, уже простерла сумрачные длани, чтобы охватить свои земные сокровища. А горизонт, теряющийся за сонным колыханием сосен, уже изнемогал пламенным пожаром. Кажется, что все былое — только эскиз, набросок. Вот же она, настоящая жизнь! Глаза древних мыслителей и ученых разгорались, влажно блестели в алом полумраке, наполнялись мрачным торжеством. Никогда ясность мысли не была более полной, просветленной и возвышенной, разливаясь слезными водами по мозаичному полу, неизбежно затопляя собой дьявольский храм.

Впрочем, Флорентина скорее угадывала их присутствие в собственной душе, чем воочию убеждалась в реальности происходящего, поскольку чувствовала ту внутреннюю нить, связывающую ее с ними, общее начало всего живого, где музыка апологией вырастала пред сияющим ликом девушки. Материальность плыла в пляшущем мареве, а слово реальность окончательно потеряло первоначальное значение.

Не видела девушка и того, что происходило в то время в другой части замка. Не видела, как взволнованная исчезновением дочери миссис Деллинг упала без чувств посреди своих покоев, стоило ей только услышать отдаленные завывания флейт, срывающихся фистулой, точно как на безумных плясках корибантов. Не видела, как, объятая бесконечным ужасом, прислуга жалась друг к другу около спасительной близости каминного огня, дрожа и стеная в неизвестности. Не видела, как скользкий холод проник в самую тихую комнату старого готического замка, пронзая сердце спящей старушки, лежащей на широкой постели среди пышных одеял, саваном укрывших ее немощное тело. Не видела, как мистер Бальдр, озаренный ужасной догадкой, мчался в южную башню замка, сбивчиво умоляя весь мир о прощении и милосердии, но в глубине души мучительно понимающий, что время ушло, он безнадежно опоздал, а девушка потеряна безвозвратно.

В призрачном зале разгорались огни, сама жизнь вливалась в него яркими потоками.

Близилась полночь. На старый замок опустилась ночная тень.

Михаил Федоров

БУДРИЦА-ПУДРИЦА

1

С возгласом «Посадить — меня!» из зала суда в коридор выскочил адвокат Конкин.

Минуту назад с таким заявлением обратился к суду его подзащитный Будрица. Ни Конкин, ни судья, ни суд в своей практике еще не сталкивались с ситуацией, чтобы просили посадить адвоката, причем просил именно тот, кого этот адвокат защищал.

По коридору прохладно гулял июньский ветерок, залетавший с улицы сквозь распахнутую настежь дверь. Что-то писал на коленке дед, присевший на скамью. Смотрела на мечущегося адвоката моложавая крашеная женщина. Бросали взгляды судебный пристав и вышедший следом за адвокатом прокурор.

Два месяца назад Конкин напряженно ходил по бетонной, в щербинках, дорожке, кроившей его дачный участок пополам, и обнаруживал одну за другой досадные подробности. Дверь в летний домик была открыта: створ треснул у ручки, задвижка врезанного замка согнута, скоба сломана. Навесной замок в сарае сорван. Под навесом все перевернуто. Пропали алюминиевая лестница, стойка для поливалки, коляска для перевозки груза. Он заглянул в домик. Проход на веранде перекрыла куча из кружек, тарелок, кастрюль, сковороды; раскладной мангал стоял без шампуров, а в углу пустовал чан, где он оставил на зиму опрыскиватель и шланг для полива. В большой комнате на полулежали коробки, поверх — одежда с вешалок, книги из секретера. По стенам свисали обкусанные концы проводов. В соседней кирпичной пристройке дверца холодильника раскрыта: на месте морозильной камеры зияла пустота.

Конкин выбрался из домика и, обойдя след кроссовок на земле, опустился на скамью:

— Хоть сидушку не утащили…

Было не по себе: дачу обокрали, обокрали те, кого он по роду своей профессии защищал.

Солнце припекало. Чернозем от жары исполосовало трещинами. Он заметил, что даже одуванчики этой весной не распустились от зноя.

Смотрел на след обуви, яблоню, вишни, кусты смородины и ждал.

Приехавший на «УАЗе» капитан милиции налетел на Конкина:

— Вы же юрист… Понимаете, что тащат все… Цветной металл… И ловить здесь нечего…

— Но ведь надо искать!

— Украли-то когда?..

— Может, неделю назад…

— Во! Все давно уже продано! Они в тот же день лом сдают, и его сразу вывозят из города…

— Но лестница! Она два метра высотой… Ее-то сразу не увезешь…

— Распилят…

— Так вы….

— Что «вы»? Глухое у вас дело… Всю улицу прошли… И у всех одно: морозильная камера, лестница из алюминия, опрыскиватель дюралевый….

— Но как же… Я ведь адвокат, и вижу, что ловят и судят…

— Это тех, кто лопухнется!

— Следы взлома фотографировать будете?.. Изымать след обуви?.. — показал Конкин на створ и выемку в земле.

— Вы в своем уме? — Капитан носком ботинка засыпал след. — Чего без толку суетиться!

У адвоката перехватило дыхание. Проводив негодующим взглядом милицейский «УАЗ», он залез на мансарду и уже безо всякого участия отмечал очередные утраты: сорвали плафон, унесли музыкальный центр, скрутили с вешалки крючки, разбили стекло окна.

Варвары!

Теперь ему не из чего было поливать, не из чего опрыскивать, не по чему лезть на деревья снимать яблоки, не на чем жарить, не в чем кипятить. Но самое важное — его охватило чувство брезгливости. Ему больше не хотелось появляться там, где наследили чужаки.

Ощутив запах селедки от спинки кресла, он отвернул голову:

— И ее измазали!

На полу валялись лоскуты рыбной кожуры и бутылка с жирными пятнами. Он поднял бутылку за краешки, посмотрел на свет, увидел четкие папиллярные линии отпечатков пальцев. «Какие пальчики!» И, вспомнив слова капитана, кинул бутылку через окно в огород.

— Ну, ворюги! Я вас назащищаю!

2

Конкин принимал участие в деле Будрицы, которого обвиняли в краже оргтехники из павильона и продуктов питания из магазина. Тот еще с Нового года томился под арестом в следственном изоляторе. Адвокат уже сделал определенные шаги, помогая Будрице избежать наказания, но теперь, после кражи на даче, желание защищать вора пропало.

В уголовное дело он вступал нехотя. Его упросили взяться за то, в чем не пожелал участвовать ни один местный адвокат. Почему?

— Не хотят ссориться с милицией, — пояснила сестра Будрицы, моложавая шатенка с подведенными глазами и накрашенными губами. — А вы живете в другом городе.

«Ко мне идут клиенты даже из другого города!» — с удовлетворением отметил Конкин и произнес:

— А я милиции не боюсь! Для меня не имеет значения: милиция или не милиция… Что там у него, если можно поподробнее?

— На него хотят повесить видеомагнитофоны, плееры, сканеры… Водку, колбасу, шпроты…

Когда адвокат слышал «повесят», у него всегда поднималось давление.

— Я не позволю!

После таких слов шатенка вручила адвокату пачку из пятнадцати тысячерублевых купюр — гонорар.

Теперь, побывав на обворованной даче, Конкин пожалел о рвении, с каким взялся задело.

В кабинет следователя он вошел гоголем.

— Буду защищать Будрицу! — прихлопнул адвокатский ордер к крышке стола. — Мне надо ознакомиться с материалами.

Приподнятое настроение улетучивалось по мере того, как он узнавал то одну, то другую подробность.

Будрица объявил голодовку.

Будрица жалуется, что ему пробили голову.

Будрица говорит, что голову пробили следователь и оперуполномоченный.

Дело оказывалось не простым.

И адвокату наконец-то стало понятно, почему другие защитники шарахались от этого дела как черт от ладана.

— Может, с хохлом хотите встретиться? — следователь с усталым лицом обратился к Конкину.

— Кого вы имеете в виду?

— Будрицу.

— Что ж…

— Он еще вас удивит. — Над ухом адвоката возник кучерявый опер, в руках которого был пакет с апельсинами.

«Неслабо живут. Апельсинами балуются», — подумал о местных милиционерах адвокат.

В узкой комнате с низким зарешеченным окном и клеткой из толстой проволоки адвокат увидел круглолицего небритого мужчину, который неожиданно заплакал и оголил желтые зубы:

— Они хотят меня убить… У меня гематома на темени… Шарик может в любой момент лопнуть… Я могу умереть…

Будрица повышал голос, а Конкин никак не мог понять, по-настоящему плачет его подзащитный или прикидывается.

Хотел спросить о голодовке, но Будрица продолжал:

— …Меня ударил сзади опер… После этого я под диктовку написал явку с повинной… А что мне оставалось делать? Они бы убили меня…

У адвоката не было оснований сомневаться в искренности подзащитного. Он пытался выяснить, жаловался ли кому-нибудь Будрица, но тот опережал его возможные вопросы:

— Я куда только не писал… К кому только не обращался… Везде одни отписки… Мне сделали рентген… Но гематомы там почему-то не нашли…

«Влип же я», — поймал себя на мысли Конкин, представив всю остроту стоящей перед ним задачи.

— Я ничего не крал!.. Вы мой адвокат и должны меня оправдать!..

Отныне Конкину предстояло добиваться оправдания того, кто ему был не только несимпатичен, но и за кого бороться не было никакого желания. После кражи на даче он бы всем ворам, по старинному обычаю, отрубал кисти рук.

Выйдя на улицу, он обратился к стоявшей под махровыми свечками каштана сестре Будрицы:

— Вы знаете, что он объявил голодовку?.. Что сцепился с милицией?..

Быстро моргая, та успевала только вздыхать.

— Но ведь ему пробили голову! — оборвала она монолог адвоката.

На это адвокат резко возразил:

— Это еще доказать надо!

Кроме того, лично ему не нужны были осложнения с милицией. Озверевшие от жалоб Будрицы следователь и опер на деле могли пробить голову защитнику.

— Он написал явку с повинной!.. Его сдала сожительница!.. Его взяли с поличным!.. А вы говорите: «На него вешают…»

Адвокату представилось, в какое склочное дело втянули его. И каждый раз, оказываясь наедине, вспоминал тот момент, когда брал у сестры Будрицы тысячные купюры, и у него горели пальцы:

«Деньги-то, небось, тоже ворованные…»

3

По полям, перерезанным речными поймами, адвокат спешил на автобусе в соседний город, где должен был состояться суд. В в нем боролись два чувства. С одной стороны, он обязан был выполнять адвокатский долг и защищать Будрицу, а с другой — сам был обкраден и исполнять долг не хотел. Наоборот, так и подмывало отомстить всем ворам, и в том числе Будрице.

Запросы у Будрицы были огромные.

— Я буду требовать, чтобы суд снимали на видео… Чтобы запись велась на аудио… Я буду исключать все доказательства обвинения…

Когда Конкин попытался высказать свою точку зрения, тот наехал на него:

— Я не пойму: вы мой адвокат или нет?

Конкин обиженно произнес:

— А чей же…

Но после этого уже не возражал Будрице и по дороге в суд ежился и представлял, как могут развернуться события в судебном заседании.

Еще заревет!

Еще откажется давать показания!

Еще кинется на конвой!

Медленно шел с автостанции и думал: «Хоть бы сегодня отстреляться… Раз и навсегда… Пронести адвокатскую суму, чтобы потом забыть про этого проходимца напрочь… И заняться дачей… Провести проводку… Купить шланг, опрыскиватель, лестницу…»

Подначивало: «Спрошу-ка я Будрицу, не знает ли он воров, которые промышляют на дачах?.. Не черкнет ли им письмецо, чтобы вернули…»

Не желая встречаться со следователем и оперуполномоченным, на которых писал жалобы его подзащитный, Конкин дворами обошел отдел милиции и остановился у серого здания суда.

«Ну, я тебя защищу!»

Поднялся по ступенькам.

В холле он увидел сестру Будрицы.

В душе шевельнулось: «Может, расторгнуть соглашение, вернуть гонорар и бросить дело?» Но невольно ответилось: «Шиш вам! Отдать деньги… А кто мне будет компенсировать украденное?.. Лестницу… Коляску… Морозильную камеру… Это ведь дело рук таких же воров…»

И как-то сам собой улетучился вопрос, который мог изменить положение Конкина.

Подскочила сестра Будрицы:

— Кинокамера готова…

— Ладно, — сказал адвокат и прошел в конец коридора.

— Я приехал, — доложил он дородной судье.

— Будрицу пока не доставили, но вот-вот будет! — сообщила судья.

Когда в зал ввели Будрицу, адвокат не узнал своего подзащитного.

Будрица зарос, отпустил бороду. Лоб его перетянула черная лента.

Адвокат поперхнулся:

— Когда вас будут допрашивать, не спешите… Ходатайства заявляйте письменно… Настаивайте на своем…

Как он пожалел позже, что учил всему этому Будрицу… В письменном виде… Не спеша… Настаивайте…

— Что вы хотите заявить?

— Чтобы вызвали, — заговорил Будрица.

— Так и пишите: «Прошу вызвать в суд и допросить в качестве свидетеля… И почему?»

— Что бил мне в голову!

— Так и пишите, потому что он ударил меня в голову… И когда это было… Чем подтверждается…

От Будрицы пахло селедкой.

Со словами «Прошу всех встать!» в зале появилась сухощавая женщина — секретарь судебного заседания.

Под герб на стене прошла судья.

— Слушается дело…

«Как бы я хотел поменяться местами с прокурором», — Конкин с завистью посмотрел на севшего за стол напротив блондина в синем костюме с четырьмя звездочками на каждом погоне.

— Ваша честь! Я хотел бы, чтобы все снимали на пленку, — за решеткой привстал Будрица.

— Не перебивайте!.. Надо все по порядку… К нам уже поступило ходатайство от вас, — проговорила судья, держа лист бумаги.

— Какое ходатайство? — адвокат удивленно посмотрел на Будрицу.

— Оно пришло к нам по почте. Будрица не согласен с началом дела без предварительного слушания… Теперь ваша жалоба должна быть рассмотрена в областном суде.

«Вот это да, — почесал затылок адвокат. — Работает втайне от меня».

— Дело откладывается до рассмотрения жалобы в областном суде, — закончила судья и направилась к выходу.

«А ты хотел за день отстреляться! Мучился, топить Будрицу или вытягивать», — думал по дороге домой адвокат, жмурясь от яркого солнца и с опаской поглядывая на овраги на взгорках.

4

Лучше не ездить на дачу! Не будоражить рану! Если захочешь поливать огород — таскай лейку. А раньше только протяни шланг, включи поливалку. Утащили, гады… Если понадобится согреть чай — жги костер. А прежде сунь вилку в розетку… Электропроводку оборвали… Если душа потребует пива — пей теплое. Холодильник раскурочили… И на шашлыки никого не пригласишь: шампуры сперли… Если останешься ночевать — лежи в темноте… А ведь когда-то заберешься на мансарду, включишь музыкальный центр…

А впереди еще урожай… Вишня… Яблоки… Как снимать без лестницы?..

Когда Конкин приехал проведать Будрицу в следственном изоляторе, тот налетел на адвоката:

— Вы не бьетесь за меня!.. Вы не стали участвовать в рассмотрении моей жалобы в областном суде… Вы обманули мою сестру, что передали мне кодекс!..

— К-как не бьетесь?!!.. К-как обманул?

Он не пошел на заседание областного суда потому, что его не предупредили, да и не просили об этом.

Но разве это могло послужить оправданием для Будрицы!

Голова Будрицы была снова перевязана черной повязкой, какие адвокат видел по телевизору на головах чеченских боевиков.

Обманул с кодексом?.. Но это уж слишком!.. Кодекс он передал Будрице, и это, возможно, уже после разговора с сестрой.

Но стоит ли обращать внимание на такие мелочи?..

А вот Будрица обращает!

— Вы обязаны… Вам надо…

Выходя из ворот следственного изолятора, Конкин оглядел кирпичные стены тюремного корпуса с решетками в приплюснутых окнах, невольно порадовался их толщине и огрызнулся:

— Кукиш тебе, а не защиту!

Весь вечер писал запросы в различные инстанции, которые потребовал от него его подзащитный. А весь следующий день бегал, высунув язык, разнося их и собирая ответы.

Снова подкатило судебное заседание. Дорога привычно перемахивала через холмы правого берега степной реки, прорезала кленовые рощи, яблоневые сады, скатывалась в низовья рек и взлетала на меловые горы с остатками городищ кочевников.

Адвокат трясся на жестком сиденье автобуса и вспоминал, как когда-то к ним в консультацию пришел работать бывший прокурор, который вместо того, чтобы защищать своих клиентов, по привычке только обвинял.

— Вот я таким прокурором и окажусь! — лелеял сладкую мысль Конкин, понимая, что позволить себе этого не сможет.

За подобные вольности его бы попросили из адвокатов.

Автобус по каштановой аллее забрался в глубину городка.

Конкин спрыгнул с автобусной приступки и свернул к серому судейскому дому.

В суде сновали бабули, что-то писал на коленке инвалид, вводили и выводили арестантов. Судебный пристав пытался растолкать людей по залам. Адвокат заговорил с конвойным, с которым перекинулся парой слов еще на прошлом заседании.

— Ваш клиент приготовил вам очередной подарок, — сказал конвойный.

— Какой? — насторожился адвокат.

Он уже был по уши сыт выходками своего подзащитного: голодовкой, ревом-плачем, обвинениями в обмане…

— У него нашли лезвие!

— Ничего себе! — Адвокат вздрогнул, вспомнив бурный разговор с Будрицей в следственном изоляторе.

«Мог меня порезать», — холодком побежало по телу.

А если бы не нашли лезвие и он бы вскрыл себе вены в судебном заседании?.. Забрызгал бы всех кровью…

Хотя что-то не соглашалось: Будрица не такой… Слишком себя любит… Готов кого угодно утопить, лишь бы с его головы не упал ни один волос… Ведь «записал» следака… Опера…

Адвокат теперь знал, что для того, чтобы вывести Будрицу из голодовки, следователь и опер на свои кровные покупали и носили тому в камеру колбасу, ветчину, сок и даже апельсины.

— Пройдоха!

Глаза у адвоката забегали. Он усилием воли задержал взгляд на свисающей с потолка одинокой лампочке. И даже в глубине памяти не прослушивалось ни одной мысли о его даче, об украденной лестнице, обрезанной электропроводке.

То, что произошло следом, повергло адвоката в шок.

Будрица, которого, несмотря ни на что, собирался защищать, потребовал у судьи:

— …Прошу привлечь к уголовной ответственности адвоката Конкина… Выгнать его из адвокатов… Он вступил в сговор с прокурором… Хочет меня посадить… Мне не нужны два прокурора… Он взял пятнадцать тысяч и пусть их отдаст… — читал Будрица исписанный лист.

В голове адвоката пульсировало: «уголовной ответственности», «выгнать из адвокатов», «сговор с прокурором», «хочет меня посадить», «два прокурора», «отдаст пятнадцать тысяч…»

Какой еще сговор с прокурором, когда заготовил столько возражений против обвинения!

На столе было разложено множество ходатайств в пользу Будрицы, которые адвокат собирался заявить.

Два прокурора!

Хочет посадить!

Но он же не прокурор…

Неужели Будрица прочитал его тайные мысли?..

А деньги?.. Да он их уже давно отработал… И по всем адвокатским правилам следовало потребовать у его сестры еще…

Резануло: научил же Будрицу На свою голову!

Вспомнил, как наказывал ходатайства подавать только в письменном виде… добиваться своего…

Адвоката прошиб пот.

Он сдвинул разложенные на столе бумаги в одну стопку и смахнул в портфель.

5

Выскочив в коридор, Конкин пробежал мимо качнувшейся в его сторону сестры Будрицы, мимо инвалида, что-то пишущего на коленке. Сделав круг, забился в глубине коридора у батареи.

— Вот это да!.. Тебя хотят посадить… И кто? Тот, за кого ты собирался биться!..

А собирался ли? — что-то екнуло внутри.

Приходил в себя: сажать-то его было не за что… Разве был сговор?.. Да и такой уголовной ответственности за сговор С прокурором нет… За это разве что могут попросить из адвокатов…

Бросилось в глаза, как за окном согнулись от ветра кроны тополей, как метнулась в кусты сирени черная кошка.

Оказавшись в зале, Конкин обратился к судье:

— Отношения адвоката и подзащитного могут строиться только на доверии. О каком Доверии Будрицы адвокату можно говорить, когда он просит посадить меня за решетку!.. Считаю, что я не вправе дальше осуществлять защиту Будрицы…

— Будрица! — судья обратилась к бородачу. — Вы отказываетесь от адвоката Конкина?

— Нет, пусть защищает меня!

— Но ведь он только что сказал, что меня следует посадить! Выгнать из адвокатов. То есть я, по его мнению, не адвокат, — потоком хлынуло из Конкина.

— Защищайте меня, а я посмотрю на вашу защиту и решу!

«Попался», — пронизало Конкина с ног до головы.

Адвокат поймал на себе жалостливый взгляд судьи, ехидный — секретаря судебного заседания, обратил внимание на смешок прокурора.

Оказавшись в перерыве в коридоре, адвокат раздраженно подозвал сестру Будрица:

— Как вы могли…

— Не я… Брат…

— Я собирался за него биться, а он… Вы скажите, разве пятнадцать тысяч это много?.. Я их отработал… Сколько я выезжал в этот город… К следователю… В суд… А каждый выезд стоит три тысячи… Вы об этом знали… Сколько раз я посещал его в следственном изоляторе… А каждое посещение — полторы тысячи…

Сестра, ничего не понимая, кивала головой.

— Ищите другого адвоката!

— Но другой никто не хочет…

— Взяли меня на живца!.. С вас еще… несколько тысяч… Я думал их вам простить, но после такого…

Адвокат надеялся, что судья объявит перерыв на неделю, но та назначила заседание на следующий день.

— Может, замените меня? — взмолился адвокат перед судьей.

— Как же я заменю, когда он от вас не отказывается?

— И одновременно хочет посадить!

Судья пожала плечами.

Трясясь в автобусе вечером по дороге домой, утром — обратно по пути в суд, адвокат думал:

«А что, если это дело рук опера? Он ведь предупреждал, — вспомнился разговор у следователя, — что меня ждет что-то особенное… Небось, подговорил Будрицу: «Накатай на адвоката… Заставь сильнее биться за тебя»… Как катал на них и взял за горло, что те таскали колбасу и апельсины…»

Схитрил — и выбил адвоката.

В голову лезло: «Неужели Будрица так глуп, чтобы поддаться на провокацию?.. Или это ход его самого?.. У него тактика всех порочить… Порочил следака… Опера… Ныл о гематоме… Но она не подтвердилась рентгеном… Пытался потопить дело на следствии… Теперь порочит адвоката… А потом заявит, что решение суда незаконное… Адвокат не был за него…»

— Да какая мне разница: опер ведет игру против меня? Будрица? Или оба вместе? — вырвалось в сердцах из адвоката.

Мысли Конкина путались с заявлением о привлечении его к уголовной ответственности. Еще кому взбредет в голову разбираться! И начнутся у адвоката неприятности…

Что касалось возврата пятнадцати тысяч, этого адвокат не боялся: деньги он отработал. И вернуть обидчику даже сто рублей его не заставил бы ни один суд.

Входя в зал, Конкин отвел взгляд от решетки, за которой сидел Будрица в неизменной черной повязке.

Во время заседания адвокат спиной чувствовал присутствие подзащитного и держал голову неподвижно, думая, что его шея вот-вот лопнет от напряжения.

Видя, что сторона защиты деморализована, прокурор обратился к суду:

— Ваша честь! Вы видите, как ведет себя Будрица… Всех хочет посадить… Даже адвоката… Думается, в его поведении просматриваются психические отклонения…

«Молодец!» — поднялся тонус у адвоката.

— Предлагаю провести Будрице психиатрическую экспертизу…

— Что?!! — вскочил Будрица.

— Успокойтесь! Я еще не спросила ваше мнение! — повысила голос судья.

Конвойные встали около решетки.

— Что он мелет…

— Секретарь! Запишите Будрице замечание!

— Я буду протестовать!.. Я в Конституционный суд!.. В Европейский…

Судья взяла бумаги и удалилась в совещательную комнату принимать решение по ходатайству прокурора.

Когда адвокат и другие участники процесса выходили из зала, им вслед из-за решетки летело «Консти…», «Евро…».

— Привезли? — адвокат подошел к сестре Будрицы.

— Что?

— Что обещали…

— Я вам ничего не должна!

— Ну что ж-ж…

Адвокат подался в сторону. Ему было обидно. Обидно вдвойне. Его не только унизили как адвоката, облили грязью, но и обманули.

Тешило лишь: Будрицу начали прессовать… Так ему… Так… Пусть теперь получит свое и помыкается в психушке…

Вернувшись в зал, адвокат испугался: в арестантской клетке не было видно никого.

«Убежал? Он такой, он может».

Подойдя ближе, увидел Будрицу лежащим за решеткой на скамье. Руки были сложены под щеку. Ноги подтянуты к животу.

— Оглашается определение, — зачитала судья. — Назначить психиатрическую экспертизу Будрице… Вам понятно, Будрица? — глянула судья за решетку.

Не дождавшись ответа, направилась к двери.

Адвокат поспешил следом, боясь, как бы Будрица не огорошил его очередной выходкой. И уже в проходе, боковым зрением заметил, как кто-то с черной повязкой на лбу оторвался от скамьи:

— Конвой, везите меня на хату!

Адвокат вздохнул: ему подарили передышку, за которую он успеет прийти в себя, очухаться, отремонтировать дверь на даче, провести проводку, купить шланг и опрыскиватель, собрать яблоки, вишню, смородину.

Сразу после заседания поспешил на садовый участок. Пробрался сквозь высоченную траву к кустам смородины и, обирая ягоду, вспоминал своего подзащитного:

— Ну, Будрица!.. Пудрил мозги милиции… Запудрил адвокату… Теперь суду…

Пронеслось пыльное лето.

Адвокат так бы и тянул лямку защитника Будрицы, если бы тот не переметнулся на судью и отныне катал жалобы в судейские инстанции, обвиняя ее во всех грехах. И в том, что приглашает в заседания неугодного ему адвоката, из-за чего заявил судье отвод.

Этим сразу воспользовался Конкин.

— Он отказывается от меня! — воскликнул адвокат.

Ему было совсем не до того, на сколько хватит терпения у судьи, кто из коллег сменит его в деле Будрицы. Его самой желанной мечтой было во что бы то ни стало вырваться из цепких рук пройдохи.

— Адвокат, вы свободны! — наконец-то услышал Конкин голос судьи. И уже через минуту его след простыл в зале, а через пятнадцать — в степном городке.

Василий Щепетнев

ШВЕЙЦАРСКОЕ РОЖДЕСТВО

С матушкой он провел три часа, после чего Анисья Ивановна дала понять, что этого довольно и что ждет она его вновь не ранее лета.

Январский Цюрих жил тихо и покойно. Бродить без цели по городу не тянуло. Гроссмюнстер он видел, а остальное посмотрит летом. В Москве, несмотря на пост, сейчас веселье, а уж послезавтра, на Рождество, и вовсе дым коромыслом пойдет.

Возвращаться домой он не хотел именно из-за рождественской суеты. Но и оставаться в Берне было глупо. Если матушка не желает его видеть — значит, не желает.

Он отправился на вокзал. Товарищ по курсу рекомендовал крохотный отельчик близ Майрингена — место прелюбопытное, содержат брат и сестра, хорошая кухня, недорого, «и вообще, брат, Швейцарией просто отовсюду веет».

Он взял билет с пересадкой в Берне. Третий класс: матушка денег не предложила, просить он не стал. Хватит тех, что при нем. Карлсбадский турнир ему ничего не стоил: призовые оправдали расходы, и заготовленная на участие сумма вернулась почти целиком.

В Берне пришлось ждать без малого час. Он погулял по привокзальной площади, купил свежий номер NZZ, вернулся на перрон, где нашел и поезд, и пустое купе в вагоне. Зима зимой, но в Берне была вечная оттепель, а окна законопачены на совесть. Швейцарскую. Потому он подсел к окну.

После второго свистка в купе прибавились попутчики. Четверо. Дама и три господина. Не то чтобы Арехин избегал людей, да и езды было каких-то полтора часа, но все же стеснение. Все четверо были старше его лет на пятнадцать, если не на двадцать пять. Другое поколение. Поколение умудренных опытом.

Он кивнул попутчикам, те ответили тем же и расселись. Один, рыжеватый и лысоватый, рядом, а трое — напротив.

— Вы куда путь держите? — на плохом немецком спросил похожий на зрелого Чехова франт в полосатых брюках.

Он ответил.

— И мы тоже. — Но, похоже, совпадение не обрадовало никого.

Посчитав, что знакомство достигло принятой для путешественников степени, Арехин отгородился газетой.

И отлично отгородился: спутники тоже почувствовали облегчение и стали говорить о своем. К сожалению, говорили они на русском.

— Во избежание недоразумений, — сказал Арехин, опустив газету, — должен предупредить, что я понимаю по-русски, более того — я русский как по национальности, так и по подданству.

— Вот тебе и на, — сказал рыжеватый. — Едешь себе черт знает в какую глушь, черт знает как далеко от России, и вдруг в купе собрались одни русские. Бывают же совпадения!

— Да, бывают, — подхватил франт. — Хотя лично я поляк.

Рыжеватый покосился на франта, и тот поспешил добавить:

— По документам, только по документам. То есть… — он развел руками, насколько позволяло место, показывая, что национальность для него лишь статистический факт, не более.

— Вы, собственно, кто? — спросил молчавший доселе лобастый человек в пенсне, традиционном костюме и с ямочкой на подбородке (Арехин утомился, и потому воспринял вопрошающего именно в таком порядке: пенсне, костюм и ямочка).

— Я, собственно, студент, если нужны подробности — студент Императорского училища правоведения, — сказал он по возможности сухо.

— А, студент. Студент — это хорошо, студент — это замечательно. — Лобастый достал блокнот и стал что-то писать.

— А мы… Мы — сотрудники одного издания, — сглаживая неловкость, сказал франт.

— Случайно, не «Сатирикона»?

— Что? Ах нет, нет, самого обыкновенного издания, название которого вам ничего не скажет. Решили отдохнуть от кабинетной работы.

Арехин наклонил голову, давая понять, что полностью удовлетворен и жаждет уединения, и вновь отгородился газетой. Так и есть, беспокойные попались попутчики.

Однако до самого Майрингена новых беспокойств не было — все они, даже дама, что-то писали в блокнотах. У дамы был изящный серебряный карандашик из тех, что на Рождество дарят курсисткам и прочим эмансипе. Но у эмансипе он не более чем символ работы, а дама пишет сноровисто, привычно. Видно, отдых отдыхом, а дело делом.

Выходя из вагона, они распрощались легчайшими кивками. И этого довольно.

Спутники зашли в помещение вокзала. Арехин тоже думал заглянуть в буфет, попробовать, так ли хороши подлинные «безе», но следовать за соотечественниками не хотелось. Отведать «безе» можно и попозже, в любой кофейне.

Подскочил носильщик. Саквояж Арехина был нетяжел, да и тратиться напрасно не хотелось (тут он, пожалуй, и пережимал: денег у него все-таки было достаточно).

— Господину требуется экипаж? — не отставал носильщик.

— Да. Мне нужно в отель «Gruselgeschichten».

— О, это довольно далеко. Три километра. К тому же ожидается большой снегопад, возможно, буря. Могу порекомендовать отели поближе, прямо в городе.

— Нет, мне нужен именно «Грузельгешихтен».

— Как скажете. Я вас отведу к экипажу. — И носильщик решительно взялся за саквояж. — Переноска багажа входит в стоимость проезда. Стоимость фиксированная, любой экипаж возьмет ровно четыре франка за одного человека. Если трое или четверо — скидка. Вы, я вижу, русский, — уже на ходу сказал носильщик.

— Это заметно?

— Нет. Просто вчера один из прибывших пассажиров тоже настаивал на этом отеле, и случилось так, что я нес его багаж. Вот тот господин был точно русским. А поскольку поодиночке в Грузельгешихтене почти не останавливаются, обычно парами или небольшими компаниями, я и решил, что вы — его соотечественник.

Арехин не сразу понял смысл сказанного, а когда понял, уже сидел в возке, и кучер погонял лошадку — больше для видимости, лошадка и без того шла справно.

Его что, приняли за гомосексуалиста, едущего к любовнику? Или эти слова — месть за отсутствие чаевых? Или он просто устал, расстроен и ищет подвохи там, где их нет?

Дорога заняла минут сорок. Скучать не приходилось: предзакатный свет окрашивал и горы, и деревья, и снег в невероятные цвета: лиловый и бежевый.

Возница повернулся к Арехину:

— Будет большой снегопад. Очень большой.

Арехин в ответ только склонил голову. Что он, итальянец или француз — снегопада бояться? Приезжайте в Россию, вот где снегопады! Пурга, мороз за тридцать, и ни огонька на двадцать верст, а если и увидишь огоньки, то это волчьи глаза.

Видя, что седок не реагирует, возница тоже замолчал. Молчала и лошадь. Ей-то привычно.

Отель показался сразу за поворотом, но понадобилось еще минут десять, пока сани встали у крыльца под вывеской «Groselgeschichten».

Кучер снял саквояж Арехина и понес его в дом. Пришлось следовать за ним.

В прихожей, или, по-европейски, в вестибюле, их встретила собака, но не сенбернар, не бернская овчарка, как того требовали обстоятельства, а французская бульдожка черной масти. Она звонко лаяла, прыгала вокруг кучера, да и к Арехину отнеслась довольно игриво, дважды потерлась о брюки.

Вслед за бульдожкой выбежала и хозяйка, женщина лет сорока, одетая во что-то традиционное и опереточное (в женских нарядах, особенно швейцарских, Арехин знатоком не был).

— Вы приехали к нам? — спросила она очевидное.

— Отель «Грузельгешихтен»? — спросил в свою очередь очевидное Арехин.

— Добро пожаловать! Как долго вы намереваетесь пробыть здесь?

— Дня три, четыре, может быть, неделю.

— Замечательно. Вальтер отнесет вещи в вашу комнату. Вальтер — мой брат…

— А Лотта — моя сестра, — закончил вышедший из маленькой двери человек. Сам он тоже был маленьким, не более полутора метров роста, но коренастым и длинноруким: не наклоняясь, он спокойно мог достать собственные колени.

Арехин вытащил кошелек — рассчитаться с извозчиком.

— Четыре франка, — сказал извозчик.

— Сдачи не нужно, — Арехин дал пятифранковую монету.

— Не положено. Работа стоит столько, сколько стоит, — возвращая франк, ответил кучер.

Эк как у них строго. А приятно. Не велики деньги франк, но если всю жизнь так — большая экономия получается.

— Поспешу назад, ночью будет снегопад, — сказал кучер. Бульдожка проводила его до двери. Видно было, что они рады друг другу: извозчик чесал ей за ухом, а та радостно лаяла.

— Вы один? — опять спросила очевидное фройлян Лотта и тут же поправилась: — То есть вы никого не ожидаете в ближайшие дни?

— Нет, я никого не ожидаю.

— Тогда вам подойдет коричневая комната. Очень уютная, небольшая, как раз на одного. С пансионом четырнадцать франков в день, но за сегодня — только одиннадцать, ведь уже вечер. Если это для вас дорого, есть комната за двенадцать франков, тоже очень хорошая, но потолок со скатами.

— Коричневая комната мне подойдет, — сказал Арехин, почувствовав себя богачом: за неделю он мог потратить двести франков безо всякого стеснения.

— Отлично, превосходно, замечательно. — Вальтер подхватил саквояж Арехина и стал подниматься по лестнице.

Коричневая комната оказалась на втором этаже. Не очень большая, не очень маленькая и не слишком коричневая: коричневыми, помимо входной двери, были шторы на окнах, покрывала на постели и обивка трех стульев. Обои бежевые, а потолок так и вовсе белый.

Шторы Вальтер тут же раздвинул, и комнату наполнили красные отсветы закатившегося солнца.

— Вид на Рейхенбахский водопад, — сказал Вальтер.

Арехин подошел к окну.

— Сам водопад, конечно, не виден, он скрыт за деревьями, — показал Вальтер. — Но слышен. Идти до него часа два, или полтора, если вы хороший ходок. Некоторые считают, что в полной красе водопад лучше смотреть летом, но и сейчас он изумителен.

— Я непременно схожу туда, — сказал Арехин.

Вальтер показал, что и где располагается в номере, предупредил, что в восемь вечера будет ужин, сигнал — гонг, и вышел, прикрыв за собой дверь.

Арехин прошелся по комнате. Полы не скрипели. Хорошие полы.

Он сел у письменного стола, ради интереса обмакнул перо в чернильницу. Чернил было довольно. На столе лежала стопка почтовой бумаги и полдюжины конвертов. Так и подмывало написать кому-нибудь письмо, но кому? И о чем?

Он встал и подошел к окну. Свет угасал, да и туч на небе стало больше. Скоро сумерки перешли в ночь. Он снял очки, вгляделся. Да, к дому ехала повозка. Новые постояльцы.

Зашторив окно, он сед на стул, закрыл глаза и сосредоточился на партии с Видмаром, с которой для него так победно начался карлсбадский турнир. Начал гладью, а кончил… нет, не такой уж и гадью, даже призовые взял, но все-таки сколько возможностей он упустил из-за неумения контролировать себя. Нужно постоянно упражняться: давать нагрузку разуму, укрощая эмоции.

К тому времени, когда он стал рассматривать варианты в случае, если бы он на двадцать седьмом ходу сыграл пешкой на f4, а не ферзем, как в партии, постояльцы прибыли в отель.

Оно бы и ничего, прибыли и прибыли, но он услышал характерный голос франта в полосатых штанах:

— Двенадцать франков и ни сантимом больше, милейший. Нас четверо, по три франка с человека, итого — двенадцать. Или у вас с арифметикой плохо?

— Я ошибся, я посчитал вас пять человек, извините, — оправдывался извозчик, другой, не тот, что привез Арехина. И собачка не лаяла.

Нет в мире совершенства.

Арехин постарался в дальнейшие разговоры не вникать, углубившись в позицию. Только краем сознания он отметил, как отъезжал извозчик, как хозяева распределяли гостей по комнатам, расписывая достоинства каждой. Но отвлечься от позиции (выигранной и при ходе пешки, и при ходе ферзя) заставил голос Вальтера:

— Да, кроме вас, у нас поселился еще один гость, очень приличный и спокойный молодой человек.

— Где он?

— У себя, в коричневой комнате. Вы, вероятно, увидите его за ужином.

— А ужин…

— Ужин в восемь часов. По гонгу.

— Через полчаса, значит. Хорошо…

И чего же здесь хорошего?

Скорее, странно. Или «хорошо» относится к ужину, а не к встрече за столом? Тогда понятно.

Арехин, не зажигая свечи, привел себя в презентабельный вид. Естественно, с учетом обстоятельств.

Опять выглянул в окно. Даже если бы кто-то еще решил навестить «Грузельгешихтен»», увидеть этого Арехин бы не смог. Не из-за темноты, в темноте он видел вполне сносно. Просто пошел снег, и сильный снег.

Он все-таки зажег свечу — шведской спичкой швейцарскую свечу, как и полагается в заграничном путешествии. Иначе будет слишком уж странно. Хозяева озадачатся, почему постоялец сидит в темноте, уж не болен ли он.

Не болен. Был болен, но выздоровел. Почти. Да за эту болезнь многие бы душу отдали. И не захотели. бы, да отдали. Вот как он. Или нет? В том-то и дело, что доказывать это приходится постоянно.

Гонг прозвучал. Нужно спускаться. Он немного задержался, раздумывая, идти в очках или нет. Решил — нет. Темные очки при свечах — слишком экстравагантно, а он вовсе не хотел казаться экстравагантным. Да, днем, особенно солнечным днем от света у него часто разыгрывалась мигрень, но лучи керосиновой лампы или пары-тройки свечей он переносит хорошо. Как правило. Ближе к полуночи он вообще чувствовал себя лучше всего. Если бы турнирные партии начинались ночью… И так неплохо, вечером. Если взялся за гуж, нечего на часы пенять.

Он загасил свечу и вышел из комнаты.

Коридоры в доме узкие, с неожиданными поворотами и темными закоулками. Пусть для него не темные, сути не меняет: дом старый. Крепкий, но старый.

Спускаясь по лестнице, он увидел, что находится в фокусе внимания новоприбывших.

— Как? Это опять вы? — воскликнул франт полуудивленно-полувозмущенно.

— Не вижу оснований отрицать, — немного витиевато ответил Арехин.

— Впечатление, будто вы за нами следите, — сказал лобастый в пенсне.

— Это уж скорее я должен быть в претензии. Ведь это вы пришли ко мне в купе, а не наоборот. И сюда, в «Gruselgeschichten» я приехал прежде вас. Но, поскольку у меня нет оснований считать, что кому-то важно преследовать меня, я полагаю, что это совпадение. Причем не такое уж невероятное. Обыкновенное. Нас, российских подданных, за границей не так уж и мало, и ничего удивительного, если мы встречаемся в местах повышенной достопримечательности.

Рыжеватый рассмеялся:

— «Места повышенной достопримечательности» — звучит неплохо.

Остальные кивками и улыбками дали понять, что с ним согласны. Рыжеватый определенно был главным в группе. Вот только и кивки, и улыбки его спутников выглядели вынужденными, натужными.

Арехин успел спуститься и сел за стол, выбрав местечко подальше от невольных сотрапезников.

— Но вы не завершили ваше рассуждение, — сказал рыжеватый, обращаясь к Арехину.

— Нужно ли? Мне думается, все ясно.

— Боюсь, что не всем. Хорошо, попробую продолжить за вас. Наш молодой попутчик явно дал понять, что со стороны мы выглядим как люди, опасающиеся слежки. Что, согласитесь, не вяжется с образом журналистов на отдыхе. Чего нам, журналистам, опасаться?

— Вы познакомились? — спросила Лотта, внося поднос с тарелками.

— Да, познакомились, — ответил франт на немецком языке. — Но мы, признаться, ожидали встретить другого человека. Он запаздывает?

— Кто? Больше мы никого не ждем. Все постояльцы — здесь, за столом.

— Мы совершенно уверены, что он остановился здесь, в «Gruselgeschichten». Абсолютно.

— Возможно, господин говорит о вчерашнем постояльце, — подсказал Вальтер, появившийся с другим подносом.

— Вчерашнем? Да, он мог приехать сюда и вчера, — согласился франт. — Но где же он сейчас?

— Он утром, после завтрака, отправился к водопаду и сказал, что, возможно, сегодня не вернется, заночует в Вилленгене. А вернется завтра, — сказала фройлян Лотта.

— Или пришлет за вещами, — добавил Вальтер.

— Но этого просто не может быть! Он был обязан дождаться нас! — начал горячиться франт.

Рыжеватый кашлянул, потом еще.

Франт сразу успокоился и совсем другим тоном спросил:

— И как водопад? Красив?

— Изумительно красив. Лучшего места для великой битвы добра и зла найти невозможно.

— Простите? — удивился франт.

— Я имею в виду схватку Шерлока Холмса с профессором Мориарти.

— А кто такие Шерлок Холмс и профессор Мориарти? — подала голос дама.

— Вы шутите? — сказал Вальтер.

— Ничуть. Дайте догадаться… Это борцы? У нас в России есть знаменитые борцы. Поддубный, — она оглядела спутников, ожидая поддержки. Но поддержки не было.

— Мистер Шерлок Холмс — это знаменитый сыщик. А профессор Мориарти — гений преступного мира, — оправившись от потрясения, ответил Вальтер.

— Насчет сыщиков мы как-то не очень… — заступился за даму франт. — Мы скромные литераторы, сыщики и преступники вне наших интересов. Вот разве молодой человек… — франт посмотрел на Арехина.

— Шерлок Холмс — литературный сыщик, а профессор Мориарти — литературный злодей. Оба они — персонажи рассказов и повестей английского писателя Артура Конан Дойла, — спокойно ответил Арехин.

— Разумеется, — лицо Вальтера просветлело. — Разумеется, литературные. Но описаны так убедительно, что многие верят, что они существуют на самом деле.

— И вы читаете литературу подобного рода? — спросил лобастый в пенсне, произнеся «литература» так, будто это вовсе не литература.

— Читал. В гимназии.

— Что ж… В гимназии — это ничего. Особенно если в младших классах.

— Дело не во мне, я бы и сейчас не прочь почитать, — без смущения ответил Арехин. — Просто автор прекратил писать про Шерлока Холмса.

— Значит, признательность и поклон автору, — сказал лобастый. Арехин спорить не стал, памятуя правило: никогда не спорьте с незнакомцами.

Вальтер принял слова лобастого буквально и расцвел:

— Да, Конан Дойла мы все уважаем. Четыре гостиницы Майрингена спорят, в которой из них останавливался Шерлок Холмс.

— И? — спросил Арехин.

— Решения пока нет.

— А как насчет «Gruselgeschichten»?

— Комиссия по туризму выдала нам сертификат в том, что здесь останавливался профессор Мориарти. Других заявок на Мориарти не было, и потому не было и затруднений. Так что, господа, если ночью вы услышите или увидите что-то странное, знайте: это бродит тень профессора Мориарти.

— Получается, у вас гостиница с привидением? — вновь вступила в разговор дама.

— С литературным привидением, — ответил Вальтер и, пожелав приятного аппетита, удалился следом за сестрой.

— Ловкачи, — перейдя на русский, сказал лобастый. — Из чужих рассказов умудряются извлекать прибыль.

— Не переживайте, пройдет лет десять или двадцать, и хозяин будет с гордостью рассказывать, что здесь останавливался цветроссийской…

Рыжеватый, перебивая франта, обратился к Арехину:

— Раз уж случай свел нас не только в купе, но и за столом, не мешает познакомиться поближе.

Дельное предложение. А то рыжеватый, лобастый, франт и дама для внутреннего употребления, пожалуй, приемлемы, ноне обращаться же «господин франт, передайте, пожалуйста, горчицу».

— Александр Арехин, — представился он. — Как уже имел честь говорить, студент Императорского училища правоведения.

— Владимир Ильич, литератор, — ответил рыжеватый. — Надежда Константиновна, моя жена, тоже литератор.

— Лев… Лев Давидович, литератор, — нехотя сказал лобастый.

— Феликс Эдмундович, литератор. — Франта, напротив, церемония представления веселила.

— И вот сидим мы здесь, четверо простых русских литераторов и один студент-правовед, сидим и едим буженину, а за окном метель… — продолжил он, подражая чтецам-декламаторам.

Метели не было, снег падал спокойно, но уж больно его, снега, много.

— И до чего у них во всем порядок: даже поселить у себя выдуманного героя можно только с разрешения особой комиссии, — поддержала разговор Надежда Константиновна.

— И очень хорошо, что порядок, — сказал Владимир Ильич. — Нам бы не помешало поучиться этому порядку. А насчет регистрации выдуманных героев — это, пожалуй, и правильно. Правдоподобие привлекает зевак, из которых извлекается прибыль. А прибыль, матушка, есть основная движущая сила современного общества. Чем больше прибыли, тем стремительнее мчится локомотив, имя которому капитал.

— Володя, мы на отдыхе, — напомнила Надежда Константиновна.

— Да я ведь так только, к примеру, — миролюбиво ответил Владимир Ильич и положил на тарелку изрядный кус буженины.

— Скажите, вот вы — правовед, — обратился к Арехину лобастый, то бишь Лев Давидович.

— Пока более в перспективе. — Ужин выходил занятный.

— Тем более. Понятие прибавочной стоимости вам, надеюсь, знакомо?

— Знакомо.

— Тогда позвольте вас спросить: из кого и каким образом наши милые хозяева извлекают прибавочную стоимость?

— В координатах Смита, Ледерера или, может быть, Маркса?

— А кто вам ближе?

— Одна теория стоит другой, но «Капитал» — труд воистину капитальный.

— Вы что же, и «Капитал» в училище изучаете?

— По колено, глубже не заходим. Разве что желание у кого появится, тот и с головой нырнет.

— Тот? А вы?

— Это слишком личный вопрос. Мы не настолько знакомы, чтобы исповедоваться в политических пристрастиях.

— Резонно, резонно. Ну, а насчет прибавочной стоимости?

— Вероятно, ее создал и продолжает создавать писатель, Артур Конан Дойл.

— Интересно. А труд печатников? Без него рукопись осталась бы рукописью, доступной узкому кружку досужих оригиналов.

— Тогда нужно учитывать и труды производителей бумаги, переплетчиков, лесорубов, механиков, кочегаров, стрелочников, почтальонов, книгонош и десятков других профессий.

— Именно.

— Но если роман или рассказ напишет какая-нибудь бездарность, книгу никто не купит и труды всей честной компании, от лесоруба до железнодорожника, станут бессмысленными. Труда много, и труда вполне добросовестного: и бумага отличная, и переплеты замечательные, — а вместо прибавочной стоимости одни убытки.

— Роль сложного труда… — Лев Давидович, похоже, приготовился к речи, но Владимир Ильич попросил его передать солонку таким тоном, что тот лишь махнул рукой: — Доспорим в другой раз. А сейчас будем отдыхать.

Разговор стал мельчать. Две-три фразы о погоде, столько же — о еде. Наконец все, не сговариваясь, поднялись из-за стола. Пора и честь знать.

Феликс подошел к окну.

— А снег-то не на шутку повалил.

— Альпы, — ответил Лев Давидович, будто слово «Альпы» объясняло все и сразу.

На этом ужин и завершился.

Литераторы уселись в уголке. Арехин среди них был человеком лишним, ну так что ж с того?

Он вышел на крыльцо. Ветра не было, штиль, а снег сыпал и сыпал. И откуда его столько? Дорожку, что вела к воротам, засыпало совсем, да и путь в Майринген угадывался лишь по столбикам. Издалека слышался непрерывный шум водопада.

Он вернулся в дом. В гостиной оставался лишь франт, читавший газету при свете керосиновой лампы, остальные разошлись.

Читать старые газеты не хотелось. Спать не хотелось. Гулять? В снегу по колено?

Вальтер появился, чтобы подбросить в камин небольшой чурбачок.

— У вас можно раздобыть лыжи? — спросил хозяина франт.

— Не откажусь. Но где его взять?

— Я протелефонирую в Майринген.

— У вас есть телефонная связь?

— Да. Большое подспорье, — Вальтер указал на навесной, шкафчик, внутри которого, следовало полагать, и находился аппарат.

— А в Виллинген протелефонировать можно?

— Нет, это местная линия. С Виллингеном мы связываемся по старинке.

— Жаль.

Вальтер неслышно ходил по комнате, то пылинку смахнет, то стул переставит, но если на него не смотреть, то можно беспрепятственно предаваться собственным мыслям. Чем они я занимались. Франт сидел перед камином, отложив газету. Арехин сидел просто, сидел и смотрел на часы, стоявшие на полке.

— Не желаете партию в шахматы? — спросил франт, прерывая десятиминутное молчание.

— Можно и в шахматы, — согласился Арехин. Он не считал игру с любителями бесполезным делом. Конечно, в шахматном плане толку с игры мало, зато натура человека раскрывается за доской в самых откровенных ракурсах, приоткрывая потаенные стороны души.

Вальтер принес доску и фигуры. Разыграли цвет, Арехину выпали черные. Феликс Эдмундович смело двинул пешку на два поля вперед. Играл франт бойко, щегольски, но считал недалеко, и к девятнадцатому ходу оказался в безнадежной позиции. К чести франта, положение он осознал и партию сдал.

— Вы изрядно играете, — сказал он, собирая фигуры.

— Да, — не стал скромничать Арехин.

— А я сплоховал. В чем, по-вашему, моя ошибка?

— Не со своим братом связались. Для любителя дебют Берда вполне корректен, особенно против любителя-начетчика. Но против мастера…

— А вы, стало быть, мастер?

— Или около того.

— Что ж, будет мне урок. Позвольте отреваншироваться завтра, а сейчас — поздно уже. Устал.

После ухода франта Арехин по привычке в уме повторил партию. Разумеется, франт, то есть Феликс Эдмундович, а короче — Феликс, сел играть не времяпрепровождения ради. Похоже, он тоже прощупывал Арехина, старался выведать, кто перед ним да каковы пружины и рычаги, приводящие его в действие. Увидел франт то, что Арехин ему показал, а далее — вряд ли. Хотя и недооценивать Феликса Эдмундовича нельзя: пусть не за шахматной доской, но противником тот мог быть серьезным. Но ведь они не противники?

Когда пришла полночь, Арехин поднялся в свою комнатку. Представил компатриотов. Франта переименовал в Феликса, Владимира Ильича — просто в Ильича, такие сокращения не коробили, казались естественными. А Лев Давидович и Надежда Константиновна так и остались Львом Давидовичем и Надеждой Константиновной. Хочешь не хочешь, а нужно спать.

На подушке он обнаружил шоколадную конфету, а на тумбочке рядом с кроватью — крохотную, на два глотка, бутылочку бренди. Все, что требуется для легкого сна.

Но он решил положиться на природу. Сидел в темной комнате. Смотрел в окно. Невольно слышал звуки дома, все скрипы и шорохи. А вот и шаги, причем шаги уже знакомые. Не доходя пяти шагов, шаги прекратились. Легкий стук, звук касания металл о металл.

Арехин подошел к двери, распахнул ее и выглянул.

— Готовитесь к реваншу?

В коридоре, рядом с соседней дверью, стоял Феликс Эдмундович. На полу находился подсвечник с горящей свечой, а у Феликса в руках — пара шпилек.

Франт если и смутился, то чуть-чуть.

— Дело совершенно законное, — прошептал он. — Вы слышали, наш товарищ ушел любоваться красотами водопада и не вернулся. А у него есть кое-что, нам необходимое.

— Лекарство, — подсказал Арехин.

— Ну… Что-то вроде. Хозяева отказались допустить нас в комнату, вот и приходится собственными средствами…

— Ваши шпильки — средство? Это ведь не чемодан московского производства. Швейцарская работа булавочкам не поддается.

— Похоже на то, — согласился франт, — но я был должен попытаться.

— Вот и попытались, — холодно ответил Арехин.

— Вы сообщите о случившемся нашим хозяевам? — Видно было, что франта подобная перспектива не очень-то и пугала.

— Нет. Зачем посвящать швейцарцев в российские дела?

— Верно, — кивнул франт, одобряя Арехина.

— А вот Владимиру Ильичу, пожалуй, стоит сказать.

Франт явно растерялся:

— А при чем здесь Владимир Ильич? Какое он имеет к этому отношение? Да разве вы его знаете?

Арехин только улыбнулся.

— Да я и сам расскажу Владимиру Ильичу, — решился франт.

— Не сомневаюсь, — ответил Арехин. И закрыл дверь. Не хватает еще, чтобы их застали хозяева.

К такому же выводу пришел и франт; во всяком случае, of прекратил бесплодные попытки проникнуть в чужую дверь i ушел восвояси.

Итак, какова позиция? Некие литераторы, возможно, эмигранты-революционеры, выбрали «Грузельгешихтен» местом встречи. Отдохнуть, ничто человеческое литераторам не чуждо, но и дело делать. Прибывший первым должен был привезти что-то важное. И, не дождавшись других, ушел любоваться видами в красотами. Беда не в том, что ушел, беда в том, что не вернулся. Именно так, по-видимому, представляется ситуация литераторам на отдыхе. Вот и пытаются завладеть тем, чем завладеть законным швейцарским путем не могут. Что хотел найти франт? Деньги? Документы?

Кто их, карбонариев, знает. А тут еще он, Арехин. Вдруг — агент охранного отделения? Что ж с того, что молод и образован, в агенты дорога никому не заказана. Решено: завтра с утра он съедет, вернется в Майринген. Встретит рождество среди пирожных. Глянет одним глазком водопад — и съедет.

Он вставил беруши, чтобы не отвлекаться на всякий шум, разделся и улегся. Постель была в меру жесткой, белье — свежим, спи да радуйся.

Поначалу сон не шел, бродил где-то по окрестностям, но к трем часам пополуночи Арехин уснул. И то хорошо. Все же новое место. Обычно на новом месте и сны были новыми, и «Gruselgeschichten» исключением не стал, явив с виду простые, пасторальные сюжеты: луг, бабочки, цветочки, но ни гоняться за бабочками, ни просто пройтись по лугу не хотелось. Вдруг это не луг вовсе, а бездонная трясина?

Он проснулся, не узнав ответа. Проснулся за минуту до того, как брегет, подарок дедушки к окончанию гимназии, заиграл марш Радецкого, задавая дню темп бодрый и наступательный. Раз так, то будем наступать.

К завтраку он спустился сопровождаемый маршем, звучащим в душе. Чуть позже франта, чуть раньше остальных.

Ел бодро, но мало: бутерброд с маслом да чашка кофе. Обменялся со всеми нейтральными фразами, с франтом — многозначительными взглядами, вот и все общение.

После завтрака Феликс вновь сказал, что все они тревожатся о своем товарище.

— Скорее всего, ваш товарищ преспокойно отдыхает в Вилленгене, — ответил Вальтер.

— А не скорее всего? — не отставал Феликс.

— Он может попытаться вернуться сюда, хотя по такой погоде это сложно, если вообще возможно.

Все посмотрели в окно. Снег перестал, небо голубело, а горы в лучах восходящего солнца окрасились в нежный розовый цвет.

— А что сложного-то? Встал на лыжи да побежал.

— Мне ваш товарищ показался далеким от лыж, — возразил Вальтер.

— Ну, тогда я сам пойду к нему.

— Не зная дороги?

— Вы говорили о проводнике.

— Вызвать проводника нетрудно, но, поверьте, это будут напрасные хлопоты. Если вы настаиваете, я сам проведу вас через водопад в Вилленген.

— Вот и отлично. Глядишь, где-то на полпути мы и встретим пропавшую душу. — У франта в душе, верно, тоже звучали марши.

Выйти на прогулку решила вся мужская часть постояльцев. И действительно, что делать в гостинице в такой приятный день? Потому и Арехин не оказался в стороне.

— Идите, идите, а я немножко поработаю, — напутствовала их Надежда Константиновна.

Лыж хватило на всех. Но, оглядев компатриотов, Арехин засомневался: вид у них был совершенно неспортивный. Да и у него самого тоже. Один лишь Вальтер выглядел естественным, что и не удивительно, он здесь живет.

Они пустились в путь. Ветер дул с юга; потеплело, и потеплело существенно.

Через четверть версты стало ясно, что прогулка окажется непростой: снег налипал на лыжи, и каждая весила вдвое, а потом и втрое тяжелее, чем вначале. Скользить по снегу не получалось, приходилось переступать, тратя силы и потея в теплой одежде.

— Да, вы, Вальтер, правы. Это не для нас, — первым признал очевидное Ильич, остановившись с видом «ни шагу вперед». — Дойти до водопада мы, может, и дойдем, но вот вернуться будет чертовски тяжело.

Вальтер выглядел много бодрее остальных, но никакого превосходства не выказывал.

— Фен, — сказал он рассудительно. — В такую погоду и подготовленному человеку идти сложно. Завтра или послезавтра похолодает, и вы проделаете путь шутя, но сегодня…

— Сегодня мы вернемся назад, — решил Ильич. — Знаю я эти фокусы природы, пробовал. Без крайней нужды никому не посоветую.

Лев Давидович молча стал разворачиваться.

— Хорошо, но я все же намерен идти дальше, — возразил франт.

— Вы человек молодой, — ответил Ильич, и было неясно, доволен он решением франта или нет.

— Вы со мной? — спросил франт у Арехина.

— В Вилленген я точно сегодня не собираюсь, — ответил Арехин, — у меня ведь нет там товарища. А до водопада отчего бы и не пойти?

Идти втроем было легче, чем впятером, просто в силу возраста оставшихся. Путь вел в ущелье, и шум водопада становился слышнее с каждой минутой.

— Туман, — вдруг сказал Вальтер.

— Где туман? — спросил франт, переводя дух.

Арехин спрашивать не стал. Он видел, как сверху, с перевала, лился вниз белый поток, превосходивший статью и мощью тысячу Ниагар. Но, к счастью, не вода падала вниз, а туман.

— Впечатляет, — согласился франт.

— Туман будет в ущелье через полчаса, — объяснил Вальтер.

— И что с того?

— Видимость упадет. Мы ничего не увидим в десяти шагах.

— Ничего, как нибудь. Водопад-то недалеко.

— Наше счастье, что мы не дошли до водопада. Если бы дошли, то вернуться было бы много труднее, сейчас же я уверен, что мы сумеем добраться до дома. Но нужно спешить.

— Как? Вы хотите повернуть?

— Я уже поворачиваю, — сказал Вальтер и делом подтвердил слова.

— Тогда я пойду один.

— Не советую. Можете погибнуть.

Арехин посмотрел вдаль. Туман, павший в ущелье, наползал и на них, медленно, но неотвратимо. Да не так уж и медленно.

— Нужно возвращаться, — присоединился он к Вальтеру.

Феликс колебался недолго: за туманом уже не было видно многого. Да ничего не было видно. Он буркнул что-то по-польски и тоже стал разворачиваться.

Обратный путь, менее версты, они преодолели за четверть часа, хоть и торопились, как могли.

Туман догнал их уже в виду «Gruselgeschichten», когда сами они поравнялись с Ильичом и Львом Давидовичем. Те стояли, любовались окрестностями и спорили о чем-то таком, о чем спорить можно наедине, вне чужих ушей.

То ли впятером идти труднее, то ли туман стал резвей, но на последней сотне шагов брести пришлось едва не на ощупь. Дом исчез, Арехин видел только спину Вальтера, шедшего в пяти-шагах от него. Да и как видел — едва-едва.

Но сто шагов они прошли вместе. Никто не отбился, никто не потерялся. Сняли лыжи, прислонили к стене, Вальтер пусть сам с лыжами разбирается. Взошли по ступеням, открыли дверь. Прошли внутрь. Хорошо-то как.

А что-то и не хорошо.

Их никто не встретил. Только бульдожка тявкнула, покружила по залу и улеглась на подстилку в углу.

Ладно, пусть. Лотта, верно, занята по хозяйству, Надежда Константиновна отдыхает в своей комнате. Или пишет что-нибудь.

Все уселись в деревянные кресла. Кроме Вальтера, разумеется. Тот вышел в туман — лыжами занялся, не откладывая на потом. Или чем-нибудь другим. Держать гостиницу непросто.

— Я бы чаю выпил, — сказал франт. — Или глоток-другой питья покрепче.

— Чай — вполне крепкий напиток для первой половины дня. — Лев Давидович оглянулся, ища Лотту. — Хотя в Швейцарии предпочитают кофе и шоколад.

— Да я и от шоколада не отказался бы. Где наши хозяева?

Франт встал и начал шагать от камина к креслу и обратно, заполняя звуком тишину дома.

— Два часа пополудни? Ну и времечко летит! — удивился Лев Давидович, указывая на часы на полке.

Все проверили собственные часы. Арехин тоже. Никакой ошибки, два часа. А по ощущениям едва ли полдень.

Ильич встал.

— Зайду к себе, посмотрю, поспрашиваю… — сказал он.

Франт тут же прекратил движение.

— Да, что-то тихо. Да еще туман. Окна словно молочным киселем залило. Только этот кисель не съешь.

— Ничего, ничего. В свое время поедим.

Они ждали возвращения Ильича. Недолго ждали.

— А Надежды нет, — растерянно сказал вернувшийся муж.

— То есть как это нет? — спросил Лев Давидович.

— Вот так. Нет, и все.

— Наверное, что-нибудь с хозяйкой обсуждает, всякие дамские дела.

— Возможно, — протянул Ильич, но без уверенности протянул. — Нужно Вальтера спросить.

Вальтер в дом не торопился.

— «Грузельгешихтен» — это не «Гранд Отель», — сказал очевидное Арехин.

— Да, тут особенно пропадать негде, — согласился Феликс.

— Во всяком случае, стоит сейчас же. пойти и найти Лотту.

Действительно, «Грузельгешихтен» насчитывал лишь двенадцать комнат для постояльцев. Две на первом этаже, шесть на втором и четыре — в мансарде. Из них занято было пять, считая ту, где остановился ушедший к водопаду господин. Плюс кухня, кладовая, комнаты хозяев, еще служебные помещения — всего восемь дверей. Итого двадцать минус пять — пятнадцать. В каждую Арехин стучал и слушал, не ответят ли. Феликс не отставал ни на шаг, но чем-либо дополнить действия Арехина не мог.

Арехин, опять же сопровождаемый Феликсом, вышел на крыльцо.

Туман стал гуще, сарай, что стоял в пятнадцати шагах, едва угадывался.

Сначала Арехин звал Вальтера один, потом на два голоса с Феликсом. Но Вальтер не откликался. Туман, похоже, приглушал звуки, но не настолько же, чтобы не слышать крики. Кричали Арехин с Феликсом громко, а когда к ним присоединились Ильич с Львом Давидовичем, с крыши даже сорвался изрядный кусок заледенелого снега. Возможно, просто совпало.

— Посмотрю, — сказал Арехин и спустился с крыльца. Следов было немало — вот они выходили к водопаду, вот они пришли, и чьи следы принадлежат именно Вальтеру, сказать было трудно.

Лыжи стояли там, где они их оставили. Здесь, в десяти шагах от крыльца, голоса Феликса и остальных если и ослабли, то не сильно. Пожалуй, Вальтер мог расслышать их дружный зов шагов за пятьдесят, если не за все сто. Дальше они бы терялись на фоне шума Рейхенбахского водопада.

Арехин шел, ступая в прежние следы — меньше снега попадало в туфли. Но идти, погружаясь в снег по колено, было тяжело. Много тяжелее, чем на лыжах.

Он дошел до сарая. Это был не русский сарай, построенный из остатков, наскоро и небрежно. Это был сарай швейцарский, который, верно, и не сараем зовут, строение добротное, аккуратное и претендующее стоять вечно. Следы подвели ко входу, крепкой двери, отрывавшейся вовнутрь, но сейчас запертой на врезной, а не на навесной, как в России, замок.

Судя по тому, что следы вели сюда, но не отсюда, кто-то, возможно Вальтер, был внутри. Или же ушел по своим следам, вот как сейчас шел Арехин.

Он кулаком постучал в дверь. Подождал минуту. Феликс с товарищами замолчали, устав, и он слышал, что ничего не слышал: внутри было тихо. Еще постучал. Никакого результата. Прислонился головой к двери — и опять ничего не услышал. Когда Феликс возобновил зовы, он двинулся назад, опять идя по прежним следам. Шаги первопроходца были для него малы, но и Вальтер был ниже на полный вершок.

На крыльце он сказал остальным:

— Следы Вальтера есть, но самого — нет. Ведут следы к сараю. Сарай заперт. На стук никто не отозвался.

— Но он, Вальтер, разве не может быть в другом месте?

— Может, — легко согласился Арехин. — Уйти за пределы Грузельгешихтена, но куда — к водопаду или в другое место, — определить нельзя. Вопрос только — зачем ему куда-то идти по такой погоде, и почему он пошел не на лыжах, лыжи, пять пар, стоят там, где мы их оставили.

— Нельзя исключить и шестую пару лыж, — сказал Феликс.

— Нельзя, — согласился Арехин.

— Но Лотта, Надежда, неужели и они ушли на лыжах? Это решительно невозможно.

— Это маловероятно, Владимир Ильич, но все-таки возможно, — возразил Феликс и оглянулся на Арехина.

— Либо они в доме, либо вне его, — поддержал его Арехин.

— В доме мы все проверили, — сказал Лев Давидович. — Точнее, вы все проверили.

— Мы только стучали в двери, — возразил Арехин. — Не заглядывая внутрь.

— Но Надежда… Надежда Константиновна непременно бы откликнулась. Не станет же она играть в прятки.

Арехин промолчал, и молчание стоило красноречия.

— Если она способна откликнуться, — тихо сказал Феликс.

— Что вы имеете в виду?

— Всякое случается. Теряют сознание, например.

— И она, и Лотта? Чушь.

— Мне кажется, лучше пройти в дом, — сказал Арехин.

Спорить никто не стал.

В доме их опять никто не встретил, не выскочил со смехом и шуточками по поводу предрождественского розыгрыша. И даже бульдожка куда-то спряталась.

— Да, если это шутка, то явно неудачная, — во весь голос и чуть громче сказал Лев Давидович.

Ответом была тишина.

— Трудно спорить, — спустя несколько минут нарушил молчание Арехин. — Если это шутка, то таких шуток мы вправе не понять.

— То есть?

— И вправе, да просто обязаны принять меры по разысканию Надежды Константиновны. И не только ее.

— Какие же это меры? Сообщить в полицию? — спросил Феликс.

— Почему нет?

— Но кто пойдет в Майринген — снег, туман?

— Следует телефонировать, — ответил Арехин, указав на навесной шкафчик.

Все подошли к шкафчику.

— Он заперт! — Феликс первым попытался открыть дверцу.

Арехин зашел за барьер, к доске с ключами.

— Похоже, этот, — он протянул Феликсу ключик с биркой.

Ключик подошел, но телефонный аппарат молчал, как и весь дом.

— Снег перегрузил провода, они и оборвались, — предположил Лев Давидович. — Что вы теперь думаете делать?

Арехин заметил, что потихоньку-полегоньку ответственность перекладывают на него. Не потому, что компатриоты сами но способны принимать решения, — напротив, похоже, решение они приняли.

И решение это — сделать Арехина ответственным за возможные рискованные действия. Например, взять ключи, произвести самовольный обыск.

— Положим, я говорил немного другое. Но вы правы, проверить комнаты необходимо. Хотя бы для того, чтобы убедиться наверное, что в них никого нет. По одиночке проверять не стоит, мало ли что. Лучше бы всеми, — Арехин вернулся к стойке.

— Ходить вчетвером — долго. Следует разделиться попарно, — возразил Лев Давидович.

— Пусть так. Здесь ключи от всех помещений. Я, если не возражаете, с кем-либо из вас осмотрю комнаты второго этажа, а остальные — первого. Потом перейдем в мансарду, — он взял полдюжины ключей. — Не забудьте и свои комнаты проверить, всякое бывает. Так кто со мной?

— Я, — вызвался Феликс в ответ на выразительный взгляд Ильича.

— А это ключи первого этажа, — Арехин протянул их Льву Давидовичу. Тот нехотя взял.

Осмотр Арехин начал со своей комнаты — система так система. Потом осмотрели комнату Феликса. Тоже никого.

Внизу лаяла возмущенная бульдожка. Вернулась и протестует против самовольства постояльцев.

Третьим по счету оказался номер таинственного товарища литераторов, тот самый номер, в который Феликс безуспешно пытался пробраться ночью.

Ключ, однако, не понадобился: дверь была притворена, но не заперта.

Арехин пропустил Феликса вперед, но тут же зашел следом.

Пустой номер. В смысле — никого нет. Но Феликсу этого было мало, он, не смущаясь присутствием Арехина, осмотрел стол, прикроватную тумбочку, комод, шкафчик. Везде — ничего. Наконец Феликс добрался до саквояжа. Самый обыкновенный саквояж с самым обыкновенным содержимым путешественнике третьего разряда. Феликс даже не пытался скрыть разочарование.

— Он должен был привезти для нас кое-что, — объяснил он Арехину.

— И как велико это «кое-что»?

— Совсем невелико. Мешочек размером с яблоко, не больше. И пакет с бумагами. Но вы сами видите, ничего похожего в комнате нет.

— Если это ценные вещи, возможно, он держит их при себе, — предположил Арехин. — Или же…

— Или же что?

— Или же вас опередили. — Арехин подобрал с пола карандаш — изящный, серебряный, дамский. — По-моему, это карандаш Надежды Константиновны.

— Нужно сказать Владимиру Ильичу, — протянул руку за карандашом Феликс. Но Арехин не торопился отдавать находку. Он стал на колени, осматривая место у стены, где лежал карандаш.

Ничего, никаких следов. Просто упал карандаш, покатился, стена его и остановила.

— Давайте прежде завершим поиски. — Он поднялся, отряхнулся и вышел в коридорчик.

Но никого в оставшихся комнатах не было. Никого и ничего.

Они спустились вниз. Судя по всему, здесь тоже не преуспели в поисках. Более того: ни в холле, ни в других помещениях не было и самих искавших. Исчезли. Арехин с Феликсом дважды обошли первый этаж, сначала бегло, потом основательно. Ни малейших следов.

— Это уж совсем ни в какие ворота не лезет! — В голосе Феликса было больше досады, нежели удивления. — Ничего не понимаю! Куда они все запропастились? Надежда Константиновна, Владимир Ильич, Лев Давидович, Лотта, Вальтер, — он загибал пальцы, пристально глядя на каждый, словно надеясь, что пальцы подскажут, куда и как.

Арехин же взял молоточек и начал бить в гонг. Отозвалась лишь бульдожка — пришла и начала заливисто лаять. Но стоило гонгу умолкнуть, умолкла и она.

— Нам бы ищейку, — пробормотал Феликс. — Ищи, булька, ищи, — попробовал он подключить к поискам бульдожку, но та улеглась на подстилку и на команды не реагировала, лишь зевала.

— Странное место эта гостиница, — согласился Арехин. — И люди исчезают, и время…

— А что время?

— Летит. Шесть часов пополудни.

— Не может быть. — Феликс сверился с карманными часами. — Нет, верно. Что ж, четыре часа прошло? Я бы сказал, минут сорок, не больше.

— Частит, но это как раз не удивительно, вы взволнованы.

— И что из этого следует?

— Что часы идут верно.

— Это я и сам знаю, часы хорошие. И вряд ли вдруг сломались все разом.

— Часы идут верно, а время летит невероятно быстро. То есть нам кажется, что летит.

— Как это — кажется?

— Не знаю. Кажется.

— И это тоже кажется? Исчезновение людей, гостиницы.

— Но что же случилось?

— Сами куда-то ушли.

— Сами? С чего это вдруг?

— Вот и я думаю — с чего? И куда?

Феликс посмотрел на потолок:

— В мансарду?

— Вряд ли. Но раз проверять, то проверять до конца.

Арехин взял новую порцию ключей.

Комнатки в мансарде были невелики. Пятерым никак не спрятаться. Да что пятерым, они никого не нашли. Ни одного человека.

— Скажите, ваш товарищ, тот, кто прибыл сюда прежде вас…

— Что — товарищ? — Феликс выделил последнее слово.

— Он должен был предупредить, что ожидает вас? Или, напротив, соблюдал конспирацию?

— Это имеет отношение к происходящему?

— Да. Полагаю, имеет.

Феликс колебался лишь мгновение.

— Второе. О нас он не сказал ни слова. Не должен был говорить, — поправился Феликс, — И, разумеется, он не должен был покидать гостиницу. Никаких водопадов, никаких ночевок в новом месте. Нет. Исключено.

— Раз исключено, есть основание предположить, что он и не покидал гостиницы.

— Но где же он?

— Там же, где и остальные. Пропал. Наверху мы все осмотрели. Осталось поискать внизу.

— Но и внизу мы все осмотрели тоже, — возразил Феликс.

— А подвалы? Должны же быть в доме подвалы?

Феликс кивнул.

— Подвалы. Разумеется. Я зайду к себе на минутку.

Действительно, через минуту он вышел из своей комнаты с пистолетом в руке — карманным «браунингом».

— Вам бы тоже вооружиться не мешает, — сказал он Арехину.

— Нечем. Разве что… — Он достал из кармана и показал Феликсу армейский нож, подаренный ему накануне матушкой, вернее, проданный за копейку. Матушка, видно, вспомнила его детскую мечту: двенадцать лезвий, о назначении большинства он только догадывался.

— Игрушка, — оценил Феликс. — Вы бы на кухне взяли что посолиднее.

— Вашего пистолета хватит с лихвой, — ответил Арехин.

Они спустились на первый этаж.

— Где же ход в подвал?

— Давайте начнем с кухни, — предложил Арехин.

— И поищем свечи.

Свечи нашлись за стойкой — ящичек, полный свеч, каждая завернута в отдельную бумажку. Культура.

И тут они услышали тихий, едва слышный призыв:

— Помогите! Помогите!

Голос был женский, но кто звал, Лотта или Надежда Константиновна, понять было трудно.

И шел голос со стороны чуланчика.

Феликс опередил Арехина, распахнул дверь. Никого. Но в дальней стене ход, ступени, уводящие в глубину. Ход в подвал.

— Помогите!

Как ни торопился Феликс, но свечу все-таки зажег. Зажег, подождал, пока язычок пламени устоялся, и лишь затем начал спускаться, со свечой в левой руке и пистолетом в правой.

Задним шел и Арехин. Налегке. Ни свечи, ни пистолета.

Дом располагался на скалистом основании, и ход, и весь подвал, каким бы он ни был, были вырублены в камне. Воздух сухой, это не равнинные подвалы, где подпирают почвенные воды.

Спустились они метра на четыре. Хорошо строят швейцарцы. Капитально.

Спуск привел в помещение, размерами повторяющее холл.

Пустой. Три двери, по одной в каждой стене. И — тишина. Призывы о помощи прекратились.

— Куда? — спросил Феликс. Не Арехина спросил, не себя, а — просто спросил.

Дверь, та, что слева, бесшумно приоткрылась. Чуть-чуть, на ладонь, но Феликсу хватило, чтобы принять решение. Он подошел к двери и распахнул ее.

Свеча погасла, но не от движения воздуха — ее выбил из руки Феликса Вальтер, мелькнувший в дверном проеме. Выбил и «браунинг» — пистолет упал к стене.

Темнота не была совершенной: от стен шел слабый свет, слабый настолько, что человек обыкновенного зрения его, пожалуй, и не заметил бы. Но Арехину хватало. Он видел, как Феликс, оправившись от неожиданности, схватился с Вальтером, видел и то, что шансов у Феликса не было никаких. Но главное — он видел «браунинг», отлетевший в угол.

Не мешкая, он подскочил к пистолету, поднял его и поспешил к дверному проему.

Вальтер уже повалил Феликса, не обращая внимания на попытки Феликса задушить его.

Арехин приставил пистолет к правому уху Вальтера и дважды выстрелил. Потом еще дважды, теперь уже в левое ухо.

Выстрелы его ослепили и оглушили. Но Вальтеру пришлось хуже.

Спустя минуту Феликс начал подниматься. Повернулся на живот, встал на четвереньки, постоял пару минут, потом медленно начал выпрямляться. Не стонал, терпел.

Встав во весь рост, зажег спичку, а от нее свечу, которую поднял с пола Арехин.

— Что это с ним? — спросил Феликс, дыша тяжело и прерывисто.

Вальтер ползал по полу, натыкаясь на стены. Кровавые дорожки отмечали его путь.

— Похоже, они живучие, — ответил Арехин.

— А — добить?

— Кобольда? Вряд ли. Да и патроны берегу. Ведь где-то неподалеку должна быть Лотта. Теперь я пойду первым, а вы за мною.

Феликс хотел было возразить, даже рот открыл, но потом закрыл. Видно было, что каждое движение дается ему с трудом.

Арехин вошел в новую дверь. Проход в двадцать коротких шагов — и новая камера. Размер прежний, только в стенах ниши. А в нишах — пропавшие литераторы. Они были спеленаты белесыми лентами. Не как мухи паутиной, но похоже.

— Сейчас, сейчас. — Арехин вернул пистолет Феликсу, а сам осторожно прикоснулся клеите.

Вопреки опасениям, она не была липкой. То есть прежде, видно, была, поскольку и к одежде, и к коже Надежды Константиновны приклеилась довольно прочно, но теперь ее можно было трогать без опаски.

Вот и ножик швейцарский пригодился: острое лезвие легко справлялось с лентой, и через пять минут Надежда Константиновна уже стояла сама.

Стояла и молчала. Ладно, это, пожалуй, и к лучшему. Ильича он освободил быстрее, а Льва Давидовича и вообще за минуту — пришла сноровка.

Те встали рядом с Надеждой Константиновной, тоже молча.

— Владимир Ильич! Лев Давидович! Надежда Константиновна! — взывал к ним Феликс, но напрасно.

— Они одурманены, — успокоил Феликса Арехин. — Пройдет.

— Вы уверены?

— Нет, — признался Арехин. — Я надеюсь. — Он подошел к следующей, четвертой нише.

В ней был человек, неизвестный Арехину. Мертвый человек. Мертвый основательно: видом своим он напоминал иссохшие мощи старцев Печерской Лавры.

— Это тот, кого вы искали? — спросил он Феликса.

Тот наклонился, поднеся свечу к самому лицу мертвеца.

— Да, он. Валентин. Но что с ним стало?

— Съели изнутри.

Арехин прошел вдоль стен. В камере обнаружились еще четыре ниши, и все они были заняты иссохшими телами.

— Нам лучше уйти поскорее, — сказал он.

— Одну минуту, — Феликс продолжал осматривать несчастного Валентина. — Вы не поможете мне?

— Что я должен сделать? — не удивился Арехин.

— У него на шее мешочек должен висеть, на ремешке. Вы его снимите, мешочек, пожалуйста. Или перережьте ремешок ножом.

Арехин так и поступил: перерезал ремешок и снял мешочек с тела. Мешочек небольшой, кожаный, а внутри, похоже, пара камешков размером с лесной орех каждый. И свернутые бумажки.

Он протянул мешочек Феликсу.

— Партийная касса, — сказал тот. — Мне в карман положите, пожалуйста. А то руки заняты.

Арехин положил, отчего не положить.

— Только руку вам придется освободить. Отдайте пистолет.

— Зачем?

Вместо ответа Арехин подвел Надежду Константиновну к Феликсу.

— Возьмите ее за руку.

Потом к Надежде Константиновне подвел-Владимира Ильича и вложил руку в руку. Потом — Льва Давидовича.

Держались за руки они крепко. Запросто не расцепишь.

— Ведите их наверх.

— А вы?

— А я буду прикрывать отход.

Они шли ходом, потом мимо продолжавшего ползать Вальтера, потом по лестнице наверх, в чулан, а из чулана в холл. Арехин придвинул к двери, ведущей в чулан, скамью. Невелика защита, так другой нет.

— Что будем делать? — спросил Феликс.

— Ждать.

Они рассадили всех за стол.

— Половина двенадцатого, — заметил Феликс. — Когда, вы думаете, они придут в себя?

— В сказках сказывают — поутру.

— В сказках?

— Мне няня рассказывала про подземных злыдней. Но киевских, а не швейцарских. Те злыдни утаскивали в свои норы нет послушных детей, и ели, как пауки мух.

— Вы верите в сказки?

— Как не верить.

— Но вы же современный образованный человек, студент…

— Хорошо, есть другой вариант. Наши хозяева подрабатывают разбоем. Такое среди содержателей гостиниц случается. Если путник одинок, отчего бы не ограбить, не убить? Через гостиницу проходят сотни людей. Страна вольная. Мало ли кто куда свернул. Вашего Валентина посчитали одиноким. Расспросили, не ждет ли он друзей. Нет? Точно нет? Ну, не обессудь. И сделали с ним то, что сделали.

— Но с какой целью?

— Вы сами сказали о партийной кассе.

— Ведь они ничего не забрали.

— Не успели. Считали, что у них достаточно времени. И тут нагрянули мы. Хозяева поняли, что промахнулись, что Валентина будут искать, потому решили избавиться и от нас.

— Но как бы они объяснили…

— Сказали бы, что мы пошли дальше, в соседнее селение. А оттуда прямиком куда-нибудь еще. Хоть в Берлин, хоть в Париж. Ищи-свищи. Кто бы нас особенно искал?

— Но неужели никто в Майрингене не догадывается о том, что происходит под боком?

— Как знать. Возможно, кое-кто и догадывается. Но покуда пропадают только чужаки, никто не вмешивается.

Они помолчали.

— А ловко вы Вальтера. Я, признаться, думал, что конец пришел. Похоже, отделался сломанным ребром. Или двумя.

Надежда Константиновна пришла в себя за пять минут до полуночи. Посмотрела по сторонам и сказала:

— Я, кажется, вздремнула?

— Совершенно верно, вздремнули, — согласился Феликс.

— А Володя? Лев Давидович?

— Еще спят. Устали.

— Вы… Вы дошли до водопада?

— Нет, вернулись с половины пути.

— А чем это я перемазалась? — она указала на клейкую ленту, попыталась снять ее с кожи.

Арехин достал из буфета бутылку бренди, смочил салфетку, протянул Надежде Константиновне.

— Попробуйте так.

Дело пошло: мокрая лента снималась легко. Воздух пропитался спиртовым духом настолько, что оставаться трезвым не имело смысла. Арехин отыскал пузатые рюмки.

— Будете?

— На палец, не больше, — ответила Надежда Константинова.

— А вы? — повернулся он к Феликсу.

— Мне гусарскую порцию.

Себя Арехин тоже не обделил.

— С Рождеством!

Часы показывали полночь.

— Пожалуй, переоденусь, — сказала Надежда Константиновна.

— Я провожу вас, — вызвался Феликс.

Ильич и Лев Давидович дышали ровно, цвет лица, насколько можно было судить в свете горного масла, у обоих оставался здоровым. Похоже, действительно обойдется.

Вернулся Феликс.

— Не тревожили? — он кивнул в сторону хода в подвал.

— Нет. Думаю, и не потревожат. Не должны.

Видно было, что Феликс хотел спросить, кто не должен да почему, но — сдержался.

Через четверть часа спустилась и Надежда Константиновна.

Они сидели, изредка обмениваясь малозначащими фразами. К пяти утра очнулся Ильич, спустя час — Лев Давидович. Оба они помнили, что спускались в подвал на зов, а более — ничего.

Феликс рассказал о том, что было дальше.

— Значит, наши хозяева — разбойники? — Ильич стоял посреди зала, а Надежда Константиновна очищала его от ленты той же салфеткой. Бутылка бренди, правда, была уже третьей. — И вы убили Вальтера? — обратился он к Арехину.

— Я стрелял в Вальтера, — уточнил Арехин.

— А товарищ Валентин мертв?

— Мертвее не бывает, — подтвердил Феликс.

— Да… Обращаться в полицию нам крайне нежелательно. Но что делать, что делать…

И тут в зал вошла Лотта.

— Вы встречали Рождество? Как мило! А я немножко приболела. Вальтер же уехал в Цюрих, срочные дела. Мне очень жаль, но, боюсь, гостиницу придется закрыть дня на три, на четыре. — И она прошла на кухню.

— Она пришла снаружи, — шепотом сказал Феликс.

— Кто их знает, местные подземелья, — пробормотал Арехин.

— Очевидно, нам предлагают похоронить случившееся. Забыть. Вернуться на исходные позиции, — заключил Владимир Ильич.

— В данной ситуации это приемлемо. — Лев Давидович очищал себя сам. Винный дух стоял — хоть топор вешай.

— Ваше мнение? — Ильич повернулся к Арехину.

— Здесь убивают, — ответил Арехин. — Годами. Возможно, веками.

— И вы, как странствующий рыцарь, хотите в одиночку все переменить?

— Нет. В одиночку — нет. Не потому, что не хочу. Не получится. Тут все глубже, чем кажется на первый взгляд. И на второй. Глубже во всех смыслах.

— Иными словами, вы согласны с тем, что в сложившейся ситуации следует поступиться личными амбициями во имя главного дела? — Лев Давидович закончил чистку и бросил салфетку на пол.

— Я согласен, что вам следует отсюда выбраться, и поскорее. Да и мне тоже.

— А Валентин? Мы оставим Валентина в подземелье? — спросила Надежда Константиновна.

Арехин посмотрел на нее. Похоже, память потихоньку возвращается.

— Не уверен, что в той камере остались какие-либо следы. Зато уверен, что спускаться нам туда не стоит. У вас есть еще патроны, Феликс Эдмундович?

— Нет. Только те, что в пистолете. Но ведь Лотта…

— И Лотта, и Вальтер — это вершки. Мы ничего не знаем о размерах подземелья. И о том, что в нем происходит. Ведь не Лотта и не Вальтер превратили вашего товарища в то, что мы видели.

— Кто же тогда?

— Чтобы это узнать, требуется послать в подземелье целый отряд храбрецов, с фонарями и пулеметами. Глядишь, кто-нибудь и вернулся б, рассказал. Но никто бы ему не поверил.

— Отряду хорошо вооруженных храбрецов мы найдем лучшее применение, — проворчал Лев Давидович.

Залаяла бульдожка. В холл вошел возница.

— Я слышал, господа собираются в Майринген?

— Господа собираются, — подтвердила появившаяся из кухни Лотта.

Спустя два часа они впятером сидели в привокзальной кофейне, пили кофе по-венски, а перед Арехиным и Надеждой Константиновной были еще и пирожные «безе».

— Что вы собираетесь делать? — спросила Арехина Надежда Константиновна.

— Вернусь в Россию.

— А в России?

— Буду учиться. Потом найду работу. Или она найдет меня.

— Полагаетесь на случай?

— Считаю, что жизнь сложнее наших представлений о ней.

Готовишься к одному, а случается порой совсем другое.

— Случается и третье, — сказал Ильич. — А пока учитесь, учение — дело нужное.

Остальные молча кивнули, словно знали нечто, Арехину пока недоступное.

Впрочем, он тоже знал нечто, недоступное им. Лучше бы ему этого не знать, но тут уж ничего не поделаешь.

А в Майринген он еще вернется. Когда-нибудь.

Ирина Станковская

СКОЛЬЗКИЙ ДЖОННИ

Погода в тот осенний день выдалась на редкость дождливой и промозглой. Туман окутал землю белесой пеленой, а в фабричных районах копоть и дым окрашивали его в грязно-желтый цвет и наполняли воздух неприятными запахами. Частный детектив Бэзил Хитвуд инстинктивно поежился под добротным плащом из тонкой шерсти и прислушался. Вязкую тишину то и дело нарушали неритмичные звуки стекающих с крыш капель. Недавний дождь прибил к земле грязь и пыль, но не принес свежести. Туман сгущался, уплотнялся и, казалось, норовил забраться в рот и нос, как влажное безвкусное желе. Хотелось поскорее выбраться на чистый воздух и как следует отдышаться.

— Черри, Черри! — позвал Бэзил сквозь непроницаемую для взгляда завесу. Но не услышал дробного топотка собачьих лап по мокрой мостовой.

Детектив поудобней перехватил трость и три раза постучал о землю условным сигналом. Пес не отозвался.

— Черри, Черри, — сказал Бэзил в пространство, — куда же ты подевался, глупыш?!

Впереди раздался топот копыт и натужный скрип, из тумана выдвинулась лошадиная фигура, за которой вырисовывались очертания телеги.

— Простите, не пробегал ли мимо вас бульдог? — с надеждой обратился детектив к закутанному в какое-то тряпье вознице.

— Что же тут увидишь, — буркнул тот в ответ, — вы бы поосторожней, сэр, здесь узкая улица. Хорошо, моя старушка знает дорогу, а то бы я и не сунулся никуда в такую скверную погоду!

Бэзил поблагодарил и, провожая взглядом растворяющуюся вдали повозку, почувствовал нечто странное: ему почудилось, что кто-то смотрит на него из-под прикрывающей груз мешковины.

Списав это ощущение на проделки тумана, Бэзил вернулся к поискам. Он неторопливо шел по улице, нащупывая тростью путь, и продолжал время от времени звать собаку.

— Черри, Черри!

Вскоре он заблудился и страшно обрадовался, услышав человеческий голос.

— Ну, я — Черри! — говорили хрипло, как будто простуженно.

Возникший из тумана силуэт приблизился и оказался среднего роста женщиной. Она вскинула голову, отмокшие поля ее шляпки приподнялись, и Бэзил увидел вульгарно накрашенное лицо и уныло свисающие вдоль щек paзвившиеся локоны. Он нс отшатнулся от неприятной особы, а даже слегка поклонился и улыбнулся ей.

— Я ищу собаку, леди! Бульдога по имени Черри.

— А, а я думала, вы тут по делу, — незнакомка скорчила разочарованную гримаску, — собаку-то можно и потом поискать. Как вам такой расклад? Меня, кстати, и впрямь Черити зовут.

Она подмигнула Бэзилу и закашлялась. Кашель у женщины был нехороший, хотелось взять ее за руку и отвести к врачу.

— Вам не следует гулять в такую погоду, — сказал детектив и покраснел, поняв, что сморозил глупость.

— Ну-ну, — хмыкнула женщина, — за красивые глаза, знаете, денег не дают!

Бэзил снял перчатку и сунул руку под плащ. Во внутреннем кармане болталось несколько монеток. Он выбрал пару шиллингов и положил деньги в холодную щупленькую лапку.

— Я пошутила, — сказала женщина, — у меня ваша собака, я сразу поняла, что она дорогая и ее будут искать. Уже давно здесь брожу. Только позвать не могу. Представьте, если б я ходила и орала во всю глотку: «Эй, кто собаку потерял!» — всех клиентов бы распугала.

— Спасибо вам, — искренне поблагодарил Бэзил, — пойдемте, покажете, где мой Черри.

Спустя десять минут детектив и счастливо хлюпающий носом бульдог покинули тесную комнатушку новой знакомой, а уже через двадцать ему удалось поймать кеб.

Бэзил арендовал дом у старого приятеля, уехавшего в Индию. Недалеко от центральных улиц Лондона, в тихом переулке, стоял ряд краснокирпичных домов с ухоженными садиками перед ними. Вежливые и нелюбопытные соседи делали жизнь здесь еще более спокойной и комфортной. Плата была чисто символическая, перспектива возвращения друга из-за границы откладывалась и откладывалась, так что Бэзил вскоре привык считать это аккуратное двухэтажное строение георгианской эпохи своим домом… Приходящая экономка миссис Томсон, круглолицая приятная дама неопределенного возраста, следила за порядком, создавала уют и немного готовила. Для больших уборок обычно приглашались женщины из агентства. Лишних людей в доме не держали, что весьма импонировало Бэзилу как частному детективу.

Когда Бэзил вышел из кеба, совсем стемнело. Он сразу отпустил экономку, повозился с Черри, привел себя в порядок и отправился на кухню. К его радости, миссис Томсон перед уходом подогрела пирог с почками и вскипятила чай. День закончился самым приятным образом — у камина, за любимой книгой, в обществе присмиревшего после треволнений бульдога.

На следующее утро Бэзил поднялся ни свет ни заря. Он вспомнил, что оставил в гардеробной документы по малоинтересному, но сулящему хороший гонорар делу, и отправился туда, чтобы опередить экономку. Но не потому, что она станет совать нос в скучные юридические бумажки. Миссис Томсон не одобряла, когда вещи лежат не на своем месте. Прямо она об этом не говорила, намеков не делала, но несколько раз Бэзил ловил ее задумчивый взгляд, направленный то на торчащие из карманов плаща документы, то на полуоткрытый портфель с вываливающимися из него картонными папками. Этого было достаточно.

Внезапно раздался звон колокольчика. У миссис Томсон был свой ключ, но Бэзил не удивился. К частному сыщику приходят разные клиенты и время для этого выбирают тоже самое разное. Бэзил спустился вниз, но тут входная дверь открылась, и в холл вошли две женщины.

Миссис Томпсон чопорно склонила голову:

— Мистер Хитвуд, к вам посетительница.

По тону экономки Бэзил никогда не мог угадать, как она относится к тому или иному нежданному визитеру. Вдова военного врача, она всегда обращалась со всеми одинаково ровно.

Миссис Томсон положила на столик свежую газету, быстро сняла пальто и помогла гостье раздеться. Это была на первый взгляд ничем не примечательная девушка лет двадцати пяти. Незнакомка, одетая в скромное серое платье с серебряной брошью у ворота, нерешительно посмотрела на Бэзила и нервически поправила выбивающиеся из прически темные кудряшки.

— Прошу вас в гостиную, — сказал Бэзил, делая приглашающий жест.

Она молча проследовала за ним. Миссис Томсон вошла следом и принялась разжигать камин.

— Что ж, милая барышня, — начал Бэзил, — присядем у огня, и вы мне все расскажете.

Он был старше ее не более чем на десяток лет, но девушка казалась такой скромной и безобидной, что в голосе детектива явственно прозвучали отеческие интонации.

— Вы меня не узнаете? — спросила гостья хрипло и взглянула в лицо Бэзила. Глаза у нее были темно-серые, лучистые.

— Мисс Черити?! — не веря своим глазам, воскликнул детектив.

Сначала он подумал, что девушка посчитала вознаграждение за находку собаки недостаточным, но тут же отбросил эту мысль.

Черити выглядела совершенно другим человеком. Вчера, в потерявшей форму шляпке и просторной накидке, она казалась значительно старше и крупнее. И чего стоила та жуткая раскраска, не оставляющая сомнений в ее профессии!

— Я понимаю, вы удивлены, — сказала девушка, улыбаясь уголками губ, — но мне посоветовали обратиться к вам как к надежному частному детективу.

— Да? — Бэзил взял себя в руки. Впервые за последние месяцы он был по-настоящему заинтригован. Он попросил миссис Томсон подать кофе и бутерброды и, когда та удалилась, продолжил беседу.

Они обменялись несколькими фразами о погоде, и детектив решил приступить к деловому разговору.

— Так кто же порекомендовал вам обратиться ко мне? — Бэзил серьезно посмотрел на Черити. — И как вас, собственно говоря, зовут?

— Мы прочитали в газете о вашей роли в деле о Световых сигналах, — сказала девушка, — и были растроганы вашей добротой по отношению к несчастному преступнику.

Бэзил слегка смутился. Он действительно пожалел тогда того нелепого замухрышку, Скользкого Джонни, как окрестили его газеты. Забираясь в богатые дома через дымоход во время отсутствия хозяев, он сигналил сообщникам короткими вспышками новейшего изобретения — американского электрического фонарика. Бэзил первым заметил, что бедняга страдает психическим расстройством и не может отвечать за свои поступки. А нажимать на кнопку фонарика Джонни мог бесконечно, так ему это нравилось. Бэзил посодействовал помещению несчастного в Бетлемскую больницу и несколько раз навестил его. Прогнозы врачей были неутешительны.

— А зовут меня действительно Черити, Черити Смит.

Девушка простодушно посмотрела на детектива. Тот приподнял брови.

— Вчера я встретила вас и подумала, что это судьба, — добавила она.

Бэзил покачал головой:

— Мисс Смит, вы не умеете лгать. Сами себе противоречите. Извините, я ни за что не поверю в случайность нашей встречи. И что вы делали в Уайтчепеле? Да еще в таком виде! Если вы ждете от меня профессиональной помощи, то должны говорить как можно больше правды. Я не требую от вас всей правды, заметьте. Хотя это было бы желательно, но вряд ли реально. Особенно если речь идет о молодой леди. Так что скажете?

Мисс Смит молчала, Бэзил последовал ее примеру. Вошла миссис Томсон с подносом. Детектив поблагодарил экономку, отхлебнул маленький глоток кофе и задумчиво уставился на весело вьющиеся в камине язычки пламени.

— Квартира в Уайтчепеле моя, но я там не живу. Сняла ее на всякий случай, — решилась прервать молчание Черити, — но я еще не знаю, можно ли вам полностью доверять. У меня нет опыта в таких делах.

— М-м-м?

Бэзил считал, что в разговоре с нерешительными собеседниками гораздо более эффективно кидать короткие ободряющие междометия.

Обстановку несколько разрядил Черри. Он притопал, смешно переваливаясь на кривых лапках, ткнулся мокрым носом в ладонь Бэзила, а затем предательски перекочевал к креслу мисс Смит и улегся мордочкой на ее ботинки. На бутерброды он не претендовал. Очевидно, миссис Томсон уже вознаградила его чем-то вкусным за пережитые вчера страдания. И она же быстро нарушила идиллию Черри и Черити, уведя бульдога гулять.

— Ну что же, я расскажу вам все, — вздохнула мисс Смит, — только не думайте, что я такая же ненормальная, как Скользкий Джонни.

Бэзил только плечами пожал.

— Мы специально подманили вашу собаку, воспользовавшись случаем, — призналась мисс Смит, — и я разыграла чахоточную даму… ну, ту самую даму…

— Но зачем? — Бэзил нахмурился, но тут же, вспомнив, что Черри не причинили вреда, расслабился и укоризненно посмотрел на девушку. — В чем причина такого маскарада? Вы могли прийти ко мне так же, как сегодня. Я в любом случае вас бы принял и выслушал. Вы — начинающая актриса? Роль гм… дамы… вам великолепно удалась. Особенно этот жуткий кашель.

Мисс Смит зарделась, Бэзил видел, что, несмотря на его упреки, ей приятна высокая оценка ее актерских способностей.

«А у нее прелестный вздернутый носик!» — подумал детектив некстати.

— Нет-нет, — произнесла Черити со смущенной улыбкой, — мы хотели посмотреть вашу реакцию. С потенциальным клиентом вы бы вели себя иначе. Но вы, даже будучи озабочены пропажей любимой собаки, проявили милосердие, не отшатнувшись с презрением от падшей больной женщины. Нам нужен по-настоящему добрый и терпимый человек, мистер Хитвуд. После книги господина Уэллса вряд ли стоит ожидать от большинства людей благожелательного отношения к инопланетянам…

«О боже! — пронеслось в мыслях у Бэзила. — Этого еще не хватало!»

Он несколько минут смотрел на спокойное лицо собеседницы, ища и не находя там следов улыбки, или безумия, или того и другого вместе.

— Так вы марсианка? — поинтересовался он. — И как вам наш земной кофе?

Девушка всплеснула руками, отложила чашку и расхохоталась. Смех звучал вполне нормально.

— Пожалуй, я расскажу вам все с самого начала.

Рассказ мисс Черити длился минут двадцать. За это время Бэзил узнал, что она — дипломированная медсестра, родом из семьи военного врача. К удивлению детектива оказалось, что миссис Томсон знает ее родителей, а с матерью Черити даже когда-то дружила. Девушка окончила сестринскую школу, а затем устроилась на работу в госпиталь для военных моряков, где вскоре стала неофициальной помощницей директора. Доктор Шорт, руководивший лечебным заведением, имел оригинальное хобби — он не упускал возможности изучить сложные случаи отклонений в человеческой анатомии и в настоящее время писал очередной научный труд на любимую тему. Его книги, снабженные впечатляющими рисунками лучших художников, расходились как горячие пирожки… Рассказ коллеги — директора психиатрической клиники — о привезенном в Лондон откуда-то из Беркшира пациенте сразу привлек его внимание. Доктор Шорт наведался в сумасшедший дом, взяв с собой бойкую и хорошенькую медсестру.

Пациент, пойманный в лесу добрыми поселянами, отличался необыкновенно уродливым сложением и издавал нечленораздельные звуки. В картотеке больницы он числился как Роджер Адамс — так звали сельского врача, доставившего его в Лондон. Доктор Шорт в восторге потирал руки. Он тут же попросил разрешения пригласить знакомого художника, чтобы сделать портрет уродца. Шокирующая иллюстрация пришлась бы как нельзя кстати к одной особенно удавшейся доктору главе.

Однако Черити заметила то, что ускользнуло от внимания докторов и персонала больницы. Она взглянула в глаза пациента и сделала собственные выводы. Глаза светились умом и добротой, а речь, на первый взгляд состоявшая из бессмысленного набора звуков, обладала своеобразными, но четкими ритмом и модуляцией. Черити пыталась обратить на это внимание доктора Шорта, но тот отмахнулся от медсестры, снисходительно бросив что-то про «женскую впечатлительность».

— Несомненно, это существо долго пребывало в дикости, прячась в лесах. Брошенный ребенок. Английский Каспар Хаузер! Маугли сельской глубинки! Наверное, невежественные родители отказались от него из-за уродства! — безапелляционно заявил он.

Уходя, Черити еще раз посмотрела на Роджера Адамса. Он схватился за голову и слегка потер виски руками: один раз — пауза — два раза — пауза — три раза. И тогда девушка, пользуясь тем, что никто не обращает на нее внимания, проделала то Ж0 самое. Взгляд уродца загорелся, он повернул голову налево, затем направо и снова посмотрел на Черити.

— Ему неудобно в этой рубашке. Наверное, ворот трет, — заботливо сказала одна из медсестер.

Черити поняла, что беднягу здесь не обидят. Через несколько дней, с трудом получив разрешение на двухнедельный отпуск, она уже ехала в Беркшир.

— И что вы там обнаружили? — поинтересовался Бэзил.

— Одежду, в которой нашли Роджера, — с гордостью сказала Черити, — крестьяне к ней не приглядывались. Это были просторные брюки и рубашка, сшитые из кусков, похожих на большие серебристо-зеленые листья. Взглянешь со стороны — лохмотья. Я пыталась поджечь материал, но он не горит. Я не обнаружила ниток в швах, хотя швы имеются. А за неделю до поимки Роджера люди слышали в небе странный шум, который, сопровождался огненными вспышками!

— Как интересно! — произнес Бэзил недоверчиво. — Но вы поспешили с выводами. Вы наверняка не знакомы со всеми видами тканей, существующих в мире. Некоторые выглядят весьма экзотично! Мне очень жаль мистера Адамса, ноя не могу понять, при чем тут я.

— Неделю назад я украла Роджера из психиатрической лечебницы, — выпалила Черити, — а вчера он прицепился к телеге и проехал мимо вас, чтобы определить, сможете ли вы ему помочь. Он сказал, что сможете!

Бэзил вспомнил странное чувство, охватившее его, когда он смотрел вслед повозке.

Внезапно детектива осенило.

— Но вы только что упомянули, что мистер Адамс не говорит по-английски! — обвиняющим тоном воскликнул он.

— Выяснилось, что он понимает не всех людей, а только тех, с кем он, как он выражается, на «одной волне». Я была первым человеком, с которым у него получилось. Настроившись на мою волну, он за два дня научился сносно говорить по-английски. Дело в том, что Роджер прилетел на Землю спасаться от врагов. Они повредили его небесный корабль, и Роджеру пришлось бежать на маленькой лодке. Она потерпела крушение в беркширских лесах. Роджер сумел ее уничтожить, но все равно следы остались, так что необходимо что-то придумать, найти место, где его не будут искать. Если вы хорошо умеете находить, вы умеете и хорошо прятать. Правда? Вот я и подумала, что только Частный детектив сможет мне помочь!

Бэзил подумал, что в рассуждениях девушки определенно есть рациональное зерно.

— То есть одни инопланетяне враждуют с другими? — недоверчиво протянул он. — Но можно привлечь ученых, правительство…

— Огласка только повредит, — заломила руки девушка, — его враги способны стереть Землю в порошок! У них совсем другая мораль. Они не будут нас трогать, пока мы не вмешиваемся. Роджер сказал, что они могут быть очень похожи на людей, когда им надо. В этом-то и опасность! Я рискую миллионами жизней. Но не хочу отдавать бедного Роджера им на растерзание!

Она закусила губу, на глазах выступили слезы.

— Но я ничего не могу придумать, — возразил Бэзил, — я неплохой сыщик, но ваше дело слишком… э-э… масштабно. Я не знаю, как спрятать инопланетянина от других инопланетян!

Он чувствовал, что окончательно запутался. С одной стороны, он не мог до конца поверить Черити, с другой — она говорила так искренне… Он еще раз посмотрел на девушку, ища в ее облике приметы, свидетельствующие о безумии. Правда, каковы эти приметы, он мог только предполагать. Скользкий Джонни выглядел вполне нормальным человеком, как и многие другие виденные Бэзилом душевнобольные, не считая, конечно, буйных.

— А почему бы вам не обратиться на Бейкер-стрит? — воскликнул он, радуясь возможности выпутаться из неловкого положения.

— Спасибо за совет, — вспыхнула девушка, — но я туда никогда не обращусь. Конечно, мистер Холмс непревзойденный сыщик, и наверняка его аналитический ум нашел бы нужное решение, но я читала, что он даже в шарообразность Земли не верит! А ведь Роджер прилетел из далеких глубин Космоса! К тому же бедняга и впрямь выглядит ужасно. Помнится, мистер Ватсон не пожалел черной краски, расписывая андаманского дикаря. Роджер, к несчастью, чем-то на него похож, только цвет кожи светлее!

Черити говорила с особой горячностью, наведшей детектива на кое-какие мысли. Она явно что-то скрывала. Бэзил обреченно вздохнул и отвел глаза. Делать нечего, придется разбираться. Будет жаль, если эта милая девушка окажется сумасшедшей. Но еще жальче, если то, что она говорит, — правда. Земля на грани гибели. Ничего себе!

— Итак, наша задача хорошо спрятать мистера Адамса, — устало сказал он. — А где он теперь?

— Извините, — раздался от двери вкрадчивый голос, — меня тоже очень интересует этот вопрос!

Детектив и девушка вздрогнули от неожиданности и уставились на вновь прибывшего. Это был высокий худой мужчина лет пятидесяти пяти, с тонкими усиками и аккуратно подстриженной бородкой. Черные глаза незнакомца быстро обежали комнату. Он снял шляпу и поклонился, обнажив солидных размеров лысину.

— Как вы вошли? — возмутился было Бэзил, но незнакомец сделал успокаивающий жест и еще раз церемонно склонил голову.

— Дверь была не заперта, — любезно проворковал он, — я и стучал, звонил, но никто не открыл. Я взял на себя смелость…

— Миссис Томсон всегда закрывает дверь! И мы с мисс Смит ничего не слышали! — возразил Бэзил. — Так кто вы и что вам надо?

— Мы в курсе некоторых ваших дел, господин Хитвуд, — сказал незнакомец, — и об этой очаровательной леди мы также навели справки, так что будем говорить без экивоков. То, что мне удалось услышать, свидетельствует о полной осведомленности мисс Смит. Да и вы теперь многое знаете.

— Позвольте, кто это «мы»? — раздраженно спросил Бэзил.

Черити притихла в своем кресле и, прищурившись, враждебно смотрела на незнакомца.

Высокий джентльмен быстрыми шагами пересек комнату и присел на скамеечку у камина, неловко подогнув ноги.

— Мое имя не важно, вам оно ни о чем не скажет. Но название моей организации вам кое-что напомнит. Я представляю клуб «Наследники Мориарти». Недавно к нам обратились некие персоны и предложили найти одного опасного безумца. Персоны эти весьма могущественны, и от их предложения крайне трудно отказаться. Наш клуб в случае успеха получает очень много, так много, что я могу оплатить ваши услуги и выделить некую сумму мисс Смит в качестве компенсации за хлопоты… Короче, мне нужен мистер Адамс.

— Ну да, к вам обратились гости из глубин Космоса с просьбой найти другого гостя из глубин Космоса, — иронически уточнил Бэзил.

Ему подумалось, что со вчерашнего дня он втянут в какой-то странный розыгрыш. В некоторых клубах Лондона такие вещи практиковались. А это претенциозное название «Наследники Мориарти»!

— Совершенно верно, — внушительно сказал незнакомец, — я имею честь быть заместителем председателя клуба. Почетным председателем у нас, сами понимаете, является трагически погибший мученик Рейхенбахского водопада. Ах, какие там ужасные скалы! — незнакомец зябко передернул плечами. — Учитывая большие связи и возможности «Наследников», наши клиенты выбрали нас, чем мы очень гордимся.

Зеленые глаза Бэзила вспыхнули. Детектива неожиданно охватила ярость, совершенно не свойственная его спокойной, уравновешенной натуре. Серьезная мина незнакомца, с которой он произносил всю эту чушь, стала последней каплей.

— Знаете, ваши шуточки мне надоели, — сердито сказал сыщик, — попрошу покинуть мой дом. И вас, мисс Смит, это касается! Спектакль не удался! А ведь я почти поверил вам! Надо же, «Наследники Мориарти»!

— Прекрасно, спасибо за карт-бланш! А теперь— финал комедии! — Незнакомец вскочил, шутовски поклонился и решительно направился к Черити. Та взвизгнула и попыталась встать с кресла, но «наследник Мориарти» оказался проворнее.

Он преградил ей путь, сунул руку в карман и быстро достал оттуда пузырек. Действуя с пугающим профессионализмом, он одной рукой схватил Черити за горло, а другой вылил содержимое пузырька на шарф мисс Смит и ловко приложил пропитанную влагой материю к лицу несчастной медсестры. Та судорожно дернулась в его объятиях и затихла. Негодяй взвалил Черити на плечо. Почувствовав запах хлороформа, Бэзил наконец-то понял, что его не разыгрывают, и кинулся на помощь девушке, но на пороге уже возникла миссис Томсон с бульдогом на поводке.

Спустя несколько минут все было кончено. Незнакомец, связанный поводком Черри и шарфом мисс Смит, лежал посреди гостиной на ковре (экономка гуманно подложила ему под голову подушку) и чертыхался. Миссис Томсон, придвинув кресло к кушетке, хлопотала над усыпленной Черити, а Бэзил стоял, дуя на расшибленные костяшки пальцев, и не знал, что думать. Бульдог растянулся у камина и время от времени обиженно всхлипывал. Ему так и не дали впиться зубами в щиколотку незваного гостя.

— Вы здорово обращаетесь с тростью, — уважительно обратился Бэзил к экономке. Миссис Томсон буркнула что-то неразборчивое, и Бэзил понял, что зря похвалил ее. Такое умение не пристало настоящей леди.

— Развяжите меня! — злобно прошипел «наследник Мориарти».

— Думаю, нам надо известить полицию, — игнорируя поверженного врага, обратилась к Бэзилу миссис Томсон, — хотя я допускаю, что это сумасшедший. Как раз в сегодняшней «Таймс» напечатано объявление о сбежавшем пациенте. В любом случае, в полиции разберутся.

Бэзил был с ней совершенно согласен.

— Если вы обратитесь в полицию, — донеслось с пола, — мисс Смит серьезно пострадает. Я обязательно расскажу, что она помогла больному бежать, и ее уволят. Ни одна больница не примет на работу такую медсестру.

Экономка поджала губы и с неодобрением посмотрела на пленника.

— Вы не джентльмен!

— Но он прав, — тихо прошептала пришедшая в себя Черити, — меня уволят. Могут даже подать в суд. Но и отпустить его нельзя. Он доложит своим нанимателям. Теперь все мы в опасности!

— Его можно убить, — бодро предложила миссис Томсон, — но тогда заказчики почуют недоброе. Наверняка они в курсе, куда он направился. Но что за злодеи! Бедная Черити!

Бэзил ошалело посмотрел на нее. Миссис Томсон деловито потерла руки:

— Давайте пока запрем его в подвале. А вы, мистер Хитвуд, пошарьте у него в карманах. Какие-то документы да найдутся!

Бэзил был благодарен экономке. Ей и в голову не пришло расспрашивать о подробностях дела. Кто-то хотел причинить вред дочери ее старой подруги — вот что было важно.

Порывшись в карманах у изрыгающего проклятия врага, Бэзил обнаружил несколько визитных карточек. Имя Джером Крейн ему ничего не говорило. Под именем витиеватой вязью были начертаны строки «Заместитель Председателя клуба «Наследники Мориарти». После недолгого совещания было решено запереть мистера Крейна под надзором экономки и бульдога, а Бэзил и Черити отправились на свидание с таинственным Роджером Адамсом. Бэзил не без опасений оставил миссис Томсон наедине с преступником, но почтенная леди убедила хозяина, что способна защитить себя сама.

По сравнению со вчерашним днем погода значительно улучшилась. Выйдя из дома, Черити взяла Бэзила под руку, и этот фамильярный жест закрепил возникшую между ними симпатию. Бэзил предложил взять кеб, но Черити, казалось, никуда не спешила. Ее ботиночки легко ступали по булыжникам, на которых осенние листья, успевшие вновь нападать после очистительного ливня, образовали причудливые узоры. На порозовевшем от свежего воздуха лице девушки застыло нежно-мечтательное выражение.

— Давно я не ходила ни с кем под руку, — неожиданно сказала она.

— Я тоже, — солгал Бэзил, не далее как два дня назад провожавший на вокзал приехавших в Лондон к его тетке дальних родственниц — мать и дочь. Тетка надеялась, что девушка понравится племяннику, но этого не произошло.

Дойдя до конца переулка, Бэзил свистнул ближайшему кеб-мену и не без приятного волнения помог спутнице взойти на подножку. Черити сказала извозчику адрес, и они отправились в путешествие по утреннему Лондону. Проезжая Бейкер-стрит, Бэзил подавил малодушное желание выйти и попросить совета у именитого коллеги. Но кеб уже проехал извозчичью биржу, вход в подземку и покатил дальше, пока не затормозил у трехэтажного современного здания в стиле модерн. Черити сама вышла из экипажа и, не дожидаясь спутника, направилась к входной двери. Бэзил расплатился, добавив шесть пенсов чаевых, и поспешил за ней.

— Кто здесь живет? — спросил Бэзил на ходу.

— Это дом моей кузины, они сейчас на юге Италии, там еще тепло, — ответила Черити рассеянно.

Они поднялись на второй этаж, Черити отперла дверь и вошла в комнату с зашторенными окнами. При свете газового рожка взору Бэзила предстала маленькая фигурка, не более четырех футов ростом. Смуглое лицо Роджера Адамса очень походило на человеческое, а большие, янтарного цвета глаза с быстро меняющими диаметр зрачками напоминали кошачьи. Лишенное растительности лицо составляло резкий контраст с буйной черной курчавой шевелюрой, напоминающей. волосы африканца. Бэзил понял, почему доктор Шорт так заинтересовался этим существом. Бросалось в глаза, что и мимические морщины располагались не так, как у людей. Одна шла горизонтально между подбородком и почти невидимой линией губ, две другие симметричными складками по вертикали делили каждую щеку на равные половины. Нос представлял собой маленький бугорок с крупными ноздрями.

— Спасибо, что согласились мне помочь, — голос незнакомца звучал почти без акцента, — я наблюдал за вашими действиями.

Черити отколола серебряную брошь, тщательно размотала что-то и протянула мистеру Адамсу. Бэзил успел заметить, что это — черный волосок, похожий на волос космического гостя.

— Наша технология, — пояснил мистер Адамс, заметив интерес детектива, — по этой ниточке я мог видеть и слышать происходящее. Волосы — это такая сила!

Бэзил уже ничему не удивлялся. Мистер Адамс сунул волосок в прическу, прихлопнул для верности ладонью и обезоруживающе улыбнулся Бэзилу.

— Можете звать меня Роджером! Я уверен, с вашей помощью мне удастся провести врагов! Ведь теперь я не могу вернуться домой. Спасательная экспедиция меня не скоро обнаружит.

— Вам не следует здесь оставаться, — заметил Бэзил, — лучше укрыться в моем доме. Часть помещений хорошо изолирована, я ими не пользуюсь. А поскольку «Наследники Мориарти» уже у меня были, им и в голову не придет искать у меня вас и мисс Смит. Конечно, это только временное решение. Потом мы что-нибудь придумаем! Возможно, вы скроетесь на Андаманских островах.

Мистер Адамс скептически фыркнул, но возражать не стал.

Бэзил решительно вздернул подбородок и обратился к Черити…

— У вашей кузины есть дети?

Через полчаса из запасного выхода дома родственницы Черити, ведущего на параллельную улочку, появились трое: молодая стройная дама и представительный мужчина среднего роста, между которыми, цепко ухватив их за руки, шла маленькая девочка в широком пальто. С низко надвинутой фетровой шляпы ребенка свисали большие атласные банты, закрывавшие лицо. Бэзил бросал по сторонам внимательные взгляды, но не заметил ничего подозрительного… Они благополучно добрались до дома Бэзила, снова воспользовавшись черным ходом. Детектив без промедления отправил гостей в нежилое крыло, велев вести себя как можно тише, а сам поспешил на поиски миссис Томсон.

Бэзил обнаружил экономку в гостиной у камина. Она миролюбиво беседовала с мистером Крейном, освобожденным от пут и вполне довольным ситуацией, несмотря на огромный синяк на скуле — в буквальном смысле деле рук Бэзила. На столе стояли остатки чаепития, причем детектив с неудовольствием отметил, что экономка достала старинный вэджвудский сервиз, которым пользовалась только в торжественных случаях. Забытый Черри похрапывал у камина.

Бэзил уставился на парочку, не в силах поверить в предательство миссис Томсон.

— Мистер Хитвуд? — экономка приветливо кивнула хозяину. — Мы договорились с мистером Крейном. Оказывается, бедную Черити ввели в заблуждение. Ее подопечный — опасный сумасшедший маньяк. Я видела в газете портрет этого Адамса. Сущий дьявол, храни Господь нас всех! К Черити не будет никаких претензий! Если мы выдадим негодяя клиентам мистера Крейна, мы получим хорошие деньги. Я куплю дом в деревне, Черити сможет не работать, а вы ведь любите путешествовать, не так ли?

Мистер Крейн встал и открыт большой кожаный саквояж.

— Миссис Томсон любезно разрешила мне съездить за наградой, — пояснил он, демонстрируя содержимое саквояжа.

— Золотые слитки! — торжествующе выпалила экономка. — Неужели мы не заслуживаем лучшей участи? Вы с утра до вечера бегаете по чужим делам, Черити гнет спину в больнице, где ею помыкает эта бездарность, доктор Шорт! Я вынуждена трудиться в двух домах, а по субботам еще убираю у невменяемого полковника, помешанного на военных маршах! А ведь я совсем не старая! Жизнь проходит мимо!

— Мадам вполне еще может выйти замуж, — сладко промурлыкал мистер Крейн, — многим нравятся решительные леди.

Миссис Томсон зарумянилась.

— Но я не знаю, где мисс Смит, а тем более ее знакомый, — взяв себя в руки, ответил Бэзил. Он постарался придать голосу раздраженные нотки: — Я довез ее до входа в подземку, мисс Смит сказала, что выйдет на минутку, но я ждал почти час, и она не вернулась. Так что ищите ее сами! Мне не нужны такие легкомысленные клиенты!

Бэзил потянул с каминной полки утреннюю газету и с сердитым видом уселся в любимое кресло, не обращая внимания на парочку. Он расправил листы и сделал вид, что углубился в чтение.

«Дерзкая кража золотых слитков из Банка Англии, — гласил набранный крупным шрифтом заголовок на первой странице, — инспектор Лестрейд хранит многозначительное молчание».

Миссис Томсон и мистер Крейн переглянулись. Уверенное поведение Бэзила их обескуражило.

— Ну, я пойду, мне надо посоветоваться с клиентами, — хмуро сказал мистер Крейн, вставая.

Миссис Томсон взглянула на его помрачневшее лицо ж порывисто вздохнула:

— Джером, она, наверное, поехала к кузине, я знаю адрес!!

Юбки экономки (и когда она успела нарядиться в шелковое платье?!) прошелестели мимо Бэзила.

— Вы не уйдете отсюда! — раздался голос мистера Адамса.

Он преградил парочке путь. В руках у Роджера ничего не было, но выглядел гость из Космоса весьма воинственно. Бэзил отбросил газету и встал.

— Спокойно, спокойно, — Джером Крейн умиротворяющим жестом выставил вперед левую руку. Он уронил саквояж на пол и сунул правую руку в карман.

— А-а-а! — Бэзил первым заметил револьвер и как тигр прыгнул на врага. Оружие, новехонький «велодог», отлетело «угол. Роджер и Черити кинулись помогать детективу, но запутались в поводке Черри, подбежавшего принять участие в схватке. Миссис Томсон наклонилась и схватила саквояж, со стоном согнувшись под его тяжестью.

Крейну чудом удалось вырваться, и, прежде чем Бэзил успел ему помешать, он подхватил с пола револьвер и выстрелил в Роджера Адамса. Тот издал странный гортанный звук, широко раскинул руки и начал заваливаться на спину. Черити подхватила его, и они медленно опустились на ковер. Внезапно девушка громко ахнула и вскочила на ноги. Бэзил, не переставая удерживать слишком поздно обезоруженного мистера Крейна, уставился на гостя из Космоса. Тело Роджера Адамса начало меняться. Это зрелище было настолько ужасным, что Бэзил то и дело вынужден был отворачиваться. Черри натужно тявкал и пытался прорваться к телу. Бэзилу с трудом удалось наступить ногой на поводок. Миссис Томсон упала в обморок, прижимая к себе саквояж.

— Что это? — Крейн во все глаза смотрел, как тело его жертвы, искривляясь, неестественно перекручиваясь и вдобавок испуская мертвенно-бледное сияние, становится все меньше и меньше, сливаясь с пушистым ворсом ковра. Наконец от Роджера Адамса остался только парик. Он лежал на полу и смахивал на кусок черного меха.

— Боже! — выдохнула вдруг Черити.

Она страшно побледнела и стояла, прижав руку к сердцу, но, будучи истинной наследницей дела Флоренс Найтингейл, сохранила присутствие духа.

Парик медленно шевельнулся, сделал несколько шажков, как маленький осторожный зверек, а затем взлетел в воздух и приземлился на лысине мистера Крейна. Черри взвыл и отскочил в сторону. Бэзил от неожиданности выпустил убийцу.

— Ох, друзья, как я рад, что избавился от этого тела! — с чувством воскликнул Джером Крейн, разминая мышцы. — Оно мне самому не нравилось, просто случайно подвернулось под руку в глубинах Космоса. Да успокойтесь вы, я — Роджер.

— Так вы… вы… вы… паразит! — вырвалось у Бэзила.

— Ох, ну зачем вы так! Я — симбионт! — горячо возразил экс-Роджер. — Приходится как-то выживать, когда исконный носитель гибнет! Мне очень повезло, что Крейн оказался лысым! Бритый тут не подойдет. Я ж говорил, что волосы — сила!

Внезапно на лестнице послышались шаги. Лже-Крейн прижал палец к губам, взглядом поискал свою шляпу, молниеносно схватил ее, нахлобучил на голову и подмигнул Черити и Бэзилу.

Двое крупных мужчин, в темных непромокаемых плащах от Берберри, остановились перед раскрытой дверью.

— Мистер Крейн, вы здесь? — невыразительно-механическим голосом спросил один из них.

— О да, господа, все в порядке. Мне удалось избавиться от негодяя! — подобострастно откликнулся новоявленный Джером Крейн. — Но боюсь, мои друзья в шоке, хотя они и согласились сотрудничать с нами. Видите, экономка мистера Хитвуда лежит совсем без чувств!

Один из мужчин вошел в комнату и, не обращая внимания на находившихся в ней людей, склонился над ковром. Второй последовал за ним, достал из складок плаща короткую серебристую трубку и несколько раз провел ею над местом исчезновения Роджера Адамса. Затем они переглянулись.

— Спасибо за сотрудничество, — изрек первый, — думаю, вам нет необходимости распространяться о произошедшем здесь инциденте.

— Вам никто не поверит, — тем же однотонным голосом произнес второй.

Они дружно, как по команде, повернулись и покинули комнату.

Бэзил осторожно извлек тяжеленный саквояж из слабых рук экономки. Она приходила в чувство, и необходимо было действовать быстро.

— Так за что они вас преследовали? — вдруг обратился Бэзил к бывшему Роджеру Адамсу. — Это же детективы, а не наемные убийцы? Я прав? Не могли бы вы объясниться. Хватит водить меня за нос!

— Надо же, не думал, что вы догадаетесь. Да, дружище, это детективы. Но очень опасные. Частные детективы-убийцы. Честно скажу, — инопланетянин тяжело вздохнул и машинально потрогал раненую скулу, — этих ребят наняли разозленные акционеры. В глубинах Космоса с этим строго. Знаете, что там бывает за аферы на рынке ценных бумаг? Ставки слишком высоки! Сожалею, что пришлось солгать мисс Смит, не хотелось выглядеть мошенником в глазах такой прелестной леди!

— Вы намеренно спровоцировали мистера Крейна! — возмущенно произнес Бэзил.

— Была такая идея, — пробормотал нынешний Крейн, — но все вышло спонтанно. И так будет лучше для всех нас! В конце концов, он — убийца!

— Но он же умер! — воскликнула Черити. — Мистер Адамс, как вы могли?!

— Да не умер он, — отмахнулся космический гость, — наоборот, его жизнь сейчас гораздо ярче, чем прежде!

Бэзил недоверчиво скривился, но подобный исход казался самым безболезненным.

Выяснение отношений прервала очнувшаяся экономка.

— Слитки! — простонала миссис Томсон. Она приподнялась и завертела головой. — Там же целое состояние!

— А сейчас мы отправим этот саквояж по адресу, где всегда найдут выход, — не обращая внимания на экономку, безапелляционным тоном произнес детектив, — заодно и собаку выгуляем!

Расстроенная миссис Томсон вновь лишилась чувств. Черити энергично кивнула, взяла Бэзила под руку и сердито посмотрела на разоблаченного космического афериста. Впрочем, через две недели она его простила.

На следующий день газеты пестрели новыми сенсационными заголовками. Сбежавший уродливый сумасшедший был забыт, вниманием публики завладела еще более интригующая новость: золото Банка Англии непонятным путем вернулось на законное место!

Забегая вперед, скажем, что клуб «Наследники Мориарти», провернув несколько выгодных финансовых сделок, выстроил новое роскошное здание с богатой библиотекой и рестораном, удовлетворяющим самым изысканным вкусам. В ресторан допускались дамы, поэтому супруги Хитвуд часто обедали там с заместителем председателя клуба, почтенным Джеромом Крейном и его женой, бывшей миссис Томсон.

Несколько раз, привлеченный хорошей кухней, появлялся в ресторане и великий детектив со своим бессменным другом и помощником. Иногда Бэзил ловил на себе внимательный взгляд мистера Холмса, и ему казалось, что гениальный сыщик сумел разгадать не поддающуюся никакой дедукции загадку — тайну саквояжа с золотыми слитками, одним прекрасным осенним вечером доставленного на Бейкер-стрит каким-то оборванцем.

На самом деле сэр Шерлок действительно был недалек от истины, но, в отличие от Бэзила, он продолжал думать, что все произошедшее в тот день являлось неостроумным розыгрышем «Наследников Мориарти» или еще какой-то недоброжелательной организации. Из любопытства посетив расхваленный Ватсоном ресторан, он сразу же заметил темноволосую молодую даму в компании знакомого детектива. Память на лица у мистера Холмса была изумительная.

В тот осенний день, сидя с газетой за чашкой чая, принесенной заботливой миссис Хадсон, он обдумывал скучное дело с политической подоплекой, за которое взялся исключительно из чувства братской любви. Миссис Хадсон постучала к нему и доложила о визитерше — молодой девушке с хорошими манерами… Холмс прекрасно помнил, как незнакомка с порога огорошила его бредом об инопланетянах. Он не поверил ни единому слову, наверное, был даже слишком резок, но порекомендовал ей обратиться к молодому перспективному частному сыщику по фамилии Хитвуд. Она ушла, обиженная и раздосадованная. Вечером, устав от забот и сделав инъекцию морфия, Холмс устроился на кушетке и погрузился в размышления. Он немного жалел, что Ватсон уехал из Лондона проведать одного из старых пациентов. Наверное, случай с инопланетянами заинтересовал бы любознательного доктора. Может быть, Ватсон бы и подбил его взяться за это дурацкое дело.

Внезапно комнату заполнило радужное сияние. Холмс протер глаза, досадуя, что переборщил с наркотиком. Перед кушеткой возникли две массивные фигуры. Холмс видел только силуэты, но, судя по всему, одеты незнакомцы были в темные плащи. Они тоже завели речь об инопланетянине, но не о несчастной жертве загадочных космических врагов, а о преступнике вселенских масштабов, нашедшем убежище на Земле. Холмс приподнялся на локте и сделал несколько ядовитых замечаний по поводу столь неожиданного визита и шутников, подсылающих к нему любителей марсианских страстей. Незнакомцы выслушали его, но тем не менее как ни в чем не бывало монотонно продолжали бубнить о большой награде и о том, что мистер Холмс самый лучший сыщик всех времен (ссылались они при этом на «Таймс» и на «Записки» доктора Ватсона). И тут великого детектива осенила гениальная идея. Он решил поддержать игру.

— Советую обратиться к «Наследникам Мориарти», — ехидно сказал он, — это самая могущественная организация в мире, они берутся за любое дело, лишь бы платили!

Незнакомцы отошли в сторонку, Холмс наблюдал, как странно-расплывчато двигаются их фигуры.

— Ваше авторитетное мнение для нас крайне ценно! — напыщенно сказал один.

Незваные гости повернулись и направились к выходу. Уже на пороге они вновь обратились к детективу:

— Какую награду вы посоветуете? Мы не слишком сильны в земных делах!

Холмс расхохотался, откинувшись на кушетке. Его охватила мальчишеская веселость. Комизм ситуации, серьезный вид незнакомцев — все так и тянуло его завершить беседу какой-нибудь озорной шуткой.

— Рекомендую украсть несколько золотых слитков из Банка Англии! — сдерживая смех, крикнул детектив им вслед.

Серебристый кокон, сплетение силовых полей и облаков плазмы, уносил от Земли двух баскервилан. В центре кокона, в рубке корабля, Шр и Вавайя наконец-то избавились от омерзительных визуализаторов и наслаждались свободой. Со стороны они походили на две вертикально стоящие радуги, опоясанные беспрерывно двигающимися обручами из золотых искр.

— Мы справились, — мыслесказал Шр, — цель достигнута.

Вавайя завибрировал разноцветными полосками.

— Мне немного стыдно за то ограбление. Какие странные у них обычаи! Красть награду за поимку вора!

— Надеюсь, это не скажется на их финансовой системе? — мыслеспросил Шр. — Ты подкорректируешь свои «Записки»?

— Несомненно, никакого вмешательства не было, — мыслеухмыльнулся Вавайя, — наша репутация не пострадает. Доиляне не зря обратились к нам за помощью. Но, если честно, не люблю этих напыщенных снобов. Как вспомню их безвкусные, вычурные парики!

В просторной палате Бедлама, отгороженный от товарищей по несчастью матерчатой занавеской, Скользкий Джонни лежал без сна и медленно прокручивал перед собой события прошедшего дня, время от времени нажимая на кнопку чудесной игрушки, при каждом нажатии выбрасывающей лучик солнечного света. Джонни боялся темноты. Она постепенно захватывала все большее пространство вокруг него, приближаясь медленно и неотвратимо. Когда он нажимал кнопку, мрак отступал, но Джонни знал, что за ним прячется что-то страшное, от чего холодела кровь и путались мысли. Хотя условия его жизни, несомненно, изменились к лучшему. В свои тридцать с небольшим лет он познал многое: холод, голод, людское равнодушие, обман, подлость, грубость, предательство. Но теперь он чувствовал и заботливое отношение персонала больницы, и доброе участие зеленоглазого детектива, протянувшего ему руку помощи. В прошлый раз хороший человек пришел не один, а в сопровождении приятно пахнущей цветами девушки и немолодого мужчины с черными пронзительными глазами. Джонни радостно улыбался, глядя на них, они подарили ему фонарик, показывали разные картинки, угощали вкусными… как их… такие яркие… которые надо чистить… Иногда они начинали говорить между собой на повышенных тонах, но, видя волнение Джонни, смущенно замолкали. Он запомнил только отдельные фразы, смысл которых был ему неясен: «второй шанс», «прогрессирующее помутнение рассудка», «все равно это аморально». Черноглазый мистер… забыл как… заговорщически поглядывал на Джонни, а тот хихикал и смущенно закрывал голову руками — он стеснялся своей рано появившейся лысины, за которую его когда-то прозвали Скользким Джонни.

Примечания

1

Увы! (фр.)

2

Моя дорогая (фр.).

3

Извините меня, мама (фр.).

4

Доброй ночи, мама (фр.).

5

Не обижайтесь (фр.).

6

Милая (фр.).

7

Не так ли? (фр.)

8

Ее няни (фр.).

9

Послушайте (фр.).

10

Мою маму, не так ли? (фр.)

11

Почему бы и нет? Конечно (фр.).

12

Не совсем так (фр.).

13

Твоя мать (фр.).

14

Дихотомия — деление целого на две части.

15

Это так (фр.).

16

Случайно (от лат. accidentia).

17

Болиголов пятнистый (лат.).

18

Абулия — утрата воли, патологическое отсутствие желаний, неспособность выполнить необходимые действия.

19

Ребенка (фр.).

20

Твой отец (фр.).

21

Анаморфное — изображение со специально измененными пропорциями.

22

Синопсия — возникновение зрительных цветовых ощущений при прослушивании музыки.

23

Гармонию мира (лат.).

24

Навязчивую идею (фр.).

25

Уже виденного (фр.).

26

Моя милая (фр).

27

Неизвестную землю (лат.).

28

Иризация (от лат. iris) — цветные оттенки и блики на гранях некоторых минералов.

Content

ИСКАТЕЛЬ 2014
Выпуск № 8

Анатолий Королев МЕДНЫЙ МЕДАЛЬОН

Алена Трошкова ФЛОРЕНТИНА

* * *

* * *

Михаил Федоров БУДРИЦА-ПУДРИЦА

Василий Щепетнев ШВЕЙЦАРСКОЕ РОЖДЕСТВО

Ирина Станковская СКОЛЬЗКИЙ ДЖОННИ

Примечания