Фил Гровик

Секретный дневник доктора Уотсона

Phil Growick

The Secret Journal of Dr Watson

Издательство выражает благодарность MX Publishing Limited за содействие в приобретении прав

© Phil Growick, 2012

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Петроглиф», 2013

* * *

Посвящается моей четверке: Майу, Кевину, Мэтту и Джейми

От автора

Многие герои этой книги – исторические персонажи. В повествовании они занимают те же должности или положение в обществе, что и в реальности.

Романовы, семья российского императора

Георг V, король Великобритании

Сидней Рейли, шпион-легенда из Секретной разведывательной службы Великобритании

Дэвид Ллойд Джордж, премьер-министр Англии

Владимир Ленин, предводитель партии большевиков

Артур Бальфур, министр иностранных дел

Отец Сторожев, местный священник в Екатеринбурге

Джордж Бьюкенен, посол Великобритании в России

Адмирал Александр Колчак, главнокомандующий белых

Томас Престон, британский консул в Екатеринбурге

Артур Томас, британский вице-консул в Екатеринбурге

Яков Юровский, комендант Ипатьевского дома

Александр Белобородов, большевистский комиссар, председатель Уральского областного совета

Граф Вильгельм фон Мирбах, посол Германии в России

Генерал-майор Фредерик С. Пул, главнокомандующий экспедиционными войсками союзников, Архангельск

Предисловие

Меня зовут доктор Джон Уотсон. Я – внук и тезка того самого доктора Джона Х. Уотсона, который написал замечательные рассказы о своих приключениях в компании с Шерлоком Холмсом.

Я принимаю пациентов по адресу: Доувер-стрит, дом 43, Кенсингтон, а еще работаю в больнице Святого Варфоломея. Родился я 28 декабря 1954 года в Лондоне; моя жена Джоан тоже отсюда. У нас два сына: Джеффри, двадцати лет, и Джеймс, которому сейчас девятнадцать.

Я никогда не видел деда, поскольку он умер до моего рождения, но в 1993 году я внезапно получил от него весточку. Его слова, дошедшие до меня через семьдесят пять лет, звучали так четко и ясно, будто мы беседовали лицом к лицу.

Дело в том, что мне в руки попал дневник, который поверенные нашей семьи хранили в соответствии с оставленными дедом указаниями. Эта рукопись бесповоротно изменит ваше представление о значительной части мировой истории – если вы, конечно, ей поверите. Я, безусловно, верю.

Судя по тому, что мне рассказывали родственники и что я слышал друзей и знакомых деда, он был исключительно порядочным, достойным, преданным и честным джентльменом. О его человеколюбии говорит уже сам выбор профессии, и врачом он был прекрасным, иначе мой отец не пошел бы по его стопам.

Весь мир знает, с какой любовью мой дед рассказывал о Шерлоке Холмсе. Его привязанность к этому человеку ощущается в каждом слове, каждом слоге и даже в каждой запятой его рукописей. И каждому известно, сколько усилий прилагал мой дед, чтобы рассказы о приключениях великого сыщика ни на йоту не отступали от истины.

Судя по свидетельству очевидцев, мой дед вовсе не умел врать. Моя бабушка Элизабет с неизменной улыбкой рассказывала, как дед, краснея и опустив голову, путался в словах, стараясь как можно точнее передать детали очередного жуткого преступления, в детали которого его посвятил Холмс. Она вспоминала, что специально выспрашивала у деда все до мелочей. Ей просто нравилось наблюдать за его реакцией – в такие минуты он выглядел как мальчишка. В конце концов она прекращала мучить несчастного, заливаясь, как она сама говорила, «интимным смехом, предназначенным только для его ушей».

Я до сих пор скучаю по бабушке. Ее нет в живых уже больше тридцати лет, но благодаря ее рассказам дед стоит передо мной как живой. И хотя я не знал его лично, иногда мне кажется, что я понимаю его лучше многих.

Поэтому для меня написанное дедом никакая не ложь. Тем не менее его рассказ выглядит столь невероятным, что даже мой адвокат не советовал публиковать его записки. Вот почему до сегодняшнего дня я молчал. Однако дед предоставил мне возможность самостоятельно определить судьбу его личного дневника, и теперь я принял решение.

После краткого вступления, где я опишу, как дневник попал мне в руки, я предоставлю слово самому деду; и пусть он поведает вам всю правду, честно и без утайки, как рассказывал миллионам читателей о приключениях с Шерлоком Холмсом.

Десятого августа 1993 года, во второй половине дня, когда я сидел в своем кабинете в Кенсингтоне, мне позвонили из адвокатской конторы «Уайетт и Стивенс». Эти юристы вели еще дела моего деда, потом перешли в наследство к отцу, а затем и я стал пользоваться их услугами. Меня лично представляет Кристофер Уайетт, внук Алистера Уайетта, который занимался делами моего деда. И, как и наши отцы до нас, мы с Крисом дружим с раннего детства.

Вероятно, в наше время редко встретишь такой пример сотрудничества и общения двух семей. Почти невероятно, что внуки поддерживают такие же деловые связи, как их предки. Как бы там ни было, но тесная дружба наших семей сослужила мне очень хорошую службу.

После обычного обмена любезностями Крис пригласил меня к себе в офис и велел прибыть двенадцатого августа ровно за пять минут до полуночи. Вначале мне показалось, что он затеял какую-то игру.

– Крис, ты, наверное, шутишь. О чем вообще речь?

– Джон, у меня лежит запечатанный пакет, оставленный твоим дедом. Он был передан моему дедушке в тысяча девятьсот двадцатом году с указанием, что его должен распечатать старший из выживших потомков доктора Уотсона минуту спустя после полуночи тринадцатого августа тысяча девятьсот девяносто третьего года. Я понятия не имею, что там внутри, поскольку нашу семью не ставили в известность о содержимом. Однако мой папа надеялся, что твой отец доживет до того дня, когда предстоит открыть пакет.

– Почему мой отец мне об этом ничего не говорил? – спросил я.

– Потому что не знал. Будь он сегодня еще жив, я звонил бы ему, а не тебе. На самом деле, насколько мне известно, даже твоя бабушка не слышала про этот пакет. С того самого дня, как твой дед передал его моему на хранение, никто про него больше не вспоминал. И хотя твой предок не был шпионом, содержимое может оказаться чрезвычайно важным.

После этих слов мы оба рассмеялись, вспомнив дружбу моего деда с Шерлоком Холмсом. Но я понял, что имел в виду Крис: мой дед не отличался скрытностью.

Я поблагодарил Криса, повесил трубку и, хотя в приемной меня ждали пациенты, долго сидел в кресле, пытаясь сообразить, что все это значит.

Конечно, моя жена надеялась, что в пакете окажется какое-нибудь экзотическое сокровище, полученное дедом в ходе одного из сумасбродных путешествий с Холмсом. Однако я чувствовал, что меня ждет нечто другое. Я понятия не имел о содержимом посылки, но даже не предполагал, что мне достанется эквивалент Кохинора[1].

В любом случае я ждал назначенного дня с тем же нетерпением, с каким предвкушал рождение обоих сыновей. Еще бы – ведь это была тайна моего деда. В офис Криса я приехал за час до назначенного времени. Мой друг оказался там в одиночестве и, поприветствовав меня, посмеялся над моим ранним приездом, однако не позволил открыть подарок до наступления дня рождения – а я воспринимал происходящее именно так.

Крис налил мне виски с содовой, что мне было необходимо, усадил в своем личном кабинете в собственное кресло и положил пакет на письменный стол передо мной. Не знаю, зачем он так поступил – то ли для того, чтобы меня успокоить, то ли чтобы еще больше помучить.

Итак, передо мной лежала вожделенная посылка из прошлого: никакой нарядной подарочной упаковки или прочей мишуры, всего лишь некий почти плоский предмет, обернутый грубой бумагой, по текстуре напоминающей джутовую мешковину. Сверху имелась восковая печать с личным штампом моего деда, который не отличался изысками: инициалы «Д. Х. У.» в центре чаши Гиппократа. Взяв пакет в руки, я сразу же понял, что внутри лежит какая-то книга или тетрадь.

До назначенного времени Крис стоял у меня над душой, наблюдая, как я, в свою очередь, пожираю глазами предназначенный мне пакет. Наконец в одну минуту первого адвокат весело рассмеялся, пожелал мне удачи и покинул кабинет, закрыв за собой дверь.

Как только он ушел, я взломал печать и достал содержимое из упаковки. Я был возбужден, но и слегка разочарован. Наверное, где-то в глубине души я желал получить несметное богатство, которого, как сразу же стало понятно, в пакете не было.

Но с той самой минуты, как я открыл дневник моего деда – а это был именно он – и прочел первые слова, я понял, что получил подарок, на фоне которого тускнеют все богатства Пенджаба. В моих руках оказался отчет о, вероятно, самом сенсационном из всех приключений доктора Уотсона и Шерлока Холмса, написанный неровным врачебным почерком, который, несомненно, принадлежал моему деду.

Мой тайный дневник

Мой дорогой потомок!

Во-первых, прошу прощения за такое краткое приветствие, но я не знаю, кто ты и чем занимаешься; я даже не знаю, существуешь ли ты! Ведь я пишу этот дневник в середине зимы, чуть менее суровой, чем мировая война, после которой она наступила; ты еще не появился на свет, а моему сыну Джону всего двенадцать лет. События, о которых я вскоре расскажу, совсем не радостные, в них нет и половины того счастья, которое уже успел испытать мой мальчик.

Во-вторых, я еще раз прошу у тебя прощения – за поздний час, в который тебя просили явиться. Но по мере прочтения дневника ты поймешь, почему я оставил такие указания: я хотел, чтобы ты получил информацию именно в этот момент.

То, что я собираюсь тебе открыть, не могло быть рассказано раньше. Законом о государственной тайне запрещено предавать огласке информацию, которая угрожает безопасности страны, а также любые сведения, являющиеся жизненно важными для Великобритании, в течение семидесяти пяти лет после событий, которых они касаются. А факты, которые я здесь раскрываю, представляют собой не только все вышеперечисленное, но и значительно больше. То, что ты сейчас узнаешь, противоречит всем историческим книгам всех стран, противоречит любым убеждениям верноподданного Короны. Будучи доведенной до сведения общественности, эта информация вызовет гнев и проклятия всего мира в адрес Британии. А поскольку я знаю, что ты во время чтения дневника будешь находиться в безопасности в конторе моих адвокатов, я не боюсь, что ты рухнешь от шока, который тебя ждет.

Все знают, что в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Ипатьевском доме в Екатеринбурге, сибирском российском городе, царь Николай II, царица Александра и их дети, царевич Алексей и четыре великие княжны, Ольга, Мария, Татьяна и Анастасия, были жестоко убиты местными большевиками.

Это ложь. Ужасная, вероломная ложь, искажение правды. Чрезвычайно важно, что в то время в нее поверили, и она породила еще много лжи – столь мерзкой, извращенной и циничной, что я проклинал свое английское происхождение.

Почему я так уверен? Именно мистера Шерлока Холмса и меня отправили спасать Романовых. И ты узнаешь из этого дневника, как развивались события на самом деле.

И хотя я писал, что Холмс мирно оставил дела, отправившись в 1903 году в Суссекс, на самом деле его последней миссией стало оказание величайшей услуги своему любимому монарху.

А теперь я расскажу всю правду о том засушливом сибирском лете, когда в России шло противостояние красных и белых и миллионы приносили в жертву свои жизни, чтобы решить судьбу семи несчастных людей – членов семьи Романовых.

13 июня 1918 года

Ранним утром, когда солнце еще не встало, а мы с женой спокойно спали в нашем доме на улице королевы Анны, пребывая в счастливом неведении о том, что происходит в бодрствующем мире, кто-то принялся отчаянно барабанить в нашу дверь, разбудив нас. Моя жена перепугалась до смерти, а я бросился вниз по лестнице, громогласно требуя, чтобы стучать немедленно прекратили.

Представь мое удивление, когда я, открыв дверь, увидел на пороге мистера Шерлока Холмса. Я был просто поражен, но распахнул дверь пошире, и великий сыщик прошел мимо меня в дом.

– Уотсон, Уотсон, Уотсон… – только и бормотал он, пребывая в каком-то полубезумном состоянии и явно не в силах успокоиться.

– Джон, с тобой все в порядке? – прозвучал сверху голос Элизабет. – Кто там?

– Холмс, дорогая. Всего лишь Холмс.

– Мистер Холмс? В такую рань? Что случилось?

– Пока не знаю, дорогая. Он ведет себя довольно странно даже для Холмса.

– Но ты уверен, что все нормально?

– Да, успокойся и возвращайся в постель. Не сомневаюсь, что мой друг сейчас все объяснит.

– Хорошо, Джон. Передай от меня привет мистеру Холмсу.

Я выполнил ее просьбу, после чего предложил детективу располагаться. Он уселся у камина, а я устроился напротив него.

На лице Холмса отражались противоречивые эмоции – ликование, ужас, неуверенность. Впервые я видел его в таком смятении и ни разу не встречал такой сложной гаммы чувств ни у одного другого человека. Это удивляло и пугало меня, однако я молчал, пока мой друг не заговорил снова:

– Уотсон, пока я не буду ничего объяснять, но скажите мне: если я попрошу вас сопровождать меня в одной поездке, которая должна оставаться тайной для всех, даже для миссис Уотсон, и может стать очень опасной, поскольку нам наверняка придется рисковать жизнью, – вы согласитесь поехать со мной?

Меня самого удивил собственный ответ, потому что его породил своего рода непроизвольный рефлекс, безусловная реакция подчиненного, стоящего по стойке «смирно», на приказ старшего по званию офицера.

– Да, сэр! – выпалил я.

– Сэр? – Холмс откровенно рассмеялся.

Я смутился, но между тем меня снедало любопытство:

– Холмс, о чем речь? Что это за рискованное дело, которое заставило вас с такой силой колотить в мою дверь?

– Друг мой, мы должны вот-вот взяться за дело, которое способно напугать и Геракла.

– У Геракла не было ваших мозгов, Холмс, – возразил я.

Сыщик улыбнулся:

– А мне в нынешнем возрасте недостает его силы.

Мне странно было слышать подобное замечание из уст Холмса, поскольку он всегда ценил способность размышлять гораздо выше умения махать кулаками. Также он никогда не поднимал вопрос возраста, хотя мы оба уже не были теми молодыми людьми, которые пережили вместе немало приключений. Я внимательно изучил его лицо, пытаясь отыскать следы физического напряжения или нездоровья, но ничего не нашел, отчего меня еще больше обеспокоило настроение моего друга.

Едва ли не впервые с момента нашего знакомства Холмс, похоже, боролся с сомнениями, и это не давало ему покоя.

Затем он заговорил, причем так тихо, что голос звучал чуть громче шепота:

– Уотсон, мы отправляемся в Россию.

– В Россию? – Я резко выпрямился. – В Россию?!

Глаза Холмса округлились при виде моей реакции. Но он снова с легким кивком обреченно повторил:

– В Россию.

– Но зачем? Там идет гражданская война, причем такая яростная, что на ее фоне наше противостояние с Германией кажется игрой в крокет. Они убивают друг друга с таким ликованием и беззаботностью, что Аттила позавидовал бы. Они – варвары, Холмс, варвары! Я помню, что обещал поехать с вами, но это самоубийственное безрассудство.

Теперь я был весьма возбужден, и Холмс, зная меня столь же хорошо, как я, по-моему, знал его, ждал, пока я успокоюсь.

– Но зачем, старина, зачем? – снова воскликнул я. – Почему именно в Россию?

Холмс ответил самым спокойным, ровным и уверенным тоном, невозмутимо глядя на меня:

– Потому что мы там нужны, друг мой. Мы там нужны.

Поразительный рассказ Холмса

После этого Холмс принялся за рассказ о невероятных событиях предыдущего вечера. Услышь я подобные слова из любых других уст, я тут же посчитал бы, что место рассказчика в сумасшедшем доме.

Холмс поведал мне следующее. Точно в двадцать две минуты десятого накануне вечером, когда он задумчиво играл на скрипке в кабинете своей тихой виллы, которую выбрал из-за великолепного вида на Ла-Манш, он испытал настоящее потрясение: в дверях внезапно появился довольно крупный мужчина с крайне серьезным лицом. Его сопровождал другой джентльмен, еще более крупный и с таким же суровым выражением.

Холмс сразу понял, что ему не следует бояться этой парочки: будь у них дурные намерения, они уже расправились бы с ним. Однако их появление весьма заинтриговало прославленного детектива.

– Что вам угодно? – спокойно поинтересовался он.

– Вы должны одеться, мистер Холмс, и поехать вместе с нами.

– Я? Должен? А кто вы такие и куда я должен с вами ехать?

Более крупный из двух мужчин шагнул к Холмсу:

– Одевайтесь, сэр. У нас приказ.

– Должен сказать, джентльмены, что я удивлен: два столь крупных и на вид неповоротливых человека, как вы, застали меня врасплох во время медитации. Если бы я не подозревал о вашей истинной профессии, то мог бы решить, что вы оба связаны с балетом – судя по вашей изящной манере двигаться.

Холмс признался, что они пропустили его едкое замечание мимо ушей, и, вероятно, это было к лучшему, учитывая габариты и мощь обоих типов.

Детектив попросил подождать, пока он одевается в спальне, заверив своих стражей, что не собирается сбегать, так как они разбудили его любопытство. Но гости не отреагировали на просьбу и последовали за ним наверх, не желая ни на минуту упускать его из виду.

Выбирая, что надеть, Холмс полушутя поинтересовался, каким должен быть его костюм – официальным, для охоты, для дружеских визитов и так далее. И был весьма удивлен, когда ему ответили самым серьезным образом:

– Одевайтесь так, чтобы не опозориться перед людьми, занимающими более высокое положение, чем вы.

Как только Холмс привел себя в порядок, эти двое подхватили его под руки с обеих сторон и повели вниз по лестнице к большому черному автомобилю с занавесками, скрывающими заднее стекло и боковые окна.

Автомобиль тут же тронулся с места и поехал к железнодорожной станции Истборн, где уже ждал поезд: локомотив и единственный пассажирский вагон, где все занавески тоже были задернуты.

Холмс повернулся к менее крупному из двух мужчин и заметил:

– Так-так, прекрасная мысль: прокатиться на поезде среди ночи. Замечательно. Но вам следовало меня об этом предупредить, чтобы я мог собрать вещи. Планируется долгое путешествие?

Ни один из двух стражей ничего не ответил, они лишь сопроводили Холмса в поезд, усадили на сиденье и сами устроились с обеих сторон. Они не произнесли ни слова и смотрели строго перед собой.

– Как я предполагаю, вы не столь любезны, чтобы сообщить, куда меня везет этот поезд.

– Домой, Холмс, – бросил более крупный мужчина.

Второй усмехнулся.

– Очень забавно, – заметил Холмс.

Поездка продолжалась примерно полтора часа, и, как мой друг и подозревал с той самой минуты, едва увидел поезд, они оказались на лондонском вокзале Виктория. Два непрошеных компаньона доставили его с перрона прямиком к еще одному черному автомобилю.

Судя по направлению движения и продолжительности поездки, Холмс сообразил, что они следуют к несколько неожиданной цели.

Проехав ровно двенадцать минут – посреди ночи, в самом сердце столицы Британии, объятой войной, – автомобиль остановился. И хотя Холмса с обеих сторон по-прежнему сопровождали «няньки», как он стал их называть в дальнейшем, он был счастлив очутиться по самому знаменитому адресу в Англии, за исключением Букингемского дворца. Он был на Даунинг-стрит, дом 10.

Сам детектив не мог бы точно сказать, почему его так обрадовал знакомый адрес: то ли ему приятно было получить подтверждение собственного умения определять направление и дедуктивных способностей, то ли успокаивал тот факт, что теперь он наверняка находится в безопасности.

Дверь перед тремя мужчинами раскрылась, словно их приближение запустило какой-то потайной механизм. Холмса провели через холл в кабинет самого премьер-министра, Дэвида Ллойда Джорджа. Тот явно ожидал их прибытия.

Минуло несколько минут с тех пор, как часы пробили полночь.

Едва Холмс с «няньками» вошел в кабинет, те прекратили его удерживать и удалились, закрыв за собой дверь.

– Господин премьер-министр, – произнес великий сыщик.

Ллойд Джордж явно нервничал и на обращение не ответил. Хотя Холмс почти не удивился, встретив премьер-министра в конце полуночного путешествия, причины его спешной доставки в этот дом все еще интриговали его. Но последующие события по-настоящему поразили детектива.

Ллойд Джордж, так и не произнеся ни слова, открыл дверь в соседнее помещение и жестом пригласил Холмса пройти туда.

Свет в комнате не горел, и Холмс смог вначале различить очертания лишь двух предметов. Первым был камин с искусно вырезанными горгульями; огонь, пылавший в нем, был слишком жарким для июньской ночи, пусть и необычно прохладной.

Вторым и наиболее привлекающим внимание предметом оказалось огромное кресло с подголовником, развернутое к огню и почти полностью скрывающее человека, который в нем сидел. На виду оставалась лишь правая рука с идеальным маникюром, так напряженно вцепившаяся в подлокотник, что костяшки пальцев почти побелели.

Холмс обратил внимание на единственный перстень на этой руке, но не успел его стремительный ум оценить значение этого перстня, как человек неловко поднялся.

Лицом к лицу с Шерлоком Холмсом, королем детективов-консультантов, стоял не кто иной, как его величество король Георг V.

– Мистер Холмс, с вашей стороны было очень любезно сюда приехать, – произнес король.

– Ваше величество, при сложившихся обстоятельствах выбора у меня не было.

– Да, верно. Я приношу извинения за доставленные вам неудобства и беспокойство. Пожалуйста, присаживайтесь.

Холмс вежливо подождал, пока его величество снова опустится в кресло, но тот не садился. Поэтому и сыщик остался стоять, но король этого даже не заметил – так глубоко он был погружен в свои мысли.

– Мистер Холмс, просьба, которую вы сейчас услышите, исходит от меня, и только от меня, – наконец произнес король. – Мое правительство не должно знать о ней, но вам я сообщаю, что лично велел премьер-министру вызвать вас ко мне. Мистер Холмс, я хочу, чтобы вы разгадали, пожалуй, величайшую загадку в вашей карьере и по возможности предотвратили величайшее преступление в истории…

– Я отлично понимаю, – спокойно ответил Холмс. – Вы хотите, чтобы я спас царя и его семью.

Король Георг пораженно уставился на детектива:

– Но, мистер Холмс, как?.. Откуда вы могли?..

– Ваше величество, уверяю вас, это не божественная магия, а простая логика. Меня вызвали в дом номер десять по Даунинг-стрит среди ночи. Не нужно большого ума, чтобы понять: то, для чего я понадобился правительству, следует держать в строжайшем секрете. А раз уж меня встретил сам мистер Ллойд Джордж, я, конечно, понял, что дело имеет исключительную государственную важность. Увидев, с какой силой ваши пальцы сжимают подлокотник кресла, я сразу же понял, что вы – кто бы вы ни были – крайне обеспокоены и отчаянно пытаетесь найти решение вопроса, которое, как вам представляется, найти невозможно. Далее. Только слабоумный не знает о ваших тесных семейных и личных отношениях с его императорским величеством, русским царем, и только болван не понимает, что его жизнь и жизнь членов его семьи находятся под угрозой. Как только вы упомянули о загадке и предотвращении ужасающего преступления, мне не потребовалось много усилий, чтобы прийти к выводу, о какой именно задаче идет речь.

В эту минуту его величество прошептал себе под нос:

– Ах, Алексей, бедный маленький Алексей!..

Ненадолго воцарилось неловкое молчание, потом король заговорил снова:

– Мистер Холмс, в силу занимаемого мной положения и позиции Англии я не могу официально просить свое правительство помочь царю и его семье. – Король не мог сдержать горечи, и она нарастала с каждой новой причиной бездействия, которые он представил Холмсу: – Премьер-министр твердит, что я – конституционный монарх; что мы по-прежнему участвуем в войне, причем самой ужасной из всех, которые когда-либо вела наша страна; что британцев радуют несчастья моего кузена; что у нас в стране то и дело вспыхивают народные волнения, которые будут только шириться и множиться. По всем этим причинам наше правительство не может выступить спасителем того, кого здесь считают тираном и угнетателем. Пусть мой собственный кузен с семьей лучше погибнет, чем найдет приют на английской земле. Неужели кабинет министров не в курсе, что я понимаю все резоны? Или они считают, что я недостаточно умен и удовольствуюсь положением марионетки? Боже мой, мистер Холмс, никого в целом свете еще не душили столь тяжкие цепи, какие опутали меня в эти минуты!

Теперь король повернулся прямо к Холмсу, сверля его горящим взглядом, как позднее выразился мой друг, «повелевающего монарха». Возможно, это был единственный раз в жизни, когда великий сыщик почувствовал себя будто под гипнозом.

– Мистер Холмс, я прекрасно знаю, какую услугу вы оказали своей стране, – продолжал король. – Я имею в виду дело, которое доктор Уотсон описал под названием «Морской договор». Только одно это дало вам ценный опыт в щекотливом вопросе международной дипломатии. Но вы не входите в правительство, вы оставили практику, ваша репутация не запятнана, и нет оснований полагать, что вы в настоящее время заняты расследованием какого-либо преступления. Я не собираюсь апеллировать к вашему патриотизму; не стану и напоминать о верности подданного слову короля. Я взываю к вашему человеколюбию и прошу поверить мне: во всей империи только вы способны совершить это чудо.

Его величество умолк и сделал маленький робкий шажок к Холмсу. Взгляд Георга все еще магнетизировал прославленного детектива, который чувствовал себя мухой, увязшей в паутине. Затем король протянул обе ладони к собеседнику:

– Вы поможете мне, мистер Холмс?

Это был не столько вопрос, сколько приказ – негромкий и спокойный, но тем не менее приказ.

Моему другу не оставалось ничего другого, кроме как ответить:

– Да, ваше величество.

Сделка

Когда Холмс вернулся в личный кабинет Ллойда Джорджа, премьер-министр по-прежнему нервничал. Однако на этот раз он заговорил:

– Ну, мистер Холмс, слишком много событий для одного вечера, как я погляжу?

– Истинная правда, господин премьер-министр.

– Мистер Холмс, когда вы помогли правительству с этим неприятным морским делом, я, как вам известно, еще не занимал этот пост. Мое отношение к щекотливым международным делам сильно отличается от философии, которую проповедовал мой предшественник. Мы участвуем в этой проклятой войне с четырнадцатого года, а теперь хотя бы забрезжил какой-то конец. Американцы давят, и благодаря им ситуация меняется. Мы, так сказать, весьма нуждаемся в их оружии и в их масле; в особенности нашим людям нужно масло. Американский президент, мистер Вильсон, с моей точки зрения, все еще страдает наивностью и, несмотря на все свои поучительные речи, не понимает географических реалий, а тем более концепцию империи.

– Возможно, понимает, и даже слишком хорошо.

Ллойд Джордж сурово посмотрел на сыщика:

– Избавьте меня от поучений в столь поздний час, мистер Холмс, да и в любой другой тоже…

Холмс перебил его:

– В таком случае, премьер-министр, при всем уважении к вам, избавьте меня от урока мировой политики в приходской воскресной школе.

Выражение лица премьер-министра изменилось. Теперь он, кажется, осознал, что ввязался в битву умов, и не без оснований подозревал, что проигрывает.

– Я понял, мистер Холмс. Тогда я перейду к сути. Мое правительство не может изменить ни политическую ситуацию, ни военное положение. Тем не менее я прекрасно понимаю, что не могу отказать своему монарху в просьбе, иначе меня до последних дней будет мучить совесть, а вина тяжким грузом ляжет на мою душу. Есть некоторое количество людей – назовем их невидимками, – которые полностью разделяют мои чувства. Однако есть и те, кто воспользуется информацией о сегодняшней встрече для усиления тайных республиканских настроений. Есть откровенные враги, которые обернут эту ситуацию против нас на внешней и внутренней политической арене. И еще есть те, кому попросту не нравится нынешний кабинет министров, – они не погнушаются слухами, чтобы устранить меня в середине войны.

Премьер-министр замолчал на мгновение и продолжил:

– Мистер Холмс, в России уже работают наши люди. Они были отправлены туда до начала военных действий в августе четырнадцатого года, а то и до начала столетия. Они поставляют жизненно важную информацию нашим секретным службам. Несколько особо доверенных лиц подготовили все необходимое. На данном этапе я не хочу и не могу сказать вам больше, однако заверяю вас, что вы получите любую помощь, которую только возможно оказать, а также доступ к любой информации, которая потребуется. Теперь вам необходимо как можно скорее собраться, потому что вы отправляетесь в Россию в составе экспедиционных войск.

– Экспедиционных войск? А-а, Архангельск, – кивнул Холмс и стал с довольным видом ждать неизбежной реакции премьер-министра.

– Боже мой! Откуда вы знаете? Или у кого-то язык болтается, как флаг Адмиралтейства на ветру?

– Успокойтесь, премьер-министр. Я вовсе не выудил эту информацию у какого-нибудь неосторожного офицера. Наоборот, все военнослужащие, с которыми мне доводилось встречаться, вели себя крайне осторожно и осмотрительно.

– Но тогда откуда у вас эти сведения?

– Сэр, нет никакой географической головоломки! Раз уж англичане высадились в Мурманске…

Тут Ллойд Джордж немедленно перебил сыщика:

– Учтите: по просьбе большевиков. По их просьбе.

– Разумеется. Так вот, самым близкими к Мурманску и достаточно крупным для принятия экспедиционных войск портом является Архангельск. Поэтому логично было назвать именно его. А поскольку Гражданская война особенно яростно ударила именно по этой части России, у меня естественно возникли подозрения, что союзники захотят контролировать эту область.

– Вы имеете в виду – обеспечить ей нейтралитет?

Холмс слегка прищурился:

– Конечно, речь идет именно о нейтралитете.

Казалось, Ллойд Джордж впервые с начала разговора вздохнул свободно:

– Знаете, мистер Холмс, я неоднократно читал о ваших подвигах и уникальных дедуктивных способностях, но до этой минуты не имел счастья оценить их лично.

– Ну, это была одна из самых простых задачек.

– Может, тогда попытаетесь предсказать исход войны? Я имею в виду ее конкретные итоги, поскольку уже очевидно, что теперь мы наверняка победим.

– Премьер-министр, в тот день, когда началась война, я описал ее возможный ход, потом положил свои записи в конверт, запечатал и отдал на хранение доктору Уотсону с четкими инструкциями: не открывать до окончания сражений.

– Правда? И что же вы там предсказали?

– Не предсказал, господин премьер-министр, а вычислил с помощью дедукции, благодаря умозаключениям. Но, поскольку я отдал эти записи на хранение доктору Уотсону со вполне определенными указаниями, я предпочел бы не испытывать преданность моего верного друга и твердость его обещаний, отменяя собственные поручения.

Холмсу было ясно, что им с Ллойдом Джорджем не найти общего языка ни при каком раскладе. В дальнейшем детектив признался мне по секрету, что отчетливо чувствовал: не будь он так необходим для выполнения деликатного задания, Ллойд Джордж с удовольствием избавился бы от него.

Я уточнил у Холмса, что он имеет в виду. Он заглянул мне прямо в глаза, словно пытался сообщить ответ одной лишь силой мысли, и произнес:

Добро и зло один обман –

Летим в сырой, гнилой туман[2].

Судя по ужасающим событиям, которые происходили на протяжении следующих нескольких месяцев, и легких намеков, отпускаемых Холмсом, я не мог не задумываться, не было ли у моего дорогого друга предчувствия безвременного конца его жизни. После разговора с королем великий сыщик не мог не понимать: как только миссия будет выполнена, он не просто рискует – он должен будет так или иначе исчезнуть.

Между тем разговор между Холмсом и Ллойдом Джорджем продолжался.

– Очень хорошо, мистер Холмс. Оставьте свои прогнозы при себе. Пока горит Рим, вы играете на скрипке. Пусть будет так, как вы хотите. Но я надеюсь, что четко обрисовал свою позицию: мы с вами никогда не встречались; вы тут никогда не были; человека, с которым вы разговаривали в соседнем помещении, не существует, даже самого помещения не существует. Все это разве что галлюцинация, навеянная кокаином. Насколько я понимаю, вам такое состояние хорошо знакомо.

Холмса едкое замечание возмутило, но он предпочел не доставлять премьер-министру удовольствия своей реакцией.

А Ллойд Джордж продолжал напирать:

– Вы должны собрать вещи и отправляться в путь незамедлительно. Те два джентльмена, которые доставили вас сюда, проводят вас до дома, а потом к месту посадки на корабль. Вы не должны ничего рассказывать людям, которых встретите, пока не окажетесь вместе с теми, кто будет вас сопровождать. Я ясно выражаюсь, мистер Холмс?

– Столь же ясно, как в ходе объяснений по так называемому делу Маркони, – ответил Холмс, имея в виду финансовый скандал, в связи с которым в палате общин в 1913 году проводилось расследование; между прочим, весьма темное дело.

– Но вы меня поняли.

– Я уяснил задачу, поставленную джентльменом, которого не существует, уже с момента начала разъяснений и в полной мере понимаю последствия и принимаю все условия – за исключением одного. Мне потребуется помощь одного человека, без которого, я уверен, дело провалится.

– И скажите на милость, кто же это может быть?

– Доктор Уотсон.

– Доктор Уотсон? Ваш хроникер? Об этом не может быть и речи.

Холмс улыбнулся:

– И чем доктор Уотсон обязан такому небрежному отказу от его услуг?

– Судя по тому, что мне рассказывали, ваш доктор Уотсон – просто надоедливый прилипала. – При этих словах улыбка исчезла с лица сыщика. – Мальчик на побегушках, обладающий весьма скромным литературным талантом, при помощи которого он превращает вашу помощь Скотленд-Ярду в байки для обывателей.

– Учитывая тиражи журнала «Странд», премьер-министр, я думаю, вы несколько недооцениваете литературный талант доктора Уотсона.

Замечание никак не поколебало уверенности Ллойда Джорджа:

– Доктор Уотсон, как и все прочие ваши знакомые, не должен знать о разговоре, который имел место сегодня вечером.

– Наоборот, премьер-министр: доктор Уотсон будет меня сопровождать, или вам придется обратиться за помощью к кому-то другому.

– Как вы смеете разговаривать со мной в подобном тоне?

Ллойд Джордж так разошелся, что в кабинет ворвались «няньки» Холмса. Премьер-министр яростно замахал на них руками, приказывая снова удалиться.

– Кем вы себя возомнили, мистер Холмс? – продолжал он бушевать.

– Человеком, который вам требуется, – последовал спокойный ответ.

– Ага, надменность вкупе с предательством?

– Предательством? Вы называете меня предателем? Разве я не согласился на выполнение этой задачи, прекрасно осознавая, какой риск она представляет для самой моей жизни? Я – предатель, потому что требую помощи того единственного человека, которого искренне считаю незаменимым для успеха поставленной цели? Возьмите свои слова обратно, сэр, и прямо сейчас, или, клянусь, я вернусь в ту комнату, где сидит несуществующий джентльмен, чтобы он узнал о том, как вы выполняете его просьбы.

Ллойд Джордж был в дикой ярости, но тем не менее смолчал. Рассказывая мне об этом эпизоде, Холмс, как всегда беспристрастно, отметил, что премьер-министр все-таки смог справиться с собой и сдержать гнев, чем заслужил невольное уважение сыщика. Однако усы Ллойда Джорджа при этом воинственно топорщились, как щетина у кабана, и мой друг даже заподозрил, что под ними прячутся клыки.

Наконец министр успокоился, уселся в кресло, уронил сцепленные в замок руки на стол и покорно спросил, не глядя на собеседника:

– Ну почему вы не можете обойтись без этого доктора Уотсона, мистер Холмс?

Улыбка вернулась на лицо великого детектива:

– Сэр, я сложный человек, и требуется время, чтобы ко мне привыкнуть. Доктор Уотсон не просто преуспел в этом незавидном деле: на протяжении многих лет и бессчетных расследований, которые он помогал мне вести, у нас установился некий симбиоз, ставший второй натурой для нас обоих. Доктор Уотсон не только хроникер, описывающий мои дела, как вы выразились, – он неотъемлемая часть каждого из них. Буквально каждого! Он подставлял мне дружеское плечо в тяжелую минуту, он помогал мне не сойти с ума, я получал его поддержку всякий раз, когда просил о ней, и на протяжении всего этого времени он бесконечно верил в меня. Ни один человек не может желать лучшего друга или даже брата – а доктор Уотсон поистине стал им для меня. Даже с моим родным братом Майкрофтом у меня не было таких близких отношений. Кроме того, доктор Уотсон – врач, как понятно из его имени. И если память мне не изменяет, одному особенно важному члену группы, о которой мы говорим, врач требуется постоянно, не так ли? Насколько я знаю, он страдает гемофилией?

– Я вас понял, мистер Холмс. – Ллойд Джордж уставился на сыщика с ненавистью, типичной для чиновника, вынужденного уступить. Холмс сидел напротив, и сама его близость требовала ответа от премьер-министра. – Мистер Холмс, чем больше людей будут вовлечены в выполнение поставленной перед вами задачи, тем больше риск провала. Мы не можем допустить ошибок, их и так было слишком много в последние годы.

– В этом случае провала не будет.

– Какие гарантии вы можете дать?

– Я думал, что это и так понятно. Мою жизнь, – просто ответил сыщик.

– Это не гарантия. Вас может сбить кэб, когда вы переходите Пиккадилли, – резко бросил Ллойд Джордж.

Его слова прозвучали как плевок. Была ли то угроза? Или предупреждение?

– Там, куда я направляюсь, нет кэбов.

Ллойд Джордж разжал пальцы, встал, пересек кабинет по направлению к двери и раскрыл ее. Когда Холмс уже выходил, премьер-министр внезапно схватил его за левую руку:

– Ладно, берите своего доктора Уотсона. Однако помните: его судьба в ваших руках. Если вы провалитесь, погибнут не только вполне определенные лица; в результате будут раздавлены – причем буквально – и те, кто участвовал в этом деле.

Холмс высвободил руку:

– А вы разве не включены в этот список, премьер-министр?

– Вы забываете, мистер Холмс, что сегодняшней встречи просто не было.

С этими словами Ллойд Джордж захлопнул дверь, и Холмс снова вышел в черноту ночи. Его опять сопровождали два «няньки-неандертальца», без попечения которых он с удовольствием обошелся бы.

Так или иначе, Холмса сразу же доставили к моему дому, где он и принялся стучать во входную дверь, разбудив нас с женой.

Теперь я знал всю подоплеку событий и прекрасно понимал, почему нам следует отправляться в Россию. Но что сказать Элизабет? Эта мысль мучила меня.

Словно прочитав мои мысли, Холмс предложил:

– Я сам поговорю с миссис Уотсон, друг мой. Вам не придется что-то скрывать от нее и лицемерить из-за меня.

Сыщик заявил, что сейчас же отправится собирать вещи и кое-какое оснащение, которое ему потребуется, – его он планировал получить у неких знакомых в Лондоне. Таким образом, у меня будет время подготовиться. Что касается моей жены, то он намеревался ответить на ее вопросы по возращении. По его подсчетам, он должен был вернуться за мной через несколько часов.

Когда мы обо всем договорились, я проводил Холмса до двери и там впервые увидел нянек, о которых говорил Холмс. Они стояли у большого черного автомобиля, и когда мой друг спустился со ступенек и на мгновение остановился у машины, я осознал, насколько мощные у них фигуры.

Холмс сел в автомобиль; более крупный мужчина устроился прямо за ним. Второй вроде бы – хотя я в этом не уверен – слегка кивнул мне, словно желая сказать: «Не волнуйтесь». После этого он тоже залез внутрь, и автомобиль с опущенными занавесками понесся в город, где только начинало светать.

Мы отправляемся в путь

Холмс вернулся через три часа. Я не видел его таким возбужденным и даже счастливым со времен разгадки тайны, которую я назвал «Второе пятно».

Холмс выглядел необычайно бодрым, и я, прекрасно зная, какое тяжелое испытание ждет нас впереди, посчитал, что он ведет себя по меньшей мере неадекватно ситуации.

– Что это вы так веселитесь, Холмс? – ворчливо спросил я.

– Я просто смакую наши будущие проблемы и то, как я с ними справлюсь.

– Но позвольте, старина, на нас лежит огромный груз! От такой ноши впору опускать плечи, а не расправлять, ведь она не может не давить.

– Нет-нет, Уотсон. Моя главная проблема не имеет никакого отношения к той ноше, которую вы имеете в виду.

Я покачал головой, поставленный в тупик. Я совершенно не понимал и не мог расшифровать последнее замечание Холмса. Какая проблема могла быть важнее чудовищного груза ответственности? И только теперь, по прошествии времени, я смею предположить, что мой друг говорил о неких сложностях, связанных с Дэвидом Ллойдом Джорджем. О каком-то скрытом противостоянии этих двоих, которое тем не менее оба прекрасно осознавали. Но что это было? Возможно, всему виной резкие слова, которыми они обменялись во время той тайной встречи? Или они оба питали друг к другу интуитивную неприязнь?

Ты, мой потомок, узнаешь об этом позднее. Хотя мне все-таки придется, несмотря на мою великую печаль, объяснить тебе причины проблем Холмса, на нынешнем этапе я хочу сохранить тайну, надеясь, что ты сам доберешься до сути еще до того, как я разложу факты по полочкам.

Если ты задашься вопросом по поводу моей, казалось бы, совершенно нелогичной таинственности, то ее легче всего объяснить скрывающимся в глубине моей души желанием найти в тебе мои черты. Или даже нет, не так: я хочу, чтобы ты открыл в себе Холмса. Такая нерациональность со стороны врача, возможно, кого-то удивит. Но мне кажется, что тебе необходима подобная проверка из разряда тех, которым так часто подвергал меня мой дорогой друг.

Пока я размышлял над словами Холмса, он заметил, что сейчас, возможно, самое подходящее время для разговора с миссис Уотсон. Я искренне согласился, так как с огромным трудом выдержал допрос моей милой женушки, оказавшийся куда более детальным и подробным дознанием, чем те, которые могли бы учинить мистер Шерлок Холмс и Скотленд-Ярд, вместе взятые. Однако я стойко выдержал испытание и не сказал жене ни слова.

Мы с Элизабет поженились в 1903 году. В дальнейшем Холмс жаловался, что в мое отсутствие был вынужден сам описывать дело, которое он назвал «Воин с бледным лицом». Однако великий детектив заметил, что этот опыт показал ему, насколько труднее рассказывать читающей аудитории о расследованиях, чем он предполагал.

Миссис Уотсон сидела на веранде и нервничала в ожидании Холмса, который пересказал мне их разговор уже во время нашего путешествия. Он утверждал, что воспроизводит его дословно, но в дальнейшем я выяснил, что это было не совсем так.

Как бы то ни было, начала беседу моя супруга:

– Ну, мистер Холмс, куда вы теперь, после стольких спокойных лет, тащите нашего Джона?

– Тащу, миссис Уотсон? Разве вы видите веревку, привязанную к поясу Уотсона, и меня, маниакально дергающего за другой ее конец?

– Не надо играть словами, мистер Холмс, ведь мы оба любим Джона, не так ли?

– Истинная правда. И именно поэтому я могу честно сказать вам, что лучше умру сам, чем допущу, чтобы что-то случилось со стариной Уотсоном.

– Я это тоже знаю, мистер Холмс. Вы – лучший друг Джона. Тем не менее я чувствую, что нынешнее дело чем-то сильно отличается от других. Просто женская интуиция, если хотите, но я уверена в своем предчувствии не меньше, чем в том, что завтра утром взойдет солнце.

– Миссис Уотсон, мы с вашим мужем очень многое вместе пережили. О некоторых наших приключениях вы читали или слышали и поэтому прекрасно знаете, что есть вещи, о которых мы не можем говорить.

– Я прекрасно понимаю вас, мистер Холмс. Но это дело, как я уже сказала, кажется мне отличным от других и внушает непонятный, даже суеверный страх.

– Уотсон намекал на опасность?

– Мистер Холмс, я вас умоляю! Вы знаете не хуже меня, что Джон таинственен, как сфинкс, когда дело касается вас. Нет, меня пугает то, что он не сказал, а не то, что сказал.

– Тогда, пожалуйста, выслушайте меня. Да, там, куда мы с Уотсоном сейчас направляемся, опаснее, чем было в Афганистане. Но его служба на благо страны в том жутком месте стала одним из самых ярких этапов его жизни. Он гордится шрамами, полученными на службе Англии. Не забывайте об этом и помните, что вашему сыну, юному Джону, есть на кого равняться. Кстати, где он? Я что-то его не вижу.

– Он у моих родителей в Йоркшире. Сейчас все начинает цвести; такое время – самые приятные воспоминания моего детства. Мы с Джоном хотим, чтобы и наш мальчик каждый год видел это буйство природы. Но, пожалуйста, не меняйте тему, мистер Холмс.

– Миссис Уотсон, ваш муж любит вас и вашего сына больше всех на свете. Но есть другие мужья и отцы, которые в наше трудное время несут службу на благо страны. Им не повезло в той степени, как вашему мужу. И Уотсон это знает. И теперь, когда родина наконец решила попросить его об услуге, он знает, что обязан ее оказать. Старина Уотсон не был бы собой, если бы отказался; не был бы тем человеком, которого вы так преданно любите; не был бы преданным другом и названым братом, которого я себе выбрал.

– Что ж, тогда я отпускаю его с вами, мистер Холмс, и вверяю вам его душу и безопасность. Я знаю, что вы вернете его мне. Мистер Холмс, пусть вас хранит Господь. Пусть и благодаря Джону, но я тоже научилась ценить вас.

С этими словами Элизабет обняла Холмса, вероятно вызвав у него некоторый дискомфорт, и попросила позвать меня.

Я шел к ней с большей неохотой, чем куда бы то ни было. В тот момент даже встреча с дикими афганцами казалась мне гораздо более привлекательной. Поэтому я приблизился к жене с некоторой нерешительностью:

– Ты хотела меня видеть, дорогая?

– Да, Джон, конечно хотела. Я хочу видеть тебя каждый день, каждую минуту. Я хочу видеть, как смеются твои глаза, когда ты смотришь на Джона-младшего. Я хочу видеть твою грусть, когда ты не в состоянии помочь какому-то несчастному пациенту. Я хочу видеть, как ты спишь ночью, почти в такой же позе, как и твой сын. Я хочу видеть, как ты молча улыбаешься мне, когда мы остаемся с тобой наедине. Но на какое-то время мне придется смириться с тем, что я совсем не буду тебя видеть, и я не знаю, сколько мне тебя ждать. Джону-младшему я скажу, что вы с мистером Холмсом отправились заниматься еще одним делом, подобным вашим прошлым знаменитым приключениям, – знаю, это доставит ему удовольствие, как и всегда. А сама буду убеждать себя, что твое путешествие окажется не богаче событиями, чем поездка в экипаже по сельской местности. Я готова лгать сама себе, чтобы тебе не пришлось лгать мне. Каждый вечер, отправляясь спать, я буду надеяться, что ты вернешься к нам утром. А вставая каждое утро, буду ждать, что ты появишься на пороге вечером. Я люблю тебя, Джон. И я буду молиться, чтобы ты вернулся побыстрее.

После этого жена поцеловала меня с такой нежностью, как никогда прежде, и я со слезами на глазах повернулся к поджидавшему меня Холмсу. Тогда я и представить не мог, что не увижу жену и сына больше года.

Харвич

«Няньки» Холмса уложили мой багаж в автомобиль, и мы тронулись в путь. Наши стражи сидели впереди, рядом с водителем, а мы с Холмсом устроили на заднем сиденье.

Поскольку «няньки» молчали, я тихонько поинтересовался у Холмса, умеют ли они говорить, на что он рассмеялся и кивнул. Тем не менее на протяжении всей поездки, которая длилась около трех часов, мы с ними не обменялись ни словом. На самом деле они даже ни разу не повернули к нам головы и не взглянули друг на друга.

Конечно, на этом этапе я совершенно не представлял, в какую сторону мы направляемся, и через некоторое временя с начала путешествия поинтересовался у Холмса, куда, по его мнению, мы едем.

– Очень своевременный вопрос, Уотсон, – заметил он. – Если я правильно ориентируюсь, то, думаю, мы едем в Харвич.

Харвич в период мировой войны являлся одной из важнейших военно-морских баз. Холмс, как и всегда, мог очень точно определить свое местонахождение, и сейчас же сообразил, что Чатем, еще одна военно-морская база, хотя и расположен ближе, но находится на юго-востоке. Мы же направлялись на северо-восток, и логично, что единственным пунктом назначения мог быть Харвич, до которого требовалось проехать семьдесят девять миль.

Мне ни разу не приходилось видеть базу флота во время войны, ведь я был гражданским лицом и жил в центре Лондона. Поэтому первая же встреча на месте произвела на меня большое впечатление: у ворот нам преградили путь щеголеватые моряки в полном обмундировании. Они мгновенно оценили важность документов, которые предъявил наш «нянька» поменьше ростом, и старший матрос махнул рукой вправо. Они с сопровождающим обменялись несколькими фразами, которых мы не слышали.

– Теперь уже недолго, Уотсон, – успокоил меня мой друг. – Через несколько минут мы встретимся с офицером разведслужбы, который проводит нас на корабль и, не исключено, сообщит какую-то новую информацию.

Холмс оказался прав. Прошло не более четырех минут, и автомобиль остановился перед небольшим и явно временным сооружением. Тот же «нянька» отправился внутрь, а через несколько минут вернулся и жестом велел нам присоединиться к нему.

Когда мы заходили в здание, я заметил, что матросы уже занимаются нашим багажом. «Нянька» повыше ростом остался в автомобиле, совсем не обращая на нас внимания. А вот менее крупный внезапно заговорил, когда мы с Холмсом проходили мимо него. Он показал на помещение, в которое нам следовало зайти, и произнес.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, я доставил вас в целости и сохранности до пункта назначения. Так мне было приказано, и я выполнил все полученные инструкции. Еще кое-что… – Он явно колебался. – Удачи вам, джентльмены, каким бы ни было ваше задание.

Произнеся эти слова, которых мы от него не ждали, мужчина закрыл дверь и присоединился к товарищу в черном автомобиле, после чего машина осторожно поехала прочь. Больше она не казалась нам зловещей.

Я посмотрел на своего спутника:

– Что вы обо всем этом думаете, Холмс?

– Гораздо больше, чем ожидал, – ответил детектив и пошел по коридору.

Я последовал за ним в кабинет и с удивлением обнаружил там весьма молодого офицера, который в этой обстановке выглядел совсем юнцом. Он приблизился к нам, чтобы поприветствовать, и заискивающе улыбнулся.

– Мистер Холмс? Я даже мечтать не мог о такой встрече, – пролепетал он, протягивая руку, которая подрагивала от напряжения.

– А вы выдаете себя, капитан. Вам сообщили, что следует ждать очень важную персону, однако не предупредили, кого именно, потому что недостаточно вам доверяют.

– Сэр? – Офицер явно метался между благоговейным ужасом и трезвой оценкой дедуктивных способностей Холмса. Найти внятный ответ ему не удалось.

– А это означает, Уотсон, что нас будут передавать от одного звена цепи к другому, и таких звеньев будет много, – добавил Холмс так тихо, что услышать его мог только я один. – И каждое звено не будет знать силу или слабость соседних с ним, и вряд ли кто-то из них окажется готов к разрыву цепи.

Я уже собирался прокомментировать это замечание, но теперь офицер протянул руку мне.

– Это доктор Уотсон, капитан, – представил меня сыщик.

– Я рад знакомству с вами не меньше, чем знакомству с мистером Холмсом.

– Спасибо, капитан, – поблагодарил я.

После рукопожатий и улыбок молодой офицер предложил нам присесть.

– Простите, джентльмены, но я был так возбужден, что, похоже, забыл представиться. Меня зовут капитан Уильям Ярдли, и я буду сопровождать вас в Харвиче. Я провожу вас на корабль перед самым объявлением о посадке. – Он посмотрел на часы у себя на письменном столе: – Ждать осталось совсем недолго.

Молодой офицер кого-то мне очень сильно напоминал, но пока мы с Холмсом не переглянулись, я никак не мог вспомнить, кого именно. А тут сразу же понял: офицер был очень похож на молодого Холмса. Не знаю, заметил ли это мой друг: хотя обычно от его взглядя ничто не ускользало, в тех случаях, когда дело касалось его собственной внешности и одежды, великий детектив, казалось, терялся. Возможно, его это попросту совершенно не интересовало. Однако я из-за этого сходства чувствовал себя очень неуютно рядом с молодым офицером.

– Скажите, капитан, вы случайно не знаете, куда мы с доктором Уотсоном отправляемся? – спросил Холмс.

– Боюсь, что нет, сэр. Подозреваю, информация секретная. Так или иначе, я не желаю вас обидеть недоверием, джентльмены, но от меня ничего не зависит. Мне приказано проследить, чтобы вам было комфортно в Харвиче, и обеспечить вашу безопасность здесь, а потом посадить вас на корабль, который сейчас готовится к отплытию.

– Послушайте, но вы хотя бы можете сказать название корабля?

– Э-э-э, думаю, да, сэр. Пожалуй, это разрешено. Вы должны сесть на «Внимательный», это легкий крейсер. Командир корабля – прекрасный человек. На самом деле так получилось, что он – давний друг нашей семьи. Его фамилия – Дэвид. Капитан Джошуа Дэвид.

– Прекрасно, капитан, – кивнул Холмс. – Подобные высокие библейские ассоциации очень меня успокаивают[3].

Мы все рассмеялись.

– Джентльмены, не желаете ли пообедать? Или, может, чего-нибудь выпить? – спросил офицер.

– Обед будет очень кстати, капитан, очень кстати, – ответил я с готовностью, поскольку завтракал еще до рассвета, к тому же находясь под впечатлением непреходящего возбуждения Холмса, и с тех пор ничего не ел.

– А вы будете обедать, мистер Холмс?

– Не нужно хлопотать ради нас, капитан.

– Разумеется, он должен накормить над обедом, Холмс, – возразил я. – Ведь он здесь как раз для этого, или вы забыли?

– Это совсем несложно, мистер Холмс, – засуетился Ярдли. – Конечно, меню будет не таким, к какому вы привыкли, но здесь хорошо готовят, несмотря на военное время.

– Если вас это не особо затруднит, капитан, – сдался Холмс и закурил.

Офицер вышел из комнаты, однако очень скоро вернулся. Он был явно расстроен.

– Джентльмены, – обратился он к нам с несчастным видом, – мне только что сообщили, что вы должны немедленно подняться на борт «Внимательного». Простите за доставленные неудобства и изменение планов.

– Не беспокойтесь, капитан. Вы сами знаете, что планы часто меняются, – сказал я, вспоминая время на действительной военной службе.

– Ваш багаж уже подняли на борт. Пожалуйста, следуйте за мной.

С этими словами Ярдли открыл дверь, вышел вслед за нами в коридор, а потом повел нас к кораблю.

Казалось, Холмс осматривает каждый квадратный дюйм базы, по которой мы шли вместе с капитаном Ярдли. Я посмеивался про себя, наблюдая за множеством моряков, которые сновали во всех направлениях: несомненно, каждый из них считал, что именно от его миссии зависит скорейшее окончание войны.

Вскоре мы приблизились к нашему кораблю, и офицер провел нечто вроде официального представления. Он сделал широкий жест рукой, пытаясь охватить корабль, и сказал:

– Вот это и есть «Внимательный», джентльмены. Не буду вводить вас в заблуждение и убеждать, что это самое лучшее и быстрое судно, которое я видел.

Затем Ярдли остановился у сходней и снова протянул руку к Холмсу:

– Не знаю, какое приключение ждет вас на этот раз, мистер Холмс, но я счел бы за честь отправиться вместе с вами. Удачи, сэр.

– Спасибо, капитан. Надеюсь, мы снова встретимся с вами после окончания войны. Но… – Прославленный детектив не закончил предложение и стал подниматься вверх.

– Присматривайте за ним, доктор Уотсон, – заботливо велел мне Ярдли. – Британии нужны такие люди, как он.

– «Присматривайте за ним»! А за мной кто присмотрит? Разве Британии не нужны такие люди, как я?

Конечно, я просто подтрунивал над офицером, но по его помрачневшему лицу сразу же понял, что очень сильно его задел.

– Капитан, я просто пошутил, – поспешил я исправить оплошность.

– Спасибо, сэр, – покраснев, кивнул он. – Я не хотел вас обидеть, уверяю вас.

– Никаких обид, парень. Удачи, капитан.

Мы с чувством пожали друг другу руки. Когда я поднимался вверх по сходням, то остановился где-то на середине и оглянулся. Офицер стоял по стойке «смирно», отдавая нам честь. Это стало одним из моих самых трогательных воспоминаний.

Мы с Холмсом поднялись на борт, почти не запыхавшись, и нас провели в нашу каюту, которая показалась мне тесной даже для небольшого военного корабля. Багаж уже стоял там. Потом нас проводили в каюту командира корабля, где он ждал нас, чтобы поприветствовать лично.

– Джентльмены, пожалуйста, проходите и садитесь. Очень рад познакомиться с вами, мистер Холмс, – сказал командир корабля, обхватив руку Холмса обеими ладонями и энергично ее тряся. – Не меньшая честь для меня и знакомство с вами, доктор Уотсон. – Мне он просто пожал руку. – Меня зовут капитан Джошуа Дэвид.

Командиру корабля было лет пятьдесят пять, и я бы сказал, что на нынешнем жизненном этапе он уже оставил карьерные устремления. У него были густые темные волосы, которые, как я подозреваю, он подкрашивал, а передвигался он так осторожно, словно ходил по яичной скорлупе, и руки при этом держал за спиной. Если не считать этой весьма специфической походки, то я не заметил в нем ничего особенного.

– Итак, я вижу, что вы информированы лучше, чем ваш молодой коллега, – заметил Холмс, присаживаясь. – Он не знал, кого ждать.

– Вот как? А я и не подозревал, что вас доставили не прямиком ко мне. Вы о ком говорите? У нас тут, знаете ли, много молодых офицеров. У вас возникли какие-то проблемы?

– Никаких, – ответил я. – Просто мы собирались пообедать, когда нас позвали сюда.

– О, простите, господа. Эту проблему я быстро решу.

Капитан позвал стюарда и приказал принести в каюту обед.

– Молодого офицера зовут Ярдли, капитан. Уильям Ярдли.

Командир корабля изобразил типичные ужимки человека, который пытается напрячь память, – потер подбородок, почесал голову, наморщил лоб:

– Ярдли… Ярдли… Нет, не вспомнить. Не знаю такого, – признался он наконец.

– Но… – открыл я было рот, однако не успел я произнести даже полсловечка, как в разговор быстро вступил Холмс:

– Это не важно, капитан. Лучше скажите, если можете, куда мы направляемся. – Мой друг встал и прошел к большой карте, висевшей на дальней стене каюты: – На этой карте, наверное, можно найти наш пункт назначения.

– Найти-то, конечно, можно, мистер Холмс. Но пока я не получу приказ, это остается для меня такой же тайной, как и для вас обоих.

– Вы хотите сказать, что окончательный приказ получите уже после выхода в море?

– Именно так, мистер Холмс.

– Но вы хотя бы можете сказать, когда мы отплываем?

– Могу и скажу. В самое ближайшее время. Я очень удивлюсь, если мы не покинем Харвич в течение получаса.

Нам принесли обед, чуть тепловатый и почти безвкусный, но я все равно был счастлив и ел с удовольствием. Холмс мало говорил во время еды, поэтому я развлекал нашего хозяина армейскими байками. Возможно, это была не лучшая тема для разговора, поскольку мы находились во власти военно-морского флота, но если подумать, мы все участвовали в одной и той же войне.

По возвращении в нашу каюту Холмс проверил коридор – нет ли там кого-нибудь. Убедившись, что коридор пуст, он уселся на койку и, как я видел по выражению его лица, принялся складывать, вычитать, делить и сортировать информацию, причем на бешеной скорости.

– Ну, Уотсон, что вы обо всем этом скажете? – наконец задал он вопрос.

– Вы имеете в виду капитана Дэвида, якобы не знающего Ярдли?

– Причем Ярдли предположительно знаком с Дэвидом. Да, и об этом тоже. Но для начала скажите: заметили ли вы что-нибудь любопытное в Харвиче?

– Что вы имеете в виду?

– Вспомните: предполагалось, что мы войдем в состав экспедиционных войск, следующих в Архангельск.

– Да, я помню. И, похоже, так и есть. Разве нет?

– Ни в коей мере, Уотсон. Начнем с того, что для серьезной операции по вторжению нужны и соответствующие силы. Скажите мне: сколько солдат вы видели?

– Солдат? Ну… – Я изрядно смутился.

– Вот именно. Не было никаких солдат. В Харвиче мы видели только моряков, входящих в персонал базы. И ни одного судна для перевозки войсковых частей. Что-то я не помню ни одного успешного вторжения без участия армии, которая и проводит это вторжение. Скажу больше: когда такое было на протяжении всей истории британского военно-морского флота, чтобы командир корабля отправлялся в плавание с важным заданием и при этом не получил четких указаний, куда он должен прибыть и когда? Неужели, Уотсон, они с таким пренебрежениям относятся к моим способностям, что решили, будто я поверю этому капитану Дэвиду?

– Я не понимаю, Холмс. Ведь Ллойд Джордж сказал вам про вторжение, не так ли?

– Нет, это было мое предположение. Он только подыграл, и блестяще. Заставил меня поверить, что я благодаря своим дедуктивным способностям раскрыл важную военную тайну.

– Я все равно не понимаю.

– Уотсон, мы с вами знаем, какая задача стоит перед нами в России. Но что, если о ней знаем только мы, Ллойд Джордж и круг самых приближенных к нему лиц, о существовании которых мы не подозреваем?

– Теперь вы меня совсем запутали, Холмс.

– Я хочу сказать следующее: а что, если каждое из звеньев, о которых я упоминал на берегу, не знает не только других участников, но и нашей цели? Допустим, им отдали приказ всего лишь, например, доставить нас из пункта А в пункт Б. Тогда кто может сказать, зачем мы туда едем? Никто не подозревает о наших намерениях и задачах! Нашей секретной миссией вполне может быть сбор пыльцы! Уотсон, теперь вполне очевидно, что Ллойд Джордж умело направлял меня, как тренер уловками направляет упирающегося породистого скакуна к опасному препятствию. И разве не может быть, что он умышленно напустил туману? А если так, то возможно все – все что угодно.

– А как насчет его величества, Холмс? Разве сам король не говорил, что выбрал вас для этого дела?

– Говорил. И это единственная часть пазла, которая не встает на место.

– Но если мы направляемся не в Россию, Холмс, то куда же тогда?

– Я все еще считаю, что цель нашего путешествия – попытаться успешно выполнить поставленную перед нами задачу. А если так, то мы должны следовать в Россию. Но не в Архангельск, а скорее всего в Кронштадт.

– Кронштадт?

– Да, это ближайшая к Санкт-Петербургу[4] военно-морская база, находится от него примерно в сорока милях. Она охраняет подступы к столице[5]. Если большевикам хватило политической прозорливости пригласили столь нежеланных гостей, как англичане, в Мурманск, чтобы охранять столицу от фланговой атаки немцев и финнов, то готов поспорить, что в Петербурге планируется что-то еще. Думаю, намечается или уже ведется гораздо более хитрая и сложная игра, чем мне дали понять. Я-то думал, что все просто: есть красные, есть белые; все равно что выбор вина к обеду. Но все глубже, Уотсон, гораздо глубже. Пока я не могу вычислить намерения обеих сторон, но, какими бы они ни были, я считаю, что нам позволят спокойно пройти прямо в Кронштадт. А если вмешается германский флот, дело станет еще интереснее.

С этими словами Холмс улегся на койку и впервые за два дня, а то и больше, заснул. Я последовал его примеру.

Когда я проснулся примерно через четыре часа, то обнаружил, что мы уже вышли в Северное море. Харвич остался далеко позади, но мы лишь чуть-чуть приблизились к решению, которое искал Холмс.

Позднее тем же вечером, за ужином в офицерской кают-компании мы встретились со старшими чинами команды. Офицерскому составу сообщили, что мы являемся особыми посланниками, вызванными по просьбе нового петербургского правительства, чтобы помочь найти бесценные драгоценности Романовых. Будучи проданными крупным капиталистам, эти сокровища должны принести пользу русскому народу.

За ужином Холмс ел мало, потому что очень старался вытянуть какую-то информацию из капитана Дэвида. Дэвид выпил один глоток бренди после ужина, встал и принялся ходить вокруг стола все той же своеобразной походкой, заложив руки за спину.

– Надеюсь, вы хорошо спали, доктор Уотсон? – поинтересовался он у меня.

– Если честно, капитан, то я заснул бы и на вершине пирамиды Хеопса.

В ответ на эту реплику все засмеялись.

– Насколько я понимаю, вы не очень довольны размещением? – продолжал расспрашивать Дэвид.

– Вовсе нет, – покачал я головой. – Просто я сухопутное существо: многие поколения моих предков жили исключительно на суше, и мое тело не понимает, что происходит. Оно не ожидало подобных встрясок и, похоже, считает, что земля не должна двигаться; только тогда оно счастливо.

Все снова рассмеялись, и на этот раз веселились дольше и громче прежнего.

Командир корабля подождал, пока стихнет смех, а затем обратился ко всем присутствующим с очень серьезным видом:

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, господа офицеры, я понимаю, что многие из вас гадают, куда мы направляемся. Вы пытаетесь определить место по полученным координатам. Что ж, хватит считать, я назову вам наш пункт назначения.

Все моряки и мы с Холмсом подались вперед, как обычно поступает толпа на завершающем этапе скачек.

Командир корабля расправил большую карту Европы, а затем начал объяснять с размеренностью учителя географии:

– Итак, господа, вот куда мы идем. Впереди у нас Бремерхафен. Примерно через одиннадцать часов мы обогнем полуостров Ютландия. – При упоминании знакомого названия моряки застучали по деревянному столу. – Затем идем вверх по проливу Скагеррак, вниз по Каттегату, как можно ближе к острову Лесё, затем по проливу Эресунн. Таким образом мы окажемся достаточно близко от Киля, где немцы, возможно, нас уже поджидают. Однако если мы все еще останемся на плаву, то пойдем на северо-восток по Балтике к Кронштадту.

Сдержанные комментарии офицеров свидетельствовали о том, что они надеялись поучаствовать в каких-нибудь боевых действиях.

Я посмотрел на Холмса с восхищением – как всегда, когда его теории подтверждались, – но мой друг по-прежнему внимательно изучал карту.

– Простите, капитан, но в чем важность острова Лесё? – вступил я в разговор.

– Доктор Уотсон, неужели такой старый вояка, как вы, не знает этого острова?

– А вы смогли бы, капитан, отыскать островки Лангерганса[6] во время первого в вашей жизни вскрытия? – парировал я.

– Достаточно, сэр, – рассмеялся Дэвид. – Будьте милосердны, и я спущу флаг.

– Хорошо, капитан, – согласился я. – Но все-таки почему вы упомянули остров Лесё?

Теперь уже никто не смеялся, а капитан Дэвид напустил на себя важный вид истинного командира корабля. Он обвел взглядом собравшихся и снова остановил его на мне:

– Все очень просто: мы вынуждены заходить в нейтральные воды и Дании, и Швеции в попытке избежать столкновения с противником. А там крайне узкое место; нельзя заранее сказать, сможем ли мы его преодолеть.

– Сэр, вы считаете, что нам придется вступить в бой? – спросил лейтенант Лестер, возможно самый младший из присутствовавших офицеров.

– Лейтенант, судя по словам Ньюсома, противник там везде. И на поверхности моря, и под водой. Если хотите знать мое мнение, то наших врагов следовало бы именовать полчищами крыс, а не волчьими стаями[7].

После этого замечания моряки рассмеялись и согласно закивали.

Я изучающе осмотрел лица всех офицеров. Теперь все до одного были мрачными и задумчивыми.

Холмс резко встал, словно сработала тугая пружина:

– Капитан, джентльмены, спасибо за ужин и просветительскую беседу. Если можно, мы с доктором Уотсоном хотели бы прогуляться по борту корабля.

– Мистер Холмс, тут вам не круизный лайнер с палубами для променада, но в такую красивую ночь, я думаю, можно нарушить правила военного времени. Так и быть, идите.

– Благодарю вас, капитан.

Холмс кивнул мне, чтобы я последовал его примеру, и я тоже поднялся, поблагодарив Дэвида и остальных собеседников.

Офицеры пожелали нам хорошего вечера и собрались вокруг карты, а мы с Холмсом покинули кают-компанию и отправились на прогулку по палубе.

– Ну, Холмс, что заставило вас вылететь оттуда, словно ядро из невидимой пушки? – поинтересовался я.

– Ньюсом, старина, Ньюсом.

– А кто это такой?

– Если фамилия произносится так небрежно, между делом, то это означает, что с названной персоной ведутся частые и неофициальные беседы. Другими словами, это старый знакомый или даже друг.

– И чем для нас важен этот Ньюсом? – продолжал недоумевать я.

– Не только для нас, Уотсон, но и для всей Британии, – пояснил великий детектив. – Потому что я очень сильно подозреваю, что тот Ньюсом, на которого так небрежно сослался капитан Дэвид, – не кто иной, как сэр Рэндольф Ньюсом, заместитель директора Разведывательного управления военно-морского флота. И с каких это пор замдиректора разведки ВМФ лично ставит в известность простого командира какого-то крейсера, причем легкого, о возможной встрече с противником? Такие данные обычно сообщают мелкие клерки из статистического управления.

– Я понял вас. Значит, вы подозреваете, что Ньюсом тоже замешан в этом деле?

– Может, замешан, а может, и нет. Я знаю одно: предполагается, что крейсер отряжен для выполнения одной-единственной задачи – доставить нас с вами в Кронштадт в целости и сохранности. И даже высокопоставленные лица из правительства, включая премьер-министра, не могут себе позволить рисковать таким трофеем, как этот корабль, в военное время. Нет, Уотсон, мне кажется, что нам предоставляются все возможности для спасения семьи русского царя. Но я, как осел, должен бесконечно следовать за морковкой, которую держат у меня перед глазами.

С этими словами Холмс развернулся и исчез в темноте, которая окутывала нос корабля.

Я заставил себя заснуть, но внезапно что-то разбудило меня, и я так резко вскочил, что стукнулся головой о верхнюю койку. Яростно потерев ушибленное место, я заметил, что Холмса в каюте нет.

Оказывается, разбудил меня жалобный вой сирены, и я тут же понял, что он означает. Быстро натянув брюки, я схватил пиджак и спасательный жилет, открыл дверь и обнаружил, что моряки мечутся по палубе туда-сюда, словно потеряв ориентацию в пространстве.

Я сделал шаг вперед и оказался посреди этого сумасшедшего дома. Ко мне тут же подбежал матрос с взъерошенными волосами:

– Доктор Уотсон, вы должны следовать за мной!

– Показывайте направление, – с готовностью ответил я.

Паренек тут же сорвался с места, будто молодой жеребчик. Ему пришлось дважды ненадолго останавливаться, чтобы я его догнал.

Когда мы добрались до места, где должны были находиться по боевому расписанию, мне сообщили, что был замечен перископ и корабль приведен в боевую готовность. Холмс отсутствовал.

Я фактически замер на месте, а все вокруг меня находились в постоянном движении. И впервые с начала путешествия я задался вопросом: а что я здесь делаю?

Наконец из тумана прозвучал голос Холмса:

– Неплохая ночка для купания, а, старина?

– Очень смешно, Холмс, – проворчал я. – Почему вы меня не разбудили, когда выскочили из нашей каюты?

– Успокойтесь, Уотсон! Вы же меня хорошо знаете. Меня даже не было в каюте, когда все это началось.

– Я так и подозревал. И где же вы были?

– Наслаждался прекрасной ночью, Уотсон. Наслаждался чудесной ночью.

– Ну, она перестанет быть чудесной, если нас выбросит в море.

– Я в этом очень сильно сомневаюсь, мой дорогой друг. В конце концов, для спасения существуют шлюпки. В любом случае нам остается только держаться вот за эти поручни и ждать.

И мы принялись ждать. Через несколько мгновений вдруг наступила мертвенная тишина. Все моряки заняли места по боевому расписанию, головы вертелись во всех направлениях, глаза отчаянно пытались пронзить тьму, чтобы заметить движение противника или хотя бы силуэт корабля.

Меня прошиб пот, хотя в Северном море было весьма прохладно, и я с радостью заметил, что испарина выступила и на лбах и лицах людей, находившихся поблизости от меня.

Внезапно корабль резко накренился вправо, и я выпустил поручень из рук. Именно Холмс подхватил меня, когда я начал падать:

– Я вас держу, Уотсон.

– Спасибо. По нам попали?

– Не думаю, никакого взрыва не было. Возможно, это была просто попытка уклониться: корабль совершил слишком крутой поворот.

Затем вновь последовал весьма продолжительный период ожидания, или он лишь показался долгим от напряжения. Но больше ничего не происходило. Наконец прозвучал сигнал отбоя тревоги, и мы с Холмсом позволили себе выдохнуть. Всюду раздавались нервные смешки, перемежающиеся короткими тихими репликами. Мы с облегчением перекрестились.

Возвращаясь в каюту, мы с Холмсом встретили молодого лейтенанта Лестера.

– Что ж, теперь не будет упреков, что мы не предоставили вам развлечений после ужина, – широко, по-мальчишески улыбнулся он.

Мы снова пожелали ему доброй ночи и рухнули на койки не раздеваясь. На сей раз нас никто не будил до завтрашнего дня.

14 июня 1918 года

Проснувшись на следующее утро (на самом деле было уже довольно поздно), я снова обнаружил, что Холмса в каюте нет. Меня всегда поражало, как мало времени ему нужно для восстановления сил. Будучи врачом, я читал о случаях, когда людям хватало всего двадцати минут ночного сна. Мне же для нормального самочувствия требовался полноценный восьмичасовой отдых.

Я переоделся и начал бриться, подстраиваясь под корабельную качку, которая изрядно мешала делу. Несколько раз я едва не порезался бритвой, но вскоре приноровился, и рука стала действовать уверенно. С гордостью могу сказать, что результат получился прекрасный. Пожалуй, мои достижения можно сравнить с полевой операцией во время яростной схватки с дикими афганскими горцами.

Наконец я проследовал в офицерскую кают-компанию, где принял участие в очень позднем завтраке. Мне сказали, что тревога предыдущей ночью оказалась ложной и мы вскоре будем проходить мимо Ютландии.

Я пошел на верхнюю палубу и нашел Холмса возле борта. Как я предполагаю, он высматривал прославленное место боев[8]. Но не успел я к нему подойти, как снова наткнулся на лейтенанта Лестера.

– Доктор Уотсон, я надеюсь, с вами все в порядке? – поинтересовался молодой офицер.

– Да, вполне. Спасибо.

К этому времени мы добрались до Холмса. После обмена сердечными пожеланиями доброго утра лейтенант Лестер заметил лукавым заговорщическим тоном:

– Джентльмены, вы должны понимать, какая вам оказана честь.

– Честь? – переспросил Холмс. – Вы о чем?

– Ну как же, вчера ночью старик устроил такое шоу! Подозреваю, что он просто пытался произвести на нас впечатление. Ведь он на корабле недавно.

– Вы уверены, что он недавно командует судном?

– Да, мистер Холмс. Капитан Дэвид присоединился к нам примерно пять дней назад. Наш командир корабля, капитан Стэнли, пошел на повышение, на какую-то штабную работу в Адмиралтействе. Надеюсь, вы не рассердитесь, если я скажу, что команде его до сих пор очень не хватает. Наверное, наш новый командир корабля – тоже хороший специалист, но нам никак не выяснить, кто он и откуда. Предполагается, что во время Ютландского сражения он командовал другим легким крейсером, «Пегасом». И тут начинаются странности. Понимаете, у меня есть друг, офицер, который тогда служил на одном эсминце, так вот он помнит, «Пегасом» командовал капитан Бартоломью. Наверное, это просто какая-то путаница, кто-то что-то недопонял. Так или иначе, мне пора. Надо идти, пока команда не взбунтовалась. Надеюсь, увидимся позднее.

Лейтенант щегольски отдал честь и быстро зашагал прочь. Этот юноша явно нашел свое призвание и был счастлив на своем месте, гордясь собственными способностями и уверенно глядя в будущее.

– Ну, Уотсон, – заметил Холмс, – независимо от того, командовал ли наш добрый старый капитан «Пегасом» или нет, он определенно старый морской волк – судя по тому, как легко он управляется с командой и держится на палубе. Вряд ли на нынешнем этапе нам удастся сорвать с него маску. Но теперь у нас есть подтверждение, что капитан Дэвид – это второе звено, причем гораздо более важное и внушительное, чем первое.

Не прошло и часа, как мы оказались у полуострова Ютландия. Он выглядел гораздо масштабнее, чем я предполагал. Мы с Холмсом наблюдали, как офицеры и матросы ненадолго выстроились на палубе и отдали честь.

Еще через три дня мы преодолели пролив Эресунн и должны были вот-вот войти в немецкие воды.

Сражение

Точно в одиннадцать семнадцать утра мы с Холмсом и моряки «Внимательного» увидели то, чего втайне надеялись избежать: корабль противника. Причем очень большой корабль.

Прозвучал сигнал, который означал приказ занять места по боевому расписанию. В дальнейшем нам пояснили, что наш крейсер повстречал рыскающий в поисках добычи немецкий эсминец. Его ни в коем случае нельзя было назвать самым мощным кораблем вражеской флотилии, но для меня, мирного доктора, выглядел он достаточно угрожающим. Нас с Холмсом отправили с палубы вниз.

Я думаю, что мы оба чувствовали одно и то же во время короткого столкновения: бессилие. Нас не пускали участвовать в сражении. Мы не могли внести свой вклад в борьбу. Однако здесь могли пригодиться мои врачебные навыки, да и Холмс со своими знаниями человеческой анатомии тоже определенно не был лишним.

Судя по тому, что нам рассказали после сражения, случилось следующее.

Наша команда увидела немцев до того, как они заметили нас. Наш командир корабля сразу же приказал всем занять места по боевому расписанию и приготовиться отступать, поскольку крейсеру с эсминцем не справиться. У немцев были десятидюймовые орудия против наших шестидюймовых; к тому же «Внимательный», как и другие легкие крейсеры, строился для проведения стремительных разведывательных действий, сопровождения других судов и налетов. Поэтому корабль был гораздо легче вооружен и слабее защищен, чем более крупные боевые военно-морские машины. Так что капитан Дэвид рассчитывал на скорость и удачу. Он получил и то, и другое – в разумных пределах.

Мы находились примерно в десяти милях, когда немцы произвели первые выстрелы. Они промазали, и наши моряки приветствовали ошибку противника радостными воплями.

Но один из снарядов, выпущенных во время второго залпа, нашел цель и поразил среднюю часть судна. Двухсотфунтовый фугасный снаряд немцев угодил в пусковую установку, и те ракеты, что были непосредственно готовы к запуску, взорвались. Все жертвы среди личного состава стали результатом этого прямого попадания, поскольку больше по нашему кораблю не ударил ни один снаряд. Нам удалось увильнуть от немцев, и с наступлением темноты он прекратили обстрел, хотя наш корабль пылал и светился в ночи, как маяк.

В средней части судна полыхал пожар и валил дым. Жар быстро распространялся вниз, дым становился гуще. Нам с Холмсом не повезло, так как мы находились ниже места взрыва и стали свидетелями многих ужасных последствий. Моряки превращались в живые факелы. Конечности отрубало или отрывало массивными стальными кусками, которые летали, как стрелы. Жуткие крики с призывами о помощи терялись среди еще более отчаянных воплей. Везде воняло обожженной человеческой плотью.

Когда пожар наконец погасили и всем раненым была оказана необходимая помощь, мы с Холмсом отправились осматривать палубы. Это было жуткое путешествие. Через некоторое время мы наткнулись на молодого лейтенанта Лестера. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и ждал, когда врачи смогут им заняться. У него была наспех перевязана голова, но больше я не заметил никаких повреждений. Когда я посмотрел ему в глаза, чтобы проверить зрачки, Лестер узнал меня и произнес со слабой улыбкой:

– Видите, доктор Уотсон, у нас нет недостатка в развлечениях, – и с этими словами испустил дух.

Я пытался что-то сделать, но Холмс, в отличие от меня, понимал, что это бессмысленно. Через некоторое время сыщик просто мягко увел меня прочь, в нашу каюту, подальше от ада, в котором мы только что оказались вместе с пятьюстами моряками.

Обычно в этот период ночи стоит самая глубокая тишина. Но наш корабль больше не подчинялся законам природы. Мы только что прошли измерение, известное лишь демонам, и многим из нас больше не суждено было оттуда вернуться.

Однако «Внимательный» доказал, что заслужил славу стремительного военного корабля, как и говорил капитан Ярдли, а команда явила истинно британскую стойкость. Урон быстро оценили и занялись ремонтом, скорость движения поддерживалась, и мы продолжали быстро продвигаться вперед. И, как и сказал Холмс, кем бы ни был капитан Дэвид, он продемонстрировал отвагу и матерство старого морского волка.

Ближе к вечеру все моряки собрались для проведения торжественной церемонии похорон. Шестнадцать душ отправились вниз, в бушующие волны. Тела были завернуты в британский флаг, и по мере того как погибших отправляли в море, я гадал, который из них лейтенант Лестер.

Теперь мы уже вышли в Балтийское море, и конец путешествия был ближе, чем его начало. Я погрузился в размышления о том, кто и что ждет нас в России.

18 июня 1918 года

Этот день, слава богу, прошел в обычной рутине. Раненые отдыхали и шли на поправку, но поврежденный корабль не отдыхал ни минуты. Он шел вперед.

Кронштадт

19 июня 1918 года

Этим утром командир корабля послал за нами и велел готовиться к сходу на берег. Если все пойдет хорошо, то мы должны были к вечеру прибыть на остров-базу Кронштадт.

Мы собрались, и во второй половине дня, когда начало вечереть, «Внимательный» пришел к месту назначения. Командир корабля вышел на палубу, чтобы проводить нас.

– Джентльмены, ваше морское путешествие не было счастливым, – сказал он, пожимая нам руки. – Желаю, чтобы здесь вам повезло больше.

Мы поблагодарили его, а Холмс добавил:

– Капитан Дэвид, вы очень достойно проявили себя в сражении. Вы продемонстрировали свои способности и ум. Мы желаем, чтобы на пути домой вам сопутствовала удача.

– Да, хорошо бы, – вздохнул капитан. – Но мы на какое-то время задержимся здесь – нужно провести более серьезные ремонтные работы, чем мы могли себе позволить в море, а потом сразу же отправимся домой. Подозреваю, что кайзер Вилли постарается сделать наш обратный путь еще более насыщенным событиями. Сами знаете, война еще не закончилась.

Капитан Дэвид отдал честь, и мы сели на пакетбот, чтобы на нем отправиться непосредственно в Кронштадт. На подходах к базе мы с Холмсом имели возможность наблюдать, сколь немногое осталось от русского Северного флота, который так яростно сражался против немецких орудий и мастеров морского дела. Прожекторы только усугубляли впечатление от царящей во влажном воздухе атмосферы смерти и обреченности, которая, казалось, намертво окутала это полное меланхолии место.

После 3 марта – дня подписания Брест-Литовского мирного договора, в результате чего русские прекратили участие в активных военных действиях, – об этом месте будто забыли и оно напоминало склад ненужных вещей, людей и кораблей. Их словно бросили в предназначенное только для них чистилище.

По мере приближения к причалу мы с Холмсом увидели большой черный автомобиль, который спереди и сзади сопровождал военный эскорт. На крыше машин трепетали красные революционные флаги.

Когда мы ступили на берег, русский солдат открыл заднюю дверцу, и из автомобиля вышел офицер, неторопливо направившийся навстречу нам. Он остановился совсем рядом, внимательно осмотрел наши лица, сделал глубокий вдох и поприветствовал нас на безупречном английском:

– Добро пожаловать, товарищи. Меня зовут полковник Релинский.

Рейли

Релинский, как мы выяснили позднее, на самом деле был Сиднеем Рейли. У этого жилистого мужчины за сорок в первую очередь обращало на себя внимание лицо, словно выточенное из камня и напоминавшее безжизненный лик статуи. Однако взгляд умных глаз оказался настолько пронзительным, что Холмс, как он признался мне впоследствии, сразу же почувствовал, что этот человек обладает очень высоким интеллектом.

Когда в автомобиле Рейли снял головной убор, мы увидели угольно-черные волосы, тщательно зачесанные назад. Было очевидно, что наш провожатый держит себя в строгих рамках. И хотя в то время ни Холмс, ни я не имели ни малейшего представления о том, кем он на самом деле является, я гораздо позже выяснил, что он одинаково важен не только для выполнения нашей задачи и для Британии – но также и для всего дела союзников.

Если взять всех людей, с которыми мне довелось столкнуться на протяжении жизни, Сидней Рейли является в той же мере исключительным и выдающимся, что и Шерлок Холмс. Я искренне в это верю.

Однако имелось и множество отличий. В то время как прославленный детектив воспитывался внутри английского общества, Рейли оказался за его пределами (он появился на свет в России в семье ирландца, капитана корабля, и русской женщины из Одессы[9]). Холмс с рождения обладал превосходным умом и культивировал его, занимаясь самообразованием и читая книги, пока не получил практический опыт, в то время как Рейли, похоже, с самого начала обучался на практике, и его навыков хватило бы на несколько жизней. Холмс использовал свои знания и возможности исключительно во благо, для помощи другим людям, тогда как Рейли пускал свои способности, включая впечатляющее владение семью языками и диалектами, не столько на благо выбранной им родины – Англии, сколько на благо самого Сиднея Рейли.

Тем не менее он был настолько важным активом и для Великобритании, и для союзников, что фактически мог сам назначать свою цену. Позвольте мне привести всего три примера возможностей и несравненных достижений Рейли, о которых я узнал позднее.

Во-первых, еще до начала войны Адмиралтейству потребовалось выяснить немецкие планы по строительству подводных лодок. Именно Рейли придумал, как добыть эти планы, совершенно не привлекая к делу шпионов. Он получил должность агента по закупкам вооружений для установки на военно-морских судах, выступая от имени одной очень важной русской кораблестроительной компании. В роли такого агента его с радостью принимали на верфях Гамбурга представители компании «Блом и Фосс». Они так хотели подписать контракт с богатыми русскими, что с готовностью предоставили Рейли все планы, которые требовались англичанам.

Во втором случае Рейли въехал в Германию через Швейцарию в самый разгар войны, в 1916 году, получил доступ в немецкое императорское Адмиралтейство, представляясь офицером военно-морского флота, и вывез оттуда все шифры разведки германского военно-морского флота.

В третьем и самом невероятном случае британцы отправили Рейли в охваченную революцией Россию. Рейли превратился в товарища Релинского из ЧК – тайной полиции, которая сменила царскую охранку. Он так быстро и так высоко поднялся, что организованный им заговор чуть не дал ему в руки высшую власть, позволявшую даже обойтись без Ленина.

Вот такими способностями обладал человек, который теперь находился рядом и обращался к нам:

– Мы слышали, ваш корабль чуть не пошел ко дну. Надеюсь, вы не пострадали.

– Только наши души, – ответил я.

– Скажите, если можете, как офицер Красной армии… – заговорил Холмс.

– Не Красной армии, товарищ, а ЧК, – перебил его Рейли.

Мы оба с Холмсом знали о дурной славе этой зловещей организации и задумались о том, в каком положении оказались.

– Значит, мы под арестом? – уточнил мой друг.

Рейли рассмеялся:

– Наоборот, мистер Холмс, вы находитесь под моей защитой, и это отнюдь не простое покровительство.

– Благодаря чему же мы, британские подданные, оказались под особым покровительством большевистского ЧК?

– В силу того же выверта судьбы, который привел ко всему этому сумасшествию.

Рейли явно отвечал загадками. Шла ли речь о задаче, которую предстояло выполнить нам с Холмсом, о революции или о Гражданской войне в России?

Сыщик не отставал:

– Но тогда как получилось, что вы говорите на прекрасном английском, будто окончили Итон?

– Похоже, у вас прекрасный слух, сэр. А ответ прост: я наполовину англичанин – то есть ирландец, если быть абсолютно точным, – и в период становления личности провел много лет в непосредственной близости от настоящих англичан.

Это определенно была полуправда и попытки уйти от темы, поэтому Холмс переключился на другое направление:

– Тогда, может, вы скажете нам, на кого работаете – на нас или на них?

Услышав вопрос, Рейли искренне расхохотался:

– Я бы сказал, мистер Холмс, что вы не очень-то подбираете выражения, не правда ли?

– Когда на кон поставлены две жизни, а именно моя собственная и доктора Уотсона, тут уже не до любезностей.

Наш спутник серьезно и холодно посмотрел на детектива:

– Только две жизни, мистер Холмс?

После этого повисла долгая пауза, пока наконец Холмс не заговорил снова:

– Куда вы нас везете, полковник Релинский?

– Называйте меня товарищ, пожалуйста, – попросил Рейли, как мне кажется, с насмешкой. – Мы все здесь товарищи. И я – товарищ Релинский.

– Ну, я вам не товарищ, – заметил я раздраженно.

– Напротив, доктор Уотсон. И вы на самом деле им станете. Джентльмены, вам нечего опасаться меня или моих людей. Они настоящие русские и по-английски не говорят. Но они очень хорошо понимают Релинского. Вас не должно волновать, почему я являюсь высокопоставленным офицером ЧК и кто я такой на самом деле. Уясните одно: я ваш соотечественник, который оказался рядом в самом начале вашего путешествия по России. Здесь еще много людей, которые остаются верными предыдущему правительству страны. Имеются такие и среди моих подчиненных. Они называют себя белыми и жаждут возвращения старого порядка – или, по крайней мере, хотят слушаться какого-нибудь человека благородного происхождения, который им нравился бы. Привилегии и власть трудно получить, но гораздо труднее принять их потерю. Именно поэтому на этой земле бушует гражданская война, свирепствует варварство, и все это – ради власти и привилегий. Все остальное – риторика.

Рейли посмотрел на нас и улыбнулся:

– Я знаю, почему вы здесь, и мне приятно, что я буду помогать таким людям, как вы, в выполнении поставленной перед вами задачи. Дела далеко не всегда складываются так, как запланировали наши друзья в Англии. Но на этот раз, как кажется, у кого-то хватило здравого смысла. Насколько я успел убедиться, многим его недостает. А теперь отвечу на ваш вопрос, мистер Холмс. Я везу вас в безопасное место, где вы оба сможете отдохнуть, пока вас не посетит некто, получивший приказ с вами встретиться. Он очень важен для нашего совместного дела, потому что в настоящее время обладает очень большой властью. Однако эта власть может исчезнуть в любой момент – в зависимости от того, какие подуют политические ветры. Больше по интересующему вас вопросу я ничего не скажу. Вы узнаете столько, сколько нужно, когда придет время. А теперь мы должны сесть на небольшое судно, которое доставит нас на материк. Там для вас приготовлены весьма комфортабельное жилье и питание, которое в Петрограде теперь посчитали бы настоящим пиром. Там вы будете в такой же безопасности, как если бы сидели в парламенте. Единственное, что я могу вам сейчас посоветовать: русским не доверяйте вообще, а британцам доверяйте на одну десятую. Если говорить обо мне, учитывая процентную долю, мне вы можете доверять на одну двадцатую. – Рейли весело рассмеялся, довольный своей шуткой.

Следующий этап нашего путешествия прошел без приключений. Вскоре мы остановились вместе со следовавшим спереди и сзади эскортом перед домом, в котором когда-то явно жили богатые люди. Теперь на самом здании и вокруг него можно было заметить следы сражений. У дома стояла охрана.

Мы последовали за Рейли внутрь и увидели, что пир, который он упоминал, состоит из картошки, лука и скромного количества мяса. Рейли наблюдал за тем, как мы едим. Осведомившись, нравится ли нам угощение, он добавил, что помещение, в котором мы ужинаем, недавно использовалось в качестве морга. Раньше, похоже, интерьер был впечатляющим, но теперь всюду царила грязь и виднелись следы пуль.

Упоминание о морге было неприятным, но мы к тому времени как раз закончили ужин. Час был поздний, и Рейли спросил, не хотим ли мы чего-нибудь выпить перед тем, как отправиться спать. Я был согласен, да и Холмса не потребовалось уговаривать, потому что наш новый компаньон его совершенно очаровал. Впрочем, и я не избежал восхищения нашим провожатым.

Хотя все солдаты, которых мы видели в доме, вели себя по отношению к нему как подчиненные, однако мы чувствовали невидимую связь между ними и Рейли, крепкую как сталь. Позже Холмс предположил, что сотрудники Сиднея тоже являются британскими агентами, хотя мы оба сомневались в такой возможности. Мы также отказались от идеи о наемниках: мой друг считал, что в такие переломные времена люди с твердыми убеждениями с обеих сторон куда охотнее и глубже участвуют в действии. Возможно, ими двигают скрытые мотивы, однако, так или иначе, нам придется доверять Рейли и надеяться, что он способен держать под контролем своих подчиненных и ситуацию в целом.

Рейли разлил по стаканам «Наполеон», заверив нас, что это одна из последних бутылок во всем Петрограде. Холмс продолжил разговор, хотя некоторые охранники свободно перемещались по дому.

– Скажите, товарищ Релинский, а какое у вас на самом деле звание?

– Я же уже говорил вам: просто товарищ полковник.

– Ой, перестаньте! – Сыщик никак не мог успокоиться. – Это же ничего не значит.

Рейли снова рассмеялся:

– Да, вы абсолютно правы. Ах, товарищи, с каким удовольствием я предвкушаю время, которое мы проведем вместе! В последние месяцы мне редко удавалось потренировать свой интеллект участием в словесных баталиях с такими опытными мастерами риторики.

– Возможно, все дело в круге общения, – заметил Холмс.

Мы все рассмеялись – коньяк определенно снял напряжение.

– Говорю вам, товарищи, – продолжил Рейли, – нынче интересные времена. Мои подчиненные полностью преданы миссии, которую я выполняю, хотя никто из них точно не знает, в чем она заключается. Среди моей группы головорезов есть люди, которым я вынужден доверять свою жизнь. И я не раз действительно так поступал. Видите вон того невысокого мужчину позади меня с бритой головой? Это Стравицкий. Я с самого начала знал, что могу ему доверять, потому что он убил своего отца.

– Что?! – Не веря своим ушам, я резко вдохнул и едва не подавился ценным коньяком.

– О, это было связано с политикой и абсолютно приемлемо. Есть еще лишь один человек, который спас мне жизнь, но всего единожды, потому ему еще далеко даже вот до такого доверия. – Рейли соединил указательный и большой пальцы таким образом, что между ними едва ли можно было просунуть лист бумаги. – Этот человек сейчас стоит за вами и держит в руке револьвер.

У Холмса не дрогнул ни один мускул, он сидел неподвижно и наблюдал за Рейли. Но я быстро повернулся, чтобы оценить угрозу, и обнаружил впечатляющего вида громадного мужика с рано поседевшими вьющимися волосами. По виду это был типичный крестьянин с обвислыми усами, но никакой злобы от него не исходило. Он на самом деле держал револьвер, но тот был нацелен в пол. Крестьянин с любопытством разглядывал меня, словно я был голым бушменом, зашедшим в королевский дворец, чтобы станцевать котильон.

– Его зовут Сергей Александрович Оболов, – представил Рейли.

– И какое преступление он совершил? – поинтересовался детектив.

– Ни вы, ни я не посчитали бы это преступлением, мистер Холмс. Но когда большевики свергли Керенского, этот Оболов назвал товарища майора свиньей. Поэтому у него вырвали язык.

– Что вы имеете в виду? – спросил я, продолжая рассматривать мужчину.

– Он немой, – спокойно ответил Рейли. – Но очень умный.

– Значит, даже после того, как два этих прекрасных представителя мужественных русских спасли вашу жизнь, им ни в коем случае нельзя доверять, хоть вы и шутите, что вынуждены делать это? – уточнил Холмс.

– Не доверяйте им ни в коем случае, – подтвердил Рейли. – В конце концов, сегодня вы на одной стороне, а завтра можете оказаться совсем на другой.

– Должно быть, жизнь здесь полна ограничений, – заметил я.

– Можно сказать и так. Но я предпочитаю считать ее восхитительно рискованной, – сказал Рейли.

Теперь мы чувствовали усталость, накопившуюся за время путешествия, да и коньяк сыграл свою роль. Холмс предложил отправиться в отведенные нам комнаты. Рейли согласился и лично повел нас по великолепной полукруглой мраморной лестнице. Шествие завершали Стравицкий и Оболов. Рейли обернулся и спросил через плечо:

– Позвольте поинтересоваться, товарищи, что вы теперь думаете о матушке-России?

– Теперь? – переспросил я. – Пока мы встречали только солдат, убийц и мучеников.

Рейли остановился, резко развернувшись, и расхохотался, подняв глаза к небу (хотя в данном случае, конечно, он смотрел в потолок). Отсмеявшись, он взглянул на меня сверху вниз невинными глазами и воскликнул:

– Но, доктор Уотсон, только такие существа и составляют эту нацию!

Нам с Холмсом предоставили соседние комнаты. В ту ночь я спал хорошо, несмотря на своеобразную здешнюю особенность первой половины лета: ночью солнце практически не спускалось за горизонт. Мне также показалось, что в какой-то момент ночью дверь в мою комнату на мгновение открылась и внутрь заглянули чьи-то внимательные глаза, чтобы проверить обстановку.

20 июня 1918 года

Спустившись утром вниз, я застал Холмса и Рейли за оживленной беседой. На столе стояли кофе, чай и блюдо с черным русским хлебом.

Оба пожелали мне доброго утра, и мне показалось, что присутствующий здесь же Оболов тоже кивнул. Я сел за стол и налил себе чаю, пока Рейли рассказывал о планах на сегодняшний день:

– Я только что говорил мистеру Холмсу, что посетитель должен прибыть сюда примерно… – он бросил взгляд на великолепные часы, которые держал в кармане кителя, – через час. А пока я с радостью отвечу на вопросы, на которые мне разрешено отвечать.

Я повернулся к Холмсу:

– Что вам уже удалось вытянуть из нашего товарища?

– Боюсь, что совсем немного. Похоже, товарищ Релинский страдает спазмом челюсти. Это явно профессиональное.

– Ну, мистер Холмс, судя по тому, что я знаю о вас, ваша челюсть может быть столь же неподвижна, как и моя.

– Браво! – усмехнулся прославленный сыщик. – Но если отбросить юмор, мы ведь больше не услышим ни слова о вас или вашей связи с британским правительством, о которой мы с доктором Уотсоном догадываемся? Позвольте мне, используя мои скромные знания ситуации, представить вам нашу позицию для вашей экспертной оценки.

– Вы хотите попытаться проанализировать нынешний политический климат? – уточнил Рейли.

– Это и просто, и сложно, – сказал Холмс, – поскольку здешние политические течения, настолько я понимаю, меняют направление с пугающей частотой.

Рейли вернулся к столу, а Холмс описал свое в́идение России, обрушив на нас завораживающую смесь сарказма, жестокой прямоты и тревожных выводов:

– Если перефразировать Диккенса, то сейчас Россия переживает одновременно и самые лучшие, и самые худшие времена. Страна пребывает в эпицентре своей судьбы. Шаг влево – свобода; шаг вправо – репрессии.

Верховный Совет перевел правительство в Москву, где оно отчаянно пытается удержать власть и установить порядок во всей бывшей империи. Это практически неосуществимая задача, ведь Россия – не Англия и тем более не Великобритания.

С одной стороны действуют красные, революционеры. Они хотят нового мира для народа и рассказывают людям о том, что будет представлять собой этот новый мир. Будьте уверены: они добьются своего, даже если им для этого придется убить всех русских, включая самих себя.

С другой стороны выступают белые, мечтающие о восстановлении старого порядка, предположительно опирающегося на аристократов и людей, верных Романовым и Христу – хотя необязательно в этом порядке. Фактически же, наряду с упомянутыми выше лицами, существует гораздо больше ренегатов – солдат удачи и введенных в заблуждение авантюристов, полагающих, что аристократические титулы валяются на обагренном кровью снегу и их можно легко сцапать.

Эти две группы раздирают Россию на куски. Но есть еще и третьи. Внутри и красных, и белых существуют фракции, которые тянут на себя одеяло и стремятся к сепаратизму. Представьте, если хотите, Россию в виде гигантской карусели, которая крутится столь быстро, что выходит из-под контроля. Красные и белые летят по ходу движения, вытянувшись в полный рост и держась только одной рукой, а второй рукой отбиваются от ближайшего противника.

Верховный совет в Москве отдает приказы региональным советам, которые находятся от него в тысячах миль, и если местный совет соглашается с приказом, то все отлично. А вот если не соглашается, то на всех линиях связи наступает тишина. Связь на время обрывается – до тех пор, пока не поступят более приемлемые приказы. Местные советы – это феодальные вотчины.

То же самое можно сказать и про белых, если говорить в общем и целом, только за ними стоят силы и деньги объединенных союзников. И в этом заключается другая смертельная опасность: Соединенные Штаты Америки, Великобритания и Франция поддержали бы и самого дьявола в нынешней войне против Германии. Получается, что три величайших мировых поборника свободы объединились с единственным великим тираном, русским самодержавием. В человеческой истории не найти лучшего подтверждения аксиомы о политике, выбирающей странных партнеров. Впрочем, что тут удивительного: враг моего врага – мой друг, не так ли?

Но тут приходят большевики, чтобы расколоть этот союз. Они заключают мир с немцами, высвобождая сотню закаленных дивизий, которые можно отправить на Западный фронт убивать поборников свободы. А что еще хуже, большевики, по капиталистической философии, это антихристы.

Так что внезапно Россия лишается всех союзников, а это означает, что она лишается и денег. Также это означает, что она больше ни в чем никому не верит, за исключением находящихся у власти людей. А у людей, находящихся у власти, свои интересы.

Теперь Россия не только лишилась союзников: былые друзья могут быстро стать врагами. Поскольку, как я сказал, союзники – капиталисты, они понимают: на чем проще всего сделать капитал, как не на богатстве Российской империи, которая не в состоянии охранять свои сокровища? Какой уважающий себя капиталист откажется от такой возможности? Определенно не Англия, основательница буржуазной философии, и не Америка, самая пылкая ее сторонница в мире.

Так что, суммируя сказанное, та самая гражданская война, которая топчет эту страну, заставляет голодать население и лишает б́ольшую часть следующего поколения самой жизни, – наш друг. Она прикроет нас щитом и спрячет, когда мы находимся на виду. Если бы удача была материальным веществом, нам потребовался бы всего наперсток этой субстанции, чтобы наше предприятие увенчалось успехом.

Я слушал пламенную речь Холмса чуть ли не с разинутым ртом. Возможно, это был величайший пример комплексного анализа. Рейли, которого я считал весьма поднаторевшим в политике человеком, просто посмотрел на прославленного сыщика и тихо произнес одно слово:

– Браво!

С планами Рейли нас не обманул: не прошло и часа, как прибыл высокий гость. Мы с Холмсом смотрели в окно и увидели, как перед домом остановился «роллс-ройс» с государственным флагом Великобритании, который даже не пытались скрыть. Охрана отдала честь, и из автомобиля вышел пассажир. Он выглядел официально и явно был напряжен, когда шел к двери. Это был не кто иной, как посол Великобритании в России сэр Джордж Бьюкенен[10].

* * *

Холмс слышал про сэра Джорджа от одного из своих многочисленных знакомых, неизменно появляющихся у людей, которые занимаются сыскной деятельностью. В дальнейшем Холмс подтвердил выводы, сделанные мной исключительно на основании личной встречи с Бьюкененом: это был типичный «раджа-солдафон», как мы в армии пренебрежительно называли придирчивых офицеров, ревнителей строгой дисциплины. Он был холодным, расчетливым и осторожным, но при этом прекрасно знал свое дело и легко справлялся со всеми обязанностями.

Внешность посла говорила сама за себя: светлые седеющие волосы, расчесанные на пробор; пышные, закрученные кверху эдвардианские усы; постоянно поджатые губы; очень официальный, даже для посла империи, костюм и стройное тело с крепкими мускулами, при умеренно высоком росте. Глаза были льдисто-серого цвета, напоминавшего воды Северного Ледовитого океана.

После очень короткого разговора с Рейли сэра Джорджа проводили к нам.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, – произнес Рейли, – я имею честь представить вам его превосходительство посла Великобритании в России сэра Джорджа Бьюкенена.

Нам крепко, быстро и корректно пожали руки, после чего Рейли предложил всем присаживаться. Сэр Джордж сразу же заговорил, причем мысли выражал кратко, не произнося ни одного лишнего слова:

– Джентльмены, ваша роль посланников в этот трудный час очень важна. Конечно, я знаю о ваших истинных намерениях и хочу выразить личную благодарность за то, что вы взялись за выполнение этой величайшей гуманитарной миссии. Я считаю, что ее следует называть именно так. Я связывался с нашим консулом в уральской столице, Екатеринбурге, Томасом Престоном, и он поставлен в известность о вашем прибытии, которого следует ждать в период между сегодняшним днем и первым июля, то есть примерно в течение десяти дней, если не возникнет непредвиденных осложнений. Полковник Релинский и несколько его подчиненных вас сопроводят. Вы будете руководствоваться планом, составленным лично полковником Релинским. В конце концов, именно полковник знает русских лучше нас всех, и у него есть опыт в таких делах. Я не давал ему разрешения разглашать вам план, но вскоре он это сделает. После успешного выполнения поставленной перед вами задачи и вашего прибытия в Архангельск вы сядете на корабль, который будет вас там ждать, и он заберет вас из этой забытой Богом страны.

Затем Бьюкенен внезапно замолчал и, стрельнув взглядом на Рейли, а потом снова на нас, словно давая указание, сказал Рейли:

– Ваш план.

Тот кивнул, подтверждая, что понял, и начал объяснять:

– План прост, как машина со всего несколькими движущимися деталями. Чем меньше деталей, тем меньше шансов, что машина сломается. Позиции плана будут обсуждаться в поезде на пути в Екатеринбург. Но сама идея состоит в том, что мы прибываем как специальное подразделение Верховного совета, ЧК. Мы должны забрать Романовых из Екатеринбурга, потому что белые подходят слишком близко, а Верховный совет решил их судить, причем так, чтобы это видел весь мир. Если местные большевики в Екатеринбурге откажутся передать нам Романовых, то мы предупредим, что им в таком случае придется иметь дело с контингентом регулярной Красной Армии, который отправлен для отражения наступления белых. Это не покажется им счастливой перспективой. Поскольку мои подчиненные и я уже входим в состав ЧК, наши слова будут достаточно убедительны. Если местные захотят телеграфировать в Уральский совет для получения подтверждения, то обнаружат, что линии связи перерезаны. Конечно, в этом обвинят белых партизан. По нашей информации, Романовых охраняют простые тюремщики – это не первоклассные военные, они не обладают острым умом. И как очень красноречиво выразился мистер Холмс, нам хватит всего наперстка удачи для выполнения плана. Относительно погони – если она вообще будет – вы будете поставлены в известность позднее. – После короткой паузы и характерной ухмылки Рейли спросил: – Вопросы будут?

Холмс ничего не сказал, и я тоже предпочел воздержаться, подозревая, что у моего друга есть основания промолчать.

– Отлично. В таком случае у меня есть еще пара слов, джентльмены, – обратился к нам с Холмсом сэр Джордж. – Я уверен, что это важнейшее и срочнейшее поручение в вашей жизни. Оно получено от самого высокопоставленного человека и представляет собой самую тяжелую ношу, которую только можно представить. Цель держится в строжайшем секрете, и во всей империи есть лишь несколько человек, которые осведомлены о деталях. Мы все рассчитываем на вас, а вы должны рассчитывать на полковника и его подчиненных. Вы можете вверять им свои жизни. Я безоговорочно им доверяю. – Сэр Джордж встал: – Сейчас я должен вас покинуть. Мне необходимо вернуться в Вологду до приезда товарищей Ленина и Троцкого. Там много дел.

Он пожал нам всем руки и уехал. Я посмотрел на Холмса, он посмотрел на меня, затем мы оба повернулись к Рейли.

– Ну, товарищи, – улыбнулся он, – что скажете про британского посла?

Холмсу требовалось подумать, он извинился и покинул здание. Он вышел на улицу, в сад, который находился за особняком. Выходя, он поманил меня за собой.

Я заговорил только на улице:

– Итак, Холмс, что вы обо всем этом думаете? В особенности о замечании Рейли о Бьюкенене?

Холмс нахмурился:

– Уотсон, я теперь уверен, что Бьюкенен, как и капитан Дэвид, – один из тех соратников Ллойда Джорджа, кого он называл невидимками. И хотя пока я не знаю наверняка, какая между ними связь, все они определенно в игре.

– Заодно? – спросил я.

– Мой дорогой друг, боюсь, что вопрос об их единодушии может оказаться той костяшкой домино, из-за которой посыплются все остальные. Они точно все в деле, но заодно ли они? Я уверен, что Релинский многое знает, но не все. Я считаю, что он может быть самым важным звеном в нашей цепи. И этот вывод – определенно не самый приятный. Более того, как я подозреваю, Релинский знает, что здесь затевается нечто интересное. Он будет выполнять полученные приказы, если таковые поступят, чтобы посмотреть, можно ли извлечь пользу из этой аферы.

– Холмс, я все равно не понимаю. Я не понимаю, как король замешан в эту «аферу», как вы ее называете, – что бы это ни было.

Холмс замер на месте и улыбнулся:

– Вот оно, Уотсон! Ну конечно, вот оно! Король вообще в этом не замешан! Я сглупил, позволив своим мыслям зайти в тупик. О, сколько времени я потратил, пытаясь расшифровать непосредственную роль короля, а теперь получен простой ответ: нет никакой непосредственной роли. Теперь я абсолютно уверен, что король ничего не знает о том, что тут перед нами разворачивается. Конечно, он и не может знать, потому что ему не положено, но он в любом случае не в курсе! А здесь это важно.

– Холмс, пожалуйста, объясните.

– Все очень просто, старина. Георг, будучи королем, и не должен знать ни о какой тайной деятельности правительства, которая может поставить под угрозу трон или привести монарха в смущение. Предполагается, что он выше этого. Поэтому, поскольку ему не следует знать о скрытых махинациях, по конституционному праву и по традиции считается, что он и не в курсе. Хотя на самом деле он может быть в курсе. Это игра, в которую правительства играют и в которую искренне верят, обращаясь к общественности. Но в нашем случае король на самом деле не осведомлен о событиях – как официально, так и неофициально.

– Холмс, вы снова изъясняетесь слишком туманно, – пожаловался я.

Мы оба улыбнулись. По крайней мере, я получил заверения в том, что король не участвует ни в каком заговоре, который готовится вокруг нашего дела.

Холмс тоже выглядел довольным. Он достал старую черную трубку, набил ее табаком, зажег, а затем продолжил прогулку по саду.

По словам Рейли, мы могли свободно пройтись по Петрограду, и у нас для этого имелось несколько часов. Нам предоставили небольшую группу охраны, чтобы не возникло никаких проблем. Рейли напомнил – хотя необходимости не было – о том, что, пока в Петрограде не наблюдается большого наплыва туристов из Великобритании, и без должной защиты нас могут принять за тех, кем мы на самом деле не являемся. Конечно, следовало бы перефразировать это предложение с точностью до наоборот: нас как раз могли принять не за Шерлока Холмса и доктора Джона Уотсона, а за тех, кем мы теперь на самом деле являлись, – за британских агентов.

Далее Рейли сообщил нам, что после прогулки по городу нам предстоит встреча с еще одним человеком. Вероятно, он уже будет нас ждать, когда мы вернемся.

Мы выбрали Стравицкого начальником группы охраны, и на протяжении следующих нескольких часов мне и Холмсу демонстрировали все еще живую историю царей, а также следы испытаний, свидетельствующие о большевистской революции и рождении нового мирового порядка.

Нашей первой остановкой стал Зимний дворец, официальная резиденция Романовых в столице, построенная Петром Великим. В сравнении с этим невероятным зданием Букингемский дворец, как мы с Холмсом вынуждены были признать, казался всего лишь уютным домиком аристократии. Однако нам это нравилось, так как мы, будучи англичанами, считали подобную кичливую роскошь совершенно неприемлемой для народа и для монархов. Такое изобилие подходило вкусам и потребностям праздных восточных монархов, облаченных в шелка, а не сильной и решительной династии Виндзоров.

Казалось, что все вокруг покрыто золотом, включая внешнюю часть этого памятника мегаломании: потолки, двери, стены, сам воздух. Где не было золота, его сменяли самые ценные экземпляры мрамора, оникса, драгоценных камней и дерева с инкрустацией. Повсюду изобиловали предметы искусства, даже потолки были украшены росписью. В Зимнем дворце размещалась крупнейшая в мире коллекция работ Рембрандта – благодаря Петру I, современнику этого несравненного голландского гения, с творчеством которого Петр познакомился во время изучения кораблестроительного дела в Голландии.

В дальнейшем Рейли сказал нам, что золото со всех поверхностей снимут и пустят на благо народа и все ценное будет продано и обменено, чтобы продолжать дело революции. Тем не менее его слова звучали как-то механически. В них не было искры или убедительности, они произносились безразлично, как реплики школьного учителя, который в тысячный раз проводит один и тот же урок. Определенно, пламенный красный революционер говорил бы по-другому.

Экскурсия продолжалась по бессчетному количеству апартаментов, пока мы не оказались в сердце дворца, Тронном зале. Здесь на самом деле стоял трон императора – или бога.

Рост Петра составлял почти семь футов, поэтому и трон, и зал не уступали размерами римскому или греческому храму. Я легко мог представить, что первым желанием любого подданного было пасть здесь ниц, чтобы выразить покорность царю. Это место легко принижало каждого человека и заставляло его следовать за Петром, которому не приходилось компенсировать рост волей и интеллектом, как некоторым другим императорам[11].

Нам доводилось видеть изображения Николая II. Судя по ним, это был человек немного ниже среднего роста. Он примерно равнялся по росту нашему монарху; когда оба были моложе, то выглядели почти как близнецы. Судя по истории правления, Николай явно не отличался прозорливостью суждений или даже простым здравым смыслом.

Неоспоримый факт состоял в том, что Николай II являлся самодержавным царем всей Руси, точно так же как Георг V являлся королем-императором страны, где сохранялась конституционная монархия. Но каков этот человек на самом деле? Какова его жена, царица? Соответствуют ли рассказы действительности? Точна ли информация в прессе? Справедливо ли его называли кровавым Николаем? Была ли царица одурачена – или что похуже – этим мерзавцем Распутиным? Как императорская чета на самом деле смотрелась в этом зале, больше напоминающем лондонский вокзал Виктория? Наполняли они его мистической помпезностью царского величия – или чувствовали себя униженными, поскольку внутри были лишены настоящего величия?

Мы знали, что должны оставить эти вопросы без ответа до личной встречи с царем и царицей. И многое, конечно, зависело от того, удастся ли нам прожить достаточно долго, чтобы эта встреча состоялась.

Мы медленно шли назад к нашему охраняемому автомобилю и размышляли об увиденном, а за нами внимательно наблюдал Стравицкий, словно пытаясь оценить наше впечатление. Не знаю, следил ли он за нами из интереса или по поручению своего начальника Рейли. Но увиденное произвело глубокое впечатление и на Холмса, и на меня. Ведь царь Николай и его семья были лишены всего этого неземного богатства и теперь, как бессчетные миллионы русских крестьян, могли только беспомощно ждать решения своей судьбы – или, в их случае, смерти.

Я подумал о цареубийцах, отправивших на эшафот Людовика XVI и Марию-Антуанетту, и провел параллели между этими жертвами и Романовыми. Точно помню, какое уныние меня охватило, когда я думал о будущем императорской семьи, учитывая такие прецеденты.

Затем нам показали крейсер «Аврора», большевистские орудия которого были направлены на Керенского и его правительство и заставили их наконец понять, что их благородный эксперимент с демократией вскоре станет жертвой детоубийства. Холмс жестом показал Стравицкому, что не желает останавливаться. Думаю, он хотел поскорее вернуться в отведенный нам дом. У него больше не было желания продолжать экскурсию.

Бездействие вкупе с нашей головоломкой давило на моего друга и сказывалось на его настроении. В отсутствие реального продвижения в решении поставленной задачи ему требовалось хотя бы физическое перемещение. Возможно, уже был готов поезд, который унесет нас из пораженной гниением столицы. Тогда Холмс получит стимул, который ему требуется; он сможет почувствовать скорость и услышать стук колес, сможет ощутить, что мчится навстречу своей судьбе, какой бы та ни была.

Стравицкий сразу же последовал нашей просьбе, и мы вскоре вернулись в особняк, теперь фактически превратившийся в военный штаб. Повсюду сновали представители отрядов Красной гвардии и солдаты регулярной Красной армии. Когда мы приехали, Рейли ждал нас у дверей. Он вышел, чтобы поприветствовать нас и, не успели мы с Холмсом что-нибудь спросить, предупредил, что у нас посетитель, он ждет и очень хочет увидеть нас. Гость находился в бывшем помещении библиотеки. Я пожал плечами, мы переглянулись с Холмсом и последовали за Рейли.

У двери дежурили восемь человек вооруженной охраны, которые при виде нашего полковника ЧК тут же встали по стойке «смирно». Один раскрыл дверь, и Рейли жестом пригласил нас пройти первыми, а потом зашел сам.

Как только мы оказались в библиотеке, дверь за нами закрылась. Невысокий, почти лысый мужчина с короткой острой бородкой и пучками рыжих волос, обрамлявших яйцеобразную голову, поднял взгляд от книги, широко улыбнулся и быстро направился к нам. Одну руку он протягивал Холмсу, во второй держал книгу и размахивал ею. Он был похож на одного из тех сумасшедших поклонников, которые бегают за известными артистами и которых нормальный человек всегда пытается обойти стороной в «Ковент-Гардене» и прочих театрах и концертных залах.

Рейли отступил в сторону и с видимым волнением обратился к нам:

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, имею честь представить вам товарища Ленина.

Ленин

На какое-то время, которое показалось нам бесконечным, но, вероятно, заняло не больше доли секунды, когда успеваешь разве что моргнуть, мы с Холмсом остолбенели и только механически протягивали руки товарищу Ленину.

Перед нами стоял символ русской революции, причем оказался он довольно мелким. Рост мужчины составлял пять футов четыре дюйма; может, чуть больше или чуть меньше. Должен сказать, что я ни в коей мере не иронизирую, ведь я врач и не имею привычки смеяться над телосложением и ростом других людей. Мы с Холмсом с удивлением узнали, что Ленин является горячим нашим поклонником; Рейли выступал в роли переводчика.

Находясь в ссылке в Швейцарии, Ленин прочитал все мои рассказы о Холмсе и, казалось, считал прославленного детектива в некотором роде родственной душой. Он говорил своей жене и Троцкому, что мы – как раз те люди, которые нужны революции: Холмс – благодаря своему логическому уму и отсутствию лишних эмоций, а я как верный летописец, описавший его приключения. Такие способности, как у меня, Ленин очень высоко ценил, поскольку ему требовалась русская версия моей персоны, то есть хроникер революции, который описал бы ее для последующих поколений в том ключе, как выгодно Ленину.

Вождь предложил нам присесть – что мы и сделали – и стал через Рейли задавать Холмсу разнообразные вопросы о его дедуктивном методе и мнении о Скотленд-Ярде. Мой друг вежливо отвечал; казалось даже, ему льстит внимание Ленина. Но мне лично стало неуютно после вопросов о методах, используемых нашей полицией. Невольно я представил монументальное сооружение в центре Москвы с вывеской «Сибирь-Ярд». Вся эта сцена попахивала абсурдом.

Примерно через полчаса, на протяжении которых Ленин сыпал вопросами и откровенно льстил Холмсу и мне, он сказал, что ему нужно уезжать на встречу с Троцким, а затем по-настоящему удивил нас. Он протянул Холмсу книгу, которую держал в руке. Это оказалось русское издание моих работ. Ленин попросил нас обоих подписать экземпляр, что мы, конечно, сделали, причем Холмс оставил широкий росчерк, которого я никогда раньше не видел.

Ленин с таким восторгом смотрел на страницу с нашими автографами, что я вспомнил своего сына Джона: тот точно так же любовался ярко-красным игрушечным фургоном, который мы с женой подарили ему на Рождество, когда ему было пять лет. Затем Ленин осторожно закрыл книгу и пожал нам руки, после чего, гордо выпрямившись и снова превратившись в воплощение революции, покинул библиотеку.

Рейли посмотрел на нас с Холмсом, достал из кармана кителя лист бумаги и ручку и с иронией обратился к нам:

– Могу и я попросить вас оставить автографы?

Я спросил Рейли, почему он насмехается над Лениным, являясь одним из его подчиненных. Он ответил, что на самом деле Ленин в душе остается буржуа и, несмотря на всю риторику, не составляет и одной десятой каменной стены, которой является Сталин. Поскольку ни Холмс, ни я никогда не слышали про такого человека, Рейли пояснил, что Сталин родом из Грузии и по национальности он не русский. У него восточный ум, для которого типично коварство, и думает он только о власти. Также нам рассказали, что Сталин уже оценил потенциал Рейли как сильного будущего противника, и если Рейли не уберет Сталина, то Сталин определенно уберет Рейли.

Холмс хотел бы получить ответы на множество вопросов о Ленине, Троцком, Сталине и остальных, но поскольку теперь все было готово и нам предстояло вскоре уезжать, Рейли пообещал ответить только на один вопрос.

– Хорошо, – кивнул Холмс. – Что сказали Ленину о нашем пребывании здесь?

– Как вы сами видели, товарищ Ленин – ваш поклонник. Ему сообщили, что вы путешествуете инкогнито, чтобы поймать здесь вора, укравшего драгоценности. Он любит шпионский аспект.

– Вы хотите сказать, что он думает, будто мы работаем над каким-то делом? – с неверием в голосе уточнил Холмс.

– Ну а что еще вы оба могли бы делать в России, мистер Холмс? – ответил вопросом на вопрос Рейли.

Теперь события наконец стали развиваться. Рейли сообщил, что есть поезд до Перми, а там нам предстоит пересесть на другой, который идет в Екатеринбург. Нам выделили отдельный вагон, как положено по статусу крупному чину ЧК. Тот же вагон предназначался и для царской семьи на обратном пути – если мы, конечно, поедем обратно.

С одной стороны, я был очень благодарен. Холмса и меня заверили, что нас оставят одних; будет время отдохнуть и поразмышлять.

Тем не менее поездка, которую я воспринимал как приключение, практически сразу же превратилась в сплошное беспокойство о массах оголодавших русских детей, женщин и мужчин, атакующих центральный вокзал Петрограда. Мы видели множество неопрятных представителей Красной гвардии, обломки и мусор, оставшиеся от сражений, и отбросы человеческого общества. Вокруг были настоящие трущобы, словно вырванные из страниц «Оливера Твиста». Разложение и упадок сжирали людей заживо, и ни одно поле боя не казалось мне таким ужасным, потому что там в сражении не участвовали дети.

Наш автомобиль с вооруженной до зубов охраной спереди и сзади двигался, словно пила, причем с зубами саблезубого тигра, сквозь этот лес людей. Нас подвезли прямо к вагону, но мы с Холмсом не могли оторвать взгляда от прицепленных к нашему составу грузовых теплушек, в которые людей запихивали как скот. Несчастные крепко держали в руках скудные пожитки, чтобы не лишиться их во время полного опасностей путешествия.

Тяжелее всего было смотреть на голодающих детей: они ничего не понимали и были напуганы, отчаянно цепляясь за родителей. Если дети были слишком маленькими или просто не могли идти, матери и отцы держали их на руках, прижимая к себе крепче любых сокровищ. Красногвардейцы толкали и пинали бедных людей, прикладами заталкивая их в вагоны. Когда отправляющие решали, что вагон уже заполнен до предела, они задвигали деревянные двери и запирали их на засов. Никто больше не мог влезть, но никто не мог и выйти. «Гробы на колесах», – подумал я.

Это были те, кто бежал от революции. Они больше не могли жить в столице кровавой резни, им не хватало сил искать пропитание для своих семей и смотреть на то, как их любимые становятся чужими или умирают. Беженцы отправлялись в глубинку, где, как они считали, найдется еда и где они смогут снова буквально дышать воздухом, не зараженным ненавистью и смертью. Они сбегали в деревни, где можно тихо жить на природе, – в те места, куда новый мировой порядок, разрушающий их души, не доберется еще какое-то время. Это время они надеялись просто жить, ждать и выбирать, от чьей руки обрести вечный покой.

Глаза Холмса впитывали все доказательства этой трагедии, чтобы распределить по полочкам в самых дальних уголках подсознания. Его лицо не выдавало никаких эмоций. Тем не менее когда я отвел взгляд от лица сыщика, то обратил внимание, что обе его руки сжаты в кулаки, которые мнут низ пиджака, собирая полы в два тугих мятых шара. Ни одно слово не могло быть более выразительным.

Когда наши охранники прокладывали нам путь к поезду, Холмс внезапно потерял самообладание и бросился к ближайшему грузовому вагону. Это произошло так быстро, что я не успел среагировать, однако это сделали Рейли и Оболов.

Внимание Холмса привлекла одна особенно беззащитная семья, которую только что затолкали в вагон. Самого младшего вырвали из рук отца, и красногвардейцы начали закрывать дверь. Холмс подскочил к типу, который держал ребенка, и, выхватив малыша у него из рук, повалил красногвардейца на землю. Теперь Холмс протягивал мальчонку отцу в вагон, пока двери еще не заперли. Все это случилось в одно мгновение.

Упавший на землю красногвардеец уже нащупывал выпавшую винтовку, а находившиеся поблизости товарищи бежали ему на помощь. Но Рейли и Оболов подоспели раньше них. Оболов молча направил винтовку на бегущих красногвардейцев. Те мгновенно остановились. Между тем Рейли сунул дуло пистолета в рот красногвардейцу, лежавшему на земле.

Потянув оружие кверху, Рейли вынудил солдата подняться на ноги. Теперь тот лил слезы и был напуган до смерти. Он двигался в унисон с движением пистолета Рейли. К этому времени Холмс уже вручил ребенка отцу и повернулся, чтобы посмотреть на происходившее у него за спиной.

На лице Рейли появилась улыбка, но она была холодной – так мог бы улыбаться труп. Позднее он пересказал нам, что говорил красногвардейцу: «Не беспокойся, товарищ. Я не стану в тебя стрелять. Твоя кровь и мозги, если они у тебя вообще есть, запятнают мою форму. Но теперь я тебя запомнил. Я никогда не забываю лиц – даже таких неудачников, как ты».

Наконец Рейли вынул пистолет изо рта красногвардейца, и тот, обмочившись, упал на колени и затрясся всем телом. Оболов винтовкой показал другим представителям Красной гвардии, что им следует поднять товарища и унести прочь, что они тут же сделали, не произнося ни слова. Они только оглядывались назад, отступая.

Рейли повернулся к Холмсу:

– Больше никогда не изображайте героя, только если это не то дело, ради которого вас сюда отправили. Вы больше любого другого должны уметь сдерживать свои эмоции, в особенности сочувствие. Поберегите его для Екатеринбурга.

Рейли убрал пистолет в кобуру, Оболов снова оказался за его спиной, и все трое вернулись к месту, где стояли Стравицкий, другие чекисты и я.

Наконец, когда мы сели в поезд, Холмс обратился ко мне:

– Теперь я почти все понимаю, Уотсон. Ответьте мне, если можете, потому что это вопрос из вопросов. Сейчас начинается самый важный этап выполнения поставленной перед нами задачи, и мы вроде как должны победить этот хаос, – он махнул рукой в сторону вокзала, – а Релинский выступает в роли нашего спасителя. Но почему, Уотсон, мы с вами вообще находимся здесь?

– Что вы имеете в виду под «вообще»? Я считаю нашу миссию очевидной. По крайней мере, мне так кажется, – ответил я.

– Но я не вы, Уотсон, – покачал головой сыщик. – Отодвиньте в сторону, если можете, свои мысли по поводу ответственности перед королем, и откройте разум для логики. Если, как утверждал сэр Джордж, у Релинского есть непосредственный опыт в подобных делах и, кем бы он ни был, он занимает положение, которое позволяет воспользоваться преимуществами власти, что он сейчас в полной мере и продемонстрировал, – то зачем им я? Второе. Я не ставлю под вопрос ваши способности и возможности, но в России есть врачи. Зачем ввозить еще одного по первой же моей просьбе? А это ведет к вопросу, который охватывает все: зачем тратить столько усилий и времени, которого почти нет, чтобы отправлять нас с вами для выполнения этого задания?

Я откинулся на спинку сиденья. Вопрос Холмса обрушился на меня как снег на голову. У меня не было даже намека на объяснения, я мог только сидеть и молчать, как немой.

– Вы знаете, что я избегаю делать выводы, пока не соберу все факты по делу, – продолжал Холмс. – Но это определенно не наше обычное расследование. Это вообще не расследование. И в то время как никаких новых фактов не ожидается, определенно имеется состав участников, который постоянно расширяется. Я не буду больше ничего говорить, пока не узнаю что-нибудь новое. В этой несчастной стране моя душа страдает, с нее словно сдирают слой за слоем, с одинаковыми интервалами, с каждым вдохом. Если бы не семь вполне конкретных жизней, которые зависят от меня, то я прямо сейчас уехал бы отсюда.

Я больше не мог его слушать – для меня это было уже чересчур. Дело было не только в тех тревожных выводах, которые я мог сделать в связи с вопросами Холмса, но в его замечании о России, которое я был не в состоянии переварить. То, что мы видели в этот день и свидетелем чего я стал только что, оставило глубокие следы и в моей душе. Мое обычно ровное настроение совсем упало. Традиционно именно я проявлял эмоции, однако на этот раз сам Холмс высказал все, что думает о нашем окружении, а это означало, что с ним происходит нечто серьезное.

* * *

Мы с Холмсом сидели в выделенном нам на двоих купе вагона, в свою очередь выделенного Рейли. Поезд медленно выходил из покойницкой – так мне хотелось назвать вокзал. На составе развевались два больших красных флага, спереди и сзади. Наш вагон прицепили на том месте, где обычно в товарном поезде располагается служебный вагон. Купе, где мы сидели, находилось ближе к началу вагона, а б́ольшая часть охранников Рейли ехала или на крыше, или в тамбурах. Сам Рейли разместился справа от нас; Стравицкий и Оболов вместе ехали слева. На этот счет Холмс ограничился кратким замечанием по поводу Сциллы и Харибды.

Когда мы оставили позади вокзал и тронулись на восток по основной ветке Транссибирской железной дороги, нам с Холмсом удалось через окно осмотреть кое-какие виды Петрограда, которые мы пропустили во время утренней экскурсии. Я не буду о них рассказывать, потому что даже по прошествии времени и на фоне сцен вроде той, которую я только что описал, они навевают отчаяние и меланхолию. Очень трудно переживать снова все события тех дней и делиться своими впечатлениями и ощущениями. Тем не менее впереди нас ждали еще большее уныние, позор и разочарование, которые будто устилали путь нашего поезда.

Оказалось, что уже достаточно поздний час. Сыграли свою роль белые ночи – они нас обманули, как обманывают насекомых венерины мухоловки, и физически мы были измождены. Только теперь я наконец полностью осмотрел наше купе. Оно было действительно роскошным. Как нам в дальнейшем рассказал Рейли, раньше этот вагон принадлежал человеку, владевшему несколькими рудниками. Он сам в нем и путешествовал. По словам Рейли, когда началась революция, «горняки любезно продемонстрировали ему дно одной из его шахт. А поскольку, по их мнению, этому человеку там понравилось, они решили его там оставить, прикрепив цепью к одной из подпорок, чтобы он насладился всеми удовольствиями, которые можно получить в темном забое».

Я посмотрел сверху вниз на Холмса, который лежал на полке, и с удивлением обнаружил, что он уже находится в объятиях Морфея. Я задумался, на какие пытки этой ночью его обречет подсознание.

Я знал, что на протяжении всех лет, которые мы провели вместе, и за годы до нашего знакомства, о которых мне Холмс подробно рассказывал, моему товарищу редко доводилось испытать что-либо подобное тому, свидетелями чего мы стали теперь. Возможно, мне повезло, что за плечами у меня имелся военный опыт: я уже испытывал подобный шок, мне было с чем сравнить происходящее. Но Холмс не участвовал в боевых операциях. Его жизнь в основном состояла из периодов размышлений, которые лишь изредка прерывались активными действиями. И хотя ему приходилось сталкиваться с самыми известными преступниками Англии, мало что могло подготовить аристократичного и утонченного логика к тем ужасам, которые теперь творились вокруг нас.

Да, Холмс мог адекватно принять отдельные преступления на почве страсти, основываясь на избранной профессии и массе литературы на мелодраматические темы. Но здесь происходило нечто совсем другое и гораздо более зловещее. Мне ситуация в России казалась формой геноцида, тотальным безумием, которому столь изощренный логик, как Холмс, просто не мог найти аналогов в своем предыдущем личном опыте.

Мысленно прокляв большевиков вместе с Лениным, Троцким и Сталиным, я закрыл глаза и попытался заснуть.

21 июня 1918 года

Как и обычно, проснувшись, я обнаружил, что Холмса уже нет.

Я оделся под перестук колес и толчки поезда. Выглянув из окна, я обнаружил, что мы едем по какой-то сельской местности, явно удалившись от города. Затем я вышел в коридор и отправился в заднюю часть вагона, где находился салон.

Стравицкий и Оболов сидели за роскошным столом из черного дерева. При виде меня они подняли головы, приветственно кивнули и вернулись к завтраку. Именно Оболов показал вилкой на дверь. Я подошел к ней и распахнул, впустив поток теплого летнего воздуха, а затем увидел Холмса и Рейли, которые что что-то горячо обсуждали.

– Доброе утро, товарищ, – поздоровался Рейли.

Холмс просто кивнул.

– Мы только что проехали Волхов, доктор Уотсон. Это место фактически ничем не примечательно и имеет еще меньшее значение, – сообщил Рейли.

– Простите за грубость, но мне для начала хотелось бы перекусить, – перебил я. – После завтрака я буду с б́ольшим энтузиазмом слушать вашу лекцию о путешествии.

Рейли рассмеялся и махнул рукой, отправляя меня жестом назад в вагон. Они с Холмсом остались в открытом тамбуре.

Когда я заканчивал завтракать, вошел Рейли. Он кивнул, проходя мимо меня. Стравицкий и Оболов встали и последовали за ним в купе. Я тут же присоединился к Холмсу, чтобы на открытом воздухе обсудить обстановку:

– Ну, Холмс, что происходит?

– Поразительный человек. Я завидую той легкости, с которой он лицемерит, утаивая факты, и вроде бы сразу же говорит правду. Он так ловко соединяет одно и другое, что их просто не разделить. Он похож на угря: быстрый, очаровывающий и отталкивающий одновременно. Я просто в замешательстве. С нами он общается на английском, со своими подчиненными – по-русски. Откуда нам знать, что он им говорит? Он в любую минуту может отдать им приказ перерезать нам горло.

– Нет, дружище, тут вы зашли слишком далеко. Зачем ему желать нашей смерти? А если бы он даже и желал этого, то зачем было ждать до этой минуты?

– Хорошие вопросы, Уотсон, но вопросы без ответов – пока. – На мгновение Холмс погрузился в размышления. – Если бы я не знал точно, то мог бы заподозрить близкое кровное родство между нашим товарищем и профессором Мориарти.

– Что? – Я громко рассмеялся, не в силах сдержаться. – Релинский и Мориарти! Я ценю аналогию, но сомневаюсь в ее достоверности и точности.

– Да, мысль забавная. Но, Уотсон, говорю вам прямо сейчас: я не удивлюсь, узнав, что мы имеем дело с человеком, ум, воля и сила которого не уступают уму, воле и силе Мориарти. – Холмс усмехнулся, но улыбка быстро сошла с его лица. А мне вообще расхотелось смеяться, когда он добавил еще три слова: – Или превышают их.

От этой реплики и содержавшегося в ней намека у меня холодок пробежал по спине, даже в это теплое июньское утро.

Я заставил себя задать еще несколько вопросов:

– А как насчет его плана? Он вам рассказал про него?

– Нет, Уотсон, ничего, несмотря на все мои словесные уловки. Он парировал их и наносил удары, как истинный мастер фехтования. В итоге я воспользовался самой последней возможностью – прямо спросил его про план.

– И что?

– Он только улыбнулся и заявил, что у нас полно времени и мы еще, не исключено, устроим игру из его плана.

– Что устроим? Вы сказали «игру»?!

– Именно.

Напряженное тело Холмса заметно расслабилось, когда он оперся о стену и рассказал о брошенном Рейли вызове, причем с какой-то небрежностью и беззаботностью:

– Он предположил, что я, будучи Шерлоком Холмсом, сам смогу догадаться о деталях. Таким образом моему беспокойному уму будет чем себя занять, и я не стану ввязываться в неприятности во время долгой и нудной поездки. По крайней мере, он ожидает, что она будет такой.

– А вы что ответили?

– Ну же, старина, а какого ответа вы ожидали? Вы когда-нибудь видели, чтобы я потерпел поражение в игре?

23 июня 1918 года

Следующие несколько дней на самом деле были скучными, поскольку поезд все так же неумолимо катился вперед, а за окнами мелькали унылые сельские пейзажи и деревни, которые мы на такой скорости не могли толком рассмотреть. Иногда поезд останавливался, чтобы пополнить запасы угля или воды. Во время остановок двери товарных вагонов раскрывали, и человеческая масса выплескивалась оттуда, будто помои из ведра. Свежий, необычно теплый для этого месяца воздух наполнял грязные легкие и немного уменьшал вонь, пропитавшую стены и пол вагонов.

На второй день мы проезжали город Вологду, транспортный узел, откуда также отходила важная ветка на север, в Архангельск. Холмс сказал, что мы должны вернуться в Вологду, откуда продолжим путь в Архангельск, чтобы сесть на корабль, который снарядит для нас военно-морской флот.

Наше путешествие продолжалось. Периодически до нашего слуха доносились странно высокие женские голоса, которые пели в товарных вагонах, или голоса охранников Рейли на крыше поезда. Иногда мы выходили на открытую платформу в задней части вагона, чтобы подышать свежим воздухом, осмотреть пейзаж и понаблюдать за копошащимися в полях крестьянами, которые не удосуживались даже поднять головы и оторваться от работы.

Во время последнего перегона до Перми Холмс объявил мне, что закончил с «теорией Релинского», как он это сформулировал. Теперь уже на лице Холмса играла улыбка Чеширского кота, когда он, Рейли, Стравицкий, Оболов и я собрались за столом в салоне. Холмс намеревался повторить излюбленный фокус, который проделывал дюжины раз в прошлом: представить все факты дела по порядку, будто выкладывая пойманную рыбу на коптильню.

Поскольку предполагалось, что Стравицкий с Оболовым по-английски не говорят, мы считали их безмолвным приложением к Рейли. Именно к последнему Холмс обращался со своей речью.

– Мой дорогой товарищ полковник, – заговорил сыщик тоном директора школы, который обращается к ученику, хотя я знал, что в данном случае отношение между этими двумя совсем другие. – Я считаю, что ваши планы по спасению нами Романовых и наш побег после выполнения миссии должны выглядеть следующим образом.

Как уже говорили и вы, и сэр Джордж, Томас Престон, британский консул в Екатеринбурге, ждет нас. Нет, мне следует прояснить это замечание. Он не просто ждет: у него все готово. Если честно, товарищ Релинский, то я считаю, что это предприятие – не просто «дерзкое освобождение». Даже если охранники, приставленные к Романовым, простые тюремщики, как вы подозреваете, – я считаю, что Уральский совет не стал бы поручать деликатное задание по совсем неделикатному уничтожению особ царской крови простому тюремщику. Для этого требуется человек, обладающий коварством, хитростью и решимостью, очень точно понимающий политическую подоплеку дела.

Если продолжить, то этот человек – кем бы он ни был – определенно захочет оспорить ваши полномочия, товарищ. Его не смутят и не остановят перерезанные провода: он заставит вас ждать получения им особых указаний в письменном виде от его начальства, а если вы будете возражать или каким-либо образом мешать, он вас арестует или прикажет своим людям открыть огонь. Я уверен, что охранников там значительно больше, чем у вас сейчас.

Поэтому я также уверен, что вы уже придумали альтернативный план – вместе с господином Престоном, несомненно имеющим достаточно людей, которым платят англичане или которые симпатизируют белым. Однако этот план может быть каким угодно, а поскольку у меня нет схем, чертежей и детальной информации по поводу места содержания Романовых, а также карты самого Екатеринбурга, то я воздержусь от дальнейших теорий.

Все это упражнение было логической игрой, но у вас, сэр, в ней было преимущество. – С этими словами Холмс резко повернулся к Рейли.

Бескомпромиссный взгляд серых глаз сыщика будто притягивал взгляд Рейли, как магнит притягивает кусок металла. Наконец Рейли ухмыльнулся, а Холмс, вновь став серьезным, продолжил:

– Вы посчитали это не просто шуткой, но и проверкой, товарищ. Вы надеялись, что я брошусь исследовать огромные пустыни возможностей и мой разум будет метаться в поисках несуществующего решения, а результатом станет ваша победа одним из трех способов. Первый: я потеряюсь в этих песках интеллектуального одиночества, которые могут похоронить любого, вследствие чего буду слишком занят или приду в уныние и не стану вас больше беспокоить. Второй: я беспечно свалюсь в пропасть брошенного вами вызова, предложив необдуманное смехотворное решение. При любом исходе вы получаете надо мной такое преимущество, которое позволит вам играть со мной, как матадор, размахивая плащом, играет с глупым быком.

– А что там с третьим вариантом, о котором вы говорили, мистер Холмс? В чем он заключается? – спросил Рейли.

– В том, свидетелем чего вы сейчас стали. Теперь вы знаете без каких-либо оговорок, что меня нельзя недооценивать. Что я не позволю себя дурачить. Теперь вы знаете, что мы оба должны постоянно находиться настороже. Если вкратце, теперь вы способны по-настоящему оценить противника. Может, мне стоило изобразить какую-нибудь дикую теорию и позволить вам считать мои выдающиеся способности результатом работы воображения доктора Уотсона, представленной в его рассказах. Пусть бы вы воспринимали меня картонным героем на потребу толпы, обладающим не большей проницательностью, чем средней руки клерк из Скотленд-Ярда. Но у меня больше нет времени на подобные развлечения, потому что у нас на самом деле его мало, а дело, ради которого мы сюда приехали, вот-вот начнется. У меня к вам только один вопрос, товарищ: зачем мы с Уотсоном находимся здесь?

Когда вопрос прозвучал, улыбка мигом сошла с лица Рейли. Он встал и посмотрел Холмсу прямо в глаза. Стравицкий и Оболов были застигнуты врасплох и уставились на меня, словно спрашивая, что происходит.

Какое-то время Рейли и Холмс разглядывали друг друга в упор, и казалось, что их глаза проникают в самую глубину мозга. Наконец Рейли заговорил:

– Значит, мистер Холмс, вы догадались об истинной игре.

И с этими словами он повернулся и вышел.

30 июня 1918 года

Наш поезд прибыл в Пермь, ближайший крупный город к Уральским горам, стоящий на реке Каме. Это был анклав красных, который вскоре должны были начать осаждать белые. Рейли и Стравицкий провели какое-то время в штабе ЧК на Петропавловской улице.

После их возвращения, примерно час спустя, Рейли попросил меня и Холмса следовать за ним, потому что нас снова кто-то ждал. Поскольку выбора у нас не было, мы приняли приглашение.

Мы вышли из здания вокзала и увидели два поджидавших нас автомобиля. В первом сидели сотрудники Рейли, которых мы не знали по именам, а ближайшие к нам люди, так сказать «наша семья», включая Стравицкого и Оболова, разместились во втором.

Мы мало что успели увидеть в Перми, а из того, что увидели, сделали вывод, что город состоит из двухэтажных, приземистых, ничем не примечательных каменных зданий, размещенных на берегу реки без какого-либо логического плана. На востоке едва различимо стояли Уральские горы.

После непродолжительной поездки мы остановились перед зданием, которое по виду предназначалось для чиновников. Вошли только пятеро из нас, и я сразу же понял, что дом пустует, – настолько громко звучало эхо наших шагов.

Рейли повел нас в кабинет где-то в центре здания, открыл дверь и зашел; мы последовали за ним. Внутри обнаружились ряды стеллажей с папками, уходящие в бесконечность. В центре бросался в глаза старый небольшой письменный стол. Единственными предметами на нем оказались почти пустая пачка сигарет и почти полная пепельница.

За столом сидел мужчина лет сорока пяти, с длинным, острым, прямым носом и очень коротко стриженными темными волосами. Он был одет в скучную крестьянскую одежду – короткую оливково-зеленую рубаху и свободные черные штаны. Только по его сосредоточенному лицу я понял, что этот человек – не простой батрак. Увидев, что мы направляемся к нему, он встал, но не сделал ни шагу к нам. Я заметил, что Холмс смотрит куда-то под стол.

Именно в тот момент Рейли представил нам этого человека – еще одного их тех, встреча с которыми поразила нас.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон… – начал Рейли, но не успел произнести больше ни слова, поскольку предложение за него закончил Холмс:

– Адмирал Александр Васильевич Колчак, главнокомандующий всеми белыми армиями в России.

Рейли почти незаметно дернулся, и я уверен, что это видел только я один.

Адмирал разозлился и тут же сорвался на Рейли – удивительно, но сделал он это на английском:

– Если не ошибаюсь, вы говорили, что этим людям не сообщали, кто я.

Рейли, похоже, не знал, плакать ему или смеяться:

– Адмирал, им и не сообщали.

– Тогда откуда этот человек знает, кто я?

– Все просто, адмирал, – ответил Холмс. – Во-первых, когда мы вошли, вы сидели так прямо, что я сразу же понял: вы привыкли командовать, причем командовать на войне. Вроде бы вы одеты как крестьянин, но сапоги у вас начищены так, как бывает только у очень важных офицеров.

Колчак с Рейли одновременно опустили взгляд на обувь адмирала.

Холмс продолжал объяснения:

– Я предложил бы или немедленно заменить сапоги, или испачкать их. Далее. Вы курите турецкие сигареты. Пожалуйста, поправьте меня, если я ошибаюсь, но один из самых известных ваших подвигов в этой войне был совершен, когда вы командовали Черноморским флотом и выступали против флота Оттоманской империи, а в результате оккупировали большие участки территории Оттоманской империи, где, несомненно, попробовали и полюбили определенный сорт турецкого табака. Ваши ногти после регулярного маникюра блестят почти так же, как ваши сапоги. Лицо у вас загорелое, а вокруг глаз остались светлые морщинки, которые могут появиться, когда долгие часы вглядываешься в морскую даль. Ваша прическа типична для представителей имперского российского флота, которые стригутся так же коротко и носят такой строгий пробор.

Все молчали, и Холмс закончил:

– Кроме того, у вас прямо под правым ухом имеется маленький шрам от кривой турецкой сабли, от которой не удалось увернуться. Помнится, я читал о том, как вы его получили. Тогда вы доблестно сражались опять же против турок, но были еще лейтенантом. Вначале мне показалось невероятным, что вы, главнокомандующий белых, можете находиться здесь, в этом бастионе красных. Но я уже не первый день знаком с полковником Релинским и видел магические представления, которые он устраивал для нас после прибытия в эту страну. Если к этому прибавить все факты, которые я только что перечислил, то напрашивается вывод о том, кто вы есть.

Я был поражен не меньше Рейли и адмирала Колчака. Не только блестящими дедуктивными способностями Холмса, но и тем, что мы совершенно спокойно находимся в такой компании: предположительно двойной агент ЧК Релинский – и человек, которого большевики больше всего хотят поймать.

Адмирал Колчак все еще ощущал беспокойство. Он больше не злился – благодаря победоносному выступлению Холмса, но ему по-прежнему было не по себе.

Холмс снова заговорил:

– Адмирал, пожалуйста, расслабьтесь. Я представил вам самые обычные результаты дедукции, которой я зарабатываю себе на жизнь. Не стоит из-за этого нервничать. Вы отправились сюда, отчаянно рискуя жизнью, чтобы поговорить лично со мной и доктором Уотсоном. Пожалуйста, объясните истинную цель вашего приезда.

После этих слов адмирал, казалось, успокоился. Он присел на письменный стол, мы расположились на стульях перед ним.

– Джентльмены, – начал Колчак, – за свою жизнь я повидал немало такого, что недоступно большинству простых людей. Но то были ужасы сражений. Я привык к воинским подвигам, а не к достижениям ума. Именно поэтому я был так шокирован. – Он повернулся к Рейли: – Этот мистер Холмс даже лучше, что я ожидал. Я вижу, что наши друзья попадут в надежные руки. Теперь я лично убедился в этом. Мистер Холмс, доктор Уотсон, именно поэтому я и приехал: чтобы увидеть вас своими глазами. Если все пройдет хорошо, то вскоре вы будете охранять самое ценное сокровище России, а я не могу в таком деле доверять ничьим суждениям, кроме собственных. Сочти я вас обоих недостойными, то, возможно, не стал бы поддерживать всю идею. Однако теперь моя цель – представить вам наш план захвата и путь побега из Екатеринбурга.

Холмс молча подвинулся поближе к столу.

– Даже присутствующий здесь полковник ничего не знает про этот план, – продолжал адмирал. – Джентльмены, мои люди находятся слишком далеко, чтобы помогать вам на первом этапе спасательной операции. Но после вашего возвращения через горы и назад в Пермь мы проведем молниеносную атаку на ваш поезд у деревни Вятка, используя нерегулярные силы белых, состоящие из русских и чехов. После того как полковник Релинский сдастся в плен и мы разберемся с его подчиненными, – при этих словах он улыбнулся сам себе, – мы продолжим путь на северо-запад, к месту концентрации наших основных сил. Когда вы окажетесь среди них, вас сопроводят в Архангельск. Ваша максимальная безопасность и комфорт будут обеспечены. Я отдал приказ всем подразделениям регулярной армии не приближаться к железнодорожным путям вплоть до нашей атаки у Вятки. У вас есть какие-нибудь вопросы, джентльмены?

Тон адмирала теперь был почти искушающим. И я снова отметил поразительное несоответствие его мягкого голоса и волевого лица. Я до сих пор об этом думаю. А тогда я ждал, что Холмс задаст Колчаку вопрос, который задавал мне и Рейли: почему мы здесь? Но Холмс не сделал этого, и я, конечно, тоже.

Однако то, о чем спросил сыщик, поразило меня не меньше, чем его умозаключения:

– Сэр, а если у вас ничего не получится?

Я увидел, как Рейли поморщился.

– Я вас не понимаю, мистер Холмс, – отозвался адмирал. – Пожалуйста, поясните.

– Я имел в виду, сэр, именно то, о чем спросил. А что, если люди Релинского поднимут бунт? Восставшие солдаты здесь не новость. А если поезд прорвется сквозь вашу осаду? Мы глубоко внедримся на территорию красных и будем пойманы, так сказать, на месте преступления.

Рейли застыл, как и я, пока Холмс и Колчак неотрывно смотрели друг на друга.

– Мистер Холмс, у моих людей все получится. – Адмирал говорил спокойным, ровным и уверенным тоном. Каждое слово имело вес; так любящий отец упрекает сына.

– А если нет? – продолжал допытываться детектив.

– Тогда, мистер Холмс, вам придется рассчитывать на полковника Релинского, который находится здесь. Потому что при таких обстоятельствах ни Бог, ни дьявол не смогут сделать для вас больше, чем он.

Мы оставили Колчака в этом чиновничьем склепе и присоединились к поджидающей нас охране. До этой минуты я считал их людьми Рейли, которые выступают на нашей стороне. Но слова Колчака заставили меня поверить, что, за исключением Стравицкого и Оболова, все прочие действительно являются красными, выполняющими поручение вместе со своим комиссаром. Они понятия не имели о том, с кем мы сейчас встречались, и ничего не знали о планах их убить. Они были агнцами, приготовленными на заклание, а Рейли, Холмс и я – их Иудами. Я внутренне содрогнулся, когда мне улыбнулись теперь уже знакомые люди. Они улыбались, пока мы садились в автомобиль. Я впервые осознал, что значит быть таким, как Рейли, что такое дружить с людьми, которых ты можешь в следующее мгновение сознательно повести к смерти.

На станцию мы вернулись быстро и обнаружили, что двое подчиненных Рейли находятся в сильном возбуждении. Один протянул полковнику листок бумаги, который оказался телеграммой. Рейли подошел к нам.

Посмотрев на Холмса и на меня, он сообщил:

– Наш друг мог отдать приказы солдатам своей регулярной армии держаться подальше от железнодорожных путей, но, похоже, эти приказы не дошли до некоторых частей, имеющих свои мотивы, – например, тех, кто отделился от чешской бригады.

– Что вы имеете в виду? – уточнил я.

– Он имеет в виду, Уотсон, что банда чешских партизан испортила железнодорожные пути между этим городом и Екатеринбургом, – пояснил Холмс. – И мы тут застряли.

– Так и есть, – кивнул Рейли.

Мы были так близко и одновременно так далеко.

Теперь мы находились примерно в дне пути от Екатеринбурга, и именно сейчас чехи сделали свое грязное дело. Светлело с каждой минутой; создавалось впечатление, что Уральские горы надвигаются на нас и что до них вскоре можно будет дотронуться тростью. Теперь случилось так, что как раз те люди, которые сражались за Романовых, непреднамеренно помешали их спасению.

Поскольку становилось жарко не по сезону, мы с Холмсом, а также подчиненные Рейли находились на улице, ожидая указаний на вокзале. Беженцы тоже вышли из вагонов. Их оказалось значительно меньше, потому что многие сошли на остановках в деревнях по пути следования поезда, а некоторые умерли в пути.

Та самая семья, которой Холмс помог в Петрограде, приблизилась к нам. Они держали в руках тюки с вещами, и было очевидно, что они собираются остаться здесь, в Перми. Мать упала на колени перед Холмсом и обняла руками его лодыжки, таким образом выражая свою благодарность и преданность. Отец держал ребенка на руках. Холмс поднял бедную женщину на ноги, посмотрел ей в глаза и сказал:

– Не надо, матушка. Счастья вам и удачи.

Он произнес эту фразу на русском, а потом пояснил мне, что она означает.

Женщина целовала Холмсу руки, а глаза ее мужа говорили сами за себя – он выражал благодарность, как мог. Наконец они развернулись и направились в город. Я всем сердцем надеюсь, что они выжили.

– С каких это пор вы стали говорить по-русски? – спросил я у Холмса.

– Ну, Уотсон, невозможно не запомнить хотя бы несколько слов.

– Я не смог, – признался я.

– Значит, вы плохо слушаете.

– Я слушаю, но не могу вычленить ничего кроме «да» и «нет». А этот их адский алфавит вообще сбивает меня с толку и ставит в тупик.

– Там нет ничего сложного, друг мой. Вы просто не можете избавиться от своих привычек и не хотите заставить свою самодовольную голову приложить хоть немного усилий, Уотсон, – рассмеялся детектив. – Эх, если бы я получше знал язык, я бы уже давно сменил внешность и смешался с массами, как часто делал в Лондоне! И вернулся бы только после того, как нашел то, что ищу.

– Но, Холмс, это чистое безумие! Даже не думайте, выкиньте эту мысль из головы! Здесь вы беспомощны, как тот ребенок, которого вы спасли. Идея просто абсурдная. Я не позволю вам даже рассматривать возможность подобных глупых действий.

Я так разбушевался, что Холмс замолчал, а потом заверил меня, что не отправится в одиночное путешествие искать приключений. Я уже собирался пойти отдохнуть, когда из здания вокзала появились Рейли, Стравицкий и Оболов и направились к нам.

– Ну, друзья мои, похоже, что мне с моими людьми придется отправиться на вечернее чаепитие, – сообщил Рейли, конечно имея в виду военную операцию. – Мы должны выехать вместе с подразделениями Красной армии, а также – господи помилуй! – с отрядом местного ЧК под командованием полковника Микояна. Будут задействованы фактически все доступные люди и подразделения. Мы вернемся, когда вернемся. Странно, что не перерезаны провода, так что мне удалось отправить сообщение Престону о том, что посылка для него задерживается. Кто знает на сколько? Но железнодорожные пути должны починить. Мы не можем терять время. Каждая минута отсрочки приближает смерть наших друзей. Я оставляю с вами Оболова. Не думаю, что вам потребуется больше одной «няньки».

Мы с Холмсом ничего не могли поделать, кроме как пожелать ему удачи и ждать. В течение двух часов собрались различные подразделения: первой галопом выступила кавалерия, за ней последовали моторизованные части Красной армии. Рейли со своей группой следовал за ними, а замыкающим был небольшой конный отряд.

Мы наблюдали за тем, как сотни людей исчезают в огромных клубах пыли.

2 июля 1918 года

Прошло два дня. Связь окончательно прервалась примерно через два часа после того, как выступили отряды, с которыми ушел Рейли. Мы не получали никаких сообщений до вечера второго дня.

Оболов приказал учителю английского языка, которого нашел в Перми, сообщить нам новость, которую тот и прочитал нам с дежурной патриотической интонацией: «Блистательное достижение победоносной Красной армии. Белые преступники, а также присоединившиеся к ним чехи были легко разбиты; немногие выжившие трусливо убегают по горным переходам. Славные солдаты революции вернутся завтра. Вперед отправлены раненые».

3 июля 1918 года

На следующее утро начали появляться первые солдаты, а к позднему вечеру вернулись и остальные силы.

Рейли со своими подчиненными встретился с нами у железнодорожного вагона около шести вечера. Стравицкого с ними не оказалось.

Оболова чрезвычайно опечалила потеря Стравицкого. Рейли же судил об этом философски. Он сидел за столом в салоне нашего вагона и пил водку, которая, очевидно, помогала ему расслабиться. На форме полковника остались пот и грязь сражения.

Через несколько минут Рейли начал рассказ о том, что произошло:

– На второй день после выступления отсюда мы приблизились к городку Кунгур, у самого подножия Уральских гор. Чехи нас ждали. У них имелась на вооружении артиллерия; у нас нет. Это вам не разбойники-ополченцы, это высокодисциплинированные войска. Они подождали, пока кавалерия не окажется в радиусе действия орудий, и тогда открыли огонь. Нам приходилось идти вперед очень медленно, но мы продвигались. Наша кавалерия ударила с флангов, и у нас оказалось больше людей, чем у чехов. Я не понимаю, почему у такого маленького отряда имелись артиллерийские орудия. Я не военный. – Он рассмеялся: – Это краткое описание того, что фактически может быть подано или как патриотическое преувеличение, или как клевета о бессмысленной бойне. Но я не патриот. Я тот, кто я есть. Чехов было всего около ста человек, но они держались. Когда мы вошли в Кунгур, то узнали, что он горит с ночи. Б́ольшая часть жителей городка погибла, а тех, кто остался жив, добили как белых прихвостней наши солдаты. Белые понесли значительные потери, это будет хорошо для нас на обратном пути. Они все еще будут перегруппировываться, а раненых заменить пока не удастся. Мои же люди не очень пострадали. Мы оставили часть солдат ремонтировать железнодорожное полотно, а часть – их охранять. На ремонт уйдет примерно один день.

– Что случилось со Стравицким? – перебил я.

– Он так и не добрался до Кунгура, бедняга. Что ж, сегодня ты убиваешь своего отца, а завтра приходит твой черед. Джентльмены, я устал. Я думаю немного поспать.

С этими словами он встал, держа стакан в одной руке, а в другой сжимая бутылку, которой он взмахнул в виде прощания, после чего, тяжело ступая, отправился в свое купе. Оболов сидел спиной к нам, опустив голову, его плечи тряслись. Мы с Холмсом решили не мешать ему горевать и вышли на улицу.

– Что вы думаете о словах Рейли? – спросил я.

– Даже в таком затруднительном положении он напоминает сфинкса. Но очевидно, что он все еще чувствует усталость и досаду после сражения. Он такого не ожидал. В конце концов оказалось, что наш товарищ Релинский тоже может ошибаться.

4 июля 1918 года

Утром Холмс философски рассуждал о том, что в Америке празднуют День независимости, а мы находимся в центре совсем другой революции.

– Однако я очень сомневаюсь, что революция в этой стране принесет людям те же результаты, – заметил мой друг, и я согласно кивнул.

Б́ольшую часть дня я провел в одиночестве, так как Холмс куда-то ушел, причем один, нарушая данное мне обещание. Едва узнав о его исчезновении, Рейли сразу же забеспокоился.

Он отправил Оболова с несколькими сопровождающими на поиски детектива. Немой вернулся только к вечеру и по-своему, так, что его понимал только Рейли, сообщил начальнику, что Холмса нигде нет. Это вызвало явное раздражение полковника, и он его не скрывал, гневно глядя на меня и всех остальных.

Рейли поговорил еще с несколькими людьми, а потом направился ко мне сквозь ряды собравшихся на платформе беженцев. Его подчиненные расталкивали в сторону несчастных, которые оказывались на пути полковника, будь то мужчины или женщины. Один бедняга, весь грязный и скособоченный, никак не мог убраться в безопасное место с дороги охранников. Его пихали вправо, но другие солдаты тут же швыряли его влево, и все повторялось вновь. Я уже собирался вмешаться и вступиться за страдальца, но тут его наконец толкнули достаточно сильно, и он убрался с пути приближающихся охранников, приземлившись почти у моих ног. Я бы помог мужчине встать, но от него так воняло, а одежда была настолько рваная и грязная, что беспокойство за свое здоровье остановило меня: не хватало только чем-нибудь здесь заразиться.

Наконец подчиненные Рейли окружили меня, а сам он, положив руку мне на плечо, отвел меня подальше от места, где на платформе распростерся вонючий крестьянин. Затем полковник очень медленно спросил:

– Доктор Уотсон, вы абсолютно уверены, что не знаете, куда сбежал ваш товарищ?

– Уверяю вас, товарищ Релинский, я в таком же тупике и беспокоюсь не меньше вашего. Холмс клялся, что не будет совершать вылазок в таком опасном окружении.

– Да будь он проклят! – воскликнул Релинский. – Что он о себе возомнил?

Внезапно мы услышали громкий смех, за которым сразу же последовала фраза:

– Зависит от обстоятельств.

Мы все повернулись на голос. Слова шли оттуда же, откуда и невыносимая вонь. Крестьянин уже встал и широко улыбался.

Разумеется, это был Холмс.

Когда сыщик вымылся и переоделся в собственную одежду, он присоединился к Рейли, Оболову и мне в салоне нашего вагона. Все еще широко улыбаясь, он заметил:

– Приятно узнать, что по тебе скучали.

Рейли буквально взорвался и вскочил на ноги:

– Да как вы смеете! Совсем выжили из ума? Вы во второй раз совершаете глупость. Обещаю: еще раз попробуете выкинуть нечто подобное, я прикажу вас расстрелять! Да-да, расстрелять! Я и сам могу это сделать. Вы меня поняли?

Однако детектив не отреагировал на эту угрозу.

– И разочаровать всех, кто давал вам указания? – только и спросил он.

Рейли придвинулся к Холмсу.

– Вы не в Лондоне, мистер. Вы на моей территории. – Теперь полковник почти орал на Холмса: – Вы здесь не продержитесь и дня без меня и моих людей! А доктор Уотсон тем более не продержится!

При этих словах улыбка Холмса исчезла и он не удержался от нескольких крепких словечек.

– Это угроза доктору Уотсону? – уточнил он.

– Да, угроза. Но не обещание. А вот вам я обещаю то, что сказал. Вы больше не станете заставлять меня беспокоиться – или заплатите высокую цену за свои развлечения.

И прежде чем Холмс успел сказать хоть слово, Рейли повернулся к Оболову и приказал:

– Эти люди не должны выходить из вагона, пока я лично не отдам тебе новый приказ. Ты понял, Сергей?

Немой кивнул.

Рейли снова повернулся к нам:

– Можете считать себя пленными, можете считать себя кем угодно, но вы больше не покинете этот вагон, пока мы не доедем до Екатеринбурга!

С этими словами он вышел из вагона.

Холмс подмигнул мне:

– Похоже, я его немножко расстроил.

– Боже мой, Холмс, вы на самом деле сошли с ума? Вы же клялись мне, что не будете даже пытаться совершать такие безрассудства и глупости!

– Безрассудство? Глупость? Ну, Уотсон, вы меня поражаете! Видели ли вы хоть раз за все годы нашего знакомства, чтобы я действовал, предварительно не взвесив все доказательства или факты?

– Допустим, нет, – пришлось признать мне.

– А что касается глупости – подумайте, кто здесь глупец, если вы, зная меня лучше любой другой живой души, даже не смогли разглядеть, кто скрывается под личиной нищего? Да и Релинский, который, возможно, является единственным человеком, за исключением почившего Мориарти, способным в полной мере мне противостоять, не смог меня опознать, когда я находился прямо перед ним! И вы называете меня глупцом?

– Хорошо, я все понял. Но в чем смысл вашего маскарада?

– Именно в том, о чем я вам говорил ранее: найти то, что я ищу. И я это сделал, – с довольным видом заявил сыщик.

– Как?

– Теперь я с изрядной долей уверенности знаю, что здесь, как и в Лондоне, я смогу замаскироваться и не привлекать внимания. Более того, я выяснил, что моего скромного знания русского языка более чем достаточно для моих целей.

– И что они собой представляют?

– Снова исчезнуть, когда придет время или когда того потребуют обстоятельства.

Я в отчаянии всплеснул руками:

– Но, Холмс, вы же слышали, что сказал Релинский! Он не блефовал. Он вас пристрелит, да и меня заодно с вами, если потребуется.

– Успокойтесь, мой дорогой друг. Он велел нам оставаться в этом вагоне до самого Екатеринбурга. И мы в нем останемся. Однако он ничего не говорил о том, что случится дальше.

– Пожалуй, вы абсолютно правы.

– Конечно. Нет, пока я не буду давать нашему товарищу полковнику никаких поводов для беспокойства. Но теперь у меня есть по крайней мере один туз в рукаве, чтобы рассыпать колоду карт Релинского.

Мы больше не стали ничего обсуждать и отправились спать после очень скромного ужина, скудность которого явно демонстрировала нам неудовольствие Релинского.

5 июля 1918 года

Утром нам сообщили, что железнодорожный путь починили быстрее, чем планировалось, и мы в тот же день въехали в Кунгур. Мы с Холмсом в сопровождении Оболова вышли на платформу, чтобы самим осмотреть городок.

Все было так, как рассказывал Рейли. Сгоревшие здания, трупы животных и людей, которые уже начали разлагаться под летним солнцем, похоронные команды за работой – очевидно, они трудились с самого раннего утра. Стояла необычная тишина, пока я не понял, что Кунгур представляет собой кладбище. Там не осталось живых.

Когда поезд снова тронулся в путь, мы втроем стояли на платформе нашего вагона и держались за поручни или за ручки, закрепленные на стенах. Мы знали, что если не возникнет ничего непредвиденного, что заставит поезд внезапно остановиться, то следующей нашей остановкой станет Екатеринбург.

Екатеринбург

6 июля 1918 года

Я провел довольно беспокойную ночь; хотя Холмс заявил, что спал хорошо. Однако мы оба волновались из-за предстоящих событий.

В пятнадцать минут одиннадцатого наш поезд прибыл на вокзал в Екатеринбурге. Наш железнодорожный вагон отсоединили, а затем прицепили к другому локомотиву. Там было всего два вагона: наш и еще один, прикрепленный сзади, для подчиненных Рейли, количество которых после сражения в Кунгуре сократилось где-то до дюжины.

Перед тем как отправиться в город, Рейли напомнил нам, что если все пойдет по плану Колчака, то линии связи между Кунгуром и Екатеринбургом будут перерезаны во второй половине дня. Почему-то после этого сообщения я ощутил некий дискомфорт внизу живота.

Рейли поманил нас с Холмсом, предлагая выйти на платформу:

– Ну, джентльмены, мы наконец на месте. Все, что происходило раньше, не имеет значения, и теперь я могу показать вам вот это. – Он достал из кармана кителя несколько документов, раскрыл одно письмо и продемонстрировал нам подпись самого Ленина.

– Что это? – спросил я.

– Это документ, гарантирующий вашу безопасность. Товарищ Ленин не мог допустить, чтобы два его любимца путешествовали хотя бы без письма с его подписью, которая может вас защитить. Другие документы – мои. Если вкратце, то в них говорится, что тот, кому я их предъявлю, должен предоставить мне все, что я потребую.

Рейли явно получал удовольствие от выражений наших лиц.

Наш вагон стоял на станции Екатеринбург-II, всего в десяти минутах езды от британского консульства, которое, как мы выяснили, фактически находилось через дорогу от Ипатьевского дома, в котором содержали Романовых.

Нас поджидал автомобиль, и мы поехали по главной улице между двух озер в сопровождении только Рейли и Оболова. Рейли отдал вполне определенный приказ единственному другому офицеру в группе, лейтенанту Зимину: если появятся представители регулярных частей Красной армии или какие-то местные охранники из красных, то их следует направлять в британское консульство, где им скажут, что полковник Релинский сопровождает двух важных британских дипломатов.

Вход в британское консульство был с Вознесенского проспекта, точно так же, как и вход в Ипатьевский дом. Рейли приказал водителю проехать мимо места заточения Романовых, и когда мы там проезжали, то увидели, как рабочие устанавливают деревянный частокол перед другим забором, пониже. Мне показалось, что высота составляет от двенадцати до пятнадцати футов.

Вскоре мы оказались у консульства. Подъехав, мы услышали где-то вдали выстрелы артиллерийских орудий. Белые уже приближались.

Когда мы вылезли из автомобиля, из здания консульства навстречу нам вышел мужчина лет тридцати пяти. Он был худым, темноволосым, носил очки в металлической оправе и очень тепло улыбался. Он представился Томасом Престоном, британским консулом. Мгновение спустя из консульства вышел еще один молодой человек; он был несколько более плотного телосложения, тридцати с небольшим лет, с густыми светлыми волосами и большими голубыми глазами. Это оказался Артур Томас, британский вице-консул. После завершения представлений и крепких рукопожатий Престон жестом пригласил нас войти в здание и далее проводил в свой личный кабинет.

Там он предложил нам рассаживаться, потом выпить, затем обе стороны принялись задавать вопросы.

– Поясните мне, что на самом деле происходит в Кунгуре и Перми, – попросил Престон.

Рейли все ему рассказал. Престон откинулся на спинку стула и сложил пальцы рук пирамидкой.

– Как вы слышали, белые подошли совсем близко, – сказал консул. – Они продвигаются с каждым днем, а большевики все больше нервничают – с каждой милей приближения белых. Если вы не попытаетесь немедленно освободить наших друзей, то все может оказаться бессмысленным.

– Тогда опишите нам положение пленников, – попросил Рейли. – Сколько человек охраны? Кто они? Кто главный? Вы видели наших друзей?

Вопросов набралось много, все они были логичными, и ты, мой потомок, сам задал бы их при подобных обстоятельствах. Престон ответил на каждый из них и рассказал о жизни Романовых в Ипатьевском доме, отчего у меня по спине пробежал холодок. Престон достал более детальную карту, чем та, которую нарисовал я; у него также были планы внутренних помещений здания.

Престон обратил наше внимание на все возвышенности и характерные особенности местности на карте. В дальнейшем Холмс заметил в разговоре со мной, что, по его мнению, Престон в прошлом изучал военное дело.

– Может, вы не в курсе, джентльмены, – объяснил консул, – но раньше Екатеринбург был очень богатой столицей горнорудного края. Благородные металлы, драгоценные камни – целые состояния создавались и терялись каждый день. Происходившее напоминало золотую лихорадку на американском Западе, о которой мы все столько слышали. В Ипатьевском доме, месте, где содержат Романовых, жил богатый горнопромышленник[12]. Романовых привезли сюда тридцатого апреля. Там примерно пятьдесят человек охраны, некоторые несут вахту в различных будках, специально построенных для часовых у входов, другие дежурят во дворе или саду; часть охранников остается в доме, у комнат Романовых. В чердачных окнах установлены пулеметы, внизу оборудованы новые огневые позиции.

Рейли с Оболовым изучали карту очень внимательно, как и Холмс.

– Дом построен на небольшой возвышенности. В одной части имеется маленькое подвальное помещение. Вот за этой каменной аркой находится двор, где Романовы гуляют. За ним сад. На верхнем этаже шесть комнат. Четыре девочки живут в одной; царь с царицей и сыном – во второй. Наследник сейчас очень плохо себя чувствует, но поправляется.

– А что случилось? – спросил я.

– Один из охранников увидел у мальчика золотое распятие и толкнул наследника, пытаясь выхватить распятие. Дядька и телохранитель царевича, матрос по фамилии Деревенько, ударил охранника. Это положило конец воровству и избиению, но стоило жизни Деревенько[13]. Теперь царь лично носит мальчика на руках.

– Мерзавцы, – сказал я.

Престон продолжил свой рассказ:

– Даже несмотря на нынешнюю жару, приказано держать окна закрытыми. Стекла замазали белой краской, чтобы никто не мог ни заглянуть, ни выглянуть. Есть только один вход в их комнаты, вот здесь. Там также стоит часовой. Чтобы сходить в туалет, семья должна пройти мимо дежурных охранников. Кто-то из тюремщиков нарисовал похабные картинки с изображением государыни и Распутина на стенах туалета. Другие постоянно отпускают ядовитые насмешки и колкости в адрес девочек и царицы, когда те проходят мимо них.

Меня постоянно осаждают люди, которые изначально входили в сопровождавшую царя группу, спрашивают о здоровье и безопасности семьи. Мы с Артуром делаем все, что можем. Мы заявляем, что интересуемся положением узников от имени британского правительства, что, конечно, соответствует действительности. Таким образом мы давим на большевиков, заставляя их немного облегчить режим содержания. Но я не думаю, что Романовы получают послабления. Да, они говорят, что все хорошо, но мы знаем, что это не так.

Здесь есть священник русской православной церкви, отец Сторожев. В июне красные допустили его к семье – отслужить молебен в подвале. Он единственный, кто видел наших друзей и от кого я слышал рассказ очевидца об их состоянии после того, как их поместили в этот дом.

Священник сказал, что царь был мрачным, но тепло с ним разговаривал; одет государь в простой мундир и брюки цвета хаки. Священнику показалось, что у девочек хорошее настроение, но им коротко подстригли волосы. Все они были одеты в темные юбки и застиранные белые блузки. Царица выглядит гораздо старше своих лет. Здесь ей исполнилось сорок шесть. Отец Сторожев заметил глубокие морщины у нее на лице, выглядит она апатичной. У нее всегда была склонность к мистике, вспомните хотя бы Распутина. Священник считает, что царица просто ждет смерти.

Алексей – совсем другое дело. Он стал настоящим калекой после того избиения, и полностью полагается на отца, сам он передвигаться не может. Но мальчик мужественный. У него не хватает сил, чтобы подняться с кровати, но глаза у него очень живые, в них читаются прощение и сочувствие. Священник плачет, рассказывая все это тем, кто спрашивает про Романовых.

Но раньше к ним относились еще хуже, чем сейчас. Когда они только прибыли, за охрану Ипатьевского дома отвечал некий Авдеев, настоящая свинья. Он приглашал своих пьяных друзей поглазеть на семью и частенько хватал еду со стола Романовых. Один раз он даже ударил царя по лицу.

Ситуация становится странной. Происходят события, о которых меня в известность не ставили.

– Какие, например? – спросил Рейли.

– В прошлом месяце ходили всякие слухи, в прессе появлялись истории о том, что царя уже застрелили. Каким-то образом одному французскому офицеру разведки удалось попасть в Екатеринбург и выбраться отсюда с правдивой информацией: царь до сих пор жив. Как, черт побери, в это дело впутались французы?

– Понятия не имею, – ответил Рейли. – Насколько мы все знаем, это строго британская операция.

– Возможно, тут и заключается ответ: насколько мы знаем, – вставил Холмс.

Рейли, Престон и Томас посмотрели на Холмса с опаской. Затем Престон снова заговорил:

– В любом случае Авдеев пьет все больше, стал грубее, как и его подчиненные. Почти все ценности, которые принадлежали Романовым, украдены. Один раз приезжал председатель Уральского совета Александр Белобородов и нашел Авдеева совершенно пьяным: тот, ничего не соображая, валялся на полу. Всего два дня назад подонка арестовали вместе с его помощником Мошкиным. Охрану заменили. Я не удивлюсь, если всех предыдущих уже расстреляли. Белобородов с подчиненными ужасно боится Москвы. Белые очень близко, Красная армия под командованием Троцкого идет им навстречу, и в такой ситуации Белобородов с членами совета не знают, что именно им делать. Похоже, что всем нужны Романовы. Но вопрос в том, живыми или мертвыми.

При этом замечании я обратил внимание на особое выражение лица Холмса. Оно появлялось лишь в тех случаях, когда им овладевала какая-то идея. Я также заметил, что он полностью расслабился. Какая бы мысль ни озарила его разум, она освободила тело от сильнейшего напряжения.

Когда я снова повернулся к Престону, тот уже опять говорил, и начало предложения я пропустил.

– …все новые. Командует там теперь Яков Юровский, заместитель комиссара областного совета по вопросам юстиции. Я с ним вчера встретился в первый раз. Ему около сорока лет. Вам должно понравиться, доктор Уотсон, что Юровский во время войны окончил школу фельдшеров. Фактически во время своего первого приезда в Ипатьевский дом, еще до того как он стал там командовать охраной, Юровский высказал предположение, что опухоль на ноге царевича может спасть, если наложить гипс. Предположительно это сработало. – Престон замолчал на мгновение, потом продолжил: – Меня беспокоит, что я не могу разобраться, что это за человек. Юровский явно образован и уже продемонстрировал заботу о мальчике. Он сказал мне, что сам отбирал людей, они отличаются высокими моральными качествами и дисциплинированны. На самом деле большинство даже не русские, это латыши. Где он их откопал – большой вопрос, еще один среди прочих. Но Юровский также обещал, что воровство прекратится, хотя воровать больше нечего. После его появления семье будет гораздо лучше. Похоже, его на самом деле волнует мнение Великобритании, и если это не уловка, значит, на него самого сильно давят из Москвы – заставляют держать Романовых под контролем и оградить их от белых любым способом, который он посчитаем нужным. Юровский уже укрепил систему безопасности: монахиням, которые иногда приносят царской семье свежие продукты и овощи, теперь приходится каждый раз объяснять, кто их уполномочил и откуда они. Более того, он увеличил количество постов охраны, поставил больше часовых в заднем дворе. Так что этот Юровский напоминает плохо приготовленного гуся: в одних местах мясо жесткое, в других мягкое, и все это одновременно сочетается в одном блюде.

Престон повернулся к Рейли:

– А следующее в большей степени касается вас, полковник Релинский. Юровский и все его подчиненные входят в состав местного ЧК. Самое смешное, что штаб екатеринбургского ЧК находится в отеле под названием «Америка» – кто бы мог подумать! Юровский встречается там со всеми важными лицами из Уральского совета: Белобородовым, его заместителем Чуцкаевым (этот тип обычно отвечает на мои запросы) и главой Военного отдела при Уральском совете Голощекиным. Именно эта группа людей заправляет здесь делами. Но пока они не могут решить, убивать Романовых или оставить в живых. Похоже, что в итоге Москве придется жить с тем, что они решат. Это их территория – во всяком случае, до тех пор, пока ее не захватят белые или не придут серьезные силы Красной армии.

– Значит, теперь, когда белые находятся так близко, члены Уральского совета особенно беспокоятся, чтобы Романовы не попали в руки белых? – уточнил Холмс.

– Предполагаю, что так, – довольно вяло и апатично ответил Престон. Похоже, он устал. – Однако есть вещь, которая меня непрестанно беспокоит, днем и ночью: одна деталь слишком явно выпадает из общего ряда.

– И что это за деталь? – спросил я.

– После того как Романовых разместили в Ипатьевском доме, местные большевики и даже крестьяне стали называть его «домом особого назначения».

Беседу прервала домработница Престона. Она пришла сообщить, что прибыл товарищ Юровский в сопровождении нескольких лиц и желает встретиться с нами. Мы все переглянулись. Домработница сказала, что Юровский ждет нас в официальной приемной консульства. Престон с Томасом отправились встречать нежданных посетителей; их сопровождали Рейли и Оболов. Нас с Холмсом Престон попросил остаться у него в кабинете до тех пор, пока он не выяснит, чего хочет Юровский.

Консул вернулся всего через десять минут:

– Похоже, Юровскому сразу же сообщили о вашем прибытии. Он отправил людей на вокзал, там им сказали, что вы здесь, поэтому он и пришел сюда. Его очень интересует полковник Релинский и его подчиненные, а также двое британских подданных, которых они охраняют. Релинский представил версию прикрытия, в соответствии с которой вы оба собираете информацию для британского правительства. Похоже, Юровский на нее купился. Этому помогли многочисленные запросы, с которыми Артур и я обращались к большевикам. Но Юровский явно что-то подозревает, поэтому ведение беседы взял на себя Релинский. Он предложил обсудить все остальные дела, связанные с советами, в штабе ЧК, где и следует вести такие разговоры. Юровский осторожно согласился, и, как я предполагаю, они туда сейчас и направляются.

Холмс повернулся ко мне:

– Ну, теперь уже недолго, Уотсон. Зная Рейли, можно предположить, что он быстро доберется до сути дела.

Нас снова прервали. На этот раз пожаловал отец Сторожев. Поскольку его церковь находилась прямо напротив консульства, он видел, как мы приехали, потом заметил прибытие Юровского с сопровождающими и его последующий отъезд вместе с Рейли. Священник понял, что здесь что-то происходит, и захотел выяснить, что именно.

Внешне отец Сторожев очень походил на Деда Мороза, каким его обычно изображают, но только был худым. У него была пышная чисто белая борода, яркие, счастливые и спокойные глаза. Даже короткого взгляда в эти глаза хватало, чтобы поверить: перед нами Божий избранник. Для человека столь преклонного возраста он держался достаточно прямо, а голос его был мягким, хотя в нем слышались уверенность и сила. Священник зашел вместе с нами в приемную и сел за стол. Томас выступал в роли переводчика.

– Что все это означает, ваше превосходительство? – спросил он у Престона.

– Отец Сторожев, это люди, которых полковник ЧК привез из Петрограда. Они являются особыми эмиссарами моего правительства и хотят своими глазами посмотреть, что здесь происходит. Вот это мистер Холмс, а это – доктор Уотсон.

Священник сделал попытку подняться для приветствия, но Холмс жестом попросил его не беспокоиться. Отец Сторожев улыбнулся, и мы пожали друг другу руки.

– Итак, дети мои, вы здесь, возможно, для того, чтобы помочь царской семье? – спросил священник.

– Не совсем, отец, – ответил Холмс. – Мы прибыли, чтобы понаблюдать и дать местному совету ясно понять, что для британского правительства важнейшим вопросом является безопасность и комфорт семьи российского императора.

Священник выглядел разочарованным:

– Значит, вы намерены только смотреть, а не действовать.

От того, насколько его задело за живое заявление Холмса, нам всем стало стыдно.

– Я ежедневно и еженощно молился о явлении спасителей, тех людей, которые освободят моих несчастных детей. Я надеялся, что такими людьми станете вы.

Холмс выглядел опечаленным:

– Простите, отец, но мы не те, о ком вы молились.

Сторожев внимательно смотрел на сыщика, когда тот произносил эти слова. Правая рука священника потянулась к православному кресту, который висел у него на шее. У меня создалось впечатление, что добрый пастырь не поверил моему другу.

– Очень жаль, мистер Холмс, очень жаль. – С этими словами отец Сторожев встал и обратился к Престону: – Вы знаете, ваше превосходительство, что весь Екатеринбург построен на заброшенных шахтах?

– Честно говоря, я об этом не думал, отец, – признался консул.

– Это просто информация о здешних достопримечательностях для ваших друзей, – сказал священник и пожелал нам всем хорошего дня.

– Странные достопримечательности, – заметил я после ухода отца Сторожева.

– Вы так считаете, Уотсон? – прищурился Холмс. – Выдающийся человек, – сказал он про священника.

– Да, это на самом деле так, – согласился Престон. – Он настоящий святой, если вообще можно быть святым посреди этого ада. Однако мы должны продолжить наше обсуждение. Вернемся ко мне в кабинет?

Мы последовали за Престоном; Артур Томас остался в приемной.

– Джентльмены, – начал консул, когда мы расселись в его кабинете, – мы не ожидали, что Юровский окажется таким проворным. Я надеялся, что у нас будет немного больше времени перед тем, как Релинскому придется обнаружить себя. Значит, дело двигается гораздо быстрее, чем мы ожидали. Вы должны приготовиться. Я немного знаю о плане Релинского, но не уверен, что Юровский на него с готовностью согласится. Вы слишком долго добирались сюда. За последние несколько дней в Ипатьевском доме произошли большие перемены. Если бы там по-прежнему хозяйничал Авдеев, то, вероятно, этот пьяница выполнил бы все приказы Релинского. Но Юровский – весьма хладнокровный тип и уж точно не дурак. Что касается плана, то Юровский наверняка попытается получить приказ непосредственно от вышестоящего начальства. Я надеюсь только на перерезанные линии связи.

– О, я уверен, что они будут перерезаны, – заявил Холмс.

– Да, когда мы встречались с Кол… – начал я, но сыщик незаметно пнул меня под столом ногой, застав запнуться на середине предложения. – Так вот, когда мы встречались с Коловцевым в Перми, он очень уверенно говорил об этом, – закончил я и посмотрел на Холмса.

– С Коловцевым? А кто такой Коловцев? – удивился Престон. Да если бы я сам знал!

– Я думал, вы в курсе, – заметил Холмс. – Агент белых, который встречал нас в Перми.

– Мне ничего не говорили ни про какого агента белых, отправленного встречать вас. – Престон встал, сунул руки в карманы и в раздражении отвернулся к окну: – Черт побери, джентльмены, я же говорил, что дело нечисто. Что тут вообще творится?!

В эту минуту в кабинет зашел Томас с телеграммой в руке. Он вручил ее Престону, тот прочитал, затем прислонился к стене:

– Ну, джентльмены, действительно происходит нечто очень странное. В этой телеграмме, передача которой была прервана, говорится, что сегодня в Москве был убит граф Вильгельм Мирбах, посол Германии.

– Убит? – повторил я. – Почему?

– Этого я не знаю, передача телеграммы оборвалась на словах «радикальными реакционными элементами». Это означает, что красные хотят свалить убийство на белых, хотя не думаю, что им удастся. Что все это значит? Что здесь происходит, черт побери? У вас есть какие-нибудь мысли по этому поводу?

– Никаких, – признался сыщик. – Самим хотелось бы знать, в чем тут дело.

Мы с Холмсом вышли во двор консульства, чтобы немного подышать воздухом и конфиденциально побеседовать.

– Это убийство – не случайность, Уотсон, – заявил мой друг. – А поскольку очевидно, что Престон с Томасом не знают всех участников этой игры, я и прервал ваши откровения: не хочется, чтобы Престона хватил удар, когда он узнает про Колчака.

– Все нормально, старина, я не в обиде. Но я не понимаю, какое отношение смерть германского посла имеет к нашему делу.

– И я не понимаю, Уотсон. По крайней мере, пока. Однако очевидно, что происходит даже больше событий, чем я мог ожидать. Но позвольте мне на какое-то время увести ваши мысли от этой загадки и вернуться к брошенному вскользь замечанию отца Сторожева.

– Вы имеете в виду его замечание о достопримечательностях?

– Отлично, Уотсон! Именно его. Что вы о нем думаете?

– Да ничего я не думаю. Я вообще не понял, к чему нам эта информация.

– Тогда позвольте мне направить вас в нужное русло. Я считаю, что это был очень мастерски переданный призыв о помощи, который Престон не уловил.

– Как так?

– Шахты, Уотсон. Туннели. Я считаю, что отец Сторожев пытался намекнуть на какой-то потайной ход, о котором у него есть информация весьма специфического характера.

– Вы так считаете, Холмс?

– Да, старина. Я также считаю, что священник подозревает о нашей истинной миссии здесь – что мы настроены на большее, нежели просто на выяснение ответов на какие-то вопросы. Как он догадался – не наша забота. Но я считаю, что если план Релинского провалится, то отец Сторожев окажется бесценным союзником.

Наша спокойная беседа вскоре была прервана звуками, которые явно свидетельствовали о возвращении Рейли.

– А-а, Юровский и Рейли, – бросил Холмс.

– Откуда вы знаете, что Юровский тоже едет? – спросил я.

– Потому что я различаю шум моторов двух автомобилей, а Релинскому с Оболовым требуется всего один – если только за ними не увязался эскорт.

У выхода во двор появился Томас и жестом пригласил нас вернуться в здание. Рейли с Юровским уже беседовали с Престоном в зале, где обычно велся прием посетителей. Консул очень официально познакомил нас с новым гостем:

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, я имею честь представить заместителя комиссара облсовета по вопросам юстиции Уральского совета товарища Якова Юровского.

Мы обменялись рукопожатиями, и Юровский с помощью Рейли стал задавать нам вопросы.

– Я так понимаю, господа, что вы прибыли выяснить, в каком состоянии и расположении духа находятся гражданин Романов и его семья?

– Все правильно, – кивнул Холмс.

– Скажите мне, разве ваше правительство не верит собственному консулу в Екатеринбурге, который очевидно является честным человеком?

– Верит, товарищ комиссар, – успокоил его Холмс. – Но в столь деликатном деле международной важности наши руководители предположили, что наши глаза и уши смогут обеспечить свежий взгляд на отчеты консула Престона и, возможно, обозначить новые перспективы.

– Понятно, – кивнул Юровский и продолжил: – То есть, не примите на свой счет, к нам прислали новых сторожевых псов в дополнение к старым.

– Интересная фраза, товарищ комиссар, – заметил великий детектив, – но мы не в обиде. Однако позвольте задать вам вопрос – единственный, ответ на который интересует мое правительство. Как себя чувствует семья императора?

– Гражданин Романов и его семья пребывают в добром здравии, за исключением мальчика. Он все еще восстанавливается после одного неприятного происшествия. Несомненно, вам уже сообщили об инциденте.

– В таком случае вы не будете возражать против нашей встречи с царской семьей? – спросил Холмс.

– Боюсь, что буду, – отрезал Юровский. – Наш областной совет просил, чтобы гражданина Романова и его семью не беспокоили и не подвергали ненужным влияниям извне. Мы обеспечиваем удовлетворение всех их потребностей, и я не сомневаюсь, что консул Престон сообщил вам, что я лично отвечаю за их благополучие. Я уже добился значительных перемен в отношении к семье и организовал усиление мер безопасности против реакционных сил, которые могут принести вред Романовым.

– Боюсь, что должен настаивать на личной встрече с царской семьей. Я получил такие инструкции, – сказал Холмс.

– Пока я должен отказать вам в этой встрече, – перевел Рейли слова Юровского. – Такие инструкции получил я. Товарищ полковник уже показал мне присланные ему письменные указания, которые на первый взгляд кажутся убедительными. Но в России есть пословица: все наши беды здесь, а царь далече. Другими словами, Москва далеко, а мне необходимо дополнительное подтверждение подлинности документов товарища полковника, хотя я не сомневаюсь, что все в порядке. Однако в настоящее время здесь есть некоторые проблемы со связью. Похоже, линии снова перерезали. Я уже отправил отряд для их ремонта и для разгона бандитов, которые и создают нам эти проблемы.

Юровский развернулся и вновь обратился к Рейли. Несколько минут Рейли молча слушал, а потом перевел нам слова Юровского:

– Он говорит, что позаботился о моих подчиненных в поезде. Он уверен, что они устали после долгого путешествия и определенно не в состоянии охранять состав, поэтому он приказал доставить им еду и питье. В дополнение к этому, чтобы вообще избавить их от необходимости нести службу, он приказал своим подчиненным окружить наш поезд для обеспечения его безопасности.

– Он все прекрасно сделал, – сказал Холмс.

– Да, – кивнул Рейли.

Престон заерзал на стуле и, как уже неоднократно делал во время разговора, оттянул пальцем свой тугой накрахмаленный воротник. Похоже, тот терял жесткость с каждой минутой пребывания комиссара в консульстве.

Наконец Юровский встал и заговорил, а Рейли опять взялся за перевод:

– Как только я получу подтверждение, господа, то буду счастлив передать своих подопечных вам. Уверяю вас, что это большая ответственность, без которой я буду куда лучше спать по ночам. До тех пор, пожалуйста, наслаждайтесь пребыванием в нашем прекрасном городе. Уверен, что консул Престон сможет показать вам окрестности. Товарищ полковник Релинский сейчас вернется со мной в штаб ЧК вместе со своим помощником Оболовым. Нам нужно еще многое обсудить. Белые ренегаты и подобные им бандиты стоят первым пунктом на повестке дня. Кроме того, мне ни разу не доводилось встречать людей, которые лично беседовали с товарищем Лениным. Это для меня на самом деле очень интересно. С нетерпением жду часов, которые мы проведем вместе, товарищ полковник. Конечно, он не под арестом, господа. Всего хорошего.

Юровский отдал честь и оставил нас с Престоном. Рейли на какое-то мгновение встретился с Холмсом взглядом, пожал плечами, а потом вышел вслед за комиссаром.

– Отлично, – сказал Престон. – Как раз то, что нам требуется.

– Но у вас должен быть и запасной план на случай непредвиденных обстоятельств, – заметил Холмс.

– И да, и нет, – уклончиво ответил консул.

– Не может быть и да, и нет, мистер Престон. Или одно, или другое.

– Не во всех случаях, мистер Холмс. Смотрите: пока Юровский не взял дело под контроль, у меня имелись люди, хоть и немногие, которые присоединились бы к вашей небольшой группе. Это дисциплинированные сотрудники, которые справились бы с группой Авдеева без особых проблем. Но теперь вахту несут специально обученные войска. В доме гораздо больше пулеметов, чем раньше, а командир – умный и проницательный человек, без колебаний использующий власть, которая у него здесь есть, и он это только что в полной мере и профессионально продемонстрировал.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду, – кивнул Холмс. – Этот Юровский заслуживает уважения. Он одним движением перехитрил Релинского, пусть и временно. Но уверяю вас, мистер Престон, еще остаются возможности для маневров. После того как линии связи восстановят, Релинскому и его людям конец. Нас с Уотсоном представили дипломатами, и Юровский слишком хорошо вышколен, чтобы нас задевать, а вот Релинскому несдобровать.

– Я считаю, что у вас не больше суток, – заявил Престон. – Мне говорили, что будет оставлен небольшой отряд белых, чтобы перерезать линии связи и не позволить их восстановить. Мы не знаем, на месте ли они. Они вполне уже могли уйти оттуда.

– Эта мысль не успокаивает, – заметил Холмс.

– Ну так скажите мне, мистер Холмс, к кому нам теперь обращаться?

– К небесам, мистер Престон. Мы обратимся к Всевышнему.

Отец Сторожев

Спускались сумерки, и я поблагодарил природу за долгие летние дни в здешнем климате. Холмс, Томас и я отправились на экскурсию. Конечно, нашей первой остановкой была церковь отца Сторожева.

– Добро пожаловать, дети мои. Я вас ждал. – Священник слегка склонил голову.

– Правда? – спросил Холмс.

Томас продолжал переводить:

– Сын мой, я знал, что вы поймете то, что я имел в виду раньше, и только что на моих глазах ваш товарищ полковник со своим подчиненным уехал вместе с Юровским. Я знал, что вы вскоре придете сюда.

– Возможно, отцу Сторожеву следует стать детективом-консультантом, – тихо заметил Холмс, обращаясь ко мне.

Священник провел нас в свой небольшой кабинет, где мы все расселись. Нам предложили по стакану холодной воды.

– А теперь, дети мои, скажите мне, кто вы на самом деле.

– Кто мы – не так важно, святой отец. Но предположение, которое вы высказали раньше, правильное. Мы приехали сюда спасать царскую семью.

– Начало получилось не очень успешным. Однако еще не вечер. В нашем климате не судят о погоде на весь день по тому, что было утром. Я помогу вам, как смогу.

– Тогда, пожалуйста, расскажите нам, святой отец, про туннель или проход, на который вы намекали раньше. Где он точно находится?

– Под вами, дети мои. Как я и говорил, весь Екатеринбург стоит на шахтах и туннелях, где велась добыча руды. Когда строился дом Ипатьева, несколько рабочих, которые были моими прихожанами, рассказали мне, что обнаружили старый проход, который ведет из полуподвального помещения под зданием. Он должен соединяться с различными туннелями, над которыми стоит моя церковь. На самом деле, мистер Холмс, если вы подвинете стул, на котором сидите, и снимете коврик, то обнаружите закрытый люк. Он замаскирован под доски с болтами.

Холмс мгновенно сделал предложенное. Томас, святой отец и я наблюдали за ним. Сыщик попросил у священника свечку, чтобы заглянуть в шахту, и, к собственной радости, увидел уходящую вниз старую деревянную лестницу, которой все еще можно было воспользоваться, хоть и с опаской. Холмс медленно и осторожно спустился в дыру, исчез на несколько минут, потом вернулся:

– Проход достаточно широкий. Четыре человека могут идти плечом к плечу.

– Да, – кивнул отец Сторожев. – И позвольте мне дать вам план, который в свое время вручили мне прихожане. На нем отмечено, как добраться до Ипатьевского дома. Если вы сможете спланировать побег царской семьи при помощи этой информации, это будет означать одно: наше дело имеет Божье благословение.

– Надеюсь, что сможем, святой отец, – кивнул сыщик, – но боюсь, что нам потребуется больше чем просто информация. Томас, те люди, которых упоминал Престон, все еще здесь?

– Думаю, да.

– Престон не сказал, сколько их?

– Думаю, около тридцати.

– Этого должно быть достаточно, – решил Холмс. – У вас оговорен какой-то сигнал? Как их собрать?

– Скорее всего, условный знак есть, но меня не посвящали в детали организации, – признался помощник консула.

– Это не имеет значения. Мы выясним детали у Престона по возвращении. А кто командует группой? Что это за человек?

– К сожалению, как мне кажется, предполагалось, что непосредственное командование должен взять на себя Релинский. Но, конечно, теперь это невозможно, – пожал плечами Артур Томас.

– Да, – согласился Холмс. – А в самой группе никого нет, кому вы доверили бы командование?

– Я не могу назвать подходящую кандидатуру. А как насчет вас, мистер Холмс?

– Нет, я не военный. Кроме того, я буду занят другими вещами, как и доктор Уотсон. Если бы нашелся кто-то еще, кому мы могли бы поручить командование вашими людьми, то у нас появилось бы гораздо больше надежд на успешное выполнение задачи.

Именно в тот момент мы услышали за нашими спинами хриплый голос с сильным русским акцентом:

– А как насчет меня, товарищи?

Мы с Холмсом стремительно повернулись и увидели лысую голову и улыбающееся лицо Стравицкого.

Лазарь

Мне показалось, что передо мной призрак, и я невольно отшатнулся, в ужасе воскликнув:

– Но вы же мертвы!

– Не говорите об этом моей семье, а то они волнуются, – ответил Стравицкий и рассмеялся.

– И вы говорите по-английски!

Не знаю, что поразило меня больше. Но тут я заметил, что Холмс пытается скрыть улыбку, хотя отец Сторожев и Томас в непонимании уставились на нашего гостя.

– Помните, что говорил полковник Релинский? – спросил Стравицкий, закрывая боковую дверь и приближаясь к нам. – Никому не доверяйте. Посмотрите на меня! Я говорю по-английски. И я жив!

Тут Холмс, не выдержав, расхохотался. Я пребывал в замешательстве, что-то бессвязно бормоча себе под нос. Стравицкий подошел ко мне и крепко обнял, а потом троекратно расцеловал, как принято у русских, хотя раньше никогда не демонстрировал ни симпатий, ни нежности. Да он даже вежливым никогда не был! Холмс продолжал смеяться, и я понял, что это не столько веселье, сколько чувство облегчения.

Наконец прославленный детектив, периодически продолжая посмеиваться, рассказал Томасу и отцу Сторожеву, откуда мы знаем Стравицкого. А тот в свою очередь объяснил Холмсу и мне, а заодно и двум другим присутствовавшим, как он здесь оказался:

– Значит, полковник сказал вам, что я не добрался до Кунгура. Что ж, он не соврал. Так и было. Когда началась атака, он велел мне взять коня и ехать обратно. Там царила такая неразбериха! Никто ничего не видел, никому ни до кого не было дела. Полковник был прав. Я должен был вернуться и посмотреть, что тут происходит. Следить за поездами, ЧК, солдатами. Мне потребовалось два дня, чтобы сюда добраться. Я видел, как большая группа белых направляется на юго-восток, а другие части двинулись на северо-запад. Думаю, белые собираются выступить вот так, – он сжал руки, изображая тиски. – Я приехал сюда ночью. Спал у заброшенной шахты. Никто не видел. Я посмотрел, что происходит в Екатеринбурге. Я сказал себе: полковник должен вскоре прибыть сюда с вами. Куда мне идти? Нужно место, где меня никто не будет искать. Все просто – церковь! Больше никто не ходит в церковь.

Томас переводил слова Стравицкого священнику. Отец Сторожев что-то сказал по-русски, и Стравицкий ответил ему, а потом снова повернулся к нам:

– Святой отец говорит, что это не так, что люди ходят в церковь. Я извинился. Священник – хороший человек. Он принял меня ночью. Я ему сказал, что я дезертир, сбежал от красных. Соврал ему. Он меня спрятал. Я ничего ему не рассказывал. Он сам пришел и рассказал, что произошло с моим полковником, с вами. Сейчас я слушал под дверью. Я все знаю. Теперь я буду помогать. Мой полковник – умный человек. Он знал, что может случиться что-то плохое. Он отправил меня сюда помочь. Я – туз в рукаве.

После этой фразы мы все рассмеялись.

– Да, вы определенно тот самый туз, – согласился Холмс. – И вы определенно поможете нам. Вы слышали все, что мы здесь говорили?

Стравицкий с готовностью кивнул.

– Отлично, – сказал Холмс. – Вот что я надеюсь сделать.

И с этими словами он начал описывать свой план.

Примерно четыре часа спустя, когда мы вернулись в консульство – конечно, без Стравицкого, – день уже клонился к вечеру.

В консульстве нас встретил Престон, рядом с ним стоял мужчина, который выглядел как сельскохозяйственный рабочий. Это в общем соответствовало действительности: он родился в крестьянской семье, но работал в шахте. Оказалось, что Михаил Габлинев – так звали нашего нового знакомого – был человеком-кротом: б́ольшую часть жизни он провел в шахтах, пока мировая война буквально не вытащила его из темной глубины и не смяла его тело и душу, подобно безумной машине из кошмарного сна. Когда из него выжали все соки, он оказался брошенным, как и те шахты, в которых он занимался рабским трудом.

Однако Габлинева и многих других ему подобных, которые дезертировали из армии и имели опыт участия в военных действиях, давно рекрутировал Престон, чтобы бороться во имя цели, которая была им близка, – за их живого бога, за царя.

Эти люди отказались сражаться в пародии на войну, в обреченной на провал битве против людей, которых они не знали, и под началом офицеров, которые относились к ним как к крепостным. Они вернулись к своим семьям, но все еще оставались верны своему крестьянскому пониманию царя. Для них он был богом. Они знали, что царя с семьей держат в качестве заложников в Ипатьевском доме. Престон сообщил им, что приедут люди, которые помогут им спасти царя, и теперь они ждали и следили за красными.

Екатеринбург был их городом. Они буквально знали его изнутри. Красногвардейцы и войска, расквартированные в городе, приехали из других районов, и местные считали их чужаками. Многие из новых охранников в Ипатьевском доме были набраны из латышей, и Габлинев с товарищами не испытывали никакой жалости к этим чужакам и не боялись их убить, хотя знали, что потом приедет еще больше чужаков, чтобы убить их самих.

Консул попросил Габлинева подождать нашего возвращения. Холмс был прав: Престон разбирался в военном деле. Когда Холмс закончил представление своего плана Престону, Габлинев ушел. Но до того как уйти, он сообщил нам, что знал про Стравицкого. Его люди рассказали ему про лысого мужчину на окраине города. Они посчитали его дезертиром, и для них не имело значения, с какой стороны он дезертировал. Вскоре им предстояло подчиняться приказам этого человека.

План великого сыщика был таким же, как его логический ум: многогранным, хитрым, решительным и, конечно, блестящим.

Отцу Сторожеву предстояло отправиться к Юровскому, чтобы получить разрешение на полуночный молебен, подобный тому, который он провел месяц назад. Если Юровский станет возражать – а он, конечно, станет, так как к нему обратятся в последний момент, – то священник скажет, что делает это по просьбе двух британских дипломатов. На Юровского такой мотив должен подействовать: он будет только благодарен за этот новый и несколько неортодоксальный – или, лучше сказать, ортодоксальный? – способ удовлетворить пожелание двух англичан и не дать им лезть в свои дела.

Когда отец Сторожев вместе с царской семьей спустится для отправления богослужения в подвал – туда, где это происходило в конце мая, – священник на самом деле проведет молебен. На первом молебне охранники не присутствовали, и сейчас они будут слышать из-за дверей только литургию и произносимые нараспев слова. Им также будет понятен долгий период молчания – люди ведь молятся и молча. Именно в этот момент, когда молитвы читают про себя, священник поведет царскую семью по тайному ходу к себе в церковь.

Даже во время молитвы, читаемой про себя, обычно слышится тихое бормотание. Оно должно по большей части исходить от женщин, в данном случае – царицы и великих княжон. Поэтому, кроме наших людей, которые будут ждать у входа в туннель из Ипатьевского дома, нам придется задействовать и монахинь. Пока царская семья пойдет по туннелю, монахини и несколько мужчин продолжат тихо молиться. Надо надеяться, что таким образом мы не вызовем беспокойство охранников. Если что-то пойдет не так, наши люди организуют отвлекающий маневр, пока Романовы не доберутся до церкви.

Престон перебил Холмса и предупредил, что если монахини достаточно молоды и проход по туннелю доставит им лишь легкое неудобство, то отец Сторожев уже в преклонных годах, и консул сомневался, что он способен на такое приключение.

Холмс заверил его, что со священником все будет в порядке. Наши люди понесут его на руках, если потребуется, но священнику необходимо сыграть свою роль. К тому же этого требовал сам отец Сторожев. Тем не менее я почувствовал, что аргумент Холмса неубедителен. Мой друг что-то явно недоговаривал.

В дополнение к этому по возвращении в церковь священника надо будет связать, чтобы, когда ЧК ворвется и станет его искать, он мог достоверно заявить, что не смог справиться с противником, что его связали и он понятия не имеет о случившемся. Что касается монахинь, то, поскольку их никто не увидит, они проведут день в туннеле. Наши люди принесут им еду и питье. А на следующий вечер, когда вновь наступит темнота, монахини под охраной наших людей вернутся к себе в монастырь.

Более того, не возникнет никаких подозрений, если мы с Холмсом отправимся в церковь, чтобы проводить священника на полуночную службу, поскольку от нас ожидают, что мы, в свою очередь, будем дожидаться информации о царской семье. Холмс пойдет вместе с другими мужчинами в туннель, я останусь в церкви до их возвращения. Престон будет сидеть в консульстве. Даже Томас должен быть на рабочем месте, чтобы не осталось никаких доказательств участия консула и его помощника в спасательной операции. Большевики будут угрожать и пытаться предъявить им обвинения, но в конце концов, по мнению Холмса, они решат, что Престон и Томас стали жертвами обмана и подлого заговора диссидентов и криминальных элементов, которые действовали без одобрения британского правительства. Холмс знал, что большевикам не захочется ссориться с английскими официальными лицами: крупные силы союзников в Мурманске являются мощным сдерживающим фактором для любой политической конфронтации, которая может прийти в голову Советам.

Ровно в полночь, как раз когда начнется молебен, Стравицкий проведет вооруженный налет на штаб ЧК для освобождения Рейли и Оболова. Холмс считал эту задачу довольно простой: в такой час почти все будут спать, конечно за исключением нескольких часовых. Поскольку никто не будет ждать атаки, часовых быстро и тихо снимут, а Стравицкий и еще один человек отправятся в бывшую бильярдную отеля «Америка», куда, по словам отца Сторожева, ЧК обычно приводит подозреваемых для допроса. Туда нужно спуститься на один лестничный пролет; лестница находится справа от входа.

По ряду причин Стравицкому нужно будет соблюдать тишину. Первая и самая очевидная – необходимо быстро освободить Рейли и Оболова. Вторая – любая стрельба в штабе ЧК, пусть и самая незначительная, может привлечь внимание охраны Ипатьевского дома. Наконец, шум может заставить насторожиться охранников, которые патрулируют территорию вокруг поезда с сотрудниками Рейли.

Когда Рейли и Оболова освободят, они вместе со Стравицким и его людьми должны как можно быстрее отправляться в церковь. Они будут охранять нашу группу на пути от церкви до вагона.

Давая указания Стравицкому, Холмс подчеркнул, что Юровского трогать не следует, разве что в случае крайней необходимости. Не знаю, какие планы на будущее строил великий сыщик, но было очевидно, что Юровский в них фигурирует, причем не на вторых ролях.

Теперь о сотрудниках Рейли в поезде.

Как ты помнишь, мой потомок, под командованием лейтенанта Зимина осталось всего около дюжины человек. Их охраняли люди Юровского, возможно превышавшие их по количеству в два раза. Холмс предположил, а Габлинев согласился, что там вахту будет нести куда больше постовых, чем в здании ЧК, и они не лягут спать.

У Габлинева в распоряжении имелось всего около дюжины человек. Но если учесть элемент неожиданности и помощь сотрудников Рейли, все может получиться. Габлинев со своими людьми должен был атаковать ровно в двенадцать тридцать. К этому времени Рейли со своими людьми уже получит оружие. Команда Юровского внезапно окажется между молотом и наковальней.

Когда люди Габлинева и Рейли соединятся, они смогут отразить любую контратаку. После прибытия нашей группы Габлинев со своими подручными будет выполнять роль нашего арьергарда и попробует задержать противника.

Что касается последующих действий, когда мы окажемся в поезде и помчимся прочь, то тут Холмс считал, что нужно полагаться на Рейли. У того должна быть информация от Колчака. Здесь нам придется полностью довериться полковнику: ведь нас от безопасности будут отделять тысячи миль территории красных, где прячутся диверсионные силы Колчака.

Таковы были наши планы, хотя гарантии успеха дать никто не мог. Однако, как бы ни сложились события, эта ночь обещала стать самой захватывающей в моей жизни.

В половине одиннадцатого мы с Холмсом перешли улицу по направлению к церкви отца Сторожева. Нас проводили в его кабинет. Там находился Стравицкий, который как раз собирался уходить вместе с человеком, присланным Габлиневым. Он попросил нас подождать священника несколько минут, и мы пожелали друг другу удачи.

Прошло еще несколько мгновений; отец Сторожев не появлялся. Холмс стал нервничать и проявлять нетерпение и наконец извинился и вышел, пообещав вернуться, когда придет отец Сторожев. Примерно через десять минут пришел сторож и жестами показал мне, что следует еще немного подождать. Было почти без пятнадцати одиннадцать, когда дверь распахнулась и вошел отец Сторожев. Он жестом показал мне, чтобы я не вставал, и сам сел за маленький письменный стол.

Мы посмотрели на часы, священник перекрестился, и мы улыбнулись друг другу. Все это время я гадал, куда же, черт побери, подевался Холмс. Еще через несколько минут я встал, произнес: «Мистер Холмс» – и жестами показал святому отцу, что я отправляюсь на поиски своего друга.

Но стоило мне открыть дверь кабинета, как я, к своему изумлению, увидел стоявшего за ней отца Сторожева. Я сделал два шага назад и пролепетал:

– Как это? Что происходит?

Больше я ничего не сумел придумать. Моя голова напоминала скачущий теннисный мячик – я вертел ею туда и сюда между двумя отцами Сторожевыми.

Наконец я дотронулся до священника в дверном проеме и тихо спросил:

– Холмс, это вы?

– Нет, Уотсон, – ответил священник за столом. – Там стоит настоящий святой отец.

– Ну надо же, вы снова меня надули! Когда прекратятся эти шутки? Когда вы перестанете меня разыгрывать?

Холмс откровенно веселился, смеялся и русский священник. Наконец сыщик заявил мне:

– У меня нет ответов на ваши вопросы, друг мой. Но очень скоро я отправлюсь служить молебен.

– В каком смысле?

– Разве я говорю на иностранном языке? – снова улыбнулся Холмс. – Я сказал, что вскоре буду проводить молебен.

– Это самая безумная из всех ваших безумных идей! Как, ради всего святого, вы сможете заменить отца Сторожева?

– Я уже обманул вас, а охранники знают священника еще хуже. Вспомните, ведь все тюремщики новые. Святой отец получил необходимое разрешение у Юровского. Он как раз был у него, пока вы его ждали. Так что люди Юровского теперь ждут меня. Я и раньше, еще когда Престон стал возражать против участия священника, знал, что Сторожев не сможет принять участие в похищении, он слишком стар. Я попросил Стравицкого объяснить дополнение к моему плану, и святой отец с неохотой согласился, когда ему сказали, что он будет направлять монахинь и мужчин в туннель, а также благословлять их. Он произнес для меня молитвы на русском языке, а я все записал английскими буквами, чтобы потом прочитать вслух в подвале. Поскольку охранники не должны присутствовать на службе, они не увидят, что я провожу молебен по бумажке, да даже если и увидят, это вряд ли вызовет подозрения. Святой отец также дал мне записку для царя с объяснением всего происходящего. Говорю вам, Уотсон: это сработает.

– Помилуй бог! Неужели у нас мало поводов для беспокойства без ваших представлений?

– Уотсон, мой план идеален. Отец Сторожев слишком стар. Я, конечно, тоже не юноша, но раз уж ввязался в это дело, я совершенно точно из него не выйду. Я должен занять место священника.

– Надеюсь, что вы знаете, что делаете, Холмс, – покачал головой я.

– Дорогой Уотсон, именно поэтому я здесь, не так ли?

Неужели Холмс наконец нашел ответ на вопрос, зачем потребовалось наше присутствие? Или то была обычная его язвительная ирония?

Спасение начинается

Теперь до полуночи оставалось пятнадцать минут. Мы пожали друг другу руки, обменялись ободряющими взглядами, и Холмс вышел из церкви.

Еще раньше отец Сторожев его благословил и поцеловал. Теперь сыщик двигался очень медленно, прямо держа спину. Если бы я не знал точно, что это мой друг, то безоговорочно принял бы его за святого отца. Я наблюдал за тем, как его фигура скрывается в ночи, и обнаружил, что невольно бормочу себе под нос молитвы.

В дальнейшем я узнал от разных участников событий все, что собираюсь теперь рассказать.

Стравицкий и еще пять мужчин спрятались позади отеля «Америка», где находился штаб ЧК. Они ждали в том месте, куда выбрасывали мусор. Через несколько минут Стравицкий и выбранный им помощник, Цуков, перерезали горло двум охранникам, которые несли вахту, и Стравицкий поставил вместо них двух своих людей. Остальные вошли через главный вход. Двое остались на лестничной площадке перед ведущими в бильярдную ступенями, а Стравицкий и Цуков пошли освобождать Рейли и Оболова.

Они знали, что, если чекисты спят, все пройдет хорошо.

* * *

В то же самое время Михаил Габлинев лежал на животе на возвышенности, с которой просматривался вокзал станции Екатеринбург-II, прямо к северу от того места, где под охраной держали в поезде сотрудников Рейли. С Габлиневым было пять человек. К югу от вокзала, у болотистой части озера рядом с Верх-Исетским заводом, ждали еще семь человек. В двадцать минут первого им предстояло начать продвижение к вокзалу.

Габлинев с радостью отметил, что большинство охранников, которые должны были нести вахту, спят. Но четверо конвойных сидели как раз у подножия возвышенности; они пили водку и горланили песни. Винтовки были аккуратно составлены в стороне, как и предписывалось, однако находились достаточно близко, чтобы их можно было схватить в любой момент.

Холмс приближался к Ипатьевскому дому.

Охранники получили соответствующие указания, как и обещал Юровский, и когда святой отец проходил мимо них, они даже не удостоили его взгляда.

Когда Холмс прошел под главной аркой, его встретил разводящий и попытался завести разговор, сказав, что стоит хорошая погода. Холмс примерно понял, о чем речь, и согласно кивнул, ответив односложным «да», а затем последовал за разводящим.

Тот проводил переодетого сыщика в дом, где им встретился всего один охранник, да и то в полусонном состоянии: он развалился в большом кресле, а голова свешивалась ему на грудь. Затем Холмс последовал за разводящим в дальнюю часть дома и вниз по лестнице. Он ни на минуту не забывал, что идти нужно медленно, тяжело ступая, так как у отца Сторожева был артрит.

Внизу лестницы, по обеим сторонам от открытой двери, дежурили два охранника. Они сидели на деревянных табуретках и не спали, но явно не посчитали отца Сторожева серьезной угрозой.

Холмс безмолвно прошел мимо них, но, как я подозреваю, сердце у него стучало так громко, что он опасался, не услышат ли этот стук охранники. Мой друг волновался не только из-за трудной задачи, но и потому, что знал: всего через несколько секунд ему предстояло оказаться среди семьи русского императора.

Разводящий указал на дверь, лениво отдал Холмсу честь и снова отправился наверх. Детектив зашел и огляделся. В помещении было пусто, если не считать стола и семи приготовленных стульев. Холмс накрыл стол специальной скатертью, как ему показали, потом принялся расставлять ритуальные предметы в определенных местах. Все это время он искал глазами особые приметные болты на деревянных досках пола, о которых ему рассказал отец Сторожев. Когда люди священника ослабят всего два болта изнутри туннеля, можно будет поднять доски и таким образом проникнуть в подземный проход.

Наконец Холмс обнаружил болты в задней части подвала и как раз в этот момент услышал шаги множества ног, спускающихся по лестнице. Он быстро вернулся к столу и положил на него руки, как сделал бы отец Сторожев.

Шаги всё приближались, и вот случилось то, ради чего Холмс проделал многие тысячи миль: в помещение вошел царь Николай II, держа на руках сына, царевича Алексея. За ними следовали царица и четыре великие княжны; одна из девушек, Татьяна, поддерживала мать под руку.

Когда заходил каждый из членов царской семьи, Холмс не забывал крестить их, а затем протягивал крест для поцелуя. Как он позже признался мне, ему приходилось прилагать изрядные усилия, чтобы у него самого не дрожали колени, – так сильно на него подействовало происходящее и в особенности вид царя, держащего на руках наследника.

Да, прославленному Шерлоку Холмсу пришлось отвернуться и обойти стол сзади, чтобы скрыть свои эмоции от царской семьи. Но когда он снова взглянул на них и увидел, как все они спокойно сидят на стульях, гордо выпрямив спины и будто бросая вызов своему плачевному положению, сыщик вновь почувствовал, как на глаза у него навернулись слезы.

Как только охранники закрыли дверь, он достал записку из-под рясы и взглянул на часы. Было семь минут первого.

Побег

8 июля 1918 года

Через несколько секунд после полуночи оба часовых уже лежали мертвыми на своих постах перед отелем «Америка». Двое людей Стравицкого сняли с них форму, облачились в нее и заняли их места, а четверо остальных незамеченными вошли в здание.

Еще двое остались у лестницы, а когда сам Стравицкий начал спускаться по ступеням, то услышал сонный голос:

– Прекратите шуметь. Я сплю.

Это были последние слова, которые было суждено произнести тому часовому.

Стравицкий и Цуков осторожно шли по коридору, пока не добрались до угла. Там коридор заворачивал направо. Стравицкий быстро выглянул и заметил одного спящего охранника; его винтовка была прислонена к стене. Охранник устроился перед дверью, за которой, как надеялся Стравицкий, находились Рейли и Оболов. Цуков действовал тихо и умело, как индийский разбойник. Он бесшумно скользнул к охраннику и перерезал ему горло, а затем достал ключи из кармана его кителя. Тут уже подоспел Стравицкий.

Повернув ключ в замке, он медленно открыл дверь и увидел, что Рейли и Оболов лежат на простых шконках, уставившись в потолок. Когда оба подняли головы, Стравицкий бросился к Оболову и закрыл ему рот рукой, чтобы тот не закричал. Бедняга решил, что ему снится кошмарный сон и перед ним явился призрак.

Понимаешь, мой потомок, Рейли за всеми хлопотами просто забыл предупредить своего товарища, что Стравицкий не умер. Или, возможно, он считал, что Оболову об этом знать необязательно: если им самим предстоит умереть, то какое это имеет значение? А если бы они выжили, то у Рейли нашлось бы объяснение для Оболова, когда тот увидел живого Стравицкого. Однако случившееся оказалось эмоциональной травмой, которую Оболов не простил.

Быстро оценив ситуацию, Рейли улыбнулся, и Цуков сразу же вручил ему пистолет. Полковник приказал Цукову следить за дверью, а Стравицкий по-прежнему зажимал Оболову рот, пока объяснял, почему он не умер. Рейли подошел к Стравицкому и похлопал его по спине. Оболов молчал.

Стравицкий сказал, что позднее объяснит все подробно, а сейчас им нужно быстро уходить. Но Рейли заявил, что его документы у Юровского в кабинете. Им придется подняться на второй этаж, чтобы их забрать: документы еще пригодятся. Стравицкий объяснил Рейли, что Юровский нужен Холмсу живым. Затем он велел Цукову вывести Оболова на улицу, пока он сам с Рейли пойдет наверх. Двое мужчин, которые караулили на лестнице, последовали за своими товарищами на второй этаж.

Охранники у подножия возвышенности, где ждал Габлинев, напивались все сильнее. Это было одновременно и хорошо, и плохо, потому что один из охранников только что громогласно объявил, что ему нужно помочиться и он собирается сделать это на своих товарищей с вершины горки.

Расстегивая на ходу ширинку, охранник стал подниматься по склону вверх.

Холмс уже полностью взял себя в руки и с самым серьезным видом приступил к молитве. Он обратил внимание, что царевич сразу заметил, что перед ними не отец Сторожев. Алексей сидел рядом с царем, и когда мальчик попытался привлечь внимание отца, Холмс обошел стол, жестами показал, что собравшимся следует продолжать молитву, а сам вручил Николаю записку от священника.

Холмс рассказал, как царь прочитал записку, посмотрел на сыщика, потом снова на записку и опять, на этот раз очень внимательно, на сыщика. Царь ничего не сказал, но улыбнулся Холмсу с пониманием, радостью и благодарностью. А что было еще важнее, он шепотом велел членам своей семьи делать все, что скажет священник. Похоже, царица и великие княжны не понимали, что происходит, но Алексей тотчас все понял и широко улыбнулся Холмсу. Мой друг признался, что никогда не видел такой светлой улыбки.

Когда Холмс двинулся к доскам, закрывавшим вход в туннель, молебен шел своим чередом. Было шестнадцать минут первого.

Сквозь закрытые двери в штабе ЧК можно было услышать храп. Рейли знал, где находится комната Юровского, потому что ранее в тот день слышал, как комиссар давал указания одному из новых подчиненных что-то оттуда принести. На этом этаже не оказалось ни одного охранника. Здесь размещались комнаты офицеров. Охранники спали на первом этаже, в той части здания, что выходила на задний двор, и в подвальных помещениях. Остальные чекисты размещались на Верх-Исетском заводе, и большинство из них в настоящее время охраняло поезд.

Рейли велел одному из людей Стравицкого отправиться в дальний конец коридора и следить за тем, что происходит за углом. Другие остались на лестничной площадке.

Рейли осторожно открыл дверь и увидел, что Юровский сидит за столом, склонившись над какими-то документами. Рейли направил на него пистолет, и комиссар без слов поднял руки вверх.

Стравицкий вошел в комнату, и Рейли приказал ему связать Юровского и вставить кляп ему в рот.

– Вы совершили ошибку, препятствуя мне, товарищ комиссар, – сказал Рейли. – Я получил приказ в штабе ЧК в Москве. Если я не выполню порученную мне задачу, то мне не сносить головы. А если провал произойдет по вине екатеринбургской ЧК, то мне отрежут яйца. Уверен, вы понимаете, в каком затруднительном положении я оказался. Однако вы были любезны со мной, и я, как видите, отвечаю вам тем же: вас не застрелят, а только свяжут.

Юровский кивнул в знак благодарности.

Стравицкий выполнил приказ, и Юровский был привязан к стулу.

– Не могу обещать, что в следующий раз буду столь же мягок, – продолжал Рейли. – Поэтому не делайте глупостей и оставайтесь здесь. В конце концов сюда кто-то заглянет и освободит вас – точно так же, как меня вызволили мои люди.

Юровский снова кивнул.

Тон Рейли вдруг стал стал суровым:

– Но помните, комиссар: Романовы теперь мои, и я доставлю их в Москву на суд независимо от того, выживете вы или нет.

Стравицкий вышел из комнаты, и Райли, собираясь последовать его примеру и снова излучая добродушие, напоследок сказал Юровскому:

– Думайте обо мне как о человеке, который оказал вам любезность. Я беру на себя ответственность за Романовых и этим снимаю ее с вас. Простите, что не желаю вам удачи.

Рейли шагнул в коридор. Человек, стоявший на верхней площадке, стал спускаться вниз, Стравицкий последовал сразу за ним. Затем Стравицкий услышал шаги у себя за спиной, но подумал, что это их второй товарищ. Это стало для него фатальной ошибкой.

Рейли внезапно услышал, как Стравицкий судорожно выдохнул. Полковник резко развернулся и увидел, что офицер ЧК воткнул нож в спину Стравицкого. Не теряя времени, Рейли вместе со вторым помощником сделали то же самое с офицером. Оставленный дежурить в коридоре человек был в ужасе оттого, что допустил такую оплошность, но у него достало ума подхватить тело офицера, когда оно обмякло, и затем осторожно уложить его на пол, чтобы избежать лишнего шума. Полковник сделал то же самое со Стравицким.

Пока Рейли держал голову Стравицкого, тот улыбнулся и сказал ему:

– На этот раз Оболов вам не поверит.

С этими словами он умер.

Холмс продолжал молебен – ту часть, когда молитвы произносятся вслух. В это время люди в туннеле сняли болты и медленно и осторожно приподняли доски. Когда приоткрылась потайная дверь из досок, которая, казалось, вела прямо в ад, царица тихо вскрикнула, а великие княжны потеряли дар речи. Но, увидев, что царь абсолютно спокоен и продолжает молитву, они поняли, что настал час их спасения, и выполняли отданное шепотом указание царя – беспрекословно слушаться Холмса и делать все так, как он скажет.

Сыщик попросил их проследовать в туннель и жестами показал царю, чтобы тот первым делом спустил вниз наследника, передав его тем, кто там ждет. По выражению лица царевича было отчетливо видно, что он наслаждается великолепным приключением, как делал бы любой четырнадцатилетний мальчишка на его месте.

Когда Алексея передали в сильные благодарные руки, Холмс пригласил монахинь и одного мужчину подняться в подвальное помещение. Монахини должны были начать тихо молиться, как только великие княжны спустятся в туннель.

Наконец в подвале из царской семьи остался один Николай. Он уже сделал шаг вниз, но вдруг резко поднял голову к Холмсу, который ему помогал, и с благодарностью улыбнулся ему, а затем последовал за своей семьей.

Как только царь исчез в туннеле, Холмс знаками показал монахиням, что им пора снова спускаться. Затем подвал покинули сыщик и последний мужчина. Холмс подождал, пока мужчина закрутит болты на дверце с внутренней стороны туннеля, а затем бросился к церкви. Часы показывали половину первого.

Когда пьяный охранник добрался до вершины горки, один из людей Габлинева схватил его сзади, а другой вонзил нож прямо в сердце. Габлинев, пытаясь подражать голосу мертвеца, закричал, обращаясь к оставшимся внизу, что ему требуется помощь. Еще два чекиста направились вверх по склону, чтобы никогда больше не спуститься вниз. Последний караульный все еще прихлебывал из бутылки, поглядывая в сторону станции, когда люди Габлинева зарезали и его.

Подобравшись достаточно близко к охранникам на станции, Габлинев с подчиненными открыл огонь. Другая его группа, которая ждала у озера, сделала то же самое.

Как мы и надеялись, сотрудники Рейли, запертые в вагоне, посчитали, что их атакуют, схватили оружие и стали стрелять по людям Юровского. Габлинев со своими товарищами закричал подчиненным Рейли, что они пришли их освободить. Через несколько минут оставшиеся в живых охранники из ЧК сдались. Габлинев приказал перерезать им горло.

Два небольших подразделения обменялись рукопожатиями, и Габлинев объяснил, что им предстоит теперь делать, а также передал приказ Холмса готовить локомотив к отъезду со станции. Лейтенант Зимин подчинился, и все стали ждать царскую семью и группу их спасителей.

Когда Холмс добрался до основания лестницы, ведущей в церковь, монахини уже сидели на стульях в туннеле. У них имелись зажженные свечи, которыми беглецы освещали путь, а также молитвенники. Двое из людей Габлинева должны были остаться с монахинями до следующей ночи и проследить, чтобы они благополучно покинули туннель.

Холмс поблагодарил всех участников операции, монахини благословили его, и он поднялся по лестнице.

Оказавшись в кабинете отца Сторожева, Холмс увидел, как я держу царевича – из туннеля Алексея передали мне в руки. Я не мог не думать о своем сыне Джоне, который был ровесником этого несчастного, беспомощного и слабого мальчика.

Священник объяснял царской семье наш план. Холмс не успел снять накладную бороду, когда в кабинет ворвался Рейли. Сопровождавшие его люди остались снаружи, охраняя церковь.

При виде полковника ЧК царица вскрикнула, но отец Сторожев ее успокоил и пояснил ей, что это и есть тот человек, про которого он им только что рассказывал. Царица успокоилась. При виде великой княжны Татьяны Рейли замер на мгновение, впившись в нее взглядом, затем заметил Холмса в рясе священника и с улыбкой покачал головой, жестом показав сыщику, что следует поторопиться. Рейли еще раз взглянул на Татьяну, а она на него, и полковник выбежал на улицу.

Пока Холмс переодевался, один из людей Габлинева связывал настоящего отца Сторожева. Царица и великие княжны начали плакать при виде такой несправедливости и пытались остановить мужчину, когда он наносил священнику удары по лицу. Но это было необходимо, чтобы убедить в невиновности Сторожева большевиков, когда те его найдут.

Священника осторожно уложили на пол; болты на двери, ведущей в туннель, закрутили накрепко и прикрыли ковром. Царская семья уже выходили из кабинета, Алексея передали на руки одному из самых молодых и сильных мужчин. Царица плакала, как и великие княжны. Они постоянно оборачивались, чтобы в последний раз увидеть святого отца.

Холмс покинул кабинет последним и в дальнейшем сказал мне, что перед уходом благословил священника, будто на самом деле поменявшись с ним ролями. Холмс добавил, что у него на шее тогда все еще висел крест, который он потом снял и аккуратно положил на письменный стол отца Сторожева поверх бумаг.

Покидая церковь, сыщик слышал, как священник тихо молится.

Когда мы проезжали мимо британского консульства, то увидели Престона и Томаса. Они махали нам руками и желали удачи. Я помахал в ответ. Но в тот же момент у меня мелькнула мысль, что все складывается слишком хорошо. Практически сразу же мои опасения подтвердились. Когда наши автомобили приблизились к баракам, примыкающим к Верх-Исетскому заводу, оказалось, что солдаты устроили там засаду и ждут нас.

Первую машину, в которой ехал Цуков с товарищами, обстреляли из пулемета. Полагаю, Цуков умер мгновенно. За его машиной ехал автомобиль с Рейли и Оболовым, и он сразу же остановился. Следующему автомобилю, в котором везли царскую семью, тоже пришлось затормозить. Мы с Холмсом находились в последней машине вместе с несколькими людьми Габлинева.

Рейли, Оболов и все наши помощники выскочили наружу и открыли ответный огонь, но пулеметов у нас не было. Полковник повел за собой нескольких человек, чтобы взять красных с правого фланга. Прошло несколько минут, в течение которых мы все находились в невероятном напряжении, но наконец стрельба прекратилась.

Я увидел, как Рейли бежит к царской семье. Он что-то сказал, потом вернулся к своему автомобилю, и наш кортеж снова тронулся в путь.

Через несколько минут мы оказались на вокзале. Локомотив был готов. При виде царя Габлинев и его соратники упали на колени. Рейли и Оболов помогли членам императорской семьи занять купе, в которых раньше размещались мы.

Мы с Холмсом принялись благодарить Габлинева за неоценимую помощь, но едва мы успели пожать ему руку, Рейли крикнул, что пора заканчивать с любезностями и садиться в поезд, так что нам пришлось быстро подчиниться.

И вот поезд отошел от станции и направился на запад, в Пермь. Холмс махал Габлиневу и его подчиненным, пока мог различить их фигуры на ночном перроне, но в конце концов они исчезли в непроглядной темноте.

И только много позже я узнал о судьбе отца Сторожева, монахинь, Габлинева и его подчиненных.

Романовы

Теперь я должен сделать паузу в своем повествовании, чтобы передать тебе, мой потомок, свои впечатления от царской семьи. Я ведь хорошо узнал их: я физически находился рядом, помогал им как врач и лично общался с ними.

И вот что я хочу отметить в самую первую очередь: это была необычайно любящая семья. В частности, можно сказать, что царь с царицей были все еще влюблены друг в друга и неизменно друг другу преданы. И это после более чем двадцати лет брака, после сумятицы ужасающей революции, утраты короны и бесконечных угроз им самим и их детям. Трудно поверить, но Николай по-прежнему называл жену ласковым домашним прозвищем Солнышко.

Пожалуйста, также обрати внимание, что до революции и, насколько мне известно, до сих пор никто не говорил и не писал ничего дурного про великих княжон – настолько они были добрыми и милыми.

Царь Николай II, хотя ему на тот момент было всего пятьдесят лет, сильно сдал по сравнению с тем, как он выглядел на последних опубликованных фотографиях. Его борода рано поседела, как и волосы на висках. В добрых серых глазах, даже когда они светились счастьем, навсегда застыла боль.

Рост Николая составлял пять футов и шесть дюймов, в то время как его отец, Александр III, был шести футов и шести дюймов, а рост его дяди, великого князя Николая, приближался к семи футам. Но создавалось впечатление, что царь выше, чем есть, потому что он неизменно сохранял очень прямую осанку. Очень трогательно было смотреть, как этот невысокий, лишенный власти человек, который когда-то считался богом на земле, несет на руках своего сына под лучами летнего солнца.

Выяснилось, что царь любит проводить время на открытом воздухе. Однажды он рассказал нам, что, когда жена укоряет его за то, что он слишком много времени посвящает упражнениям на улице и изнуряет себя таким образом, он обычно отвечает ей: «Солнышко, если поскрести любого русского, найдешь крестьянина»[14]. Поэтому – возможно, именно благодаря регулярным физическим упражнениям – у царя сохранилось прекрасное здоровье, несмотря на все испытания, через которые он прошел.

Поскольку сам Николай отлично говорил по-английски, как и все члены его семьи, мы с Холмсом могли вести с ними долгие беседы. Нас обоих очаровало прекрасное чувство юмора императора и врожденная доброта, которая была одной из главных присущих ему черт, и мы не могли не отметить, насколько его характер не соответствует образу, созданному прессой.

Царя с детства учили быть отстраненным и сдержанным. Тем не менее после всех пережитых несчастий в нем очень ярко проявлялись мягкость, открытость и любознательность. Мы неоднократно видели, как он, когда позволяли условия, беседовал даже с подчиненными Рейли, которые получили указания относиться к царской семье с величайшим почтением. Я заметил, как парочка чекистов держала головные уборы в руках, разговаривая с членами царской семьи. Один даже называл царицу «матушка».

Царице Александре недавно исполнилось сорок шесть лет, и она очень сильно постарела, гораздо больше, чем царь.

Когда она вышла замуж за Николая, она считалась одной из самых красивых девушек в Европе. Александра была принцессой Гессен-Дармштадтской, внучкой королевы Виктории и благодаря этому – кузиной одновременно и короля Георга, и кайзера Вильгельма.

Теперь в ее когда-то густых каштановых волосах виднелась обильная седина, идеальный ранее цвет лица сменился нездоровой бледностью, появилось множество морщин. Она страдала от сердечной аритмии, мигрени и долгих приступов меланхолии. Я диагностировал скорее нездоровье психики, а не тела. Теперь меланхоличность императрицы полностью завладела ею – то ли из-за того, что Александра была очень религиозной, глубоко уйдя в принятую русскую православную веру, то ли вследствие мистической стороны ее натуры, которая усиливала печаль. А возможно, царица просто хотела умереть, устав от страданий.

Я также считаю, что еще одним фактором, сильно повлиявшим на состояние царицы, было то, что она винила себя в гемофилии Алексея: уход от действительности был ее способом мести самой себе за страдания, которые она принесла мальчику.

Из-за этого она была особенно близка с наследником и ухаживала за ним не хуже высококвалифицированной медсестры. Среди великих княжон ее любимицей, казалось, была Татьяна.

Мы с Холмсом пытались в течение тех нескольких дней, когда находились вместе с царской семьей, пообщаться с императрицей, но она не пускала нас в свой глубоко спрятанный внутренний мир, хотя очень благодарила меня за успешное лечение Алексея.

Наследник был мужественным четырнадцатилетним юношей, чей сильный дух жил в больном теле, которое могло бы принадлежать десятилетнему мальчику. Он выглядел очень изможденным и худым, что являлось результатом целого набора причин: неизбежных приступов болезни, постоянных испытаний, которым подвергалась семья, и недостаточно хорошего питания в последнее время.

Алексей, как и его мать, казалось, готов сдаться. В заключении он часто отказывался от еды. Можно было только догадаться, какие эмоции обуревают этого чувствительного мальчика, как он воспринимает трагедию, случившуюся с его семьей и в особенности с отцом, которого он боготворил.

Большие темные глаза наследника, хоть и бывали временами живыми и блестящими, выглядели преждевременно постаревшими. Казалось, они знают непостижимые тайны времен.

Мы очень сблизились с Алексеем, ведь меня пригласили специально для него. Очень скоро я стал к нему относиться как к собственному сыну, которого мне страшно не хватало и по которому я очень скучал. События, вынудившие меня к столь долгому отсутствию, усиливали тоску по сыну с каждым днем.

Великая княжна Ольга была старшей из детей. Такая же красавица, как и все великие княжны, в свои двадцать два года она уже демонстрировала твердый характер. Похоже, ее мучили глубокие подозрения, что ни с одним мужчиной ей не удастся разделить такую любовь и нежность, какие испытывали друг к другу ее родители. Это очень расстраивало девушку, хотя она никогда не говорила о своих чувствах прямо.

Она была высокой, ее рост составлял около пяти футов и шести дюймов; цвет ее волос моя мать назвала бы солнечным каштановым. На лице выделялись большие, выразительные голубые глаза. Хотя Ольга периодически взрывалась, показывая характер, она все-таки больше походила на мать, чем на отца. Однако свою любовь к царю она показывала чаще, чем другие великие княжны.

Обычно Ольга пребывала в задумчивости, и казалось, ее мало волнует окружающая действительность. Она отличалась хорошим здоровьем – настолько, насколько этого можно было ожидать при сложившихся обстоятельствах и после всех испытаний. Слишком сильная худоба являлась результатом кори, которой переболели все великие княжны незадолго до того, как семью вывезли из Петрограда.

Великая княжна Мария была самым ярким воплощением любимой поговорки царя о скрывающемся в каждом русском крестьянине – в той мере, в которой это возможно в царской семье: цветущая девушка довольно крепкого телосложения. Мне говорили, что в те дни, когда ни о каких испытаниях еще не шло и речи, она могла поднять своего учителя. Теперь же она, как и остальные, была слишком худой после кори.

Восемнадцатилетнюю Марию отличал самый неприхотливый вкус среди всех великих княжон, а ее взгляды на семью скорее были типичными для среднего класса, что меня удивляло. Подозреваю, что подобное отношение сложилось у девушки в результате наблюдений за матерью и отцом, которые вели себя очень спокойно друг с другом и со своими детьми.

Самой младшей из девочек, великой княжне Анастасии, исполнилось шестнадцать. Можно сказать, она была душой всей компании. Анастасия неизменно старалась развеселить семью, любила, когда близкие, в особенности брат, смеются, и прилагала большие усилия, чтобы этого добиться. Один раз она засунула в нос свернутые в трубочку салфетки и, согнув руку, чтобы изобразить слоновий хобот, принялась топать вокруг, заявляя, что она – подарок от дорогого кузена Георга, императора Индии.

Анастасия все еще оставалась неуклюжим, нескладным подростком невысокого роста, с довольно приземистой фигурой. Однако она горячо уверяла меня, что вскоре станет высокой, стройной, красивой и элегантной, как ее сестры, которыми она безоговорочно восхищалась. В себе же ей больше всего нравился цвет волос, напоминающих золотые нити – так красиво пряди блестели на солнце.

Я оставил описание великой княжны Татьяны напоследок, потому что она сыграет очень важную роль в оставшейся части повествования, которое я изложил в своем дневнике. Татьяна была одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо видел, за исключением Мэри и Элизабет[15]. В свои двадцать лет она оказалась самой высокой из великих княжон – пять футов и семь дюймов, – самой элегантной и самой стройной. У нее были великолепные темные волосы, которые она явно унаследовала от матери, более смуглая кожа, чем у кого-либо из членов семьи, и великолепные миндалевидные карие глаза. Мне никогда не доводилось видеть таких прекрасных глаз.

Она также унаследовала от матери сдержанность и по большей части проводила время сама по себе, в отличие от других великих княжон. Казалось, она все время глубоко погружена в свои мысли. Тем не менее кто знает, что на самом деле скрывается в глубинах под безмятежной поверхностью океана? Несомненно, она являлась любимицей матери.

Я любил наблюдать за Татьяной, потому что она была необычайно хороша собой и напоминала мне жену, по которой я очень скучал. Однако Татьяна выглядела скорее предметом искусства – настолько ее движения были грациозными, а пропорции идеальными. При этом, как и все великие княжны, она была совершенно невинна во многих вопросах.

На этом я заканчиваю свое очень беглое и краткое описание царской семьи. Более существенные вещи я расскажу в этом дневнике чуть позже.

* * *

Наш поезд ехал быстро. Люди Рейли располагались на крыше вагонов с пулеметами. Последний вагон использовался в качестве казармы.

Царскую семью разместили по разным купе нашего вагона; занавески все время оставались задернутыми, а двери закрытыми. Царь, царица и Алексей разместились в том купе, где раньше ехали мы с Холмсом, Мария и Татьяна – в купе Рейли, Ольга и Анастасия – в следующем. Мы с Холмсом переместились туда, где прежде жили Стравицкий с Оболовым. Рейли и Оболову предстояло путешествовать в последнем вагоне, где находились их сотрудники.

К этому времени нам всем уже рассказали о случившемся со Стравицким, но Оболов отказывался верить, что его дорогого друга дважды забрали у него. Горе так изменило бедного немого, что Рейли предпочел держаться от него подальше и стал больше общаться с лейтенантом Зиминым.

Мы все пребывали в напряжении и волновались, за исключением разве что Холмса, который оставался привычно спокойным. В любой момент могла начаться атака; железнодорожные пути за следующим поворотом могли оказаться разобранными – ведь красным ничего не стоило их взорвать и устроить засаду.

Удивительно, но в ту ночь ничего не случилось. К четырем утра, разместив по купе членов царской семьи, все остальные завалились спать в отведенной под салон части вагона.

9 июля 1918 года

Я проснулся около восьми утра и увидел, что Анастасия стоит в салоне и переводит взгляд с одного мужчины на другого. Поскольку я первым открыл глаза, она улыбнулась мне и спросила:

– Как насчет завтрака?

Услышав эти слова, проснулись и все остальные, и Рейли попросил девушку вернуться в купе: выходить из него было опасно. Еду для царской семьи должны были вскоре принести в салон.

Я не уверен, но мне показалось, что Анастасия слегка кокетничала с Рейли, когда благодарила его за заботу. Потом она поспешила назад в свое купе. Когда девушка закрыла за собой дверь, я услышал, как она что-то возбужденно рассказывает Ольге, хотя слов было не разобрать. Анастасия вела себя как обычная шестнадцатилетняя девчушка, и я легко мог догадаться, о чем она говорила с сестрой.

Рейли что-то сказал Оболову, и тот покинул наш вагон. Затем Рейли повернулся к нам с Холмсом:

– Мы должны многое обсудить.

– Согласен, – кивнул сыщик.

– Во-первых, – начал полковник, – сейчас, когда у нас есть время, я хочу поблагодарить вас обоих за помощь в спасении моей жизни.

Холмс махнул рукой, словно отбрасывая благодарности, которые считал излишними.

– Тем не менее мне сказали, что именно вы спасли царскую семью в Екатеринбурге, – продолжал Рейли. – Я пока не знаю, как именно вы с помощью бывших шахтеров и моих людей организовали операцию, и не сомневаюсь, что и Престон с Томасом приложили к ней руку, но то, что совершили вы, это настоящее чудо.

– Я уверен, что многие согласились бы с вами, – ответил Холмс, и все мы заулыбались.

– Да, – кивнул полковник. – Я отправил Оболова за едой. Теперь мне придется за ним следить. В любом случае больше я не позволю ему находиться в этом вагоне. Я сам буду приходить и уходить, вы вольны поступать так же, когда это будет безопасно, но царская семья должна постоянно находиться здесь. Так будет лучше для всех нас.

Следующую фразу Рейли пробормотал себе под нос, но предназначалась она для нас:

– Интересно, почему Юровский не отправился за нами в погоню?

– Погони может и не быть, – заметил Холмс. – И если ее действительно не будет, то благодаря бумагам, которые я оставил на письменном столе отца Сторожева.

– Бумаг? Каких бумаг? – спросил я.

Холмс уже собирался ответить, но тут в салоне, к нашему удивлению, появился царь.

– Надеюсь, что я не побеспокоил вас, джентльмены? – доброжелательно поинтересовался он.

– Нет-нет, никакого беспокойства, ваше императорское величество, – смущенно пробормотали мы.

– Просто я для начала хотел поблагодарить вас всех – пусть я до сих пор не знаю, кто вы, – за спасение членов моей семьи. Они для меня ценнее, чем корона. Я уверен, что со временем узнаю, кто стоит за организацией побега, но я буду вечно благодарен непосредственно вам. Мне остается только молиться, что когда-нибудь я смогу возместить хотя бы часть своего неоплатного долга перед вами.

К тому времени как царь закончил свою благодарственную речь, его глаза наполнились слезами. Он вытер их и попытался сгладить неловкость шуткой:

– А если вернуться к более мирским вещам, то мои жена и сын проголодались и отправили меня к вам в надежде получить что-нибудь съестное.

Отвечал царю Рейли. По выражению лица полковника мы внезапно сообразили, что он не знает, как именно обращаться к собеседнику: ваше императорское величество или гражданин Романов. Возможно, от его решения зависел весь дальнейший характер путешествия царской семьи.

– Ваше императорское величество, – наконец произнес Рейли с легким поклоном, – великая княжна Анастасия задавала тот же вопрос не более двух минут назад и, получив ответ, снова скрылась в своем купе.

Мы с Холмсом заметили, что царь вроде бы стал на несколько дюймов выше после такого почтительного обращения. Он распрямил спину и плечи, на губах появилась легкая благодарная улыбка, которая почти сразу перешла в смех:

– И что же вы ей ответили?

– Простите, ваше императорское величество, завтрак еще не готов, но мои люди занимаются этим прямо сейчас, пока мы с вами разговариваем. Когда принесут еду, я сразу же сообщу об этом вам и вашей семье. Если хотите, вы сможете прийти завтракать сюда, в салон.

– Да, думаю, мы присоединимся к вам. Пойду поговорю с царицей.

Я остановил его, когда он уже хотел уйти:

– Ваше императорское величество, если ваш сын не спит, то я хотел бы его осмотреть и оценить его состояние. Я врач.

Царь вспомнил меня и заговорил извиняющимся тоном:

– О, да-да, конечно. Спасибо вам, доктор, за заботу о моем сыне. Просто дайте мне минутку, чтобы поговорить с царицей, и я вас позову. – Он пожал мне руку одновременно крепко и нежно: – Еще раз спасибо вам.

После этого царь вернулся в купе.

– Браво, – сказал Холмс Рейли. – Вы вернули сердце человеку, у которого его вырвали. Вы все сделали правильно, товарищ.

Рейли выглядел смущенным:

– Ну, в конце-то концов, вежливость не повредит. В любом случае я должен… – Тут внезапно замолк посреди фразы и уставился куда-то за наши спины.

Мы с Холмсом повернулись и увидели, что вызвало такую реакцию: в салоне стояла великая княжна Татьяна. Она смотрела на Рейли столь же пристально, как он на нее. Теперь уже я почувствовал смущение, словно нечаянно подглядываю за свиданием влюбленных.

Боже праведный, да ведь так и было! Я не верил своим глазам, но готов был поставить год своей жизни, что Рейли с первого взгляда влюбился в великую княжну Татьяну. И как ты увидишь, мой потомок, я выиграл бы пари. Правда иногда оказывается причудливее выдумки, однако великая княжна тоже была явно очарована полковником.

Холмс же оставался самим собой: его мало интересовали нежные чувства. Он нарушил мечтания влюбленных, вмешавшись с вежливым вопросом:

– Ваше императорское высочество, могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Татьяна, не сводя глаз с Рейли, спросила о завтраке, как и другие члены семьи. Холмс повторил ответ, который был дан ее отцу. Все это время Рейли и Татьяна продолжали смотреть друг на друга.

Наконец девушка перевела взгляд на Холмса, поблагодарила его и ушла, правда задержавшись на мгновение, но так и не повернув головы.

Я посмотрел на Рейли и нерешительно сказал:

– Думаю, нам с вами нужно поговорить.

– Не сейчас, доктор Уотсон, – ответил Рейли с отсутствующим видом и оставил нас с Холмсом вдвоем в салоне.

Я улыбнулся, похлопав сыщика по плечу, и заявил:

– Мой дорогой друг, мы стали свидетелями удивительного события: у сурового, хладнокровного, расчетливого и жестокого негодяя по фамилии Релинский только что, буквально за долю секунды, изменился характер.

Холмс озадаченно уставился на меня.

– Ну же, старина, он влюбился в Татьяну! – Теперь я откровенно смеялся. – Более того, я уверен, что и она влюбилась в него.

После этого ошеломляющего открытия великий сыщик закатил глаза и рухнул на стул.

Я осмотрел Алексея в присутствии царя и царицы и отметил, что припухлость на правой руке в том месте, куда мальчика ударил охранник, продолжает уменьшаться. Это было отлично. Однако Алексею необходимо было как следует питаться. Я сказал об этом мальчику в слегка насмешливой форме, пожурив его за отказ от еды. То ли застеснявшись нового для себя человека, то ли в благодарность за спасение близких, Алексей обещал мне попробовать.

Мы оставили членов царской семьи завтракать одних. Им прислуживали два человека Рейли. Сам полковник, мы с Холмсом и Оболов завтракали в последнем вагоне. Пока мы подкреплялись, все еще возбужденные нашим необыкновенным везением, поезд подошел к Кунгуру.

Рейли велел машинисту снизить скорость, когда мы будем проезжать Кунгур, но не останавливаться. Мы затаили дыхание, опасаясь баррикад, которые могли установить красные. Однако никаких препятствий не оказалось.

Успокоившись, Рейли попросил рассказать обо всем, что произошло прошлой ночью, что Холмс и сделал, а затем в свою очередь поинтересовался, как разворачивались события в штабе ЧК. Рейли тоже поведал свою часть истории.

Затем полковник спросил Холмса, какое отношение к делу имеют оставленные для Юровского бумаги. Я сам уже собирался задать этот вопрос и был поражен – как, впрочем, и Рейли – ответом Холмса.

– Джентльмены, – начал сыщик, – эта мысль пришла мне в голову, когда Престон сказал, что царскую семью хотят заполучить все, вот только он не уверен, живыми или мертвыми. Затем Юровский стал говорить, что ответственность за Романовых лежит на нем и он не может допустить, чтобы они попали в руки белых. Поэтому я оставил небольшую записку для нашего друга комиссара с сообщением, что он был абсолютно прав, не доверяя нам, поскольку мы на самом деле являемся агентами белых.

Рейли чуть не свалил стол – так сильно он дернулся, вскакивая на ноги.

– Что вы написали?! – воскликнул он.

– Сядьте, товарищ, и слушайте дальше.

– Я не потерплю безумия, товарищ, – выдохнул Рейли.

– Не так уж я и безумен, – заметил Холмс. – Я сообщил Юровскому, что мы представляем влиятельные международные силы, которые знают, что белые обречены и в конце концов проиграют, и эти силы хотят только одного: чтобы Романовы в безопасности покинули Россию. В ответ на это они навечно сохранят тайну истинной судьбы Романовых, поскольку также знают, что красные ни перед чем не остановятся, чтобы убить царскую семью, если узнают, что они живы. Я напомнил комиссару, что белые, как все мы знаем, должны в самом скором времени оказаться в Екатеринбурге, фактически в любую минуту. Другие силы белых приближаются с северо-запада, так что скоро город будет взят в клещи. Такой расклад заставит Юровского рассмотреть один из четырех вариантов развития события.

Первый: он и Белобородов, председатель Уральского совета, а также все местные большевики сдаются белым, которые, несомненно, тут же их убьют.

Второй: они попытаются прорваться сквозь превосходящие силы белых, что вряд ли им удастся. После того как их возьмут в плен и опознают в них тюремщиков Романовых, они могут считать себя счастливчиками, если их просто казнят.

Третий: если они прорвутся сквозь осаду белых и снова окажутся на территории, контролируемой большевиками, то их схватит или Красная армия, или ЧК – за то, что упустили Романовых. Их почти точно казнят.

И наконец, четвертый вариант развития событий, предложенный лично мной. А что, если Юровский оставит доказательства того, что Романовы убиты? Москва будет рада, что ее избавили от решения деликатного вопроса о судьбе царской семьи, и сможет заявить всему человечеству, что она умывает руки. С другой стороны, несанкционированное убийство царя покажет, насколько преданы делу революции простые люди: истинно народная власть наконец полностью смела старый порядок и позволила воцариться новому.

Новость о таком развитии событий остановит наступление белых, поскольку они наступают на Екатеринбург единственно с намерением освободить Романовых. Мнимая смерть царя может даже привести в замешательство и смятение все белое контрреволюционное движение, потому что исчезнет символ, во имя которого они сражаются. Даже если белые лишь ненадолго ослабят свое наступление, у Юровского и его людей появляется чуть больше шансов выскользнуть из их клещей, пока не слишком поздно.

Я напомнил нашему комиссару о заброшенных шахтах под названием «Четыре брата», что находятся за пределами городской черты, и предложил назвать их местом избавления от тел. Поскольку это шахтерский город, в нем должны быть большие запасы кислот и химикатов, которые можно использовать для уничтожения подложных доказательств: вместо трупов царя и его близких вполне можно взять какие-нибудь кости с местного кладбища. Екатеринбург в настоящее время является эпицентром борьбы красных и белых, так что никому не будет дела до мельчайших деталей гибели Романовых, если провернуть обман с умом и тщательно. Я предложил Юровскому самому изобрести метод казни царя.

На тот случай, если Юровский с отчаяния бросится за нами в погоню или, после восстановления связи, позвонит в Пермь, я напомнил ему о приказах, подписанных лично Лениным. Как поведут себя большевики, и в особенности пермские чекисты, если полковник Релинский расскажет им, как заместитель комиссара облсовета по вопросам юстиции не просто игнорировал приказ товарища Ленина, но попросту наплевал на него, а теперь, очевидно, трясется за свою жизнь перед лицом наступающей белой армии? О, я преднамеренно сгустил краски.

Конечно, я не мог изложить все это на русском языке, поэтому попросил Томаса составить послание. Именно поэтому его с нами не было какое-то время: он был занят переводом моей записки на русский язык.

Я также предложил Юровскому использовать Престона и Томаса в своих интересах, поскольку иначе ничего не получится. Когда Юровского будут спрашивать о стрельбе прошлой ночью, ему следует сказать Престону, что Релинский сбежал и с нашей с Уотсоном помощью предпринял глупую и безуспешную попытку освободить царскую семью. Конечно, Юровский заявит, что точно знает: Престон с Томасом не имели к этому никакого отношения, потому что, как бы комиссару ни хотелось свалить вину на них, они ему пригодятся как заслуживающие доверия свидетели и для связи с Лондоном.

Он будет настаивать, чтобы Престон дал Лондону знать – конечно, через посла в Москве – о последних атаках белых и о том, что больше не может гарантировать безопасность Романовых. Поскольку ни у кого, кроме охраны, нет доступа в Ипатьевский дом, никто и не узнает, что Романовых там больше нет. Итак, – закончил Холмс, – Престон по-прежнему будет требовать встречи с царской семьей; Юровский по-прежнему будет ему отказывать – все будет выглядеть как обычно, благодаря чему у комиссара появится время для имитации казни.

Рейли и я безмолвно застыли за столом, уставившись на Холмса.

Наконец Рейли заговорил:

– Это самый фантастический план из всех, которые я когда-либо слышал. Одно из двух: или это работа истинного гения, или плод больного воображения опасного безумца.

Холмс усмехнулся:

– А какой вариант предпочитаете вы?

– Пока не уверен, – тихо ответил Рейли. – Пока не уверен.

– Ну что ж, вы пока решайте, а я между тем уверен, что Юровский уже тайно встретился с Белобородовым и Ермаковым[16], чтобы обсудить мои предложения, а возможно, даже объяснил старшим среди охранников, что их ждет в том случае, если кто-то узнает об истинном положении дел. Возможно, блаженная тишина, которой мы сейчас наслаждаемся, – результат их бездействия. А теперь, если не возражаете, я должен наконец закончить завтрак. Ведь еда и так почти остыла.

Мы с Холмсом не стали возвращаться в вагон, где разместилась царская семья: не хотелось их беспокоить. Конечно, я собирался осматривать Алексея по нескольку раз в день, но мы решили не заходить в вагон, пока нас не позовет кто-то из членов семьи.

Когда спустилась ночь и Кунгур остался далеко позади, наш состав выехал в одну из тех бесконечных степей, что занимают б́ольшую часть территории России. Посреди этой степи Рейли велел остановить поезд, потому что и царской семье, и его людям требовалось хотя бы на полчаса расслабиться после напряжения прошлой ночи. Здесь, где вокруг не было никого и ничего, это казалось возможным: никакая опасность нам не грозила. К тому же полковник признался, что при такой сложной игре со множеством неожиданностей никогда не знаешь, появится ли еще возможность когда-нибудь отдохнуть.

Впрочем, уверен, что дело было не только в этом.

Рейли попросил меня сообщить царской семье о своем приказе и подчеркнуть важность их участия в ночной прогулке под луной на свежем воздухе. Я выполнил его просьбу.

Пока царь обсуждал мое сообщение с царицей и великими княжнами, я дожидался в салоне. Через несколько минут все члены императорской семьи, за исключением царицы, улыбаясь, вошли в салон, готовые к прогулке. Алексей, конечно, был на руках у отца.

Они последовали за мной на улицу. Охранники уже заняли там оборонительные позиции. Царская семья с удовольствием гуляла по безлюдной степи; девочки собирали полевые цветы для себя и для матери. Мария поцеловала отца в щеку и подарила ему букет.

Я смотрел, как охранники наблюдают за резвящимися княжнами, и видел улыбки на лицах мужчин. Очевидно, они вспоминали свои семьи и от всей души желали добра нашим подопечным.

Тут я заметил Рейли: метался взад и вперед, будто не мог на что-то решиться. Мне не пришлось особо напрягать интеллект, чтобы догадаться о его сомнениях. Мои подозрения подтвердились, когда царская семья разбилась на небольшие группы: Татьяна оказалась вместе с Ольгой, и Рейли тут же подошел к ним.

Он очень корректно отдал честь; девушки вежливо ответили на его приветствие, как подобает особам царской крови. Затем все трое стали прогуливаться кругами и беседовать. От моих глаз не укрылось, что Татьяна с Ольгой с удовольствием смеются: Рейли снова пустил в ход свое магическое обаяние.

Прошло не больше пятнадцати минут, когда Рейли с великими княжнами направился назад к поезду и жестами показал другим членам царской семьи, что им тоже надо возвращаться.

Все подошли к вагону, и Рейли по очереди помог великим княжнам, подсаживая их, однако я заметил, что руку Татьяны он задержал в своей чуть дольше, чем руки остальных девушек.

Вскоре после прогулки, когда поезд снова бежал по степи, охранник, дежуривший у входа в вагон, где ехала царская семья, сообщил нам, что царь желает, чтобы Холмс, Рейли и я присоединились к его семье, что мы с готовностью и сделали.

Именно во время этой встречи, на которой опять отсутствовала царица, мы, как могли, объяснили государю истинное положение дел в мире. В период заключения Николай не имел сведений о последних событиях и теперь был глубоко расстроен. Мы также объяснили, кто мы такие, и предупредили об опасностях, которые ждут нас впереди.

Когда мы представились, царь явно пришел в возбуждение, как и Алексей. Оказалось, что Николай неоднократно читал сыну мои рассказы о приключениях Шерлока Холмса и даже великие княжны слышали о некоторых из них.

Мы с Холмсом очень удивились, узнав, что однажды во время совместного отдыха русского императора с королем Георгом последний пообещал Николаю устроить встречу с нами, когда кузен сможет привезти Алексея в Англию.

Наследник оказался очень любознательным мальчиком и буквально забросал нас многочисленными вопросами. Причем больше всего его интересовали конкретные детали описанных мною дел, а замечания оказались весьма проницательными. Я с удовольствием рассказывал Алексею о наших приключениях и видел счастье на лице царя, который не мог нарадоваться, глядя, как оживает его мальчик.

Великие княжны разговаривали между собой и с Рейли. Разумеется, б́ольшую часть внимания полковник уделял Татьяне. И я почти уверен, что поймал заинтересованный взгляд царя, заметившего их взаимную симпатию. Потом царь отвернулся, но в его глазах светилось понимание, а на губах играла улыбка. Он явно понял, что происходит между его дочерью и Рейли. Если я прав, то этот человек на самом деле был уникальным – и как личность, и как отец. Учитывая обстоятельства и шаткость нашего положения, царь тактично давал дочери разрешение насладиться чувствами – возможно, единственный раз в жизни, ведь не исключено, что впереди ее ждали только страдания.

10 июля 1918 года

В то утро мы прибыли в Пермь. Хотя члены царской семьи понимали, что должны оставаться в вагоне и не выглядывать в окна, Рейли посчитал необходимым мягко напомнить об этом. Полковник оставил Оболова с охранниками поезда, а сам вместе с лейтенантом Зиминым отправился в штаб ЧК к полковнику Микояну.

Он вернулся через час. Да, линии связи с Екатеринбургом наконец снова заработали, но никаких необычных сообщений оттуда не поступало. Сработала или удача, или задумка Холмса, а может быть, комбинация обоих факторов.

Рейли также сообщил нам, что считает необходимым тронуться в путь при первой же возможности – как только в поезде пополнят запасы воды, продуктов питания и угля. Он сказал, что наконец показал подписанные Лениным документы полковнику Микояну, который был главным человеком в Перми и вел себя очень корректно. Рейли смеялся, рассказывая, как Микоян брал в руки эти документы, – он явно считал их священными, раз на них стоит подпись самого вождя пролетариата. В Перми не должно было возникнуть проблем.

Правда, полковник Микоян все-таки захотел узнать, кто или что находится в поезде. Тогда Рейли спросил, могут ли они остаться с полковником наедине, как будто собирался сообщить ему важнейшую секретную информацию, которую следует держать в строжайшей тайне. Когда другие сотрудники ушли, Рейли заявил, что в поезде перевозится нечто настолько секретное, что об этом не знает даже товарищ Троцкий. Якобы полковник Релинский выполняет задание по собственной просьбе Ленина и это частное, очень личное дело. С этими словами Релинский похабно улыбнулся и подмигнул Микояну, создавая таким образом впечатление, что дело связано с женщинами. Полковник все сразу же понял и похабно рассмеялся в ответ.

Теперь Микоян сможет выпячивать грудь, надувать щеки и намекать своим товарищам, что осведомлен об очень личных вещах, связанных с товарищем Лениным. Рейли мастерски сделал свое дело. Мы с Холмсом только головами покачали, восхищаясь его находчивостью. Спросив, все ли в порядке в вагоне, где разместилась царская семья, Рейли отправился проверять своих подчиненных.

Мы выехали из Перми три часа спустя и очень веселились, глядя, как полковник ЧК машет нам со станции, провожая поезд. Микоян даже выставил нечто вроде почетного караула.

День прошел без каких-либо инцидентов. Следует только отметить поведение Рейли. Он говорил, что «не находит себе места» – так он описал свои ощущения. Если же говорить напрямую, этот мужчина хотел видеть Татьяну, но не мог просто так, без повода, к ней ворваться. Он то беспокойно метался, то замирал на пару секунд – точь-в-точь майский жук, который перелетает с цветка на цветок. У меня даже создалось неприятное впечатление, что Рейли отчаянно желает, чтобы случилось какое-нибудь происшествие и он снова мог спасти свою красавицу.

Долго ему ждать не пришлось.

11 июля 1918 года

К семи утра наш поезд находился на перегоне между Глазовым и Кировым. Рейли, Холмс, Оболов и я встали час назад, и, как оказалось, вовремя, так как неподалеку приземлился снаряд, который заставил нас содрогнуться, и мы чуть не попадали на пол вагона. Похоже, спокойный период нашего путешествия закончился. И пока мы с Холмсом собирались с мыслями, Рейли уже бросился в купе, где ехала Татьяна.

Чтобы избежать других снарядов, поезд набрал скорость. Но как только он пошел на приличной скорости, кто-то дернул стоп-кран: железнодорожное полотно впереди было взорвано. Когда поезд резко затормозил, всех отбросило к противоположной стене, многие не удержались на ногах.

Меня в первую очередь беспокоил Алексей. Я побежал в вагон, где ехала царская семья. Холмс с другими мужчинами выбрался из поезда наружу в поисках укрытия. Наши охранники на крыше уже вели ответный огонь из захваченных пулеметов.

Рейли руководил дамами из царской семьи, направляя их к выходу из вагона и убеждая двигаться как можно быстрее. Я с облегчением увидел, как царь несет Алексея. Николай кивком показал мне, что с мальчиком все в порядке.

Рейли помог царице спуститься из вагона. На земле ее подхватил поджидавший охранник. Затем все направились к небольшому холму с противоположной от места выпуска снаряда стороны, чтобы укрыться от выстрелов.

Рейли прокричал мне, что отправляется организовывать своих подчиненных, а также добавил, что, если обстрел продолжится, нам конец: мы не сможем выдержать долгой артиллерийской атаки. Затем, еще до того, как я успел что-то ответить, он бросил последний взгляд на Татьяну и убежал.

Обстрел продолжался. Я благодарил Бога за то, что наш противник никак не может найти цель и настроить прицел. Анастасия плакала, как и царица. Мария пыталась успокоить сестру. Царь придерживал голову Алексея, хотя мальчик все время пытался высунуться, чтобы посмотреть, как разворачивается сражение. Татьяна крепко обнимала мать. Ольга лежала на земле ничком, закрыв голову руками в инстинктивной попытке защититься.

Один из снарядов попал по хвостовой части солдатского вагона, отлетела часть задней платформы. Наши охранники на крыше пытались вести ответный огонь, но практически безуспешно. Я видел, как упало несколько сотрудников Рейли. Не знаю, были они убиты или ранены, я все равно не мог прийти им на помощь.

На всем протяжении атаки меня не оставляли мысли о Холмсе – в безопасности ли он, все ли с ним в порядке. Внезапно я услышал сзади характерный стук колес и паровозный гудок. Развернувшись, чтобы посмотреть, откуда эти звуки, я с удивлением увидел еще один поезд, который остановился сразу за нашим. И, как и на нашем, на нем развевались красные революционные флаги.

Мы оказались зажатыми в тиски. Красные поймали нас в ловушку, и я мог думать только о том, что никогда больше не увижу Элизабет и Джона.

Затем, к своему большому облегчению, я увидел, что красные, выбегающие из прибывшего поезда, стреляют не по нам, а в том направлении, откуда нас атаковали. По какой-то причине они помогали нам, а не собирались уничтожить. Пока я мысленно благодарил Господа за странное избавление и пытался сообразить, кому мы им обязаны, ответ пришел сам собой: из поезда появился полковник Микоян, который направил свои войска к горной гряде впереди.

В это мгновение я понял, что должен обеспечить немедленное возвращение царской семьи в вагон. Если их увидит кто-то из вновь прибывших солдат, то наша игра закончена. Поскольку я в эти минуты оказался единственным мужчиной рядом с княжнами, я закричал на них, требуя возвращаться в поезд, и поживее. Они не понимали, чем вызван мой приказ, но мгновенно подчинились. Я лично поднял царицу в вагон.

Я заставил их всех вернуться в купе, выхватил винтовку из руки мертвого охранника, который лежал у места сцепления вагонов, закрыл дверь в вагон снаружи и на мгновение снова почувствовал себя молодым хирургом под Мейвандом[17].

Мои недолгие воспоминания были прерваны бойцом из отряда только что прибывших солдат. Он пытался забраться в вагон, в котором разместилась царская семья. Я столкнул его прикладом винтовки, но он тут же стал звать на помощь товарищей. Я не сомневался, что он видел царскую семью и хотел получить свою награду. Теперь он уже схватился за мою винтовку и рвал ее на себя, но я держался и пытался его оттолкнуть. Я уже собирался пнуть его как следует, но он вдруг выпустил винтовку и упал на насыпь. За его спиной стоял Рейли. Пистолет был направлен на мертвого бойца, лежавшего на земле.

Я шагнул в сторону, чтобы дать Рейли войти в вагон.

– С ними все в порядке? – спросил он, раскрывая дверь.

– Да, с ней все в порядке, – ответил я.

Рейли улыбнулся и мгновение спустя скрылся в вагоне.

Тем временем новые войска, казалось, гнали прочь силы с горной гряды. Обстрел прекратился, люди Рейли присоединились к чекистам из Перми в контратаке на нападавших. Я опустил винтовку и без сил прислонился к стенке вагона.

В дверях вагона появился Рейли и, спрыгнув на землю, тут же побежал к своим подчиненным. Я услышал, как он крикнул через плечо:

– Да, с ней все в порядке.

Я смотрел ему вслед и тут услышал еще одну фразу:

– Это было неожиданно.

Опустив глаза, я увидел рядом с вагоном растрепанного Холмса, который держал в руке винтовку и снизу вверх смотрел на меня.

Примерно через полчаса красные из Перми и часть наших людей стали возвращаться к своим поездам. Слышалась только редкая беспорядочная стрельба, и я знал по своему прошлому боевому опыту, что сейчас идет охота на отставших солдат противника.

К тому времени, как я увидел Рейли, возвращавшегося бок о бок с полковником Микояном, я успел сообщить Холмсу, что с Романовыми все в порядке, а также рассказать о том, как я совсем недипломатично заталкивал их в вагон для их же безопасности. Сыщик полностью согласился со мной: в той ситуации я действовал абсолютно правильно.

Затем мы с Холмсом направились навстречу Рейли и Микояну. Оба чекиста смеялись.

Рейли представил нас как британских дипломатов. Все это время Микоян продолжал улыбаться и что-то весело говорил Рейли. Мы видели, что Рейли тоже заставляет себя смеяться. Через минуту он сказал нам:

– Все в порядке: Микоян не понимает английского языка. Похоже, Юровский решил рискнуть. Он наконец телеграфировал Микояну, что мы – агенты белых, которые украли царскую семью и попутно убили многих его людей. Наш поезд было необходимо остановить любым способом. После спора с Юровским по телеграфу Микоян обругал его последними словами и сказал, что отправится вслед за нами. Но при этом ясно дал понять, что если он зря потеряет время в пустой охоте за химерами, то лично проследит за тем, чтобы Юровского с подчиненными арестовали и расстреляли. Микояну сообщение показалось настолько диким, что он, дабы избежать возможного позора, забрал у телеграфиста единственный экземпляр телеграммы и приказал тому под страхом смерти молчать о ее содержании. Затем Микоян отправился вслед за нами, для верности прихватив телеграфиста с собой.

– Но он присоединился к нашей стороне во время атаки, – заметил Холмс. – Почему же он не объединился с теми красными впереди, чтобы уничтожить нас всех?

– Потому что те войска не были красными, мистер Холмс. Это были белые.

До того, как мы успели это переварить, Микоян, все еще смеясь, заявил, что намерен сам осмотреть вагон. Хитро изогнув бровь, он объяснил, что хочет знать, из-за кого столько шума. Его подчиненные топтались чуть поодаль, всего в нескольких шагах от вагона.

Микоян спокойно обогнул нас и взялся за поручни вагона, собираясь подняться к двери. Мы с Холмсом уставились друг на друга, не зная, как его остановить. Но еще до того, как мы смогли придумать ответ, прозвучал выстрел. Пуля вошла в голову Микояна сзади, и он упал лицом вниз нам под ноги. За долю секунды мы с Холмсом обернулись, чтобы определить, откуда стреляли: за нами стоял Рейли с вытянутой рукой, его пистолет все еще был направлен на Микояна. Но стоило подчиненным Микояна, держа оружие наготове, броситься к вагону, как Рейли резко развернулся и выстрелил в труп одного из своих подчиненных, который лежал тут же, на насыпи. Затем он начал на русском языке кричать на труп, а к нему в это время бежали солдаты под руководством офицера.

Рейли продолжал орать на мертвеца и так разошелся, что даже начал пинать его ногами. Люди Микояна, решив, что это и есть убийца их командира, словно сошли с ума и принялись тыкать штыками в и без того мертвое тело. В своем безумии они напоминали стаю голодных акул. Мы с Холмсом отошли в сторону, чтобы не оказаться в центре этой не имеющей смысла жестокости.

Солдаты довольно быстро выдохлись и повернулись к нам с Холмсом, но Рейли мгновенно встал между нами, создавая преграду, и обратился к офицеру. Не знаю, что он ему сказал, но это сработало. Офицер приказал своим подчиненным отнести тело Микояна назад в поезд, на котором они прибыли. Потом офицер отдал нам честь, и его поезд повернул назад в Пермь.

Холмс уже собирался потребовать у Рейли объяснений, но тут поезд, проехав всего несколько сотен футов, снова остановился, и оттуда высыпали солдаты, направляясь в нашу сторону.

– Холмс, у нас, похоже, опять начинаются проблемы, – с тревогой сказал я.

– Успокойтесь, доктор Уотсон, и просто наблюдайте, – ответил мне Рейли.

К моему изумлению, красные из Перми начали выкапывать рельсы между своим поездом и нашим, чтобы потом восстановить железнодорожные пути перед нами в тех местах, где они были взорваны белыми.

Холодный пот, выступивший было у меня на лбу, испарился, и я признался Холмсу и Рейли, что выпил бы виски.

– Водка подойдет? – ответил на это Рейли.

* * *

Превратившись из хладнокровного убийцы в радушного хозяина, Рейли поднялся в вагон. Мы с Холмсом сразу же последовали за ним. Первым делом Рейли направился к купе Татьяны и постучал. Великая княжна осторожно приоткрыла дверь, но, увидев Рейли, сразу распахнула ее полностью. Он внезапно притянул девушку к себе и принялся целовать. Передо мной на мгновение мелькнуло лицо Марии, которая буквально открыла рот от изумления. Без всяких церемоний я затолкал Рейли с Татьяной в купе и закрыл дверь, чтобы их никто не увидел, а сам я мог пройти к Алексею, состояние которого волновало меня больше всего.

Я постучался в купе царя и представился. Николай сам открыл мне дверь, и я увидел, что Алексей, сжавшись, сидит на руках у матери, которая качает его и что-то напевает на немецком.

Мы с царем переглянулись. Он выглядел очень обеспокоенным. Увидев, что глаза царицы ничего не выражают, я и сам испугался.

Царь бережно, но твердо взял Алексея из рук матери. С мальчиком, казалось, все было в порядке, поэтому я склонился над царицей:

– Ваше императорское величество?..

Ничего не ответив, она продолжала механически напевать.

Я сделал еще одну попытку и позвал более настойчиво:

– Ваше императорское величество!

Пение продолжалось, а царица остановившимися глазами смотрела на задернутые занавесками окна.

Я поднял взгляд на царя с безмолвным вопросом.

– Это немецкая колыбельная, которую ее отец пел ей в детстве, – пояснил царь. – Она всегда боялась темноты, и эта колыбельная была единственным способом ее успокоить. Она ее запела, как только мы вернулись в купе. И сразу же выхватила Алексея у меня из рук.

Я заметил на лице мальчика сильный страх вперемешку с непониманием и спросил у Николая, может ли Холмс отнести Алексея в салон, пока мы останемся с царицей.

– Конечно, доктор.

Царь вручил мальчика Холмсу, и когда мой друг уже развернулся, чтобы идти в салон, Алексей обратился к отцу:

– Не волнуйся, папа. Доктор Уотсон – хороший человек и хороший врач, он поможет маме, я тебе обещаю.

Царь с надеждой взглянул на меня, а я принялся за осмотр царицы. Ее сердце билось ровно, зрачки не были расширены, но со всей печальной очевидностью было ясно, что царица пребывает теперь в каком-то своем мире.

Доктор Фрейд из Вены лечил подобные случаи, и я перефразирую его слова. Иногда внезапный шок, который становится последней каплей, может заставить ранимый, постоянно пребывающий в беспокойном состоянии разум спрятаться в надежное укрытие от эмоций, чтобы психика наконец освободилась от страха и боли. Это единственная защита, которую может создать разум для защиты от непереносимой реальности. Известны случаи, когда пациент возвращался в состояние, которое можно назвать нормальным, но, к сожалению, в большинстве случаев такие люди остаются запертыми в построенных ими самими крепостях. Я все это объяснил царю.

– Она всегда была слаба духом, доктор, – признался он, пытаясь держать себя в руках, как подобает царю. – Даже когда мы только что поженились, ей пришлось многое вынести. Люди называли ее холодной и отстраненной, но на самом деле она была чересчур чувствительной. Как может холодный и отстраненный человек вырастить таких добрых, любящих детей? Она считала, что ее никто не принимает из-за ее немецких корней. Когда началась война, никто не хотел замечать, сколько она сделала для солдат, как преданно ухаживала за ранеными, сколько средств пожертвовала на благотворительность, – люди шептались, что она тайно помогает врагу, потому что она немка. Потом революция, заключение, варварское отношение наших врагов… Удивительно, что она еще раньше не ушла в свой мир, где спокойно и безопасно. Наверное, она держалась только ради Алексея и девочек. Скажите мне, доктор Уотсон, может, после отдыха, при добром отношении и в окружении любящих людей, она снова?..

Царь замолчал на середине предложения, упал на колени рядом с женой, схватил ее руки и со слезами принялся их целовать, повторяя:

– Солнышко, солнышко…

Я оставил их вдвоем.

Когда я вернулся в салон, Алексей – кто бы мог подумать! – сидел на коленях у Холмса. Впрочем, зрелище не такое уж невероятное, потому что моему другу доводилось держать на коленях и Джона, когда тот был совсем маленьким. Анастасия, Ольга и Мария сидели за столом. Татьяна отсутствовала, как и Рейли. Я посчитал, что лучше не спрашивать о местопребывании Татьяны, однако решил, что мне следует сообщить всем о состоянии царицы. В этом случае отсутствие Татьяны пойдет только на пользу, поскольку она ближе всех к матери, и будет лучше, если ей о состоянии царицы позднее расскажут сестры или отец.

Услышав известие о болезни матери, Алексей заплакал, как и Анастасия. Мария и Ольга грустно переглянулись с повлажневшими глазами. Затем старшая великая княжна пересела к Холмсу и взяла Алексея на руки, успокаивая его, как делала мать. Девушка качала брата, приложив губы к его лбу и крепко прижимая мальчика к себе.

Мы с Холмсом вышли на свежий воздух, и хотя новость о царице опечалила сыщика, он сразу же обратился к сути другой нашей проблемы:

– Уотсон, это наша первая возможность поговорить после сражения. Что вы думаете про эту атаку белых?

– Это для меня загадка, старина, – признался я. – Судя по тому, что говорил Колчак, я предполагал, что они просто окружат поезд в Вятке, Релинский прикажет своим подчиненным сдаться и мы окажемся в безопасности. Я совершенно не понимаю, что происходит.

– И я не понимаю, Уотсон. Однако я уверен, что наш друг Релинский в курсе. – Холмс огляделся: – Кстати, где он? И где Татьяна?

– Холмс, – улыбнулся я, – неужели вы настолько далеки от человеческих страстей, что не можете понять сути самых обычных событий, которые разворачиваются у вас перед носом?

– Я совершенно не понимаю, к чему вы клоните, Уотсон.

Много лет я ждал момента, который позволит мне поменяться с Холмсом ролями, и теперь с удовольствием произнес его знаменитую фразу:

– Но ведь это же элементарно!

Прошло несколько часов, прежде чем большевики из Перми закончили работу по восстановлению железнодорожного полотна. Рейли вернулся вскоре после того, как Холмс пошел прогуляться. Направляясь к тому месту, где шла починка разрушенных путей, Рейли обернулся, и его взгляд со всей очевидностью показал, какая сумятица творится у него в душе. Я решил, что дело в liaison de coeur[18], однако вскоре выяснилось, что я ошибаюсь.

Рейли сердечно поблагодарил офицера из Перми, торжественно отдал ему честь и проводил его вместе с подчиненными к их составу. Тут же словно из ниоткуда появился Холмс, и мы втроем наблюдали, как пермский поезд наконец уезжает навсегда.

Холмс сразу же повернулся к Рейли:

– До того, как вы начнете объяснять, что здесь происходит, скажите, что произошло с Микояном и вашим мертвым солдатом? Что вы кричали и о чем говорили офицеру?

Рейли попросил нас обоих отойти подальше от поезда, от его людей и в особенности от Оболова, который теперь стоял на крыше солдатского вагона и с подозрением смотрел на нас сверху вниз. Мы уединились на ровном участке одного из холмов, между которыми стоял наш поезд.

– Джентльмены, – начал Рейли, – мне придется рассказать вам такие вещи, что, пожалуй, лучше присесть. Не знаю, как вы отреагируете на мои слова, но на всякий случай я отдам вам, мистер Холмс, свой пистолет. – Передав пистолет моему другу, Рейли продолжил: – Мистер Холмс, доктор Уотсон, я сдаю свое оружие, так как это единственный способ доказать мои добрые намерения. Для начала, чтобы вы поняли, почему я лучше подхожу для решения деликатных вопросов, чем вы, я собираюсь рассказать вам, кто я на самом деле, и кратко описать мои передвижения во время этой войны.

Именно тогда Рейли поведал нам б́ольшую часть той информации, которую я уже представил в этом повествовании, когда говорил о его прошлом.

– А теперь вернемся к вашему вопросу о Микояне, – сказал далее чекист. – Мне стало очевидно, что вы оба ничего не сможете предпринять. При таких обстоятельствах мне ничего не оставалось, кроме как немедленно его пристрелить. Вспомните: он забрал единственную телеграмму от Юровского – кстати, я потом вынул ее у него из кителя – и отдал приказ телеграфисту под страхом смерти никому не раскрывать ее содержание. К тому же он рассказал мне, что несчастный телеграфист погиб во время сражения. Поэтому смерть Микояна скроет любые следы информации о том, кто находится у нас в вагоне. Во-вторых, очевидно, что нельзя было допустить, чтобы кто-то видел, как я стреляю в Микояна. Поэтому я просто перевел вину на того, кто не будет возражать. А кричал я: «Предатель, предатель!» Тогда люди Микояна поверили, что тот человек был двойным агентом, затесавшимся в наши ряды. Все просто.

– Возможно, просто для вас, – заметил я. – Но для меня это впечатляющий пример стремительного мышления и действия, лучший из всех, которые я когда-либо видел.

Было очевидно, что Холмсу мое замечание не понравилось.

– А теперь, джентльмены, – заявил полковник, – я скажу вам нечто весьма неприятное. То, ради чего мы здесь.

Мы с детективом шагнули поближе к Рейли.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, в Петрограде я предупреждал вас, что не следует верить словам ни единого русского, а доверять англичанину можно только на одну десятую. Так что сами смотрите, насколько вы можете доверять мне. И все же я никогда не говорил более правдивых вещей, чем скажу сейчас. Меня послали не для того, чтобы я помог вам выполнить задачу по спасению царской семьи. Напротив, я должен был обеспечить ваш провал. Причем в процессе этого провала и вы, и вся царская семья должны были погибнуть.

Я остолбенел и едва мог дышать.

Однако Холмс, услышав это признание, лишь покачал головой и обратился ко мне:

– Итак, Уотсон, мы наконец знаем, зачем мы здесь. Именно вы и я должны были стать козлами отпущения.

Признание

Откровение Рейли вывело меня из равновесия, а Холмс принялся кружить вокруг полковника, напоминая ястреба, подстерегающего добычу. Казалось, сыщик никак не может примириться с тем, что не сумел заранее разгадать тайну, которая могла бы стоить нам всем жизни. Он некоторое время молчал, а потом вдруг остановился и вернул пистолет Рейли, глядя тому прямо в глаза. Мне было очевидно, что его жест означает безмолвное перемирие. Затем Холмс снова принялся ходить кругами, слушая оставшуюся часть рассказа Рейли:

– Я не знаю, почему вас хотели уничтожить. Такие люди, как я, не задают вопросов, а лишь исполняют приказы – во всяком случае, те, которые хотят исполнять. Меня временно откомандировали из Секретного разведывательного управления в разведку военно-морского флота, а там я получил четкий и недвусмысленный приказ от заместителя директора этой службы…

– Сэра Рэндольфа Ньюсома, – перебил Холмс.

Рейли удивленно вскинул брови:

– Вы с ним знакомы?

– Скажем так: мы о нем осведомлены и не единожды слышали имя сэра Рэндольфа Ньюсома.

– Мы с ним тайно встретились несколько месяцев назад недалеко от Харвича, в одном доме, специально предназначенном для подобных бесед, – продолжил рассказ Рейли. – Мне сообщили, что Шерлок Холмс и доктор Джон Уотсон попытаются спасти царскую семью. Мне также передали, что против этого резко возражают некоторые лица из высших правительственных кругов. Конечно, существуют те, кто желал вам успеха, но я получал приказы от противоположной стороны. Более того, ни при каких обстоятельствах нельзя было допустить, чтобы вина за смерть членов царской семьи легла на большевиков; Ньюсом это особо подчеркнул. Но способ выполнения поручения оставил полностью на мое усмотрение. Мне обещали столько денег, сколько потребуется для проведения операции. Сэру Джорджу Бьюкенену, я почти уверен, сообщили совсем другое. Его начальником, конечно, является британский министр иностранных дел, имя которого известно любому англичанину, Артур Бальфур. Насколько я понял, сэр Джордж верит в то же, во что и вы: вы отправлены для спасения Романовых, а меня британское правительство тайно послало в помощь вам. Он также сказал мне, что имеется особая договоренность с лидером белых, адмиралом Колчаком, что он будет способствовать мне в выполнении поставленной задачи. Думаю, сэр Джордж не понимает, кто я такой на самом деле и какое задание выполняю. Поэтому я до сих пор не уверен, в курсе ли посол, что представляла собой моя основная работа до того, как меня откомандировали в разведку военно-морского флота. Возможно, когда-нибудь я смогу вам об этом поведать, а пока скажу лишь, что Стравицкого и Оболова я знаю уже много лет: мы познакомились в России, и они мне очень помогли тринадцать лет назад в Порт-Артуре во время Русско-японской войны.

– Вы хотите сказать, что уже тогда работали на Секретное разведывательное управление Англии? – уточнил я.

– Да. Именно там Стравицкий спас мне жизнь. Оболов оставался со мной только потому, что на меня работал Стравицкий. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я стал так осторожен с ним.

Мы с Холмсом молча кивнули.

– Что касается моих людей, то они все из ЧК. Они преданы делу революции до мозга костей. Но каждый из них думает, что и я такой же. Они также считают, что мы выполняем особую личную просьбу Ленина – доставить царскую семью в Москву для проведения судебного процесса. Цель этого суда – показать миру, почему красные были вынуждены устроить революцию, и возложить вину за народные страдания исключительно на царя. Большевики полагают, что это снимет всю вину с них и с их лидера, товарища Ленина. Роль же самого Ленина в нашем деле представляется мне загадкой. Допустим, он знает, кто вы такие. Но о чем еще он осведомлен? Может ли Ленин быть заодно с британцами? Все возможно, и по многим причинам бесполезно даже гадать об этом. – Рейли вздохнул. – Я не скрывал от своих подчиненных, что это будет опасное задание, потому что мы отправляемся прямо в центр ведения боевых действий, туда, где разворачиваются основные события Гражданской войны. Мало того, даже областные советы, как, например, Уральский, с которым вы успели познакомиться, фактически бастуют и выступают против Москвы. Многие комиссары хотят стать автономными правителями своих областей. Поэтому мои соратники были готовы к проблемам и даже почти желали их. Однако меня очень сильно беспокоит одна вещь: Бальфур напрямую приказал Бьюкенену заставить меня работать с Колчаком. Зачем в это дело впутывать еще и адмирала? Ньюсом не говорил, знает ли Колчак про полученное мной задание, поэтому я заподозрил многоступенчатый обман и решил использовать Колчака в своих целях. Когда я встречался с адмиралом, еще до того, как познакомить вас с ним, он изложил мне тот же план, что и вам: на обратном пути из Екатеринбурга наш поезд окружат, я прикажу своим людям сдаться, люди Колчака застрелят их как предателей, а вы и я вместе с царской семьей окажемся в безопасности в руках белых, которые затем проводят нас до Архангельска. Там, после вторжения союзников, которое запланировано на последние недели июля, вас всех вывезут из страны. Теперь совершенно очевидно, что адмирал ничего не знал о приказах, полученных мной от сэра Рэндольфа. Теперь мне кажется, что про них вообще никто не знал.

Холмс снова перебил его, обратившись ко мне:

– Звучит знакомо, Уотсон? Одно звено цепи не знает о функциях другого.

– Несомненно, – кивнул я.

– Звенья цепи? – переспросил Рейли.

– Да. Я расскажу вам о них позднее. Пожалуйста, продолжайте, – попросил Холмс, и полковник стал объяснять дальше:

– Я собирался использовать атаку белых как прикрытие для вашей смерти и гибели членов царской семьи.

– Каким образом? – поинтересовался я.

– Я не позволил бы своим людям просто так сдаться. Во время сражения вас всех застрелили бы Стравицкий с Оболовым. Тогда, наконец сдавшись белым, я смог бы сказать Колчаку, что некоторые твердолобые солдаты из моего отряда сами решили убить вас, чтобы не позволить Романовым спастись. Якобы после короткой стычки между верными мне людьми и теми твердолобыми типами мы победили и, в свою очередь, прикончили фанатиков. Я уже представлял, какую историю состряпает пропаганда: можно будет заявить, что члены царской семьи убиты во время неудачной попытки освобождения их частными лицами из Великобритании, которым платят неизвестные силы. Царская семья оказалась между красными и белыми во время столкновения в Вятке, а два британских подданных, убитых вместе с царской семьей, – это всемирно известный детектив-консультант Шерлок Холмс и его прославленный летописец доктор Джон Уотсон.

– Блестяще, Рейли, – с восхищением улыбнулся Холмс. – Все довольны, а вы не только остаетесь в живых, но и получаете выгоду от своих усилий.

– Возможно, так и случилось бы, но что-то пошло не так. Белые атаковали по-настоящему и не в том месте, где я ожидал, ведь предполагалось, что поезд остановят в Вятке. Как мне показалось, белые действительно хотели нас всех убить, а так мы не договаривались. Колчак меня обманул, – пожаловался Рейли.

Мы с Холмсом переглянулись и расхохотались, сообразив, насколько забавно звучит реплика полковника при сложившихся обстоятельствах. Похоже, наш смех подтолкнул Рейли к новым выводам.

– Конечно, так и было! – воскликнул он. – Именно поэтому негодяй встречался с нами в Перми: он собирался лично оценить нашу решимость, чтобы понять, насколько большой отряд ему потребуется. Какой циничный сукин сын! Кажется, теперь я понимаю, почему он изменил план.

– Пожалуй, я тоже понимаю, – заметил Холмс.

– Сейчас адмирал – просто главнокомандующий белых, – продолжал Рейли. – Но после гибели царской семьи и казни их кровных родственников, которые находятся в плену у красных, Колчак может стать новым царем. Если контрреволюция окажется успешной, то он превратится в полновластного хозяина всея Руси. Тут возникает новый вопрос: стоят ли за этим британцы? Если да, то союзники сразу же признают Колчака, а с их безграничными фондами легко будет с помощью взяток вернуть Россию в войну. Но если нет… – Рейли замолчал и задумался.

У Холмса уже имелись мысли по этому поводу:

– Из кусочков начинает складываться картинка. Однако я опасаюсь, что только Ллойд Джордж и его невидимки знают все ее составляющие и те места, на которых они должны оказаться.

* * *

Пока эти два поразительных ума соревновались в поисках решений, у меня имелся только один относящийся к делу вопрос. Впрочем, ответ на него мне был известен, но я все-таки хотел услышать, что скажет Рейли.

– Простите, товарищ полковник, что мешаю вам думать, – произнес я, – но после вашего признания у меня возник вопрос, на который я хотел бы получить ответ, если вы не возражаете.

– Пожалуйста, спрашивайте.

– Если белые атаковали бы в соответствии с планом, как бы вы поступили?

Рейли лукаво улыбнулся:

– Доктор Уотсон, я и не знал, что вы тоже мастерски владеете загадочным дедуктивным методом!

– Вовсе нет. Просто я вижу то, что может увидеть любой.

– Далеко не любой, – возразил Рейли, кивнув в сторону Холмса, который все еще был погружен в свои мысли. – В любом случае я отвечу на ваш вопрос. Конечно, я не стал бы выполнять свою часть сделки. Я просто сдался бы, как запланировано. А затем все мы жили бы долго и счастливо.

Холмс посмотрел на нас так, словно мы оба выжили из ума:

– Странно, доктор Уотсон, что всякие мелочи вроде нежных чувств могут полностью изменить жизнь человека, не правда ли? Напоминает глупую сказку о том, как грешник становится святым. Хотя в нашем случае, надеюсь, дело не зайдет настолько далеко.

Мы оба рассмеялись.

К тому времени путь починили, и мы могли ехать дальше. Оставшиеся у Рейли люди, которых насчитывалось всего восемь человек, за исключением Оболова, Зимина и машиниста, уже находились в поезде. Рейли отдал приказ трогаться в путь.

После всего того, что нам рассказал Рейли, я совершенно забыл, что Татьяна еще не знает о состоянии матери. Сестры постарались преподнести ей новость как можно осторожнее, но она все равно восприняла ее очень болезненно.

Когда я зашел в купе, чтобы проверить ее состояние, Татьяна спала, как и другие члены семьи. После пережитых испытаний всем пассажирам нашего поезда требовался сон.

Я сам добрался до полки с трудом, буквально падая от усталости.

12 июля 1918 года

Проснувшись утром, я обнаружил, что нахожусь в вагоне в одиночестве, а поезд качается, как пьяный матрос, и мчится быстрее, чем когда-либо.

Я вышел на открытую платформу в солдатском вагоне и увидел, что Холмс смотрит на проносящуюся мимо местность, хотя любоваться там совершенно не на что. От этой бесконечной пустоши можно было сойти с ума. День оказался еще более жарким, чем вчерашний, и я уже сильно вспотел.

– Доброе утро, Холмс, – поздоровался я.

– Доброе утро, Уотсон.

– Где Рейли?

– Здесь! – прозвучал голос сверху.

Я поднял голову и увидел, что полковник начал спускаться вниз с крыши вагона, куда заглядывал проверить своих подчиненных. Двое из его сотрудников сидели наверху с пулеметами, у двоих имелись винтовки. Машинист и кочегар также были вооружены винтовками, а у Оболова и Зимина были пистолеты.

– Вскоре приедем в Вятку и сделаем там остановку, чтобы пополнить запасы воды и продуктов питания. Доктор, я сейчас собираюсь в вагон, где размещается царская семья, – хочу проверить, как они.

– Хорошо. Подождите минутку, и я к вам присоединюсь. Я должен осмотреть Алексея.

Как мне показалось, Холмс не был расположен к беседе, а я уже давно научился не приставать к нему, когда он таким образом погружается в свои мысли, так что почел за благо заняться своими врачебными обязанностями.

Я попытался хоть немного привести себя в порядок, а потом, прихватив свой чемоданчик, вышел в тамбур и обнаружил, что Рейли ждет меня у двери в вагон, где ехала царская семья, – он не смел заходить туда без стука.

– Я готов. Давайте, – сказал я.

Рейли постучал.

– Войдите, – послышался голос царя.

В салоне мы увидели всех, кроме царицы и Татьяны. На лице Рейли сразу же отразилось разочарование.

После утренних приветствий я попросил разрешения осмотреть Алексея, который сидел на стуле рядом с отцом. Опухоль почти полностью исчезла. Царь с гордостью сообщил мне, что Алесей поел фруктов, причем сам их попросил. Я захлопал в ладоши, аплодируя мужественному мальчику, а он рассмеялся и, в свою очередь, начал хлопать мне. Царь и великие княжны присоединились к этому шутливому чествованию.

Затем я спросил Николая, могу ли я также осмотреть царицу. Он согласился и предложил мне следовать за ним. Рейли, оставшийся в салоне, смущенно улыбнулся Марии, а она с понимающим видом вернула ему улыбку.

Когда мы с Николаем подошли к купе его жены, царь осторожно постучал в дверь, и Татьяна пригласила его войти.

Увидев меня, Татьяна тут же встала и собралась уходить, будто почувствовав, что Рейли ждет ее в салоне. Она нежно поцеловала отца в щеку и кивнула мне, желая доброго утра. Меня поразил взгляд, которым царь проводил уходящую Татьяну: подобным образом отец смотрит на своего ребенка только раз в жизни – когда понимает, что его дитя стало взрослым.

Я со вздохом повернулся к царице. Ее состояние не изменилось.

– Она понимает, кто вы и где она находится? – спросил я у Николая.

– Нет, доктор Уотсон, – горестно покачал он головой. – Она пребывает в точно таком же полусне, как и вчера. Боюсь, что я навсегда потерял свое Солнышко.

Я не хотел ему лгать, но посчитал нужным сказать успокаивающие слова:

– Ваше императорское величество, это совсем необязательно. Психиатрия все еще остается молодой наукой, но каждый день делает гигантские скачки вперед. Находятся новые методы лечения болезней, о которых вчера еще никто не знал. Пожалуйста, не оставляйте надежду.

– Спасибо, доктор Уотсон, – улыбнулся царь сквозь слезы. – Вы хороший и добрый человек и к тому же настоящий целитель.

Странно, но меня никогда раньше не называли целителем – всегда или доктором, или врачом. Это простое слово внезапно приобрело для меня важный смысл. Сердце охватила чистая радость, сродни той, что я испытывал в детстве. Если хотите, то была радость духа. Пусть я не в состоянии излечить царицу, но я знал, что могу помочь Алексею, и не сомневался, что не оставлю ни его, ни всех тех, кто во мне нуждается. На какое-то мгновение мне показалось, что рядом со мной находятся моя жена и Джон.

Пополнение запасов в Вятке прошло без проблем и каких-либо событий, как и следующие несколько дней, пока мы не добрались до важного транспортного узла в Вологде.

Если вкратце рассказать о тех днях, то могу сообщить, что царице стало хуже, а царевичу лучше, словно мать отдавала наследнику часть своих сил. Царь почти смирился с тем, что случилось с его женой, и стал ближе к детям. Ольга, Мария и Анастасия по-своему сдружились с Холмсом и без конца просили его рассказать об удивительных приключениях и схватках со всяческими злодеями – словно сами видели их недостаточно. Казалось, и Холмс расслабляется, повествуя о своих былых подвигах. Татьяна и Рейли почти все время проводили вдвоем – или на открытой платформе, когда поезд несся вперед, или совершая прогулки во время остановок, когда Рейли считал это безопасным. Они будто отгородились от всего человечества. Подчиненные Рейли тоже расслабились и стали более открытыми, только Оболов по-прежнему был угрюм и не спешил идти на контакт.

Несмотря на внутреннее напряжение из-за тех ужасов, что нас окружали, эти дни выдались спокойными и мирными, какие и были нам необходимы, чтобы заново открыть себя.

Единственным, что не позволяло мне полностью погрузиться в прекрасную безмятежность и спокойствие, было летнее солнце, которое каждый вечер к закату становилось багряным, словно красная звезда революции.

18 июля 1918 года

Мы прибыли в Вологду среди общей суматохи. Поезда тянулись змеями и, казалось, уходили в бесконечность. Для нас бесконечность лежала в направлении Архангельска. Вокруг царила такая суета, будто уже наступил конец света. Если открыть окно, шум становился просто оглушительным, а при закрытых окнах он был всего лишь невыносимым. Но поскольку жара была еще хуже, чем шум, стекла все-таки приходилось иногда опускать. Естественно, царская семья при этом не раздвигала занавески.

Когда уже начали спускаться сумерки, Рейли попросил нас с Холмсом побыть с Романовыми в их вагоне. Его подчиненные остались сторожить на крыше под командованием Оболова, а Рейли вместе с Зиминым отправились в Вологду проверить обстановку. Для Рейли эта территория была новой, как и для нас, и он не знал, чего ждать, ведь если бы он следовал приказу, то сейчас путешествовал бы в другой форме и с другими попутчиками.

Теперь полковника беспокоила только безопасность Татьяны и ее семьи. Мы с Холмсом были всего лишь почти бесполезными отростками, которые в случае обморожения можно отрезать без угрозы для здоровья всего тела. Чувствовать себя приложением, от которого можно легко избавиться, – не самая завидная участь.

В салоне великие княжны – за исключением Татьяны, которая находилась с матерью, – обсуждали безумие, которое творилось снаружи. Мы с Холмсом беседовали с царем: его начинал все больше интересовать распространяющийся хаос. Однажды он даже спросил:

– Как вы думаете, контрреволюция победит?

– Нет, ваше императорское величество, – покачал головой Холмс. – Это не может произойти так быстро.

Я заметил на лице царя лишь слабое отражение эмоций, он пожал плечами и сказал веселым тоном:

– Ну что ж, надеюсь, полковник Релинский вернется к нам целым и невредимым.

– Зная Релинского, могу вам обещать, что он вернется даже в том случае, если будет состоять из двух частей, – заметил Холмс.

Мы все рассмеялись. Потом царь повернулся к Алексею – который, должен сказать, пребывал в относительно добром здравии, – и они начали разговаривать друг с другом по-русски.

Через два часа после ухода Релинского в дверь постучал Оболов, что меня удивило, поскольку Рейли запретил ему приближаться к вагону. Тем временем в боковые стенки вагона принялись колотить несколько хорошо одетых мужчин и женщин средних лет. Они что-то тараторили по-русски, пока двое наших охранников не прогнали их силой.

Царь выглядел растерянным, когда переводил нам услышанное:

– Они просили тех, кто находится внутри вагона, разрешить им войти. Они говорили, что все убиты, бежать некуда, немцы наступают. Я не понял, кто убит, но неужели немцы снова атакуют?

– Ваше императорское величество, мы уже какое-то время находимся без связи с внешним миром, – напомнил Холмс. – А если учесть, как быстро меняется ситуация в вашей стране, возможно все что угодно.

Царь какое-то время размышлял об услышанном.

– Да, возможно все, – согласился он.

Вскоре после этого вернулся Рейли. Он отправил Зимина проверить подчиненных, а все остальные собрались в салоне и ждали, что поведает полковник. Он приступил к рассказу, как только я взглядом подтвердил ему, что с Татьяной все в порядке.

– Нет, господа, немцы не наступают, – заявил он. – Это безумные слухи, которые почему-то очень быстро распространились.

– Но что-то же заставило такое количество людей сорваться с места и попытаться сбежать, – заметил Холмс.

– Да, определенно. Помните, как весь дипломатический корпус поспешно перевезли сюда в феврале, когда думали, что немцы будут угрожать Петрограду? Тут они и сидели, спокойно и счастливо, до вчерашнего дня. Похоже, Секретное разведывательное управление Англии добралось до американского посла, Дэвида Фрэнсиса, и предупредило его о готовящемся вторжении союзников. Я не понимаю, почему информация поступила от британского Секретного разведывательного управления. Я считаю, что Фрэнсису должны были сказать об этом его сограждане или, уж по крайней мере, его коллега, сэр Джордж Бьюкенен. Фрэнсис возглавлял здесь дипломатический корпус. Он отправился с этим сообщением к другим послам союзников, а потом к итальянцам, китайцам, японцам и даже к бразильцам. Боже праведный, он разболтал всем! А потом послы отправились к своим семьям и сообщили им, а также всем знакомым и подчиненным, что очень скоро, как только британцы и американцы высадятся в Архангельске, местные большевики перестанут им улыбаться. И каким-то образом предупреждение о союзнических войсках нелепым образом превратилось известие о грядущей атаке немцев, хотя русские уже больше не участвуют в этой войне. Ну а результат вы видели.

– А где все дипломаты? – спросил Холмс.

– Уехали. Фрэнсис реквизировал для них поезд, и они вчера вечером отправились на север[19]. После того как люди сегодня проснулись и обнаружили, что дипломаты покинули город, всех охватил ужас.

– Невероятно, – сказал царь.

– Да, – кивнул Рейли.

– Но почему Фрэнсис и остальные послы так быстро уехали? У них определенно было еще достаточно времени, – заметил Холмс.

– Было, – согласился Рейли. – Но здесь свою роль сыграла другая новость, которая пришла сразу же после слуха о немцах. Поскольку никто не знал, как красные, белые и вообще бы то ни было воспримет новость, Фрэнсис с друзьями решил, что лучше сбежать, чем проявлять мужество.

– Что еще за новость? – спросил царь.

– Простите меня, ваше императорское величество, я так возбужден, что, похоже, забыл ее сообщить. Все просто. Вас и всю вашу семью казнили большевики в Екатеринбурге. Вы мертвы.

Изображая мертвых

После шока, который вызвало это заявление, потребовалось много времени, чтобы осознать значение услышанной новости. Но затем все члены царской семьи, а вместе с ними и мы с Холмсом внезапно расхохотались. Смеялись мы долго, и это помогло снять напряжение. Стоило кому-то, уже почти успокоившись, взглянуть на Рейли, который всем своим видом демонстрировал беззаботность, как все снова начинали хохотать.

Конечно, к этому времени Холмс уже поведал царю ту часть нашей истории, какую мог безбоязненно открыть. Рейли оставался для царя полковником Релинским. Не вдаваясь в подробности, Холмс сказал, что тот выступает на стороне британцев. Видимо, Николай понял, что на некоторые вопросы он не сможет получить ответ, и даже не стал их задавать.

Когда я в достаточной мере пришел в себя, то первым поздравил Холмса с успехом его блестящей задумки. Вскоре мы с Рейли уже хлопали довольного сыщика по спине, а члены царской семьи благодарно пожимали ему руку.

Затем царь сказал, все еще продолжая посмеиваться, что должен сходить к царице и Татьяне и сообщить им хорошую новость: они мертвы! Великие княжны и Алексей шутливо подталкивали друг друга локтями и продолжали веселиться. Анастасия так расшалилась, что внезапно рухнула на диван, вытянулась на спине и сложила руки на груди, воскликнув:

– Посмотрите, какой из меня получился красивый труп!

Все снова стали смеяться, но мне внезапно пришло в голову, что если бы не мы с Холмсом, то Анастасия, вполне вероятно, сейчас на самом деле была бы уже красивым трупом. Эта мысль привела меня в такой ужас, что я быстро потряс головой, чтобы от нее отделаться.

Наконец, когда мы все-таки успокоились, к нам присоединилась Татьяна – чтобы посмотреть на своего Рейли. Он же рассказал нам, как они с Зиминым буквально силой прорывались к британскому посольству. Рейли надеялся получить сообщение или приказ от Бьюкенена. И он его получил: молодой офицер военно-морского флота, встретивший его в посольстве, заявил, что его специально оставили ждать «двух британских подданных, которые теперь могут появиться в любой момент, если удача была на их стороне» – так сказал сэр Джордж Бьюкенен.

Более того, в случае если «подданные» на самом деле появятся, то у офицера имелись четкие указания по поводу того, куда нас доставить в Архангельске.

В этот момент Холмс перебил полковника:

– Рейли, разрешите нам с Уотсоном переговорить с вами без свидетелей.

Детектив отвел нас в уголок, и мы сблизили головы этаким треугольником, чтобы нас никто больше не мог услышать.

– Рейли, – негромко начал Холмс, – если новость о гибели Романовых уже дошла до Вологды, то она, без сомнения, достигла и Лондона, что предполагает серьезное беспокойство на Даунинг-стрит, десять, и в Букингемском дворце, где, боюсь, известие встретили с настоящим отчаянием.

При этих словах я сам почувствовал боль, которую, несомненно, сейчас испытывали наш монарх и его семья.

– Но еще больше меня тревожит другой момент, – продолжал Холмс. – Ллойд Джордж мог приказать военно-морскому флоту отозвать судно, которое предназначалось для нас в Архангельские, независимо от того, что говорил офицер в посольстве. Я очень хочу, чтобы и премьер-министр, и король узнали об истинном положении вещей, причем в большей степени – ради нашего благополучия, а не для того, чтобы их успокоить.

– Я уже позаботился об этом, мистер Холмс, и приказал посольскому дежурному попытаться отправить срочное сообщение в Лондон, – сказал Рейли. – Если начистоту, я в любом случае должен был послать весточку, как только на обратном пути из Екатеринбурга доберусь до нашего посольства. Она звучит так: «Август жив». Но я добавил еще одну фразу: «Продолжайте, как планировалось».

– Август? – переспросил я.

– Да, доктор Уотсон. Август же был первым римским императором, не так ли?

Рейли произнес слово «римский» таким громким шепотом, что его услышал бы и глухой.

– Еще один вопрос, – начал Холмс, но Рейли ответил еще до того, как он был задан:

– От Престона не поступало никаких сообщений. Консул молчит, как и планировалось, в надежде не помешать нашему побегу.

– Прекрасный человек! Ну что ж, предполагаю, если бы Престон узнал о нашей настоящей гибели, то отправил бы в Лондон всю самую важную информацию по собственной воле. А теперь давайте постучим по дереву, чтобы сообщение дошло, – возбужденно потер руки Холмс.

– У меня есть все основания на это надеяться, – поделился Рейли. – Тот офицер сразу же бросился готовить шифрограмму для немедленной отправки. У него уже все готово, чтобы доставить нас на север, в Архангельск. Мы уедем, как только он отдаст приказ прицепить наши вагоны к новому локомотиву – с британскими флагами.

Стоило мне услышать, что мы будем путешествовать под знаменем Британии, настроение у меня сразу же поднялось.

Примерно через полчаса в дверь вагона, где разместилась царская семья, постучали. Рейли ненадолго вышел, а вернувшись, сообщил нам, что приехал дежурный из посольства: все готово, и мы через несколько минут тронемся в путь.

Когда Рейли направился обратно к посольскому офицеру, мы с Холмсом последовали за ним. Как только мы спустились со ступенек на платформу, молодой человек встал по стойке «смирно» и отдал нам честь.

Это был «молодой Холмс» из Харвича, капитан Уильям Ярдли.

– Капитан Ярдли! – воскликнул Холмс, приветствуя офицера.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, я очень счастлив видеть вас живыми и, похоже, в добром здравии.

– Вы знакомы? – удивился Рейли.

– Только мимолетно, – ответил Холмс, а затем шепотом добавил: – Я вам расскажу больше, когда мы останемся одни.

– Но почему вы мне не сказали, что знаете этих джентльменов? – спросил Рейли у Ярдли.

– Я хотел, чтобы это стало сюрпризом, – ответил Ярдли, застенчиво улыбнувшись. – Надеюсь, я не сделал ничего плохого?

– Как раз наоборот, – ответил Холмс. – Более приятного сюрприза не представить. Вы согласны, доктор Уотсон?

– Полностью. Рад снова видеть вас, капитан. Приятно, что вы снова в деле, так сказать буквально на борту.

– Спасибо, джентльмены. А теперь, как только полковник Релинский отдаст мне приказ, мы можем трогаться в путь.

– Через минутку, – сказал Рейли. – К нам приближается один из моих подчиненных. Пожалуй, придется с ним переговорить. От него нельзя так просто отмахнуться. – Последние слова Рейли почти выплюнул.

Мы с Холмсом повернулись и увидели Оболова. Рейли направился к своему соратнику, и оба пошли в конец поезда, а потом исчезли из виду, обогнув его.

Рейли вернулся примерно минут через двадцать и был в ярости:

– Капитан, простите, сейчас я буду обращаться к мистеру Холмсу и доктору Уотсону, потому что они уже знают историю этого человека и моих взаимоотношений с ним. – Не дожидаясь ответа, Рейли повернулся к нам: – Оболов заявил, что люди обеспокоены тем, что красный флаг на поезде заменили британским. По его словам, это беспокойство разделяет и лейтенант Зимин, поэтому мне пришлось поговорить с солдатами. Оболов не врал: народ волнуется. К тому же у меня впервые сложилось впечатление, что Оболов заводит других, хотя для немого это непросто, ведь ему приходится тратить много времени и усилий, чтобы знаками передать свою мысль. Зимин все еще контролирует людей, но колеблется. Поэтому я сказал ему, что все они могут остаться здесь, если так им приятнее, а я возьму людей из местного ЧК. Но я поклялся, что по возвращении из Архангельска я расстреляю всех, включая и Зимина, и Оболова. Такая угроза их несколько отрезвила. После этого я отвел Зимина в сторону и поговорил с ним начистоту, приказав Оболову держаться подальше и не подслушивать. Лейтенанту же я сказал, что есть несколько вещей, которые ему не следует знать, а поскольку он находится у меня в непосредственном подчинении, то должен слушаться меня во всем. А затем я использовал уловку, которая обычно срабатывает с людьми, которым хочется чувствовать собственную важность. – Рейли усмехнулся. – Я сказал ему, что за Оболовым необходимо внимательно следить, поскольку меня беспокоит его поведение с самого Екатеринбурга: будто бы у меня возникли сомнения в его преданности революции. Зимин сообразил, что я хочу до него донести, и пообещал лично наблюдать за Оболовым, а также привести в чувство солдат. Я поблагодарил его за понимание и посулил награду, которую люди такого типа ценят превыше всего: после нашего возвращения из Архангельска я не только подам документы на его повышение, но и лично расскажу о нем товарищу Ленину. – Рейли повернулся к Ярдли: – Ну а теперь, капитан, мы можем трогаться в путь.

Молодой офицер быстро отдал честь и побежал к локомотиву. Мы вошли в солдатский вагон. Всего через несколько минут мы уже будем на пути на север, в Архангельск. Но не успели мы расслабиться, прислонившись к боковой стене вагона, как в дверном проеме появился Оболов с мерзкой улыбкой на лице и пистолетом в руке. Оружие было направлено на Рейли. Другую руку немой держал за спиной, и в ней явно было что-то зажато.

Это оказалась голова Зимина.

Оболов бросил окровавленную голову на пол и пнул ее ногой. Она покатилась к Рейли, который даже не поморщился. Наконец голова остановилась, ударившись о его ногу. Мы с Холмсом ничего не могли поделать, так как находились слишком близко к Рейли.

Оболов начал приближаться, по-прежнему направив пистолет прямо в лицо Рейли. Другой рукой он одновременно достал из-за пояса окровавленную шашку, которой только что совершил убийство.

Обращаясь к своему недавнему хозяину, Оболов издавал животные звуки, резкие и гортанные. Когда он приблизился, я увидел у него на губах пену. Мне стало ясно, что он сошел с ума. Теперь это был настоящий безумец, которым руководила лишь жажда крови.

В те ужасающие секунды, когда чудовище очутилось так близко от меня, что я мог сосчитать оспины у него на лице, мне показалось, что Оболов не идет, а скользит по направлению к нам, будто древняя рептилия. Шашка была поднята высоко над головой.

Когда клинок взметнулся до высшей точки и Оболов уже собирался со всей силой обрушить его вниз, Рейли метнулся в сторону, выхватил пистолет из кобуры и выпустил из него все пули в безумца.

Оболов зашатался, а мгновение спустя тяжело рухнул на Рейли, прямо ему на ноги, прижав к полу. Рейли извивался на полу, пытаясь сбросить мертвого Оболова с себя, но тут подскочили мы с Холмсом и помогли оттащить тело.

Сердце у меня колотилось так яростно, будто собиралось атаковать меня изнутри, но я знал, что все дело в адреналине и невероятном возбуждении.

Рейли оттолкнул ногой голову Зимина, и в это время в вагон ворвались трое его подчиненных. Они резко остановились при виде жуткой картины, и одного солдата вырвало прямо на отрубленную голову Зимина.

Рейли громким голосом велел им убираться, но сначала навести порядок в вагоне. Не прошло и минуты, как двое солдат, оставив третьего снаружи, вернулись, чтобы забрать тело и голову и вытереть пол за своим товарищем. Все это время они старались не встречаться с нами взглядами – то ли от стыда, то ли от ненависти.

Вонь в такую жару была невероятной, и мы с Холмсом вышли на открытую платформу. Рейли снова подошел к нам. Выражение его лица ужаснуло меня: ярость смешивалась с отвращением.

– При первой же возможности я прикажу расстрелять их всех, всех до единого, – процедил он сквозь зубы. – Я сам это сделаю, если потребуется. Смотрите на них, если хотите, джентльмены, но сохраняйте самообладание и спокойствие.

С этими словами он вошел в вагон. Практически одновременно с тем, как за ним закрылась дверь, поезд тронулся.

Вскоре мы уже полным ходом мчались на север, удалившись от станции на приличное расстояние. Мы с Холмсом вернулись в вымытый солдатами вагон и увидели, что Рейли сидит на старом месте. Он полностью успокоился:

– Боюсь, джентльмены, что этот эпизод серьезно выбил вас из колеи.

– Нас? – не веря своим ушам, спросил я. – Боже мой, какие препараты вы принимаете, чтобы так быстро успокаиваться? Я бы на вашем месте до сих пор не мог прийти в себя! Небось так и сидел бы в туалете!

Услышав мое признание, Рейли усмехнулся:

– Я уже предупреждал вас некоторое время назад, что от Оболова можно ждать какой-нибудь пакости. Он вытерпел даже дольше, чем я предполагал. Но, по правде говоря, джентльмены, если бы этот ужасный инцидент не произошел здесь, то что-либо подобное случилось бы в другом месте, да и вряд ли результат был бы таким приятным.

– Вы говорите «приятным»? – в ужасе переспросил я.

– Ну да, доктор Уотсон. В любом случае, когда ты жив, а твой противник мертв, это приятно. Послушайте, джентльмены, я веду далеко не спокойную жизнь, но это путь, который я выбрал сам. Я не жалуюсь и не собираюсь извиняться. Мистер Холмс, а как насчет вашего опыта? Определенно, вам уже приходилось сталкиваться с сумасшедшими убийцами, да и не один раз?

– Да, приходилось. – Холмс тоже усмехнулся. – Только обычно у меня есть время должным образом приготовиться к спектаклю.

Мы все рассмеялись после этой реплики, и общее напряжение немного спало.

– Но расскажите мне, мистер Холмс, про этого коммандера Ярдли, – попросил Рейли. – Как вы с ним познакомились?

– Он встречал нас в Харвиче. Возможно, он был слишком откровенен в короткой беседе с нами. Но я вижу, что он или искупил вину, или был прощен. А возможно, его бестактность посчитали достаточно малозначительной, чтобы вернуть его нам.

– У вас есть хоть какие-то мысли по поводу того, почему он здесь? – спросил Рейли.

– Если честно, я подозреваю, что он оказался в Вологде именно по той причине, которую я вам назвал. Я считаю, что наш капитан Ярдли абсолютно честен и полон самых лучших намерений. Он не знает, какая перед нами ставилась задача и кто является нашими подопечными. Мне это кажется странным, но ведь он может просто подчиняться полученным им приказам, как поступил бы любой английский офицер во время войны. Ярдли можно доверять – он сделает все, что в его силах, чтобы защитить наши жизни и проследить за тем, чтобы мы прибыли в назначенное место точно в срок.

– Ну, мистер Холмс, если вы на самом деле так считаете, то я желаю вам и доктору Уотсону спокойной ночи.

С этими словами Рейли развернулся, чтобы идти спать. Мы с Холмсом переглянулись и пожали плечами, а затем последовали его примеру.

19 июля 1918 года

Утром я заглянул к нашим подопечным, чтобы проверить их состояние. Алексей и Татьяна явно чувствовали себя хорошо, чего я не мог сказать про царицу. Чуть позже Ярдли присоединился к нам в солдатском вагоне. Если все пройдет хорошо, то мы должны были прибыть в Архангельск этой ночью.

Во второй половине дня, на подходах к Северной Двине, за которой находился Архангельск, поезд остановили перед железнодорожным мостом – причем остановил не кто-нибудь, а румяные, пышущие здоровьем американские моряки.

Похоже, вторжение началось ровно в восемь вечера предыдущего дня. Первыми на берег высадились двадцать пять моряков, которые сошли с американского военного корабля «Олимпия» и столкнулись с большевистским отрядом, бежавшим на юг. Моряки реквизировали несколько вагонов-платформ, установили на первом пулемет и отправились на увеселительную поездку за большевиками, будто знаменитые ковбои Дикого Запада, но тут столкнулись с нами.

Первым делом американцы заметили британский флаг, но от их глаз не укрылись и красногвардейцы с пулеметами на крыше. При виде хорошо вооруженных крепких незнакомцев наши люди, которые явно были в меньшинстве и устали, тут же сдались.

Теперь мы стали пленниками Соединенных Штатов Америки.

Архангельск и дядя Сэм

Конечно, такое странное положение вещей длилось недолго.

Капитан Ярдли вместе с Рейли отправился побеседовать с их прапорщиком и убедил его в важности нашей миссии и необходимости срочно доставить вверенную ему группу в Архангельск, чтобы там сесть на один из кораблей, участвующих в операции вторжения.

Американец хотел знать, почему британский капитан путешествует вместе с группой красногвардейцев, и Ярдли очень вежливо ответил, что это не его дело. Он также добавил, что если прапорщик и его подчиненные немедленно не развернут реквизированные ими вагоны-платформы в обратном направлении и не выступят в роли нашего эскорта и охраны до Архангельска, то найдутся весьма недовольные британские и американские высшие офицеры, которые с удовольствием поджарят прапорщика себе на ужин.

Американец все понял, но попытался избежать полного унижения, потребовав, чтобы наша охрана сдала оружие. Ярдли признал его правоту: в конце концов, ведь и Англия, и Америка теперь одновременно сражались с красными в этой части России, и мы не могли позволить, чтобы большевики, которые теперь являлись противниками, свободно бегали по округе с оружием. Или их застрелят, или они кого-то застрелят.

Более того, американец пояснил, что за ним следует гораздо более крупное подразделение войск, участвующих во вторжении, и он с удовольствием представит наших охранников в качестве своих трофеев. Выбор оставался за Рейли.

Однако полковник предложил компромисс. Он велел Ярдли сказать прапорщику, что сейчас красногвардейцы находятся под защитой Великобритании и вряд ли американцу имеет смысл портить отношения между союзниками. Но Рейли также пообещал уволить своих подчиненных со службы прямо сейчас, на месте, подписав соответствующие приказы, и распустит своих людей по домам. Прапорщику пришлось согласиться.

Рейли отправился к своим товарищам и объяснил, что теперь они свободны и могут вернуться домой. Однако им следует поторопиться, так как в этом направлении идет гораздо более крупное подразделение, которое будет искать любых красных солдат. Совершено вторжение в Россию, и он сам, как заверил полковник подчиненных, сдается в плен в обмен на их освобождение, так как любит своих солдат.

Однако Рейли напомнил своим людям, что они давали клятву сохранить втайне последнюю операцию, и если кто-то из них проболтается, то вскоре найдут и убьют всех, не пощадят и членов их семей. Солдаты поклялись революцией, что будут хранить тайну вечно.

Затем, под наблюдением американских моряков, Рейли написал на кусках бумажных мешков приказы об официальном увольнении своих людей. Почуяв свободу, русские внезапно начали импульсивно прыгать, обниматься и целоваться друг с другом, а один даже пустился плясать «казачок».

Американцы, наблюдавшие за этой сценой, явно решили, что вся группа сошла с ума. Некоторые моряки так смеялись, что едва могли держать на прицеле разбушевавшихся красных.

Однако вскоре бывшие соратники Рейли стали уходить прочь маленькими группами, направляясь туда, откуда мы приехали. Винтовки все еще оставались при них. Несколько человек обернулись на поезд, один или двое отдали честь своему полковнику, но все они хотели уйти как можно быстрее.

Когда прощание закончилось, Ярдли присоединился к американскому прапорщику на первом вагоне-платформе, и мы снова тронулись в путь. Рейли забрался в поезд и направился в вагон, в котором ехала царская семья. Он сообщил им о том, что произошло, и попросил не беспокоиться. Позже он рассказал мне, как к нему подошел один из американцев и спросил, кого мы охраняем в закрытом вагоне. По словам Рейли, американец лишь расхохотался, когда он ответил:

– Царя с семьей. Они едут пить чай с вашим президентом Вильсоном.

Когда Рейли рассказал эту историю царской семье, те тоже смеялись чуть не до слез. Раньше я ни разу не видел, чтобы царь так веселился. Наконец успокоившись, Николай заявил, что нужно непременно рассказать эту историю царице – она ей понравится. Великие княжны переглянулись в смущении. Впрочем, кто знает – возможно, царица все-таки понимала то, что ей говорят, и где-то в глубине души улыбалась вместе со всеми.

В Архангельске нас встретила такая суматоха, что хаос в Вологде в сравнении с ней показался бы идеальным порядком на столе аккуратного лондонского библиотекаря. Мы действительно оказались в самом центре экспедиционных войск союзников. И на этот раз нас окружала пехота, а не моряки. Вокруг сновали тысячи солдат. Мы видели американцев, британцев, канадцев, французов, итальянцев, а национальность людей из одной группы и вовсе не смогли определить. В дальнейшем выяснилось, что это сербы. Поистине силы вторжения собирали со всего света.

Теперь уже спустилась ночь. Ярдли с прапорщиком куда-то ушли, но американские моряки остались охранять наш поезд до их возвращения. Примерно через час Ярдли и прапорщик вернулись в сопровождении взвода из Королевского шотландского гвардейского полка и трех больших лимузинов, на которых все еще развевались красные флажки предыдущих владельцев. Алые полотнища быстро заменили надлежащим британским флагом.

Холмс, Рейли и я вышли на платформу и смотрели, как прапорщик с Ярдли пожимают друг другу руки и отдают честь. Американец собрал и выстроил своих подчиненных и, прежде чем покинуть нас, повернулся к Рейли и сказал:

– Сделайте мне одолжение, хорошо? Скажите президенту Вильсону и царю, что я кладу в чай две ложки сахара.

Мы все громко рассмеялись, и прапорщик повел своих подчиненных прочь, неотрывно глядя на флаг своей страны.

Мы с Рейли отправились к царской семье, чтобы ее члены начинали паковать те немногие вещи, которые у них имелись с собой. Нам предстояло пересесть в автомобили, которые должны были доставить всю группу на поджидавший корабль.

Ярдли сообщил, что этот корабль только что участвовал во вторжении и доставил в Россию главнокомандующего экспедиционными войсками союзников, генерал-майора Фредерика С. Пула, одного из самых уважаемых и энергичных офицеров армии. Его корабль под названием «Спаситель» представлял собой недавно перестроенную яхту. Безусловно, судьба подарила этому судну очень подходящее название.

Именно тогда Холмс с лукавой улыбкой задал мне интересный вопрос:

– Почему Ярдли за все это время не спросил у нас, кто находится в вагоне?

Я в ответ мог лишь пожать плечами.

Мы попросили женщин и Алексея прикрыть лица шарфиками или носовыми платками. Поскольку царь хотел сам нести мальчика, мы согласились, что Николаю достаточно будет держать голову опущенной вниз, пока он пересаживается с поезда в автомобиль.

Когда царская семья была готова, шотландским гвардейцам приказали повернуться спиной к поезду и встать по стойке «смирно». Они тут же четко выполнили приказ.

Царская семья без каких-либо инцидентов расселась по машинам. Холмс, Рейли и я сели в последнюю, гвардейцы отправились вместе с нами. Они маршировали перед автомобилями и по бокам, а двое шли замыкающими.

Примерно через полчаса мы достигли пристани. Ярдли собирался подняться на борт первым; все моряки были уже размещены по каютам. Наших подопечных должен был встречать только капитан, который и проводит их на корабль. Я подумал, что это излишние меры предосторожности, но все равно был за них очень благодарен.

Когда Ярдли прошел по сходням и скрылся из виду, мы стали подниматься на борт в следующем порядке: вначале царь с Алексеем, потом царица и Татьяна с Рейли, затем остальные великие княжны вместе с Холмсом и мной.

Когда мы, замыкавшие шествие царской семьи, приблизились к палубе «Спасителя», нас ждал новый сюрприз: голос, который приветствовал царскую семью на английском языке, был нам очень хорошо знаком.

Он принадлежал капитану Ярдли.

Рейли уезжает

– Джентльмены, сейчас я лишь могу попросить у вас прощения. Я дам вам все объяснения после того, как прослежу, что члены царской семьи обеспечены всем необходимым.

Холмс, Рейли и я уставились друг на друга в полном недоумении. Хотя, если честно, я чувствовал себя человеком, случайно удостоенным чести оказаться свидетелем того, как мистер Шерлок Холмс и мистер Сидней Рейли, два величайших ума из всех мне известных, не могут найти слов. Что и говорить, компания, в которой я оказался, была действительно достойной.

После того как Ярдли проводил членов царской семьи в отведенные им каюты, а нас с Холмсом поселил в нашу, Холмс спросил у Рейли:

– А где разместитесь вы?

Рейли лишь коротко взглянул на Холмса – и мы оба поняли, что это означает.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, пожалуйста, разрешите мне зайти в вашу каюту, – попросил полковник.

Он пропустил нас вперед и закрыл дверь, но перед этим Ярдли успел сказать:

– Когда закончите, пожалуйста, присоединяйтесь ко мне на мостике.

Рейли согласно кивнул и развернулся к нам:

– Джентльмены, дальше я с вами не поеду. Это конец моего задания. Предполагалось, что после окончания нашей операции я должен вернуться в Петроград. Я хотел бы многое вам сказать – то, что следовало сказать еще в течение тех недель, которые мы провели вместе. Грех жаловаться, приключений нам хватило с избытком. Вы спасли мне жизнь, вы спасли императорскую семью, вы стали важной частью истории зарождающейся страны. Сейчас я хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали для меня, для царя и для отечества. Я обещал вам в конце концов рассказать, чего от меня ожидают в Петрограде. Мое последнее задание покажется вам не менее странным, как и то, которое мы с вами выполнили. Вместе с вами я должен был убрать Романовых. В Петрограде же я должен избавиться от Ленина.

И вновь, уже в который раз, мы с Холмсом в изумлении глядели на Рейли, не в силах оторваться. Он же продолжал говорить:

– Я должен разжечь огонь внутренней контрреволюции и подстрекать к ней вместе с довольно мощными силами из ЧК, которые верны мне, а также при сотрудничестве важных фракций Красной армии. График оставлен на мое усмотрение, но через месяц я должен закончить. Это все, что я могу вам сейчас сказать. Из газет вы узнаете больше.

– Ллойд Джордж полностью спятил? – наконец обрел дар речи Холмс. – Или вся правящая верхушка Англии лишилась разума? Что происходит на Даунинг-стрит?

– Мистер Холмс, я даже не уверен, что мистер Ллойд Джордж знает о полученных мною приказах по действиям в Петрограде, – тихо заметил Рейли. – Точно также мы не знаем, кто хотел видеть вас всех мертвыми. Но я могу вам только вновь повторить: доверяйте англичанам в одном случае из десяти. А может, и еще реже. Прекрасным примером является ваш капитан Ярдли. Вроде бы он здесь находится исключительно ради благополучия царской семьи и вас самих, однако он вовсе не зеленый юнец, как вы о нем думали. Кто знает, на кого он на самом деле работает? К какому министерству он в действительности причислен? Эту загадку я оставляю вам и совершенно не сомневаюсь, что вы ее решите. Позвольте дать еще один совет. Мистер Холмс, вы в своей работе имеете дело со злодеями, которые являются изгоями. Однако я сталкиваюсь с преступниками, которые выступают в обществе на первых ролях. Все дело в акценте и классе. – Рейли посмотрел прямо на Холмса. – Однажды вы обмолвились про звенья цепи, мистер Холмс. Я понимаю, что вы имели в виду. Вы можете оказаться правы, однако я в этом сомневаюсь. Например, возьмем капитана Дэвида, о котором вы мне рассказывали. Он утверждал, что ничего не знает про Ярдли, тем не менее Ярдли утверждал, что Дэвид – старый друг семьи. Правду говорит только один из них. Более того, сэр Джордж знал о вашей миссии в России, как и Колчак, Престон и Томас. Нет, мистер Холмс, я не считаю, что ваша теория о звеньях цепи верна, хотя какое-то время мне тоже так казалось.

– Спасибо, Рейли, – поблагодарил Холмс. – Вы только что доказали, что моя теория о звеньях цепи все-таки работает, но противоположным образом. Я постараюсь ее развить. Изначально я думал, что каждое звено является известным для соседнего и что нам с Уотсоном следует бояться самого слабого звена. Но как вы только что сказали, теперь очевидно: хотя отдельные элементы цепи не могли знать остальных, все они тем не менее были в курсе нашей миссии. Можно сказать, наш премьер-министр действительно выковал прочную цепь. Вопрос в том, является он кузнецом или кукловодом.

– Это вы тоже узнаете, – ответил Рейли. – Но такой важный экзамен вы не можете себе позволить провалить.

– У меня есть неприятные подозрения в отношении Ллойда Джорджа, – признался Холмс. – Просто пока я не могу их четко определить. Что касается Ярдли, мы не знаем, что ему известно.

– Так и есть. Он – недостающий кусочек загадки, – согласился Рейли. – Но я уверен, что вы в скором времени во всем разберетесь. Возможно, теперь он переоделся в форму своего настоящего цвета. Постоянно оставайтесь настороже, мистер Холмс и доктор Уотсон, и пусть эта мысль не оставляет вас ни на секунду, пока вы оба не окажетесь дома и в безопасности. Как бы сильно Ллойд Джордж и его невидимки не хотели спасти Романовых, очевидно, что есть и те, кто с той же страстью желает видеть их мертвыми. Эти люди тоже своего рода невидимки. Я имел дело только с Ньюсомом. Он ключ ко всему. Его положение столь высоко, что следующей ступенью должен быть сам организатор. Возможно, вы получите ответы именно у капитана Дэвида, хотя на первый взгляд он лишь звено в цепи, а не ее кузнец. И помните, что это только первый акт пьесы. Кто знает, доберетесь ли вы до финала.

Мы с Холмсом молча пытались разобраться в туманных намеках полковника.

Под конец Рейли кивнул в сторону каюты, где разместили Татьяну:

– Я знаю, что мне не нужно просить вас позаботиться о ней с особым тщанием. – С этими словами Рейли протянул нам руку: – Мистер Холмс, доктор Уотсон, я желаю вам обоим безопасного путешествия домой и от всего сердца обещаю: если я выживу после всех приключений в России, то обязательно свяжусь с вами после возвращения в Англию. А теперь извините меня, мне предстоит проститься с той, с кем прощаться гораздо труднее.

Он улыбнулся и вышел, а мы остались в каюте.

Были ли его слова правдивыми? Удастся ли нам – и Татьяне, что еще важнее, – увидеть его вновь?

20 июля 1918 года

Этот день был прекрасным, ясным и прохладным из-за ветра, дувшего с Северного моря. Мы снова путешествовали по изменчивому морю и теперь направлялись в Англию.

Холмса в каюте с утра не оказалось, как и обычно. Я предположил, что он отправился на мостик – в предыдущий вечер у нас обоих не хватило на это смелости. Я помылся и, должен сказать, получил от этого невероятное наслаждение. Первый настоящий душ за столь долгое время был истинным блаженством. Затем я отправился осмотреть Алексея – мальчик уговаривал отца подняться на верхнюю палубу, – после чего навестил царицу, которая спокойно лежала в постели. Царь попросил меня выяснить, не везут ли нас в Крым, в любимый дворец его семьи в Ливадии, и я отправился наверх.

На палубе я в полной мере оценил, какая стойкость требуется, чтобы выдержать натиск ветров Северного моря. Затем я увидел корабли сопровождения. Один из них выглядел очень знакомым. Мои изначальные подозрения подтвердились, когда я пришел на мостик.

– Да, это «Внимательный», – подтвердили мне.

На мостике я нашел и Холмса, который беседовал с Ярдли.

Капитан тепло поприветствовал меня:

– Доброе утро. Надеюсь, вы хорошо спали?

– Отлично. И сегодня намереваюсь спать еще лучше, если в меня попадет хоть какая-нибудь пища.

Ярдли рассмеялся, но понял, на что я намекаю, и предложил нам с Холмсом пройти в его каюту, которую еще день назад занимал генерал-майор Пул. Ярдли приказал стюарду, который тоже показался знакомым, принести нам завтрак.

По пути вниз я выяснил, что Холмс вышел на мостик совсем недавно. Он тоже устал и долго спал. Они с капитаном еще толком не успели ничего обсудить, так что слова Ярдли станут новостью и для Холмса, и для меня.

Мы сели за капитанский столик.

– Скажите мне, капитан, – обратился Холмс к Ярдли, но тут же уточнил: – Простите, но капитан ли? Здесь же вы вроде бы должны быть выше рангом?

– Боюсь, что так, мистер Холмс. Вообще на военном судне я командир корабля. Но вы можете называть меня капитаном.

– Понятно. Но зачем такие сложности? Или нам следует ждать еще одного сюрприза?

– Скажите, мистер Холмс, вы на самом деле удивлены? – ответил вопросом на вопрос Ярдли.

Простая логика и честность прямого вопроса застигла нас врасплох.

– Да, – признал Холмс. – Но вы прекрасно знаете, что я имею в виду.

– Знаю, мистер Холмс, но я все еще не имею права разглашать информацию.

– Ну тогда скажите мне, если можете, на какое подразделение нашего правительства вы на самом деле работаете?

Ярдли показал на свою форму и рассмеялся:

– Если не ошибаюсь, то мой китель ни в коей мере не напоминает форму Гренадерского гвардейского полка.

– Значит, вы на самом деле моряк?

– До мозга костей, мистер Холмс. Далеко не в первом поколении. Много моих предков служило на флоте. Мой прапрапрадедушка – хотя одна приставка «пра» может быть лишней – вместе с Нельсоном участвовал в Трафальгарском сражении.

– А ваш отец, возможно, знаком с сэром Рэндольфом Ньюсомом? – сделал попытку удивить капитана Холмс.

Глаза у Ярдли округлились, улыбка стала шире.

– Отлично, мистер Холмс! – Ярдли слегка похлопал в ладоши. – Откуда у вас эта информация?

При подтверждении невероятной теории Холмса и работы метода «обоснованной догадки», как его называл сам прославленный детектив, я почувствовал, как волосы у меня зашевелились. Ярдли нечаянно дал нам подтверждение махинаций Ньюсома. В цепи оказывалось еще больше звеньев, Ньюсом тянул ее в противоположную сторону от Ллойда Джорджа, причем отец Ярдли оказывался крепко привязан к этому противоположному концу. Тем не менее, поскольку сам капитан не видел ничего плохого в этой информации и даже гордился своим и отцовским участием в деле, похоже, он понятия не имел об истинных намерениях Ньюсома. Ярдли думал, что на самом деле призван спасти царскую семью, Холмса и меня, и, вероятно, надеялся стать героем.

Поскольку было очевидно, что капитан совершенно не понимает, какие обличающие доказательства только что нам предоставил, Холмс продолжал говорить спокойно, как и до этого:

– Я тоже не могу раскрыть определенную информацию. Скажите мне, капитан, какие обязанности вы выполняете, когда не заняты здесь.

– Ну, наверное, это я могу вам сказать. Обычно, мистер Холмс, я нахожусь в море. В той или иной роли я плаваю на различных судах фактически с детства. Однако примерно три месяца назад меня временно откомандировали в Разведывательное управление Военно-морского флота по особой просьбе сэра Рэндольфа. Отец предупреждал, что мне следует ждать подобного перевода. Не боюсь признаться, что тогда мне эта мысль совсем не понравилась. В конце концов, мистер Холмс, я же моряк. Моряки должны находиться на корабле, в гуще событий, в особенности во время войны.

– Насколько я понимаю, вы участвовали в боевых действиях.

– О да. Я участвовал в Дарданелльской операции на полуострове Галлиполи, охотился на немецкие подводные лодки. Могу добавить, что там я добился серьезных успехов.

– Тогда почему у сэра Рэндольфа возникло столь горячее желание оторвать вас от того, чем вы любите заниматься?

– По правде говоря, все дело в моем отце. Он адмирал. Он заявил, что я нужен сэру Рэндольфу для выполнения поручения, которое он может доверить только мне. Очевидно, что они тайно договорились между собой. Когда старый друг семьи вроде сэра Рэндольфа о чем-то просит, ему нельзя отказать. Все просто. Я знал, что они с отцом приготовили какой-то туз в рукаве, и понимал, что дело действительно очень важное.

– А когда вы наконец обо всем догадались?

– Как вы сами видели в Харвиче, я все еще был новичком в разведывательном деле и сказал несколько больше, чем следовало. Хотя на самом деле это была мелочь.

– Но вы хорошо выучили урок, капитан. Из вас было и слова не вытянуть во время развертывания всего этого дела.

– Что ж, большое спасибо. Но поначалу я на самом деле не знал, какая операция планируется. Примерно через неделю после вашего отплытия пришел приказ, что я должен отправляться в залив Скапа-Флоу. Именно там собирались силы вторжения, и атака, можно сказать, начиналась оттуда, хотя мы какое-то время стояли в Мурманске.

– Если не возражаете, капитан, то теперь расскажите, как вы вновь оказались с нами.

– Конечно. В Скапа-Флоу я прибыл на этот корабль и был включен в группу сопровождения генерала Пула. Он лично встретил меня и посоветовал наслаждаться путешествием, потому что по прибытии мне придется заняться делами. Он сказал, что сразу же после высадки в Архангельске, который наши люди возьмут без каких-либо проблем, мне предстоит с сопровождением отправиться в Вологду для встречи с сэром Джорджем Бьюкененом, нашим послом в России. Пул пожелал мне удачи. В общем-то, это все.

Мы с Холмсом снова переглянулись. Теперь в деле оказался замешан генерал-майор Пул. Но каким образом? И кто его послал? Мы знали только, что Пул получил указания отправить молодого Ярдли на встречу с Бьюкененом. Генерал вполне мог лишь выполнять приказ. Но когда вокруг нас плели такой хитрый кокон, как мы могли быть уверены в чьей-либо незаинтересованности?

– Как вы видели, события разворачивались очень быстро, – продолжал Ярдли. – Меня приехал встретить сам сэр Джордж. Именно во время той встречи, где присутствовали сэр Джордж, я и еще один человек, мне раскрыли весь план.

– Простите, капитан, но позвольте мне угадать, кто был тот третий человек, присутствовавший на вашей встрече, – не капитан ли Джошуа Дэвид с «Внимательного»?

– Отлично, на самом деле здорово, мистер Холмс. Только, по правде говоря, он не капитан и зовут его не Джошуа Дэвид.

– Так-так, – сказал Холмс, победно глядя на меня. – Но тогда кто же он на самом деле?

– Адмирал и второй сын лорда Девона. Его зовут Ричард Ярдли, и он мой отец.

Как Холмс раньше говорил нам с Рейли, кусочки пазла начинают вставать на место, но только Ллойд Джордж знает все составляющие и те места, на которых они должны оказаться. Однако теперь создавалось впечатление, что премьер-министр осведомлен далеко не обо всем.

Последнее откровение Ярдли определенно подтвердило предупреждения Рейли о тайной мощной группе, которая определенно желает смерти царской семье, а заодно и нам. От этого мне стало еще более неуютно, чем раньше.

В дополнение к растущим спискам тех, кому нельзя доверять, Холмс не мог отделаться от своего «навязчивого, нелогичного недоверия», как он это сформулировал, к Ллойду Джорджу. Его раздражало, что это недоверие проявлялось как наитие, бессознательное, первобытное чувство, которое не должен испытывать детектив со столь развитой логикой.

Холмса также беспокоило, что он даже при помощи своего дедуктивного метода не смог понять, что мы имели дело с Ярдли-старшим. Я напомнил своему другу, что его ум в то время трудился над решением более важной загадки – кто стоит за «черной фракцией», как я сам назвал наших противников. Поскольку мы только что покинули страну, полную красных и белых, мне показалось логичным присвоить цвет последней группе. Холмс согласно кивнул, и они стали «черной фракцией».

В любом случае, как только молодой Ярдли рассказал нам, кто его отец, Холмс поинтересовался, командует ли он до сих пор «Внимательным», который теперь является одним из кораблей нашего сопровождения.

– Естественно, мистер Холмс, – подтвердил капитан. – Мой отец любит поучаствовать в хорошей стычке не меньше других. Я им горжусь благодаря тому сражению, в котором вы все поучаствовали. Мне говорили, что он показал себя настоящим бульдогом.

– Так и было, капитан. Ваш отец – мастер судовождения, и мужества ему не занимать.

Мы видели, насколько приятно юноше слышать похвалу в адрес отца, но Холмс решил сменить тему и перевел разговор на Романовых.

– Ох, и не говорите! – воскликнул Ярдли. – Все девушки такие красавицы, а Мария – просто чудо!

Следующая фраза вылетела у меня почти против воли, будто произносил ее не я сам.

– Думайте о курсе корабля и о том, как избежать встречи с немцами, капитан, – сурово заявил я. – Великих княжон следует оставить в покое.

Холмса и Ярдли моя резкость удивила не меньше, чем меня самого.

– Уверяю вас, доктор Уотсон, – пролепетал капитан, – я ни на минуту не забываю о своих обязанностях. Просто я хотел сказать, что Мария – самая красивая девушка из всех, кого я когда-либо видел. Что тут такого, если я говорю правду, ведь она действительно прелестна.

Я был несколько раздосадован, но нашел в себе силы извиниться:

– Простите меня, капитан. Я стал фактически дядей великим княжнам. В вашем благородстве я и не сомневаюсь, да и великая княжна Мария действительно очень красива, как и ее сестры. Я могу только похвалить вас за то, что вы видите истинную красоту.

– Спасибо, доктор. Я здесь нахожусь только для того, чтобы служить Романовым. Даже подносы с едой им приносит мой личный стюард – мне он, так сказать, перешел по наследству от отца.

Холмс резко выпрямился. Я сразу же понял почему.

– Ваш отец, говорите? – переспросил сыщик.

– Ну да. Этот стюард много лет служил моему отцу и фактически боготворит его. Кажется, я знаю его всю жизнь: он ухаживал за мной, когда я рос. А почему вы так бурно отреагировали?

– Прямо сейчас я не могу вам этого объяснить, капитан, – покачал головой Холмс. – Вам придется поверить мне на слово. Пожалуйста, вызовите сюда этого стюарда, чтобы я мог задать ему несколько вопросов.

– Вопросов? Каких вопросов?

– Вы сами их услышите, я разрешаю вам остаться. Но, пожалуйста, позовите его прямо сейчас.

– Мистер Холмс, позвольте мне вам напомнить, что я – командир этого корабля. И если вы заботитесь о благополучии царской семьи в общем и целом, то я непосредственно отвечаю за них на борту этого корабля, как и за благополучие вас и доктора Уотсона. Я совершенно не представляю, почему вы ведете себя таким образом, но если вы должны допросить его, он здесь. Он принес вам еду.

Мы с Холмсом повернулись и увидели того же человека, который обслуживал нас на борту «Внимательного». Ему было под шестьдесят, и его манера держаться ни в чем не отличалась от того, как обычно ведут себя слуги важных господ, тем не менее была в нем какая-то хитринка. То ли взгляды, бросаемые украдкой, то ли еще что-то… Было очевидно, что стюард много лет провел на судах: он двигался уверенно, как опытный моряк на борту корабля. Более того, для человека его лет и относительно низкого социального статуса его походка казалась слишком гордой и спину он держал слишком прямо.

Он отличался высоким ростом, как и Холмс, и находился в отличной физической форме для своего возраста. Но не успел я оценить его взглядом врача, как Холмс уже обратился к вошедшему:

– Пожалуйста, присядьте, – и жестом показал на то место, с которого только что встал я.

Мужчина посмотрел на Ярдли.

– Все в порядке, Питерс, следуйте указаниям этого джентльмена, – ответил капитан.

Питерс вначале поставил предназначенные нам подносы на стол, причем, судя по его легким уверенным движениям, у него был большой опыт обслуживания гостей. Потом он сел, сурово глядя на Холмса. В его глазах я видел настороженность ласточки, летящей посреди стаи соколов.

– Итак, Питерс, как вы себя чувствуете этим прекрасным летним утром? – начал Холмс.

Питерс говорил хрипловатым голосом с небольшим акцентом, и по манере ответов я не сказал бы, что он моряк.

– Хорошо, сэр.

– Скажите мне, Питерс, а где вы отбывали срок?

Мужчина буквально спрыгнул со стула, сжал кулаки и чуть не набросился на Холмса.

Ярдли оскорбленно переспросил:

– Срок? Мистер Холмс, вы говорите о тюремном сроке?

– Не спрашивайте меня, спросите своего стюарда.

Ярдли повернулся к Питерсу:

– Это правда, Питерс? Вы сидели в тюрьме? Мой отец никогда об этом не говорил.

– Конечно, не говорил. Он мне поклялся, что никому не скажет. И слово свое держал. Вашему отцу можно доверять. Но он-то откуда знает? – Питерс кивнул на Холмса.

– Не важно. Так где? – снова спросил Холмс.

Питерс снова сел, отвернувшись от Ярдли. Его сильное смущение было очевидно.

– В Ньюгейте.

– Так, в Ньюгейтской тюрьме. И сколько времени вы там провели?

– Три года.

– Позвольте мне угадать. Вы убили кого-то голыми руками. Я прав?

Питерс опустил голову и пробормотал себе под нос:

– Откуда вы знаете?

– В точности я не знал, просто сделал выводы на основании увиденного. Человек в вашем возрасте и с такой мускулатурой в молодости, очевидно, был настоящим силачом. Хотя вы научились очень ловко подавать еду, у вас грубые и мощные руки – такие, какими они были, когда вы совершали убийство.

– Я не понимаю, к чему вы клоните, мистер Холмс, – перебил Ярдли. Он был смущен не меньше Питерса.

– Думаю, что вскоре поймете. Питерс, вы сказали, что отсидели всего три года. Я постоянно имею дело с убийствами. Виновные в подобном преступлении обычно проводят в тюрьме большую часть своей жизни, или их даже вешают. Вы же вышли уже через три года – такой срок дают за что-нибудь не более серьезное, чем растрата денег. Как вам удалось?

– Это его отец помог. Вытащил меня оттуда. Я работал на его земле, вырос там. Мы играли вместе с адмиралом, когда были детьми. Он был моим другом. Он меня вытащил и забрал с собой в море.

– Понимаю. И вы присматривали за находящимся здесь капитаном Ярдли, когда он был ребенком?

– Иногда, когда мы были не в море. Я обязан адмиралу жизнью.

– И вы снова совершите убийство ради него?

На этот раз Питерс бросился на Холмса и схватил его за горло. Сыщику удалось хорошенько врезать Питерсу, прежде чем Ярдли велел стюарду прекратить драку. Питерс мгновенно исполнил приказ, как вымуштрованный матрос.

– Мистер Холмс, я требую объяснений, – возмущенно произнес молодой капитан. – В чем дело? Вы обвиняете слугу, который предан нашей семье, в убийстве ради моего отца и раскрываете мне тайны, которые я не должен знать. Или вы немедленно объясните мне, в чем дело, или мне придется серьезно подумать о том, чтобы запереть вас в отведенной вам каюте.

Питерс стоял по стойке «смирно» справа от капитана Ярдли и, вероятно, так и остался бы на своем посту, если бы Холмс не разрешил его отпустить.

– Хорошо, – согласился Ярдли. – Но как только он выйдет из каюты, вы должны объясниться, мистер Холмс. И это должно быть подробное и веское объяснение.

Ярдли произнес эту речь сдержанно, но уверенно – так, как говорил бы человек, привыкший к власти или, скорее, выросший в обстановке, где глава семьи командует многими людьми. Он показывал себя полной противоположностью тому, что мы с Холмсом вначале о нем подумали. Похоже, Рейли был прав на его счет.

– Капитан, вы просили моих объяснений, – заговорил Холмс, – и вы их получите. Но до того как начать что-либо объяснять, я хочу вас предупредить. Мы не вправе открыть, в соответствии с чьими приказами действуем. Но если на борту вашего судна что-то случится с доктором Уотсоном или со мной или если хоть один волос упадет с головы кого-либо из членов царской семьи, то кое-какие люди в Лондоне заставят вас с отцом лично заплатить за это.

– О чем вы говорите? – изумился молодой человек. – При чем тут мой отец?

– Капитан Ярдли, а что, если я скажу вам, что ваш верный стюард Питерс был отряжен сюда, чтобы служить не вам, а вашему отцу?

– Вы говорите загадками, сэр. Я этого не потерплю. Выражайтесь прямо и кратко, или наша беседа закончится.

– Как вам угодно, – спокойно произнес Холмс. – Итак, у меня есть серьезные подозрения, что ваш отец послал сюда Питерса, чтобы убить не только Уотсона и меня, но и всю царскую семью. Это достаточно прямо и кратко для вас?

Ярдли не знал, посмеяться ему над Холмсом или приказать немедленно заковать его в кандалы, настолько он был ошарашен словами сыщика.

– Вы совсем спятили, мистер Холмс? Вы понимаете, что говорите? Доктор Уотсон, у вас есть лекарства, чтобы успокоить этого безумца?

– Капитан Ярдли, я думаю, что вам следует сесть и послушать то, что должен сказать мой друг, – заявил я. – Потому что если вы этого не сделаете, то определенно можете стать соучастником того самого преступления, предотвратить которое были отряжены мы с Холмсом.

Молодой офицер сел на стул и сжал подлокотники, явно помогая себе таким образом сдержать ярость. Ему потребовалась примерно пара минут, чтобы взять себя в руки. Затем он поднял глаза на нас, жестом предложил и нам сесть и обратился к сыщику:

– Мистер Холмс, расскажите мне все возможное о том, что привело к столь ужасным обвинениям.

Холмсу не хотелось еще больше расстраивать молодого Ярдли, но он кратко изложил все свои соображения. Капитан Ярдли застыл на стуле, явно не веря услышанному.

Все, чему учили юношу, во что он верил, что лелеял, предстало в рассказе Холмса вероломным и подлым. Один из лучших друзей семьи оказался предателем и негодяем, а родной отец, которого Ярдли явно идеализировал, превратился в заговорщика и чудовище.

Наконец Ярдли пришел в себя и снова стал командиром нашего корабля, слугой короля и страны, которым он поклялся служить, а не просто человеком, семейная честь которого была только что растоптана.

– Мистер Холмс, то, что вы только что рассказали, ужасно и заслуживает осуждения, – произнес он. – Но откуда мне знать, что это правда, а не коварная работа больного воображения?

– Это правда, капитан, – тихо сказал я.

– Я верный слуга его величества. Вы знаете, что я вынужден буду сделать, если ваша информация верна?

– Мы это прекрасно понимаем, – ответил Холмс. – И мы искренне сожалеем, что на ваши плечи легла подобная дилемма.

– Мистер Холмс, если эта история правдива, то никакой дилеммы нет. Как я уже сказал, я офицер на службе его величества в период ведения военных действий. Я поклялся положить жизнь ради защиты короля и страны. Любого предателя нужно выявлять и уничтожать. Любого. Но вы ведь не ждете, что я за десять минут отрекусь от своей семьи, друзей и того, во что всегда верил, не получив никаких подтверждений? Простите, но мне потребуются более веские доказательства, чем ваше слово, будь оно хоть трижды священно в некоторых слоях общества. По правде говоря, все, что вы мне предоставили, мистер Холмс и доктор Уотсон, – это рассказ полковника Релинского, про которого мы почти ничего в точности не знаем. Учитывая его сомнительную биографию, я считаю, что он говорит правду только в одном случае: если думает, что врет. Поэтому позвольте мне задать вам вопрос, мистер Холмс. А что, если Релинский вас обманул? Что, если он получил указания не от сэра Рэндольфа, а от кого-то другого? Вы об этом подумали, мистер Холмс?

Холмс не подумал, как и я. Потому что в тех обстоятельствах, когда Рейли нам исповедовался, а также учитывая предшествующие и последующие события, у нас не было оснований сомневаться в его правдивости. Но теперь этот вопрос задал сын, пытающийся спасти честь любимого отца, и его слова прорвались сквозь умозаключения Холмса и поставили под удар один из самых священных афоризмов прославленного детектива: «Отбросьте все невозможное; то, что останется, – и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался»[20].

В таких обстоятельствах преграды казались непреодолимыми. Холмс загнал себя в лабиринт с безупречными пропорциями, но при этом не было никакого намека на то, в каком направлении идти.

Ярдли снова позвал Питерса, а мы с Холмсом, забыв про голод, покинули каюту капитана.

Мой друг выглядел разозленным. Слишком много всего произошло и слишком мало имелось доказательств, которые удовлетворили бы сыщика. Только сказки и предположения, поскольку признание Рейли теперь тоже стояло под вопросом. Холмс заявил, что хочет в одиночестве погулять по палубе, и я оставил его.

Хватило всего одного простого вопроса, чтобы перевернуть крепкую конструкцию, где мы тщательно выложили кусочки собранного пазла. Теперь кусочки валялись в полном беспорядке на грязном полу. И даже я не знал, как Холмс собирается решать эту головоломку.

Из-за состоявшегося напряженного разговора у меня не было возможности спросить у Ярдли о нашем пункте назначения. Я развернулся и медленно, с огромной неохотой пошел назад к капитанской каюте.

Когда я до нее дошел, то услышал голос Ярдли, отчетливо доносившийся из-за закрытой двери:

– …скажете.

– Но я не могу, сэр. Я обещал вашему отцу.

– Черт вас побери, Питерс, или вы мне отвечаете, или я отдам вас под трибунал, как только мы доберемся до базы. А пока посидите-ка в душном карцере. Вы ведь знаете, что на военном корабле он есть. Отвечайте мне немедленно или будьте прокляты!

– Не думал я, что доживу до того дня, когда вы будете так со мной разговаривать, капитан. Но я все понимаю и расскажу вам то, что знаю. В молодости ваш отец и сэр Рэндольф Ньюсом были настоящими сумасбродами. Что они вытворяли… Сэр Рэндольф изнасиловал девушку, которая жила на принадлежавшей вашей семье земле. Она должна была родить ребенка и пришла ко мне. Заявила, что это мой ребенок, а я знал, что он не мог быть моим. Я ее и задушил за измену. Это избавило от проблем сэра Рэндольфа, а то он боялся последствий, а потом ваш отец заставил его вытащить меня из тюрьмы. Ему потребовалось три года, но я все равно вышел. На самом деле все сделал ваш отец. Он силой принудил этого чертова сэра Рэндольфа поступить со мной правильно. Ваш отец взял меня с собой в море. Я могу вам сказать, что с того дня сэр Рэндольф больше не друг вашего отца. Ньюсом всегда был ничтожеством, им и остался. Он любит женщин и деньги и на что только ни пойдет, чтобы получить и то, и другое. Я не понимаю, чего вы хотите от меня, но больше мне сказать нечего. Ваш отец желал, чтобы я здесь присматривал за вами, вот и все. Только, сдается мне, что-то его очень сильно тревожило, когда он вернулся из той поездки в Россию в прошлом месяце.

– Что вы имеете в виду, Питерс?

– Ну, точно я не знаю, капитан. Когда мы вернулись из России в Скапа-Флоу, ваш отец один раз встречался с мистером Престоном. Я помню его по нескольким прошлым встречам. Ваш отец в молодости был военно-морским адъютантом в Париже, а этот Престон – помощником посла или что-то в этом роде. Они дружили все эти годы. Вы должны его помнить, сэр, он вам подарил ту большую красную книгу про Нельсона и Трафальгарское сражение, когда вы были еще мальчиком.

– Конечно, теперь я его вспомнил. Престон, Престон… Холмс и раньше упоминал эту фамилию. Интересно, есть ли здесь связь? В любом случае продолжайте, Питерс.

– Как я уже сказал, после встречи с мистером Престоном ваш отец показался мне очень обеспокоенным. Он ничего не говорил, но я же видел. Тогда он и сказал, что собирается передать меня вам, чтобы я за вами присматривал. И это все, что я знаю, капитан. Больше ничего.

– Хорошо, Питерс, вы можете идти.

Я оторвал ухо от двери и сделал вид, что только подошел и как раз собирался постучать, когда Питерс открыл дверь.

– О-о! – воскликнул я.

Такое же удивление отразилось на лице Питерса. Ярдли места себе не находил от возбуждения и с энтузиазмом пригласил меня войти:

– Доктор Уотсон, да-да, заходите. Питерс, сходите найдите мистера Холмса…

– Он на главной палубе, – подсказал я.

– Спасибо, доктор. Питерс, приведите ко мне снова мистера Холмса.

– Есть, сэр, – ответил Питерс с заметным опасением.

– Итак, доктор Уотсон, я только что узнал несколько вещей, которые, как я думаю, должен незамедлительно сообщить вам с мистером Холмсом. Это может пролить свет на все то, что мы обсуждали. А поскольку я не смогу задать прямые вопросы отцу, пока мы не причалим, мне самому будет легче, если я вам все это выложу. Как только придет мистер Холмс, я расскажу все вам обоим сразу. И, доктор Уотсон, ваши подносы с едой все еще здесь. Может, все-таки позавтракаете?

Хотя еда совсем остыла, я все равно подкрепился. Когда пришел Холмс, Ярдли, как и обещал, пересказал нам все то, что я успел подслушать. Уже одно то, что капитан ничего не утаил и передал все слово в слово, подняло мне настроение. Точно так же улучшилось настроение и у Холмса, когда я чуть позже рассказал ему о своей сыщицкой работе.

После завершения рассказа Ярдли мой друг пришел в сильное волнение:

– Подумать только! Капитан, если все сказанное правда – а я почти уверен в этом, – то многое получает объяснение.

– Что именно? – спросил Ярдли.

– Очевидно, что мистер Престон, которого упоминал Питерс, – это не кто иной, как отец Томаса Престона или, по крайней мере, его дядя. Как и семьи потомственных военных или моряков, семьи дипломатов тоже ожидают от своих отпрысков выбора аналогичной стези, так сказать продолжения семейного дела и соблюдения традиций. Также очевидно, что Престон-старший узнал какую-то информацию, которая вызвала у него очень сильное беспокойство, и он передал ее непосредственно вашему отцу. Он не доверился ни телеграфу, ни телефону, ни почте. Не заявится же высокопоставленный представитель Министерства иностранных дел в крупнейший порт, где собирались экспедиционные войска, просто для того, чтобы выпить чаю. Я предполагаю, что информация, которая появилась у Престона, напрямую касалась вашего отца. Именно поэтому он сообщил ее лично. А после того как ваш отец узнал новость, он сразу же озаботился безопасностью сына. Боже, какой прекрасный человек!

Холмс действительно очень радовался, как и Ярдли, хотя молодой человек и не понял всего, о чем говорил детектив. И я тоже был счастлив – мой дорогой друг снова стал самим собой и, казалось, плывет теперь вперед столь же быстро и уверенно, как «Спаситель» и «Внимательный».

В какое-нибудь безопасное место

По окончании нашей встречи Ярдли отправился на мостик. Я решил последовать за ним туда и спросить, куда мы направляемся. Я пообещал Холмсу рассказать ему о пункте назначения, но он никак на это не отреагировал.

– Крым? Ливадийский дворец? – переспросил меня Ярдли. – Нет, доктор Уотсон, придется вас разочаровать. Но мы направляемся в похожий климат – на далекий остров Эльютера, на Багамы.

– Я о таком острове даже не слышал, – признался я.

– Предполагаю, именно поэтому мы туда и направляемся. Судя по тому, что я слышал о Багамах от моряков, которым удалось там побывать, и по тому, что я читал о самой Эльютере, это настоящий рай. Б́ольшую часть года светит солнце, средняя температура – чуть больше двадцати градусов по Цельсию, в бирюзовых водах полно рыбы, местные жители, которых не так много, дружелюбны и трудолюбивы. Туда сложно добраться простому туристу, доктор Уотсон. Поэтому остров отвечает многим требованиям: безопасность, спокойствие, комфорт и уединенность. Кажется идеальной смесью британского прагматизма и желаний Романовых.

– В самом деле. Судя по вашему описанию, капитан, если вам когда-нибудь надоест военно-морской флот, вы легко сможете преуспеть на поприще туризма.

Мы оба рассмеялись, а затем Ярдли загорелся идеей лично сообщить информацию царской семье. В конце концов, рассуждал он, ведь он же командир этого корабля, он должен пожелать пассажирам доброго утра, выказать свое уважение и сообщить хорошую новость. Я понимал, что у него есть и другой, более важный мотив, но воздержался от его упоминания. В этот момент Ярдли напоминал ребенка, разворачивающего подарок. Он посмотрелся в зеркало, поправил фуражку и попросил, чтобы я шел первым.

Я постучался в каюту царя:

– Это я, доктор Уотсон, ваше императорское величество. Со мной капитан Ярдли. Он хочет выказать вам свое уважение и сообщить кое-какие новости.

– Пожалуйста, заходите, доктор.

Мы зашли и увидели, что царь стоит в гостиной отведенной ему каюты. На диване сидел Алексей. Царица, очевидно, находилась в спальне. Потом, услышав голоса, в гостиную вышла Татьяна.

– Доброе утро, ваше императорское высочество, – поздоровался я с ней.

Ярдли повторил мое приветствие.

– Ваше императорское величество, – обратился затем капитан к царю, – я полагаю, что у меня есть для вас великолепные новости.

Затем он описал царю, царевичу и Татьяне их будущий новый дом, куда мы сейчас направлялись, но приукрасил его еще больше, чем для меня.

Все трое выглядели очень довольными. Царь, извинившись, отправился к супруге, а капитан обратился к Татьяне:

– С разрешения вашего императорского высочества я сообщу эту новость вашей сестре, великой княжне Марии… – и, запнувшись в смущении, добавил: – И другим вашим сестрам.

Татьяна только улыбнулась. Когда Ярдли ушел, она повернулась ко мне:

– Доктор Уотсон, это то, о чем я подумала?

– Ваше императорское высочество, я и не предполагаю, и не сужу о таких вещах, – улыбнулся я. – Но поскольку вы задали прямой вопрос о мнении такого скромного человека, как я, то думаю, что вы угадали.

Она весело рассмеялась, а царевич посмотрел на нее с тем недоумением, с каким все младшие братья глядят на взрослых сестер.

Кратковременная передышка

Напряжение спало, и следующие несколько дней прошли довольно спокойно. Поскольку «Спаситель» представлял собой судно средних размеров, команда состояла примерно из дюжины человек. Ярдли заверил меня, что каждого из них лично выбирал его отец.

Царской семье разрешили свободно выходить на палубу, чтобы насладиться солнцем и восстановить силы. Мы с Татьяной многозначительно переглядывались, когда видели, как капитан Ярдли с завидным постоянством находит новые причины, чтобы оказаться на палубе в одно время с Марией.

Царица неизменно оставалась в каюте, а на третий день в море царь пригласил Холмса и меня на палубу вместе с великими княжнами, за исключением Татьяны, которая обычно сидела с матерью в отсутствие отца.

Мы с Холмсом не представляли, чего хочет Николай, но приказ императора – это приказ императора. Мы вышли на палубу и увидели выстроившихся в ряд великих княжон и царя с Алексеем на руках в центре.

Затем Николай аккуратно опустил наследника на палубу, и мальчик очень медленно и неуверенно пошел ко мне. Алексей быстро поправлялся, и я считаю, что избавление от угрозы убийства стало самым важным фактором, который этому способствовал.

Я также считаю, что его настроение поднялось после известий о том, куда они с семьей направляются. Помогли и свежий морской воздух вкупе со здоровой английской едой. Единственным, что еще беспокоило мальчика, было здоровье его матери.

Состояние царицы, увы, совсем не улучшалось. Дочери обеспечивали ее всем необходимым, но у меня разрывалось сердце, когда я видел, как царь час за часом пытается достучаться до ее души. Он говорил о делах давно минувших дней, о предстоящем, о том, что знали только они двое. Это были тайны, которые делили два любящих человека. Для царя, вспоминавшего их, они значили очень многое, и он надеялся, что они вернут память его Солнышку и помогут ей.

Можно было только поражаться и восхищаться вниманием и обожанием этого человека к своей супруге. Совсем недавно он являлся одним из самых могущественных людей на земле, но теперь лично ухаживал за больной женой, пытаясь удовлетворить ее потребности, которые оставались непонятными. Тем не менее настроение царя улучшалось с каждым днем. Я мог поклясться, что в его бороде даже стало меньше седых волос, хотя, возможно, тут дело было в ветре и солнце.

Правда, оставался еще один повод для напряжения, о котором все предпочитали молчать, но с которым нам с Холмсом пришлось столкнуться на пути в Россию, – немцы.

Когда мы приближались к Килю, Холмс, держа в руке книгу, которую внимательно изучал, подошел к Ярдли и спросил об этом. Также он предложил обсудить эту проблему не на мостике, а где-нибудь в другом месте. Капитан согласился.

– Я не думаю, что немцы доставят нам много беспокойства во время этого путешествия, – заявил Ярдли, когда мы спустились в его каюту.

– Что вы имеете в виду? – спросил Холмс.

– Я вспоминаю слова моего отца в Скапа-Флоу, как раз перед самым окончанием ремонта «Внимательного». Я заявил, что не возражаю против встречи с немцами, а отец ответил: «Я не стал бы на нее ставить». Когда я попросил его объяснить, он сказал: «Обо всем договорились. К нам никто не приблизится». Я попытался вытянуть из него побольше информации, но отец ничего не сказал.

– Ну и что вы обо всем этом думаете, Холмс? – спросил я. – Что он мог иметь в виду? О чем договорились? С немцами?

– Подождите минутку, Уотсон. Капитан Ядрли, вы в курсе, что шестого июля в Москве убили посла Германии в России, графа фон Мирбаха?

– Что-то об этом слышал. Но деталей я не знаю.

– Тогда красные попытались свалить вину на белых. Они заявили, что это дело белых ренегатов. Может, их пропаганда в данном случае не столь далеко ушла от истины.

– Что вы хотите сказать, Холмс? – спросил я.

– Да, что? – добавил Ярдли.

– Пока немного теории, если позволите. Мы с Уотсоном точно знаем, кто стоит за спасением Романовых. В настоящее время мы не можем раскрыть его имя, однако нам неизвестно, кто стоит за попыткой убийства. Также, пожалуйста, имейте в виду, что царица Александра является кузиной не только английского короля, но и кайзера. Мать Вильгельма и мать царицы были сестрами, отец короля – их братом. Поэтому, кроме возможного цареубийства, маячащего на горизонте и пугающего любого монарха, наш случай может стать «семейным делом». Монархи часто называют друг друга братьями и сестрами, но тут участвующие в деле персоны буквально одной крови. Разве не может представитель нашего короля тайно встретиться с представителем германского монарха на нейтральной территории, скажем в Швейцарии? И разве не могут два этих официальных лица, имеющих прямые указания своих правителей, договориться никоим образом не мешать спасательному судну, если попытка вызволения Романовых окажется успешной?

До того, как мы с Ярдли смогли в полной мере осознать, о чем толкует Холмс, он продолжил:

– И это еще не все. Давайте представим, что лица в Англии, которые хотят видеть Романовых мертвыми, – «черная фракция», как их назвал доктор Уотсон, – узнали про это соглашение. Убив фон Мирбаха, который наверняка знал о происходящих событиях, они показали кайзеру двуличность британцев и таким образом аннулировали договоренность. Или, еще лучше, давайте представим, что фон Мирбах про них узнал. До того как он успел информировать кайзера о непосредственной угрозе жизни Романовых, белые, которым платит «черная фракция», убили фон Мирбаха, чтобы заговор и дальше оставался в тайне. Как бы там ни было на самом деле, фон Мирбах мертв, Романовы живы, а, по словам адмирала Ярдли, подводные лодки сейчас рыскают где-то в других местах.

– Невероятно, – произнес капитан Ярдли. – Как вам пришла в голову такая теория?

– Имелись факты, можно сказать один скелет событий. А моя теория – это плоть на этих костях. Хотя все еще многого не хватает, чтобы правильно провести вскрытие.

– Вы начинаете говорить как врач, Холмс, – засмеялся я. – Вы заглядывали в мои медицинские справочники?

Сыщик улыбнулся:

– Нет, Уотсон, я изучал «Книгу пэров» Колвилла, а также парламентский гид Векстона. Это часть даров, которые каждый корабль получает от нашего правительства.

– В каком смысле? – удивился Ярдли.

– Экземпляры этих книг есть в библиотеке каждого судна, капитан, чтобы просвещать моряков. Я вижу, что вы очень хорошо знакомы с ними обеими.

Мы все рассмеялись.

– Но почему вы взялись за изучение этих двух томов? – спросил я.

– Ну как же, Уотсон? Естественно, чтобы разоблачить членов «черной фракции».

Холмс захлопнул книгу и направился на главную палубу.

Во время морского путешествия сообщения отправляли и принимали самым обычным образом. Конечно, когда адмирал интересовался состоянием здоровья царской семьи, использовали кодовые имена. Командир нашего корабля получал удовольствие, отправляя радостные приветствия адмиралу и получая такие же в ответ. Но оба старались не выходить за рамки переписки двух офицеров, которые просто вежливо общаются друг с другом.

Мы шли тем же путем, что и в Россию: миновали остров Лесё, пролив Каттегат, прошли мимо полуострова Ютландия, а потом вниз по Ла-Маншу и выбрались в Атлантику. Когда мы проплывали мимо Англии, я прекрасно понял слова поэтов, которые говорят о разбитом сердце.

Там, так близко от Ла-Манша, справа по борту находилась моя семья, совершенно не представлявшая, что я рядом. Я вспомнил жену и Джона, когда собирался лечь спать, потому что именно тогда мы и начали наш проход по каналу. Будучи врачом и человеком науки, я не верил в так называемую телепатию и экстрасенсорные способности, но признаюсь тебе, мой потомок: когда наш корабль шел вдоль британского побережья, я пытался мысленно отправить сигнал своей любимой Элизабет и дорогому Джону, передать им свою любовь, сказать, как мне их не хватает.

Нам навстречу вышло обслуживающее судно, чтобы обеспечить нас топливом и продуктами питания, и у «Спасателя» не было необходимости причаливать к английскому берегу.

* * *

31 июля 1918 года

Утром капитан Ярдли сказал нам, что, если повезет, мы прибудем на Эльютеру через три дня. Все пассажиры, включая нас с Холмсом, обрадовались тому, что наше путешествие наконец подходит к концу.

На палубе светило солнце; лицо приятно обдувал летний ветер. Холмс описывал великим княжнам, Алексею и Ярдли кое-какие из своих приключений, рассказы о которых не публиковались. Он так легко разговаривал с ними, словно считал их близкими людьми, членами, так сказать, внутреннего круга, которые имеют право на получение самой конфиденциальной информации. Именно во время одной из таких бесед некий скрытый механизм в голове Холмса внезапно пришел в движение, и сыщик умолк на середине предложения.

– Внутренний круг, – пробормотал он себе под нос.

Вначале я подумал, что у него началась лихорадка, – настолько быстро Холмс превратился из чарующего оратора в неразговорчивого бирюка. Великие княжны забеспокоились и устроили настоящую суматоху вокруг моего друга. Я извинился перед всеми и увел Холмса в каюту, попутно обратив внимание, как близко друг к другу стоят великая княжна Мария и капитан Ярдли.

– Что случилось, Холмс? – допытывался я по пути. – Скажите, у вас что-то болит?

– Уотсон, это может быть слишком тяжелая ноша. Помните, когда мы только начинали свою одиссею, вы сказали, что это дело могло бы испугать и Геракла, а я заметил, что у меня может не хватить сил довести его до конца?

– Да, но…

– Если то, о чем я сейчас подозреваю, правда, то в настоящий момент я не вижу выхода. Я имел в виду не физическую силу, а интеллектуальные возможности.

– Но, старина, в мире не так уж много людей, обладающих вашими талантами.

– Вполне возможно, Уотсон, но если у человека с подобными талантами также есть и реальная власть, то я не смогу действовать эффективно.

Теперь он явно витал где-то далеко и лишь махнул мне рукой, жестом показывая, что хочет остаться один и подумать. Я вернулся туда, где с беспокойством ждала оставленная нами группа, чтобы получить сообщение о состоянии Холмса. Я сообщил, что наш друг только что сформулировал еще одну теорию, которая теперь полностью захватила его. Он будет потерян для общества на протяжении какого-то времени, пока не приведет свои мысли в порядок и не доведет свою идею до логического завершения.

Затем мы разделились на небольшие группы, причем Ярдли с Марией вдвоем отправились на нос корабля.

Холмс оставался на корме. Его руки сжимали ограждение, голова свесилась на грудь, а сам он сгорбился, как древний старик. Он никогда не казался таким маленьким.

Эльютера

3 августа 1918 года

Наконец этот день настал. В середине утра мы шли вдоль берега Эльютеры. Я знал, что члены царской семьи сейчас находятся в своих каютах и весело выглядывают в иллюминаторы, рассматривая красоту, открывающуюся нашим глазам.

Описывая этот остров, Ярдли отдал ему должное. Величественные высокие пальмы, слегка раскачиваясь на легком ветру, манили к берегу. Когда мы подплыли ближе, я увидел, как с них падают кокосы, будто с опаской покидая свой дом. За исключением неба и моря, которые посрамили бы глубиной цвета сапфир или бирюзу, всюду царила зелень. Я не сомневался, что царской семье понравится это место.

Последние три дня прошли как увеселительный круиз – для всех нас, за исключением Холмса, который отказывался проводить время в дружеском кругу. Он искал ответы и объяснения тому, что ставило его в тупик.

И вот наш корабль подошел к самому берегу острова. Конечно, «Внимательный» также остановился, маячил неподалеку и, как обеспокоенная мать, наблюдал за тем, как причаливает «Спаситель».

На острове нас ждали кареты с запряженными лошадьми, автомобили и очень вежливый британский чиновник в белых одеждах.

Когда чиновник поднялся на борт, на палубе находились только Ярдли, Холмс и я. Всем морякам и даже Питерсу было приказано оставаться внизу, как они и поступали во время путешествия в определенные часы.

Ярдли щегольски отдал честь, поднявшийся на борт человек кивнул и протянул руку:

– Капитан, я очень рад встрече с вами, и эта радость выходит далеко за пределы моих формальных обязанностей. Я в последний раз видел вас еще совсем юным.

Ярдли пытался вспомнить, кто его собеседник:

– Прошу меня простить, сэр, но я…

– О, не напрягайтесь, капитан, не нужно. Это было очень давно. Но мы с вашим отцом поддерживали связь на протяжении всех этих лет. Мы дружим с тех лет, когда в молодости познакомились в Париже. Может, он упоминал мое имя: меня зовут Майкл Престон.

Паутина, паутина и еще больше паутины. Но это были самые тонкие и дьявольски запутанные нити, которые мы с Холмсом когда-либо видели. Чрезвычайно искусная рука хитро сплетала события, не оставляя швов, и, похоже, работа была выполнена безупречно. Теперь стала видимой самая последняя нить, и Холмс надеялся, что вместе с ней удастся рассмотреть и весь рисунок.

Майкл Престон оказался крупным мужчиной лет пятидесяти пяти. Улыбался он кроткой улыбкой, которая не подходила к его внушительным размерам. Престон-старший был одним из самых приятных и деликатных людей, которых я встречал. Да, дипломатия являлась его профессией, но она же оказалась и природным качеством этого человека, естественным и органичным. Создавалось впечатление, что он искренне беспокоится о каждом, с кем вступает в контакт. Его трогательную заботу чувствовали буквально все. У него был небольшой шотландский акцент, и в дальнейшем мы выяснили, что в ранней молодости он был офицером Королевского хайлендского полка, а его дед вместе с Веллингтоном участвовал в битве при Ватерлоо.

Так что здесь, в случае с Ярдли и Престоном, получалась дружба потомков тех людей, военные подвиги которых восходили к Наполеоновским войнам.

Представив меня и Холмса Престону, Ярдли проводил его к каютам наших драгоценных пассажиров, и очень скоро члены царской семьи стали подниматься на палубу – обычными группами.

Оказавшись наверху, под великолепным солнцем и легким ветром, Анастасия буквально захлопала в ладоши, так она была возбуждена и так ей нравился остров.

Затем Престон объяснил, что для царской семьи нашли очень интересное место – бывшее поместье лорда Брайборна. Оно стояло на покрытой зеленью возвышенности и смотрело на Петляющий залив. Там великолепная вода, территория занимает почти сто акров, имеется великолепный особняк в колониальном стиле и очаровательные гостевые домики.

Алексей заявил, что хочет поскорее все это увидеть, и Ольге пришлось сдерживать брата, так он горел желанием бежать вниз на причал к поджидавшему транспорту.

Престон жестом показал дамам, что можно начинать спускаться. Николай помогал супруге, а царевич с Ольгой шли последними из членов царской семьи. Мы с Холмсом замыкали шествие. Ярдли пришлось остаться на корабле, но он пообещал присоединиться к нам позже. Вместе с багажом, как он пошутил.

Престон и члены царской семьи ехали в каретах. Нас с Холмсом посадили в автомобиль. В дальнейшем мы узнали, что Престон предложил Романовым выбрать средство передвижения и они сразу же остановились на каретах. Престон добавил, что, по мнению царя, его жене должна была особо понравиться поездка в карете, как в Ливадии.

Ехали мы недолго, примерно минут двадцать. В машине оказалось душно и жарко, потому что нас не обдувал ветер с Карибского моря, так что мы с Холмсом сняли пиджаки, я расстегнул ворот рубашки и стал обмахиваться рукой.

Затем мы обогнули поворот и увидели Петляющий залив, а также поместье над ним. Природа совершила настоящее чудо, а здание полностью соответствовало традиционным представлениям о тропической колониальной плантации: линии дома были четкими и изящными, за территорией тщательно ухаживали.

Мне казалось, что я вижу, как Алексей прыгает на месте от радости, затем прыгать начала и Анастасия. Нас снова обдувал ветер, и я прекратил размахивать рукой, словно прощающийся любовник, и просто наслаждался великолепным видом.

Холмс заметил, что не возражал бы, если бы его выслали в такое место, но затем заявил, что оно ему не подходит, – видимо, понял, что здесь вряд ли хватит убийств, злодеев и страшных загадок, чтобы должным образом занять его разум.

Но Холмс твердо настроился наслаждаться этим олимпом, пока мы можем себе это позволить – будь то один день или дольше. Меня не требовалось уговаривать, к тому же я был рад увидеть Престона, который направился к нам, когда мы добрались до дома.

– Джентльмены, – произнес он, – царская семья сейчас будет размещаться по отведенным им покоям. Всем им нужно акклиматизироваться, ко многому привыкнуть. А нам с вами я пока предлагаю пообедать втроем. – Он сделал паузу, во время которой взглянул на карманные часы. – Еду уже готовят прямо сейчас, пока мы с вами разговариваем. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы отправились в один из небольших домиков, где должны были подать обед. По пути Холмс спросил, является ли тот прекрасный молодой джентльмен, который оказал нам неоценимую помощь в Екатеринбурге, сыном Престона.

– Да, мистер Холмс, – улыбнулся наш провожатый. – Какая великолепная дедукция!

– Совсем нет, мистер Престон. Я просто сложил два и два, а в результате получилось четыре.

Престон рассмеялся, а потом сказал:

– Джентльмены, я надеюсь, что вам понравятся ваши комнаты. Я получил строгие указания удовлетворять все ваши потребности.

– Ну, пока мы видим, что домик очаровательный, море великолепное, а поместье просто обольстительное, – признал Холмс.

Я с готовностью кивнул.

– В таком случае я должным образом выполняю свою работу. Мы пришли. – Престон открыл дверь и проводил нас через домик на террасу, которая выходила на залив.

Там нас ждали два сюрприза. Первым был капитан Уильям Ярдли. Вторым – адмирал Ричард Ярдли.

– Отлично! – воскликнул Холмс, пожимая руку адмиралу.

Я последовал его примеру.

Затем, после обмена приветствиями с капитаном Ярдли, Престон предложил молодому человеку отправиться в особняк: великая княжна Мария особо просила его присутствовать на обеде.

Адмирал посмотрел на сына, сын посмотрел на отца с широкой улыбкой на лице.

– Иди, Уильям, – сказал адмирал.

Молодой Ярдли извинился и, счастливый, поспешил к Марии.

Затем Престон сообщил, что Мария интересовалась, когда капитан свободен, а поскольку Престон не хотел, чтобы Ярдли присутствовал на нашей встрече, то предложил передать молодому Ярдли официальное приглашение через него.

– Ну, что бы тут ни происходило, у меня есть шанс в конце концов оказаться дедушкой будущего русского царя или князя, – пошутил адмирал.

Мы все рассмеялись, а потом сели за безупречно накрытый стол. Вкушая местные экзотические блюда, мы вместе с пищей переваривали и информацию.

– Насколько я понимаю, все маски сброшены? – спросил Холмс. – Получив в ответ смех с понимающими взглядами, он продолжил: – Адмирал, какую информацию вы получили от сэра Майкла?

– Мистер Холмс, я думаю, что будет лучше, если Майкл сам сообщит вам эту информацию. Это сэкономит время, и мы избежим неточностей при пересказе.

– Вы не возражаете, сэр Майкл? – спросил Холмс.

– Ни в коей мере, мистер Холмс. Это очень важное и секретное дело, – серьезно ответил Престон.

Этого человека беспокоило не только то, что он считал обманом и двуличностью на самых верхах своего правительства, но также и то, как эта двуличность может угрожать жизням его близкого друга и сына.

– Насколько я понимаю, вы уже выяснили, что мы с Ричардом знакомы около тридцати лет. Мы оставались друзьями, хотя б́ольшую часть этого времена работа не позволяла нам видеться. Но я ни к кому так не привязан и никого не уважаю так, как того старого морского волка, что сидит с нами. – Престон улыбнулся другу. – В начале апреля, вскоре после того, как большевики с немцами подписали Брест-Литовский мирный договор, в результате чего русские вышли из войны, меня вызвали в кабинет министра иностранных дел Артура Бальфура. Я его знаю почти столько же лет, сколько Ричарда. Временами он все еще думает, что является премьер-министром.

Когда я поинтересовался причиной вызова, Бальфур сказал, что у него для меня есть особое поручение. Вы сами знаете, что в жизни можно доверять только очень малому количеству людей. Есть определенные семьи аристократического происхождения, «правящие семейства» – лучшего термина просто нет, – члены которых породнились или дружили на протяжении сотен лет.

Эти люди доверяют друг другу и благодаря своим владениям и богатству эффективно правят Англией.

Также есть люди вроде меня – не из аристократии, как Уильям и Ричард, но имеющие связи с определенными правительственными кругами и необходимые им. Кое-кто сделал карьеру, будучи полезным правящему классу.

Нас время от времени вызывают для выполнения определенных поручений деликатного характера, о которых наши руководители в правительстве предпочитают не сообщать широкой общественности, да и другим членам своей партии. Те остаются в полном неведении.

Артур Бальфур – племянник лорда Солсбери. Я уверен, вы помните, что, когда Солсбери вышел в отставку в тысяча девятьсот втором году, Бальфур стал премьер-министром и занимал этот пост до девятьсот пятого года. В этот период к империи было присоединено немало земель.

Поэтому когда Бальфур рассказал мне о заговоре по спасению Романовых, идея которого исходила от лица, занимающего высший пост в нашей стране, я был польщен и взволнован.

Я должен служить связующим звеном между премьер-министром и нашими подопечными здесь, на Эльютере, пока они не привыкнут к новой обстановке и не почувствуют себя по-настоящему дома. Мне сказали о том, что вы, мистер Холмс и доктор Уотсон, сыграли решающую роль в их спасении, а я давно являюсь поклонником вас обоих. Если хотите, это еще один плюс поручения.

Бальфур также сообщил мне, что сэр Рэндольф Ньюсом, заместитель начальника Разведывательного управления военно-морского флота, будет распределять обязанности. Именно тогда я сказал Бальфуру, что нет более подходящего человека, чем Ричард. Он заявил, что пришел к такому же выводу и уже предложил его кандидатуру Ньюсому, – ведь Бальфур тоже знает семью Ярдли на протяжении нескольких десятилетий.

Так или иначе, Ричард вскоре рассказал мне, что именно ему поручено в этом деле, а я объяснил ему поставленную передо мной задачу. Тогда Ричард добавил, что задействует собственного сына – в первый раз напрямую. Он надеялся, что, когда все это закончится, наши сыновья, Уильям и Томас, смогут стать друзьями, как и мы.

Вы уже отправились в Россию, Ричард шел в Шотландию для ремонта «Внимательного» после сражения в Северном море, а я столкнулся со старым приятелем, которого не видел много лет, – капитаном из разведки военно-морского флота.

Мы поговорили о старых добрых временах за стаканчиком, а он упомянул один странный приказ, который случайно увидел, и поинтересовался моим мнением. Он сказал, что обнаружил документ, в соответствии с которым человек из Секретного разведывательного управления Англии по фамилии Рейли временно откомандировывался лично к Ньюсому. Моего приятеля очень удивило такое решение: обычно эти два подразделения не только не сотрудничают, они даже не станут черпать воду из тонущей лодки, в которой оказались вместе, а тут одного из лучших агентов, Сиднея Рейли, послали лично к Ньюсому.

Я не стал ничего ему сообщать, предложил просто не ломать над этим голову и занять мозг чем-нибудь другим. Но я был заинтригован. Если у Ньюсома проблемы, они отразятся и на мне. Поэтому я навел справки у одного приятеля из Секретного разведывательного управления о Сиднее Рейли, но мне лишь сказали, что он выдающийся человек. Я решил поднять эту тему в личной беседе с Ньюсомом, хотя бы вскользь.

Вначале он удивился, что я вообще знаю о Рейли, и попытался выяснить откуда. Я ответил, что не имею права раскрывать источники своей информации. Моя скрытность вызвала у него раздражение, он заявил, что кадровый вопрос меня это не касается и я должен держать информацию при себе. В любом случае, по его словам, Рейли будет лично охранять вас двоих.

Вскоре после моей встречи с Ньюсомом Бальфур спросил, поступали ли мне в последнее время какие-либо сообщения от моего сына Томаса, и добавил, что вскоре даст ему очень важное задание. Просто лакомый кусочек – задание, которое поможет моему мальчику сделать себе имя. Меня заверили, что Томас будет «нашим человеком» на месте в России. Я не мог представить более желанного задания для человека с характером и интеллектом Томаса. Ему всегда хотелось полной событий жизни, и именно поэтому он последовал моему примеру – вначале пошел в армию, а потом на службу в Министерство иностранных дел.

Но когда Томас оказался в Екатеринбурге – сразу же после того, как туда доставили Романовых, – я задумался, нет ли связи между этим назначением и моей встречей с Ньюсомом.

Поскольку я тем или иным образом всю жизнь работаю на правительство, я стал размышлять о положении, в котором оказался Томас. Я мог интерпретировать его двумя путями: или как взятку мне, чтобы я молчал, или как возможную угрозу с той же целью.

В любом случае ни взятка, ни угроза не появились бы, если бы все шло по изначальному плану. Значит, что-то изменилось. Именно тогда я отправился в Скапа-Флоу, чтобы рассказать Ричарду все то, что я только что поведал вам, ведь именно я предложил его кандидатуру для выполнения задачи. И затем, когда он мне сообщил, что впутал и Уильяма в это дело, у меня возникло очень неприятное ощущение, будто нам всем на плечи набросили саван.

Если бы все было наоборот, и за дело отвечал Ричард, и он выбирал бы человека, которого хотел бы видеть на том посту, то я решил бы, что все в порядке. Но выбирал Ньюсом, и поэтому я нахожу, что дело тут не совсем чисто.

Ричард ничего не знал о Рейли. Он получил простой и четкий приказ: доставить вас в Кронштадт и возвращаться домой. Он даже не знал, какое задание вы получили и кто выдавал вам указания изначально. Он считал, что вами руководит Ньюсом, как и им самим. Когда Ньюсом рассказал ему про еще одно, отдельное задание, для командира «весьма специфического спасательного судна», и спросил, не подойдет ли для такой роли его сын Уильям, Ричард ухватился за этот шанс.

Вот все, что я знаю, мистер Холмс, – закончил Престон.

– Адмирал, это действительно все? – уточнил сыщик.

– Мне хотелось бы кое-что добавить к тому, что вам только что рассказал Майкл, и к тому, что мне рассказал Уильям, – произнес адмирал Ярдли. – Уильям доложил мне о том, что произошло на борту «Спасителя» с моим человеком, Питерсом, который работает у меня много лет. Его не в чем упрекнуть. Как Уильям и сказал, я лично переправил его на «Спаситель», чтобы присматривал за Уильямом после того, что мне сообщил Майкл.

Из-за того, как Майкл все представил, я тоже чувствовал себя неуютно. Моя жена умерла много лет назад, и кроме Уильяма у меня никого нет.

Я знаю, что представляет собой Рэндольф Ньюсом, я знаком с ним всю жизнь. Но я мирюсь со всеми его недостатками и принимаю его таким, как есть.

Теперь, как я предполагаю, если вспомнить прошлое, то вы можете возложить вину на Ньюсома за все, что случилось много лет назад с той несчастной девушкой. Но Ньюсом на самом деле помог мне вытащить Питерса из тюрьмы. Семья была готова, так сказать, списать Рэндольфа со счетов, такое он вызывал у них отвращение: карточные долги, просроченные счета во всех магазинах, а затем случай с той девушкой, – их терпение лопнуло.

Отец Ньюсома отправился к своему другу, Бальфуру, и попросил подыскать сыну место работы где-нибудь на другом конце империи. Но Бальфур не торопился: он ведь тоже всю жизнь знал Ньюсома. Вместо этого он предложил Рэндольфу пойти в армию. Это вполне могло его сильно изменить. Бальфур использовал обычные аргументы: жизнь в спартанских условиях может пойти на пользу распоясавшемуся молодому человеку.

Ньюсом выбрал военно-морской флот, потому что ему нравилась форма капитана, к тому же во флот уже пошел я. Но, что странно, служба его не изменила, а лишь вытащила на поверхность скрытую способность к двурушничеству и обострила способность быстро соображать, которую раньше он использовал совсем не для благих целей. И вы видите, где он оказался: заместитель начальника Разведывательного управления военно-морского флота.

Используя типичные для него увертки и уловки, Ньюсом отлично поработал на своем посту. Но это дело – совсем другого сорта. Я, как и Майкл, считаю, что наши мальчики могут в некотором роде оказаться заложниками. Томас все еще остается в России, где может случиться все что угодно, а Уильям находится на действительной военной службе в море, где тоже не застрахован от беды.

Мистер Холмс, я совершенно не представляю, кто в Англии хочет смерти Романовых и почему. Я только выполняю приказы военного времени. И могу с чистой совестью добавить: ничего плохого вам двоим я не сделал.

Я никогда не участвовал ни в каких темных делах. Я не знаю, что задумал и какую цель преследует Ньюсом и кто поставил перед ним эту цель. Но как только я вернусь в Англию, Ньюсому придется за многое ответить. В особенности теперь, после того, что Уильям рассказал мне о случившемся с вами в России.

– И что там случилось? – спросил сэр Майкл.

– Сэр Майкл, теперь я расскажу вам про то, что происходило с нами в России, и о человеке по фамилии Рейли, который так вас заинтриговал, – заявил Холмс. – А после этого я хотел бы услышать ваше мнение и мнение адмирала Ярдли.

Холмс принялся за рассказ обо всем, что случилось в России, особо подчеркнув, как нам помог Томас Престон, и похвалив его мужество, а также в не меньшей степени похвалив и капитана Ярдли.

– Теперь, джентльмены, вы знаете столько же, сколько и мы, – сказал Холмс после завершения своего повествования. – И что вы обо всем этом думаете?

– Будь я на вашем месте, мистер Холмс, – заявил адмирал Ярдли, – я бы тоже решил, что со мной дело нечисто, а то и велел бы вздернуть себя на рее.

– Но я просто не понимаю! – воскликнул сыщик. – Я вижу, что подозрения Майкла оказались очень точными, если Рейли говорил правду. С другой стороны, если Уильям прав насчет Рейли, то мы вернулись в самое начало, не так ли? – Холмс повернулся к Престону: – А вы что скажете, сэр Майкл? Не упустили ли мы какие-нибудь детали?

– Нет, мистер Холмс. Но если Рейли говорил правду, что подтверждает мои худшие подозрения, то я бы посоветовал высшую степень осторожности в делах с Ньюсомом. Хотя сам я с удовольствием вздернул бы Ньюсома на рее, как выразился присутствующий здесь мой коллега из военно-морского флота, я должен, будучи дипломатом, удачно сочетать немедленные действия с терпеливым наблюдением.

– Вот именно, – сказал Холмс. – Если перефразировать ваши слова, сэр Майкл, то я подозреваю, что Ньюсом – это просто хвост, которым виляет хитрая собака. Мы не можем сказать, что за люди стоят за ним, сколько их и какой властью они обладают.

– Мистер Холмс, а почему бы мне просто не сунуть дуло пистолета в рот Рэндольфу и не пригрозить вынести мозги, чтобы они разлетелись по его идеально сшитому белому костюму? – предложил адмирал Ярдли. – Это может развязать ему язык. К тому же, даже если он все-таки заговорит, я все равно могу нажать на курок.

– Заманчивая идея, адмирал, но, как и предупреждал сэр Майкл, после того как мы вернемся в Англию, я хотел бы, чтобы вы вели себя с Ньюсомом, как советует старая проверенная итальянская пословица: держи своих друзей поблизости, а врагов еще ближе.

Адмирал откинулся на спинку стула. Ему не понравился этот совет, но он признавал его разумность. Все за столом согласились, что при общении с сэром Рэндольфом Ньюсомом нам придется соблюдать осторожность.

Конечно, после того как мы вернемся в Англию.

4 августа 1918 года

Утром адмирал Ярдли сообщил нам, что пришел новый приказ: «Внимательному» предстояло в этот день отплыть в Северную Атлантику. Курицу-наседку забирали у цыплят.

Отец с сыном прощались наедине. Позднее Уильям сказал нам, что, хотя отец не сообщил ему всего, что мы обсуждали в предыдущий день, он крепко прижал его к себе, предупредил, чтобы капитан проявлял повышенную осторожность на обратном пути, и велел беречь нас с Холмсом как зеницу ока.

Адмирал Ярдли встретился с членами царской семьи, и Уильям тоже присутствовал на встрече. Царь лично поблагодарил молодого капитана за все, что он сделал, и вручил ему небольшой подарок: монету, которая принадлежала еще его отцу.

– Адмирал, не беспокойтесь об Уильяме, – сказал Николай. – По-моему, Мария прекрасно за ним присматривает.

Эти слова прозвучали так неожиданно, что Мария покраснела, все великие княжны громко рассмеялись, а Уильям с отцом лишились дара речи. Царь лишь улыбнулся.

Сэр Майкл, Холмс и я отправились к морю, чтобы должным образом проводить адмирала. Он отдал нам честь, а мы пожелали ему удачи, после чего Ярдли отплыл в шлюпке, которая становилась все меньше и меньше по мере приближения к «Внимательному». Вскоре корабль снялся с якоря и исчез. На берегу остался только Уильям, который следил за отцовским судном, пока оно полностью не растворилось за линией горизонта.

Пришел еще один приказ, в котором говорилось, что возвращение сэра Майкла откладывается. Когда же придет время отъезда, корабль доставит в Англию не только нас с Холмсом, но и Майкла Престона. Однако все мы отправимся назад только после того, как царская семья устроится достаточно комфортно, чтобы обходиться без помощи сэра Майкла, а я посчитаю, что Алексей поправился в достаточной мере, чтобы передать его другому врачу. Правда, по моему мнению, мальчик и так был в очень хорошей форме. В приказе упоминалось, что замену мне уже отправляют на Эльютеру прямо сейчас. Конечно, все послания приходили зашифрованными, а Романовых все еще называли Августом.

Вначале мы с Холмсом испытали раздражение из-за очередной задержки, но благодаря продолжающейся прекрасной погоде и новости о том, что мы отправимся в Англию в компании сэра Майкла, мы расслабились и сохранили необходимое присутствие духа, согласившись последовать приказу.

Царская семья прекрасно себя чувствовала в новой обстановке. Жаркое карибское солнце очень помогло им восстановить силы. Они во все большей степени становились самими собой. Все, за исключением царицы, в полной мере наслаждались покоем, который им обеспечил кузен Георг.

Алексея сдерживали сестры, чтобы никуда не убежал и не поранился. Он рыбкой плескался в теплой морской воде и уделял много внимания восстановлению силы рук и ног. Казалось, мальчик растет, и ему больше не требовались специальные скобы, которые раньше надевались на ноги.

Великим княжнам нравился остров, и они проводили много времени, спокойно гуляя по территории поместья и выходя за ее пределы. Это было безопасно.

Татьяна часто погружалась в размышления о Рейли, а потом делилась этими мыслями со мной. Мария и молодой Ярдли проводили вместе столько времени, сколько позволяли долг, требования семьи и протокол.

Но самым трогательным зрелищем для меня, как и раньше, было общение Николая с царицей. Они просто сидели рядом на возвышенности и смотрели на Петляющий залив. Он обычно рассказывал ей истории про Крым, указывая на сходство с местной природой. Он говорил, что ему здесь, в новом доме, гораздо лучше, потому что не нужно беспокоиться о правительстве или государстве и дела не омрачают их блаженство. Я не надеялся на хоть какое-то улучшение в состоянии царицы, но Николай неизменно заявлял в конце каждого дня: «Вы видели, доктор Уотсон, как царица сегодня улыбнулась? Пусть это была совсем легкая улыбка, но она слышит и понимает. Ей здесь нравится».

11 августа 1918 года

Этим утром сэр Майкл вызвал нас с Холмсом в особняк. У него имелись для нас новости.

Когда мы пришли, то застали всю царскую семью на террасе вместе с незнакомцем. Где-то я его определенно видел, но никак не мог вспомнить, когда и где. Холмс рассмеялся:

– Ваше императорское величество, я в первый момент не узнал вас без бороды.

– Мистер Холмс, я думаю, что в такую жару благоразумнее от нее избавиться. В России она помогала мне сохранять тепло зимой, и я все эти годы очень ухаживал за своими великолепными усами, но здесь я обойдусь без лишних украшений.

Все рассмеялись. Великие княжны заявили, что отец теперь выглядит гораздо моложе, а Мария в шутку заметила, что если их мать не будет проявлять осторожность, то какая-нибудь местная девушка может увести папу. Мы снова рассмеялись, а царь подошел к своему Солнышку, взял ее руку в свою и провел ею по гладким щекам:

– Не беспокойся, Солнышко, твой Ники никогда тебя не оставит. Даже если я теперь настолько моложе.

Это было забавно, трогательно и грустно одновременно. Мы все молчали, пока царь продолжал нежно водить ладонью царицы по своим щекам.

12 августа 1918 года

Этим утром сэр Майкл лично пришел в наш домик и после искренних пожеланий доброго утра смущенно спросил:

– Джентльмены, вам потребуется много времени, чтобы собрать вещи и приготовиться к отъезду?

Меня очень обрадовал этот вопрос, как и Холмса, по моему мнению, и мы заявили, что можем быть готовы в любое время.

– Хорошо, – кивнул сэр Майкл. – Вчера вечером царь дал нам разрешение на отъезд, когда мы будем готовы. Я велел Ярдли отправить соответствующее сообщение, и мы сегодня рано утром получили ответ с разрешением отплыть. Так что после должного прощания я не вижу причин, почему бы нам не отправиться в путь завтра утром. Я уверен, что здесь все будет в порядке.

– Отлично, – кивнул Холмс. – Нельзя иметь все и одновременно.

Сэр Майкл также сообщил, что царь этим вечером собирается устроить ужин в честь нас и Ярдли, официально одеваться не требуется. Мы рассмеялись.

Наконец мы отправимся домой. Сквозь мое сознание пронеслись милые образы Элизабет и Джона, стоящих на пороге с раскрытыми объятиями, и от радости у меня даже закружилась голова. Я чувствовал себя счастливым, как влюбленный юноша. Холмс, конечно, тоже был очень рад вернуться домой.

В тот вечер все было прекрасно. Великие княжны надели красивые платья из местного хлопка, Татьяна кормила царицу, царь произносил тосты и, так сказать, выступал в роли тамады. Это был великолепный ужин, по-настоящему запоминающийся. Мне хочется верить, что за столом собрались настоящие друзья.

Уильям, конечно, сидел рядом с Марией, Татьяна – слева от меня, Алексей – справа, Холмс – напротив меня между Ольгой и Анастасией. Сэр Майкл устроился в другом конце стола.

После тостов с добрыми пожеланиями и настоящего пира из молочного поросенка с местными специями и деликатесами царь, Холмс, сэр Майкл и я отправились в гостиную. Алексей вышел на улицу вместе с Уильямом и Марией.

Царь рассказывал нам забавные истории о том, как король Георг лаял, как собака, и хватал родственников за каблуки, когда они мальчиками присутствовали на дне рождения пожилой королевы Виктории. Мы как раз весело смеялись, когда к нам прибежала Мария:

– Доктор Уотсон, быстрее! Алексей упал.

– О боже! – воскликнул царь.

Мы все ринулись вслед за Марией.

Царевич вышел на улицу, чтобы спокойно подышать воздухом в этот тихий вечер, вместе с Уильямом и Марией, которые, похоже, уделяли больше внимания друг другу, чем мальчику. Хотя Мария предупреждала брата, чтобы тот проявлял осторожность, Алексей забрался на подпорку для плодового дерева, а она внезапно сломалась. Наследник рухнул на землю с высоты где-то между первым и вторым этажом, и если бы он свалился не на очень мягкую, недавно разрыхленную цветочную клумбу, то, думаю, мальчик не пережил бы этого падения.

К тому времени, как мы прибежали в его комнату, Уильям уже отнес Алексея в кровать. Там также находились Анастасия и Ольга. Царевич кричал от боли. Практически сразу же началось внутреннее кровотечение, а вместе с ним буквально на глазах росли опухоли. Внутреннее кровотечение шло в районе плечевых суставов, на которые Алексей и упал, поэтому нам пришлось перевернуть мальчика на живот.

Сэр Майкл отправил слугу в наш с Холмсом домик за моим чемоданчиком, но я знал, что мало что могу сделать. Требовалось время, чтобы давать какие-то прогнозы, а пока я собирался просто облегчить страдания Алексея, как мог. Однако для начала царь запретил мне использовать морфий для снятия сильнейшей боли у мальчика. Потом я узнал, что царь с царицей понимали, что к этому препарату происходит привыкание, и поэтому давным-давно договорились не применять ничего, что может сделать из их сына раба. Единственным облегчением для Алексея от этой муки была потеря сознания.

Холмс вывел из комнаты всех, за исключением царя, который снова и снова целовал руки наследника и приговаривал:

– Мой мальчик, Алексей, мой мальчик.

Когда я сказал Николаю, что мне нужно подойти к ребенку поближе, чтобы его осмотреть, царь отошел в сторону и пробормотал:

– Слава богу, что его мать этого не видит.

Я и сам так думал.

Как я и опасался, мне ничего не удалось сделать для остановки кровотечения, но когда принесли мой чемоданчик, я стал умолять царя разрешить ввести хотя бы малую дозу морфия, всего один раз. Это помогло бы мальчику заснуть и избавило от мучений, которые неминуемо последуют, а также облегчило бы страдания остальных – ведь им придется слышать, как кричит мальчик.

Вначале царь держался твердо, но рядом не было жены, которая выступала бы против препарата, а я повторял, что наследник настрадался за последний год на всю оставшуюся жизнь, и Николай наконец согласился.

Кровеносные сосуды внутри не просто лопнули: в результате неудачного падения они были разорваны в клочья. Когда кровь просочилась в ткани на спине Алексея, там появилась обширная гематома, напоминающая по форме луковицу. Если не знать, в чем проблема, то можно было бы подумать, что у мальчика горб.

Я предпочел попросить царя удалиться, и он это сделал, хотя и с неохотой. На территории поместья жила местная женщина, которая выполняла работу моей медсестры. Ее звали Сара, и, судя по тому, свидетелем чего я стал в ту ночь, медицина являлась ее призванием. Ей было свойственно сочувствие, и у нее были прекрасные добрые руки. Она сказала, что выполняет на острове функции медсестры и сиделки и ухаживает за больными. В молодости ее обучали этому ремеслу врачи на острове Гранд-Багама. Врачи приезжали раз в несколько месяцев, чтобы осмотреть жителей Эльютеры, а Сара жила здесь постоянно и помогала людям, когда врачей не было. Она прекрасно справлялась.

Алексею было очень плохо. У него тут же резко поднялась температура, что на самом деле являлось хорошим симптомом, но мальчик впал в забытье.

Ко второму дню лицо Алексея побелело. Он напоминал восковую куклу. Глаза сильно ввалились, дыхание стало ужасающе тяжелым. Я умолял царя позволить еще одну небольшую дозу морфия, но на этот раз он категорически отказался. У Алексея началась ужасающая агония, он звал мать с просьбой ему помочь:

– Мама, мама, почему ты мне не поможешь?

Все, кто слышал эти крики, приходили в ужас.

Затем у Алексея начались судороги на фоне перемежающегося забытья и агонии. И словно нам мало было несчастий в безопасности дома, разразился сильный шторм, слишком рано для этого времени года.

Посреди ужаса, бушующего снаружи, и кошмарной агонии ребенка в особняке Сара показала свою нужность и полезность. Она стоила в миллион раз больше, чем ей платили!

– Знаете, – нерешительно сказала она мне, – врачи на главном острове смеялись надо мной из-за использования средств народной медицины, но моих соотечественников наши лекарственные травы и секреты поддерживали задолго до того, как здесь появились белые люди. Может, я смогу вам помочь.

– Боже, женщина, если ты говоришь о каком-то местном зелье, которое дает хотя бы успокаивающий эффект и ничего больше, то ты безусловно поможешь. Но ты будешь помогать мальчику, а не мне, – ответил я.

И она помогла. Пока ураган валил деревья и бился в окна особняка, Сара вышла из дома и отправилась в этот ад. Она отсутствовала три часа и вернулась с небольшой миской, полной некой белой липкой массы.

Я поговорил с царем, который сходил с ума от беспокойства, и он дал мне разрешение, сказав, что доверяет мне. Он сам собирался остаться с царицей и молиться Богу. Я решил, что это самое подходящее для него место.

Я сказал Саре, что решил попробовать дать Алексею ее смесь, однако она ответила, что будет лечить мальчика сама – для этого нужно быть наполовину туземцем, потому что у белых людей слишком твердые головы для того, чтобы иметь мягкие сердца. Я даже вроде рассмеялся в ответ на это замечание, хотя точно не помню. Сара сама скормила принесенную ею смесь Алексею с ложки, пообещав, что лекарство снимет боль.

Было это совпадением или нет, но ее снадобье на самом деле ослабило боль наследника буквально через четверть часа, а вскоре после этого снизилась и температура. И хотя она поднималась и падала снова без какой-либо определенной схемы, лекарство неизменно волшебным образом срабатывало.

Тогда я поверил в местные средства. Но когда я спросил Сару, что входит в состав ее зелья, она рассмеялась и ответила, что старые островные секреты не следует знать белому человеку, даже мне.

– Этот мальчик не должен страдать, – просто сказала она. – Он – махтуба.

Когда я поинтересовался точным значением слова, Сара пояснила, что оно означает душу, которая много страдала, не заслуживая этого.

13 августа 1918 года

Утром царю сообщили о степени разрушений на острове. Два гостевых домика были буквально уничтожены, пострадали многие окна и двери особняка. Деревья повалило штормом, и требовалось много времени, чтобы восстановить постройки. Но самыми серьезными потерями были человеческие: погибли два местных жителя. К сожалению, одним из них оказался племянник Сары.

В дальнейшем Сара говорила, что Алексею помогло не столько ее лекарство, сколько дух ее племянника Оливера. Она твердо верила, что Алексей и Оливер теперь слились в одно целое, и просила царя разрешить ей ухаживать за мальчиком до конца ее собственной жизни. Когда я сказал царю, что это прекрасная мысль, тем более ему в любом случае нужна постоянная сиделка для Алексея, он принял предложение Сары, и она перебралась в одну из комнат, предназначенных для слуг в особняке, чтобы всегда находиться рядом с царевичем. Она полюбила мальчика, как собственного сына.

Холмс уезжает

14 августа 1918 года

Капитан Ярдли получил приказ отплыть на следующий день, и он так и поступил, взяв на борт также Холмса и Престона. Прибыла замена сэра Майкла, о чем я расскажу чуть позже, однако так и не приехал врач, чтобы занять мое место. Ярдли сказал, что командир корабля, который доставил нового человека, не получал никаких приказов насчет врача или какого-либо другого пассажира, за исключением того, который и прибыл на остров. Я бы в любом случае не бросил Алексея, но меня сильно расстроило отсутствие нового врача. А мне в тот период расстройств и без того хватало.

Чтобы хоть как-то уменьшить всеобщие страдания и немного облегчить одинокое существование оторванных от мира людей, Ярдли установил в одном из домиков на дальнем участке территории радиоприемник. Им должны были заниматься по очереди трое местных жителей Багамских островов, которые раньше служили в колониальных войсках в качестве радистов, а потом вышли в отставку. Теперь их снова призвали на службу, повысив до сержантов и увеличив оплату.

Великие княжны прощались с Холмсом, Престоном и Ярдли с тяжелым сердцем: теперь к печали по поводу болезни Алексея добавилась горечь расставания с дорогими людьми. Мария перенесла отъезд капитана тяжелее всех. На нее обрушилась та же тяжесть разлуки с любимым, которую ее сестра Татьяна молча пережила почти месяц назад.

Позже Татьяна сообщила мне, что Уильям с Марией поклялись друг другу в вечной любви и молодой капитан обещал, что сразу же после войны, «которая теперь может закончиться в любой день», он вернется, чтобы просить руки княжны. Он заверил Марию, что с ее братом все будет хорошо, а затем ему пришлось сесть на корабль.

Царь на несколько минут покинул Алексея, чтобы поговорить с Холмсом и Престоном. После он рассказал мне, что поблагодарил сэра Майкла от всей души и просил возвращаться просто погостить. Сэр Майкл обещал приехать, но оба они знали, что на самом деле это очень маловероятно.

Потом царь повернулся к Холмсу и обнял его. По щекам Николая текли слезы, и он их не стыдился. Сжав руки Холмса в своих, царь горячо поблагодарил его за спасение своей семьи и за все то, что Холмс для них сделал.

Николай отдал великому сыщику последнюю ценную вещь, которая у него оставалась, – браслет в виде цепочки, который ему подарила мать после первого причастия. Холмс сразу же надел браслет на руку и пообещал царю, что они обязательно еще встретятся. Царь в это искренне верил.

Затем Николай снова вернулся в дом и предложил мне попрощаться с другом. Я видел, что Алексей отдыхает, и оставил мальчика на попечении отца, а сам пошел к Холмсу.

– Ну, старина, ни о чем не беспокойтесь, – сказал мой друг. – Я сразу же после возвращения навещу миссис Уотсон и расскажу ей, что вы пребываете в добром здравии и хорошем настроении, а когда придет время, поведаю ей и Джону о том, каким героем вы себя показали и как вошли в историю.

Я пожал его руку, задержав в своей:

– Нет, Холмс, не надо им этого говорить. Просто скажите, что я их люблю всей душой и очень скучаю, и вернусь к ним, как только смогу.

– Я сделаю так, как вы скажете, доктор Уотсон.

Холмс развернулся и ушел с сэром Майклом. Когда они отплывали на шлюпке к кораблю, я чувствовал себя, как молодой Эбинизер Скрудж[21], когда все его друзья уезжали домой на Рождество, а он оставался один и мучился от ужасающего одиночества.

16 сентября 1918 года

Теперь Алексей научился ходить сам, без посторонней помощи, а меня и Уильям, и Холмс, и сэр Майкл в свое время заверили, что врач мне на замену обязательно приедет. Но мог ли я предположить, что одно-единственное брошенное вскользь замечание изменит мою жизнь на долгие месяцы вперед?

Однажды утром, когда великие княжны, Алексей и я завтракали на террасе особняка, а царь оставался с супругой, Татьяна пожаловалась на непонятные ощущения в животе. Она извинилась и больше за стол не вернулась. Я сразу же забыл об этом, но через несколько дней в дверь моего домика постучали. На пороге меня ждал приятный сюрприз: там стояла Татьяна.

– Ваше императорское высочество, всегда рад вас видеть! – воскликнул я. – Пожалуйста, проходите.

Мы прошли на мою небольшую террасу, сели в кресла, и я предложил княжне холодного лимонада, который только что приготовил выделенный мне слуга по имени Лоуренс. Татьяна отмахнулась от предложения и произнесла:

– Доктор Уотсон, за эти месяцы я стала воспринимать вас почти как дядю. Не только потому, что вы помогли Алексею вернуть здоровье, но в основном из-за вашего молчаливого понимания моих отношений с Сиднеем.

– Ваше императорское высочество, я считаю, что ваш брат в основном поправился сам – благодаря своим внутренним резервам, а не моему лечению. Что касается Рейли, то это ваше дело. Мне нечего сказать по этому поводу.

– Вот-вот, доктор, именно благодаря такому отношению я вас так и ценю. Поэтому я и пришла сюда. Последние несколько недель у меня не все в порядке с животом. Наверное, я подхватила какую-то специфическую островную болезнь. Иногда меня тошнит, и я чувствую себя отвратительно.

– А тошнота появляется в определенные часы или на протяжении всего дня?

– Только по утрам, доктор Уотсон, хотя иногда бывает, что и позже. Но чаще всего по утрам.

– Ваше императорское высочество, я думаю, неплохо бы мне вас осмотреть, – нерешительно предложил я.

– Доктор, теперь вы уже лечите мою семью целых два месяца, а то и больше. Вы очень опытный врач. Не тушуйтесь из-за моего статуса.

– Спасибо, ваше императорское высочество.

Осмотрев Татьяну, как любую женщину с подобными симптомами, я получил подтверждение того, о чем подумал. Когда княжна оделась и вернулась на террасу, я снова предложил ей сесть и заявил:

– Ваше императорское высочество, я должен сообщить вам радостную новость. Вы беременны.

Первой реакцией Татьяны был невероятный восторг:

– Ах, доктор Уотсон! Это так здорово! Я ношу под сердцем еще одного Сиднея! – И она поцеловала меня в щеку.

– Если честно, ваше императорское высочество, вряд ли миру нужны два Рейли. Тут и одного много, – пошутил я.

Княжна рассмеялась:

– Ну что вы, право слово! Конечно, миру просто необходимы столь великие люди.

Теперь пришел мой черед смеяться. Затем Татьяна вновь стала серьезной:

– Доктор Уотсон, я искренне верю, что отец все поймет, и точно знаю, что сестры только порадуются за меня. Что касается матери… Но, мой дорогой доктор Уотсон, не могли бы вы сходить со мной к отцу, чтобы я сообщила ему эту радостную новость в вашем присутствии?

– Вы уверены, что хотите, чтобы я присутствовал во время такого личного разговора?

– Абсолютно. Могу ли я желать более сильного союзника и лучшего друга? Пойдете? Пожалуйста!

Она крутила мной как хотела. Я был готов бежать туда, куда укажет ее маленький красивый пальчик.

– Да, конечно.

– Доктор, вы не могли ошибиться?

– Ваше императорское высочество, единственная болезнь, которую вы могли подхватить, известна в научных кругах как «бацилла Рейли».

Мы оба рассмеялись.

Теперь Татьяне требовалось спланировать, когда сообщить новость отцу, чтобы получить максимально благоприятную реакцию. Она решила для собственного спокойствия сделать это как можно быстрее и пришла к выводу, что сегодня вечером, после ужина, самое подходящее время. Отец расслабится, выпив бренди, и правильно воспримет то, что скажет ему Татьяна. А если потребуюсь я, то царь послушается моего совета, ведь я недавно вернул ему сына, который снова был относительно здоров и полон энергии.

Я согласился, и тем вечером Татьяна, царь и я отправились в сад прогуляться после ужина. Татьяна попросила сестер не вмешиваться.

Во время прогулки Николай выглядел счастливым и обнимал дочь за талию. Если бы не болезнь жены, ему больше было бы нечего желать. Однажды сэр Майкл сказал нам, что премьер-министр следит за тем, чтобы царская семья жила на уровне, близком к привычному им. Хотя, конечно, сэр Майкл не мог раскрыть ни точные суммы, ни детали организации дела.

– Папа, – решительно начала Татьяна, – я должна с тобой кое о чем поговорить, а доктор Уотсон любезно согласился составить нам компанию.

– А-а, заговор. Но поскольку заговорщиками являются двое из самых моих любимых людей на свете, то этого заговора мне не следует страшиться. – Царь рассмеялся.

– Нет, папа, бояться нечего. Это просто сделает меня самой счастливой женщиной на свете, и я надеюсь, что ты тоже за меня порадуешься.

Царь остановился и посмотрел на дочь. Он почувствовал, что ему предстоит услышать нечто серьезное.

– Что случилось, дитя мое?

– Папа, ты знал, что я испытываю очень теплые чувства к полковнику Релинскому. – До этой минуты я не подозревал, что княжна не сказала отцу, кем Рейли был на самом деле. – И я считаю, что из-за того положения, в котором мы оказались, ты все понимал и одобрял.

– Ты умна, Татьяна, и чувствительна, как цветок. – Николай поцеловал дочь в лоб.

– Папа, мы с полковником полюбили друг друга, полюбили по-настоящему. Буквально не зная, что будущее готовит нашей семье, я считала то время, которое проводила с полковником, подарком судьбы. Я ценила каждую минуту. Мы стали близки. И хотя рядом не было священника, чтобы связать нас официальными узами брака, мы верили, что соединились в глазах Господа.

По глазам царя я видел: он уже понял то, что дочь еще не успела ему сказать.

– Папа, сегодня утром доктор Уотсон любезно подтвердил то, о чем я догадывалась уже несколько дней. Папа, у меня будет ребенок.

Княжна смотрела отцу прямо в глаза, чтобы в глубине их увидеть истинный ответ, но ей не нужно было беспокоиться.

– Татьяна, девочка моя! Да, я знал. Я старался понять. И поскольку твоя мать, можно сказать, оставила нас и не сможет узнать эту новость, все упрощается. Твой ребенок станет моим первым внуком. Это важно. И у тебя есть мужчина, который тебя любит. Это не менее важно. Показательно, как меняется человек, когда не знает, выживет ли его семья, и какие вещи начинает ценить по-настоящему. Судьба преподала мне урок, и я его выучил.

Затем он нежно заговорил о чем-то с Татьяной по-русски, поэтому я оставил их вдвоем под желтым светом луны.

Моя радость за Татьяну и царя, да и за всю семью, несколько уменьшилась на следующее утро, когда Татьяна снова пришла ко мне. Она попросила меня еще раз сходить вместе с ней в особняк. На этот раз со мной хотел поговорить ее отец.

Когда мы пришли на террасу, Николай со мной поздоровался и предложил сесть напротив. Татьяна устроилась между нами.

– Вчера мы узнали важную новость, доктор Уотсон, не правда ли? – улыбнулся царь.

– Великолепную, ваше императорское величество.

Царь взял руку Татьяны в свою:

– Другие великие княжны и Алексей счастливы не меньше нас, и я не могу в достаточной мере выразить вам благодарность за всю вашу помощь.

– Уверяю вас, ваше императорское величество, к этому делу я не имел никакого отношения.

Фраза прозвучала двусмысленно, чего я вовсе не хотел, и царь с Татьяной, переглянувшись, не смогли сдержать улыбок. Я и сам рассмеялся.

– Доктор Уотсон, я должен попросить вас об одном одолжении, – продолжал царь, снова став серьезным.

– Если только это в моих силах.

– Доктор Уотсон… – Царь колебался, но потом все-таки продолжил: – Татьяна и вся моя семья хотели бы, чтобы вы остались здесь и помогали моей дочери во время самого важного периода ее жизни.

Меня словно сразило пушечным ядром. Я быстро сообразил, что мое путешествие домой откладывается по крайней мере еще на несколько месяцев, а образ моей любимой жены тает на горизонте.

– Но, ваше императорское величество, вы ведь знаете, что мои жена и сын находятся в Англии, – залепетал я. – Я уже давно их не видел. И пока с ними не встретится Холмс, они даже не знают, жив я или мертв. Есть другие врачи, настоящие специалисты, которые могут пользовать ее императорское высочество гораздо лучше меня. Я не нужен вам здесь, но я нужен своей семье в Англии. Пожалуйста, ваше императорское величество, ваше императорское высочество, не просите меня об этом! Все остальное я с радостью исполню, но я отчаянно хочу домой.

– Доктор Уотсон, мы все понимаем, и вы знаете, как мы сочувствуем вам. Вы очень много значите для нас всех, в особенности для Алексея и Татьяны. Но мы считаем, что беременность Татьяны должна остаться личным делом нашей семьи. Причины вы сами прекрасно знаете. И говорю вам честно: мы стали относиться к вам, как к любимому кузену, связь с которым была потеряна, но которого нам посчастливилось найти вновь.

– Но это неразумно. Есть врачи гораздо лучше меня!.. – взмолился я.

Николай перебил меня:

– Доктор Уотсон, вы сами пережили чудо рождения сына. Скажите, много ли разумного было в действиях вашей жены в предшествующие месяцы? Да, доктор, вы правы: наша просьба не слишком рациональна. Не сочтите нас эгоистами, но вы на самом деле нужны нам, мы действительно хотим, чтобы вы остались, и любим вас. Я попрошу нашего нового друга, когда он приедет, сделать так, чтобы вы могли связаться с семьей.

– Пожалуйста, доктор Уотсон, – присоединилась к отцу Татьяна. – Я просто не могу представить другого врача рядом с собой в такое время.

Я потерпел поражение. А поскольку царь обещал мне помочь связаться с Элизабет, я согласился.

Все Романовы так горячо меня благодарили, что я просто не могу передать охватившее меня чувство. Меня словно окружили теплые волны. Затем царь попросил Лоуренса немедленно отправиться за их новым связным, чтобы заставить того обеспечить мне связь с семьей.

Вскоре прибыл новый человек, сменивший сэра Майкла, и я отправился побеседовать с ним до того, как это сделает царь. В конце концов, мы же были знакомы: на смену сэру Майклу прислали не кого иного, как нашего союзника в Екатеринбурге Артура Томаса.

Друг возвращается

Артур заполнил все пробелы и ответил на все вопросы о случившемся после нашего побега. Самым забавным оказалось описание того, как большевики взвешивали все аргументы «за» и «против» следования совету Холмса насчет мнимой казни Романовых. Но до этого позвольте мне рассказать, что случилось с нашими товарищами, которые остались в Екатеринбурге.

Первое и главное – это отец Сторожев. Как Холмс и предвидел, сразу же после обнаружения опустевшего подвала большой отряд охранников из Ипатьевского дома быстро атаковал церковь. Они нашли несчастного старика побитым и связанным, а выслушав печальный рассказ, перемежаемый стонами боли, многие охранники, жаждавшие крови, смягчились и даже состязались в том, кто первым поможет священнику. Одни принесли ему воды, другие уложили в постель. Чекисты полностью ему поверили.

Юровского вскоре освободили, после того как его спавшие подчиненные услышали, что происходит на вокзале. Комиссар лично повел туда людей. Мы уже сбежали, а Габлинев с соратниками продолжал сражаться. В конце концов их окружили объединенные силы охранников Ипатьевского дома, ЧК и ряда временных группировок войск красных. Артур сказал, что, по словам Юровского, Габлинев был последним оставшимся в живых и, чтобы не попасть в руки ЧК, покончил жизнь самоубийством.

Когда Юровскому сообщили, что царская семья сбежала, он отправился в церковь, велел своим подчиненным вытащить отца Сторожева из кровати и уже собирался пытать несчастного. Его остановили Престон и Томас, и в результате Юровский отдал отца Сторожева им на попечение. Гораздо позднее Юровский заявил Престону, что не сомневается в участии священника в беспорядках, как он это называл, хоть и не может это доказать, и ему следовало бы убить Сторожева хотя бы в качестве урока для тех, кто симпатизирует белым. Но он так и не предпринял никаких действий против святого отца.

Как и предполагалось, монахинь никто не обнаружил, а двое мужчин, оставленных для их охраны, сделали все, как и планировалось, – проводили монахинь домой следующим вечером, как только спустилась темнота.

После того как Томаса отозвали назад в Англию, примерно через неделю после нашего побега, Престон остался и продолжал играть свою роль. Он каждый день требовал встречи с царской семьей, а Юровский каждый день отказывался, демонстрируя актерские способности не хуже англичанина.

Когда в Перми игра Юровского провалилась, сам комиссар, Белобородов и Ермаков долго спорили по поводу дальнейших действий. Томас услышал их перепалку во время прогулки. Он наклонился, будто бы завязать шнурки, а трое мужчин тем временем орали друг на друга на улице как раз перед отелем «Америка».

Наконец победу в споре одержал Юровский, который убедил остальных ему подыграть. Он буквально в лицах продемонстрировал, что Белобородов почувствует, когда ему отрежут яйца, а затем повесят, и в итоге добился согласия: они «казнят» Романовых. Томас утверждал, что «большевистский балет», как он назвал сцену на улице, был невероятно смешным. Престон давился от смеха, когда Томас ему повторил движения Юровского.

Итак, наш друг Артур Томас вернулся, а когда царская семья узнала о его важной роли в их побеге, они не уставали его благодарить и всячески демонстрировали свою признательность.

Вот что случилось с теми, кто остался в России. Теперь только местонахождение Томаса Престона оставалось тайной.

Война окончена!

11 ноября 1918 года

В этот великолепный день Лоуренс прибежал в особняк, держа в руке лист бумаги. Телефонограмму ему только что передал один из радистов, который буквально прыгал от радости.

Лист бумаги вручили царю, тот хлопнул себя по колену, встал и воскликнул:

– Слава Господу! Война окончена!

Я тоже подпрыгнул от счастья, забывшись, и буквально выхватил лист бумаги из рук царя. Но теперь все хохотали и целовались. Царь побежал сообщить новость своей супруге, а я увидел Томаса, который поднимался вверх по склону.

Хотя он еще находился слишком далеко, я видел по губам, какую новость он пытается нам сообщить.

– Какой великий день, доктор Уотсон! – закричал Томас, добравшись до нас. Он поклонился царской семье и поздравил их.

– Нет, это мы должны вас поздравлять, – сказала Анастасия. – Ведь это ваша страна выиграла войну. Вы, американцы и французы.

Затем Томас рассказал, что кайзера свергли и по этому поводу он больше ничего не знает. Пока Томас сообщал нам новости, Алексей расхаживал с важным и самодовольным видом, пародируя своего дядю, кайзера, а пальцами изображал торчащие кверху усы Вильгельма и напевал: «Глупый Билли[22], Глупый Билли, что случится с дядей Вилли?»

Закончив песенку, мальчик замер на месте, а его сестры внезапно перестали смеяться, потому что до членов царской семьи дошло, что кайзер, хотя и являлся врагом, был их кровным родственником. И что на самом деле случится с ним и его троном? Вывезут ли его из страны, как и их, или ему не повезет? Это дало им почву для размышлений.

Первой заговорила Ольга:

– Несмотря ни на что, ни один монарх не заслуживает тех страданий, через которые прошли мы.

Мы с Томасом промолчали. Настроение членов царской семьи сильно повлияло и на наше, радость немного утихла. Будучи англичанами, мы не особенно волновались за кайзера и его проклятый трон, но нам было грустно видеть людей, о которых мы заботились, такими опечаленными. Поэтому мы с Томасом решили куда-нибудь сходить и отпраздновать новость вдвоем.

14 декабря 1918 года

Теперь месяцы летели быстро. Татьяна была счастлива и здорова, ее беременность развивалась нормально, но я по-прежнему тосковал по своей семье.

Томас прилагал все усилия, чтобы получить для меня разрешение на связь с Элизабет, но все просьбы отклоняли. Хотя в Лондоне знали, что просьба исходит непосредственно от Августа, мы получали в ответ твердое «нет».

– Не грустите так, доктор Уотсон, – обычно успокаивала меня Татьяна. – Я уверена, что мистер Холмс, с его-то уникальными способностями, понял, что происходит, и постоянно поддерживает связь с вашей женой.

Конечно, я знал, что она права, но мне все равно было не по себе. И я решил поговорить с Томасом.

– Артур, вы говорили, что, когда Бальфур отдал вам приказ отправляться сюда, врач на смену мне даже не упоминался? – уточнил я.

– Ни единым словом.

Я не рассказывал Томасу всего, что произошло с нами после побега из России, – только то, что ему требовалось знать. Хотя Артур вел себя как друг и доказал свою преданность в Екатеринбурге, Холмс заставил меня очень скептически относиться ко всем, не входящим в наше самое ближайшее окружение. И я не собирался подводить Холмса, царскую семью и тем более самого себя.

Однако насчет Томаса могу сказать, что он был истинным дипломатом. Все видели, что у Татьяны с каждым днем растет живот, между тем Томас по этому поводу не произнес ни слова. А так себя вести мог или настоящий дипломат, или слепой болван. Я относил Артура Томаса к первой категории.

Прошло еще несколько месяцев, и мы узнали об изгнании кайзера и печали короля Георга из-за гибели его дорогих родственников Романовых, хотя я понимал, что последнее является только официальной версией.

2 апреля 1919 года

Это моя первая запись в новом году. Срок родов Татьяны неуклонно приближался, и я через месяц с небольшим должен был покинуть этот одновременно благословенный и проклятый остров. Я буквально начал считать дни. Время пролетело быстро. Однажды утром, когда солнце внезапно, как всегда в Карибском море, блеснуло из-за горизонта, меня разбудила Сара. Время пришло. Ребенок должен был вот-вот появиться на свет.

Царь уже ждал меня у входа в комнату Татьяны:

– С ней все будет в порядке, доктор Уотсон?

– Ваше императорское величество, княжна и плод здоровы. А теперь простите, я ей сейчас нужнее вас.

С этими словами мы с Сарой вошли в комнату и закрыли за собой дверь.

Сара выполняла функции медсестры и моей помощницы во время родов, а когда на свет появился мальчик, крепкий и громко вопящий, Сара назвала этого ребенка подарком богов.

Роды у Татьяны были не очень тяжелыми, дискомфорт во время беременности вызывала только стоявшая на острове жара. Княжна сразу же попросила дать ей сына, и Сара со счастливой улыбкой вручила ей младенца.

Татьяна плакала, ребенок кричал, а я вышел к Николаю. Там собралась вся семья – конечно, без царицы.

– Ваше императорское величество, ваши императорские высочества, это мальчик. – объявил я.

Радостные крики, которыми разразились окружающие, были гораздо громче воплей младенца.

– А мы можем зайти? – спросил Алексей.

– Да, но я предложил бы навещать княжну по одному. Ваше императорское величество, вы должны зайти первым.

Я не успел закончить фразу, а Николай уже оказался рядом с постелью Татьяны.

– Посмотрите, посмотрите на моего внука! – восклицал он. – Только полюбуйтесь, какой он большой и сильный! Доктор, посмотрите же на это чудо! Готов поспорить, что он вырастет таким же высоким, каким был мой отец.

После этих слов царь не выдержал и расплакался. Он осторожно держал крошечную ручку ребенка, а Татьяна опустила ладонь на руку отца.

Когда царь взял себя в руки, он спросил, нельзя ли отнести ребенка к царице, чтобы показать ей внука. Вначале я хотел попросить его подождать, но, увидев его умоляющие глаза, отказать не смог. Но на всякий случай я решил пойти вместе с ним. Царь тут же согласился.

Показав новорожденного племянника поджидавшим снаружи домашним, Николай вместе со мной и младенцем отправился к царице. Вся остальная толпа ворвалась к Татьяне.

Царица сидела в одном из плетеных кресел. Окна были распахнуты, и женщина безвольно смотрела на море. Царь подошел к ней и встал так, чтобы лицо царицы было обращено к нам.

– Солнышко! – позвал он. – Солнышко! Взгляни, моя дорогая! Это твой внук. Татьяна только что стала мамой. А мы с тобой теперь старые развалины, бабушка с дедушкой. Как тебе такое – бабушка и дедушка? Вот, Солнышко, подержи своего внука. Он – благословение за твою доброту.

Он очень осторожно вложил ребенка, который снова захныкал, в руки царицы, но продолжал сам его поддерживать.

Когда ребенок закричал, царица очень медленно склонила к нему голову, но на ее лице так и не появилось никакого выражения. Однако я одновременно с царем увидел нечто необычайное: в уголке глаза царицы появилась слеза, которая затем медленно покатилась по щеке, оставляя влажный след. Больше никаких признаков осознания происходящего не было – ни улыбки, ни движения глаз, вообще никаких физических проявлений, только одна эта слеза.

– Вы видели, видели? – плакал царь, как и ребенок на руках его жены. – Она понимает, она действительно понимает!

Эта единственная слеза, так осторожно, с таким глубинным пониманием, если хотите, выкатившаяся из глаза царицы, была для меня еще более трогательной, чем рождение ее первого внука.

Конечно, Татьяна назвала ребенка в честь его отца, и я снова в шутку покритиковал ее за то, что в мире появился еще один Сидней Рейли. Но дело было сделано, и ребенок совершенно точно не мог вернуться туда, откуда пришел.

Моя работа на острове на самом деле подходила к концу.

С младенцем и Татьяной все было прекрасно. Между ними мгновенно установилась связь, как между любой матерью и ее ребенком, это была чистая любовь и надежды на будущее. Царь теперь проводил много времени с маленьким Сиднеем, почти столько же, сколько с царицей, и старался как можно чаще свести их вместе. Поразительно, но казалось, что царица демонстрирует какие-то реакции. Она не узнавала свое окружение, а также людей, которые ее любили, но теперь сама держала ребенка, когда ей клали его на руки. В ней начинали просыпаться чувства.

Мы все это видели, и Ольга, которая теперь заменила Татьяну подле матери, рассказала, что один раз, когда царь собирался забрать Сиднея, царица попыталась удержать ребенка у себя на руках. Николая это обрадовало, и он также заявил, что один раз, когда ребенок плакал в детской, царица повернула голову в том направлении, словно поняла, что происходит.

Из всех детей императора появлением племянника больше всех, похоже, гордился Алексей. Он проводил с Сиднеем много часов, позволял тому держаться за его пальцы, и мы слышали, как он говорит малышу:

– Ты будешь бегать и лазать по деревьям, и драться, и играть, и тебе никогда не нужно будет беспокоиться о том, чтобы не удариться. Обещаю тебе, я буду за тобой присматривать, Сидней.

В такие моменты, если Сара сидела рядом, то обычно с любовью смотрела на тех, кого теперь считала своими родственниками, и одновременно плакала и смеялась. Потом она говорила мне:

– Доктор Уотсон, эти дети обязательно совершат нечто особенное, когда вырастут. Им предначертано творить великие дела. Я это знаю, я это чувствую.

* * *

4 мая 1919 года

Прошел еще один месяц, и я через Томаса наконец получил разрешение отправляться домой, потому что буквально пригрозил вплавь сбежать на соседний остров, а там сесть на корабль, идущий домой. Больше здесь меня совсем ничто не удерживало.

20 июня 1919 года

Прошло больше года со дня нашего прощания с Элизабет. Но теперь я возвращался домой. Домой! Какое простое, но одновременно многозначительное слово! Я молюсь Богу, чтобы ты, мой потомок, никогда не был вынужден в полной мере осознать его значение ни при каких обстоятельствах.

Корабль ожидался через пару недель, а на нем должна была прибыть моя замена. Томас сказал, что, скорее всего, это будет военный врач, из военно-морского флота, который получил строгий приказ хранить тайну. В дальнейшем оказалось, что он был прав.

Теперь царская семья знала, что я уезжаю, и хотя они пытались удержать меня на острове, но понимали, что мой долг по отношению к ним выполнен в полной мере и даже больше, и приняли мой приближающийся отъезд с императорской благосклонностью.

4 июля 1919 года

Мой «спасательный корабль» пришел 4 июля, и этот день оказался праздником независимости не только для американцев, но и для меня. Как Томас и предполагал, военный врач, прибывший мне на смену, получил очень четкие и строгие приказы. Мы с ним провели вместе какое-то время, обмениваясь вопросами и ответами. Я описывал процедуры, слабости, привычки, предпочтения каждого члена семьи. Я понял, что этот молодой врач, Бернард Харроу, способен прекрасно выполнять обязанности, которые теперь переходили к нему. Я мог спокойно уезжать без чувства вины.

В прошлом году вечером перед отъездом моих друзей произошло очень многое. А перед моим отъездом царская семья устроила для меня прощальный ужин. Томас был приглашен в качестве гостя.

Звучали тосты, лились слезы, всплывали трогательные воспоминания, но мы старались сдерживать эмоции. Истинный всплеск чувств предстоял на следующий день.

В тот вечер я попрощался с Ольгой, потому что на следующее утро ей предстояло остаться в доме с матерью. После того как я сказал княжне «до свидания», я пошел попрощаться с царицей. Меня сопровождал Николай.

Царица Александра сидела в кровати и, казалось, не понимала, что я прощаюсь. Я взял ее руку, чтобы поцеловать, и удивился, когда ее пальцы вдруг сжали мою кисть, словно она не хотела меня отпускать. Меня потрясла подобная реакция, и я подозвал царя, чтобы тот сам это увидел. Конечно, теперь Николай в еще большей степени уверовал, что жена идет на поправку, пусть и медленно. Хотя, судя по поведению царицы после рождения Сиднея, я тоже начинал так думать. Я обещал сделать все возможное, чтобы прислать к ней соответствующего специалиста.

Возвращение домой

5 июля 1919 года

В мое последнее утро на острове я отдельно попрощался с Лоуренсом, потом тихо поговорил один на один с Сарой. Это были особые минуты для нас обоих. Она вручила мне амулет для Джона – по ее словам, чтобы «оберегать от зла, исходящего от больших белых дьяволов», – крепко обняла меня и поцеловала, сказав, что это объятие и поцелуй будут защищать меня, пока я не окажусь в безопасности рядом с женой. Царская семья в сопровождении Томаса пришла на причал, чтобы уже там попрощаться со мной должным образом.

Анастасия и Мария тепло обняли меня, а последняя велела «надрать капитану Ярдли уши» за то, что он за все эти месяцы ни разу с ней не связался. Дольше и крепче всех меня обнимал Алексей, который сказал:

– Вы были одним из самых верных друзей за всю мою жизнь, доктор Уотсон. Мне будет вас ужасно не хватать, но я никогда, никогда вас не забуду. И я молюсь, чтобы вы вернулись к нам, когда сможете.

Затем ко мне подошла Татьяна с маленьким Сиднеем на руках. Она вручила младенца мне:

– Вы – его истинный крестный, доктор Уотсон. И всегда им будете. Я молюсь за вас и обещаю вам следующее: когда-нибудь мой сын найдет способ отплатить вам, хотя бы частично, за все то добро, что вы совершили для меня, моей семьи и моего ребенка. Я люблю вас, доктор Уотсон, и надеюсь, что вы изыщете возможность когда-нибудь вернуться к нам. Если каким-то чудом приедет мой большой Сидней, я расскажу ему, как вы мне помогли.

Она поцеловала меня, я поцеловал Сиднея и вернул его Татьяне.

Царь прощался последним из семьи. У него в глазах стояли слезы. И хотя он силился что-то сказать, у него ничего не получилось, настолько его переполняли эмоции. Казалось, он отчаянно ищет слова, а затем внезапно его лицо озарила улыбка, он поднял обе руки к груди и медленно снял с пальца самое дорогое, что у него было, – обручальное кольцо, и вручил его мне.

Когда я попытался отказаться, Николай сжал мой кулак с кольцом внутри, и я увидел радость в его глазах: он нашел подарок, которым мог показать, как ценит меня и как благодарен мне. Теперь уже я не мог найти слов.

Томас помог залезть в шлюпку, пожал мне руку, велел ни о чем не беспокоиться и пообещал, что мы встретимся в Лондоне, когда он вернется.

По мере того, как шлюпка уходила от причала и приближалась к кораблю, который должен был везти меня домой, фигуры людей, которые были такими близкими на протяжении столь долгого периода времени, все уменьшались и таяли вдали.

Дома

9 июля 1919 года

Я вернулся в Лондон меньше чем через пять дней. Мое «спасательное судно» оказалось старым легким крейсером, капитан которого вместе с командой выглядели вялыми и уставшими, как и их корабль. Для них я был неким мистером Уилсоном; капитан не знал Уильяма Ярдли и не мог рассказать новости, которые имели бы для меня значение.

В Харвиче меня встречал матрос, и когда он вез меня в Лондон, у меня в теле с каждой минутой все сильнее бурлил адреналин.

Матрос высадил меня с багажом перед парадным входом в мой дом в восемь вечера. Колени у меня буквально подгибались от волнения и страха. Я подошел к двери, и меня будто парализовало: я не мог позвонить. Потом я все-таки нажал кнопку и услышал донесшийся изнутри знакомый голос:

– Кто там?

В горле у меня внезапно пересохло, как в Сахаре. Я смог лишь невнятно что-то прохрипеть в ответ.

– Кто там? – снова спросила жена.

– Элизабет, дорогая! – Голос наконец вернулся ко мне.

Через какую-то долю секунды дверь резко распахнулась и жена бросилась мне в объятия.

– Джон, Джон, Джон! – Это было все, что она могла произнести между рыданиями.

Мы вошли в дом вместе – вернее, я почти нес жену, так крепко она хваталась за меня. После бессчетного количества поцелуев, слез и криков радости мы наконец отпустили друг друга и со смехом рухнули на диван в гостиной.

У жены накопилось множество вопросов, но вначале я задал свой. Убедившись, что с Элизабет все в порядке, как и всегда, я спросил про Джона. Он уже спал в своей комнате, и мы отправились наверх, чтобы я мог взглянуть на сына. Он лежал на кровати, плотно завернувшись в одеяло, как в сари. Боже, как же он вырос! Я смотрел сверху вниз на своего мальчика и, не в силах сдерживаться, разрыдался. Элизабет отвела меня вниз, чтобы я не разбудил Джона.

Она снова усадила меня на диван и крепко обнимала, пока я плакал, изливая наружу все разочарования, трудности и опасения последнего года. Я ничего не мог с собой поделать, не мог остановить поток слез. Элизабет, как и всегда, все поняла и позволила мне выплеснуть накопившиеся эмоции.

Наконец, когда слезы кончились, я смог спросить Элизабет про Холмса. Ее смущенный и обеспокоенный вид напугал меня.

– Элизабет, в чем дело? Что с Холмсом? Как он?

Жена продолжала смотреть на меня, ее глаза были полны жалости и сострадания, и теперь уже она расплакалась.

– Элизабет, что случилось? В чем дело? – вскричал я.

– О, Джон…

– Элизабет, да говори же! Что с Холмсом?

– Джон, мистер Холмс мертв. Он умер несколько месяцев назад.

Меня будто кто-то ударил в солнечное сплетение; дыхание перехватило.

Я все еще пребывал в состоянии шока, когда Элизабет помогла мне пройти в нашу с ней спальню и переодеться. Наконец я смог задать рациональные вопросы:

– Как? Где?

– В газетах только сообщили, что Холмс находился на судне где-то в Атлантике, возвращался с крайне секретного задания, которое помогло сократить продолжительность войны. Сказали, что корабль потопили немецкие подводные лодки. Погибли все, кто находился на борту. Я сохранила газеты, чтобы ты сам мог их прочитать.

– Элизабет, скажи мне, кто-нибудь из правительства связывался с тобой по этому поводу?

– Да, Джон. Вечером, перед тем как в газетах опубликовали эту историю, ко мне пришел человек. Он заявил, что он из правительства, но не может мне сказать, кто он и даже какую службу представляет. Он говорил про меры безопасности в период ведения войны и все в таком роде. Но это был очень приятный человек, Джон. Он на самом деле тревожился за нас. Первым делом он сказал мне, что ты находишься в полной безопасности, чтобы я не думала, будто с тобой, как и с мистером Холмсом, случилось несчастье.

Затем он сообщил мне про гибель Шерлока. Он сказал, что новость опубликуют в утренних газетах, но информация будет подаваться туманно и публике сообщат не все факты. Он добавил, что это дело сопровождают строгие меры безопасности, так как война продолжается, а вся правда, вероятно, не будет доведена до сведения общественности никогда.

Потом он сказал, что пришел ко мне по собственной инициативе, его никто не посылал. Он лично хотел меня успокоить и сообщить мне, что с тобой все в порядке. Он сказал, что тебя не было вместе с мистером Холмсом, что ты остался там, где был. Место твоего пребывания он не может открыть, но ты занимаешься особым медицинским случаем.

Когда я спросила, не знает ли он, когда ты вернешься домой, он ответил, что точной информации об этом у него пока нет, а ему самому, скорее всего, больше не представится возможность со мной связаться. Но через три месяца по почте пришло вот это. – Элизабет принесла письмо, которое держала в запертом ящике моего письменного стола.

Там была только одна фраза: «ДОМОЙ ПРИМЕРНО ЧЕРЕЗ ПОЛГОДА». Больше ничего.

– Элизабет, этот человек тебе как-то представился, сделал хоть какой-то намек, почему он проявил такую личную заинтересованность?

– Нет, Джон. Судя по тому, что ты мне рассказывал о своих делах с мистером Холмсом, я решила, что это часть твоего прошлого. В свои годы я уже научилась чувствовать, кто хороший человек, а кто плохой. Это был хороший человек.

Всей этой информации оказалось слишком много для меня. Я не провел дома и получаса, когда получил ужасное сообщение о Холмсе. Я еще даже не начал думать о судьбах Ярдли и Престона и о том, что стало с отцом Ярдли после того, как он услышал новость. Мне было очень тяжело. После воссоединения с Элизабет и Джоном меня буквально вытолкнуло за грань сознательного, я испытывал невероятное напряжение и усталость и наконец заснул, все еще держа в руке письмо, которое тот человек прислал Элизабет, и раздумывая, кем же он мог быть.

10 июля 1919 года

Я проснулся поздним утром и увидел Джона, который стоял над моей кроватью и внимательно смотрел на меня сверху вниз. Когда я повернулся, открыл глаза и увидел сына, у него на лице появилась широкая улыбка, и он заговорил юношеским баском со своей обычной веселостью:

– Папа, как здорово, что ты дома!

Следующие несколько минут мы обнимались и целовались, а я повторял сыну, что он вырос очень большим, и это соответствовало истине. Не забыл я и похвалить Джона за заботу о матери в мое отсутствие.

– Мне очень жаль мистера Холмса, – признался он позднее, после всех наших проявлений чувств, и спросил: – А вы с мистером Холмсом убили много немцев, прежде чем они до него добрались?

Джон читал газеты и явно ожидал какой-нибудь сказочной военной истории.

В этот момент в комнату вошла Элизабет:

– Джон, не надо задавать такие вопросы. Твой отец и так расстроен из-за своего друга и обойдется без твоих глупостей.

– Нет, Элизабет, все в порядке. Джон спрашивает о вполне нормальных вещах.

Я объяснил, что мистер Холмс погиб как герой, помогая Англии в войне. Казалось, это простое объяснение удовлетворило Джона, по крайней мере на какое-то время, и он снова меня тепло обнял.

Позднее в тот день мы с Элизабет обсуждали, что стало с собственностью Холмса и его домом под Истборном. Хотя Майкрофт взял все хлопоты на себя, он звонил Элизабет и заставил ее пообещать, что я, в свою очередь, свяжусь с ним сразу же по возвращении.

Элизабет объяснила, что Майкрофт избавился от большей части собственности, но кое-что оставил себе. Со временем он продаст и другие вещи растущим толпам ненасытных коллекционеров, которые теперь буквально преследуют его. Но до этого он хотел выяснить, какие предметы имеют для меня особую ценность, чтобы передать их мне.

Больше всего меня теперь беспокоило выяснение обстоятельств того, что на самом деле случилось с Холмсом, Ярдли и Престоном. Майкрофт подождет. И я чувствовал, что первый шаг должен сделать в том направлении, откуда началось это приключение.

* * *

Я намеревался отправиться на Даунинг-стрит, дом 10. Мне требовались ответы. Но затем я передумал и отправился в Адмиралтейство, чтобы поговорить с адмиралом Ярдли еще до того, как стану беседовать с кем-либо еще. Я был уверен, что так поступил бы Холмс.

Дежурный офицер вначале посчитал, что не может сообщить местонахождение адмирала, но, выяснив, кто я («Тот самый доктор Уотсон?!»), он сообщил, что адмирал не несет службу в море, а снова находится в Скапа-Флоу и я могу позвонить ему туда.

Затем, хотя Элизабет утверждала, что в газетах сообщили о гибели всех, кто находился на борту, когда затонул корабль, я все-таки спросил про капитана Ярдли. Офицер порылся в папках и просто сообщил:

– Скончался.

Скончался. Молодого Ярдли больше нет. Я не мог с этим смириться, мне требовалась более полная информация, и я знал, где могу ее получить.

Перед тем как поехать домой звонить адмиралу, я решил попробовать узнать, что с Престоном, и отправился в Министерство иностранных дел. Сотрудница, которая лично знала сэра Майкла, сказала мне, что «он погиб на том корабле вместе с мистером Холмсом».

Поскольку эта сотрудница общалась с сэром Майклом, я поинтересовался, не знакома ли она и с его сыном.

– О, Томас Престон! Лично я его не знаю, но помню, что он находился в России, когда там расстреляли царя с семьей. Да, я это припоминаю.

– А вы можете мне сказать, где он сейчас?

– Сейчас? Вы имеете в виду – в эту минуту?

– Да, – довольно раздраженно ответил я.

– Наверху, – был мне ответ.

– Что? – воскликнул я так громко, что, как мне показалось, от звука моего голоса задрожал потолок. – Что значит «наверху»?

Сотрудница посмотрела на меня как на сумасшедшего:

– Это значит именно то, что я сказала. Сэр Томас, вероятно, находится у себя. Кабинет номер две тысячи четыреста семь.

Наверное, я взбежал по лестнице быстрее, чем слово «спасибо» успело слететь с моих губ.

Я вошел в приемную и представился секретарше Престона. Она заглянула к нему, чтобы объявить обо мне, вернулась и придержала для меня дверь в личный кабинет Томаса Престона. Однако, зайдя туда, я обнаружил внутри человека, которого никогда в своей жизни не видел. Совершенно незнакомый мне мужчина горячо приветствовал меня:

– Здравствуйте, доктор Уотсон! Какая честь, сэр! Но чему я обязан этому удовольствию? Почему вы пришли ко мне?

– Простите, сэр, я чего-то не понимаю. Я рассчитывал встретиться с сэром Томасом Престоном.

– Я – Томас Престон.

Новые тайны

После того как хозяин кабинета усадил меня в кресло, а я немного пришел в себя, он заверил меня, что он именно тот, кем представился, и даже продемонстрировал мне снимок, на котором были запечатлены он сам, его мать и сэр Майкл Престон. Когда я возразил, что это может быть фотография снятых вместе друзей, он ответил, что теперь понимает, как на мой разум повлиял Холмс и почему мне удавалось так успешно помогать великому детективу.

У меня не было настроения для пустой болтовни, и я так и заявил. Но поскольку я не знал, что известно настоящему Томасу Престону, я не мог объяснить ему и свою странную реакцию. Поэтому я попросил его набраться терпения, пока я задаю вопросы:

– Сэр Томас, вы знаете, где и с какой целью находился ваш отец, когда его убили?

– Нет, доктор Уотсон, мне ничего не говорили. Только то, что это была важная миссия. Когда мой отец погиб вместе с мистером Холмсом, в министерстве мне сообщили, что он выполнял секретное военное поручение и я могу гордиться тем, что он сделал для своей страны.

– Кто вам это сказал, сэр Томас?

– Министр иностранных дел, мистер Бальфур.

– Еще один вопрос, если можно. Как так получилось, что вы не добрались до Екатеринбурга?

– Но откуда вы это знаете? Предполагалось, что информация будет храниться в секрете.

– Пожалуйста, доверьтесь мне. Что случилось? Кто или что вас задержало?

– Доктор Уотсон, я не уверен, что мне следует говорить с вами о том, где я находился. В то время это было под строжайшим секретом.

– Сэр Томас, я очень близко сошелся с вашим отцом в последние недели его жизни. Я сам не могу вам рассказать, где он был и что делал, из-за той же государственной тайны, но вы знаете из газет и от мистера Бальфура, что он выполнял особое задание для страны. Вы также знаете, что, поскольку мистер Холмс погиб вместе с вашим отцом, они работали вместе. Если бы не поворот судьбы, я тоже погиб бы на том корабле. Пожалуйста, сэр Томас, поясните, почему вы так и не добрались до Екатеринбурга?

Престон напряженно думал несколько минут, расхаживая по кабинету, затем сел напротив меня:

– Доктор Уотсон, очевидно, что вы знаете гораздо больше, чем должен знать человек, не вовлеченный в дело. Более того, вы единственный, кто непосредственно общался с моим отцом незадолго до его смерти. Да, я вам доверюсь. Но мне нужна одна гарантия.

– Только попросите.

– При первой же возможности вы расскажете мне все об этом деле. Все о моем отце.

– Договорились.

– Хорошо. Итак, доктор Уотсон, меня отправили в Россию в начале июня. В Петроград. Я ждал переправки в Вологду, а оттуда в Екатеринбург, когда меня выкрали.

– Вы сказали «выкрали»? Кто? Зачем?

– Кто это сделал, я знаю: белые. Но зачем – не понимаю до сих пор.

– Это не имеет совершенно никакого смысла, – заявил я. Затем мне внезапно пришла в голову одна мысль: – Сэр Томас, а зачем вас отправили в Россию?

– Еще один хороший вопрос, доктор Уотсон. Мне сказали, что сообщат об этом после моего прибытия. Но я так и не встретился с сэром Джорджем Бьюкененом, который уже находился в Вологде. Единственный человек, с кем у меня был непосредственный контакт, – это полковник ЧК…

– По фамилии Релинский, – договорил за Престона я. – Это я знаю.

– Но, боже мой, откуда?!

– Это часть того, что я пока не могу вам передать. Но, пожалуйста, расскажите, как вас освободили.

– Меня просто отпустили. Примерно через неделю. И предупредили, чтобы никому ничего не говорил, или они найдут меня, где бы я ни был, и убьют. Не боюсь признаться вам, доктор Уотсон, что этот опыт не похож ни на что, ранее случавшееся в моей жизни. Ладно бы речь шла о какой-то тайной операции, в которой задействованы шпионы или переодетые агенты, вроде ваших с мистером Холмсом приключений. Но я дипломат, меня никогда не готовили к тому, как вести себя в заложниках.

– Но вы сказали, что вас схватили белые. Откуда вы это знаете?

– В общем-то, они сами мне сообщили. Похитители заявили, что работают против большевистской революции, и поскольку я британец, то являюсь орудием красных. Когда я объяснил, что британцы фактически в одиночку финансируют контрреволюцию, они просто посмеялись и потребовали показать миллионы фунтов стерлингов, которые я припас для них. Они со смехом говорили, что лично передадут их адмиралу Колчаку. В любом случае у меня создалось впечатление, что вся эта история – какой-то трюк. В ней было что-то фальшивое. Может, они на самом деле и не белые, я не знаю. Ко мне нормально относились, а потом отпустили. После моего возвращения в наше консульство в Петрограде мне велели пользоваться фамилией Стэнли и сказали, что меня вскоре доставят назад в Англию на одном из британских кораблей.

– Так, ничего не говорите, – перебил я. – Позвольте мне побыть ясновидящим, читающим чужие мысли. Назад вас доставили на поврежденном крейсере под названием «Внимательный», так?

Я ни разу не видел такого изумления и неверия. Объяви я Престону, что завтра песок станет самым дорогим товаром в мире, абсолютно уверен, что он не был бы настолько поражен. Однако он сумел кое-как взять себя в руки и кивнул.

Также он сказал, что на корабле, отвезшем его домой, его принимал адмирал Ярдли, но ни тот, ни другой не знали о связи каждого из них с сэром Майклом.

– По возвращении меня какое-то время не отпускали домой для «выслушивания доклада после выполнения задания и отдыха» – как мне сказали. Освободился я только во второй половине июля. Первого августа мне присвоили рыцарское звание за верную службу королю. Мне это показалось несколько избыточным, но кто я такой, чтобы, как говорится, смотреть в зубы дареному коню?

Больше Престон мне ничего рассказать не мог, и я, в свою очередь, больше ничего не мог рассказать ему. Я пообещал встретиться с ним в самом ближайшем будущем и направился домой. Дело близилось к вечеру.

Вернувшись, я почувствовал себя вымотанным после дневных трудов, но был счастлив увидеть Элизабет, бросившуюся ко мне, как только я перешагнул порог. Однако радость перешла в беспокойство, когда я увидел выражение лица жены.

– Джон, к тебе пришел посетитель, – сразу предупредила она. – Я знала, каким усталым ты вернешься, и пыталась от него отделаться, но мне не удалось. Я понятия не имела, как поступить, так что просто пригласила его в дом.

– Элизабет, с тобой и Джоном все в порядке?

– Да, вполне. Он вел себя как истинный джентльмен.

– Кто, Элизабет? Кто хочет со мной встретиться?

– Джон, это некий мистер Джон Клей.

Джон Клей? Здесь, в моем доме? Фактически я не видел этого преступника с 1890 года, когда Холмс расследовал тайну «Союза рыжих». Но он создал нам немало проблем, после того как сбежал и в особенности после смерти Мориарти, когда Клей стал одним из самых зловещих преступников Англии. Я бегом бросился в гостиную.

Там сидел настоящий паук. Я почти воочию видел, как липкие нити паутины исходят от этого человека и на конце каждой висит по преступнику и преступлению.

– Как вы осмелились прийти в мой дом?! – закричал я.

– Ну же, доктор Уотсон, я всегда знал, что вы вежливый человек и неизменно держитесь в рамках приличий. Не ожидал от вас такой реакции.

– А чего вы от меня ожидали?

– Успокойтесь, доктор. Сколько злобы от обычно столь мирного человека! На протяжении многих лет я такого наслушался от вас и мистера Холмса, что это мне следовало бы плеваться ядом.

– Я совсем не нахожу это забавным, и я не желаю возобновления контактов с вами. Что вам надо? Зачем вы здесь?

– Можно мне снова сесть, доктор Уотсон?

– Нет, нельзя. Говорите, зачем пришли, и убирайтесь!

Он посмотрел на меня из-под почти опущенных век. Я знал, что по уровню интеллекта я не способен конкурировать с этим человеком, тем не менее считал, что в собственном доме у меня больше преимуществ.

– Доктор Уотсон, вы, вероятно, не поверите тому, что я вам скажу, но я все равно это скажу.

Больше всего в своем темном костюме и плаще (хотя стояла теплая приятная погода) он напоминал мне двойника его бывшего наставника. И головой он качал в той же манере, как покойный профессор. Холмс смотрел на Мориарти, как на безжалостную рептилию, и теперь Клей, казалось, совершенно не отличался от короля преступного мира.

– Доктор Уотсон, – продолжил злодей, – то, что вы с мистером Холмсом обо мне думали, сейчас не имеет значения, и вы сами теперь, после того как вашего друга не стало, не имеете значения. Но каким бы подлым вы меня ни представляли, какой образ вы ни создавали бы, каким опасным вы ни рисовали бы меня миру, помните: во мне течет королевская кровь, и есть один эпитет, которым ни один из вас никогда не опорочил мою репутацию: предатель.

– Предатель? О чем вы толкуете?

– Вот о чем, доктор Уотсон. На протяжении многих лет, пока мистер Холмс не отошел от дел, он доказывал мне, что постоянен в одном: он был единственным человеком в Англии, во всей империи, которого я мог считать достойным вызовом для себя в плане интеллекта. Пока вы считали, что Холмс спокойно разводит пчел в Суссексе, мы с ним, не ставя вас в известность, более или менее регулярно соревновались в смекалке. Теперь этого нет. Мне будет не хватать парирования и выпадов, восхитительного чувства ожидания поворота за темный угол и одновременно размышления, догадался ли мистер Холмс о ходе моих мыслей и не ждет ли меня за этим углом. Доктор Уотсон, я хочу сказать, что кем бы я ни был, я действительно люблю Англию.

– Это абсурдно, Клей! Вы внезапно заговорили о патриотизме!

– Я говорю о нем, потому что это правда. Я – англичанин. Мой дед, как вы помните, был герцогом королевской крови. Я, в своем роде, тоже помог выиграть войну. Вы никогда не пытались понять, почему на наших верфях никогда не было значительных случаев германского саботажа? Вы не задавались вопросом, почему на наших железных дорогах и в системе связи не случалось крупных аварий? Вы не задумывались, почему королевская семья спокойно спит в своих постелях, не получая вражеских угроз? Конечно, нет. И другие тоже не задумывались. Все задумались бы о подобных вещах, только случись какое-нибудь несчастье. Если бы наши корабли взлетели на воздух жутким фейерверком, если бы наши проезда сошли с рельсов, если бы наши телефоны и телеграфы прекратили работать, если бы по королю, королеве и их детям стреляли. Ничего этого не произошло благодаря мне и моим подчиненным.

– Вы на что намекаете, Клей?

– Сам Холмс неоднократно говорил, что после смерти Мориарти я надел его плащ. Я сидел в центре гигантской паутины, и каждая нить связывала меня с очередным нечестивым дельцем или преступной группой. Холмс обвинял меня во власти на верфях, власти на вокзалах и в депо. Он предполагал, что каждый карманник в городе Лондоне привязан ко мне крепче, чем Ловкий Плут был связан с Феджином[23]. Не стану скрывать, доктор Уотсон, он был абсолютно прав. Мои люди были и остаются везде. Они наблюдают за верфями и причалами. Кстати, как вы думаете, откуда я узнал, что вы вернулись, как только вы ступили на британскую землю? Мои люди наблюдают за железнодорожными станциями, вокзалами и путями и таким образом предотвращают любое зло до того, как оно случится. Головорезы и карманники вокруг Букингемского дворца, те самые преступники, о которых вы с мистером Холмсом так громко кричали, день и ночь следили за дворцом, чтобы сразу же заметить любое подозрительное лицо. И если они кого-нибудь видели, этот человек, кем бы он ни был, больше ничего не видел. Нам не нужно следовать правилам суда присяжных: лучше наступить на жука, пока он не выпустил яд.

– Вы утверждаете, что вы и ваши преступники охраняли Англию во время мировой войны?

– Да, доктор Уотсон. Конечно, не мы одни, но да. Даже имелось молчаливое соглашение между определенными правительственными организациями и мной по этому поводу. Мои люди не могли принести пользу в армии и на флоте, поэтому они делали все возможное, чтобы помочь нашей победе единственным способом, который знали. Я пришел лишь для того, чтобы отдать должное павшему герою. Я знаю, что Шерлок Холмс был моим противником, но он был и англичанином, патриотом до мозга костей, и куда лучше меня подходил для того, чтобы сыграть свою роль ради короля и страны.

При этих словах у меня в голове будто прозвенел колокольчик. Мой тон внезапно изменился, и Клей сразу же это заметил.

– Пожалуйста, простите меня, – извинился я. – Я думал, что вы пришли с каким-то гнусным делом и собирались угрожать моей жене, сыну и дому.

– Доктор Уотсон, я не чудовище. Я не нападаю на женщин и детей, – произнес Клей осторожно, будто не ожидал такого развития разговора.

Я и сам не ожидал и все-таки продолжил:

– Кстати, вы правы насчет моего друга. Мы с Холмсом выполняли одно очень важное задание, чтобы помочь выиграть войну. Именно поэтому он и погиб.

– Насколько я понял, все дело в трусливых немецких подводных лодках.

– Не исключено, – уклончиво ответил я.

Едва я произнес последнюю фразу, Клей довольно громко хмыкнул. Мой тон его мгновенно насторожил.

– Что вы имели в виду под словами «не исключено»?

– Клей, то, о чем я вас сейчас попрошу, находится даже за пределами моего понимания. Если бы всего год назад мне сказали, что я буду обращаться к вам с этим делом, я посчитал бы это безумием. Но если я когда-нибудь приду к вам и попрошу помочь мне узнать всю правду об убийстве Холмса, вы согласитесь?

Теперь уже Клей был ошарашен. Он смотрел на меня, будто нищий, в потянутую руку которого кто-то вложил купюру в двадцать фунтов стерлингов. Он не верил своим ушам, но не хотел отпугнуть удачу.

– Доктор Уотсон, вы утверждаете, что Холмс погиб не в результате атаки немецких подводных лодок?

– Я хочу сказать, что он был убит во время службы своей стране. Но, тем не менее, я не уверен, каким образом.

– Это заявление на грани абсурда, доктор. Теперь друг и соратник моего покойного великого противника просит меня помочь раскрыть тайну его смерти. – Клей замолчал на мгновение и вдруг хитро прищурился: – А если я окажу вам эту услугу, доктор Уотсон, на какую компенсацию я могу рассчитывать?

– Простите, я говорил с вами резким тоном. Но вы сказали, что пришли отдать должное павшему герою империи, пусть даже этот человек был вашим заклятым врагом. Ваш порыв свидетельствует об особом благородстве, хотя я и не подозревал, что оно у вас есть. Но теперь вы желаете знать, какую выгоду вам сулит мое предложение. Быстро же вы растеряли свой альтруизм!

– Это не так, доктор Уотсон, – нахмурился преступник. – Я выполню вашу просьбу. Но она столь странная и неожиданная, что я не смогу чувствовать себя комфортно без толики ответного благородства с вашей стороны.

– Хорошо, согласен. Хотя я не могу сказать, как именно отплачу вам за помощь, достаточно ли вам моего слова чести врача?

– У врача не может быть слова чести. Но я приму ваше слово англичанина.

– Считайте, что я вам его дал, мистер Клей.

– Отлично.

И затем – хотя я никогда не думал, что подобное может случиться, и просил дух Холмса меня простить – я пожал руку дьяволу.

После ухода Клея я позвонил в Скапа-Флоу. Мне сказали, что адмирал Ярдли накануне отправился в Лондон, но они не знают, куда именно.

Мое беспокойство оказалось излишним: в начале одиннадцатого Ярдли сам приехал ко мне. После очень крепкого рукопожатия я представил его Элизабет, которая, обменявшись со мной понимающим взглядом, оставила нас вдвоем на весь вечер.

– Адмирал, откуда вы узнали, что я вернулся? – задал я первый вопрос.

– Я могу не служить в разведке военно-морского флота, но у нас, старых морских волков, есть свои методы.

Я предложил ему выпить, но он попросил холодного чаю – вечер был очень теплым. После нескольких вежливых фраз мы наконец перешли к делу.

– Адмирал, пожалуйста, расскажите мне все, что вы знаете о гибели вашего сына, моего друга и сэра Майкла, потому что мы на острове ничего не слышали.

– Вы хотите сказать, что узнали о трагедии только вернувшись домой?

– Именно так и было.

– Черт побери! Вы почти год оставались в неведении. Я узнал во время патрулирования Северной Атлантики. Мне сообщили, что немецкая подводная лодка торпедировала корабль и Уильям, Холмс, Майкл, Питерс и все прочие или утонули, или погибли во время взрыва. Но я кое-что проверил. Мне назвали определенное место и время, я провел некоторые расчеты и обнаружил, что в случае движения на обычной скорости, а также учитывая время, когда «Спаситель» отплыл от Эльютеры, они просто не могли находиться даже поблизости от предполагаемого места затопления. По моим подсчетам, они были ближе всего к Бермудам.

– Бермудам?

– Да. И вот еще что, доктор. Один мой друг, капитан, который стоял на рейде в тех водах, помнит, как местные жители говорили про взрыв на воде неподалеку от острова как раз в то время, когда, по моим подсчетам, там должен был находиться «Спаситель». Это было около часа ночи. Значит, «Спаситель» утонул не в то время и не в том месте, как нам сказали. Таким образом, сообщения были фальшивыми, и я захотел узнать, кто их составлял.

– Позвольте мне догадаться. Разведка?

– Правильно. Я отправился к Ньюсому, чтобы выяснить, почему его люди предоставили такие сведения. Он заявил, что радисты поймали немецкую волну: немцы говорили про корабль-шпион, который шел от Багамских островов.

– Корабль-шпион? Откуда, черт побери, они это взяли?

– Как сказал Ньюсом, немцы посчитали, что на этом судне плывут важные британские агенты, и его опознали как один из кораблей, которые ранее участвовали в британской операции вторжения в Архангельск. Немецкая подводная лодка получила приказ немедленно его затопить. «Спаситель» не был нигде зарегистрирован. Вспомните: он же выполнял очень секретное задание. Люди из нашей разведки вообще не поняли, о чем говорят немцы, и решили не обращать внимания. Они подумали, что это просто попытка дать ложную информацию.

– И вас удовлетворила версия о том, что немцы потопили «Спаситель»?

– Да, но я уверен, что потопили его не там, где утверждают наши отчеты.

– Вы представляете, что нам следует сделать?

– Нет, совершенно не представляю. Я знаю только, что моего сына больше нет с нами, как и мистера Холмса с Майклом.

– Боже, я совсем забыл вам рассказать!

И я поведал о своей сегодняшней встрече с настоящим Томасом Престоном. Адмирал сидел молча и слушал. Он еще больше растерялся и пришел в уныние:

– Боже мой, сын Майкла плыл вместе со мной на моем корабле, а я ничего не знал! Доктор Уотсон, для меня это настоящая дьявольщина. У меня нет ни изворотливого разума мистера Холмса, ни дипломатических способностей Майкла. Я простой моряк, обученный вести сражение, так что завтра я, так сказать, на полной скорости пойду в наступление на Ньюсома.

Он ушел примерно час спустя, и я пожелал ему всего хорошего.

Я выключил свет внизу и уже собирался отправиться спать, когда в дверь снова позвонили. Вначале я подумал, что это вернулся Ярдли, который что-нибудь забыл, но когда отворил дверь, увидел на пороге двух крупных мужчин, похожих на тех, которые «выкрали» Холмса в начале всего этого кошмара.

– Доктор Уотсон, простите нас, мы знаем, что сейчас поздно, но мы должны с вами поговорить, – сказал первый из них, громадный детина с густой рыжей бородой.

Он легко оттолкнул меня в сторону и прошел в гостиную. Они знали, куда идти, и от этого у меня по спине пробежал холодок.

– Кто вы? – спросил я, снова зажигая в комнате свет.

– Это сейчас не важно. Но мы от тех, кто отправлял вас и мистера Холмса на задание. У нас есть к вам особая просьба и есть информация, которую вы, как мы уверены, найдете бесценной.

– Какая просьба? Какая информация?

– Вначале информация. Доктор Уотсон, Шерлок Холмс не умер.

* * *

Я стоял в полной прострации, не зная, что сказать и даже что чувствовать. Мое тело превратилось в тряпичную куклу, которая падает в бездонную пропасть. Эти шокирующие новости когда-нибудь закончатся?

– Доктор Уотсон, вы меня слышали? Мистер Холмс жив. Он у нас.

– У вас? А вы кто? Где он? – слабым голосом откликнулся я.

– Доктор, как я уже сказал, мы от тех, кто изначально отправил вас и мистера Холмса на задание. Мистер Холмс находится у нас под стражей для обеспечения его личной безопасности – давайте сформулируем это так.

– О чем вы говорите? Почему Холмс находится у вас под стражей? Весь мир считает его мертвым.

– Вот именно. И в этом весь смысл. Но завтра утром мир узнает, что вы живы. Что вы тихо проскользнули назад в Англию. Журналисты всех газет соберутся у вас под дверью, чтобы получить интервью.

– Но я не имел никакого отношения к смерти Холмса.

– Конечно, не имели, доктор. Но где вы находились все это время? Где вы находились, когда убили вашего друга? Почему вас не было с ним? Какую задачу вы с ним выполняли? Это лишь некоторые из вопросов, которыми вас закидают быстрее, чем ручными гранатами. И каждый вопрос будет потенциально таким же смертоносным, как граната.

– Я все еще не понимаю. Почему вы держите у себя Холмса? Почему вы позволили всему миру считать его мертвым?

– Я сейчас подойду к этому, доктор Уотсон.

У этого человека были манеры шакала. Он был слишком вежливым, однако у меня возникло чувство, что он может укусить в любой момент, что он как раз и собирался сделать. Могу честно сказать, что в сравнении с этим типом я предпочел бы общество Клея.

– Видите ли, доктор, мир ожидает от вас летописи о последнем приключении Холмса. Люди захотят узнать о нем все. О негодяях-немцах, об украденных и возвращенных секретах – каждую мельчайшую деталь. Вот здесь вы вступаете в дело. Мы хотим, чтобы вы это написали.

– Что «это»? Что я должен написать? Вы сами утверждаете, что Холмс жив. Зачем мне писать ложь?

– Затем, что если вы этого не сделаете, доктор Уотсон, то Холмс долго не проживет.

– Что? Вы угрожаете убийством Шерлока Холмса?

– Доктор Уотсон, уверяю вас: если вы не напишете то, чего мы от вас хотим, мистер Холмс исчезнет, как монетка в руке незатейливого фокусника.

Я пытался что-то быстро придумать, пока вообще мог соображать:

– Откуда мне знать, что вы не врете? Откуда мне знать, что Холмс не мертв, как подозревает весь мир и как заявило британское правительство? Откуда мне знать, где правда, а где ложь?

– Вы и не знаете, доктор Уотсон, да и не можете знать. Более того, после появления репортеров у вашего дома у вас не будет времени и необходимых средств для продолжения вашего маленького расследования. Да, мы за вами наблюдали. Мы знаем, с кем вы разговаривали, и можем догадаться о чем.

– Моим собеседникам вы тоже угрожаете?

– Доктор Уотсон, позвольте напомнить, что вы разговариваете с представителями вашего законно избранного правительства. Станем ли мы угрожать жизням таких важных людей, как адмирал Ричард Ярдли и сэр Томас Престон? Неужели, доктор Уотсон, вы считаете нас такими же чудовищами, как ваш мистер Клей?

Он был прав. Насчет Клея всегда было ясно, что он враг. Здесь же было непонятно, кому доверять. Я вспомнил, что говорил Рейли: в его работе преступники – передовой отряд общества.

Я знал, что если этих двух типов прислали ко мне среди ночи, то их хозяину требуется от меня нечто важное. Они не допустят, чтобы хоть волос упал с моей головы. По крайней мере, я решил для начала попробовать выиграть время и решительно покачал головой.

– Вы пожалеете о своем решении, доктор, и вскоре измените его. Если нет, то обещаю вам, что мистер Холмс умрет мучительной смертью. – С этими словами два типа покинули мой дом.

Я рухнул в кресло и принялся лихорадочно размышлять, пытаясь решить задачку. Всего через несколько часов репортеры начнут стучать к нам в дверь, и моя семья снова будет за меня бояться. Нельзя было терять ни минуты. Время и решительные действия – вот что мне было нужно.

Я отправился наверх и разбудил Элизабет, сказав ей, чтобы не пугалась и подготовила Джона к небольшому путешествию. Я пояснил, что ухожу и вернусь, как только смогу. Когда жена спросила, куда я собрался, я ответил, что на ужин с дьяволом.

11 июля 1919 года

Я вышел из двери своего дома сразу же после полуночи и увидел человека, который, по моим сведениям, являлся одним из помощников Клея. Как я и подозревал, Клей держал мой дом под наблюдением. Я поспешил к мужчине, стоявшему у моего дома, и, хотя он пытался отрицать свою связь с Клеем, я объяснил, что мне нужно срочно встретиться с его хозяином, после чего этот тип велел мне идти за ним. Пока мы шли, я раздумывал, не следует ли за нами кто-нибудь из тех, кто связан с двумя негодяями, которые недавно покинули мой дом.

В конце концов мы дошли до переулка, примерно в двух милях от моего дома, где мне предстояло подождать, пока меня не позовут. И в самом деле, через сорок минут передо мной остановился экипаж. Дверца открылась, и я услышал знакомый теперь голос:

– Садитесь, доктор Уотсон.

Я подчинился, и мы тронулись с места.

– Я не ожидал вас так скоро, – признался Клей.

– Я вообще не ожидал, что попрошу о встрече. Но теперь я точно знаю, что вы один из немногих людей в Англии, которым я в настоящий момент могу доверять.

На лице Клея отразилось сомнение – он никак не мог поверить в мою искренность.

– Меня все еще смущает наш альянс, доктор. Тем не менее вы вроде бы не врете. Расскажите мне, что именно случилось.

– Те, кто поклялся защищать всех англичан и способствовать выполнению законов, могут стоять за гораздо более мерзкими и подлыми делами, чем ваши махинации, которые расследовал Холмс. Эти люди за мной наблюдают, угрожают моей семье, и теперь я знаю, чем могу вам отплатить за вашу помощь.

У Клея округлились глаза. Он по-прежнему пугал меня, но я знал, что он захочет получить то, что я могу ему дать. Ведь даже дьявол заключает сделки.

– И как же вы мне отплатите? Что вы можете мне дать?

– Смерть! – сказал я.

Он хмыкнул:

– Смерть?

– Да, и желанную. Подумайте, насколько свободным вы себя почувствуете, если Скотленд-Ярд и вся Англия посчитают вас мертвым. Все подозрения в отношении вас прекратятся. Все подступы, которые могли бы привести к вам, теперь посчитают ложными и охоту отменят. Вы будете свободны, Клей, вольны следовать своим желаниям, и при этом не обременены суетным существованием.

– Как именно вы собираетесь этого добиться?

– Вскоре мир потребует от меня окончательного отчета о смерти Шерлока Холмса. Чтобы увековечить его память, я напишу, как он сорвал хитроумные шпионские заговоры, нити которых тянулись на острова Карибского моря, и отдал за это жизнь. Я также расскажу публике, что во время его последнего приключения в Лондоне, еще до того как он приступил к правительственному заданию, погибли и вы. Я в деталях распишу, как ваши подчиненные восстали и утопили вас в Ла-Манше, привязав к ногам груз, чтобы ваше тело никогда не нашли. Когда вас посчитают мертвым и мир в это поверит, все только вздохнут с облегчением. – Мне показалось, что при этих словах я увидел в глазах преступника раскаяние и угрызения совести. – Вы будете свободны, чтобы расправить свои черные крылья. Но если вас поймают из-за ваших просчетов или ошибок ваших подчиненных, не смейте винить меня или преследовать мою семью. Вам ясно?

– Да. – Клей пристально оглядел меня с головы до ног. – А вы точно не Шерлок Холмс в обличье доктора Уотсона? Вот уж не думал, что вы способны на такой хитрый и блестящий план.

– Я и сам не думал. А теперь о том, что мне потребуется от вас…

Люди из правительства, которые остались следить за моим домом, были «освобождены от выполнения своих обязанностей» подчиненными Клея. Затем, после того как Джон и Элизабет отправились к ее родителям в Йоркшир в сопровождении других людей Клея, которых он лично выбрал, началось исполнение второй части моего плана.

Меня в экипаже отвезли к тому месту, где находился адмирал Ярдли – за ним проследил еще один человек Клея, когда адмирал покинул мой дом. Я разбудил спавшего адмирала и попросил довериться мне и одеваться. Через несколько минут мы уже мчались по ночному Лондону к дому сэра Рэндольфа Ньюсома.

Наш экипаж так сильно трясло и качало, что казалось, будто он движется вопреки законам гравитации. По пути я рассказал Ярдли о своих ночных посетителях, а также заявил, что пришло время заставить Ньюсома действовать.

Экипаж едва успел остановиться, а Ярдли уже колотил в дверь дома Ньюсома. Вскоре вышел хозяин:

– Ричард? Что ты здесь делаешь в такой час? А кто это с тобой?

– Быстро, Рэндольф, времени нет. У тебя сейчас кто-нибудь есть?

Мы последовали за Ньюсомом в кабинет, где он сел за свой письменный стол и сказал:

– Нет, сегодня я совсем один. В чем дело, Ричард?

Именно в этот момент Ярдли достал револьвер и плотно прижал к голове Рэндольфа Ньюсома:

– Ньюсом, возможно, из-за тебя мой сын лишился жизни. А теперь сиди и не дергайся. Я буду вести обратный отсчет начиная с десяти. Если ты мне не расскажешь все, твои мозги разлетятся по этим новомодным обоям. Десять!

– Я ничего не знаю. – Ньюсом спокойно закурил.

– Девять!

– Ты сошел с ума, Ричард. Я не знаю, о чем ты говоришь. – Наш противник напоминал глыбу льда.

– Восемь!

– Я действительно ничего не знаю. – Он выпустил кольцо дыма. – Ты собираешься застрелить невиновного человека?

– Семь! – продолжал считать адмирал.

– Невиновного в чем? – встрял я.

– Шесть!

– Невиновного во всем. Я только выполнял приказы.

– Пять!

– Какие приказы? – спросил я.

– Просто приказы: я делал то, что должен! – Ньюсом затушил сигарету в пепельнице.

– Четыре!

– Говорите прямо сейчас, – посоветовал я, – или адмирал выполнит свое обещание!

– Три!

– Что вы хотите знать?

– Почему потопили «Спаситель» и кто отдал приказ о его уничтожении?

– Не знаю. – Мне показалось, что я уловил колебание в голосе Ньюсома. – Никто не отдавал такого приказа. Просто так получилось!

– Два!

– Послушай, Ричард, я знаю, что ты расстроен из-за гибели Уильяма, но это уже слишком.

– Но сейчас оружие у меня в руке. Один!

– Хорошо, хорошо, – сдался Ньюсом. – Я все вам расскажу. Просто убери эту адскую игрушку. – Он был скорее раздражен, чем напуган.

Ярдли прекратил прижимать револьвер к голове Ньюсома, но по-прежнему держал его на мушке.

– Бальфур. Бальфур отдал мне приказ, требуя, чтобы Рейли обеспечил провал спасательной операции.

– А как насчет Уильяма? – рявкнул адмирал.

– Я не знаю. Я вообще не знаю, что там произошло.

Ярдли снова плотно прижал револьвер к голове Ньюсома:

– Ты, кусок мерзкого дерьма, слышал, что я остановился на цифре один? – Он снял револьвер с предохранителя: – А теперь я спрашиваю тебя в последний раз: кто отдал приказ насчет Уильяма?

– Речь шла не только об Уильяме, но и о Холмсе и Престоне. Он хотел видеть их всех мертвыми. – Ньюсом потянулся за еще одной сигаретой.

– Кто хотел видеть их всех мертвыми? Кто?! – закричал адмирал.

– Я не знаю, но кто-то приказал отправить сигналы, которые заставили бы немцев думать, что это корабль-шпион. Они его торпедировали. Я не имел к этому никакого отношения, Ричард. Ты веришь мне?

Ярдли отошел на несколько футов назад, продолжая целиться в лоб Ньюсома:

– Единственное, во что я верю, – это то, с каким удовольствием я нажму на курок.

И не успел я его остановить, как он исполнил свою угрозу.

Мы бросились к поджидавшему нас экипажу. Один из людей Клея спросил, что случилось. Я сказал, что в доме находится мертвый человек. Подчиненный Клея улыбнулся и небрежно бросил:

– Не беспокойтесь. Дом почистим, а тело исчезнет. Обычное дело.

12 июля 1919 года

Теперь было около двух часов ночи. Убив Ньюсома, Ярдли уничтожил и наши шансы выяснить, жив ли Холмс на самом деле, а также получить ответы на другие вопросы. Но главное, мы так и не узнали, кто за всем этим стоит. Однако я прекрасно понимал, какие чувства в тот момент обуревали адмирала.

До утра у нас оставалось еще много дел, но мой план перечеркнула преждевременная смерть Ньюсома. Я хотел лишь получить у него информацию. Теперь она у меня была, но я совершенно не представлял, что с ней делать.

Однако это хорошо представлял адмирал, и я с ним полностью согласился. Мы поедем на Даунинг-стрит, дом 10, и все расскажем Ллойду Джорджу, после чего он сможет незамедлительно начать действия против Бальфура. Я принял план адмирала, но когда назвал нашему вознице адрес, по которому следует ехать, он посмотрел на меня с ужасом.

– Не беспокойтесь, – сказал я. – Премьер-министр на нашей стороне.

– Возможно. Но уж точно не на моей. – С этими словами возничий все-таки тронулся с места.

Мы оказалась на месте уже через двадцать минут. Вокруг в этот час было так мало автомобилей, что меня будто отбросило назад, во времена королевы Виктории, когда мы с Холмсом были совсем молоды, а он только начинал свою карьеру детектива. Внезапно я почти явственно ощутил, что он находится рядом со мной в этом экипаже, хлопает по спине и говорит: «Элементарно, Уотсон! Теперь вы все поняли. Мы еще победим!»

Адмирал поговорил с констеблем, который дежурил перед входом, и тот скрылся в здании на несколько минут. Наконец он вышел и сказал что-то адмиралу, и Ярдли махнул мне рукой, предлагая к нему присоединиться.

Нас провели в то же помещение, в котором, насколько я понимаю, в ту судьбоносную первую ночь встречались Холмс и Ллойд Джордж. Через несколько минут появился премьер-министр в домашнем халате, явно недовольный, что его побеспокоили в такой час.

– Дело должно быть действительно таким важным и срочным, как вы утверждаете, адмирал Ярдли, иначе плавать вам вверх и вниз по Темзе, стоя на мостике мусорной баржи. – Это была шутка, но было ясно, что имеет в виду Ллойд Джордж. – А это кто?

– Сэр, я имею честь представить вам доктора Джона Уотсона.

На секунду мне показалось, что премьер-министр заметался, как крыса в луче яркого света. Но это гротескное впечатление быстро исчезло. Он протянул мне руку:

– Доктор Уотсон, это одно из очень немногих знакомств за последние годы, которые я на самом деле считаю честью. Я поздравляю вас, сэр, и одновременно выражаю свои соболезнования и извинения. Вы показали себя настоящим героем.

Я был настолько смущен, что не знал, как ответить, поэтому просто поблагодарил Ллойда Джорджа и знаками показал Ярдли, чтобы он побыстрее приступал к делу.

– Премьер-министр, – заявил адмирал, – я думаю, вам лучше сесть.

– Сесть? Зачем мне садиться?

– Ну, для начала я хочу сообщить, что только что убил Рэнди Ньюсома, – ответил Ярдли.

– Что вы сделали?!

Адмирал был так опьянен жаждой мести, что, как мне кажется, пребывал в состоянии легкого шока. Может, он до сих пор полностью не осознавал своих действий. Я решил взять ведение разговора на себя:

– Господин премьер-министр, если разрешите, то я все объясню. Мы с адмиралом только что выяснили, что в вашем правительстве был устроен бесчестный и отвратительный заговор – наперекор вашим желаниями и желаниям особы королевской крови, которая должна остаться неназванной. Целью этого заговора был расстрел определенной семьи, который Холмс предотвратил, но косвенно это привело к его собственной смерти, а также гибели сына адмирала Ярдли Уильяма и сэра Майкла Престона на том корабле, который был потоплен.

– Что вы такое говорите, доктор Уотсон? Корабль торпедировали немцы.

– Это так, сэр. Но именно член вашего кабинета тайно предоставил немцам информацию. Он стоял за всем тем злом, о котором я только что рассказал. И это еще не все. Сегодня ночью ко мне в дом ввалились двое головорезов, утверждавших, что их прислали те, кто отправил Холмса и меня в Россию. Они утверждали, что мой друг жив, но если я не выполню их указаний, то на этот раз он уже точно умрет.

Ллойд Джордж пришел в ярость. Он бросился ко мне и схватил за плечи:

– Кто этот предатель? Я прикажу его повесить!

– Сэр, это Артур Бальфур, – сообщил Ярдли.

Премьер-министр дернулся, словно ему дали пощечину. Он отпустил меня, руки безвольно упали.

– Кто? Бальфур? – переспросил он шепотом.

– Да, премьер-министр, – кивнул я. – И если теперь вы выделите нам время, то мы расскажем вам все.

Ллойд Джордж тяжело рухнул на стул:

– Джентльмены, я не могу в это поверить, слишком уж мрачную и зловещую картину вы мне нарисовали. Зачем Бальфуру организовывать заговор? Он не предатель; когда-то он был премьер-министром. Он – часть моего правительства, часть системы. Вы должны предоставить мне все детали, а я – полностью поверить вам, прежде чем брошу вызов такому человеку.

Следующие полтора часа мы с адмиралом рассказывали, как развивалось это дело, вплоть до кончины Ньюсома. Премьер-министр лишь несколько раз прерывал нас вопросами. Наконец он заговорил:

– Я еще даже не могу уложить в голове все то, что вы мне сейчас рассказали. Слой накладывается на слой. За этой вашей «черной фракцией», доктор Уотсон, может стоять нечто большее; ее истинными руководителями и вдохновителями могут оказаться другие люди.

Здесь много о чем нужно подумать, но если ваша теория окажется правильной, то передо мной встает серьезная проблема. В Англии никогда не было премьер-министра предателя. Никогда не оказывался предателем столь высокопоставленный член правительства. Даже если это правда, я не представляю, как действовать против Бальфура.

Дело здесь не только в одной Англии. Следует учитывать всю империю и наши торговые связи с миром. Я должен об этом подумать, и мне придется снова встретиться с вами, когда я решу, как поступить.

Что касается Ньюсома, я, конечно, не могу закрыть глаза на его смерть, но если смотреть на дело реалистично, то вы упростили картину, обеспечив, так сказать, его исчезновение с территории.

Даже если бы он был признан невиновным в ходе судебного процесса, скандал определенно свалил бы мое правительство. Я не допущу этого ни при каких обстоятельствах. Поэтому я вынужден встать на вашу сторону, адмирал Ярдли, и защитить вас.

Премьер-министр встал, таким образом показывая, что нам пора уходить. Когда мы уже развернулись к двери, он спросил:

– Вы никому больше об этом не рассказывали? Знаете только вы двое?

– Да, – ответил я.

– Хорошо. Пожалуйста, пусть все так и остается, – попросил Ллойд Джордж. Затем, подойдя ко мне, чтобы пожать руку, он добавил: – Доктор Уотсон, когда мы с мистером Холмсом встречались по поводу вашего задания, должен сказать, что это была одна из самых приятных обязанностей, которые мне довелось выполнять во время войны. Он был таким открытым, честным и готовым служить королю и стране. Мне будет очень не хватать этого человека.

Когда мы с адмиралом покидали кабинет, я спросил себя: а не пытался ли премьер-министр усыпить мою бдительность лестью? Все складывалось слишком просто.

Я поделился с Ярдли своими ощущениями, и хотя он не согласился со мной, но признал, что на этом этапе игры обязательно следует обращать внимание на предчувствия и подсказки интуиции.

К тому времени, как мой новый возничий, человек Клея по имени Бендикс, развез адмирала и меня по домам, уже пробило пять. Я, шатаясь, поднялся по ступеням на крыльцо, вставил ключ и открыл дверь. Но как только я вошел, то сразу понял, что в доме меня ждет посторонний. Оружия я не захватил, но даже будь у меня пистолет, я не смог бы им воспользоваться – настолько меня вымотали события этой ночи. Поэтому я просто направился в гостиную, но не успел я зажечь свет, как услышал голос, который показался мне смутно знакомым:

– Наконец-то вы вернулись. Я уже несколько часов жду вас, доктор Уотсон.

Я включил свет и увидел одного из «нянек», которые сопровождали Холмса и меня в самом начале нашего приключения. Именно этот мужчина, меньший из тех двоих, пожелал нам удачи, оставляя в Харвиче. Теперь он сидел на моем диване.

– Вы? – изумился я. – Что вы здесь делаете?

– Знаете, доктор, некоторым из моих коллег не понравилось бы мое присутствие здесь. Думаю, они всерьез разозлились бы.

– Простите, но я совершенно не понимаю, о чем вы говорите. Кто вы? И что вам от меня нужно в этот час?

– Доктор Уотсон, я – тот человек, который приходил к вашей жене и отправил ей то сообщение.

– Так это были вы? – Я рухнул в кресло.

– Да.

– Но почему? Почему вы проявили такую доброту к моей семье?

– Потому что вы с мистером Холмсом проявили такую же доброту к моей.

– Я не понимаю. Мы не встречались до поездки в Харвич.

– Это так. Но вы с мистером Холмсом сделали хорошее дело для моей семьи. И я поклялся отплатить вам тем же, если когда-нибудь представится случай.

– Но кто вы? Как мы помогли вашей семье?

– Восемь лет назад вы с мистером Холмсом столкнулись с такими скорбными и странными обстоятельствами, что предпочли не разглашать информацию об инциденте и не делать его достоянием общественности. Вы помните сестер-близняшек из Уэльса, молодых английских леди, которых звали Лорен и Лиза Ларкин?

Я напряг память:

– Ах да, двойняшки, которые забеременели от одного мужчины.

– Вы правы, доктор Уотсон. Затем тот мужчина стал хвастаться своими победами, и двойняшки, доведенные до крайней черты из-за скандала и страданий, казнили его. Вы собирались назвать рассказ «Две черные вдовы», но потом отказались его публиковать. Вы помните почему?

– Подождите минутку. С тех пор мне пришлось многое пережить. Действительно, мать девочек упросила Холмса позволить ей отправить их в клинику для душевнобольных, вместо того чтобы подвергать суду. Следовало учитывать душевное состояние близняшек и подумать о будущем детей, которых они вынашивали. Я помню, как мать говорила, что семье и так уже досталось. Отец вместе с Китченером участвовал в сражении под Омдурманом[24] и погиб. Еще был брат, который бесследно исчез, а потом случилась эта трагедия.

– Все правильно. Пожилая женщина тронула Холмса своими слезами, и он пошел против всех своих правил, уступив желанию матери. Ведь девушек все равно отправили бы в закрытое учреждение, и они на самом деле там оказались. Вы сами за этим проследили.

– А вы к ним какое имеете отношение?

– Я – исчезнувший брат.

– Вы? Но где вы были? И как так получилось, что вы оказались вовлечены в то проклятое дело, в которое впутали и нас с Холмсом?

– Я просто не знаю, с чего начать, доктор Уотсон.

– Попробуйте с самого начала – и первым делом представьтесь.

– Ладно. Вы можете называть меня мистер Смит, хотя это ненастоящее мое имя. Видите ли, в некотором роде я даже не существую. Тот человек, который сопровождал меня в ту ночь, когда мы забирали мистера Холмса, тоже не существует.

– Мой дорогой, я совсем не понимаю, о чем вы говорите. Вас не существует, но вы живы и разговариваете со мной.

– Верно. Но для правительства – или для его определенных подразделений – меня не существует, – пояснил мистер Смит. – Они обеспечивают подобное положение вещей. Другими словами, нет никаких данных о моей жизни. Я будто бы вообще никогда не существовал. Да, я признался вам, кто я такой на самом деле, но если со мной что-нибудь случится, то любая организация или структура, занимающаяся расследованием, будь то местное полицейское управление или пресса, не найдет моих следов. Моя личность меняется каждую неделю, а то и каждый день – в зависимости от того, где я нахожусь и какую задачу выполняю.

– И вы утверждаете, что это происходит с ведома правительства? – не веря своим ушам, спросил я.

– Вы до сих пор не понимаете, доктор Уотсон?

– Похоже, что нет.

– Доктор, именно правительство создало меня – или, правильнее будет сказать, «рассоздало». Именно на правительственное подразделение я работаю. Я делаю такие вещи, которые большинство людей делать не станет; я отправляюсь в такие места, куда большинство не пойдет; я вижу такое, чего большинству не доведется увидеть никогда.

– Вы хотите сказать, что вы шпион?

– Нет, доктор, не совсем. Вы знаете, что такое спецназ? – спросил мистер Смит.

– Да, конечно.

– Вот и считайте меня членом спецназа. Я, как и другие подобные мне люди, получаю весьма специфические и очень щекотливые задания. Мы их выполняем, а потом получаем следующее поручение.

– Хорошо, я думаю, что теперь понимаю. По сути, вы находитесь вне закона, то есть над ним? Вас ведь не могут привлечь к ответственности, я прав?

– Да, доктор. Как закон может покарать того, кто не существует?

– Я понял. Но какое отношение вы имеете к случившемуся в России? – задал я самый главный вопрос.

– Почти никакого, доктор Уотсон. Мое участие ограничилось только начальным этапом, когда мы с коллегой сопровождали мистера Холмса к премьер-министру, а затем вас вместе с мистером Холмсом в Харвич. Именно тогда я пожелал вам удачи, если помните.

– Помню. Кстати, мы с Холмсом даже обсуждали ваши добрые пожелания, поскольку они исходили от человека, который, скажем так, не был особо дружелюбен, – улыбнулся я.

Он рассмеялся в ответ:

– Ну, видите ли, сначала я был не один, но когда освободился от присутствия коллеги, то смог выразить свои личные чувства.

– Если все это правда, то вы, похоже, единственный человек, кто хочет и может сказать правду, объяснить мне, что стоит за всем случившимся. Сделайте это, и я навсегда останусь вашим должником.

– Нет, доктор Уотсон, это я отдаю долг вам и мистеру Холмсу. И тогда мы будем в расчете, а для вас я перестану существовать. А теперь вам, пожалуй, стоит выпить чего-нибудь покрепче, да и я не отказался бы, если возможно.

Я принес нам обоим стаканы и поставил графин с бренди между нами. После нескольких больших глотков мистер Смит начал свой рассказ.

– Сделайте глоток, доктор Уотсон, – предложил он для начала. – Потому что вы можете не поверить в то, что я вам расскажу. Вы можете считать меня лжецом, негодяем или еще хуже. Но пусть Господь будет свидетелем, а также души моих дорогих сестер и матери, которые вы уже спасли, – я скажу вам чистую правду.

– Тогда говорите скорее! – взмолился я. – Мы знаем, что Ллойд Джордж пытался нам помочь. Но кто пытался нас убить?

Мистер Смит сделал еще один большой глоток и, глядя в стакан, ответил:

– Ллойд Джордж.

Ллойд Джордж

– Правительство совершает множество усилий, чтобы остаться при власти, – продолжал мистер Смит. – Конечно, учтите, что я говорю только про наше правительство. У нас есть законы. Мы свободны. Без наших свобод мы были бы не лучше кайзера и немцев, против которых сражались.

Но в конце концов мы не получили бы крупнейшую империю из всех существующих, соблюдая все правила приличия по отношению к нашим врагам и подставляя вторую щеку. Это больше подходит для Царства Небесного, а не для Британской империи здесь, на грешной земле.

Последняя война спутала все карты. Наши старые враги стали союзниками и наоборот. И до того как в дело вступили американцы, мы не знали, сможем ли победить.

Мы сражались за дом и очаг, но мы также сражались и за то, чтобы не распалась империя, потому что без империи не будет и Англии – той Англии, которую мы знаем.

Когда русские вышли из войны, французы, янки, Ллойд Джордж и часть его команды словно узрели предупреждение, написанное кровью. Немцы смогли не только высвободить сотню, а то и больше дивизий для отправки на западный фронт, что само по себе тревожило, но и поставили под угрозу все наши инвестиции в Россию.

Мы говорим совсем не о мелочах, доктор Уотсон, а о миллиардах фунтов стерлингов, о золотых слитках, о франках и долларах. Что случится со всем этим богатством? Чьи кровные родственники в Англии понесут убытки, какие толстосумы в Штатах и французские миллионеры обанкротятся? Впрочем, на французов нам на самом деле было плевать.

Как я уже сказал, перед Ллойдом Джорджем встала двойная проблема, которая вскоре превратилась в тройную. Во-первых, ему приходилось помнить о новых немецких дивизиях, которые ударят по западному фронту. Во-вторых, он был вынужден беспокоиться обо всех этих лордах и леди самого высокого ранга, которые могли потерять вложенные в Россию деньги. Затем появился пункт номер три: король возжелал спасти своих родственников, царя и царицу.

На месте Ллойда Джорджа я бы, вероятно, в тот момент попросту сунул дуло пистолета себе в рот. Но наш премьер-министр – слишком хладнокровный и хитрый тип для подобных вещей. Так что сэр Дэвид начал думать: как ему, черт побери, удовлетворить всех, когда у каждой группы свои требования? Причем удовлетворить так, чтобы ни на чем не попасться, не нажить себе врагов и при этом еще и выиграть войну?

К этому времени мистер Смит пил уже третий стакан бренди, однако язык у него не заплетался. Слова звучали четко и ясно, а их смысл буквально приковывал меня к креслу.

– Но вначале о главном, доктор Уотсон. Есть люди, которые входят в правительство, а есть люди, которые являются правительством. Надеюсь, вы понимаете разницу. Поверьте мне, Ллойд Джордж не собирается полагаться на тех, кто всего лишь входит в правительство. Существуют старые школьные друзья, десятилетиями поддерживающиеся связи, – и премьер-министр обратился именно к ним, когда решил, что ему нужно сделать. Его план действительно представлял собой истинно монументальную работу мозга – этого у старого негодяя не отнять, тут он мастер. – Гость поднял стакан, словно отдавая должное противнику. – Итак, сэр Дэвид вводит в дело несчастного Бальфура. Почему? Да потому, что Бальфур, хоть он и является министром иностранных дел, не был допущен Ллойдом Джорджем в Военный кабинет – наше коалиционное правительство. А сам Бальфур готов пойти на что угодно, чтобы вернуться в круг влиятельных людей, которые решают вопросы.

Главной проблемой кабинета, которая считалась важнее всех других, была победа в войне. Победа в войне! Они решили, что единственный способ это сделать – снова вовлечь в сражения Россию. Ллойд Джордж знал, что мигом вылетит со своего поста, если высвободившиеся немецкие части начтут бить наших английских парней, как мух.

И вот сэр Дэвид спрашивает себя: чего захочет товарищ Ленин, чтобы снова ввязаться в это дело? Очевидно, что бедняге нужны деньги. У американцев денег полно. Пусть янки и платят по счетам или дадут России кредит. Без американских и британских денег в любом случае не будет никакой новой чертовой большевистской утопии.

Большевикам нужно, чтобы их приняли. Весь проклятый богом мир ломает голову над тем, что происходит в России после этой чертовой революции. А большевики хотят, чтобы мир видел их теми, кем они сами себя считают: спасителями чертовых народных масс.

У них также есть еще одна маленькая проблема: она называется «Романовы». Если большевики отпустят Романовых, то союзники и белые объединят силы, чтобы вернуть их к власти, так что красные могут распрощаться со всеми своими завоеваниями. Если Романовы останутся в плену, то союзники и белые продолжат атаковать и терзать большевиков, пока они не отпустят императорскую семью. И тогда союзники и белые опять же объединят силы, и красным придет конец. Если большевики убьют Романовых, от них отвернется весь мир – англичане, американцы, в особенности «мистер нравственность» Вудро Вильсон. Его так затошнит от пролитой крови Романовых, что красные никогда не получат больше ни цента и опять же провалятся.

Как бы ни повернулось дело, большевикам предстояло или перецеловать множество чужих задниц, или потерять множество своих.

И сэр Дэвид говорит сам себе: а что, если я заключу сделку с Лениным, которая решит обе наши проблемы?

«Ленин, – обращается к нему сэр Дэвид, – послушай, какое у меня есть к тебе предложение. Король мне уже плешь проел, чтобы я вытащил этих его проклятых кузенов из твоей страны, так что я организую их спасение, и мы будем держать все это в большом секрете. Король будет счастлив, потому что его кузены живы. Романовы будут счастливы, потому что они живы. И ты будешь счастлив, потому что они больше не будут путаться у тебя в волосах».

«Но я лысый, у меня нет волос», – отвечает Ленин.

«Хороший аргумент», – замечает сэр Дэвид.

Стаканчики бренди номер четыре и пять были налиты и выпиты, и мистер Смит продолжил:

– «Но как же мне объяснить их исчезновение моему народу? – спрашивает Ленин. – Мой народ хочет видеть их мертвыми. Именно поэтому мы и устроили нашу революцию».

«Успокойся, дорогой Ленин, – говорит Ллойд Джордж. – Меня это ни с какого боку не касается. Мы их убьем. Какая разница, одним Романовым больше, одним меньше».

«А как же ваш король? Ведь он хочет, чтобы они остались живы?» – спрашивает Ленин.

«Ах да, – отвечает сэр Дэвид. – Хорошо, сделаем так. Я говорю Георгу, что спасу его кузенов, и отправляю каких-нибудь идиотов за Романовыми, а потом мы опрокидываем их лодку, и все они тонут, пытаясь спастись. Такие вещи происходят постоянно. Не твоя вина, не моя – ничья. А ты сможешь заявить, что пытался передать царскую семью британцам, когда произошло это ужасное несчастье».

«Отлично, Дэвид, – говорит Ленин. – Но ты должен проследить, чтобы вину не возложили на нас, большевиков. Потому что если мы окажемся виноваты, все будут говорить, что мы чудовища, и никто не даст нам денег. А я не могу оставаться при власти без денег – и тогда я уж точно снова не вступлю в войну».

«Не беспокойся, Ленин, я все устрою, – говорит Дэвид. – По рукам?»

«По рукам», – закончил воображаемый разговор мистер Смит.

Мне становилось на самом деле плохо.

– Подождите, – сказал мой собеседник, – это еще не все, доктор. Значит, повторяю, сделка такова: Ллойд Джордж говорит королю, что официально он не может помочь из-за существующих законов, но потихоньку он сам и кое-какие люди помогут. И подмигивает.

– Невидимки, – перебил я.

– Кто?

– О, ничего. Хотя вы заводите меня в такую топь… Я никогда и помыслить не мог, что подобное возможно. Но, пожалуйста, продолжайте.

– Кое-какие правильно мыслящие люди помогут, говорит Ллойд Джордж Георгу, но это должен быть большой секрет. Причем этот секрет принесет большие дивиденды. Теперь Ллойд Джордж обещает Ленину, что обеспечит убийство Романовых и его никто не посчитает виновным. Но он также объясняет вождю пролетариата, что британцы должны сделать так, чтобы попытка спасения выглядела реальной: надо сохранить лицо перед королем и заставить весь мир купиться на представляемую версию.

«Отлично», – говорит Ленин.

Теперь сэр Дэвид заставляет Бальфура обеспечить выполнение плана. «Но запомни, Артур, я не хочу знать, кто и как его выполнит, – заявляет ему Ллойд Джордж. – И что бы ни случилось, я тут ни при чем».

В итоге бедный Бальфур отправляется к тем людям, которых, можно сказать, знал еще до рождения. Кровные связи. Финансовые связи. Люди, которые многое получат, если не потеряют Россию.

С идиотами было просто: вы с мистером Холмсом. Просто идеальный выбор. Ллойд Джордж сам занимался этой частью операции, поскольку предполагалось, что он ею руководит. Весь мир, черт побери, знает, что вы этакие благодетели человечества, которые к тому же всюду ходят парой. Мир поверит, если вас убьют при попытке войти в ад, чтобы окрестить самого дьявола. Да, это было легко.

Бальфур сообщает об операции по спасению Бьюкенену, а Бьюкенен верит в эту сказку, потому что ее рассказал ему босс. Но Бьюкенен не знает, что происходит на самом деле, поэтому подключает к делу Колчака. Если Колчак поможет, то британцы проследят, чтобы он стал царем всея Руси.

«Да, – говорит Колчак, – это для меня, ребята». Таким образом еще один идиот вступает в клуб дураков.

Но Колчак начинает думать и говорит сам себе: «Похоже, этим британцам нельзя доверять. Сейчас я им помогу, а потом они перевернут все с ног на голову и посадят Николая обратно на трон. Нет уж, лучше я просто убью Романовых и останусь единственной кандидатурой, которую смогут проталкивать британцы. В конце-то концов, именно я командую всеми этими белыми армиями, и американцы меня за это любят. А все деньги у американцев».

Именно поэтому, доктор Уотсон, Колчак и атаковал вас, когда вы этого не ожидали. Не ожидал такого поворота событий и Ллойд Джордж, как и Бьюкенен с Бальфуром. В данном случае надули нас, а не мы.

– Конечно, – кивнул я.

– Я продолжу, – произнес мистер Смит. – Итак, идиоты спутали все карты. Хотя в действительности это сделал один идиот – мистер Холмс. Ему на самом деле удалось провернуть операцию по спасению. Ведь предполагалось, что все погибнут, а он сработал так, что остались живы и вы, и Романовы.

Это был конец игры для Ллойд Джорджа. Внезапно Ленин обнаруживает, что какие-то местные безмозглые большевики прикончили Романовых, а он остался с замаранной репутацией и пустыми карманами. Он решает, что Дэвид просто играл с ним, надул беднягу, как последнего идиота, а вся операция по ложному спасению задумывалась как настоящее спасение. Теперь Ленину и его банде придется выслушать немало неприятных слов по поводу казней.

Ленин решает, что весь мир собирается ополчиться на него, что и произошло, и он со своими чертовыми большевиками станет изгоем для всех приличных людей в мире, кем он и стал.

Теперь Дэвид пытается оправдаться перед Лениным и откреститься от обвинений, но Ленина дважды не проведешь.

«Тебе не удастся обмануть Ленина, товарищ Ллойд Джордж, – говорит вождь пролетариата. – Во всяком случае, второй раз подряд. – А потом заявляет сэру Дэвиду: – Если британцы думают, что мы снова вступим в войну, то они просто спятили. Вам вообще повезло, что мы не выступаем на стороне Германии. Ты мне соврал. Ты меня обманул. Ты меня выставил перед всем миром в дурном свете. Теперь можешь поцеловать мою большевистскую задницу». Конец беседы.

Так что на Россию можно больше не рассчитывать – в том, что касается войны. И с Россией также можно попрощаться – со всеми этими милыми сердцу фунтами стерлингов, миллионами долларов и миллиардами франков.

Но сэр Дэвид все равно выходит из дела чистым аки ангел. Вспомните: вы же с мистером Холмсом преуспели. Вы вытащили Романовых. Вы спасли их чертовы шкуры. Поэтому король втайне кланяется Дэвиду и втихомолку его награждает. Всю черную работу выполнял Бальфур, но ему приходится держать язык за зубами, что для него трудно, поскольку он любит находиться в свете прожекторов и ненавидит проигрывать. Он запустил крюк в Палестину и не собирается выпускать. Это теперь часть чертовой Британской империи.

Однако здесь, дома, есть люди, которые думают, что они выполнили свой священный долг. Например, Бьюкенен. Поэтому Бальфур благодарит Бьюкенена.

– Те люди, о которых вы говорите, – вставил я, – которые выполнили свой долг, – если я назову вам фамилии, вы мне про них расскажете?

– Если вы мне еще бренди нальете, я вам луну с неба достану, – пошутил мистер Смит.

– В таком случае что вы можете сказать про Сиднея Рейли?

Мистер Смит рассмеялся:

– О, Рейли! Он в России занимался более важными делами.

– Да, он говорил мне. Что с ним случилось? Он в безопасности? Вы знаете что-нибудь о его судьбе?

– И да, и нет. Если Рейли рассказывал вам, чем он занимался в Петрограде, то вы понимаете, насколько он опасен. Как раз перед тем, как он со своими подчиненными должен был начать действовать против высокопоставленных большевиков – и мы до сих пор не знаем, против кого и каким образом, – кто-то большевиков предупредил. Рейли, будучи самим собой, смог вывернуться и сбежал в Финляндию. Там он получил новый приказ от сотрудников Секретного разведывательного управления – вернуться в Россию для какого-то другого дела. Его должны были встретить люди, с которыми он раньше работал вместе.

– И что произошло?

– Он отправился назад, но никто о нем с тех пор не слышал. Теперь прошло уже больше года.

– Боже! Он мертв, как вы считаете?

– Доктор Уотсон, зная тип людей, на которых работаем мы с Рейли, я считаю, что его прихлопнули по приказу Ллойда Джорджа. Рейли подставили. Он отправился назад, ожидая встретить людей, которым доверял, а от него избавились. Ллойд Джордж должен был замести все следы. Нельзя было оставлять никаких хвостов.

– И то же самое случилось с Холмсом, молодым Ярдли и Престоном?

– Да. Сэр Майкл оказался не в том месте и не в то время, хотя в любом случае от него пора было избавляться. Он стал ненужен. К тому же Престон-старший обнаружил некоторые вещи, которые не понравились Ньюсому, и Ньюсом сказал об этом Бальфуру. Мне очень жаль мистера Холмса. Во всем виноват Ллойд Джордж, но… – Мистер Смит пожал плечами.

Я сидел ошарашенный. Это была правда. Во всем виноват Ллойд Джордж. Он был истинной главой «черной фракции». Подонок все время играл на обе стороны, и об этом наконец догадался Холмс.

Мне просто не верилось, что наше правительство может вести такую низкую, подлую игру. Все нравственные принципы, на которых, как я считал, стояла Англия, за какие-то минуты превратились в посмешище. Но у меня все еще оставались вопросы, и пусть у меня уже не хватало ни физических, ни душевных сил, я должен был их задать:

– Пожалуйста, расскажите мне про Томаса Престона.

– Которого? Настоящего или подставного?

– Про обоих, если можете.

– Второй был из Секретного разведывательного управления. Его послали по просьбе Рейли, потому что Сидней обычно предусматривал любое возможное и невозможное развитие событий, к тому же он не мог рисковать, привлекая к делу новичка, который мог провалить попытку спасения. Она должна была оказаться успешной, чтобы вас всех можно было убить. Если бы за дело отвечал настоящий Престон, бог знает, что случилось бы. Поэтому Рейли поручил своим людям выкрасть Престона-младшего и держать его, пока он не сможет отправиться домой на том корабле, который вас привез.

– А как насчет Артура Томаса?

– Еще один настоящий. Он не был знаком с Престоном, так что, добравшись до Екатеринбурга, конечно, поверил, что Престон – это Престон. Нет, с Артуром все в порядке. То же самое с адмиралом Ярдли. Ньюсом его дурил и даже глазом не моргнул, когда погиб сын адмирала. Этого Ньюсома тоже стоит пристрелить.

Я устало посмотрел на мистера Смита и продолжил:

– Вы знаете что-то про немецкого посла, фон Мирбаха?

– Конечно, знаю. Тут действовал Колчак. Он считал, что если убить фон Мирбаха, то кайзер начнет давить на фронте, а Колчак станет еще важнее для союзников. Колчак собирался вернуться на поле военных действий, если его сделают верховным правителем российского государства – или кем он там, черт побери, хотел стать. О, говорю вам, доктор Уотсон, Ллойд Джордж все просчитал и рассмотрел миллион вариантов!

– Еще пара вопросов, если можно, – сказал я.

– Еще бренди, если можно, – парировал мистер Смит.

– Генерал Пул был в деле или нет? – поинтересовался я, наполнив его стакан.

– Нет, только выполнял приказы. Настоящий военный человек – и совершенно тупой.

– И, пожалуйста, ответьте мне на самый важный вопрос: Холмс жив?

– О чем вы говорите? Его же убили на том корабле, правда?

– Вы меня спрашиваете?! – И я рассказал о своих предыдущих посетителях и описал их мистеру Смиту.

– Похоже, я знаю, кто они. Это люди вроде меня. Они работают только на одного человека: премьер-министра. Но до этой минуты, доктор Уотсон, я не слышал ничего о том, что вы сейчас сказали.

– А выяснить как-то можно?

– Конечно. Я могу убить одного из ублюдков, если откажутся говорить. Но они такие же, как я. Они не станут говорить.

– Как вы добыли всю информацию, которую рассказали мне сегодня ночью?

– Странный вопрос, доктор. Понимаете, мы всегда находимся поблизости от людей, которые нас нанимают. И в конце концов они начинают воспринимать нас скорее как домашних животных, а не людей. Но те дела, для выполнения которых мы предназначены, заставляют нас держать глаза нараспашку, а ушки на макушке. Можно много чего узнать, пока стоишь в тени. Вы когда-нибудь обращали на это внимание, доктор Уотсон? Если стоять на свету и смотреть в тень, то ничего не видно. Но если стоять в тени, можно увидеть все, что происходит на свету. – Он сделал небольшую паузу. – А если заниматься столь секретной работой, то можно узнать почти все тайны – если вы понимаете, о чем я говорю.

Больше вопросов у меня не осталось. Я был полностью изможден. Меня будто выжгли изнутри. Я посмотрел на своего опьяневшего друга и почувствовал неожиданную близость с ним. Вероятно, потому, что знал: по крайней мере один человек – тот, кто сидит сейчас передо мной, – придерживается тех же ценностей, что и я, пусть и в искаженном виде. Он буквально рисковал жизнью, чтобы оплатить долг, который считал личным. Долг, о котором мы с Холмсом ничего не знали.

И хотя мистер Смит был уже изрядно пьян, мне пришлось задать еще один, последний вопрос:

– Пожалуйста, умоляю, скажите мне, как вы думаете, как вы чувствуете в глубине души – есть ли хоть какой-то шанс, что Рейли или Холмс все еще живы?

Мистер Смит поставил стакан на стол и взялся за ручки кресла, чтобы подняться. Попытка удалась с трудом, однако он выпрямился, одернул пиджак, посмотрел на меня сверху вниз и сказал:

– Я действительно не знаю. Если бы кто-то из них был мной, или вами, или любым другим англичанином, я сказал бы «нет». Но посмотрите, о ком вы спрашиваете. У меня просто нет ответа. На вашем месте, доктор Уотсон, я написал бы ту чушь, которой от вас требуют, и отделался бы от тех, кто ее так желает. Считайте это страховкой. Если мистер Холмс все-таки у них, может, они его пощадят. А если нет – что вы теряете? Дайте им то, что они хотят, и пошлите к черту. Так или иначе, вы – я абсолютно уверен – придумаете хитрый ход, чтобы разъяснить или восстановить истинное положение вещей, при этом не подвергая риску ни себя самого, ни членов вашей семьи.

13 июля 1919 года

Затем я проводил своего собеседника до двери, и он зигзагами пошел по улице. Начинало светать, и лондонское солнце вступило в борьбу за власть с фонарями. Я задумался, увижу ли когда-нибудь снова мистера Смита, и решил, что я этого не хочу: как он и говорил, долг уплачен, и мистера Смита для меня больше не существует.

Ложиться спать теперь было глупо и бесполезно. Я пошел наверх, еле переставляя ноги, словно к ним были цепями привязаны гири. Я принял ванну, что вернуло мне какие-то силы, затем оделся и снова вышел на улицу.

Репортеров в такую рань я не ожидал, и мне требовалось время, чтобы обдумать все, что случилось за два этих коротких дня – дня, которые для меня стали эпохами.

Теперь я знал, что предоставлю Ллойд Джорджу то, что он хочет. Я напишу о поистине логическом завершении карьеры Холмса. Мой отчет удовлетворит темные силы и наверху, и, в случае Клея, внизу. Хотя теперь у меня возникали сомнения в том, что представляет собой этот человек на самом деле.

После всех лет, проведенных рядом с Холмсом, мне внезапно пришло в голову, что я позволял всем его действиям окрашивать мои собственные. Его победы и поражения становились моими, его предубеждения и симпатии разделялись мной, его страхи и радости тоже принадлежали мне. Я каким-то невероятным образом стал тенью Шерлока Холмса, но до меня этот факт дошел лишь в тот момент, когда я попытался разобраться с истинной, сложной природой Клея.

Он не мог быть таким уж плохим, потому что пытался помочь главному из своих врагов, с которым боролся чуть ли не на протяжении всей сознательной жизни. Подобный поступок требовал или непомерного всепрощения, или силы интеллекта. Иначе так философски не настроиться. Я подозревал последнее, желал первого и надеялся на смесь одного и другого. И хотя я не знаю, что случится в будущем, сейчас, когда я пишу этот дневник, Клей показал себя другом, защищая мою Элизабет и Джона и помогая мне. Ниже я изложу, как именно он мне помог, и этим закончу подробное описание событий этого года.

Я шел и думал, совершенно не представляя, в каком направлении иду и сколько времени продолжается эта бесцельная одиссея. Наконец ко мне подскочил уличный мальчишка, похожий на Билли, паренька-посыльного, одного из помощников Холмса на Бейкер-стрит, и сказал, чтобы я следовал за ним.

Я предполагал, к какой цели теперь направляюсь, но только в общих чертах. Похоже, меня вели по самым грязным переулкам Лондона. В итоге, как я и предполагал, в дальнем конце одного из таких переулков оказался экипаж Клея, который меня ждал. Я забрался в него с ощущением возвращения на старое знакомое место.

– Да, доктор Уотсон, у вас была бурная ночь, – произнес мой бывший враг.

– Не впервой.

– Надеюсь, что проблемы решились.

– Решились? Да. Но только самым извращенным способом.

– Вы знаете, что ваша семья находится в полной безопасности?

– Полагаю, спрашивать об этом излишне?

Эти слова вызвали нечто, напоминающее улыбку – то есть самое близкое подобие улыбки, которое можно было ожидать от этих губ.

– Да, излишне. Доктор, поскольку вы не попросили моей помощи относительно Холмса, должен ли я понимать, что вы выяснили правду?

– Я не уверен. Но предупреждаю даже вас, чтобы вы держались подальше от тех, с кем я общался прошлой ночью. Воздух, которым они дышат, ядовит, и они сами его создали. Переулки, по которым сегодня утром вел меня присланный вами мальчишка, пахнут гораздо приятнее.

– Я вижу, что вы пытаетесь решить серьезные проблемы, доктор Уотсон. Я хотел бы вам помочь – теперь, когда приближается время моей смерти.

Я не верил своим ушам: Клей пошутил! Это было столь невероятно, что я действительно чуть не рассмеялся.

– Единственная помощь, которую вы можете мне оказать, – заявил я, – это определить, жив Шерлок Холмс или нет. Теперь мне кажется, что только у вас достаточно возможностей, чтобы обнаружить истину.

– Вы на самом деле просите меня об этом, доктор?

Похоже, я провалился в сон прямо посреди разговора, но вроде бы ответил утвердительно.

– Пока поспите, доктор Уотсон. Мой экипаж может оказаться одним из последних убежищ для вас в Лондоне. Поспите, а я в период вашего забытья проведу вам экскурсию по таким частям города, о которых вы и подозревать не могли в период бодрствования.

Под эти слова, произнесенные странно успокаивающим тоном, я погрузился в глубокий сон, который мне требовался. Экипаж качался, как колыбель.

Когда я проснулся примерно три часа спустя, Клея рядом уже не было. Возничий сказал мне, что хозяин давно ушел, а затем вручил мне записку от него:

Доктор Уотсон!

После исчезновения единственного равного мне противника из моего непосредственного окружения я чувствовал себя вялым и апатичным. Мне нужны регулярные конфронтации с достойным врагом. Я не уверен, что когда-нибудь найду искомое в отсутствие Холмса.

Поэтому я решил исполнить Вашу последнюю просьбу и сейчас занимаюсь организацией поездки на Бермуды. Я собираюсь туда лично, чтобы посмотреть, что удастся раскопать. Конечно, мои люди, остающиеся здесь, сделают все возможное, чтобы выяснить хоть какие-то факты, которые также помогут раскрыть тайну.

Вам нечего бояться, пока я снова не свяжусь с Вами. Если Вам что-то потребуется, Вам следует обратиться к мистеру Полу Франку. Он адвокат, и Вы найдете его на Денхолм-стрит. Он будет знать, кто сможет лучше всех помочь Вам. Я оставлю ему все указания насчет Вас.

Я предвкушаю этот новый вызов с гораздо большей радостью, чем что-либо другое на протяжении многих лет, и я благодарю Вас за это, доктор. Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания миссис Уотсон и Вашему сыну.

Удачи, доктор Уотсон, нам всем.

Записка была подписана просто: «Клей».

Я смотрел на нее в полном неверии, и тем не менее меня грела надежда что-нибудь узнать о судьбе Холмса. Но я понимал, что какое-то время придется подождать.

Затем я подумал о странном стечении обстоятельств – а что будет, если Клей добьется успеха и найдет Холмса живым? Может, мне удастся сделать их союзниками каким-нибудь способом, который пока не приходит мне в голову? Какое это будет благо для человечества: Холмс и Клей работают вместе!

Я убрал записку в карман и попросил отвезти меня к своему дому. Когда мы подъезжали, я наконец увидел шумную толпу гончих из служб новостей у себя на пороге. Я был не в силах с ними сражаться и попросил отвезти меня в клуб «Диоген», где, как я знал, я найду Майкрофта Холмса.

Брату моего дражайшего друга я объяснил, что пока не могу сообщить ему всю информацию о Шерлоке, потому что правительство попросило меня этого не делать. Майкрофт согласился подождать, а затем поинтересовался, какие из вещей Холмса я хотел бы получить.

Я попросил оставить мне одну из его знаменитых охотничьих шляп с козырьком и несколько трубок. А затем я решил взять еще один предмет, который Шерлок всегда использовал, чтобы нарушить мое спокойствие: его адскую скрипку. Сам не знаю, откуда пришло это решение. Может, дело в том, что из всех вещей прославленного детектива именно эта сочеталась со всеми аспектами его сложного характера. И при этом диссонировала, должен добавить.

Майкрофт напомнил мне, что скрипка работы самого Страдивари, но понял, что мой выбор не связан с денежной стоимостью предмета, и пообещал вскоре все прислать. Мы пожали друг другу руки, и я решил отправиться домой и разобраться с безумной толпой, которая запрудила нашу улицу и грозила испортить мои отношения с соседями.

12 августа 1919 года

Мне потребовался чуть ли не месяц, чтобы дописать этот дневник, и пока я не получил от Клея никакой информации о Холмсе. Хотя я связывался с мистером Франком, ничего узнать не удалось, потому что даже сам мистер Франк не получал сообщений ни о чем. Или он так утверждает, но я верю его словам.

Рейли не проявлялся. Я не представляю, жив ли он. И в любом случае я никак не могу связаться с царской семьей.

Адмирал Ярдли снова несет вахту в море. Однако мы с ним и с сэром Томасом Престоном проводим много времени вместе с тех пор, как я их познакомил. Их отношения – это отношения отца, лишившегося сына, и сына, лишившегося отца. По мере сил они возмещают друг другу эти потери. Они – прекрасные люди.

Что касается меня самого, Элизабет и Джона, то с нами все в порядке. Публикация моего рассказа о кончине Клея под названием «Ноги из глины» оказалась успешной. Однако теперь общественность требует отчета о многочисленных делах Холмса, которые еще не были описаны. От меня хотят и рассказа о его участии в секретной военной миссии, но я заявляю, что она все еще остается тайной. Эти рассказы – единственный способ, которым я могу представлять моего друга живым.

Кстати, между последней страницей этого дневника и задней обложкой ты, мой потомок, найдешь конверт, который запечатал лично Холмс в начале войны и отдал мне на хранение. В нем подробно описаны его размышления о ходе боевых действий и, как он утверждал, неизбежном окончании. Я бы открыл его сам, но при виде каракулей, начертанных рукой моего дорогого друга, я только расстроюсь, а мне это совсем не нужно. Зная Холмса, я понимаю, что в этом вопросе он, конечно, тоже оказался прав.

Не знаю, каким будет мир семьдесят пять лет спустя – и даже семьдесят пять дней спустя, – но я всем сердцем молюсь за своего сына Джона, за маленького Сиднея и за всех детей мира, чтобы не было повторения безумия этой войны.

Используй информацию, которую я только что тебе предоставил, с умом. Я знаю, что ты так и сделаешь.

Я желаю тебе здоровья, счастья, процветания и мира.

Прощай.

Новый день

Наконец я закончил читать дневник деда. Я так увлекся, что не заметил, как ночь постепенно перешла в день. Я начал чтение за письменным столом Криса Уайетта и так и сидел там, словно Крис привинтил меня к креслу болтами.

Я закрыл дневник, откинулся назад и прижался спиной к высокой мягкой кожаной спинке. Потом я вынул конверт и посмотрел его на свет. Предполагаю, что это было просто рефлекторное действие, потому что я боялся его открывать. Ведь внутри был документ, подписанный самим Шерлоком Холмсом свыше семидесяти пяти лет назад. Теперь мне предстояло прочитать текст, утерянный для мира на протяжении всего этого времени. О содержимом не знал даже мой дед.

Когда я открыл конверт и достал из него аккуратно сложенные листы, мое сердце забилось столь же сильно, как когда я развернул дневник. В конверте оказалось письмо, написанное рукой самого Холмса, такое же невероятное, как и рукопись моего деда:

Мой дорогой Уотсон!

Если Вы читаете это письмо, это означает, что меня уже нет рядом с Вами. Простите за уловку, которую я себе позволил, но ведь мы же друзья? Когда Вы отправитесь беседовать с миссис Уотсон, как раз перед нашей поездкой в Россию, я собираюсь заглянуть туда, где Вы спрятали мое изначальное письмо, чтобы заменить его этим.

После того как я прошлой ночью вышел из кабинета премьер-министра, меня охватило чувство, объяснить которое я не могу. Мне хотелось бы думать, что оно основано на оценке мною характера собеседника, а если так и есть, то надеюсь, что в данном случае я серьезно ошибся. Однако я считаю, что прав.

Мой друг, я полагаю, что мне не позволят долго жить после успешного выполнения полученного нами задания, если оно вообще завершится удачей. У меня имеются серьезные опасения, которых я не испытывал никогда раньше, и это ощущение мне не нравится. Я не говорю сейчас о каких-то зловещих событиях, давлении, я пишу скорее о чувствах, а не каких-либо имеющихся у меня в наличии доказательствах.

Однако я пытаюсь поднять себе настроение, используя сегодняшнюю беседу с Ллойдом Джорджем как доказательство, которое мне требуется. Каковы бы ни были истинные мотивы этого человека, я твердо уверен, что он не может позволить ключевым фигурам этого дела остаться в живых, чтобы давать показания о том, что оно вообще существовало. Хотя подобных предчувствий в отношении Вас у меня не возникает. На самом деле Ллойд Джордж предпринял все возможные усилия, чтобы убедить меня не брать Вас с собой. Я считаю, что в этом случае намерения нашего премьер-министра касаются исключительно меня одного. Но я не могу отказаться от того, что считаю самым важным и главным испытанием в своей жизни.

Поскольку я не представляю, когда Вы будете читать это письмо, а также не знаю, будем ли мы еще находиться в состоянии войны с Германией или к тому времени выиграем ее, я не хочу, чтобы Вы думали, будто я лишил Вас своих изначальных прогнозов по поводу исхода этой войны. Но вместо подробного изложения, которое я написал изначально, я оставляю Вам его краткое содержание.

1. Англия и Франция выиграют войну, но только с помощью Соединенных Штатов Америки, которые в начале войны, когда я впервые записал свой прогноз, были столь же далеки от участия в ней, как я от того, чтобы отрастить крылья.

2. К сожалению, боевые действия продлятся до 1918 или 1919 года, потому что США вступят в войну очень поздно и только из-за откровенно враждебных действий Германии.

3. К тому времени, как США присоединятся к союзникам, Англия и Франция окажутся буквально истощены в плане человеческих и денежных ресурсов. И именно США предоставят и то, и другое.

4. Старый порядок в Европе – но я ни в коем случае не имею в виду Англию, – вероятно, изменится безвозвратно. Я не представляю, во что превратится монархия в некоторых странах, но надеюсь, что Англия все-таки послужит примером.

5. После окончания войны США будут играть все более важную роль в мировом развитии, потому что эта страна теперь почти прошла период становления.

Вот это и есть те выводы, пусть и в сокращенном виде, что я в первый раз оставлял Вам на хранение. Если я ошибся по какому-то из пунктов, я не буду возражать, если Вы это скроете. А я знаю, что Вы так и сделаете.

Уотсон, у Вас есть жена, ребенок и прекрасный дом. Большинство мужчин не так счастливы, как Вы, и лишены этого. Хотя моя жизнь определенно не располагает к такому счастью. Тем не менее я молюсь о том, чтобы Вы высоко ценили то, что имеете, и хотя обстоятельства вполне могут изменить будущее, которое я предвижу, я использую эту возможность, чтобы попрощаться с человеком, который был моим истинным другом и братом.

Внизу стояла подпись Холмса.

Прочитав это письмо после дневника деда, я почувствовал себя таким же усталым, как мой предок в ту ночь после возвращения в Лондон. Требовалось слишком многое переварить. Слишком много набралось невероятных вещей, которые не мог или не желал воспринимать мой разум. Как и предупреждал меня дед, все это шло вразрез с тем, чему меня учили – чему учили всех.

Я вспомнил его предупреждение о гневе всего мира, который обрушится на Англию, но, как заметил мистер Смит, он был уверен, что мой дед найдет способ отомстить тем, кто несет ответственность за зло, которому они положили начало. И теперь он это сделает, хоть прошло столько лет. Но мой дед об этом знал. Он не возражал против того, чтобы мир подождал, – если мир в конце концов узнает правду. А теперь так и будет.

Многие вопросы остались без ответа. Многие следы все еще были скрыты в то время, когда дед закончил писать дневник. Мне предстояло ими заняться. После публикации этой информации следующим поколениям придется писать историю заново.

Теперь мне хотелось бы кое-что сообщить вам о некоторых менее известных лицах, которые упоминаются в дневнике моего деда.

Адмирал Ярдли продолжал служить королю и стране, вышел в отставку, на протяжении всей жизни оставался другом моего деда и умер сразу же после Второй мировой войны, в начале которой он снова предложил свои услуги стране.

Сообщалось, что сэр Рэндольф Ньюсом утонул в Греции – несчастный случай во время отпуска. Его объявили героем и устроили торжественные похороны.

Сэр Томас Престон и сэр Артур Томас прекрасно служили своей стране. Их карьера была долгой и выдающейся.

Особое место следует отвести мистеру Джону Клею благодаря тому, что он сделал для моих деда и отца. Если бы я был религиозным человеком, то сходил бы в церковь и помолился за упокой его души. Я действительно считаю, что его помощь моему деду помогла искупить многие из его прошлых грехов. Нет никаких данных, даже у полиции, о какой-либо деятельности Клея в дальнейшем. Он, как и Холмс, исчез. Но, конечно, о его смерти повествуется в рассказе моего деда «Ноги из глины».

Однако четыре главные тайны так и остались тайнами, и когда я наконец уходил утром из конторы Криса, эти четыре вопроса продолжали крутиться у меня в голове, словно вышедшие из-под контроля гоночные машины.

Во-первых, история гласит, что Сидней Рейли исчез в России, и с тех пор про него никто никогда не слышал. Но что, если он сам хотел, чтобы было так? Что, если он выбрался из России, узнал, куда доставили Татьяну и царскую семью, и добрался до Эльютеры? Что, если он связался с моим дедом и они договорились держать в тайне его местонахождение?

Во-вторых, что случилось с царской семьей? Они остались на Эльютере и прожили там всю жизнь? Или Алексей и великие княжны уехали после неизбежной смерти родителей? Что произошло с Татьяной и маленьким Сиднеем? Они ведь вполне могли вернуться в Лондон и жить рядом с моим дедом.

В-третьих, куда исчез Джон Клей? Смог ли он выяснить, жив Холмс или мертв? А если смог, то почему не сообщил моему деду? А если Клей вернулся к своему прошлому образу жизни, то почему нет никаких сведений, подтверждающих это, пусть даже мой дед рассказал о его смерти?

И самое важное, что на самом деле случилось с Шерлоком Холмсом? Из всего, что мой дед когда-либо написал о своем лучшем друге, из всего, что говорит о нем история, мы знаем, что интеллект этого человека был вершиной разума, соединяющего девятнадцатый век с двадцатым. Не мог ли Холмс, будучи великим мистификатором, каким-то образом выжить? А если он выжил, то что с ним случилось? Почему он не связался с моим дедом и не дал ему знать, что жив?

Судя по записке, которую мой дед так никогда и не прочитал, Холмс обладал б́ольшим даром предвидения, чем предполагал. Возможно, прославленный детектив понимал, что его «воскрешение» принесет настоящую смерть и ему самому, и моему деду. Насколько я понимаю Шерлока Холмса, он скорее позволил бы миру себя похоронить, чтобы мой дед продолжать жить.

После всех размышлений лишь одна вещь мне стала абсолютно ясна: рассказ моего деда породил еще больше тайн, чем те вопросы, на которые он дал ответы. От всей этой круговерти у меня даже разболелась голова. Поэтому я закрыл дневник, положил письмо Холмса туда, где оно лежало много лет, потом вернул все в бумажный пакет и засунул его под мышку. Для одной ночи информации было более чем достаточно.

Выходя из личного кабинета Криса, я обнаружил, что совсем забыл о своем друге, который остался со мной. Крис крепко спал на диване в приемной, и я не стал его будить. Впереди еще много времени, чтобы рассказать ему про дневник, когда он полностью отдохнет. Затуманенный разум просто не сможет воспринять все то, что я только что узнал.

Поэтому я тихо вышел из конторы своего друга и, шагнув на тротуар утром благословенного великолепного лондонского летнего дня, случайно заметил роскошный старый «роллс-ройс», припаркованный справа. Я помню, как обратил внимание на красивую старую машину.

Однако, когда я проходил мимо, задняя дверца открылась, и оттуда вышел элегантный пожилой джентльмен, которому, по моему мнению, было за семьдесят. Он позвал меня по имени.

Я повернулся к нему:

– Да, я доктор Джон Уотсон.

Мужчина подошел поближе:

– Простите меня, доктор, я не хотел вас пугать так рано утром, тем более сразу после того, что вы узнали.

Это определенно меня удивило. По словам моего деда, никто не знал о том, что он написал. Никто. Тем не менее передо мной стоял некий пожилой джентльмен, который утверждал обратное.

– Что вы имеете в виду? Что я узнал? – уточнил я.

– Ну, если вы хоть немного соответствуете тому, каким, предположительно, был ваш дед, то сейчас вы задаете себе вопросы, на которые у вас нет ответов. Я не только в курсе того, что этой ночью открылось вам. У меня есть и ответы на вопросы, которые вас мучают.

– Но как это возможно? Предполагается, что об этом никто не знает! Никто! Кто вы такой?

– О, пожалуйста, простите упущение старику, доктор Уотсон. Позвольте мне должным образом представиться. Меня зовут Сидней. Я – сын Татьяны и Рейли.

Я чуть не выронил дневник, и если бы я не был врачом и не знал, как работает система кровообращения, то мог бы поклясться, что после этих слов мое собственное сердце прекратило биться в груди, а легкие прекратили дышать. Я смог выдавить лишь нечленораздельный возглас. Безуспешно я пытался хоть что-то сказать – ничего не получилось. Помог мне Сидней – он рассмеялся.

– Вы слышали, что я сказал, доктор. Я – тот самый ребенок, которому на Эльютере помог появиться на свет ваш дед. Как видите, я давно вышел из того возраста, когда требуются подгузники.

Он снова рассмеялся, и я последовал его примеру, но, думаю, рот у меня то и дело принимал форму буквы «О», напоминая открытую банку с вареньем.

– Мой мальчик, мой мальчик! – ласково проговорил Сидней. – Ну хватит уже. Успокойтесь. – На мгновение мне показалось, что рядом со мной стоит мой дед, успокаивая меня и беря под руку. – Джон, если позволите вас так называть, пожалуйста, сядьте в мою машину. Я отвезу вас домой.

Я все еще был не в состоянии сказать что-то членораздельное и фактически заполз в автомобиль Сиднея, который представлял собой дворец на колесах. Пожилой джентльмен забрался в машину вслед за мной, велел шоферу трогаться, удобно устроился на явно привычном ему месте, повернулся ко мне и заговорил мягким голосом:

– Я предпочел бы не рассказывать вам всего прямо сейчас по ряду причин. Во-первых, у нас нет времени. Во-вторых, вы не спали всю ночь, пытаясь осознать содержимое пакета, который вы сейчас прижимаете к себе крепче, чем ребенок прижимает любимого плюшевого мишку. Вы не в состоянии переварить оставшуюся информацию.

Я начал возражать, но Сидней перебил меня:

– Джон, пожалуйста, успокойтесь. Я просто довезу вас до дома, чтобы вы для начала выспались.

– Можно подумать, что мне сейчас удастся заснуть, – хмыкнул я.

– Удастся, – улыбнулся Сидней. – Послушайте, я позвоню вам позднее, во второй половине дня, и мы сможем снова встретиться. Джон, не только я сам могу вам многое рассказать, после того как вы выспитесь и сможете нормально разговаривать, но и вы способны многое мне сообщить.

– Да, во мне сейчас бурлит адреналин, и я мог бы на нем какое-то время продержаться, но вы правы, – наконец согласился я. Пусть мне требовались ответы, еще нужнее мне было поспать. – Только скажите мне: Холмс выжил? А если выжил, то связывался ли он когда-либо с моим дедом? – спросил я.

– Ну хорошо, на эти вопросы я отвечу, и только на них. Да, Холмс выжил. И да, он связывался с вашим дедом, только ваш дед этого не знал. И для него же было лучше, что он этого не знал.

Сказав это, Сидней слегка содрогнулся, словно вспомнил что-то ужасающе болезненное или пугающее. И хотя я отчаянно хотел получить все ответы, я выполнил свою часть сделки и больше не задал ни одного вопроса.

Я быстро терял силы и был рад, когда мы остановились перед моим домом. Покачиваясь, я вышел из «роллс-ройса», все еще сжимая в руках дневник. Когда я повернулся к Сиднею, чтобы попрощаться, он произнес с хитрой улыбкой:

– До вечера, мой мальчик. Как говорится, сказка только начинается.

Фил Гровик обожает Шерлока Холмса, доктора Уотсона и свою семью. Впрочем, необязательно в таком порядке.

В промежутках между оплакиванием того факта, что он не родился Шерлоком Холмсом, Гровик развлекается поиском самых креативных рекламщиков мира для нью-йоркской компании «Говард-Слоун-Коллер груп», управляющим директором которой является, а также подводным плаванием. Впрочем, необязательно в таком порядке.

Сноски

1

Кохинор – один из самых больших бриллиантов, входящих в состав сокровищ британской короны. – Здесь и далее примеч. пер.

2

У. Шекспир. Макбет. Акт I. Сцена 1. (Перевод С. Соловьева.)

3

Джошуа – британский вариант имени Иисуса Навина.

4

Санкт-Петербург был переименован в Петроград 18 (31) августа 1914 года, но Холмс вполне мог использовать привычное название.

5

На самом деле к тому времени столица уже была перенесена из Петербурга в Москву (в марте 1918 года).

6

Группа эндокринных клеток в поджелудочной железе.

7

Волчьими стаями на морском жаргоне называют группы подводных лодок.

8

Близ полуострова Ютландия проходило крупнейшее морское сражение Первой мировой войны между немецким и британским флотами.

9

Здесь и далее автор несколько искажает исторические факты. По общепринятым данным, Рейли был незаконнорожденным сыном врача Михаила Розенблюма.

10

В реальности Бьюкенен в январе 1918 года добился своего отзыва из России «по состоянию здоровья», опасаясь репрессий большевиков.

11

Зимний дворец, где находится Большой тронный (Георгиевский) зал, был построен значительно позже смерти Петра I.

12

На самом деле Ипатьев был военным инженером-строителем.

13

Боцман Андрей Деревенько оставил службу сразу после отречения Николая II. В описанном инциденте участвовал другой дядька наследника, Клемент Нагорный; правда, охранник пытался украсть золотую цепочку с образками, висевшую у кровати царевича, а самого ребенка не трогал. Нагорный действительно был расстрелян.

14

Обыгрывается французская поговорка: «Поскреби любого русского – найдешь татарина».

15

Доктор Уотсон имеет в виду своих жен.

16

Петр Ермаков был начальником охраны Ипатьевского дома.

17

Город на юге провинции Кандагар в Афганистане, где в конце августа 1880 года произошло сражение, в котором участвовал Уотсон в период англо-афганских войн.

18

Сердечная связь (фр.).

19

В действительности посольский поезд выехал в Архангельск 25 июля.

20

А. Конан Дойл. Знак четырех. (Пер. М. Литвиновой.)

21

Герой повести Ч. Диккенса «Рождественская песнь в прозе».

22

Персонаж английской уличной комедии.

23

Джек Даукинс по прозвищу Ловкий Плут и скупщик краденого Феджин – герои романа Ч. Диккенса «Приключения Оливера Твиста».

24

Совместная операция британских и египетских войск в Судане 2 сентября 1898 года под руководством генерала Герберта Китченера.

Content

Фил Гровик
Секретный дневник доктора Уотсона

От автора

Предисловие

Мой тайный дневник

Поразительный рассказ Холмса

Сделка

Мы отправляемся в путь

Харвич

Сражение

Кронштадт

Рейли

Ленин

Екатеринбург

Отец Сторожев

Лазарь

Спасение начинается

Побег

Романовы

Признание

Изображая мертвых

Архангельск и дядя Сэм

Рейли уезжает

В какое-нибудь безопасное место

Кратковременная передышка

Эльютера

Холмс уезжает

Друг возвращается

Война окончена!

Возвращение домой

Дома

Новые тайны

Ллойд Джордж

Новый день

Сноски