Джун Томсон

Досье на Шерлока Холмса

June Thomson

Holmes and Watson

Издательство выражает благодарность Curtis Brown UK и The Van Lear Agency LLC за содействие в приобретении прав

© June Thomson, 2004

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

* * *

Предисловие

Про эту книгу Джун Томсон, с творчеством которой мы уже знакомы довольно хорошо, можно с полным основанием сказать: она всецело отвечает принципу «лучше меньше, да лучше».

Биографий Шерлока Холмса существует море. Причем это не обязательно подробные жизнеописания (вспомним хотя бы фундаментальный труд Уильяма Бэринг-Гулда), но зачастую короткие очерки или статьи, посвященные определенным этапам или аспектам его жизни. Шерлокинисты по мере сил стараются придерживаться основных правил игры: любой вывод или любое утверждение должно быть обосновано текстом Канона или, по крайней мере, реалиями и традициями той эпохи. Беда в том, что придерживаться этих жестких рамок достаточно сложно.

Сам Конан Дойл, разумеется, никак не мог предвидеть, что его тексты когда-то будут подвергнуты столь тщательному изучению и безжалостному анатомированию. Он не слишком заботился о точности датировки и последовательности событий и уж никак не рассчитывал на то, что кому-то много лет спустя взбредет в голову проверять расписание поездов, которым пользовались Холмс и Уотсон, или искать исторический прототип короля Богемии. Как мы уже говорили, от возможных обвинений он был прикрыт двумя щитами: собственным авторским правом создавать реальность, сколь угодно отличную от настоящей, и образом рассказчика, доктора Уотсона, который тоже наделен правом умалчивать, утаивать, видоизменять.

Любой биограф Шерлока Холмса наталкивается на эти мелкие нестыковки, но хуже того – на зияющие и обидные пробелы в биографии великого сыщика: мы почти ничего не знаем о его детстве и юности до дня знакомства с Уотсоном в 1881 году. Еще меньше известно о поздней поре его жизни после 1903 года, когда он удалился от дел и поселился на холмах Суссекса. То-то простор для домыслов и изобретений. За каковыми дело не станет. Холмса превращают то в уличного мальчишку, то в незаконнорожденного сына особы королевской крови, навешивают на него сомнительные «лавры» Джека Потрошителя и профессора Мориарти и уж, разумеется, приписывают ему целый ассортимент романтических приключений с Ирен Адлер.

Честно говоря, мне от всего этого порой делается тошно. Игра, конечно, есть игра. Каждый играет в нее так, как хочет. Но Конан Дойл создал образ своего героя именно для того, чтобы он прочно стоял на романтическом пьедестале. И не нужно его оттуда сбрасывать.

Биография Джун Томсон – единственная из мне известных строго придерживается фактов Канона, практически не выходя за их пределы. Каждый шерлокинист должен быть немного сыщиком и аналитиком – уметь анализировать, сопоставлять и делать дедуктивные выводы. Джун Томсон справляется с этим виртуозно. Причем логика ее обратна логике большинства. Они сперва выдвигают некую теорию, а потом пытаются обосновать ее цитатами из текста (то, от чего всегда предостерегал сам Холмс!). А Джун Томсон обращается непосредственно к тексту и говорит: мы можем сделать из написанного доктором Уотсоном такие-то и такие-то выводы. А если о чем-то текст умалчивает, если не дает четких ответов, она так и пишет: а вот этого нам знать не дано.

Честность и достоверность – второе безусловное достоинство этой книги. А первое состоит в другом. Это, прежде всего, мудрая и глубокая книга о дружбе. Да, о дружбе Холмса и Уотсона тоже не писал разве что ленивый. Кому-то когда-то пришло в голову, что Холмс – персонаж романтический, а Уотсон – комический. Что, мол, своей глупостью и нерасторопностью он лишь оттеняет блеск ума великого сыщика. Слава богу, тексты Конан Дойла очень быстро опровергли эти заявления. Уотсон – человек умный, наблюдательный и рассудительный, просто наблюдательность его лежит внутри обычных человеческих рамок. А вот мужество, самоотверженность, великодушие далеко выходят за эти рамки.

Джун Томсон извлекает из текста Канона то, что вроде как почти что лежит на поверхности: она прослеживает все этапы становления, крепчания и сложных преломлений дружбы двух очень непохожих людей, которая продолжалась на протяжении почти всей их взрослой жизни. Она снимает с их отношений верхний слой лака, наложенный Уотсоном именно вследствие его порядочности и великодушия: Уотсон никогда не говорит впрямую о том, как тяжело жить рядом с человеком капризным, переменчивым, непредсказуемым. Короче говоря – как тяжело жить под одной крышей с гением, как тяжело, говоря словами Ады Линкс, на протяжении многих лет оставаться «специалистом по сосуществованию с демоническими личностями», сохраняя при этом «трезвый взгляд на мир и трезвое же преклонение перед тем, кого вам подсунули под бок в качестве романтического героя». А сняв верхний слой, миссис Томсон добирается до подлинной сути.

Она однозначно показывает, что с точки зрения нравственности, человечности, сострадания Уотсон постоянно переигрывает Холмса на сто очков. Она говорит нам о том, что в сфере человеческих отношений именно Уотсон был ведущим, а Холмс – ведомым. Мы, конечно же, и без нее об этом догадывались, но всякую догадку, как утверждал Холмс, необходимо обосновать и подтвердить фактами. А это миссис Томсон делает, основываясь исключительно на непререкаемых цитатах, – и мало кто решится с ней спорить.

Так что, в определенном смысле, перед вами – единственная неоспоримая биография Шерлока Холмса и его верного друга.

Александра Глебовская

Пролог

Попытка написать биографию Холмса и Уотсона сопряжена с рядом проблем. И дело не только в том, что объем опубликованных рассказов огромен – он составляет приблизительно 700 000 слов. Комментаторы шерлокианы написали за прошедшие годы еще не одну тысячу слов об этих произведениях, причем их вклад весьма разнообразен: от предположений относительно знака зодиака Холмса (был ли он Скорпионом или Девой?) до полновесного романа Кей Ван Эша «Десять лет вдали от Бейкер-стрит». В этом романе Холмс, уничтожив профессора Мориарти, обзаводится новым противником – ни больше ни меньше как доктором Фу Манчу.

В основном я придерживалась фактов, упомянутых Холмсом и Уотсоном в опубликованных рассказах, а чтобы заполнить пробелы, обращалась к другим источникам. Когда же такой возможности не было и приходилось строить предположения, я это оговаривала.

Поскольку читателям могли показаться скучными ссылки на те места в рассказах, где можно найти прямые цитаты, я ограничила их число – когда дело касалось менее важных сведений, я отказалась от ссылок. Однако когда какая-то деталь приводится как факт, читатели могут не сомневаться, что она основана на проверенной информации. За исключением нескольких случаев, я не пересказывала ход расследований, в которых участвовали Холмс и Уотсон, предполагая, что читатели уже знакомы с этими рассказами или же предпочтут прочесть их сами.

В процессе написания этой биографии я выдвинула несколько собственных теорий, например относительно личности короля Богемии или второй миссис Уотсон. Насколько мне известно, эти теории новые. Возможно, кто-то из толкователей шерлокианы сочтет их неприемлемыми, как и многое другое в этой книге.

Но данная биография не предназначена для специалистов. Она написана совсем для другого читателя: обычного человека, который, как я, получает большое удовольствие от рассказов Уотсона о приключениях с Холмсом. Такому читателю было бы интересно узнать подробности о жизни этих героев, а также сведения об эпохе, в которую они жили.

Однако главное для меня – прославить дружбу Холмса и Уотсона, самую известную в литературе, и описать историю их отношений, порой преодолевавших неизбежные препятствия.

Я считаю, что эта дружба не была основана на гомосексуальной связи, хотя на первый взгляд кое-что в рассказах вроде бы намекает на подобные отношения – например, тот факт, что в «Человеке с рассеченной губой» Холмс и Уотсон делят одну спальню на двоих или что в рассказе «Шерлок Холмс при смерти» Холмс отсылает Уотсона со словами: «Скорее, если только вы меня любите!» Хотя порой Уотсон мог показаться наивным, он в высшей мере был наделен здравым смыслом. Поэтому, зная, что тем, кого заподозрят в сексуальном извращении, грозит социальный остракизм, а гомосексуализм карается тюремным заключением, он вряд ли бы стал публиковать подобные детали, не будучи уверен в безупречности их с Холмсом поведения.

К тому же Уотсон был дважды женат, оба раза по любви. Никто из тех, кто читал об ухаживаниях Уотсона за Мэри Морстен, не усомнится, что его чувства к ней подлинные. И тем не менее Рохэйс Пирси в своей книге «Мой дражайший Холмс» утверждает, что Уотсон якобы был влюблен в Холмса и женился на Мэри только для того, чтобы выглядеть респектабельным, и что этот брак был ширмой для гомосексуальных отношений доктора и сыщика.

Я считаю такое толкование совершенно ошибочным. Уотсон, одной из самых привлекательных черт которого была неспособность убедительно лгать, не смог бы так долго обманывать своих читателей.

Поэтому его отношения с Холмсом были именно такими, как он их описывает: это была близкая дружба. Хотя в таком мужском союзе и не было ничего необычного, особенно во времена школ с раздельным обучением и клубов для джентльменов, он был уникален. Уникальность заключается в том, что этот союз был подробно описан Уотсоном, а также в том, что он был нерушим вопреки всем испытаниям, которым подвергался. Это была дружба, которой суждено было продлиться по меньшей мере сорок шесть лет.

Глава первая

Холмс и Уотсон

Начало

Мой дорогой друг, жизнь несравненно причудливее, чем все, что способно создать воображение человеческое[1].

Холмс – Уотсону, «Установление личности»

Холмс и Уотсон. Их имена неразрывно связаны, а дружба известна всему миру благодаря Уотсону, который, как биограф Холмса, написал более полумиллиона слов об их отношениях и совместных приключениях. Эти рассказы, которые постоянно переиздавались, позже были переведены почти на все языки и послужили основой для многочисленных фильмов и пьес, а также телевизионных программ и радиопередач, обеспечивших им неувядающую популярность.

И тем не менее поразительно мало известно о жизни этих двух людей до их знаменательной встречи в 1881 году. Даже даты их рождения невозможно установить с какой-то долей определенности.

Впрочем, тут особенно нечему удивляться. Холмс был намеренно скрытен относительно своего прошлого по причинам, которые мы более детально рассмотрим в этой главе. Что касается Уотсона, то для него важнее было записывать подвиги Холмса и рекламировать его уникальные способности в качестве частного детектива-консультанта, нежели навязывать читателям свои личные воспоминания.

Однако в опубликованных рассказах имеются ключи, а там, где не хватает доказательств, можно заполнить пробелы, прибегнув к другим источникам информации.

Холмс, вероятно, родился в 1854 году. В рассказе «Его прощальный поклон», датированном августом 1914 года, Холмс описывается как человек лет шестидесяти. Следовательно, он, как и Уотсон, был викторианцем, рожденным в царствование королевы Виктории, которая была коронована в 1837 году. Месяц его рождения неизвестен, равно как и место, хотя некоторые специалисты выдвигают различные теории относительно того и другого.

Мало что известно и о его семье, за исключением того факта, что у него имелся брат, Майкрофт, который был старше Шерлока на семь лет. Однако викторианцы, у которых были тонкие градации в вопросе о социальном статусе, отнесли бы его семью к верхушке среднего класса. Сам Холмс дает кое-какую информацию о своих предках. В «Случае с переводчиком» он говорит Уотсону, что его предки были сельскими сквайрами «и жили, наверно, точно такою жизнью, какая естественна для их сословия». Другими словами, они были более склонны управлять своими поместьями и предаваться на досуге таким развлечениям, как охота и рыболовство, нежели заниматься наукой или искусством.

Холмс считает, что он и Майкрофт унаследовали совершенно иные, менее традиционные интересы от бабушки, сестры французского художника Верне.

Как замечает Холмс, «артистичность, когда она в крови, закономерно принимает самые удивительные формы».

Холмс не уточняет, была ли эта мадемуазель Верне бабушкой со стороны отца или матери, а также какой именно Верне приходился ей братом. Существовало несколько художников Верне, однако наиболее вероятный кандидат (в чем сходятся многие толкователи) – Орас Верне (1789–1863), сын Карла Верне (1758–1836), которого Наполеон наградил орденом Почетного легиона за его картину «Утро Аустерлица». Сам Орас Верне был известным живописцем. Вероятнее всего, бабушка Холмса была дочерью того самого Карла Верне и, следовательно, сестрой Ораса. Даты сходятся, и дальнейшее подтверждение содержится в комментарии композитора Феликса Мендельсона относительно необыкновенной памяти Ораса Верне, которую он сравнил с до отказа набитым бюро. «Ему надо было лишь открыть ящик бюро, чтобы найти то, что требовалось», – цитируют его высказывание на этот счет.

Эту черту унаследовали оба брата: Майкрофт обладал способностью запоминать многие факты и сопоставлять их, что пригодилось ему в будущей карьере; у Шерлока это выразилось в способности извлекать из памяти нужную информацию, когда это было необходимо. Этим талантом он поразительно напоминал его двоюродного деда – Ораса Верне.

«Я располагаю большим запасом современных научных познаний, приобретенных вполне бессистемно и вместе с тем служащих мне большим подспорьем в работе», – скажет он позже о себе.

Некоторые исследователи выразили удивление по поводу того, что Майкрофт Холмс не унаследовал фамильные поместья. Однако Холмс четко пояснил, что это его предки были сельскими сквайрами – возможно, вплоть до прадеда или даже прапрадеда. Вероятно, он и Майкрофт происходили от младшего сына и принадлежали к младшей ветви семьи, поэтому Майкрофт не был прямым наследником. Или они могли быть потомками по женской линии, и в таком случае «Холмс» – не наследственная фамилия семьи.

По-видимому, Холмс унаследовал от французской бабушки не только необычные таланты. Его живой темперамент говорит о влиянии галльских генов, а не генов его более флегматичных англосаксонских предков. В самом деле, резкая смена настроений, которой он страдал в юности и, вероятно, в детстве и отрочестве, предполагает симптомы маниакальной депрессии без психопатических черт. Правда, спорный вопрос, следует ли винить в этом только французскую кровь. Он мог унаследовать это свойство и от одного из своих английских предков, охотившихся на лис. Но каков бы ни был источник, этот темперамент, с резкой сменой настроений, несомненно, является одним из свойств его личности, которое могло еще усилить воспитание.

Холмс совсем ничего не говорит о своих родителях. Однако его «нелюбовь к женщинам», как это впоследствии назовет Уотсон, весьма примечательна. Из различных высказываний Холмса на эту тему можно составить ясное представление о его отношении к женщинам. По его мнению, они непостижимы, пусты, нелогичны и тщеславны; постоянно колеблются, подвержены эмоциональным взрывам и по природе своей скрытны.

«Женщинам никогда нельзя доверять полностью – даже лучшим из них», – заявляет он, как нельзя лучше раскрываясь в этом замечании. Однако Холмс всегда с ними вежлив, как истинный джентльмен, а когда хочет, умеет «в мгновение ока снискать их расположение».

Такое недоверие к женщинам могло сформироваться только на основании личного опыта, и наиболее вероятную причину (с чем согласились бы многие психиатры) нужно искать в отношениях матери с ребенком.

Исходя из замечаний Холмса, можно создать предположительный, если не вполне достоверный портрет его матери. Она была тщеславной, пустой и эгоистичной женщиной, которую больше интересовали собственные удовольствия, нежели установление близких, любовных отношений с детьми. Детей она доверила заботам слуг, что было в то время обычным для женщин ее класса.

Отсутствие материнской любви могло серьезно повлиять на психологическое развитие ребенка, в частности сформировать склонность к маниакальной депрессии, тревожному состоянию и напряженности. У Холмса это выразилось в нервозных привычках: он кусал ногти, беспокойно расхаживал по комнате или барабанил пальцами по столу.

Даже его нелюбовь к шахматам[2] наверняка имеет корни в раннем детстве. Эта интеллектуальная и логическая игра должна была бы привлекать Холмса. Однако вспомним, что доминирующая фигура в шахматах – королева. Она одна обладает способностью свободно передвигаться по доске. Это очевидный символ всемогущей матери.

Такая символика могла также отразиться в интересе Холмса к разведению пчел, появившемуся у него в более поздние годы. Королева пчел, или пчелиная матка, играет важную роль – образует центр роя, однако это инертное, пассивное создание, единственная функция которого – откладывать яйца. Короче говоря, являясь сексуальным объектом, она в то же время безобидна. Холмс собирался написать «Практическое руководство по разведению пчел, а также некоторые наблюдения над отделением пчелиной матки». Хотя сам Холмс, наверно, не сознавал значения этого названия, читатели, несомненно, его оценят.

Ребенку, лишенному материнской любви, бывает сложно завязывать близкие отношения. Так было и у Холмса, который окружил себя холодом, защищавшим его, как раковина улитку. Уотсон несколько раз критиковал эту его черту, не понимая, что отсутствие тепла – следствие воспитания Холмса.

Подавляя чувства, Холмс привык ставить логику и рациональное мышление выше эмоций, что, в свою очередь, привело к интересу к науке – особенно к химии с ее точным анализом. Такой аналитический склад ума в сочетании с мощным интеллектом и нетерпимостью к глупцам сделал его безразличным к чувствам других людей. Холмс моментально замечал чужие слабости и слишком откровенно на них указывал. Поэтому Уотсон обвинял его, причем не без оснований, в эгоизме.

Уотсон смягчил свою критику, добавив, что, несмотря на черствость, Холмс никогда не был жестоким. Конечно, порой он бывал откровенно грубым, но следует сказать в его защиту, что нередко он проявлял и подлинную доброту.

Холмс никогда не был женат и почти наверняка оставался целомудренным всю жизнь. В викторианскую эпоху возможности для секса вне брака ограничивались либо эпизодическими свиданиями с проститутками, либо более постоянной связью с любовницей. Холмс был слишком разборчив для первого и слишком опасался женщин, чтобы прибегнуть ко второму, хотя и не был совершенно асексуален. Позже он увлекся одной женщиной и, если бы тому не препятствовали обстоятельства, мог бы жениться на ней или хотя бы завести роман. Однако она была исключительной, и ему больше никогда не было суждено встретить ту, которая могла бы сравниться с ней красотой, умом и силой характера. Холмс был слишком перфекционистом, чтобы удовольствоваться второсортным. Вместо романтических отношений его сексуальная энергия была направлена на другое – главным образом она вылилась в непреодолимое стремление добиться успеха, корни которого восходят к его детству.

Ребенок, обделенный любовью, как правило, страдает от низкой самооценки. Ему кажется, что он лишен любви, потому что недостоин ее. Это часто приводит к депрессии или, когда ребенок становится взрослым, к страстной жажде успеха: ведь, добившись его, он докажет себе и другим, что на самом деле заслуживает любви. Он стремится вызвать восхищение и для того, чтобы повысить свою самооценку. Холмс определенно был амбициозен и падок на лесть, как обнаружил Уотсон, а неизменное восхищение последнего укрепляло их дружбу.

Другим качеством человека, в детстве обделенного любовью, является враждебность, даже ненависть к матери за то, что она не дарила нежность, которой жаждет каждый ребенок. Не в силах справиться с чувством вины, которое вызывают такие яростные эмоции, ребенок может сублимировать агрессию в более приемлемой форме. Интерес Холмса к детективной литературе, которую, по словам Уотсона, он превосходно знал, вероятно, берет начало в детстве. Литература такого типа, с ее акцентом на насилии и убийстве, вполне могла давать выход скрытой враждебности, которую Холмс питал к матери. В конечном счете это могло привести к выбору специализации – изучению и расследованию преступлений.

Эти агрессивные порывы позже нашли более прямое выражение в занятиях Холмса анатомией. В секционной комнате больницы Святого Варфоломея считалось более или менее приемлемым, если студент ради изучения судебной медицины бил трупы палкой, чтобы выяснить, могут ли появиться синяки после смерти. Однако даже Стэмфорд (когда-то работавший при Уотсоне ассистентом), который как медик, конечно, не был слишком чувствительным, находил такое поведение эксцентричным – каковым оно и было на самом деле. Аналогичные исследования Холмс провел и со свиной тушей, в которую яростно вонзал огромный гарпун, чтобы доказать, что ее невозможно проткнуть с одного удара. Примечательно, что после этого эксперимента он вернулся весьма оживленный и с отменным аппетитом.

Проявление агрессии можно увидеть и в его выборе видов спорта: бокс, фехтование и баритсу (японская борьба). В этих видах состязаний спортсмен не выступает в команде, а сражается один на один с противником.

Некоторые из тех, кто страдает постоянными приступами депрессии, учатся справляться с ней, всецело отдаваясь работе, при которой их ум полностью занят. Это можно сказать и о Холмсе. Он сделался трудоголиком и часто засиживался ночь напролет, а порой трудился несколько дней подряд без еды и отдыха. Два раза он почти довел себя до полного физического и умственного истощения. И только когда он пребывал в праздности, у него случались приступы депрессии. Тогда он лежал на диване, безмолвно и неподвижно, созерцая потолок.

Позже Холмс стал зависимым не только от работы, но и от других стимулирующих средств: табака, крепкого черного кофе и кокаина, который усиливает симптомы маниакальной депрессии, вызывая то эйфорию, то меланхолию. Порой он также прибегал к морфию.

Предрасположенностью к маниакальной депрессии можно объяснить сложный и противоречивый характер Холмса. С одной стороны, он был оптимистом, проявлял горячий интерес к действительности, обладал несомненным обаянием и энергией, энтузиазмом, оживленной манерой вести разговор, умел наслаждаться хорошей едой и вином. Но нередко он был склонен к пессимизму, испытывал ощущение, что в мире нет ничего стоящего. Он вел аскетичный, чуть ли не монашеский образ жизни, пренебрегая собственным комфортом. Даже его чувство юмора становится порой мрачным и саркастическим.

Другое противоречие можно заметить в его личных привычках: крайняя неаккуратность в обращении с вещами сочетается с «кошачьим пристрастием к чистоплотности», которая проявляется в заботе о своей одежде и внешности.

Холмс ни слова не говорит о своем отце и не упоминает его даже косвенно. Из этого можно сделать вывод, что отец либо рано умер, либо не жил вместе с сыном. Скорее всего, его родители жили врозь или, в силу профессии отца, которую не называет Холмс, тому приходилось подолгу находиться вдали от дома. Впрочем, не исключено, что он жил дома, но проявлял мало интереса к сыновьям. Когда они выросли, Майкрофт, как старший брат, по-видимому, в некотором отношении заменил отца: он давал Шерлоку советы и брал на себя ответственность за него. В его привычном обращении к Холмсу «мой мальчик» звучит отцовская интонация.

На Майкрофта также повлияло его воспитание и отсутствие материнской любви. Подобно Холмсу, он никогда не женился, и хотя у него не проявлялись маниакально-депрессивные симптомы брата, он был даже более нелюдимым, чем Холмс. У него совсем не было близких друзей, и жизнь его ограничивалась кабинетом на службе, клубом и холостяцкой квартирой. Не обладал он и амбициозностью младшего брата. В этом отношении, судя по всему, Майкрофт унаследовал флегматичный характер своих английских предков.

Неизвестно, где получил образование Холмс: в частной школе, куда обычно посылали мальчиков семьи, принадлежавшие к этому классу, или дома, с частным преподавателем, как настаивают некоторые комментаторы. Судя по его предпочтениям в области спорта, он не обучался в традиционной школе, где в то время поощрялись только групповые игры. На первый взгляд, образование Холмса кажется странным. После их первой встречи Уотсон составил список, в котором попытался оценить знания Холмса по различным предметам, и поставил ему ноль по литературе, философии и астрономии.

На самом деле Холмс был образован лучше, чем утверждает Уотсон. Он свободно говорил по-французски – иначе ему не удалось бы выдать себя за французского рабочего. Возможно, он выучил этот язык во Франции, когда гостил у своих французских родственников. Не исключено, что он также мог говорить на немецком, который считал немузыкальным, но «самым выразительным из всех языков». Он несомненно читал Гёте, мог цитировать его произведения на языке оригинала, а также знал, что немецкое слово Rache означает «месть». Холмс всю жизнь интересовался языками. Например, он создал теорию, согласно которой древний корнуэльский язык схож с халдейским и, возможно, пошел от купцов, торговавших в далеком прошлом с Корнуоллом и говоривших на финикийском языке.

Круг чтения Холмса включал Библию, Шекспира, Мередита, Карлейля, По, Буало и Флобера, а также работы Дарвина, Торо и немецкого философа Рихтера.

Что касается астрономии, знание которой Уотсон оценил как нулевое, то Холмс изучал ее достаточно глубоко, чтобы обсуждать «изменение в наклонности эклиптики к экватору». Вряд ли Уотсон был хорошо осведомлен в этом вопросе.

Холмс изучал латынь, что было обязательным для мальчиков, принадлежавших к среднему классу, и был знаком с такими авторами, как Гораций и Тацит. Возможно, он также учил итальянский. Однажды он взял с собой в поезд томик Петрарки.

Его умение играть на скрипке засвидетельствовано Уотсоном; доктор также утверждает, что Холмс сочинял музыку. Интерес к музыке скорее всего возник в детстве и отражает творческое начало в его натуре. Тогда же у него могли появиться те многочисленные интересы и хобби, о которых упоминает Уотсон и которых слишком много, чтобы перечислить их все: буддизм, древние документы, старинные книги, средневековые мистерии, ружья, гольф-клубы и влияние наследственности на характер человека – последнее, возможно, связано с историей его собственной семьи. Интерес к кодам и шифрам, а также к изучению следов, человеческих и звериных, пригодившийся ему в карьере частного детектива-консультанта, мог также начаться с детских хобби.

Итак, в детстве Холмс был очень умным, но одиноким ребенком. Разница в семь лет между ним и Майкрофтом была слишком велика, чтобы они стали близкими друзьями. Живой и энергичный, порой он замыкался в себе и становился угрюмым, явно предпочитая одиночество, но при этом втайне тоскуя по нежности и восхищению. Возможно, он научился справляться с болью, которую причиняло ему безразличие матери, с помощью различных видов спорта и многочисленных хобби. Он избегал любых близких контактов с другими людьми из страха, что его отвергнут. Поэтому неудивительно, что, став взрослым, Холмс уклонялся от любых разговоров о своей семье и детстве, предпочитая скрывать старые эмоциональные шрамы даже от Уотсона, своего близкого друга и доверенного лица. Викторианское воспитание, в котором большое значение придавалось умению скрывать свои чувства, способствовало тому, что он не обнаруживал свои эмоции.

Дату рождения Уотсона установить труднее. В третьей главе, где более пристально рассматривается медицинское образование Уотсона, будут указаны причины, по которым можно считать, что он родился в 1852 или 1853 году. Следовательно, он на один-два года старше Холмса.

Почти ничего не известно об истории его семьи, но она явно была состоятельной и принадлежала к среднему классу. Хотя ничего не сказано о профессии отца Уотсона, он определенно был богат – судя по тому, что ему принадлежали часы стоимостью в пятьдесят гиней. Это единственный факт, известный нам об отце Уотсона. Как и у Холмса, у Уотсона был старший брат, имя которого не приводится – только начальная буква «Х». Позже он стал паршивой овцой в семье, что вызывало у Уотсона сильное смущение. Эта реакция говорит о традиционном воспитании в респектабельной семье.

По-видимому, у Уотсона было благополучное детство, так как, в отличие от Холмса, он не страдал от последствий какой-либо психологической травмы. Его скрытность относительно истории семьи и собственной биографии объясняется скорее врожденной скромностью, нежели желанием подавить печальные воспоминания. К тому же Уотсон взял на себя роль биографа Холмса, а не писал автобиографию.

Дороти Л. Сэйерс предположила, что, возможно, у него были шотландские корни. Независимо от того, верна ли эта теория, Уотсон определенно учился в английской школе. Не исключено, что это был частный пансион, хотя трудно утверждать наверняка. Другой исследователь высказал мысль, что, судя по умению Уотсона играть в регби, он мог быть учеником в известной школе Регби, где эта игра была введена в 1823 году. Однако это маловероятно. Одним из соучеников Уотсона был Перси Фелпс, племянник лорда Холдхерста[3], политика, принадлежавшего к партии консерваторов. Уотсон и остальные мальчики дразнили Фелпса из-за этого знатного родства. Ученики Регби или любой другой известной привилегированной частной школы, например Итона и Харроу, где пребывание мальчиков из аристократических семей были нормой, а не исключением, никогда бы не стали насмехаться над Фелпсом из-за его именитого родственника. Такое отношение Уотсона и его товарищей свидетельствует о том, что это была обычная школа.

Отрывок, в котором Уотсон вспоминает о Перси Фелпсе, также приоткрывает и другие аспекты школьных дней Уотсона. «Головастик» Фелпс был близким другом Уотсона, и это указывает на то, что, в отличие от Холмса, Уотсон был способен завязывать близкие отношения. Он также, по-видимому, хорошо ладил с другими мальчиками и вместе с ними поддразнивал несчастного Головастика. По-видимому, Фелпс не затаил обиду на Уотсона. Впоследствии он обратился к нему за помощью, когда нужно было убедить Холмса взяться за расследование дела о «Морском договоре».

Кроме того, из этого отрывка ясно, что, хотя Фелпс был ровесником Уотсона, он был блестящим учеником, завоевавшим все школьные награды, и опередил того на два класса. Таким образом, становится очевидным, что Уотсон обладал средними способностями. Этот вопрос будет более подробно освещен в третьей главе.

Любовь Уотсона к регби – коллективной игре – также знаменательна: она говорит о том, что он был способен выступать в команде, а также наслаждаться энергичными видами спорта. Вспомним его собственные слова о том, что его «считали легким на ногу».

Став взрослым, он гордился своим здравым смыслом, но признавал, что очень ленив. Такое суждение показывает способность взглянуть на себя со стороны. Правда, в последнем утверждении Уотсон слишком строг к себе. В отличие от Холмса он неамбициозен, но, имея достойную цель, готов упорно трудиться.

Несмотря на критическое отношение к познаниям Холмса, Уотсон менее начитан и образован, чем его друг. Его интересы гораздо более ограниченны, и позже они свелись к бильярду и скачкам. Литературные пристрастия Уотсона в основном не шли дальше морских историй Уильяма Кларка Рассела. Вероятно, Уотсон отдавал предпочтение захватывающему сюжету с детства, и такая литература вполне могла привить ему любовь к путешествиям и приключениям. Эта черта характера Уотсона, как станет ясно дальше, повлияла на его карьеру, а также способствовала длительной дружбе с Холмсом. С этим связан и его успех как писателя. В «Собаке Баскервилей» Уотсон говорит: «Приключения всегда таят в себе какую-то особую прелесть для меня».

Помимо таланта писателя (этот аспект будет детально рассмотрен позже), творческое начало в характере Уотсона проявлялось и в других формах. Он не играл на музыкальных инструментах, но наслаждался, слушая музыку – в частности, Мендельсона, романтического композитора. Он также горячо любил английскую природу, которую часто описывал в своих рассказах, и был наделен даром сочувствия к людям, особенно к женщинам – тут снова проявляется романтическая черта.

С женщинами он вел себя по-рыцарски, восхищался ими и получал удовольствие от их общества. Он был дважды женат, и его первый брак был очень счастливым. О своем втором браке Уотсон ничего не говорит, и о нем будет рассказано более подробно в свое время.

Уотсон был не только романтиком, но и идеалистом. Среди немногих его личных вещей были два портрета, которыми он украсил их общую с Холмсом гостиную на Бейкер-стрит: портрет генерала Гордона, героя Хартума, и Генри Уорда Бичера, американского проповедника и борца за права негров в период Гражданской войны в Америке. В таком выборе вполне могло отразиться мальчишеское восхищение мужественными людьми, известными, как Гордон, физической отвагой, или, как Бичер, моральной позицией, основанной на признании ценности свободы и сострадании к угнетенным. Эта склонность к поклонению героям сыграет важную роль в его дружбе с Холмсом.

Сочувствие к страданию и идеализм Уотсона, возможно, побудили его избрать медицину в качестве будущей профессии, в то время как любовь к приключениям привела в армию, где имелась перспектива участвовать в захватывающих событиях.

Возможно, его воспитание было строгим, и приоритетами были такие почитаемые средним классом добродетели, как хорошие манеры, скромность, верность, честность и доброта по отношению к другим. Несомненно, Уотсон проявляет все эти качества. Ему также присуще чувство вины, часто являющееся следствием такого воспитания. Оно появляется в том случае, если ребенку не удается придерживаться этих высоких моральных принципов. В результате Уотсон вырос приятным человеком.

Иногда он кажется слишком уж скучным и добродетельным, но вспомним, что порой он мог и вспылить, и становился нетерпеливым и резковатым. Уотсон вполне мог за себя постоять и при необходимости веско высказывал свое мнение. Как признает он сам, временами ему было свойственно самомнение.

В отличие от Холмса, он склонен был открыто выражать свои чувства, и в рассказах упоминаются его эмоциональные реакции. Это и сочувствие к некоторым клиентам Холмса, особенно к женщинам, и раздражение по отношению к Холмсу, и ужас и волнение, которые вызывали в нем их приключения.

Складывается впечатление, что в детстве Уотсон был крепким, разумным и хорошо воспитанным мальчиком, который обычно хорошо ладил с другими детьми. Он не обладал блестящими способностями, но мог добиться умеренных успехов в учебе, когда ставил себе такую цель. Вероятно, уже тогда его склонность к романтике и идеализму проявилась в мечтах о волнующих приключениях в экзотических странах, а когда он повзрослел – в стремлении внести свой вклад в работу на благо человечества.

Хотя Уотсон гораздо менее сложная натура, чем Холмс, он обладает глубиной характера, не всегда признанной – даже Холмсом, который в довольно двусмысленном комплименте предполагает, что его другу не хватает яркости и блеска. «Если от вас самого не исходит яркое сияние, – говорит он Уотсону, – то вы, во всяком случае, являетесь проводником света. Мало ли таких людей, которые, не блистая талантом, все же обладают недюжинной способностью зажигать его в других!»

Характерно, что Уотсон, вместо того чтобы обидеться, пришел в восторг от этого замечания.

Уотсон как личность действительно не так ярко сиял, как Холмс, но тем не менее от него исходило теплое ровное свечение, которое дало их дружбе не меньше, чем пиротехнический блеск Холмса. Сомнительно, чтобы без этого тихого мерцания их дружба продлилась столько лет.

Глава вторая

Холмс. Оксфорд и Монтегю-стрит

1872–1880

Все знать – моя профессия. Быть может, я приучился видеть то, чего другие не замечают.

Холмс, «Установление личности»

Умалчивая о детстве, Холмс более откровенен относительно своей жизни после школы. Но даже при этом в тех сведениях, которые он сообщает Уотсону, имеются пробелы и противоречия. Главным образом это происходит оттого, что он рассказывает урывками, по ходу разговора, а не излагает свою биографию последовательно. Сам Уотсон еще больше запутывает дело небрежностью при записи некоторых фактов.

Однако можно собрать воедино эти отрывочные сведения и составить из них довольно связный рассказ о жизни и карьере Холмса до 1881 года.

Он поступил в университет – либо в Оксфорд, либо в Кембридж. В то время респектабельная семья, принадлежавшая к среднему классу, и не мыслила определять сына куда-нибудь еще, а тот факт, что Реджинальд Месгрейв, наследник одной из старейших фамилий, учился вместе с Холмсом, рассеивает все сомнения.

Хотя Дороти Л. Сэйерс стоит за Кембридж, весомые доказательства позволяют утверждать, что Холмс учился в Оксфорде. В основном они базируются на тексте рассказа «Три студента». Этим расследованием Холмс занимался в 1895 году, и дело там явно происходит в Оксфорде. Совершенно очевидно, что Холмс был знаком с этим местом. Например, он знал, что в городке имеется четыре приличных писчебумажных магазина, а также был знаком с мистером Хилтоном Сомсом, преподавателем колледжа Святого Луки. Поскольку нет свидетельства того, что Сомс когда-либо был клиентом Холмса, они, наверно, познакомились во время пребывания в университете. Колледж Святого Луки – завуалированное название. Уотсон признает, что умышленно изменил детали, чтобы нельзя было определить, в каком колледже имело место это происшествие. Возможно, за этим названием скрывается тот колледж, в котором учился Холмс. Впрочем, это невозможно доказать.

Тема учебы Холмса в университете сопряжена с проблемами, особенно в хронологии, поэтому все теории на этот счет построены на догадках. Неизвестно даже, когда Холмс поступил в университет. Однако если считать, что ему тогда было восемнадцать лет (обычный возраст для поступления), то он предположительно начал там заниматься в октябре 1872 года. Неизвестно также, какой предмет он изучал, но, учитывая его познания в химии, которые Уотсон счел глубокими, вероятно, он занимался именно этим предметом. Поскольку у Уотсона было медицинское образование, то он вполне был способен судить об уровне знаний Холмса в этой области.

Возможно, что Холмс пристрастился к кокаину и морфию во время пребывания в университете. Оба эти наркотика были по карману только состоятельным людям – в отличие от опия, который был доступен рабочему классу. Следует отметить, что Холмс, употребляя наркотики, не нарушал закон. До принятия Актов об опасных наркотиках в 1965 и 1967 годах[4] не считалось незаконным хранение и даже продажа наркотиков. В конце концов Холмс стал наркоманом и регулярно три раза в день вводил себе семипроцентный раствор кокаина. Под воздействием этого наркотика сначала возникает эйфория, затем следует вялость и сонливость. Об этих двух состояниях – подъема и спада – уже говорилось в первой главе. Иногда Холмс также употреблял морфий – наркотик и болеутоляющее. Уотсону потребовалось несколько лет, чтобы убедить друга отказаться от этой привычки.

Создается впечатление, что Холмса не удовлетворяло время, проведенное в университете, – даже занятия. На протяжении всей жизни он предпочитал следовать своим собственным интересам, нежели придерживаться официального курса обучения. Эту тенденцию можно проследить уже в детстве: он читал детективы, которые, вне всякого сомнения, не входили в школьную программу и в список рекомендуемой литературы.

По его собственным словам, поступая в университет, он уже с головой погрузился в свои идеи о преступлении и его раскрытии. В течение следующих лет он разработал на их основе свои теории научной дедукции и анализа, основанные на тщательном изучении материальных улик и их логическом истолковании, а не на догадках. Однако эта теория не исключала применения интуиции и «научного использования силы воображения». Позже он критиковал полицию за отсутствие воображения и интуиции.

Холмс признает, что редко общался с другими студентами, предпочитая размышлять над своими идеями. Правда, он, должно быть, обсуждал их со своими знакомыми, так как позже скажет Уотсону, что его методы уже начали создавать ему репутацию среди студентов. Эти контакты оказались для него полезными после того, как он покинул Оксфорд.

Несмотря на свою необщительность, он приобрел двух друзей, с одним из которых был особенно близок. Это был Виктор Тревор, бультерьер которого укусил Холмса за лодыжку, когда однажды утром он шел в церковь. Между прочим, это единственный случай, зафиксированный в рассказах о Холмсе, когда он посетил церковную службу. Ему пришлось лежать десять дней, и Тревор регулярно заходил справляться о его здоровье. В результате этих визитов возникла их дружба. Вторым был Реджинальд Месгрейв, учившийся в одном колледже с Холмсом. Это было не особенно близкое знакомство, но Месгрейва заинтересовали теории Холмса. Благодаря этим однокашникам он позже занялся двумя из своих самых ранних дел.

Однако были у Холмса в студенческие времена и развлечения. Он много времени тратил на фехтование и бокс – единственные виды спорта, которыми занимался в университете. В боксе у него были блестящие успехи: по словам Уотсона, он был одним из лучших боксеров в своем весе, которых тому доводилось видеть. Это подтверждает и профессиональный боксер Мак-Мёрдо, с которым Холмс дрался несколько раундов во время бенефиса первого. Мак-Мёрдо заявил, что Холмс мог бы стать профессионалом. Холмс не рассказывает, выступал ли он в соревнованиях по боксу или фехтованию за свой колледж или университет, и нет никаких свидетельств, что он был членом университетской команды.

По-видимому, Холмс проучился в университете всего два года вместо обычных трех и не получил степень, поскольку не сдал заключительные экзамены. Однако существует путаница даже насчет этого факта. В одном случае Холмс говорит о двух годах, которые он провел в колледже, в другом же упоминает о «последних годах моего пребывания в университете», из чего следует, что он провел там по крайней мере три года. Возможно, Уотсон не расслышал или неверно процитировал Холмса и второе замечание следует понимать как «мой последний год в университете». Если это так, то Холмс покинул университет в 1874 году, когда ему было двадцать лет.

Одной из причин его раннего ухода из университета могла быть неудовлетворенность, о которой уже упоминалось. Другой могли стать финансовые проблемы. Судя по всему, ни Холмс, ни его брат Майкрофт не унаследовали большого состояния: оба вынуждены были зарабатывать себе на жизнь. Именно из-за нехватки средств Холмсу пришлось делить квартиру с Уотсоном. Финансовый кризис, случившийся в семье в то время, когда Холмс учился в университете, надо полагать, означал, что больше не было денег, чтобы поддерживать сына материально и платить за его обучение.

Какова бы ни была причина, Холмс покинул университет и отправился в Лондон. Там он нашел себе жилье – по-видимому, те самые меблированные комнаты на Монтегю-стрит, в которых все еще жил в конце 1880 года. Если даты верны, то он провел там пять с половиной лет. Квартира была удобно расположена: рядом находился Британский музей с его читальным залом, где Холмс, несомненно, изучал многие предметы, которые его интересовали. Плата за жилье была умеренной: одна комната стоила 1 фунт 10 шиллингов в неделю, две комнаты – 3 фунта. В стоимость входили питание и уборка. Поскольку Холмс говорит о «комнатах», у него, вероятно, их было две – спальня и гостиная, где он, занявшись профессиональной деятельностью, беседовал со своими клиентами.

Монтегю-стрит, которая проходит мимо Британского музея к Рассел-сквер, по-прежнему застроена теми же рядами четырехэтажных кирпичных домов, оштукатуренных снаружи, с подвальными помещениями и железными балконами на втором этаже. Со времен Холмса некоторые из этих домов были превращены в отели.

Приехав в Лондон из университетского городка, Холмс не знал, какую профессию избрать. В тот период своей жизни он считал свой интерес к раскрытию преступлений просто хобби, и только случайно брошенная фраза решила его будущую судьбу.

Тем же летом 1874 года Виктор Тревор пригласил его погостить месяц в своем фамильном поместье в Донниторпе, Норфолк. В то время Холмс работал над экспериментом в области органической химии. Таким образом, можно предположить, что вскоре после ухода из университета он уже обзавелся оборудованием, необходимым для продолжения занятий по химии. Это говорит о том, что, возможно, он подумывал о карьере химика-экспериментатора.

Во время пребывания в Донниторпе Холмс невольно оказался в ситуации, которая привела к расследованию дела о «Глории Скотт». Он сказал Уотсону, что это было первое дело, которое его попросили расследовать. Строго говоря, это не совсем так. Участие Холмса в деле ограничилось расшифровкой загадочного письма от одного из лиц, замешанных в давнем преступлении, которое было совершено тридцать лет назад на борту судна, перевозившего осужденных. За исключением этого он просто стал свидетелем событий, не принимая активного участия в разгадке тайны. Однако это дело сыграло важную роль в решении Холмса стать частным детективом-консультантом – единственным в мире, как он с гордостью сообщил Уотсону.

Познакомившись с отцом Тревора, Холмс произвел на него сильное впечатление: он настолько верно вычислил с помощью дедукции некоторые факты его биографии, что у хозяина случился сердечный приступ, к ужасу Холмса и молодого Тревора. Придя в себя, Тревор-старший обронил фразу, которая имела важные последствия. Он категорическим тоном заявил, что раскрытие преступлений – призвание Холмса. И подкрепил это утверждение, добавив: «Можете поверить человеку, который кое-что повидал в жизни».

Так Холмсу впервые пришло в голову, что его хобби могло бы превратиться в профессию.

Неизвестно, каким было второе дело Холмса. Возможно, его попросил им заняться другой знакомый по университету. Холмс сказал как-то Уотсону, что за те немногочисленные дела, которые ему перепадали в ранние годы на Монтегю-стрит, он брался в основном по просьбе своих однокашников. Однако третьим расследованием, вне всякого сомнения, было дело об «Обряде дома Месгрейвов». Оно попало к нему благодаря Реджинальду Месгрейву, его бывшему соученику по колледжу Святого Луки. Тот специально приехал в Лондон, чтобы просить помощи у Холмса. Следовательно, можно предположить, что среди бывших студентов университета уже разнеслась молва о его возросшем мастерстве.

Холмс говорит, что прошло четыре года с тех пор, как он в последний раз видел Месгрейва. Предположим, что Холмс покинул Оксфорд в июне 1874 года. Тогда это дело имело место либо в 1878, либо в 1879 году, в зависимости от того, насколько точно Холмс указал временной промежуток. Если это так, то в течение четырех лет Холмс расследовал всего три дела. Надо полагать, ему приходилось туго, и высказывание Холмса о том, что у него было «даже чересчур много» свободного времени, полностью соответствует действительности.

Возможно, Холмс взял с Месгрейва вознаграждение за свои услуги, хотя и не упоминает об этом. Когда Месгрейв прибыл, Холмс сказал ему: «Я пытаюсь зарабатывать на хлеб с помощью собственной смекалки». Вероятно, это был намек, что он сделался профессионалом и ожидает, что ему заплатят. Это согласуется с утверждением, которое высказал Уотсон много лет спустя. В первой фразе рассказа «Квартирантка под вуалью» Уотсон твердо заявляет, что Холмс активно занимается практикой двадцать три года и «на протяжении семнадцати из них мне было дозволено в ней участвовать». Хотя, как известно, на Уотсона нельзя полагаться, когда речь идет о фактах и цифрах, но, кажется, в данном случае его арифметика частично верна.

Большинство комментаторов согласны с тем, что Холмс удалился от дел в 1903 году. Если отнять три года Великой Паузы (период, когда Холмс исчез и его считали мертвым), мы получаем 1877 год. Возможно, именно в этом году Холмс расследовал свое второе дело, и с этой даты начинается его «активная практика». Вероятно, под этой фразой подразумевается его решение стать профессионалом и брать плату за свои труды. Вторая часть утверждения Уотсона относительно того, что он сотрудничал с Холмсом в течение семнадцати лет, будет более подробно рассмотрена далее.

Неизвестно, каким образом Холмс обеспечивал себя в финансовом отношении в течение двух с половиной лет – с лета 1874 года, когда он ушел из университета, до 1877-го, когда стал брать плату с клиентов. По-видимому, у него было немного собственных денег, либо семья выплачивала ему небольшое содержание, к которому мог также добавлять деньги брат Майкрофт. К этому времени Майкрофт уже начал свою карьеру аудитора на государственной службе и жил в Лондоне в собственной холостяцкой квартире. Несомненно, он питал активный интерес к карьере младшего брата: он нередко подкидывал Холмсу дела, среди которых было несколько наиболее интересных из всего, что тому приходилось расследовать.

С большей долей вероятности мы можем судить о том, как проводил Холмс в те ранние годы свое свободное время, которого, как мы помним, было «даже чересчур много». Он употреблял его на изучение «всех тех отраслей знаний», которые нужны были ему для того, чтобы стать профессиональным детективом. Короче говоря, он, по выражению Джона Ле Карре, оттачивал свое мастерство.

Одним из способов достичь эту цель было посещение занятий по анатомии и химии при больнице Святого Варфоломея в Уэст-Смитфилде, поблизости от собора Святого Павла. Эти курсы были открыты для всех, кто, не собираясь стать врачом, интересовался медициной. Холмс мог узнать об этих занятиях от секретаря Лондонского университета, контора которого находилась на Мэлет-стрит, всего в нескольких минутах ходьбы от Монтегю-стрит.

Возможно, Холмс предпочел Бартс (больницу Святого Варфоломея) другим лондонским больницам из-за того, что она была большая, на 676 коек, а также из-за ее репутации. В ее штате был сэр Джеймс Педжет[5], известный хирург, который читал лекции по анатомии – одному из предметов, которые Холмс выбрал для изучения. В больнице было четыре разных курса лекций по анатомии, а также два курса занятий с демонстрацией. Неизвестно, которые из них выбрал Холмс, но он почти наверняка посещал занятия по патологической анатомии, которые вел доктор Джи. Он также записался по крайней мере на один курс по химии – возможно, по практической химии, который вел доктор Рассел. Плата за занятия по практической химии составляла три гинеи, а за курс анатомии – десять гиней.

В то время Уотсон был студентом-медиком и учился при больнице Бартс. Не исключено, что он присутствовал на некоторых занятиях, которые посещал Холмс. Тогда они не были знакомы, однако вполне могли сталкиваться на лестнице, ведущей в химическую лабораторию, или присутствовать на одних и тех же демонстрациях по анатомии. Возможно, они, не замечая друг друга, сидели рядом в читальном зале библиотеки или изучали образцы в банках в Патологоанатомическом музее.

Помимо посещения этих курсов в Бартсе, Холмс проводил химические эксперименты у себя дома. По-видимому, там у него был рабочий стол, подобный тому, который он впоследствии завел на Бейкер-стрит, 221b. Он также совершенствовался в других областях.

На протяжении всей своей профессиональной карьеры Холмс подчеркивал, насколько важно для детектива знать историю преступлений. «Все повторяется», – сказал он инспектору Макдональду и посоветовал «засесть в кабинете месяца на три и с утра до вечера читать отчеты о преступлениях». Несомненно, этот совет был основан на личном опыте времен Монтегю-стрит: до того, как Холмс начал практиковать, у него было достаточно времени для такого непрерывного чтения.

«При моей профессии мне могут пригодиться самые неожиданные сведения» – вот еще один афоризм Холмса. Вероятно, в те годы он также серьезно занимался изучением табака и написал на эту тему работу «Определение сортов табака по пеплу». Возможно, она была опубликована, когда он еще жил на Монтегю-стрит. Она определенно появилась в печати к марту 1881 года – в это время происходят события «Этюда в багровых тонах». Две статьи, посвященные ушам и опубликованные в «Антропологическом журнале», возможно, также появились в тот период. Если же нет, то Холмс проводил это исследование, занимаясь на курсах при больнице Святого Варфоломея.

В следующие годы он публиковал статьи и монографии о кодах и шифрах, в которых анализировал 160 различных типов, а также о татуировках, о влиянии профессии человека на его руки и следы ног. Последнее особенно его интересовало, и ранее уже было высказано предположение, что корни этого интереса – в мальчишеском хобби.

«В сыскном деле нет области более важной и более пренебрегаемой, чем искусство читать следы», – скажет он Уотсону.

На основании следов он мог определить не только тип обуви, которую носил подозреваемый, но и его рост – по длине шага. Это искусство Холмс будет применять при расследовании многих дел, а в своей работе на эту тему выскажет несколько замечаний о применении гипса для сохранения отпечатков следов.

Другие специальные предметы, к которым он питал профессиональный интерес и, вне всякого сомнения, изучал в те годы, – это датировка документов, водяные знаки на бумаге, анализ почерка и духов, а также типы велосипедных шин. Он также занимался газетными шрифтами, а одно время собирался писать работу о пишущих машинках и их индивидуальных особенностях, а также об использовании собак при раскрытии преступлений.

Холмс писал не только на темы, связанные с преступлениями. Спустя несколько лет, в ноябре 1895 года, занимаясь расследованием похищения чертежей Брюса-Партингтона – делом государственной важности, – он работал над монографией о полифонических песнопениях Орландо Лассо, нидерландского композитора XVI века. Она была приватно опубликована, и эксперты считали ее последним словом науки на эту тему.

Но прежде всего он изучал людей и опубликовал в журнале статью на эту тему под названием «Книга жизни». Холмс утверждал в ней, что всю биографию человека, а также род его занятий или профессию можно определить, исходя из его внешности. Как мы видели, это искусство он уже продемонстрировал отцу Виктора Тревора с таким плачевным результатом. Поскольку Уотсон прочитал эту статью вскоре после своего знакомства с Холмсом, то она, скорее всего, была написана и опубликована, когда Холмс еще проживал на Монтегю-стрит.

По крайней мере некоторые из этих ранних работ были переведены на французский язык Франсуа де Вилларом, французским детективом, который консультировался с Холмсом относительно дела, связанного с завещанием. Поскольку месье де Виллар переписывался с Холмсом по-французски, это лишний раз подтверждает, что Холмс знал этот язык.

Такой обмен идеями не был односторонним. Холмс стал пламенным почитателем системы Бертильона, с помощью которой можно было опознать преступников. Альфонс Бертильон был шефом отдела по расследованию криминальных дел в парижской полиции с 1880 года. Система была основана на детальном описании, фотографиях и точных мерках фигуры. В конце концов этот метод был вытеснен изучением отпечатков пальцев.

Использование маскировки было еще одним аспектом детективного ремесла, которое Холмс изучал в тот период. Он был прирожденным актером, способным так убедительно сыграть роль, что, как позже заметил Уотсон, «даже душа, казалось, менялась при каждой новой роли, которую ему приходилось играть». Даже старый барон Даусон, к аресту которого приложил руку Холмс, сказал о нем в ночь накануне своей казни через повешение, что «театр потерял… ровно столько же, сколько выиграло правосудие». Среди множества обличий, которые надевал Холмс за время своей карьеры, были и лудильщик, и пожилой итальянский священник, и моряк, и старуха.

Уильям Бэринг-Гулд предполагал, что между 1879 и 1880 годами Холмс побывал в Соединенных Штатах Америки как актер Шекспировской труппы Сазанова. В опубликованных рассказах ничто не подтверждает эту мысль. Напротив, вся имеющаяся информация говорит о том, что в эти годы Холмс был по горло занят и жил на Монтегю-стрит. К тому же у него не было необходимости поступать на профессиональную сцену, чтобы научиться искусству перевоплощения. В Лондоне было множество ушедших со сцены или безработных актеров, которые могли научить его надевать парик, приделывать фальшивые усы и накладывать грим.

Однако не все его время было занято работой и учебой. Лондон предоставлял множество возможностей по части развлечений: пьесы, оперы, концерты и представления в мюзик-холлах. Хотя в рассказах нет свидетельств о том, что Холмс ходил в театры и мюзик-холлы, он несомненно посещал оперные спектакли и концерты. Он был знаком с Сент-Джеймс-холлом в Вестминстере, так как обсуждал его акустику с Уотсоном. Именно там он слушал Вилму Норман-Неруду, когда она играла на скрипке, участвуя в концерте сэра Карла Халле, за которого впоследствии вышла замуж. Холмс восхищался ее бесподобной техникой и виртуозным исполнением. Однако другим слушателям, наверно, не нравилась его манера отбивать рукой такт. Но поскольку глаза Холмса были закрыты, он, вероятно, не подозревал об их реакции.

А если в начале его профессиональной деятельности цена билета на концерт или в оперу была ему не по карману, было много других способов развлечься, причем бесплатных.

Холмс любил ходить пешком, и именно в период пребывания на Монтегю-стрит у него появилась привычка совершать долгие прогулки по столице. Он знакомился с ее улицами, особенно с районами трущоб Ист-Энда с его доками, пивными и притонами Лаймхауса, где курили опиум.

Он также познакомился с магазинами подержанных вещей на Тоттенхем-Корт-роуд – именно здесь он купил свою скрипку Страдивари, которая стоила по меньшей мере пятьсот гиней, всего за пятьдесят пять шиллингов у еврейского торговца. Сегодня у нее была бы гораздо более высокая цена.

Для тех, кто интересовался старинными книгами, были книжные магазины. Правда, на этом этапе своей карьеры Холмс не мог себе позволить удовлетворять страсть к их собиранию – разве что порой ему везло и удавалось купить такие книги дешево. Так, например, было с маленьким томиком «De Jure inter Gentes»[6] в коричневом переплете, опубликованном в Льеже в 1642 году, который он нашел на лотке букиниста и показал впоследствии Уотсону.

Но дела его шли успешно. Между 1878 годом и последними месяцами 1880-го ему предложили по крайней мере еще восемь дел. Когда он позже сказал Уотсону, что его практика стала «довольно значительной», то, несомненно, упомянул не все дела. Вот что он перечислил: убийство Тарлтона, дело виноторговца Вамберри, расследования, связанные с русской старухой и с Риколетти, у которого была изуродована ступня и имелась отвратительная жена. Было и одно особенно любопытное расследование, в котором фигурировал алюминиевый костыль. К сожалению, Холмс не привел подробностей этих дел.

Его клиентами также были миссис Фаринтош, которая консультировалась с Холмсом об опаловой тиаре, и мистер Мортимер Мейберли, которому Холмс помог «разобраться в одной пустяковой истории» и чья вдова позже попросила у него совета относительно продажи своего дома – виллы «Три фронтона». Некая миссис Сесил Форрестер также обратилась к нему за помощью. Хотя ее дело было несложным и касалось мелких домашних затруднений, миссис Форрестер суждено было сыграть важную роль в судьбе Уотсона: именно от нее мисс Мэри Морстен услышала о Холмсе и спустя несколько лет пришла к нему со своей собственной проблемой, гораздо более сложной. Некоторые из этих дел попадали к нему, как он сказал Уотсону, от частных детективных агентов, которые обращались к Холмсу за помощью и с которых он брал плату за услуги.

Даже из того ограниченного списка, о котором он говорил Уотсону, ясно, что молва о репутации Холмса как частного детектива-консультанта вышла далеко за пределы круга его бывших знакомых по университету. Его считали экспертом, и с ним советовалась полиция насчет таких серьезных преступлений, как убийство.

Неизвестно, когда Скотленд-Ярд впервые обратился к Холмсу за помощью, но это было еще до конца 1880 года: к тому времени он уже был знаком с инспектором Лестрейдом и помогал ему в расследовании дела о подлоге. Это расследование, продлившееся до начала 1881 года, вероятно, было одним из последних дел, которым Холмс занимался, живя в меблированных комнатах на Монтегю-роуд. Его отношение к полицейским Скотленд-Ярда было презрительным – тут чувствуется надменность молодого человека, сознающего свое интеллектуальное превосходство. С возрастом, когда Холмс стал более зрелым, он сделался сдержаннее в своих мнениях. Но в то время он считал Лестрейда и Грегсона, с которым также познакомился тогда, «самыми сносными из всей никудышной компании». Отдавая должное их сноровке и энергии, он критиковал их за устаревшие методы. Холмса также раздражали их профессиональная ревность и привычка присваивать себе славу, когда дело было успешно завершено.

Уотсон, обладавший даром рисовать портрет человека несколькими яркими штрихами, дал нам их описание. Лестрейд – человечек «с желтоватым, каким-то крысиным лицом и темными глазками». По контрасту Грегсон был «рослым белолицым белокурым человеком».

В эти годы Холмс, возможно, также познакомился с Этелни Джонсом[7], еще одним детективом из Скотленд-Ярда – «грузным, большим мужчиной», по описанию Уотсона. Если Холмс познакомился с ним еще до конца 1880 года, значит, он тоже занимался делом о драгоценностях Бишопгейта. Он читал на эту тему лекцию Джонсу и его коллегам – о причинах, следствиях и результатах. Это обидело Джонса, и несколько лет спустя он насмешливо назвал Холмса «теоретиком». Это слово характеризует тогдашнее отношение полиции к Холмсу и его методам.

Презрение Холмса не было совсем уж несправедливым. В то время старшие офицеры полиции выдвигались из нижних чинов, и уровень их образования был невысок по сравнению с Холмсом. И тем не менее можно себе представить, что испытывал Лестрейд, офицер с двадцатилетним стажем, когда молодой человек двадцати с небольшим лет его учил его же ремеслу. Уотсон прав, считая, что иногда Холмс бывал слишком самоуверенным.

Уотсон дает нам много описаний Холмса. Самый подробный портрет он нарисовал вскоре после их первой встречи. Как пишет Уотсон, он был ростом выше шести футов[8], «а при своей исключительной худобе казался еще выше». Глаза его были «острые и проницательные… тонкий орлиный нос придавал лицу живое и целеустремленное выражение. Четко очерченный, выступающий подбородок говорил о решительности характера».

С годами Уотсон добавил к этому описанию дальнейшие штрихи: глубоко посаженные серые глаза, густые темные брови, черные волосы, тонкие губы и высокий, «немного скрипучий» голос.

Холмс обладал физической силой – особенно сильными были руки. Однако, в случае необходимости, у него было «чрезвычайно нежное прикосновение». Уотсон также отмечает, что у Холмса были «удивительно острые чувства»: он научился видеть в темноте и мог слышать даже самые тихие звуки.

К концу 1880 года Холмс решил заняться поисками другого жилища. Он не уточняет, чем это было вызвано. Возможно, теперь, когда его клиентура увеличилась, ему нужно было большее помещение. Или у него могли быть трения с квартирным хозяином или хозяйкой либо с другими жильцами. Не исключено, что его даже попросили съехать.

Много лет спустя Холмс будет поддразнивать Уотсона на ту же тему, когда они снимут комнаты в одном маленьком университетском городке[9]: «Смотрите, Уотсон, как бы вам из-за вашего пристрастия к табаку и дурной привычки вечно опаздывать к обеду не отказали от квартиры, а заодно, чего доброго, и мне».

Эта шутка могла относиться к его собственному опыту.

Он вряд ли был удобным жильцом, так как к нему приходили клиенты. К тому же у Холмса был эксцентричный образ жизни: он играл на скрипке в любое время дня и ночи и проводил химические эксперименты в гостиной. Как предстояло обнаружить Уотсону, порой запах от них был отвратительный.

Необходимость переезда возникла в неподходящее время. И дело было не только в том, что возрастало число клиентов – Холмс был еще и занят в химической лаборатории больницы Бартс. Он проводил там эксперимент, в случае удачного завершения которого было бы сделано «самое важное практическое открытие в области судебной медицины за много лет». Это был новый метод, с помощью которого можно было обнаружить присутствие крови даже при ее ничтожных количествах[10].

И тем не менее он решил искать новую квартиру по умеренной цене. Это подтверждают его собственные слова, что хотя к тому времени у него была солидная практика, она была «не очень прибыльной». Как человек, предпочитающий одиночество, он, при наличии выбора, поселился бы один. Но, как он обнаружил, найти подходящее жилище по цене, которую он мог себе позволить, оказалось нелегко.

Глава третья

Уотсон. Больница Святого Варфоломея и Афганистан

1872–1880

Уотсон обладает целым набором поистине замечательных качеств, о которых он с присущей ему скромностью умолчал, усердно расписывая мои заслуги.

Холмс, «Воин с бледным лицом»

«В 1878 году я получил в Лондонском университете степень доктора медицины, после чего прошел в Нетли курс подготовки для военных врачей». Такой фразой Уотсон начинает «Этюд в багровых тонах».

Кажется, все совсем просто. Но ради краткости Уотсон дал информацию в сжатой форме, опустив некоторые важные факты, касающиеся его медицинского образования. Он также ничего не сказал о своей жизни непосредственно перед поступлением в Лондонский университет. Если не считать двух косвенных упоминаний в рассказах, он совсем не касается этого периода. Поскольку эти фразы имеют важное значение для установления даты рождения Уотсона, необходимо детально рассмотреть их.

В повести «Знак четырех» (1888) Уотсон говорит, заметив груды земли, вырытой братьями Шолто в парке усадьбы Пондишери-Лодж: «Мне довелось видеть нечто подобное под Балларэтом. Но там весь холм был перекопан и изрыт золотоискателями».

Он упоминает городок золотоискателей Балларэт в Виктории, на юго-востоке Австралии. Совершенно ясно, что Уотсон там побывал. Но когда? Некоторые исследователи шерлокианы полагают, что его возили в Австралию ребенком. Мне это представляется маловероятным.

В «Знаке четырех» Уотсон, считавший себя тонким ценителем женщин, делает еще одно важное замечание. Он утверждает, что «на своем веку встречал женщин трех континентов», имея в виду Европу (Англия), Азию (Индия) и Австралию – части света, в которых он побывал к тому времени (1888). Вряд ли он имеет в виду детский опыт общения с женщинами. Поскольку он произносит эти слова после первой встречи с мисс Мэри Морстен, к которой его сильно влечет, из контекста понятно, что он приобрел этот опыт в том возрасте, когда способен был оценить чары прекрасного пола. Единственный период, когда была возможна такая поездка в Австралию, – это годы между окончанием школы в семнадцать-восемнадцать лет и поступлением в медицинский колледж. В это время он был достаточно взрослым, чтобы восхищаться хорошеньким личиком. Правда, на той стадии его «опыт» не мог простираться дальше юношеского томления или невинного романа. Уотсон всегда был склонен немного преувеличивать.

Как мы уже видели, Уотсон питал любовь к приключениям, и, несомненно, именно эта страсть побудила его отправиться в Австралию по окончании школы. Не исключено, что его даже привлекала возможность самому стать золотоискателем, – это объясняло бы, почему он посетил Балларэт. Так или иначе, он, как и многие другие выпускники школы, хотел совершить путешествие за границу, прежде чем продолжить учебу.

В «Знаке четырех» Холмс говорит, что отец Уотсона умер много лет назад. Если он скончался около 1870 года (приблизительная дата приключений в Австралии), то Уотсон мог унаследовать от отца достаточно денег, чтобы оплатить эту поездку. Временной промежуток в восемнадцать лет согласуется со словами Холмса.

Вопрос о дате рождения Уотсона напрямую связан с этим путешествием в Австралию. Поездка по морю заняла примерно два месяца (четыре, если считать обратный путь). Следовательно, Уотсон отсутствовал по крайней мере год, а возможно, и два – иначе не стоило тратить на эту поездку время и деньги. Если Уотсон покинул Англию в возрасте семнадцати-восемнадцати лет, то ему было между восемнадцатью и двадцатью, когда он вернулся в Англию и приступил к занятиям медициной.

Как мы увидим дальше, у Уотсона ушло по крайней мере шесть лет на то, чтобы в 1878 году стать врачом. Таким образом, дата его рождения – между 1852 и 1854 годом, причем наиболее вероятен либо 1852, либо 1853 год[11]. Создается впечатление, что Уотсон на год-два старше Холмса, хотя это чисто субъективное мнение.

Поэтому мы будем считать, что Уотсон поступил в медицинский колледж в 1872 году в возрасте девятнадцати-двадцати лет.

В соответствии с Медицинским актом 1858 года, чтобы называться доктором, хирургом или аптекарем, надо было получить лицензию у одной из соответствующих корпораций: Королевского хирургического колледжа, Королевского терапевтического колледжа или Общества аптекарей. Поскольку Уотсон впоследствии работал как хирург и врач общей практики, то он должен был, по крайней мере, быть лиценциатом Королевского хирургического колледжа. А чтобы прописывать лекарства своим пациентам, врачу общей практики нужно было стать еще и лиценциатом Общества аптекарей. Менее вероятно, что он был еще и лиценциатом Королевского терапевтического колледжа. У большинства врачей общей практики были в то время только две лицензии – обязательный минимум. Это согласуется с довольно нелюбезным замечанием Холмса в рассказе «Шерлок Холмс при смерти» о медицинской квалификации Уотсона, которую детектив называет «ограниченной».

Чтобы стать студентом Лондонского университета, Уотсону нужно было сдать вступительные экзамены. После этого следовало зарегистрироваться и в университете, и в Генеральном медицинском совете. Когда эти формальности были соблюдены, он был волен посещать медицинский колледж по своему выбору – в его случае это была больница Святого Варфоломея.

Как известно, это одна из старейших больниц в мире. Она была основана в 1123 году священником Раэри, служившим при дворе Генриха I[12]. Эта больница по-прежнему находится на изначальном месте в Уэст-Смитфилде, где была учреждена как лечебница для бедных. Во времена Уотсона она сохраняла свой благотворительный статус, существуя на дотации от богатых спонсоров.

Хотя многое изменилось с того дня, как Уотсон впервые прошел через ее ворота, он бы кое-что узнал (надо думать, как и Холмс) – особенно церковь Святого Варфоломея и площадь с деревьями и фонтаном в центре. Он вполне мог здесь прогуливаться в перерыве между лекциями, с удовольствием затягиваясь сигарой. Но старая химическая лаборатория исчезла, а вместе с ней и прежний Патологоанатомический музей, где Уотсон изучал анатомические образцы и, вполне возможно, сидел за одним столом с Холмсом.

В то время основной курс, по окончании которого присваивалось звание доктора медицины, составлял четыре года; из них десять месяцев следовало провести в больничных палатах. Помимо этого, студенты тратили время на подготовку к дальнейшим экзаменам, чтобы стать членами медицинских корпораций.

Это ярко демонстрирует карьера Фредерика Тривза, который позже подружился с Джозефом Мерриком, Человеком-слоном[13]. Хотя он учился при Лондонской больнице, его образование было аналогично тому, которое получил Уотсон. Ему было присвоено звание доктора медицины в 1873 году, и после этого, в 1874-м, Тривз готовился к экзамену, чтобы получить лицензию Общества аптекарей. В следующем году он стал также лиценциатом Королевского хирургического колледжа. Поскольку он практиковал как врач общей практики и как хирург, мы видим, как схожи карьеры Тривза и Уотсона[14]. Подобно Тривзу, Уотсон почти наверняка сначала получил звание доктора медицины в 1876 году, затем готовился к тому, чтобы стать лиценциатом Общества аптекарей и Королевского хирургического общества. Вкратце рассказывая о своем медицинском образовании, он не прояснил этот факт, объединив все свои квалификации под общим званием доктора медицины. Вероятно, в 1878 году Генеральный медицинский совет счел его квалифицированным доктором, имеющим лицензию на практику.

Первая часть курса, который Уотсон прошел в Бартсе, состояла из лекций – их читали врачи и хирурги больницы, – а также из демонстраций в анатомическом театре. Как мы уже видели, не исключено, что Холмс посещал некоторые из этих занятий. Именно тогда их пути могли впервые пересечься.

По окончании вводных курсов студент переходил к изучению медицины и хирургии, наблюдал за операциями и сопровождал консультантов во время обхода больничных палат.

От студентов требовалось сдать промежуточные экзамены по анатомии, физиологии, ботанике и materia medica[15]. Заключительный экзамен на четвертом курсе охватывал углубленное изучение этих предметов, а также принципов и практики медицины и хирургии.

Чтобы стать лиценциатом Общества аптекарей и Королевского хирургического колледжа, студентам нужно было пройти дальнейшие курсы по химии (включая практическую химию) и по судебной медицине, а также теорию и практику медицины и хирургии, акушерство и практику в больнице. Холмс мог также записаться на эти занятия, особенно по химии и анатомии, которыми он особенно интересовался.

Как и Холмс, Уотсон тратил время не только на занятия. Были у него и развлечения: он играл в регби. Хотя неизвестна его роль в команде, он определенно был хорошим игроком, раз его приняли в футбольный клуб «Блэкхит» – старейший открытый клуб регби в мире. Во времена Уотсона у этого клуба не было собственной площадки, и матчи проводились на пустоши. Порой зрители прорывались на поле. Уотсон почти наверняка играл в команде, капитаном которой был Леннард Стоукс, славившийся своим ударом с полулета. Стоукс, выигравший двенадцать международных матчей, изучал медицину в больнице Гая. Еще несколько регбистов были, как Уотсон, студентами-медиками.

Физические данные Уотсона подходили для этой игры. Согласно описанию, полученному ничего не подозревавшим инспектором Лестрейдом (Уотсона тогда приняли за сбежавшего взломщика), он был «среднего роста, крепкого сложения, с широким лицом и толстой шеей». В то время он носил маленькие усики.

Возможно, Уотсон снимал жилье в Блэкхите – тогда понятно его загадочное высказывание в «Знаке четырех» относительно своего «плохого знания Лондона». Учитывая, что к этому времени он провел не менее семи лет в Лондоне, учась в Бартсе, это звучит странно. Но быть может, он жил где-нибудь в пригороде, каждый день приезжая в город. Даже из такого отдаленного места, как Блэкхит, регулярно ходили поезда до вокзала Лондон-бридж. Там он мог сесть в темно-зеленый бейсуотерский омнибус, маршрут которого проходил вблизи больницы Святого Варфоломея.

На последнем курсе Уотсон должен был по меньшей мере три месяца отработать ассистентом одного из хирургов больницы и заниматься пациентами в палатах под присмотром консультанта.

По-видимому, карьера Уотсона в Бартсе была посредственной. Вероятно, он не получал никаких наград, присуждаемых наиболее перспективным студентам, – в отличие от доктора Перси Тревельяна («Постоянный пациент»). Тот также был студентом Лондонского университета, и во время учебы в больнице Королевского колледжа его наградили медалью Брюса Пинкертона за монографию о нервных заболеваниях. Тем не менее Уотсон сдал экзамены, и ему предложили должность хирурга, живущего при больнице Святого Варфоломея. Обычно больничный хирург служил всего год и шесть месяцев как младший хирург, шесть – как старший. И опять-таки Уотсон не упоминает об этом периоде своей карьеры, но то, что у него был собственный ассистент, Стэмфорд, проясняет дело.

Должность больничного хирурга была незначительной, и нужно было работать долгие часы при низкой оплате. Доктор Джеймс Мортимер («Собака Баскервилей»), «скромный член Королевского хирургического общества», как он себя именует, служил куратором – младшим медиком, наблюдавшим больных, – в Чаринг-Кросской лечебнице, и таким образом «ему отводилась скромная роль… немногим большая, чем роль практиканта», если использовать довольно пренебрежительный комментарий Холмса.

В конце года службы в качестве хирурга, живущего при больнице, Уотсону нужно было принять важное решение относительно своей будущей карьеры: что делать дальше? Чтобы заняться частной практикой, нужен был капитал, которого у него не было. С этой же дилеммой столкнулся и доктор Перси Тревельян, но ему повезло: он нашел богатого спонсора.

С другой стороны, Уотсон мог продолжать служить в больнице, но тут были свои минусы. В то время в больницах было всего четыре хирурга-консультанта, и вследствие этого продвижение по службе было медленным. Уотсону могло быть уже за сорок, пока он дождался бы свободной вакансии на более высокую должность. И ему также пришлось бы готовиться к тому, чтобы стать членом Королевского хирургического общества. Наверно, Уотсон понимал, что поскольку он звезд с неба не хватает, то лучше выбрать что-нибудь другое.

Для медика военная карьера обладала рядом преимуществ. Военный хирург зарабатывал 200 фунтов в год, при бесплатном питании и жилье. После десяти лет службы он мог уйти в отставку с половинным жалованьем, скопив достаточно денег, чтобы завести частную практику. Как пишет С. Б. Китли в «Руководстве по медицинской профессии для студентов и практикующих врачей» (1885), армия предлагала «приличную, если и не блестящую карьеру» для человека с «довольно хорошими способностями», но «не давала шанса великих свершений, который имеет городской практикующий врач или консультант». Эти слова как будто предназначались специально для Уотсона.

Но с точки зрения Уотсона, главным было то, что в армии, в отличие от больничных палат Бартса, имелась перспектива путешествий и приключений, а также было больше возможностей продвинуться по службе. В конце концов, он был еще молод: всего двадцать пять – двадцать шесть лет. Итак, он решил готовиться к вступительным экзаменам в Военное медицинское училище в Нетли, в Хемпшире.

Это училище, впоследствии названное Королевским военным медицинским училищем, было учреждено в 1860 году в Форт-Питте, Чатем. Через три года его перевели в Нетли, когда был открыт военный госпиталь Ройял-Виктория. Одну из палат превратили в классную комнату, а лаборатории, казармы и столовую для слушателей разместили в отдельном здании, позади главного больничного блока.

Госпиталь Ройял-Виктория[16] находился в прекрасном парке площадью в 210 акров, и из окон открывался вид на залив Саутгемптон-Уотер. Позже там был сооружен специальный причал, чтобы принимать раненых во время Англо-бурской и Первой мировой войны, которых подвозили на судах. Это было огромное здание с койками на 1400 пациентов в палатах, выходивших в коридоры длиной четверть мили. Флоренс Найтингейл, которая ратовала за госпиталь, состоявший из небольших бараков, пришла в ужас, когда ей показали планы больницы. Но было слишком поздно: уже начали закладывать фундамент. И тем не менее она сыграла активную роль в создании военного медицинского училища, помогая составлять инструкции и набирать преподавательский состав.

В Нетли было два курса занятий в год, каждый продолжительностью в пять месяцев. Первый начинался в апреле, второй – в октябре. Неизвестно, когда именно Уотсон поступил на эти курсы, но, судя по последующим событиям, он, вероятно, был принят на октябрьский курс в 1879 году, после того как отслужил год хирургом в больнице Святого Варфоломея.

В курс, который делился на две части, входили такие предметы, как гигиена (включая захоронение мертвых), а также военная хирургия и патология. Были организованы и полевые учения, во время которых слушатели должны были выбирать подходящие места для уборных, кухонь и перевязочных пунктов. Однако обучение было ограниченным. Не изучалась тропическая медицина, и не было учений по хирургии на поле боя и по транспортировке раненых.

Во время обучения в Нетли слушатели должны были подчиняться армейской дисциплине, носить военную форму и участвовать в парадах. В их обязанности также входило лечение пациентов в палатах. Особое значение придавалось военной бюрократической рутине – например, правильному заполнению бланков, составлению заявок и счетов.

Нужно было сдавать заключительный экзамен, и эти оценки приплюсовывались к уже полученным на вступительных экзаменах и к результатам практических тестов по химии и патологии. Сумма этих оценок определяла, в каком порядке имена слушателей появятся в «Арми газетт» и, следовательно, какое место они займут в списке лейтенантов. Судя по успехам Уотсона в школе и в Бартсе, он, вероятно, был середнячком.

Но он выдержал экзамены и в феврале 1880 года (если предполагаемая хронология верна), стал лейтенантом Джоном Х. Уотсоном – звание, которое он никогда не упоминал после того, как вернулся к гражданской жизни. Воспоминания о военной карьере были слишком горьки, и ему не хотелось говорить на эту тему. Правда, он сохранил две памятные вещи: свой армейский револьвер, «Уэбли» № 2, и жестяную коробку для депеш (вероятно, армейское имущество), на крышке которой было написано краской «Джон Х. Уотсон, доктор медицины. Индийские королевские войска»[17].

И тут Уотсона застигли врасплох международные события, которые сыграли роковую роль в его судьбе.

В 1878 году началась Вторая англо-афганская война. Это случилось не по экономическим причинам: Афганистан не представлял коммерческого интереса для британцев. Это был дикий, пустынный край высоких гор и бесплодных равнин, населенный яростными и независимыми мусульманскими племенами. Они умели искусно вести партизанскую войну, в чем на собственном горьком опыте убедились русские, когда вторглись в эту страну в 1979 году.

Однако в стратегическом отношении этот район имел чрезвычайно важное значение, так как служил буфером между царской Россией на севере и имперской Индией на юге. Тот, кто контролировал Афганистан, также держал под наблюдением горные перевалы через северо-западную границу. Именно страх перед влиянием России привел к Первой афганской войне 1839–1842 годов и к последовавшему затем унизительному поражению Британии, нанесенному афганскими племенами.

В 1869 году, при царе Александре II, русские снова начали проявлять интерес к Центральной Азии: они завоевали Самарканд, затем Коканд. Опасаясь, что они могут двинуться к Белуджистану и овладеть им, а потом и Афганистаном, британский премьер-министр Бенджамин Дизраэли и лорд Литтон, вице-король Индии, решили во второй раз вторгнуться в Афганистан и, захватив горные перевалы, укрепить границу. В мае 1879 года был оккупирован Кабул, столица Афганистана, но афганцы скоро нанесли ответный удар и взяли город, перебив гарнизон и уничтожив британского резидента. Через четыре месяца Кабул после ожесточенного сражения был снова занят британцами.

Такова была ситуация в октябре 1879 года – в тот самый месяц, когда Уотсон был принят в военное медицинское училище в Нетли.

Важно установить точную хронологию дальнейших событий. Сам Уотсон сообщает нам мало фактов. Но вероятно, вскоре после того, как ему было присвоено звание военного хирурга, его направили в Индию, в Пятый Нортумберлендский стрелковый полк, который уже был там расквартирован. Если он поднялся на борт корабля в марте 1880 года, то должен был прибыть в Бомбей в апреле: путешествие по морю длилось месяц. И здесь начались его беды.

Уотсон утверждает, что он был «удален» из своей бригады. Он употребляет странное слово: обычно говорят «переведен». Следовательно, это решение было принято вопреки его желанию. Однако теория доктора Зейслера, что это было сделано из-за того, что Уотсон страдал гонореей, представляется неправдоподобной. Более вероятное объяснение заключается в том, что в Беркширском полку, куда его перевели, не хватало медиков. Хотя Уотсон не поясняет, когда именно имел место перевод, понятно, что это произошло вскоре после его прибытия в Индию. Его послали в Кандагар, чтобы там он присоединился к своему новому полку вместе с другими недавно прибывшими офицерами.

Кандагар был важным в стратегическом отношении городом, находившимся в 155 милях от границы. Британцы захватили его в начале войны. Город оборонял гарнизон, состоявший из британских солдат и индийских сипаев, набранных из нескольких полков, включая Первый Бомбейский пехотный, конницу Джейкобса и полк Уотсона – Шестьдесят шестой Беркширский пехотный полк, позже переименованный в Королевский Беркширский полк.

Профессор Ричард Д. Леш проследил вероятный маршрут Уотсона, которым он добирался до Кандагара. После путешествия из Бомбея в Карачи на пароходе он доехал на поезде до Сиби. Оттуда Уотсон двигался к Кандагару с караваном, состоявшим из лошадей и верблюдов. Они перебирались через горы, разбивая на ночь лагерь. Хотя Уотсон ничего не рассказывает об этой части своих приключений в Индии, именно во время этого путешествия, вероятно, произошел инцидент, о котором он вспоминает впоследствии. Однажды ночью к нему в палатку заглянул тигренок, и Уотсон выстрелил в него из мушкета. Наверно, именно в горах он познакомился с полковником Хэйтером, которому оказал медицинскую помощь и который стал его близким другом. Переход был тяжелым, и люди часто страдали от солнечного удара: температура там достигала 100 градусов по Фаренгейту[18]. Возможно, полковник Хэйтер был одной из таких жертв солнечного удара. Уотсон поддерживал с ним связь и после того, как оба ушли из армии. Позже полковник фигурирует в эпизоде из жизни Уотсона уже как гражданское лицо.

До этого момента Уотсон, по-видимому, наслаждался службой в армии. Позже он упоминает о своих «приключениях в Афганистане» и называет себя «старым воякой», несколько преувеличивая: он прослужил в Индии самое большее девять месяцев. Уотсон, очевидно, надеялся на «награды и повышение», которые ему не суждено было получить. Но если бы все пошло хорошо, он мог бы остаться в армии и сделать военную карьеру.

Между тем война все разгоралась. Несмотря на поражение в Кабуле, афганцы вовсе не были побеждены. С юга к Кандагару приближалась большая армия под командованием Аюб-хана, сына бывшего эмира. Ее численность составляла от 9000 до 25 000 человек. Она состояла из конных и пеших, причем некоторые были вооружены британскими винтовками «Энфилд». У них также была артиллерия, в которую входили современные пушки «Армстронг» весом в 14 фунтов. Они были тяжелее тех, что имелись у британского гарнизона, насчитывавшего всего 2500 человек.

Несмотря на численный перевес и лучшую вооруженность противника, британские войска под командованием бригадного генерала Джорджа Бэрроуза двинулись в атаку – в том числе и Шестьдесят шестой Беркширский пехотный полк, сопровождаемый медицинской командой, в которую входили Уотсон и его ординарец Мюррей. Ранним утром 27 июля 1880 года два войска сошлись у деревни Майванд, в пятидесяти милях к северо-западу от Кандагара, на знойной пыльной равнине, изрезанной руслами высохших ручьев. Для афганцев это был джихад, или священная война против неверных.

Используя знание местности, они двинули вперед артиллерию и обстреляли арьергард британцев, где потери оказались не менее тяжелыми, чем на передовой. В целом британцы потеряли 934 человека убитыми и 175 ранеными или пропавшими без вести, что составило половину всей армии. Битва была такой яростной, что порой санитары с носилками не осмеливались выйти из укрытия, чтобы подобрать раненых.

Впоследствии Уотсон расскажет о том, как у него на глазах его товарищей насмерть зарубили в битве. Вероятно, он имел в виду отважные действия арьергарда, где сражались уцелевшие солдаты из двух рот Шестьдесят шестого. Они стояли спина к спине, отражая атаки наступавших афганцев, пока не были перебиты.

Впоследствии два человека были награждены крестом Виктории за мужество в бою. Королева Виктория лично наградила медалью за Афганистан собаку – маленькую дворняжку по имени Бобби, принадлежавшую сержанту Келли из Шестьдесят шестого. Ее хозяин был убит, а сам Бобби ранен, но ему удалось благополучно добраться до расположения британских частей[19].

Уотсон был ранен в левое плечо пулей из винтовки, раздробившей кость (по-видимому, ключицу) и задевшей подключичную артерию. У него было также ранение в ногу, но в тот момент оно показалось менее серьезным. Наверно, пуля прошла через мышцы икры, не задев кость, но повредив нервы или мускулы. Хотя сам Уотсон это не уточняет, Холмс позже упоминает простреленное ахиллово сухожилие. Эта рана имела более длительные последствия, нежели поврежденное плечо.

Жизнь Уотсона была спасена благодаря стремительным действиям его ординарца Мюррея, когда в середине дня Аюб-хан предпринял решительное наступление. Афганцы, возглавляемые гази в белых одеждах – фанатичными воинами, вооруженными длинными ножами, – напали на британские ряды. В яростной атаке они прорвали линию обороны, и остатки британского войска обратились в бегство, включая медицинский штат военного госпиталя, который бросил своих пациентов, оставив их лежать на носилках.

Это было сокрушительное поражение[20], и оно не превратилось в страшную бойню только благодаря тому, что афганцы не воспользовались своим преимуществом. Вместо этого они занялись грабежом и изрезали на куски всех, кто остался на поле боя, – живых и мертвых. В этом помогали их женщины.

Редьярд Киплинг дал молодому солдату, оказавшемуся в такой ситуации, совет, от которого кровь стынет в жилах:

Коль, раненый, брошен в афганских полях,

И близятся бабы с ножами в руках –

Мозги себе выбей, схватив автомат,

И к Богу достойно приди, как солдат.

Мюррей перекинул Уотсона через спину вьючной лошади и присоединился к отступавшим к Кандагару. Это бегство было тяжким испытанием. Измученные люди и лошади, страдая от зноя и жажды, беспорядочно тащились по дороге на Кандагар в пятьдесят миль, которая пересекала пустыню. Когда они проходили мимо афганских деревень, их обстреливали местные жители. На лафеты погрузили мертвых и раненых, которых удалось спасти от ножей гази.

Кандагар был обнесен стеной, и генерал-лейтенант Джеймс Примроуз, командовавший гарнизоном, организовал оборону по всему периметру. Проломы в стенах заделали и установили огневые точки. Всех афганских мужчин призывного возраста (всего 13 000 человек) выдворили из города: британцы готовились к грядущей осаде. Еды было достаточно, и имелись колодцы со свежей водой. Однако настроение было подавленное и гарнизон был слишком малочисленным, чтобы отражать атаки афганских войск, потери которых были незначительны по сравнению с британскими.

Уотсон не упоминает эту осаду – лишь говорит, что его благополучно доставили в расположение британских частей. По этой причине некоторые комментаторы предположили, что он не был в Кандагаре. Но Мюррею больше некуда было его везти. Уотсон не собирается подробно излагать свою биографию и поэтому лишь вкратце рассказывает об этом периоде своей жизни. Да и в любом случае он был слишком серьезно ранен, чтобы замечать то, что происходило вокруг него. Его лечили, но при этом, вероятно, не уделили должного внимания раненой ноге.

5 августа авангард армии Аюб-хана прибыл в Кандагар, а двумя днями позже к нему присоединилась основная часть афганского войска. Они разбили лагерь под городом, и началась осада. Она продлилась двадцать четыре дня и была снята 31 августа, когда генерал-майор Фредерик Робертс, Бобс, проделав марш в 320 миль по горам из Кабула, прибыл с армией численностью 10 000 человек. Он атаковал лагерь Аюб-хана, убив тысячи его людей и обратив остальных в бегство. Британские потери составили 58 человек убитыми и 192 ранеными.

Эти раненые, а также те, что пострадали в битве при Майванде (в их числе и Уотсон), были переправлены в главный военный госпиталь в Пешаваре – столице британских северо-западных владений в Индии. Здесь Уотсон понемногу оправлялся от своих ран и уже стал прогуливаться по палатам и греться на солнышке, лежа на веранде. И как раз когда он начал выздоравливать, на него обрушилось еще одно бедствие. Он заболел брюшным тифом – инфекционным заболеванием, которое сопровождается высокой температурой и слабостью, а в более тяжелой форме может привести к пневмонии и тромбозу.

Вне всякого сомнения, Уотсон был серьезно болен, но его утверждение, что он «много месяцев… находился между жизнью и смертью», снова несколько преувеличено. Обычно брюшной тиф длится около пяти недель, так что это не столь уж длительная болезнь. Конечно, эти мучительные недели показались ему месяцами. Фактически он провел в пешаварском госпитале менее двух месяцев, поскольку к концу октября вернулся в Бомбей. За это время Уотсона обследовал медицинский совет, который решил, учитывая, что он «выглядел… слабым и истощенным», немедленно отправить его в Англию. Ему пришлось проделать путешествие в 1600 миль на юг поездом и пароходом, чтобы вовремя успеть на военный транспорт «Оронтес», отплывавший из Бомбея 31 октября 1880 года.

Благодаря исследованиям мистера Меткалфа, точно установлен маршрут этого судна. Покинув Бомбей, оно зашло на Мальту 16 ноября и в конце концов прибыло в Портсмут в пятницу днем 26 ноября, «доставив домой первых сражавшихся в Афганистане, включая восемнадцать инвалидов». Всех их перевезли в госпиталь Ройял-Виктория в Нетли – по-видимому, в их числе был и Уотсон.

Итак, Уотсон вернулся туда, откуда меньше года назад отправился с такими большими надеждами на будущую карьеру в армии. Конечно, он испытывал чувство горечи. Его здоровье, как он говорит сам, было «непоправимо подорвано», а перспективы заново начать карьеру в гражданской жизни представлялись мрачными. Даже с игрой в регби было покончено. Судя по симптомам, на которые он позже жаловался – бессонница, депрессия, раздражительность и нервозное состояние, – он страдал посттравматическим стрессом. Сейчас его бы вылечили от этого недомогания.

Уотсону не к кому было обратиться. В Англии у него не было «ни единой родной души» – следовательно, к этому времени его родители умерли. Старшего брата тоже не было в живых: хотя его ждали хорошие перспективы, он пристрастился к выпивке и умер в бедности, оставив Уотсону золотые часы, принадлежавшие их отцу. Выписавшись из госпиталя в Нетли, Уотсон направился в Лондон, знакомый ему по студенческим временам в Бартсе. Он поселился в гостинице неподалеку от Стрэнда и приобрел щенка бульдога, чтобы тот скрасил его одиночество[21]. Это было «неуютное, бессмысленное существование», которое делали еще более безрадостным финансовые проблемы.

Когда Уотсон был освобожден от военной службы по инвалидности, ему назначили пенсию 11 шиллингов 6 пенсов в день, которой должно было хватить, чтобы обеспечить умеренный комфорт. Фактически эта пенсия была больше его офицерской зарплаты, составлявшей 200 фунтов в год[22]. Но теперь Уотсону приходилось самому платить за жилье и питание, что было недешево в Лондоне. К тому же он, в соответствии со своими вкусами, выпивал только в дорогих барах. Сомнительно, чтобы за свою короткую службу в армии ему удалось много скопить. А если бы и так, то деньги скоро кончились, и он столкнулся с неприятным выбором: либо уехать из Лондона, либо подыскать более дешевое жилье.

Именно в эту трудную минуту удача улыбнулась Уотсону. Всего в миле от него, на Монтегю-стрит, Шерлок Холмс, который нашел подходящие меблированные комнаты, размышлял над возможностью подыскать соседа, который бы пополам с ним платил за квартиру.

Глава четвертая

Знакомство

1 января 1881

Он [Холмс] немного странный – этакий энтузиаст некоторых областей науки. Но в принципе, сколько я знаю, он человек вполне порядочный.

Стэмфорд, «Этюд в багровых тонах»

Оказавшись перед выбором, Уотсон решил не покидать Лондон, а подыскать более дешевую квартиру. По счастливому совпадению в тот самый день, когда он пришел к такому заключению, и произошла знаменательная встреча.

Хотя мы знаем точно, что делали в тот день Холмс и Уотсон, последний не записал дату, когда имело место знакомство. Предположение, что это случилось 1 января и явилось результатом новогоднего решения Уотсона найти менее дорогое жилье, представляется правдоподобным. Эту дату приняли многие исследователи рассказов о Холмсе.

Холмс отправился из своих меблированных комнат на Монтегю-стрит в химическую лабораторию больницы Святого Варфоломея. Он собирался продолжить свои эксперименты с целью открыть более эффективный тест на присутствие гемоглобина, о котором уже говорилось во второй главе. Утром он разговаривал со Стэмфордом, бывшим ассистентом Уотсона в Бартсе[23], и в ходе беседы случайно упомянул, что ищет кого-нибудь, с кем можно было бы разделить квартиру, которую он нашел.

В то же самое утро Уотсон вышел из своей гостиницы вблизи Стрэнда и, как всегда томясь от безделья, направился в бар отеля «Крайтерион» на площади Пикадилли. Тогда она называлась площадь Риджент и была гораздо меньше, чем сегодня; в центре ее не было статуи Антэроса, которая появилась в 1892 году.

Этот большой отель, построенный в 1873 году, был известен своим рестораном, но особенно американским баром. Интерьер был роскошным: стены облицованы мрамором, на потолке – мозаика из золота и полудрагоценных камней. Бар был популярным местом встречи, хотя считался довольно дорогим заведением. Это здание все еще стоит на южной стороне Пикадилли, и его нарядный фасад из белого камня недавно почистили. В нем размещается ресторан «Крайтерион» и американский бар, интерьеру которого вернули былое великолепие, которое знавал Уотсон[24].

Благодаря счастливому стечению обстоятельств в то самое утро Стэмфорд по пути домой из Бартса тоже решил заглянуть в «Крайтерион». В человеке, стоявшем у стойки бара, он узнал доктора Уотсона, хотя и сильно похудевшего и загоревшего с тех пор, как они вместе обходили больничные палаты. Подойдя к Уотсону, Стэмфорд похлопал его по плечу.

В свою очередь, Уотсон был рад встрече, хотя они никогда не были близкими товарищами. Он был счастлив увидеть знакомое дружеское лицо среди четырех миллионов незнакомцев, составлявших население Лондона.

Уотсон сразу же пригласил Стэмфорда на ланч в ресторан «Холборн» на Литл-Квин-стрит (теперь она расширена и составляет часть Кингсуэй). Направляясь туда, он в кэбе рассказал Стэмфорду о своих приключениях. Создается впечатление, что Уотсон был рад случаю с кем-то поделиться пережитым. Это лишний раз подтверждает, насколько одинок он был в то время.

«Холборн» сильно изменился со времен того ланча. Прошло более ста лет с тех пор, как эти двое проезжали там в кэбе, и сомнительно, что Уотсон сегодня узнал бы эти места. В 1881 году Литл-Квин-стрит еще была застроена старыми домами – некоторые из них были построены еще до Великого лондонского пожара 1666 года. Эта улица вела к Клэр-Маркет, району трущоб, с узкими улочками и историческими зданиями. Все эти дома были снесены в конце XIX и начале XX века, когда расширялись Олдвич и Кингсуэй. Это доказывает, что вандализм застройщиков появился задолго до нашего времени.

Как и «Крайтерион», ресторан «Холборн» был не из дешевых. Ланч стоил 3 шиллинга 6 пенсов с одного лица. Поскольку Уотсон пригласил Стэмфорда, то, вероятно, платил за него. За едой пили вино, и, учитывая это, а также оплату кэба и чаевые официанту, все вместе превысило размер ежедневной пенсии Уотсона – так утверждает Майкл Харрисон в книге «По следам Шерлока Холмса».

Однако расходы оказались не напрасными, так как за трапезой, когда Уотсон поведал Стэмфорду о необходимости подыскать более дешевое жилье, тот вспомнил о разговоре с Холмсом. Он сообщил Уотсону, что его знакомый нашел квартиру, но ему нужен сосед, с которым он мог бы разделить плату за жилье. Уотсон с энтузиазмом отнесся к этой новости. Он был более общительным, чем Холмс, и потому его обрадовала возможность поселиться с кем-нибудь вместе. Правда, Стэмфорд предупредил, что, хотя Холмс приличный парень, он может быть не таким уж идеальным соседом. Как пояснил Стэмфорд (наверно, уже сожалевший, что упомянул Холмса), он эксцентричен, необщителен и, на его взгляд, слишком уж хладнокровен. К тому же Стэмфорд понятия не имел, чем предполагает заниматься Холмс: он первоклассный химик, но не является студентом-медиком.

Уотсон, которого все это не отпугнуло, заключил из сказанного Стэмфордом, что Холмс человек спокойный и занят наукой – следовательно, вполне подойдет ему как сосед. Поэтому он выразил желание познакомиться с ним, и Стэмфорд предложил сделать это в тот же день. Правда, он снял с себя всякую ответственность за последствия.

Закончив ланч, они снова наняли кэб и отправились в больницу Святого Варфоломея. Для Уотсона там все было знакомо, и он без труда нашел дорогу. Он поднялся по каменной лестнице и направился в химическую лабораторию по длинному коридору, стены которого были побелены известкой. Именно здесь, в комнате с высоким потолком, где не было никого, кроме Холмса, среди широких рабочих столов, заставленных бутылочками, ретортами и бунзеновскими горелками, и произошла эта историческая встреча.

Момент был драматический: в ту самую минуту, когда вошли Стэмфорд с Уотсоном, Холмс нашел реактив, который осаждался только гемоглобином, и ничем иным. Он приветствовал это открытие радостным выкриком: «Я нашел его!» – столь же торжествующим, как возглас Архимеда «Эврика!».

После официального представления Холмс изумил Уотсона. Крепко пожав ему руку, он объявил: «Я вижу, вы были в Афганистане». У Уотсона не было возможности ответить, так как Холмс в нетерпении схватил его за рукав и потащил к столу, где проводил эксперимент. Уколов свой палец булавкой, он выдавил капельку крови и использовал ее, чтобы продемонстрировать свой новый тест на наличие гемоглобина.

Судя по возбужденному состоянию Холмса, у него был один из маниакальных периодов. Неудивительно поэтому, что Уотсон, еще непривычный к резким перепадам настроения своего компаньона, слегка растерялся. Правда, несколько минут спустя, когда они откровенно обменялись информацией о своих недостатках, Холмс признался: «Иногда у меня портится настроение и я целыми днями не открываю рта. Не принимайте мою хмурость на свой счет. Если меня не трогать, это скоро пройдет».

На этой ранней стадии знакомства с Уотсоном он был осторожен и не упомянул о своей привычке регулярно впрыскивать себе кокаин. Оба признались, что они курильщики, так что с этим проблем не было. В свою очередь, Уотсон перечислил свои недостатки: лень, привычка вставать несусветно поздно, а еще у него есть щенок бульдога. Однако заявление, что, когда он поправится, у него появятся другие пороки, ставит в тупик. Какие пороки он имеет в виду? Можно заподозрить, что Уотсон, страдая от низкой самооценки (симптом депрессии) и сознавая высокий интеллектуальный уровень Холмса и его блистательную эксцентричность, хочет представить себя в выгодном свете.

Признание Уотсона, что из-за расшатанных нервов он не выносит шума, вызвало у Холмса беспокойство. Он осведомился, считает ли он шумом игру на скрипке. Уотсон, не зная о музыкальных способностях Холмса, ответил осторожно, что это зависит от исполнителя. И добавил довольно высокопарно: «Если играют хорошо, это райское наслаждение, если же плохо…»

Холмс явно считал, что входит в первую категорию, и отмел дальнейшие возражения, «облегченно рассмеявшись». Итак, полагая, что дело улажено, он договорился с Уотсоном, что тот зайдет за ним в лабораторию завтра днем. Холмс поедет с ним на квартиру и покажет ему комнаты.

На следующий день, вероятно 2 января, они встретились, как было условлено, и отправились на Бейкер-стрит[25].

Несмотря на бомбежки во время войны и перестройку, многие из каменных домов на этой улице сохранились почти без изменений. Это четырех-пятиэтажные дома с простыми фасадами и рядами подъемных окон. До начала 1860-х годов это был фешенебельный район, но когда появилось метро и станция «Бейкер-стрит», он приобрел более коммерческий характер. Однако это по-прежнему респектабельная улица, где обитает средний класс.

К 1881 году во многих домах размещались учреждения и мастерские – включая Музей восковых фигур мадам Тюссо, занимавший дома 57 и 58. Были тут и коммерческие заведения мелких предпринимателей: портных, учителей музыки и танцев, дантистов и модисток. Поскольку Холмс часто посылал телеграммы, для него было большим удобством то, что в доме 66 располагались почта и телеграф.

Бейкер-стрит была удобна и во многих других отношениях. Станция метро находилась совсем близко, на Мэрилебон-роуд. Правда, в рассказах всего один раз упоминается, что Холмс и Уотсон воспользовались метро: они ехали тогда в Олдерсгейт, по пути к Саксен-Кобург-сквер («Союз рыжих»). А тело Кадогена Уэста нашли на железнодорожных путях возле станции «Олдгет» («Чертежи Брюса-Партингтона»). Поезда приводились в движение паровой машиной, и хотя линия частично проходила над землей, пассажиры страдали от дыма и угольной сажи, скапливавшейся в туннеле.

Поблизости также курсировали омнибусы, в том числе зеленый «Атлас», который шел по Бейкер-стрит. Если же Холмс и Уотсон предпочитали пройти через Портмен-сквер к Оксфорд-стрит, где находились превосходные магазины, то к их услугам было целых семь маршрутов омнибуса. Однако ни в одном рассказе не упоминается, чтобы кто-то из них воспользовался этим дешевым видом транспорта.

Обычно они нанимали кэб – чаще всего двухколесный экипаж, в котором помещалось двое, а если народу было больше, то четырехколесный. Возле станции метро «Бейкер-стрит» была стоянка кэбов, но можно было нанять и проезжавший по улице экипаж. Кэбы подзывали свистком: один свисток для четырехколесного, два раза – для двухколесного. Многие лондонцы носили с собой такие свистки.

Но где же все-таки был номер 221b по Бейкер-стрит?

Помимо вопроса о хронологии это один самых спорных и обсуждаемых вопросов, стоящих перед исследователем шерлокианы. Называлось несколько различных мест, где якобы стоял этот дом. Проблема осложняется двумя факторами: переименованием части Бейкер-стрит после того, как на ней жили Холмс и Уотсон, и изменением нумерации домов.

Современная Бейкер-стрит пересекает Мэрилебон-роуд под прямым углом; она идет от Портмен-сквер (на юге) до Кларенс-гейт, Риджентс-парк (на севере), где отклоняется на запад и становится Парк-роуд. В 1881 году эта северная часть называлась Аппер-Бейкер-стрит. Именно на этом отрезке, который позже был переименован, находится современный адрес Бейкер-стрит, 221. В этом доме теперь располагается Национальное строительное общество «Эбби», офисы которого занимают дома с 215-го по 229-й[26]. Через несколько домов от этого общества – Музей Шерлока Холмса, открытый в 1990 году. Он претендует на то, что это и есть дом 221b, хотя его почтовый адрес – Бейкер-стрит, 239.

Когда Холмс с Уотсоном прибыли туда, чтобы осмотреть квартиру, Бейкер-стрит была гораздо короче, чем теперь, и тянулась только от Портмен-сквер до перекрестка Паддингтон-стрит и Крэнфорд-стрит. Отрезок улицы к северу, к Мэрилебон-роуд, назывался Йорк-плейс. Нумерация домов шла к северу, от номера 42 на Портмен-сквер до номера 42 на Йорк-плейс по восточной стороне, затем к югу, по западной стороне, от номера 44 до номера 85. Таким образом, номера 43 не было. И, что важнее для исследователей рассказов о Холмсе, не было и номера 221.

Следовательно, Уотсон явно изменил номер, чтобы дом не опознали. Он также изменил фамилию миссис Хадсон[27], поскольку имя такой домовладелицы не значится в адресной книге того периода. Однако он дал несколько подсказок, которые могли бы помочь определить номер 221b по Бейкер-стрит. Правда, к ним нужно относиться с осторожностью. Если Уотсон изменил номер дома и фамилию квартирной хозяйки, он вполне мог изменить и другие детали, чтобы дом не был узнан. После того как его рассказы были опубликованы и адрес стал хорошо известен, клиенты Холмса, среди которых были именитые лица, испытывали бы неловкость, если бы на тротуаре собирались зеваки, чтобы поглазеть на окна.

Между прочим, b в 221b – сокращенное bis. Это французское слово, означающее «еще раз». Оно обозначает дополнительный адрес – в данном случае меблированные комнаты, которые снимали Холмс и Уотсон.

Но где бы ни был расположен дом 221b, можно установить некоторые факты, в том числе касающиеся интерьера этого дома – тут у Уотсона было меньше причин утаивать информацию.

В доме имелось подвальное помещение, где были кухня, буфетная и кладовые для провизии и где ели слуги – горничная и, возможно, приходящая уборщица. На фотографиях этого периода мы видим огороженную железными перилами площадку со ступенями, ведущими к входу в подвальное помещение. Билли, мальчик-слуга, позже нанятый Холмсом, также питался там. Впоследствии такие площадки выложили плиткой. На кухне, должно быть, стояла чугунная плита, которую топили углем, кухонный стол для приготовления пищи и несколько деревянных буфетов для посуды.

За парадной дверью был коридор, откуда лестница вела на верхние этажи, а по более узким ступеням спускались в подвал.

На первом этаже располагались две главные комнаты – передняя и задняя гостиные. Как мы увидим позже, миссис Хадсон, вероятно, получала от 208 до 260 фунтов в год, сдавая три верхние комнаты. Это не такой уж большой доход, учитывая, что из него нужно было покрыть домашние расходы, включая счета за продукты, жалованье хотя бы одной служанке, а также выплатить земельную аренду. Не исключено, что она сдавала еще и переднюю комнату какому-то коммерческому нанимателю, например портнихе, однако ни в одном рассказе об этом не говорится. Заднюю гостиную миссис Хадсон, по-видимому, оставила себе, хотя и позволяла клиентам Холмса ожидать там приема. Эта комната упоминается не раз, и поскольку весь остальной дом был занят, только ее можно было использовать для такой цели.

Вряд ли у миссис Хадсон были другие жильцы. Уотсон никогда не говорит о них, и создается впечатление, что они с Холмсом были единственными жильцами.

Из прихожей семнадцать ступеней вели на второй этаж, где, как и на первом, было две комнаты: большая (передняя) и маленькая (задняя). В XVIII веке, при постройке дома, эти две комнаты были соединены двустворчатой дверью. Когда Холмс и Уотсон въехали в квартиру, этой двери уже не было – вместо нее была обычная, а проем заложили кирпичами и заштукатурили.

По описанию Уотсона, гостиная была светлой комнатой с двумя широкими окнами. Слово «широкие» несколько сбивает с толку. Как мы видели, окна были подъемные и скорее длинные и узкие, нежели широкие. Возможно, Уотсон имеет в виду, что они были больше окон в спальне, располагавшейся наверху.

По словам Уотсона, гостиная была «уютно обставлена». По фразам, разбросанным по рассказам, можно определить, что за мебель там находилась. Хотя отдельные предметы с годами могли заменить, маловероятно, чтобы миссис Хадсон пошла на расходы и полностью обновила обстановку в комнатах. Покинув Бейкер-стрит, Уотсон с нежностью пишет о визитах в знакомые комнаты, явно в восторге от того, что нашел их в точно таком же виде.

Мы знаем, что в гостиной имелись диван, два мягких кресла и плетеное кресло с подушками. Были тут и буфет красного дерева, и стол со стульями, поскольку эта комната использовалась также как столовая. И у Холмса, и у Уотсона были письменные столы – у первого, вероятно, бюро с отделениями для бумаг и закрывающейся крышкой. Возможно, бюро было его собственное. Кроме того, у Холмса был рабочий стол, на котором он проводил свои химические эксперименты. Газ уже был проведен, так что не составляло труда подсоединить к трубе бунзеновскую горелку. Правда, воду приносили в комнату в кувшинах или ведрах – скорее всего, из кухни. На рабочем столе Холмса, среди пробирок и реторт, стоял его микроскоп.

Над камином висело зеркало, возможно, в резной раме. Ведерко для угля, где Холмс держал сигары, стояло за каминной решеткой. В альковах размещались книжные шкафы, в которых располагалось скромное собрание медицинских книг Уотсона и более обширная библиотека Холмса, состоявшая из справочных томов. Она включала «Брадшо» с расписанием движения пассажирских поездов на железных дорогах, «Готский альманах», содержавший генеалогию всех европейских королевских семейств, альманах «Уайтекер», а также составленную им самим «картотеку», в которой он собирал газетные вырезки и любые факты, которые представлялись ему интересными и могли пригодиться. Под рукой всегда были трубки Холмса и персидская туфля, в носке которой он хранил табак.

На окнах были ставни, а также висели кружевные занавески и портьеры из бархата или другого плотного материала, чтобы защищать от сквозняков.

Читателям, которым хотелось бы увидеть, как выглядела эта комната, рекомендую посетить паб «Шерлок Холмса» на Нортумберленд-стрит, к югу от Трафальгарской площади. На втором этаже этого заведения сделана реконструкция гостиной. Сам паб тесно связан с шерлокианой, так как раньше он был отелем «Нортумберленд». Как считают некоторые комментаторы (в том числе и Уильям С. Бэринг-Гулд), в этом отеле останавливался сэр Генри Баскервиль, прежде чем отправиться в Дартмур, и там загадочным образом исчезли два его ботинка[28].

Если же такой визит невозможен, читатели могут вообразить гостиную сами – скажем, в тот вечер в конце ноября 1894 года, когда разыгралась буря и инспектор Хопкинс заглянул к Холмсу и Уотсону в начале расследования дела о «Пенсне в золотой оправе». На Бейкер-стрит завывает ветер, дождь стучит в оконное стекло, но в комнате тепло и уютно. В камине ярко горит огонь, а газовые и масляные лампы мерцают желтым светом. Они освещают комнату, заваленную бумагами Холмса. Главным образом это документы, имеющие отношение к его расследованиям, и они лежат кипами повсюду, в каждом углу. Он испытывал ужас при мысли о том, чтобы уничтожить бумаги, и они копились месяцами, пока у Холмса не появлялись время и энергия, чтобы упорядочить их и убрать.

Газеты усугубляли беспорядок в гостиной. Холмс был заядлым читателем ежедневной прессы – особенно его интересовали личные объявления и колонки происшествий, а также отчеты о криминальных делах. Упоминаются по крайней мере восемь ежедневных лондонских газет, которые регулярно изучал Холмс, в том числе «Таймс» и «Дейли телеграф», а также семь вечерних, например «Эхо» и «Ивнинг ньюс». Среди документов и газет – «реликвии», связанные с делами, над которыми он работал. Как замечает Уотсон, шутливо преувеличивая, они были повсюду – даже в масленке.

Кроме книг и бюро, с годами в гостиной появились и другие личные вещи Холмса и Уотсона, включая сифон (любопытное викторианское изобретение, состоявшее из двух стеклянных шаров, которое давало газированную содовую воду); сейф для секретных бумаг, а также стеклянный шкафчик для бутылок с виски, бренди и прочих крепких напитков. Позже Холмс купил граммофон, сослуживший ему хорошую службу в деле о «Камне Мазарини». В 1898 году, когда он расследовал дело о «Москательщике на покое», он обзавелся телефоном. Это произошло довольно поздно, так как телефон появился в Лондоне в 1876 году, а полицейский участок на Боу-стрит установил его в 1889 году. Возможно, Холмс предпочитал, чтобы его не беспокоили в уединении.

Вкладом Уотсона были два портрета – генерала Гордона и Генри Уорда Бичера, о которых говорилось в первой главе.

Одна дверь вела из гостиной в спальню Холмса, находившуюся в задней части дома, тогда как через вторую можно было выйти на лестничную площадку. Уотсон дает единственное описание спальни Холмса в рассказе «Шерлок Холмс при смерти». Он расследовал это дело в 1890 году, но комната, по-видимому, в основном выглядела, как в более ранний период. На стенах, пишет Уотсон, были развешаны портреты знаменитых преступников, а на каминной полке «лежали в беспорядке трубки, кисеты с табаком, шприцы, перочинные ножи, револьверные патроны и прочая мелочь».

Кроме кровати с достаточно высоким изголовьем, чтобы за ним смог спрятаться Уотсон («Шерлок Холмс при смерти»), в комнате, вероятно, были комод и платяной шкаф, в котором Холмс держал свою одежду и реквизит для переодеваний.

Впоследствии Холмс начал пользоваться двумя чуланами (вероятно, на чердаке). Он хранил там газеты и различные вещи для маскировки: в «Берилловой диадеме» Уотсон упоминает, что Холмс спустился по лестнице после того, как изменил свою внешность. С годами у него также появилось пять укромных мест в разных частях Лондона, где он мог замаскироваться, не возвращаясь на Бейкер-стрит. Уотсон сообщает об этом в «Черном Питере».

Раз уж мы затронули эту тему, стоит сделать паузу и поговорить о том, какая одежда имелась у Холмса, а также у Уотсона.

Условности того времени требовали, чтобы джентльмен был одет соответственно случаю. Для официального дневного выхода на улицу обязательными считались сюртук, цилиндр и крахмальная рубашка. В менее формальных случаях были приемлемы пиджак и котелок или шляпа хомбург. На званый обед или в театр надевали фрак, крахмальную рубашку и шелковый цилиндр, сверху накидывали плащ. Костюмы из твида или куртка и брюки гольф были приемлемы за городом. Холмс носил свою знаменитую шляпу с двумя козырьками и накидку только во время путешествий или выезда за город – но никогда в Лондоне. Из другой одежды можно упомянуть домашнюю куртку, блейзер и фланелевые брюки и, конечно, халат, который фигурирует во многих рассказах Уотсона. За эти годы их у Холмса было по меньшей мере три: серый, или мышиного цвета, синий и красный.

Несмотря на свою неряшливость в отношении бумаг, Холмс был очень аккуратен, когда дело касалось его внешнего вида, и Уотсон говорит, что «его одежда всегда отличалась не только опрятностью, но даже изысканностью».

Спальня Уотсона находилась на третьем этаже, в задней части дома, и, вероятно, была обставлена так же, как спальня Холмса. Он несколько раз упоминает о том, что спустился в гостиную, а в «Загадке Торского моста» описывает двор за домом и одинокий платан, который мог видеть из окна.

Возможно, на верхние этажи не был проведен газ: в рассказе «Одинокая велосипедистка» Уотсон говорит, что зажег свечу, когда его на рассвете разбудил Холмс. Впрочем, не исключено, что так было быстрее и проще, чем ощупью пробираться в темноте, чтобы зажечь газовые лампы, которые обычно помещали на стене над камином.

Миссис Хадсон почти наверняка занимала спальню на том же этаже, в передней части дома, а служанка спала этажом выше. В «Этюде в багровых тонах» Уотсон пишет о том, что слышал, как она и служанка проходили мимо двери гостиной по пути наверх, в свои спальни.

Ничего не говорится о ванной комнате, хотя Уотсон два раза упоминает ванну. Возможно, он мылся в поясной ванне у себя в спальне. Во всех спальнях обычно имелись умывальники с мраморным верхом, на которых стояли таз и кувшин. Горячую воду приносили из кухни. Также не упоминается уборная, хотя 1860-х годах, после эпидемии холеры 1849 года, была введена система канализации, и к 1881 году многие дома были к ней подсоединены.

Уотсон дает детальное описание всех женщин, которых встречает, но, как ни странно, он ни в одном рассказе ни слова не говорит о внешности миссис Хадсон. Лишь один раз он упомянул ее «величавую поступь», что свидетельствует о том, что это была хорошо сложенная женщина, державшаяся с большим достоинством. Поскольку ничего не сказано и о мистере Хадсоне, то, вероятно, прав Уильям С. Бэринг-Гулд, предположивший, что она вдова состоятельного лавочника. Он вложил деньги в покупку дома на Бейкер-стрит, 221, чтобы жена могла сдавать квартиры жильцам, и таким образом обеспечил ей стабильный доход.

Но каково бы ни было прошлое миссис Хадсон, она была удивительно терпеливая женщина, мирившаяся с неаккуратностью Холмса и его необычным образом жизни. Однако даже ее терпение, наверно, было на пределе, когда в одном из своих «странных приступов юмора» (вероятно, у него была тогда маниакальная фаза) он практиковался в стрельбе из револьвера в гостиной, аккуратно выводя пулями на стене «V. R.» – начальные буквы слов Victoria Regina. Интересно, что думали о таком шуме соседи. Его привычка держать на каминной полке остатки табака из трубки, чтобы сразу закурить ее утром, а также прикалывать перочинным ножом к деревянной доске над камином письма, на которые нужно было ответить, также не очень приятна.

Создается впечатление, что Холмс и Уотсон были первыми жильцами у миссис Хадсон и она еще не зачерствела от бесконечной смены постояльцев с их своеобразными привычками. Она очень привязалась к обоим джентльменам, особенно к Холмсу, который умел очаровывать женщин, если задавался такой целью. Когда миссис Хадсон решила, что он серьезно болен («Шерлок Холмс при смерти»), она искренне расстроилась. В более поздние годы, став успешным, Холмс вознаградил ее, повысив плату за квартиру до такой суммы, которую Уотсон счел царской.

Нет точных сведений, сколько она брала с них за жилье. В «Путеводителе по Лондону для американских путешественников» Паско рекомендуемые цены на Бейкер-стрит составляли 1 фунт 10 шиллингов в неделю за одну комнату и 5 фунтов за две. Поскольку Уотсон считает квартплату «необременительной», вероятно, их хозяйка брала от 4 до 5 фунтов за три комнаты, то есть от 2 фунтов до 2 фунтов 10 шиллингов с каждого, что составляло от 208 до 260 фунтов в год. Сюда входили питание, уборка, а также, возможно, стирка и освещение, хотя не исключено, что постояльцы сами платили за уголь. В конце недели у Уотсона должна была оставаться сумма в 1 фунт 17 шиллингов и 6 пенсов или 1 фунт 10 шиллингов и 6 пенсов на одежду, табак, транспорт и развлечения. Это небольшая сумма, учитывая расточительные привычки Уотсона. Однако с тех пор, как он поселился на квартире на Бейкер-стрит, у него не было необходимости, как раньше, искать общества в таких местах, как американский бар в «Крайтерионе».

По словам Холмса, миссис Хадсон хорошо готовила простые блюда в шотландском духе, что, вероятно, означало, что она угощала постояльцев большими порциями питательной пищи, но не стряпала ничего изысканного. Когда Холмс хотел принять гостей – таких, как лорд Сент-Саймон, – он посылал в гастрономический магазин за «роскошным холодным ужином», состоявшим из пары холодных вальдшнепов, фазана, паштета из гусиной печенки и вина высшего качества. Обед из устриц и пары куропаток, сопровождавшийся изысканным белым вином, на который Холмс пригласил инспектора Этелни Джонса по окончании дела о «Знаке четырех», вероятно, тоже был доставлен из какого-то заведения.

Осмотрев комнаты, Холмс и Уотсон сразу же решили их снять, и последний в тот же вечер перевез туда свои вещи. Он взял с собой жестяную коробку для депеш, но, очевидно, оставил щенка бульдога, так как о нем больше не упоминается. Поскольку Уотсон был добрая душа, то, надо думать, он пристроил пса в хорошие руки. Так как у миссис Хадсон был старый больной терьер, она, вероятно, решительно воспротивилась тому, чтобы в доме появилась еще одна собака. С ее согласия Холмс позже положил конец страданиям терьера, дав ему одну из таблеток, содержавших яд алкалоид, который он нашел в комнате Джозефа Стэнджерсона. Это была быстрая и безболезненная смерть.

Холмс прибыл на следующее утро с несколькими коробками и чемоданами. Его багаж включал и жестяной ящик с бумагами и «реликвиями», имеющими отношение к делам, которые он расследовал в течение пяти с половиной лет, прожитых на Монтегю-стрит.

Итак, они поселились в квартире, которая станет домом для Уотсона на следующие восемь лет, а для Холмса – на двадцать два года. Впоследствии этот адрес станет одним из самых знаменитых в Лондоне.

Глава пятая

«Этюд в багровых тонах»

4–7 марта 1881

По бесцветной основе нашей жизни проходит багровая нить преступления, и наша задача – выпутать ее, отделить от других, разобрать на ней мельчайшие узелки…

Холмс, «Этюд в багровых тонах»

В первые несколько недель их совместного проживания на Бейкер-стрит Холмс вел себя наилучшим образом и казался идеальным соседом по квартире. По словам Уотсона, он был спокойным и имел постоянные привычки. Обычно в десять часов он уже был в постели, по утрам вставал рано, завтракал и уходил из дома, когда его сосед еще не спускался из своей спальни. Насколько удалось выяснить Уотсону, он проводил дни либо в химической лаборатории или анатомичке Бартса, либо в одиноких прогулках, которые заводили его в самые непрезентабельные уголки Лондона. По возвращении Холмс, любивший мистифицировать других – порой без всякой необходимости, – показывал Уотсону пятна грязи на своих брюках и спрашивал, можно ли по их цвету и консистенции точно сказать, где именно он побывал. Правда, он не уточнял, для чего это нужно.

Наверно, именно во время этих прогулок Холмс завербовал шесть уличных оборвышей, которые позже составили «отряд сыскной полиции с Бейкер-стрит», как сначала называл их Холмс. Позже он называет свою команду отряд «нерегулярные полицейские части с Бейкер-стрит».

Под предводительством Уиггинса они помогали Холмсу по крайней мере в двух расследованиях. Это «Этюд в багровых тонах» в марте того года и «Знак четырех» семью годами позже, в сентябре 1888 года, – к тому времени их численность увеличилась до двенадцати человек. В обоих случаях возглавлял этих мальчишек парнишка по имени Уиггинс. Если его завербовали в возрасте десяти-одиннадцати лет, то во время расследования дела о «Знаке четырех» ему было лет семнадцать-восемнадцать. Уотсон пишет, что он был «повыше и постарше других», но прилагательное «маленький», употребленное по отношению к нему в том же абзаце, говорит о том, что он был ниже ростом, чем сверстники, питавшиеся лучше. Не исключено, что «Уиггинс» – имя нарицательное, которым Холмс называл любого из ребят, выступавшего от имени всех. Один из мальчишек с Бейкер-стрит стоял на часах у жилища Генри Вуда в Олдершоте, когда в 1889 году расследовалось дело о «Горбуне»[29].

Лондон кишел такими уличными мальчишками, как обнаружил доктор Барнардо[30], занимаясь ими в Ист-Энде. Некоторые были сиротами или сбежали из дому от жестокого обращения, но многих выставляли на улицу родители, которые были слишком бедны, чтобы прокормить своих детей. Оборвыши получали несколько монет, подметая перекрестки или выполняя мелкие поручения. Когда не было возможности заработать такими законными способами, они воровали продукты с тележки уличного торговца или питались остатками овощей и фруктов, которые находили в канавах.

Холмс тщательно выбирал из их числа самых умных и толковых. Как-то раз он сказал Уотсону, что это бесценные помощники, так как они могут пробраться куда угодно и услышать все – в отличие от полицейского, с которым некоторые люди остерегаются говорить открыто. Суммы в шесть пенсов или шиллинг в день на каждого, которые платил им Холмс за услуги, должны были казаться этим мальчишкам целым состоянием.

Вероятно, у Уиггинса был постоянный адрес, так как в «Знаке четырех» Холмс послал ему телеграмму, велев явиться с докладом вместе с его отрядом на Бейкер-стрит. Очевидно, никто из них не жил поблизости, так как Холмсу пришлось возместить Уиггинсу 3 шиллинга 6 пенсов – во столько обошлись расходы на проезд двенадцати мальчишек. Быть может, Холмс нанимал такую же группу уличных оборвышей, живя на Монтегю-стрит, хотя об этом не говорится ни в одном рассказе.

Он проявил осторожность и не позвал их на Бейкер-стрит 221b, пока не завоевал репутацию идеального жильца в глазах миссис Хадсон. Но даже при этом появление шести чумазых мальчишек, ворвавшихся в ее дом, переполнило чашу терпения этой доброй леди. Ее возгласы отвращения побудили Холмса предостеречь Уиггинса, чтобы в дальнейшем докладывал он один, а остальные ждали на улице. Уиггинс явно пропустил мимо ушей эти указания, так как в «Знаке четырех» все двенадцать снова несутся по лестнице наверх, в гостиную, и Холмсу приходится повторять свое предупреждение.

Эти первые несколько недель были «медовым месяцем» Холмса и Уотсона в качестве соседей по квартире. Правда, были некоторые сомнения и недовольство со стороны Уотсона. В то время как он наслаждался, когда Холмс играл на скрипке «Песни» Мендельсона и другие любимые произведения Уотсона, он находил крайне несносной привычку своего компаньона класть скрипку на колени и извлекать из нее несвязные звуки, то грустные, то веселые. Зная о недовольстве Уотсона, Холмс непременно завершал эти раздражающие соло исполнением тех музыкальных пьес, которые тому нравились.

Как доктора, Уотсона также беспокоили те случаи, когда энергия Холмса покидала его и он целыми днями лежал на диване с безучастным взглядом, не произнося почти ни слова и не двигаясь. При других обстоятельствах Уотсон заподозрил бы, что Холмс употребляет наркотики, но безукоризненные привычки последнего исключали такой вариант. И только впоследствии Уотсон обнаружил, как сильно он заблуждался. По-видимому, Холмс делал инъекции у себя в спальне и тщательно скрывал доказательства своего пристрастия к наркотикам от Уотсона и миссис Хадсон.

Естественно, Уотсона одолевало любопытство относительно соседа. Поскольку у него не было друзей, которых можно было навестить, и почти нечем было занять время и ум, он на досуге наблюдал за Холмсом и предавался размышлениям о нем. Рана в ноге, полученная в битве при Майванде и казавшаяся тогда незначительной, болела – особенно когда за окном было холодно или сыро, и Уотсон мог выходить из дома только в мягкую погоду. В те зимние месяцы начала 1881 года он, наверно, был прикован к дому в течение долгих дней. Поскольку он не упоминает о раненом плече, оно, должно быть, зажило и не беспокоило его.

Уотсона особенно интриговал род занятий Холмса. Он явно не был студентом-медиком. Стэмфорд сказал об этом вполне определенно, а Холмс подтвердил, когда Уотсон спросил его напрямик. Но его занятия, пусть эксцентричные и бессистемные, говорили о том, что Холмс готовит себя к какой-то профессии. Но к какой? Все это сильно сбивало с толку.

Уотсон не оставил записи их бесед в первые недели пребывания на Бейкер-стрит. Однако, учитывая любопытство Уотсона и список недостатков Холмса, который он вскоре составил, совершенно ясно, что, как только представлялась такая возможность, Уотсон расспрашивал соседа (вероятно, не очень тактично) о его интересах, хобби и взглядах.

В то же самое время Холмс исподтишка изучал Уотсона, и эти наблюдения привели его к выводу, что сосед – довольно скучный субъект. Правда, Уотсон, надо отдать ему должное, был далеко не в лучшей форме. Его неважное состояние – и физическое, и моральное – вряд ли способствовало тому, чтобы он был интересным собеседником. Наверно, он представлялся Холмсу достойным человеком, но флегматичным и суховатым и, честно говоря, довольно занудным. Поэтому он начал поддразнивать Уотсона. Впоследствии тот заметил, что чувство юмора у Холмса проявляется «своеобразно», «иногда даже оскорбительно».

Столкнувшись с любопытством Уотсона, которое тому не удавалось скрыть, Холмс забавлялся и давал насмешливые ответы на его вопросы. Он намеренно шокировал доброго доктора, расписываясь в своем невежестве – скажем, относительно Томаса Карлейля и даже теории Коперника. Уотсон не чувствовал иронии и принимал все слишком серьезно – до такой степени, что даже начинал объяснять Холмсу, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Должно быть, того весьма забавляла серьезность его соседа.

Холмс обосновывал свое явное невежество вполне резонно. Он заявлял, что человеческий мозг подобен пустому чердаку, который каждый заполняет по своему выбору. Мудрый человек выбрасывает хлам и хранит только полезные знания. Как мы видели в первой главе, Холмс обладал способностью в случае необходимости извлечь из памяти нужную информацию.

Именно после этого разговора Уотсон составил список, пытаясь разобраться в странностях образования Холмса и прийти к какому-то выводу на предмет того, чем он зарабатывает себе на жизнь.

Вот как выглядит этот список:

«ШЕРЛОК ХОЛМС – пределы его возможностей

1. Знания в области литературы – отсутствуют

2. Знания в области философии – отсутствуют

3. Знания в области астрономии – отсутствуют

4. Знания в области политики – слабые

5. Знания в области ботаники – ни то ни се. Хорошо осведомлен о белладонне, опиуме и вообще всяких ядах. Не имеет понятия о садоводстве.

6. Знания в области геологии – практические, но ограниченные. Может с первого взгляда отличить один грунт от другого. После прогулок показывал мне брызги грязи на брюках и по цвету и консистенции определял, в какой части Лондона испачкался.

7. Знания в области химии – глубокие

8. Знания в области анатомии – точные

9. Знания в области уголовной литературы – невероятные. Похоже, знает подробности каждого преступления, совершенного в этом веке.

10. Хорошо играет на скрипке.

11. Прекрасно владеет саблей и рапирой, отлично боксирует.

12. Порядочно знает британское законодательство».

Зная об уровне познаний Холмса, скажем, в области литературы или астрономии, мы видим, как заблуждался Уотсон. Впрочем, он сам, понимая никчемность этого списка, разорвал его и бросил в огонь. Профессия Холмса (если она действительно у него была) по-прежнему оставалась загадкой для Уотсона, а Холмс продолжал держать его в неведении.

Первые несколько недель у Холмса не было посетителей, и можно заподозрить, что он намеренно никому не сообщил о перемене адреса. Ему требовалось время, чтобы утвердиться на своей новой квартире. Как только он почувствовал себя уверенно и его отношения с Уотсоном и особенно с миссис Хадсон укрепились, он дал свой новый адрес, и посетители стали прибывать неиссякаемым потоком. Заходил человек небольшого роста с желтоватым лицом и темными глазками, в лице которого было что-то крысиное. Он появлялся четыре раза в течение одной недели. Холмс предусмотрительно представил его как мистера Лестрейда, опустив слово «инспектор», обозначавшее профессиональную принадлежность. Среди других визитеров была модно одетая молодая женщина, взволнованный еврей-торговец и вокзальный носильщик. Холмс объяснил, что это его клиенты, и вежливо попросил разрешения использовать общую гостиную в деловых целях.

Клиенты? Деловые цели?

Однако Холмс не дал дальнейших разъяснений, и Уотсон удалился в свою комнату, сгорая от любопытства. Однако хорошие манеры не позволили ему спросить Холмса напрямик.

И вот наконец утром 4 марта загадка разрешилась.

Впервые с тех пор, как он поселился на Бейкер-стрит, Уотсон поднялся рано и присоединился к Холмсу за завтраком. Поджидая в нетерпении, чтобы миссис Хадсон поставила ему прибор и подала свежий кофе, Уотсон взял со стола журнал и начал читать статью, отмеченную карандашом. По его мнению, название у нее было довольно претенциозное: «Книга жизни». Можно заподозрить, что Холмс, услышав на лестнице шаги спускавшегося Уотсона, поспешно вынул из книжного шкафа этот журнал и нарочно отметил статью, чтобы привлечь к ней внимание соседа. Он намеревался использовать ее в качестве предлога, чтобы наконец открыться Уотсону. В конце концов, игры и загадки, как бы занятны они ни были, не могли продолжаться вечно.

Уотсона не впечатлило утверждение анонимного автора, будто внимательный наблюдатель, следуя даже самым элементарным правилам «науки анализа и дедукции», может сделать справедливые выводы о биографии и роде занятий или профессии любого человека при первом знакомстве.

«По ногтям, обшлагам рукава, ботинкам, коленям брюк, по мозолям на большом и указательном пальцах, по выражению лица, по манжетам рубашки можно без труда определить, чем человек занимается».

Признавая, что аргументация статьи четкая и сильная, Уотсон был раздражен выводами, которые он нашел притянутыми за уши и преувеличенными. Швырнув журнал на стол, он резко заявил, что никогда в жизни не читал подобной чуши. Он готов поставить тысячу против одного, продолжал Уотсон, что если автора засунуть в вагон третьего класса в метро, то он не сможет определить профессии попутчиков.

Холмса застала врасплох неожиданная пламенная критика, исходившая от человека, которого он считал глупцом и занудой. Как бы защищаясь, что чувствуется в самом подборе слов, Холмс признается, что он автор статьи. И начинает объяснять, что по профессии он сыщик-консультант и именно этим теориям о наблюдении и дедукции он обязан «своим куском хлеба с сыром». Вероятно, негодование Уотсона по поводу статьи заставило его раскрыть карты.

Лестрейд, продолжает он, известный детектив, которому он, Холмс, помогает с делом о шантаже, а другие посетители – клиенты, нуждающиеся в профессиональной помощи. Именно благодаря своей наблюдательности при их знакомстве в Бартсе, добавляет Холмс, он смог сделать выводы о том, что Уотсон был военным врачом, служившим в Афганистане.

Несмотря на долю скепсиса, это признание произвело впечатление на Уотсона, так что он даже сравнил Холмса с двумя своими любимыми книжными героями – детективами Дюпеном из рассказов Эдгара Аллана По и Лекоком, созданным Эмилем Габорио. Его раздосадовало, что Холмс отверг их с презрением. Уотсон не без основания заключил, что Холмс самоуверен.

Чтобы сменить тему, он привлек внимание Холмса к человеку, который шел по другой стороне Бейкер-стрит с большим голубым конвертом в руках, озабоченно посматривая на номера домов. Холмс сразу же заявил, что это сержант морской пехоты. Уотсон, еще больше разозлившись, назвал про себя его утверждение пустым бахвальством.

Когда через несколько минут этот человек вошел в их гостиную, чтобы передать письмо Холмсу, Уотсон с вполне простительным злорадством ухватился за возможность сбить с Холмса спесь. Он спросил посетителя о его профессии и, к своему замешательству, обнаружил, что сосед прав. Этот человек, который служил теперь посыльным, действительно когда-то был сержантом королевской морской пехоты. Хотя это произвело впечатление на Уотсона, у него осталось подозрение, что Холмс все подстроил, чтобы поразить его. Сомнения рассеялись, только когда Холмс шаг за шагом объяснил метод, с помощью которого он пришел к своим выводам относительно этого человека. Уотсон был окончательно побежден и с этой минуты сделался верным почитателем уникальных талантов Холмса как детектива-консультанта. Такое восторженное отношение стало краеугольным камнем их дружбы.

События того утра 4 марта не прошли даром и для Холмса, поскольку показали ему, что Уотсон отнюдь не такой легковерный глупец, каким он его считал. Он увидел, что Уотсон не только обладает интеллектом и здоровым скепсисом, но и готов отстаивать свои позиции и откровенно выражать собственное мнение. В то же время Холмс был польщен искренним восхищением доктора по поводу его дедуктивного метода. Как впоследствии обнаружит Уотсон, Холмс был падок на лесть по поводу его профессионального мастерства, как молодая женщина – на комплименты ее красоте.

В конце концов, Уотсон, пожалуй, стоит того, чтобы им заняться, решил Холмс. Не устояв перед искушением доказать доктору, насколько обширны его таланты, он пригласил Уотсона присоединиться к нему в качестве наблюдателя в расследовании, описанном в «Этюде в багровых тонах». В письме, доставленном бывшим сержантом морской пехоты, инспектор Грегсон просил Холмса помочь в этом деле. Забавно будет также, если Уотсон станет свидетелем того, как Холмс в конце концов посадит в лужу полицию – а он не сомневался, что так и случится.

В то же время Холмс не мог не обыграть ситуацию, притворившись, что ему безразлично это дело. Он прекрасно знал, что Уотсон, теперь исполненный энтузиазма, придет в изумление и станет уговаривать его принять участие в расследовании. Это была тонкая игра, которую Уотсон не до конца понял. Правда, когда они прибыли в дом номер 3 по Лористон-Гарденз в Брикстоне, где было обнаружено тело Дреббера, его не обманула маленькая сценка, которую разыграл для него Холмс. До Уотсона дошло, что небрежность, которую демонстрировал Холмс, не спеша прогуливаясь по тротуару и озираясь с рассеянным видом, всего лишь позерство – и он был недалек от истины. Хотя в данном случае Холмс использовал те же методы, что и в других расследованиях, он, несомненно, утрировал неспешность предварительного осмотра места преступления, чтобы произвести впечатление на своего компаньона.

Как только началось расследование и было совершено второе убийство – на этот раз Джозефа Стэнджерсона, – Холмс оставил свои повадки примадонны и энергично взялся за решение загадки. При этом он применял методы научного анализа и дедукции с таким поразительным эффектом, что от скептицизма Уотсона не осталось и следа. Доктор был настолько впечатлен профессиональным искусством Холмса, что, когда дело было завершено, а убийца Дреббера и Стэнджерсона арестован и признался в преступлениях, Уотсон решил, что заслуги Холмса в качестве детектива-консультанта должны стать известными публике. Особенно раззадорила его статья в вечерней газете «Эхо», где вся честь раскрытия преступления приписывалась двум инспекторам Скотленд-Ярда – Лестрейду и Грегсону. Все произошло в точности так, как предсказывал Холмс.

Чувство справедливости и привычка к честной игре, а также восхищение побудили Уотсона заявить, что если Холмс не опубликует отчет об этом деле, это сделает он сам. Это было решение, принятое под влиянием порыва, и Уотсон ни разу не пожалел о нем за все годы, когда выступал летописцем многочисленных подвигов Холмса.

В этой роли он получил много упреков от исследователей шерлокианы. Однако следует помнить, что Уотсон не прошел профессиональную выучку в качестве секретаря или стенографистки. Правда, будучи студентом в Бартсе и Нетли, он привык записывать лекции и, следовательно, умел фиксировать наиболее важные факты. Он надеялся, что когда дело дойдет до того, чтобы изложить записанное более связно и подробно, память его не подведет.

Несмотря на его известную небрежность по отношению к датам и прочим фактам и цифрам, в целом он был одарен хорошей памятью. Лучше всего он запоминал разговоры и детали окружающей обстановки, а также людей, с которыми сталкивался, – особенно женщин. В его рассказах полно ярких описаний интерьеров и пейзажей – как лондонских, так и сельских. Вот, например, картина Дартмура осенью: «…лучи заходящего солнца превращали бегущие ручейки в золотые ленты, горели на поднятой плугом земле и густой чаще кустарника».

Столь же талантливо он описывает таких разных людей, как мисс Вайолет Хантер с ее «смышленым, живым» личиком, пестрым от веснушек, «как яичко ржанки», и Чарльза Огастеса Милвертона с его «большой умной головой» и «застывшей улыбкой»[31].

Холмс также метко схвачен им в разных настроениях. Вот он, например, сидит, скрестив ноги, на груде подушек, со своей старой вересковой трубкой во рту, когда при тусклом свете лампы размышляет над загадкой исчезновения Невилла Сент-Клера в «Человеке с рассеченной губой». Или разбивает гипсовый бюст Наполеона своим охотничьим хлыстом и «с победным криком» извлекает из-под осколков черную жемчужину Борджиа в «Шести Наполеонах».

Так же живо записывает Уотсон разговоры, тонко чувствуя разницу между выговором кокни мистера Шермана, чучельника с Пинчин-лейн, шотландским акцентом инспектора Мак-Дональда и напыщенной речью лорда Сент-Саймона.

Уотсон также обладает большим талантом рассказчика. Его повествование никогда не теряет напряженности, оно с огромной энергией движется вперед – особенно там, где важно подчеркнуть действие. Возьмем, к примеру, отрывок из «Знака четырех», где короткими фразами, стаккато, переданы скорость и волнение ночного преследования на Темзе полицейским ботом парового катера «Аврора»: «Мы проносились мимо барж, пароходов, торговых парусников, обгоняя их слева и справа. Из темноты доносились громкие голоса, а „Аврора“ все уходила вперед, и мы висели у нее на хвосте».

Он также использует другие приемы рассказчика, чтобы сделать действие напряженным или передать информацию: цитаты из газетных статей, прямую речь – либо краткий диалог, либо пространный монолог, в котором клиенты Холмса рассказывают о своих проблемах или сам Холмс излагает свои теории. Иногда Уотсон использует роль рассказчика, чтобы напрямую обратиться к читателю, либо для усиления таинственности и напряжения выражает свои мысли и чувства в такой открытой и обезоруживающей манере, что читатель легко отождествляет себя с ним.

Его методы записи материала разъясняются в «Этюде в багровых тонах». По-видимому, такую же систему он применял и в дальнейших расследованиях. Он вел дневник, а еще читал статьи о ходе дела в газетах, используя их в качестве дополнительного источника информации. Затем он вырезал эти заметки и наклеивал в альбом – вероятно, переняв эту привычку у Холмса. Кроме того, Уотсон имел доступ к записям инспектора Лестрейда о признании убийцы – не в изначальной стенографической форме, а в виде пространных отчетов, которые Лестрейд должен был представлять своему начальству в Скотленд-Ярде.

Помимо этих рукописных и отпечатанных записей, Уотсон ежедневно общался с Холмсом, обсуждал с ним расследования и в случае необходимости мог почерпнуть дополнительный материал.

При расследовании дела об убийстве Дреббера и Стэнджерсона ему также было дано разрешение на длительную беседу с Джефферсоном Хоупом. Позже Уотсон обработал эти записи, и они превратились в пять ретроспективных глав, из которых почти целиком состоит вторая часть «Этюда в багровых тонах».

Недостатком Уотсона как автора является пренебрежение некоторыми фактами, особенно датами, относительно которых он порой досадно неточен. Он явно принадлежал к типу людей (среди его представителей есть не только мужчины), неспособных запоминать даты – даже дни рождения своих жен и детей или дату собственной свадьбы.

Однако в защиту Уотсона следует сказать, что его не особенно интересовал хронологический аспект карьеры Холмса. Он не был историком и даже биографом в общепринятом смысле этого слова, хотя и претендовал на оба звания в рассказе «Постоянный пациент». Уотсон был летописцем событий, в которых сам участвовал, поэтому его точка зрения субъективна. К тому же ему было гораздо важнее, чтобы читатели оценили профессиональное мастерство Холмса, опасность и увлекательность сложных дел, которые он расследовал, нежели записывать точные даты этих событий.

Собственные литературные вкусы Уотсона, несомненно, повлияли на его стиль. Он наслаждался хорошо закрученным сюжетом, что видно из его любви к американскому писателю Уильяму Кларку Расселу, писавшему о морских приключениях. Его восхищение детективными рассказами Эдгара Аллана По и Эмиля Габорио (хотя Холмс и выказывал презрение к вымышленным ими сыщикам) побудило Уотсона сосредоточиться на волнениях и тайнах, связанных с расследованиями Холмса. Характерно, что, написав четыре повести и пятьдесят шесть рассказов, Уотсон поставил слово «Приключение» в начале заглавия сорока шести из них (почти четыре пятых)[32].

Следует добавить в его оправдание, что Уотсон работал на основе кратких записей, иногда спустя месяцы и даже годы после того, как они были торопливо набросаны. Он вполне мог неверно разобрать собственный почерк и принять небрежно написанную цифру «7» за «9», а «3» за «8».

Другие ошибки, особенно в датах, могли возникнуть по вине машинистки, которая печатала его рукописи (если таковая существовала), или наборщика. Кроме того, могли быть еще и ошибки печатника, не исправленные в корректуре. Наконец, ошибиться мог сам Уотсон или корректор издательства – или оба. Я знаю по собственному опыту, как часто это бывает. В одной из моих книг есть описание персонажа, который сидит, широко расставив «доги» – вместо «ноги».

В 1880-е годы потеря бумаг затруднила Уотсону задачу описывать подвиги Холмса. Он сообщает об этом в первой публикации «Постоянного пациента» в «Стрэнде» в августе 1893 года. «Я не уверен в точной дате, – пишет он, – так как потерялись некоторые из моих записей, однако это, должно быть, произошло к концу первого года нашего совместного проживания с Холмсом на Бейкер-стрит». Когда в следующем году этот рассказ был перепечатан в «Записках о Шерлоке Холмсе», эта фраза была опущена.

В ряде случаев Уотсон намеренно не сообщает даты и другую информацию, чтобы скрыть личность тех, кто был замешан в некоторых расследованиях. Иногда он делает это в интересах национальной безопасности – как, например, в рассказе «Конец Чарльза Огастеса Милвертона», известном деле о шантаже, или во «Втором пятне» – «одном из самых ответственных» дел, с какими приходилось сталкиваться Холмсу. Что касается последнего расследования, то Холмс дал Уотсону разрешение опубликовать рассказ о нем с условием, что будет сохраняться должная конфиденциальность.

И тем не менее, если бы Уотсон более внимательно относился к некоторым фактам, это облегчило бы задачу исследователей шерлокианы. Правда, в этом случае толкователи были бы лишены приятного развлечения: размышлять о возможных интерпретациях.

Однако недостаток точности с лихвой компенсируется другими, более важными свойствами Уотсона как автора, что подтверждает неувядающая слава и всемирная популярность его рассказов.

Глава шестая

Дни на Бейкер-стрит

1881–1889

Я не знал большего наслаждения, как следовать за Холмсом во время его профессиональных занятий и любоваться его стремительной мыслью. Порой казалось, что он решает предлагаемые ему загадки не разумом, а каким-то вдохновенным чутьем, но на самом деле все его выводы были основаны на точной и строгой логике.

Уотсон, «Пестрая лента»

В повести «Собака Баскервилей» Холмс утверждает, что к тому времени у него на счету было «пятьсот серьезнейших дел». Говоря так, он, вероятно, имеет в виду период с 1877 года, когда стал профессионалом, до 1888 года, то есть до расследования дела Баскервилей. Это очень много: в среднем по сорок пять расследований в год. Уотсон участвовал примерно в одной седьмой этих дел. Это ясно из начального абзаца «Пестрой ленты», в котором Уотсон упоминает «больше семидесяти» записей, которые он вел на протяжении восьми лет.

По крайней мере в данном случае Уотсон правильно приводит факты. Период их совместного проживания в квартире на Бейкер-стрит и начальная стадия отношений действительно длились восемь лет – со времени знакомства в начале 1881 года (вероятно, 1 января) до весны 1889 года. Той весной случилось событие, которое повлияло на жизнь обоих, особенно Уотсона, и могло положить конец их дружбе.

Менее точен Уотсон в другом высказывании, уже упомянутом во второй главе. Он утверждает, что из тех двадцати трех лет, когда Холмс активно занимался практикой, Уотсон участвовал в «семнадцати из них». Если за отправную точку взят «Этюд в багровых тонах» – первое расследование, в котором он сопровождал Холмса и которое имело место в марте 1881 года, – то они сотрудничали в течение девятнадцати, а не семнадцати лет.

По словам Уотсона, он вел записи более семидесяти дел этого периода (1881–1889), но написал на их основе не более четырнадцати рассказов (одна пятая), и упомянул еще семь.

Из-за проблем с датировкой невозможно установить точную хронологию расследований, которыми занимался Холмс в этот период. Правда, в некоторых случаях Уотсон привел даты, порой с восхитительной четкостью. Например, «Этюд в багровых тонах» отнесен к 4 марта 1881 года, а расследование, связанное с убийством Уильяма Кервина, имело место 26 апреля 1887 года – эту дату можно точно установить на основании фактов, изложенных в рассказе «Обряд дома Месгрейвов». Другие дела не так точно датированы. Расследование «Пестрой ленты» было проведено в апреле 1883 года, а делом, связанным с «Долиной страха», Холмс занимался, как утверждает Уотсон, в конце 1880-х.

В других рассказах указывается лишь месяц или время года, а в некоторых нет и того. И только с помощью доказательств, вытекающих из существа дела, – таких, как упоминание «нашей гостиной» или дата первой публикации, – расследования можно отнести к этому периоду. Некоторые комментаторы обратились к метеорологическим сведениям, а пытаясь установить дату дела о «Желтом лице», прибегли к такому временно́му ориентиру, как эпидемия золотой лихорадки в Атланте.

Однако можно попытаться установить хронологию дел рассматриваемого периода, хотя она ни в коем случае не является бесспорной и многие исследователи шерлокианы не согласятся с ней. Звездочки поставлены возле тех дел, в которых датировка несомненна. Дела, взятые в скобки, упомянуты в опубликованных рассказах, но не имеется их полной записи. Вопросительные знаки говорят сами за себя.

Полностью записаны четырнадцать дел, которые можно отнести к этому периоду. Семь из них связаны с убийством, причем в некоторых случаях убийств несколько; в четырех случаях преступления заключались в попытке убийства или мошенничества, в краже или незаконном заточении; в одном произошла смерть от несчастного случая, тогда как в двух («Желтое лицо» и «Знатный холостяк») преступление вообще не было совершено. Если делом Чарльза Огастеса Милвертона Холмс также занимался в этот период, то к списку можно добавить шантаж и убийство.[33] В девяти из этих четырнадцати случаев мотивом была алчность, в четырех – месть и в одном – страх.

Из семи дел этого периода, которые упоминались, но не были записаны Уотсоном, природа преступления может быть установлена только в трех. Это расследование скандала с Мопертюи, где речь идет о мошенничестве в международных масштабах; скандал в клубе «Патриций», связанный с непорядочностью полковника Эпвуда, – по-видимому, там была нечестная игра в карты; и дело о мадам Монпенсье, французской леди, ошибочно обвиненной в убийстве ее падчерицы, мадемуазель Карэр, которая впоследствии нашлась: она вышла замуж и жила в Нью-Йорке.

О других делах известно мало – за исключением того, что дело о Мэнор-хаус касалось человека по фамилии Адамс и было успешно завершено Холмсом. Холмс не приводит деталей дела о камеях Ватикана – только замечает, что по времени оно совпало со смертью сэра Чарльза Баскервиля в июне 1883 года. Что касается расследования, связанного с королем Скандинавии[34], мы знаем только, что оно велось незадолго до дела «Знатного холостяка» и носило сугубо конфиденциальный характер. Между 1881 и 1889 годами Холмс занимался делом о «Втором пятне» и, возможно, тремя другими расследованиями: «Мнимая прачечная», «Дарлингтоновский скандал с подменой» и «Замок Арнсворт». Другие дела, имевшие место в конце этого периода, – убийство Трепова, трагедия братьев Аткинсонов и миссия по поручению голландского королевского дома – будут более подробно освещены в девятой главе.

По словам Уотсона, ему трудно было выбирать из списка, куда входило более семидесяти дел. Он предпочитал только те, что наилучшим образом иллюстрировали поразительный дар Холмса раскрывать преступления. В то же время он избегал сенсационных дел и тех, в которых факты были слишком незначительны или заурядны, чтобы удовлетворить его читателей. Однако Уотсон не всегда придерживался этого правила. Так, дело о «Картонной коробке», с двойным убийством и отвратительной уликой в виде двух отрезанных ушей, несомненно, следует отнести к категории сенсационных.

Отобранные дела действительно демонстрируют мастерство Холмса и его научный метод дедукции, в котором он совершенствовался те пять с половиной лет, когда жил на Монтегю-стрит. Среди его уникальных навыков распознавание отпечатков ног и звериных следов («Серебряный», «Постоянный пациент» и «Собака Баскервилей»), идентификация оружия по типу пулевого отверстия («Долина страха»); анализ почерка («Картонная коробка» и «Рейгетские сквайры»), анализ сигар и их пепла («Постоянный пациент»), расшифровка кодов («Долина страха») и использование переодеваний («Берилловая диадема»).

Холмсу было, вероятно, 27 лет, а Уотсону 28 или 29, когда этот период начался «Этюдом в багровых тонах». Когда же в начале весны 1889 года он закончился, Холмсу было 35, а Уотсону 36–37. В жизни обоих многое изменилось за этот восьмилетний период, а их дружба укрепилась. После «Этюда в багровых тонах» Холмс начал относиться к Уотсону с большей теплотой и уважением. Теперь он обращался к нему «мой дорогой Уотсон», а не называл его официально доктором. К апрелю 1883 года (дата «Пестрой ленты») он говорил об Уотсоне как о своем «близком друге и помощнике», заверяя свою клиентку, мисс Элен Стоунер, что она может быть с Уотсоном столь же откровенна, как с ним самим. Уотсон отвечал взаимностью, называя своего соседа «мой дорогой Холмс».

Упрочившаяся дружба принесла обоим огромные преимущества, хотя Уотсон, несомненно, ценил ее больше, чем Холмс, который по своему характеру был лучше приспособлен к одиночеству, нежели Уотсон. В результате Уотсон начал выходить из своей депрессии и обрел прежнее хорошее настроение, так что Холмс даже высказался о его «лукавом юморе». Однако физически он еще не совсем оправился, и раненая нога продолжала беспокоить его на протяжении всего этого периода, особенно в холодные и сырые дни.

Когда Холмс бывал в хорошем настроении, он был интересным собеседником. Диапазон тем, которые он мог обсуждать, был весьма широк: например, мистерии, средневековая керамика, скрипки Страдивари, буддизм на Цейлоне и военные корабли будущего. Уотсон упоминает о том, как был очарован занимательными рассуждениями Холмса «с его пристальным вниманием к деталям и тонкими наблюдениями».

Теперь Уотсон не томился от безделья. Во-первых, много времени у друзей отнимали расследования, заставляя путешествовать не только по Лондону, но и в разных частях страны, включая Суссекс, Хемпшир и даже отдаленный Дартмур. Один раз пришлось съездить во Францию. Кроме того, Холмс с Уотсоном вместе совершали прогулки, обедали в ресторанах и ездили в оперу.

К тому же Уотсон был занят записями дел, а также писал рассказы о некоторых расследованиях, намереваясь опубликовать их и таким образом прославить имя Холмса – правда, без особого успеха (до последней части этого периода). Этот аспект жизни Уотсона будет рассмотрен в следующей главе.

Наверно, все это отнимало у него много времени, так как на протяжении восьми лет ни разу не упоминается, что он читал свои медицинские книги или готовился вернуться к врачебной практике. Пожалуй, можно предположить, что на этом этапе Уотсон отказался от всякой мысли возобновить прерванную карьеру доктора. Судя по всему, его вполне удовлетворяло совместное проживание с Холмсом в холостяцкой квартире, военная пенсия и роль компаньона, ассистента и биографа Холмса. Время, свободное от общения с Холмсом, он проводил либо в своем клубе, играя на бильярде с человеком по фамилии Сэрстон, либо делал ставки на лошадей. Впоследствии он признался, что тратил на последнее занятие половину своей пенсии. Только в сентябре 1888 года, к концу этого восьмилетнего периода, произошла встреча, которая радикально изменила его взгляды и оживила прежние амбиции.

Однако эта дружба была благом не только для Уотсона. Холмс тоже от нее выиграл. Уотсон был преданным спутником, с готовностью сопровождавшим его даже в самых опасных расследованиях. К тому же он на всякий случай всегда имел при себе оружие – по крайней мере, так было в трех расследованиях («Пестрая лента», «Собака Баскервилей» и «Медные буки»). В последнем из этих дел Уотсон воспользовался пистолетом, чтобы спасти жизнь Джефро Рукасла, когда на того напала его собственная сторожевая собака.

Пригодились и познания Уотсона в медицине. В «Постоянном пациенте» он смог установить время смерти Блессингтона по степени трупного окоченения. В «Случае с переводчиком» он спас жизнь мистера Мэласа, отравившегося угарным газом, немедленно применив нашатырь и бренди. В 1887 году он оказал медицинскую помощь самому Холмсу, как мы увидим позже в этой главе.

При случае Уотсон и непосредственно участвовал в расследовании: Холмсу пригодилась еще одна пара глаз и ушей. Так, он помог Холмсу найти на вересковой пустоши следы Серебряного. В «Собаке Баскервилей» он фактически сам вел расследование, посылая отчеты Холмсу. Уотсон сообщал ему обо всем, что видел и слышал.

Кроме того, Уотсон был превосходным слушателем, которому Холмс мог излагать факты дела, тем самым проясняя их для себя. Холмс выражает такую необходимость в «Серебряном»: «…Я вам изложу их [факты], – говорит он Уотсону. – Ведь лучший способ добраться до сути дела – рассказать все его обстоятельства кому-то другому». В том же расследовании Холмс прямо просит помощи у Уотсона при разрешении загадки смерти Джона Стрэкера. «Если вы сможете мне помочь, Уотсон, я буду очень вам признателен», – говорит он.

Постепенно уверенность Уотсона росла, и он начал высказывать собственные идеи. Например, в «Случае с переводчиком» он предполагает, что молодая гречанка лишь случайно узнала о прибытии ее брата в Англию. Холмс восклицает по поводу этой теории: «Превосходно, Уотсон… мне кажется, говорю вам это искренне, что вы недалеки от истины». Именно Уотсон высказал мысль, что в альманахе может содержаться ключ к закодированному письму в «Долине страха».

Однако главная роль Уотсона заключалась в том, что он был восторженным слушателем. Холмс был чувствителен к лести. В «Рейгетских сквайрах» полковник Хэйтер делает ему комплимент, предположив, что расследование слишком незначительное, чтобы заинтересовать человека с такой репутацией, и хотя Холмс возражает, его улыбка, как заметил Уотсон, показала, что он доволен. Для «эго» Холмса было лестно всегда иметь под рукой Уотсона, постоянно выражавшего удивление и восхищение по поводу его блестящего мастерства и несравненного интеллекта. Однако в то время, как Уотсон был, по общему признанию, не столь умен, как Холмс, он отнюдь не был глуп. А поскольку Уотсон был добрым человеком, то можно заподозрить, что порой он намеренно преувеличивал свое недоумение. Вероятно, он хотел доставить Холмсу удовольствие, дав возможность объяснить, как он пришел к своим выводам.

На их упрочившуюся близость указывает и то, что Холмс признался в своем пристрастии к наркотикам. Уотсон не указывает, когда и как он узнал о привычке Холмса вводить себе семипроцентный раствор кокаина. Впервые об этом упоминается в рассказе «Желтое лицо», который некоторые комментаторы относят к 1885 или 1886 году. Однако осведомленность Уотсона о зависимости Холмса наводит на мысль, что правильная дата – 1882 год. Вряд ли Холмс мог держать в тайне от Уотсона свою зависимость в течение четырех-пяти лет. Уотсон был доктором, и, как мы видели, уже заподозрил эти симптомы у своего соседа в первые же недели после того, как они поселились вместе на Бейкер-стрит. В последующие годы он пытался отучить Холмса от этой привычки.

Холмс также стал более открыто проявлять при Уотсоне меланхоличное настроение, которое временами охватывало его. В «Медных буках» Холмс замечает: «Я уверен, Уотсон, – и уверенность эта проистекает из опыта, – что в самых отвратительных трущобах Лондона не свершается столько страшных грехов, сколько в этой восхитительной и веселой сельской местности». Он был в еще более торжественном и философском расположении духа в конце расследования дела о «Картонной коробке». «Что же это значит, Уотсон? – спрашивает он. – Каков смысл этого круга несчастий, насилия и ужаса? Должен же быть какой-то смысл, иначе получается, что нашим миром управляет случай, а это немыслимо. Так каков же смысл? Вот он, вечный вопрос, на который человеческий разум до сих пор не может дать ответа».

Наверно, для Холмса было большим облегчением, что у него появился близкий друг – возможно, впервые в жизни, – которому он мог доверить подобные мысли.

Однако не все было так мрачно. Друзья часто смеялись, и образ Холмса как интеллектуала, глубоко погруженного в свои размышления, верен лишь отчасти. На протяжении всего повествования Уотсона часто упоминается о том, что Холмс улыбается или смеется – от «мимолетной усмешки» до «приступов истерического смеха», к которому присоединялся Уотсон.

Холмс обладал тонким чувством юмора, часто иронического. Это демонстрирует его высказывание в «Долине страха» о стиле «Альманаха Уайтейкера»: «Хотя вначале он лаконичен, к концу становится чересчур болтливым». Однако когда эта ирония переходит в сарказм и бывает направлена против Уотсона, того раздражают «сардонические» выпады Холмса (как он говорит в том же рассказе).

Несмотря на крепнувшую дружбу и искреннее восхищение Уотсона, порой Холмс раздражал его, особенно когда пребывал в «сквернейшем настроении». Именно тогда Уотсону поневоле приходилось вспомнить об эгоизме его друга, который он находил отталкивающим. Так как Уотсон был чутким по натуре, ему было трудно мириться с более холодным и менее эмоциональным характером Холмса. Иногда он даже называл того «мозгом без сердца» – настолько не хватало Холмсу способности к сочувствию.

Эта сторона личности Холмса проявляется в его отношении к некоторым людям, особенно к тем, к которым он не без оснований питает неприязнь – например, к доктору Гримсби Ройлотту («Пестрая лента»). По поводу его смерти, к которой Холмс косвенным образом причастен, он замечает: «Не могу сказать, чтобы эта вина тяжким бременем легла на мою совесть».

Как только дело закончено, Холмс больше не проявляет интереса к своим клиентам – даже к мисс Вайолет Хантер («Медные буки»), молодой леди, обладавшей большим обаянием и отвагой. Это Уотсон, разочарованный отсутствием интереса к ее дальнейшей судьбе у Холмса, берет на себя труд выяснить и сообщить о ее карьере в качестве директрисы частной школы.

Но когда Холмс беседует со своими клиентами, он способен проявить поразительное терпение и выслушивает их рассказы, порой пространные, не прерывая. Он даже может посочувствовать их бедам, как в случае с мисс Элен Стоунер («Пестрая лента»), которую успокаивает, гладя по руке. Это редкий случай. Увидев, что девушка замерзла, он усаживает ее у камина и просит принести ей чашку кофе. Однако он непреклонен в одном отношении: его клиенты должны быть совершенно откровенны с ним. Когда Холмс заподозрил, что мистер Блессингтон ему лжет («Постоянный пациент»), он резко отказался продолжать это дело.

Но хотя Холмс осуждает клиентов за скрытность, сам он не способен отказаться от удовольствия мистифицировать других. Даже Уотсона, своего близкого друга, он умышленно держал в неведении в ряде случаев. Например, расследуя дело о «Берилловой диадеме», Холмс ловко уворачивается от вопросов Уотсона, меняя тему. Занимаясь делом об исчезновении лошади, фаворита Серебряного, и смерти ее тренера, Джона Стрэкера, Холмс вводит в заблуждение не только Уотсона, но и владельца лошади, полковника Росса, а также инспектора Грегсона, который официально занимался этим расследованием. В данном случае у Холмса есть некоторое оправдание: он утаил истину, потому что преждевременное обнародование разгадки испортило бы театральную развязку. Холмс не мог устоять перед искушением ввести театральные эффекты в свое расследование – в этой слабости он признается в «Долине страха». «Уотсон уверяет, что в душе я художник, – замечает он. – Есть во мне это, я люблю хорошо поставленные спектакли».

Как только Холмс хорошо зарекомендовал себя в глазах миссис Хадсон и Уотсона, он вернулся к своим прежним привычкам: стал неаккуратен, поздно вставал. Иногда, пребывая в маниакальном состоянии, он позволял себе безответственные поступки – например, использовал гостиную в качестве тира, о чем уже упоминалось в четвертой главе.

И тем не менее на протяжении этого периода у Холмса определенно меняется характер, и он становится более зрелым. Одним из показателей этого является изменение его отношения к государственной полиции. С годами он стал меньше презирать офицеров полиции и их методы – даже Лестрейда, которого называет «лучшим сыщиком-профессионалом» в Скотленд-Ярде. В «Картонной коробке» Холмс замечает, что на инспектора можно положиться в плане недостающих фактов в деле, так как «несмотря на полное отсутствие ума, он вцепится, как бульдог, если поймет, что надо делать». Вряд ли Холмс сделал бы даже такой сомнительный комплимент несколькими годами раньше. Он также хорошо отзывается об инспекторе Грегсоне, называя его «первым умником в Скотленд-Ярде», правда лишенным воображения.

Но особенно ярко проявляется более терпимая позиция Холмса в его отношениях с инспектором Мак-Дональдом, молодым и умным офицером Скотленд-Ярда. Уотсон говорит, что хотя Холмс несклонен к дружбе, он хорошо относится к этому большому шотландцу. Он называет его «друг мой Мак-Дональд» и «мистер Мак» – в этом обращении звучит нежность. Как замечает Уотсон, Холмс искренне восхищается профессионализмом этого молодого человека.

Другая перемена – это готовность Холмса признать, что порой он бывает неправ. Вряд ли он поступил бы так раньше.

«Вначале я пришел к совершенно неправильным выводам», – признается он Уотсону в конце дела о «Пестрой ленте». Еще более откровенно высказывается он о своих недостатках в рассказе «Желтое лицо», действие которого происходит в Норбери. Он говорит Уотсону: «…Если вам когда-нибудь покажется, что я слишком полагаюсь на свои способности или уделяю случаю меньше старания, чем он того заслуживает, пожалуйста, шепните мне на ухо: „Норбери“ – и вы меня чрезвычайно этим обяжете»[35].

Занимаясь расследованием такого большого количества дел, Холмс уделял время и другим своим интересам. Если события рассказа «Картонная коробка» действительно имели место в августе 1888 года – то в 1887 году он опубликовал в «Антропологическом журнале» две короткие работы о человеческом ухе, уже упоминавшиеся во второй главе. Он также продолжал свои химические эксперименты, включая анализ ацетона и успешную попытку разложить углеводород.

Но, разумеется, больше всего времени он уделял расследованиям. Как мы видели, он занимался сорока пятью делами в год, причем на завершение некоторых из них уходило несколько недель. Дело Мопертюи заняло даже больше времени: оно тянулось свыше двух месяцев, и это было интенсивное и выматывающее расследование. Порой Холмс не показывался на Бейкер-стрит в течение нескольких дней и ночей.

Круг его клиентов был широк, и в него входили представители разных слоев общества – от скромной гувернантки с мизерным жалованьем, мисс Вайолет Хантер («Медные буки»), до состоятельного банкира Александра Холдера («Берилловая диадема») и самых богатых и знатных особ в стране, таких как сэр Генри Баскервиль и лорд Сент-Саймон («Знатный холостяк»). К концу этого периода к Холмсу обратились два еще более высокопоставленных клиента: папа римский, который попросил его расследовать дело о камеях Ватикана (для чего понадобилось присутствие Холмса в Риме), и король Скандинавии.

Однако Холмс не был снобом и одинаково относился ко всем своим клиентам, независимо от их положения. «Даю вам слово, Уотсон, – и поверьте, я не рисуюсь, – заявляет он в «Знатном холостяке», – что общественное положение моего клиента значит для меня гораздо меньше, чем его дело».

Вероятно, Холмс никогда не давал объявления, предлагая свои услуги. Он полагался либо на полицию, которая просила помощи в своих расследованиях (как было с «Берилловой диадемой» и «Картонной коробкой»), либо на рекомендации бывших клиентов. Элен Стоунер услышала о нем от миссис Фаринтош, одной из клиенток времен Монтегю-стрит, а лорду Сент-Саймону, когда его невеста исчезла при загадочных обстоятельствах, посоветовал обратиться к Холмсу его аристократический друг, лорд Бэкуотер.

Старший брат Холмса Майкрофт, о котором будет подробнее сказано в следующей главе, также обеспечивал Холмса клиентами. Именно он пригласил младшего брата расследовать «Случай с переводчиком», а также обратил его внимание на ряд наиболее интересных дел.

Вознаграждение, которое Холмс брал со своих клиентов, было различным – он учитывал их финансовое положение. Мисс Элен Стоунер, которая зависела от своего отчима, он попросил только возместить плату за проезд, но с богатого мистера Холдера взял все 1000 фунтов (что было в то время действительно весьма крупной суммой), предложенные банкиром за возвращение берилловой диадемы.

Благосостояние Холмса росло, и, когда они с Уотсоном ехали поездом в Дартмур расследовать дело о Серебряном, он мог позволить себе путешествовать первым классом (этой роскошью, он, по-видимому, делился со своим компаньоном). Уже в 1882-м, если верно, что события «Желтого лица» произошли в этом году, он зарабатывал достаточно, чтобы платить жалованье, а также предоставлять стол и жилье мальчику-слуге, который в опубликованных рассказах носит имя Билли.

Билли несколько раз упоминается в рассказах Уотсона. Однако тот Билли, который фигурирует в рассказе «Камень Мазарини», написанном от лица автора и не датированном (некоторые комментаторы относят его события к июню 1903 года), не является первым слугой. В этом рассказе он говорит, что дело о «Пустом доме» 1894 года случилось «до меня». Возможно, Билли, подобно Уиггинсу, – имя нарицательное.

По-видимому, первый Билли, как и его преемник, спал в доме, занимая одну из спален в мансарде, и ел на кухне в полуподвале в обществе миссис Хадсон и служанки. В его обязанности входило отвечать на звонки в дверь, провожать клиентов наверх и выполнять разные поручения. Возможно, он делал и другую работу, например чистил обувь, помогая миссис Хадсон ухаживать за двумя джентльменами, которые были ее жильцами.

В то время как расширялась практика Холмса, принося все больший доход, его репутация частного детектива тоже становилась все более известной. К его услугам прибегали не только богатые аристократы – такие, как лорд Сент-Саймон и сэр Генри Баскервиль. Его также приглашали расследовать громкие дела, например исчезновение Серебряного, о котором писали в газетах и, как отмечает Уотсон, «говорила вся Англия». Некоторые из этих дел заканчивались «сенсационными процессами», и о них, вероятно, также сообщалось в прессе. Вследствие всего этого имя Холмса стало известно за пределами Лондона, и не только в Англии, но и на континенте, включая Италию и Скандинавию. Его международная слава достигла кульминации в феврале того же года, когда он занимался делом о «Рейгетских сквайрах», то есть в 1887 году. Это случилось после успешного завершения расследования, связанного с Нидерландско-Суматрской компанией. В то время как полиция трех стран безрезультатно пыталась предать в руки правосудия барона Мопертюи, весьма ловкого мошенника, промышляющего в Европе, Холмсу удалось его перехитрить. Этот триумф принес ему европейскую славу. К сожалению, Уотсон решил не публиковать рассказ об этом деле – одном из самых важных расследований того периода, – на том основании, что это совсем недавние события. К тому же, по его мнению, сюжет был слишком тесно связан с политикой и финансами для его «серии очерков», как он скромно называет свои рассказы. Однако не исключено, что за его решением стояли более веские причины. Быть может, на Уотсона даже оказали давление высокопоставленные правительственные чиновники, не позволившие опубликовать все факты.

Расследование дела Мопертюи длилось два месяца, и Холмсу приходилось работать без отдыха по пятнадцать часов в сутки, порой пять дней подряд. Из-за такого напряжения всех сил его здоровье полностью расстроилось, и 14 апреля 1887 года он заболел во Франции, где остановился в отеле «Дюлонж» в Лионе. По-видимому, он еще был занят завершением дела Мопертюи. Уотсон, которого вызвали телеграммой, поспешил к Холмсу и нашел его в состоянии нервного срыва. Он лежал, погруженный в глубокую депрессию, в комнате, по иронии судьбы заваленной поздравительными телеграммами.

Уотсон немедленно доставил друга на Бейкер-стрит. Неделю спустя он сопровождал Холмса в Суррей, где они остановились у старого армейского товарища Уотсона времен Афганистана, полковника Хэйтера. Однако, несмотря на уговоры Уотсона, убеждавшего своего компаньона немного отдохнуть, Холмс тотчас занялся расследованием дела о «Рейгетских сквайрах», которое успешно раскрыл.

Работа всегда была для него необходимостью, а праздности он не переносил. «Мой мозг бунтует против безделья», – говорит он Уотсону. По словам самого Уотсона, «от праздности острый, как лезвие, ум [Холмса] терял свою силу и блеск».

Последние годы этого периода (1881–1889) были особенно важными для них обоих. Уотсону они принесли первый успех в качестве автора, а Холмса столкнули с коварным преступником, обладателем могучего интеллекта, который оказался противником, почти равным Холмсу.

Глава седьмая

Друг и враг

1881–1889

Если один из лучших умов Европы, а заодно и все силы тьмы, обратится против вас, вариантов множество.

Холмс о Мориарти, «Долина страха»

В 1887 году (это тот самый год, когда Холмс завоевал европейскую славу своими расследованиями дел барона Мопертюи и Нидерландско-Суматрской компании) Уотсон тоже добился успеха. Его «Этюд в багровых тонах» был опубликован в иллюстрированном рождественском сборнике Битона. Это рассказ о первом деле, в котором он сопровождал Холмса вскоре после их знакомства[36].

Со своей обычной скромностью Уотсон не упоминает об этой небольшой победе. Но, наверно, он был в восторге, когда Джек Стэплтон, один из соседей сэра Генри в «Собаке Баскервилей», в октябре 1888 года, сказал, что ему известны имена Холмса и Уотсона благодаря «запискам» Уотсона. Очевидно, он имел в виду «Этюд в багровых тонах» – единственный рассказ, который был опубликован к тому времени.

У Уотсона ушло почти шесть лет на то, чтобы этот рассказ появился в печати. Таким образом он выполнил обещание, данное Холмсу, – прославить его имя. Правда, это случилось слишком поздно: к моменту публикации репутация Холмса уже была известна по обе стороны Ла-Манша. Гонорар, полученный Уотсоном, весьма пригодился, хотя ему по-прежнему не хватало денег. Август 1888 года (возможная дата дела о «Картонной коробке») выдался очень жарким, и Уотсон надеялся сбежать в Нью-Форест или на побережье Саутси, но вынужден был остаться в Лондоне из-за нехватки средств.

По-видимому, именно тогда Уотсон написал рассказы о других делах этого периода. В «Медных буках», которые, согласно хронологии, приведенной в шестой главе, датируются 1885 годом, Холмс говорит о «изложении наших скромных подвигов, которые по доброте своей вы решились увековечить». Но поскольку даже «Этюд в багровых тонах» тогда еще не был опубликован, Холмс, вероятно, читал рассказы в рукописи. Подобно многим начинающим авторам, у Уотсона были проблемы с поисками издателя, который захотел бы опубликовать его произведение. Несомненно, это было для Уотсона большим разочарованием, хотя, с характерным для него самоуничижением, он никогда об этом не упоминает.

Ссылка в «Картонной коробке» на рассказ «Знак четырех», несомненно, еще один пример небрежного отношения Уотсона к фактам.

Отношение Холмса к Уотсону как к своему биографу неоднозначно. С одной стороны, он хвалит его за то, что тот выбирает не самые громкие дела, а те, которые, хотя и тривиальны сами по себе, наилучшим образом демонстрируют его мастерское владение «логическим синтезом». Однако он критикует Уотсона за стиль и за то, что тот «старается приукрасить и оживить» свои записки, «вместо того чтобы ограничиться сухим анализом причин и следствий». Этот анализ Холмс считал самой важной особенностью своих расследований. Он говорит: «Преступление – вещь повседневная. Логика – редкая».

Ни одному начинающему автору не нравится, когда его работу критикуют, и, вполне естественно, Уотсона раздражали придирки Холмса. Он видел в этом пример эгоизма своего друга, хотя этот упрек не вполне справедлив. Порой у Уотсона проявлялась склонность преувеличивать, что сказывается, к примеру, в описании Александра Холдера («Берилловая диадема»). Трудно поверить, чтобы старший партнер второго по величине банка Лондона вел себя так истерично, как показывает Уотсон: рвал на себе волосы и бился головой о стену. Как видно, не только у Холмса была тяга к театральности.

Однако, когда позднее Холмс сам сделался автором и написал собственный рассказ «Воин с бледным лицом», ему пришлось признать, что нелегко строго придерживаться фактов и цифр, если хочешь заинтересовать читателя. В его втором рассказе, «Львиная грива», где повествуется о деле, имевшем место, когда он отошел от практики, он старается «приукрасить и оживить» описания не меньше, чем Уотсон.

Брат Холмса Майкрофт благосклоннее отнесся к произведению Уотсона. «Рад познакомиться с вами, сэр, – говорит он Уотсону в начале расследования „Случая с переводчиком“. – С тех пор как вы стали биографом Шерлока, я слышу о нем повсюду». Он явно имеет в виду «Этюд в багровых тонах», опубликованный за несколько месяцев до их встречи. Майкрофт намеренно льстит автору, так как к тому времени имя Холмса было уже широко известно. Как и его брат, Майкрофт при случае мог обнаружить светское обаяние.

Из-за этого высказывания Майкрофта события «Случая с переводчиком» обычно относят к лету 1888 года, хотя некоторые комментаторы отдают предпочтение гораздо более ранней дате. Они аргументируют это тем, что Холмс не стал бы ждать более шести лет, прежде чем сказать Уотсону, что у него есть брат, и познакомить с Майкрофтом. Однако этот временной интервал вполне объясним. Как поясняет Уотсон в первом абзаце «Случая с переводчиком», Холмс был крайне скрытен в отношении своих родственников и прошлого. Уотсон считает это свидетельством того, что у Холмса отсутствуют эмоции, однако дело не только в этом. Как мы видели в первой главе, несчастливое детство Холмса могло стать причиной того, что он умышленно избегал этой темы, так как она была слишком мучительна для него.

Впечатления детства также повлияли и на Майкрофта. Подобно Холмсу, он был холостяком и не имел друзей. Майкрофт был еще менее общительным, чем его брат. Его жизнь была ограничена кабинетом в Уайтхолле, квартирой на Пэлл-Мэлл и клубом «Диоген», находившимся напротив его дома[37]. Он был членом-основателем этого клуба, и его можно было там найти каждый вечер, с без четверти пять до без двадцати восемь. Как сказал о нем Холмс: «Майкрофт движется по замкнутому кругу». Когда в рассказе «Чертежи Брюса-Партингтона» он нарушил заведенный порядок и неожиданно появился на Бейкер-стрит, это было, по словам Холмса, таким же чрезвычайным происшествием, «как если бы трамвай вдруг свернул с рельсов и покатил по проселочной дороге».

Судя по всему, Холмс поддерживал тесный контакт со своим братом: по его словам, он «не раз» консультировался с Майкрофтом о трудных делах. Майкрофт действительно ожидал, что Холмс попросит у него совета по поводу дела о Мэнор-хаус незадолго до того, как тот познакомил его с Уотсоном. По-видимому, братья встречались либо в холостяцкой квартире Майкрофта, либо в клубе «Диоген» – в комнате для посторонних посетителей, единственном месте, где можно было разговаривать. Очевидно, Майкрофт никогда не заходил к Холмсу на Бейкер-стрит. При таких обстоятельствах вряд ли стоит удивляться, что Уотсон познакомился с ним только в 1888 году.

Между братьями не было соперничества. Холмс открыто признавал превосходство Майкрофта в наблюдательности и владении дедуктивным методом. Но из-за отсутствия честолюбия и энергии, а также из-за неспособности заниматься юридическими процедурами, необходимыми, чтобы представить дело в суд, Майкрофт предпочитал проводить расследование, сидя в своем кресле. Не желая напрягаться, он смирился бы с тем, что его выводы сочли неверными, – лишь бы не прилагать усилия, доказывая свою правоту.

Уотсон пришел в восторг, когда ему продемонстрировали потрясающую наблюдательность Майкрофта: тот поправил своего брата относительно количества детей у прохожего. Этот вывод подсказали ему игрушки, которые тот человек нес под мышкой. Ясно, что братья развлекались этой игрой и раньше – возможно, даже в детстве. Это указывает на их близость и теплые отношения. Манера Холмса обращаться к брату «милый Майкрофт» свидетельствует о нежности, в то время как обращение к нему Майкрофта «мой мальчик» звучит по-отечески. Этот аспект их отношений уже был рассмотрен в первой главе.

Майкрофт, у которого, по словам Холмса, были «необыкновенные способности к вычислениям», служил аудитором в одном из правительственных департаментов и получал жалованье в 450 фунтов. Лишь спустя восемь лет, в ноябре 1895 года, когда расследовалось дело о «Чертежах Брюса-Партингтона», Холмс открыл Уотсону истинную роль Майкрофта. Обладая уникальной способностью запоминать и сопоставлять факты, Майкрофт был тайным консультантом министров правительства и давал рекомендации, какой политики им следует придерживаться. По этой причине Майкрофт был самым незаменимым человеком во всей стране, а порой являлся самим британским правительством, по выражению Холмса. «Ему вручают заключения всех департаментов, – объясняет Холмс Уотсону, – а он тот центр, та расчетная палата, где подводится общий баланс. Остальные являются специалистами в той или иной области, его специальность – знать все».

Некоторые исследователи считают столь долгое молчание Холмса об истинной роли его брата странным, учитывая тесную дружбу Холмса и Уотсона. Но поскольку дело касалось в высшей степени конфиденциальных правительственных вопросов, Холмс не имел права делиться ими даже с Уотсоном, пока не получил на то разрешения Майкрофта.

Внешне братья не были похожи. Холмс был худой, а грузный Майкрофт «казался воплощением огромной потенциальной физической силы», тогда как Холмс был стремителен и энергичен. Но голова Майкрофта с «таким великолепным лбом мыслителя, с такими проницательными, глубоко посаженными глазами цвета стали, с таким твердо очерченным ртом и такой тонкой игрой выражения лица», что все быстро забывали о его тучности. Уотсон видел фамильное сходство в пронзительном взгляде, а иногда у Майкрофта появлялся такой же «устремленный в себя и вместе отрешенный взгляд», как у Шерлока, когда он размышлял над особенно сложным случаем.

Именно в этот период, 1881–1889, произошла еще одна важная встреча – даже две, если включить в список дело Чарльза Огастеса Милвертона, хотя комментаторы расходятся относительно даты. Однако я скорее склонна отнести это дело к более позднему периоду, 1894–1902, поэтому это расследование будет более подробно рассмотрено в четырнадцатой главе.

Но, вне всякого сомнения, в какой-то момент между 1881 и 1889 годом (почти наверняка к концу этого периода) Холмс соприкоснулся с тем, кому суждено было сыграть важную роль в его будущем, да и в судьбе Уотсона. Этим человеком был профессор Джеймс Мориарти, которого Холмс впоследствии назовет «Наполеоном преступного мира».

Нет точных сведений о том, когда Холмс услышал о нем впервые. Они встретились лицом к лицу лишь несколько лет спустя. Однако к январю 1888 года – дата, которую обычно связывают с событиями «Долины страха», – Холмс уже собрал обширное досье о прошлом Мориарти и его деятельности. Согласно его сведениям, Мориарти происходил из хорошей семьи и получил превосходное образование. Однако он унаследовал криминальные наклонности, таким образом подтверждая теорию Холмса о значении наследственности. Холмс считал, что определенные способности и особенности характера могут передаваться последующим поколениям.

Почти ничего больше не известно о биографии Мориарти – помимо того, что он был холостяком и имел двух братьев. Младший был начальником железнодорожной станции на западе Англии и, по-видимому, человеком респектабельным. Другой, полковник армии, также носил имя Джеймс, что привело некоторых комментаторов к выводу, что Джеймс Мориарти – фамилия. У семьи могли быть ирландские корни, как предположили другие исследователи шерлокианы, хотя это не факт. Неизвестна и дата его рождения. Мориарти определенно старше Холмса, но любые теории относительно года его рождения – а они варьируются от 1844 года до 1830-го – всего лишь догадки.

Однако не вызывает сомнений, что Мориарти обладал выдающимся интеллектом. Холмс, даже говоря о злом гении этого человека, открыто восхищается «необыкновенным умом» профессора и «феноменальными математическими способностями». «Ужас и негодование, которые внушали мне его преступления, – признается Холмс Уотсону, – почти уступили место восхищению перед его мастерством».

В возрасте двадцати одного года Мориарти написал трактат о биноме Ньютона, и в результате ему предложили кафедру математики в «одном из наших провинциальных университетов». Эту должность он все еще занимал, когда Холмс впервые о нем услышал. Хотя Холмс не уточняет, что это за университет, возможно, Филип А. Шреффлер прав в своем предположении, что это был Даремский университет. Эту теорию он изложил в своей статье «Мориарти: биография», опубликованной в журнале «Бейкер-стрит» в июне 1973 года. Согласно Шреффлеру, Холмс не имеет в виду Оксфорд, Кембридж или Лондонский университет, так как ни тот, ни другой, ни третий не может быть назван «одним из наших провинциальных университетов». В то же время местоимение «наш» говорит о том, что этот университет находится в Англии, а не в Уэльсе, Шотландии или Северной Ирландии. Поскольку единственным английским провинциальным университетом в то время был Даремский, наверно, именно там Мориарти возглавлял кафедру математики. Правда, нет письменного свидетельства относительно того, что он занимал эту должность.

Мориарти также написал книгу «Динамики астероида», которая «восходит до таких высот виртуознейшей логики», что, по общему признанию, «никто во всей научной прессе не рискнул критиковать эту книгу».

В любом случае не вызывает сомнений, что Холмс был прав, называя способности профессора Мориарти «феноменальными». Правда, профессор предпочел посвятить свой гений гораздо более зловещей цели, нежели исследования в области чистой математики: он создал международную преступную организацию, куда входило более ста членов, включая карманников, шантажистов, картежных шулеров и убийц, которыми правил железной рукой. Наказанием за любое нарушение правил организации была смерть.

«Начальником штаба» в этом преступном сообществе был полковник Себастьян Моран, сын Огастеса Морана, бывшего британского посла в Персии. Полковник Моран родился в 1840 году. Получив образование в Итоне и Оксфорде, он впоследствии служил в Первом Бангалурском саперном полку[38] Индийской армии. Моран отличился в нескольких кампаниях, и его упоминали в сообщениях. Он был также знаменитым автором двух книг – «Охота на крупного зверя в Западных Гималаях» и «Три месяца в джунглях». Полковник Моран считался одним из лучших стрелков в мире и позже употребил это умение в преступных целях.

Хотя не было публичного скандала, ему пришлось уйти в отставку. По возвращении в Англию Мориарти завербовал его в свою организацию и поручал ему такие преступления, которые были не по плечу рядовым членам шайки. Холмс, считавший Морана самым опасным человеком в Лондоне после Мориарти, подозревал его в убийстве миссис Стюард из Лаудера в 1887 году.

Профессор Мориарти платил Морану огромную сумму: 6000 фунтов в год, что превышало жалованье премьер-министра. Мориарти вполне мог себе это позволить, так как криминальная деятельность приносила ему значительный доход. Проследив некоторые из чеков Мориарти, Холмс обнаружил, что у него шесть счетов в разных банках. Он подозревал, что у профессора их не менее двадцати и основная часть его капитала помещена в Немецком банке или в Лионском кредите.

Проблема заключалась в том, чтобы найти улики, доказывающие вину Мориарти. Это была нелегкая задача. Холмс три раза побывал у него на квартире – два раза на законных основаниях, используя различные предлоги для визита и удаляясь до возвращения профессора домой. Хотя Холмс не уточняет детали, он намекает на то, что в третий раз зашел в апартаменты Мориарти в его отсутствие и порылся в бумагах, но не нашел ничего криминального. Холмс не уточняет, где находилась эта квартира – в университете (возможно, Даремском) или же в Лондоне. Не исключено, что у Мориарти было там жилище, которое он использовал во время каникул. Поскольку его преступная организация базировалась в Лондоне, то это вполне вероятно. В таком случае Холмс приурочивал свои визиты к тому времени, когда Мориарти пребывал в столице.

Неясно также, от кого Холмс впервые услышал о Мориарти. Возможно, о нем рассказал человек, известный под псевдонимом Фред Порлок. Вероятно, эта фамилия – намек на человека из Порлока, который нанес визит поэту Самюэлу Кольриджу, помешав его работе над поэмой «Кубла-хан». Впрочем, быть может, Холмс уже знал о существовании Мориарти благодаря своим собственным расследованиям и сам установил контакт с Порлоком. Но каковы бы ни были обстоятельства, Порлок был ценным информатором, состоявшим в организации Мориарти. На языке шпионских романов Джона Ле Карре это называется «крот».

Порлок, «изворотливый и смышленый тип», был мелкой сошкой в шайке Мориарти, рыбой-лоцманом при акуле, шакалом, сопровождающим льва. По словам Холмса, из «рудиментарного стремления к справедливости», но главным образом ради финансового стимула в виде десятифунтовой банкноты Порлок порой снабжал Холмса информацией о планах Мориарти. Сумма в десять фунтов (большие деньги в то время), по-видимому, выплачивалась из кармана Холмса и каждый раз переводилась наличными в почтовом отделении Кэмберуэлла. Связь между ними осуществлялась с помощью шифрованных сообщений, причем Холмс и его осведомитель пользовались системой, которую практически невозможно было разгадать. Послание состояло из набора цифр, указывающих на страницу, строчки на странице и местоположение в этих строчках отдельных слов из определенной книги. Что это за книга, было известно только им двоим. Тот, кто не знал, какая именно книга использовалась для шифровки, не имел никакой надежды расшифровать сообщение.

В повести «Долина страха» Порлок послал закодированное сообщение, но в последнюю минуту струсил и не указал название тома, на основе которого была составлена шифровка. Потребовалось все блестящее мастерство Холмса, который был знатоком шифров, а также бесценная помощь Уотсона, чтобы выяснить, что был использован альманах Уайтейкера.

Прорваться сквозь паутину зла, окружавшую профессора Мориарти, оказалось гораздо более сложной задачей. Холмс говорит о нем, что это мозг, который мог бы вершить судьбы наций. Любопытно, что это перекликается с его высказыванием о роли Майкрофта. Фактически у этих двух людей было много общего. Оба обладали выдающимся математическим талантом. Оба скрывали свою истинную деятельность: Майкрофт консультировал министров правительства ее величества, Мориарти возглавлял международную преступную шайку.

Однако самые близкие параллели можно провести между самим Шерлоком Холмсом и профессором Мориарти. Холмс называет себя «специалистом по преступлениям» – этот эпитет точно так же подходит и Мориарти. Однако в то время, как Холмс посвятил все свои феноменальные способности борьбе с преступлениями, Мориарти сосредоточил свои на создании мафиозной организации, единственной целью которой было совершение преступлений.

Битва между этими двумя людьми приняла эпические масштабы сражения сил добра и зла. Холмс, представлявший силы света, вступил в смертельную схватку с Мориарти, у которого были за спиной «все силы тьмы».

Но сторонний наблюдатель ничего не замечал. Внешне Мориарти был безобидным респектабельным профессором математики из провинциального университета, известным только как автор двух блестящих, но заумных публикаций, наделавших много шума в академических кругах. Инспектор Мак-Дональд, нанесший Мориарти визит после того, как услышал о нем от Холмса, не нашел в нем ничего подозрительного. Он счел, что «тонким лицом, седой шевелюрой и важными манерами он похож на почтенного пастора». По мнению Мак-Дональда и его коллег из Департамента уголовной полиции, Холмс слегка помешался на идее разоблачить этого человека.

Описание Мориарти, данное Холмсом после того, как они наконец сошлись лицом к лицу, гораздо менее лестно. Как рассказывает он Уотсону, Мориарти очень большого роста, худой, сутулый от долгих лет научных занятий. У него высокий белый выпуклый лоб и запавшие глаза. В его чисто выбритом, бледном и аскетичном лице есть что-то от профессора, но привычка вытягивать вперед шею и медленно покачивать головой из стороны в сторону придает ему отталкивающее сходство с рептилией. Холмс нашел, что его манера говорить очень тихо, подбирая точные выражения, нагоняет больше страха, нежели открытая угроза.

На Мак-Дональда также произвел впечатление один эпизод его беседы с Мориарти. Когда разговор коснулся затмения, профессор смог с помощью зеркального фонаря и глобуса объяснить все так, что «через минуту мне все стало ясно». Это говорит о несомненном преподавательском таланте Мориарти.

Однако Макдональд не уделил должного внимания картине, висевшей на стене за письменным столом профессора. Это был портрет молодой женщины кисти французского художника Жана Батиста Грёза. В 1865 году картина Грёза «Девушка с ягненком», была продана на аукционе Порталиса за 1 200 000 франков (более 4000 фунтов)[39]. Как мог профессор позволить себе купить такую картину при жалованье в 700 фунтов в год?

Ответ прост. Как Джонатан Уайлд до него[40], Мориарти предоставлял криминальные услуги своей организации и давал консультации за комиссионные. Он брал либо долю награбленного, либо наличные за организацию преступления. В берлстонском деле ему заплатили Сковреры – тайное американское общество, планировавшее ликвидировать власть владельцев железной дороги и каменноугольных копей в Вермисской долине в Соединенных Штатах. Они также намеревались выследить и убить Бирди Эдвардса, известного как Джон Мак-Мердо, – детектива из агентства Пинкертона. Внедрившись в организацию Сковреров, он навлек на них гибель. Под вымышленным именем Джон Дуглас Эдвардс сбежал в Англию, где организация Мориарти установила его местонахождение. Однако попытка покушения на его жизнь окончилась неудачно, так как, защищаясь, Дуглас убил Теда Болдуина, бывшего Сковрера.

Расследуя это дело, рассказ о котором Уотсон впоследствии опубликовал под названием «Долина страха», Холмс впервые непосредственно соприкоснулся с частным детективным агентством Пинкертона[41], созданным в Соединенных Штатах Аланом Пинкертоном в 1850 году, – и, что еще важнее, с Мориарти и его бандой.

Позже Дуглас упал за борт корабля «Пальмира», когда плыл вместе с женой в Южную Африку после того, как с него было снято обвинение в убийстве Болдуина. Холмс считал Мориарти виновником смерти Дугласа. Он был убежден, что профессор инсценировал несчастный случай, чтобы не сложилось впечатления, будто он не выполнил заказ. Как сказал Холмс: «Вы узнаете крупного художника по одному мазку. Я узна́ю Мориарти, где бы он ни появился».

Сравнение Мориарти с Уайльдом очень точно, как и следующие слова Холмса: «Колесо повернулось, и мы оказались у той же точки». Все уже было раньше и повторится снова.

Методы Мориарти, такие как привлечение профессиональных киллеров, помещение незаконно приобретенных денег в иностранные банки и железная дисциплина в банде, по-прежнему применяются преступниками. Даже привычка Мориарти сажать собеседника таким образом, чтобы свет из окна или от настольной лампы падал прямо ему на лицо, тогда как его собственные черты оставались в тени, – уловка, все еще используемая тайной полицией во всем мире.

Холмс заглядывает в будущее, когда в конце расследования дела о «Долине страха» заверяет Сэсила Баркера, близкого друга Дугласа, что Мориарти можно победить.

«Но дайте мне время… Дайте время».

Пройдет три года, прежде чем Холмс выполнит это обещание.

Глава восьмая

Встреча и расставание

Сентябрь 1888 – март 1889

…Любовь – вещь эмоциональная, и, будучи таковой, она противоположна чистому и холодному разуму. А разум я, как известно, ставлю превыше всего. Что касается меня, то я никогда не женюсь, чтобы не потерять ясности рассудка.

Холмс, «Знак четырех»

В сентябре 1888 года Уотсон вместе с Холмсом занимался делом, которое оказало важное влияние на его будущее, так как в ходе расследования он встретил молодую леди, впоследствии ставшую его женой.

Это была мисс Мэри Морстен, которая, возможно, родилась в Индии и, несомненно, там воспитывалась. Ее отец, майор Артур Морстен, служил в полку Индийской армии. Так как ее мать умерла и у них не было родственников в Англии, отец послал Мэри еще ребенком в Эдинбург, где она получила образование в частном пансионе. Отсюда следует, что у нее была хотя бы одна родственница, которая жила в Эдинбурге или поблизости от него. Возможно, это была тетушка, у которой Мэри проводила каникулы, а впоследствии навещала по крайней мере дважды.

Между тем ее отца перевели на Андаманские острова, расположенные в Бенгальском заливе у восточного побережья Индии. Там он помогал майору Шолто охранять поселение каторжников на Блэр – одном из самых южных островов этой группы.

В 1878 году майор Морстен, получив двенадцатимесячный отпуск, вернулся в Англию и послал телеграмму дочери с просьбой встретиться с ним в Лондоне в гостинице «Лэнем». Однако, прибыв туда, Мэри Морстен обнаружила, что ее отец исчез, оставив в номере свои вещи. Хотя она наводила справки, ей ничего не удалось о нем узнать, и местонахождение отца оставалось загадкой.

Спустя шесть лет Мэри Морстен, служившая в то время гувернанткой в семье миссис Сесил Форрестер в Лоуэр-Кэмберуэлле, увидела объявление в «Таймс». В нем просили сообщить ее адрес, заверяя, что это делается для ее же блага. По совету миссис Форрестер она опубликовала в газете свой адрес и получила по почте посылку, в которой была ценная жемчужина – первая из шести, которые анонимный отправитель присылал ей в течение следующих шести лет.

А затем, совершенно неожиданно, в сентябре 1888 года она получила письмо, в котором говорилось, что с ней обошлись несправедливо. Неизвестный корреспондент просил ее встретиться с ним в тот вечер, в семь часов, возле театра «Лицеум». Если же она боится приехать одна, то может взять с собой двух друзей, однако автор послания настоятельно просил ничего не сообщать в полицию. Миссис Форрестер, которая, как мы знаем, была одной из клиенток Холмса в то время, когда он жил на Монтегю-стрит, посоветовала Мэри проконсультироваться с ним. Так она и поступила.

Это было интригующее дело, и Холмс согласился сопровождать мисс Морстен на таинственную встречу. Он предложил Уотсону пойти с ними, и тот с радостью принял это приглашение. Дело в том, что его увлекла не столько история мисс Морстен, сколько она сама.

Уотсон подробно описывает ее. Это была маленькая изящная голубоглазая блондинка, и хотя она не была красавицей, все в ней казалось ему очаровательным – от простого, но говорившего о хорошем вкусе платья до милого и симпатичного лица, выражение которого свидетельствовало о чувствительной натуре. Будучи сам натурой чувствительной, Уотсон был растроган ее внешним спокойствием, за которым скрывалась печаль, а также тем, что она одинока в этом мире. Мисс Морстен было двадцать семь лет – «прекрасный возраст», по мнению Уотсона, когда женщина уже не страдает застенчивостью юности и обладает жизненным опытом.

Самому Уотсону было лет тридцать пять – тридцать шесть, и по всем внешним признакам он был убежденным холостяком, довольным своей одинокой жизнью, которую почти целиком проводил в обществе Холмса. За все восемь лет на Бейкер-стрит ему ни разу не приходила в голову мысль о женитьбе. Не думал он и о том, что мог бы вернуться к вречебной практике. Все подобные амбиции были уничтожены в битве при Майванде.

Встреча с Мэри Морстен все изменила. Для Уотсона это была любовь с первого взгляда, перевернувшая всю его жизнь и заставившая тосковать о совсем ином будущем. Однако это были «опасные» мысли, и он не мог себе позволить предаваться им. Правда, весьма знаменательно, что как только Мэри Морстен ушла и Уотсон остался один, он направился прямо к своему письменному столу и «яростно набросился на только что появившийся курс патологии». Это единственное свидетельство за все восемь лет, что он читает какие-то медицинские книги.

Да, несмотря на внезапно вспыхнувший интерес к прежним занятиям, все это казалось безнадежным. У Уотсона было достаточно здравого смысла, а также честности, чтобы понимать, что и речи не может быть о браке с мисс Морстен. Хотя будущее без нее рисовалось в мрачных красках, лучше было смотреть правде в лицо, как подобает мужчине, нежели обманывать себя, обольщаясь иллюзиями. Уотсон сознавал, что он всего лишь военный хирург в отставке с раненой ногой и скудными средствами. Что касается надежд зарабатывать на жизнь литературным трудом, это было настолько маловероятно, что Уотсон даже не упоминает об этом.

Его шансы еще уменьшились, когда в ходе расследования выяснилось, что отец мисс Морстен мертв и что она унаследует его долю в сокровищах Агры – баснословной коллекции драгоценностей, которая оценивалась в полмиллиона фунтов.

Человек корыстный обрадовался бы этой новости, для Уотсона же она стала еще одним препятствием между ними. Как мог он, человек, живущий на военную пенсию, без перспективы заработка, сделать предложение женщине, которая скоро будет самой богатой невестой в Англии? Чувство собственного достоинства и правила приличия не позволили ему и думать об этом, несмотря на признаки того, что Мэри Морстен питала к нему столь же теплые чувства, как и он к ней.

В рассказе есть трогательная сцена, когда они стоят в темноте в пустынном саду Пондишери-Лодж, куда привело их расследование. Мэри Морстен ухватилась за руку Уотсона, словно она инстинктивно тянулась к нему за утешением и защитой.

К огромному облегчению Уотсона, а также и Мэри, сундук с сокровищами Агры оказался пустым, так как его содержимое Джонатан Смолл выбросил в Темзу. Его, укравшего эти сокровища, преследовали на полицейском катере Холмс с Уотсоном, пытаясь вернуть их. Теперь Уотсон волен сделать предложение Мэри Морстен, и она не колеблясь принимает его.

Выбор жены оказался на редкость удачным. Мэри Морстен была спокойная, здравомыслящая, чуткая женщина, и люди, попавшие в беду, по словам Уотсона, «устремлялись к ней, как птицы к маяку». К тому же, как бывшая гувернантка, она умела экономить и удовлетворяться малым – необходимое качество для жены будущего врача общей практики, которому понадобится некоторое время, чтобы обзавестись клиентурой.

Она создала счастливый и надежный домашний очаг для Уотсона, какого у него, вероятно, не было с детства. Его взрослая жизнь проходила в студенческих каморках, армейских казармах или холостяцкой квартире на Бейкер-стрит. Хотя он был вполне доволен совместным проживанием с Холмсом и о нем заботилась миссис Хадсон, но иметь свой собственный дом и возвращаться к своему камину – это совсем другое дело.

Даже Холмс сказал, что Мэри Морстен – очаровательная молодая леди, добавив, что при ее уме она могла бы стать «настоящим помощником в наших делах». Это редкая похвала в его устах.

Зная отношение Холмса к женщинам и его неприятие брака, Уотсон должен был предвидеть реакцию старого друга, когда рассказал ему о своей помолвке. Но даже при этом он нашел ответ Холмса несколько обидным.

«Нет, я не могу вас поздравить», – заметил Холмс.

Это был честный ответ, пусть и не очень тактичный. Уотсон отнесся к нему с юмором. Однако он ошибся в своем предположении, что расследование, связанное с Шолто, будет последним, в котором он помогал Холмсу.

В следующем месяце, в октябре 1888 года, он расследовал вместе с Холмсом сложное дело, которое заставило его на несколько недель покинуть Лондон и Мэри Морстен[42]. Это было расследование смерти сэра Чарльза Баскервиля, которая, по-видимому, была связана с фамильной легендой о собаке-призраке, что бродила по вересковым пустошам. Возникли опасения, что она может угрожать жизни молодого сэра Генри Баскервиля, племянника и наследника сэра Чарльза, прибывшего в Девон, чтобы поселиться в старинном доме своих предков.

Некоторые комментаторы, игнорируя сведения о дате этого дела, отнесли его к концу 1890-х на том основании, что Уотсона не беспокоит рана на ноге, которая давала о себе знать во время расследования дела Шолто. Другим их доводом является то, что в повести «Собака Баскервилей» нет ни одного упоминания о Мэри Морстен, с которой, если датировать события 1888 годом, он обручился только в прошлом месяце.

Уотсон особо отмечает, что рана его напоминает о себе только при перемене погоды, но даже тогда не мешает ходить. Кроме того, она, по-видимому, ноет сильнее обычного, когда доктор пребывает в праздности и у него есть время думать о своей больной ноге. Когда же ум его занят, он явно о ней забывает. Это аналогично тому, как депрессия Холмса проходит, когда его талант востребован. Во время расследования дела о «Знаке четырех» Уотсон идет пешком в Кэмберуэлл к Мэри Морстен и обратно, проделав путь в двенадцать – четырнадцать миль, и рана на ноге не причиняет ему никаких неудобств. Это позволяет предположить, что некоторые симптомы вполне могли быть психосоматическими.

Почему Уотсон не упоминает Мэри Морстен, тоже вполне понятно. Мы уже говорили о том, что он как рассказчик был в первую очередь сосредоточен на подвигах Холмса и не собирался информировать читателей о своих личных делах. Кроме того, на протяжении почти всего баскервильского дела Уотсон сам вел расследование и очень ответственно относился к этой задаче. В своем дневнике, в записи за 16 октября, он замечает, что должен приложить все силы, чтобы выяснить личность незнакомца, которого видели на вересковых пустошах, – ведь возможно, он имеет отношение к таинственным событиям в Баскервиль-холле.

Уотсон постоянно поддерживал связь с Холмсом по почте. По-видимому, он отправлял также письма Мэри Морстен в Кэмберуэлл. Но главная цель его повествования – дать читателям представление о том, насколько опасно это расследование, а не углубляться в свои личные романтические чувства.

После успешного завершения баскервильского расследования Холмс и Уотсон вернулись в Лондон, и первый занялся двумя делами, о которых упоминалось в шестой главе: разоблачением полковника Эпвуда, замешанного в скандале, разыгравшемся в клубе «Патриций», и защитой мадам Монпенсье, обвиненной в убийстве падчерицы, мадемуазель Карэр, которую спустя шесть месяцев нашли живой и здоровой в Нью-Йорке. Примерно в это же время Холмс успешно расследовал дело о фургоне для перевозки мебели на Гровнер-сквер, подробности которого Уотсон не сообщает.

Поскольку Уотсон не оставил записей ни одного из этих дел, возможно, он в них не участвовал. С присущей ему скромностью он не навязывал свою помощь Холмсу при каждом расследовании, а всегда ждал приглашения. Как мы уже знаем, Уотсон принимал участие лишь в одной седьмой части всех расследований Холмса в период 1881–1889 годов. Однако он несомненно помогал в деле о еще одном скандале, который в то время вызвал множество сплетен в высшем обществе.

Клиентом был лорд Сент-Саймон, оказавшийся в неловком положении и обратившийся к Холмсу за помощью. Его американская невеста сбежала через несколько часов после венчания, во время свадебного обеда. Лорд Сент-Саймон хотел, чтобы Холмс нашел ее, а также выяснил причину ее внезапного исчезновения. Инспектор Лестрейд тоже занимался этим делом и весьма позабавил Холмса, приказав обыскать дно Серпентайна после того, как в этом пруду был найден свадебный наряд невесты. Было сделано ошибочное предположение, будто леди Сент-Саймон была убита Флорой Миллар, танцовщицей и бывшей любовницей его светлости.

Это расследование имело особое значение для Уотсона, потому что оно проходило всего за несколько недель до его собственной свадьбы, – как он замечает в одной из своих лаконичных фраз, небрежно разбросанных по рассказам. Это замечание позволяет установить приблизительную дату его женитьбы на Мэри Морстен, но детали столь неточны, что это вызывает досаду. Можно предположить, что в те недели, которые последовали за возвращением Уотсона из Девона, они с Мэри Морстен готовились к свадьбе и подыскивали подходящий дом, в котором разместились бы жилые комнаты и кабинет для врачебной практики Уотсона.

По вполне понятным причинам Уотсон не обсуждал эти планы с Холмсом – даже свое решение снова заняться медициной. Только когда друзья снова встретились после женитьбы Уотсона, Холмс догадался об этом, сделав вывод исходя из внешности своего друга[43]. Уотсон не стал откровенничать с Холмсом не из желания сохранить тайну. По натуре он был искренним человеком, и если бы Холмс спросил о его планах, Уотсон рассказал бы ему. Но Холмс не спросил, и Уотсон воспринял это без обиды.

Их чисто мужская дружба не требовала обмена личными тайнами, и многое оставалось недосказанным. Очевидно, не обсуждался даже отъезд Уотсона с Бейкер-стрит в связи с его женитьбой. По крайней мере, в опубликованных рассказах нет свидетельства о таком разговоре. Оба сознавали, что расставание неизбежно, но предпочитали не говорить об этом, а тем более открыто выражать свои чувства по поводу разлуки или больших перемен, которые это событие внесет в жизнь обоих.

Впрочем, в недели, предшествовавшие свадьбе Уотсона, у друзей в любом случае не было возможности обсуждать личные дела, даже если бы и было такое желание. Холмса не было в Англии в конце 1888 года и в начале 1889-го. И снова Уотсон не сообщает точные даты, так что о них можно только догадываться.

Холмс определенно был в Англии в конце ноября 1888 года. Сэр Генри Баскервиль в сопровождении доктора Мортимера, своего личного врача, нанес визит ему и Уотсону на Бейкер-стрит, прежде чем отправиться в путешествие с целью восстановить здоровье, пошатнувшееся после ужасных событий в Баскервиль-холле.

В тот же вечер, когда они сидели у камина, в котором пылало пламя, Холмс наконец нашел время полностью разъяснить Уотсону все обстоятельства баскервильского дела и связать концы воедино. Позже, с некоторым опозданием решив отпраздновать окончание этого расследования, они пообедали у Марцини, а затем отправились в оперу слушать братьев де Рецке в «Гугенотах» Мейербера. По такому случаю Холмс взял ложу – это подтверждает, что его финансовое положение улучшилось. Этот факт должен был успокоить Уотсона: теперь Холмс мог себе позволить в одиночку платить за квартиру на Бейкер-стрит.

Вскоре после этого Холмса вызвали в Одессу расследовать убийство Трепова, а по завершении этого дела он отправился на Цейлон (теперь Шри-Ланка) заниматься расследованием, связанным с братьями Аткинсон, в Тринкомали. Уотсон не уточняет детали этого дела, но, поскольку он говорит «в Тринкомали», можно предположить, что оно потребовало присутствия Холмса на месте, где разыгралась трагедия.

Приблизительно в то же время Холмс выполнял деликатное поручение голландского королевского дома[44]. Видимо, ему пришлось ехать в Голландию, чтобы проводить расследование, которое он успешно завершил. Это второй случай за тот период, когда к услугам Холмса прибегали венценосные особы. Первым у него попросил помощи король Скандинавии. Следовательно, молва о его уникальной способности решать в высшей степени конфиденциальные государственные проблемы разнеслась среди европейских монархов, многие из которых состояли в родстве друг с другом.

Что касается двух других дел – убийства Трепова и трагедии Аткинсонов, – Уотсон не приводит никаких подробностей. Сам он узнал о них только из газет, и это свидетельствует о том, что в тот период он не общался с Холмсом.

Хотя Уотсон не приводит даты, можно установить приблизительный график деятельности Холмса в эти месяцы. Мы знаем, что обсуждение с Уотсоном баскервильского дела имело место в конце ноября 1888 года и что Холмс вернулся на Бейкер-стрит до 20 марта 1889 года, когда (как будет видно из следующей главы) Уотсон навестил его там.

Если предположить, что Холмс выехал из Англии в Россию примерно 21 ноября и у него ушло три недели на то, чтобы добраться до Одессы и расследовать убийство Трепова, то он мог вернуться в Англию к середине декабря. Далее, если он сразу же отправился на Цейлон (морское путешествие должно было занять примерно месяц) и дело Аткинсонов было закончено в течение двух недель, то вполне возможно, что Холмс (даже если накинуть еще месяц на обратный путь) был дома к концу февраля. В таком случае у него оставалось достаточно времени, чтобы выполнить поручение голландской королевской семьи, прежде чем вернуться на Бейкер-стрит до 20 марта. Это плотный, но вполне осуществимый график.

Между тем приближался день женитьбы Уотсона. Они с Мэри нашли подходящий дом в Паддингтоне, неподалеку от вокзала, служащие которого могли стать его пациентами. Хотя Уотсон не указывает точный адрес дома, он, вероятно, находился всего в нескольких минутах ходьбы от вокзала: один из кондукторов доставил пострадавшего пассажира в кабинет Уотсона, а не в больницу Святой Марии, которая находилась рядом с конечной станцией.

Маловероятно, чтобы Уотсон и Мэри Морстен искали дом в районе Норфолк-сквер или Уэстбурн-Террас. Фешенебельные высокие дома с лепными украшениями, балконами и импозантными портиками были слишком дороги. Однако Уотсон вполне мог позволить себе жилье на таких улицах, как Лондон-стрит или Спринг-стрит, почти напротив вокзала Паддингтон. Некоторые из этих зданий сохранились, и их внешний вид в основном не изменился со времен Уотсона. Это трех-четырехэтажные кирпичные дома, скромные, но респектабельные, так что любой из них подходил для доктора. Они достаточно большие: на первом этаже мог разместиться врачебный кабинет, а на верхних этажах было достаточно места для личных апартаментов.

Уотсон не приводит подробного описания ни интерьера, ни внешнего вида дома. Мы знаем, что он находился по соседству с практикой другого врача, и это, как и близость вокзала Паддингтон, пригодилось Уотсону в последовавшие месяцы. К парадному входу вели стертые ступени (Холмс упоминает о них), а пол в холле был покрыт линолеумом – этот штрих говорит о практичности: поскольку к доктору все время приходили пациенты, иногда в грязных сапогах, класть ковер было неразумно. Кроме кабинета Уотсона, на первом этаже была также гостиная. Возможно, там была еще и приемная. В «Приключении клерка» Уотсон пишет, что поднялся наверх, чтобы поговорить с женой.

Уотсон купил практику у мистера Фаркера, пожилого джентльмена, страдавшего пляской святого Витта. Из-за преклонного возраста и болезни число его пациентов уменьшилось, и доход упал с 1200 фунтов в год до 300 фунтов. Но Уотсон по-прежнему получал военную пенсию, и в сочетании с выручкой от практики это давало годовой доход в 500 фунтов. Этого было достаточно, чтобы чета Уотсонов жила с умеренным достатком и могла позволить себе нанять служанку. Кроме того, Уотсон был уверен, что при его молодости и энергии он сможет постепенно расширить практику.

Он не говорит, сколько заплатил за практику, но обычная цена в то время составляла один или полтора годовых дохода. Таким образом, вероятно, Уотсон заплатил от 300 до 450 фунтов. Ни у него, ни у Мэри Морстен не могло быть больших денег. Оба имели скромный достаток: у Уотсона была только его военная пенсия, а у Мэри Морстен– жалованье гувернантки, в конце 1880-х равнявшееся 50 фунтам в год, включая стол и жилье[45]. Наверно, им удалось отложить немного денег, но их не хватило на то, чтобы купить подходящий дом и должным образом его обставить.

Однако у Мэри Морстен было шесть жемчужин – часть сокровищ Агры, присланных ей майором Шолто, армейским сослуживцем ее покойного отца. Вероятно, некоторые из них, если не все, были проданы, чтобы выручить необходимые средства.

Уотсон совсем ничего не говорит о свадьбе – было ли это венчание в церкви или регистрация в брачном бюро. Скорее всего, это была скромная церемония. Не было ни денег, ни желания устраивать пышную свадьбу, а поскольку они не имели в Англии родственников и большого числа близких друзей, то, вероятно, гостей было мало.

Можно предположить, что присутствовала миссис Сесил Форрестер с семьей. Была также миссис Хадсон – Уотсон не мог не включить ее в список гостей. По-видимому, были приглашены полковник Хэйтер, бывший армейский приятель Уотсона из Рейгета, а также мистер и миссис Уитни. Уитни впоследствии сыграли небольшую роль в одном из дел, которые расследовал Холмс. Кэт Уитни была школьной подругой Мэри, а ее муж Айза стал одним из пациентов Уотсона. Стэмфорд, бывший ассистент Уотсона в Бартсе, познакомивший его с Холмсом, – еще один вероятный гость.

Но один старый друг определенно не присутствовал на свадьбе. Это Холмс, которого скорее всего не было в Англии: в это время он проводил расследование за границей. Когда несколько месяцев спустя, в июне 1889 года, он зашел к Уотсону, то осведомился о миссис Уотсон, выразив надежду, что она оправилась после волнений, связанных с делом Шолто. Следовательно, он не видел ее с сентября 1888 года (дата этого дела).

Но дату самой свадьбы установить невозможно. Она должны была состояться между концом ноября 1888 года, когда Уотсон еще жил на Бейкер-стрит, и 20 марта, когда Уотсон уже был женат и имел практику в Паддингтоне. Комментаторы предлагали разные варианты, от декабря 1888 года до января или февраля 1889-го. Последнее более вероятно. Если бы свадьба была в декабре, у Уотсона не хватило бы времени для всех необходимых приготовлений.

Судя по всему, возникла проблема с покупкой практики в Паддингтоне. Уотсон утверждает, что они въехали в свой дом вскоре после свадьбы. Возможно, задержка была вызвана юридическими сложностями или тем, что трудно было найти подходящий дом. Или пришлось ждать, пока строители или специалисты по интерьеру закончат ремонт.

Но как только они устроились у себя, Уотсон пришел в восторг. Впервые у него был собственный дом, и он с гордостью называет себя хозяином дома. Была нанята служанка, Мэри Джейн. Это оказалась неуклюжая, неряшливая девушка, и миссис Уотсон вынуждена была сделать ей предупреждение.

Помимо этой мелкой домашней неурядицы, Уотсон был всем очень доволен. За несколько первых недель брака он набрал восемь с половиной фунтов[46] веса – верный признак того, что человек пребывает в согласии с собой и с миром. Однако когда он брал газету и читал о последних подвигах Холмса, то, наверно, ощущал легкую ностальгию по прежним дням на Бейкер-стрит.

События вечера 20 марта 1889 года, несомненно, подтверждают, что, несмотря на счастливую жизнь в собственном доме, Уотсону не хватало волнующих приключений, которые давал ему длительный союз с Холмсом.

Глава девятая

Скандал и воссоединение

20 марта 1889

Он [Холмс] говорил о нежных чувствах не иначе как с презрительной усмешкой и с издевкой… И тем не менее одна женщина для него все-таки существовала, и этой женщиной была покойная Ирен Адлер, особа весьма и весьма сомнительной репутации.

Уотсон, «Скандал в Богемии»

В месяцы, последовавшие за женитьбой, Уотсон не виделся с Холмсом. Как нам известно, Холмса почти все это время не было в Англии, а когда он наконец вернулся на Бейкер-стрит, то предпочитал одинокую жизнь. Он избегал общества, «чередуя недели увлечения кокаином с приступами честолюбия», по выражению Уотсона. Регулярное употребление наркотиков свидетельствует о том, что его зависимость усиливалась. Пребывая в одиночестве после отъезда Уотсона, он вполне мог искать утешения в кокаине, хотя никогда бы не признался в этом. Когда Холмс не был одурманен наркотиками, он с головой уходил в разгадку тех дел, которые ставили в тупик полицию. Уотсон не уточняет, что это были за дела.

Сам Уотсон тоже был занят – расширением своей практики и тем, что он называет «чисто семейными интересами». Он признает, что из-за его брака они с Холмсом отдалились друг от друга. Такое положение дел длилось и усугублялось по мере того, как проходили дни. В конце концов между ними могла образоваться пропасть, слишком широкая, чтобы перейти ее, пока кто-нибудь из них не сделал бы усилия, чтобы ее уничтожить.

Характерно, что именно Уотсон проявил инициативу. Сомнительно, чтобы Холмс стал из кожи вон лезть, чтобы искать общения с Уотсоном. Гордость помешала бы ему это сделать. Также типично для Уотсона, что он действовал под влиянием порыва.

Вечером 20 марта 1889 года он случайно проходил мимо своей бывшей квартиры на Бейкер-стрит, возвращаясь домой от пациента. Поравнявшись со знакомой парадной дверью, он внезапно ощутил желание снова увидеть Холмса. Он дает яркое описание того, как стоит на улице, наблюдая за высокой худощавой фигурой старого друга, которая вырисовывается силуэтом на шторах, когда он расхаживает по освещенной гостиной.

Нужно отдать должное Холмсу: он приветствовал Уотсона с неподдельным радушием. Указав на кресло и придвинув коробку с сигарами, Холмс предложил ему виски с содовой и затем высказался относительно того, как хорошо тот выглядит. «Семейная жизнь вам на пользу», – заметил он.

Он поступил мудро. Более экспансивное приветствие было бы не в характере Холмса и смутило бы их обоих. Менее теплый прием мог бы вбить последний клин между ними. Но одной этой фразой Холмс дал понять, что принимает брак Уотсона, и выразил готовность продолжить их дружбу. Если и был лед в их отношениях, то он был сломан. Когда же Холмс методом дедукции сделал свои блистательные выводы на основании нескольких простых наблюдений, что всегда производило впечатление на Уотсона, пропасть окончательно между ними исчезла. В данном случае речь шла о состоянии левой туфли Уотсона: взглянув на нее, Холмс сделал правильный вывод о существовании Мэри Джейн – нерадивой служанки Уотсонов, которой миссис Уотсон сделала предупреждение.

После этого разговор вполне естественно перешел на последнее дело – Холмс показал Уотсону загадочное письмо от анонимного клиента. По счастливой случайности он вскоре прибыл сам. Как всегда не желая навязываться, Уотсон собрался уходить, но Холмс попросил его остаться. «Что я стану делать без моего Босуэлла», – сказал он. Холмс никогда еще не был так близок к тому, чтобы признаться, что скучает по Уотсону и ценит его помощь и дружбу.

Итак, Уотсон остался и участвовал не только в деле, связанном с бывшей оперной певицей Ирен Адлер и королем Богемии, но также и во многих других расследованиях, о которых позже напишет. Все было почти как в старые времена.

Вообще-то Уотсон был так захвачен этим делом, что вернулся на Бейкер-стрит на следующий день и заночевал там. Готовность, с которой он ухватился за шанс возобновить их прежнее партнерство, говорит о том, что ему действительно не хватало общества Холмса и их приключений.

Факты из биографии Ирен Адлер уже имелись в картотеке Холмса. Выяснилось, что она американка, родившаяся в Нью-Джерси в 1856 году. Таким образом, на момент событий, имевших место в марте 1889 года, ей был тридцать один год. Она обладала превосходным контральто и пела в Ла Скала, а также в императорской опере в Варшаве. Однако затем она ушла со сцены и поселилась в Лондоне. Выступая в Варшаве, она познакомилась с королем Богемии, и у них завязались отношения.

Уотсон слишком деликатен, чтобы уточнять природу этих отношений, однако король переписывался с примадонной и у нее остались несколько компрометирующих его писем, а также снимок, где они были сфотографированы вдвоем. Эту фотографию необходимо было вернуть, так как Ирен Адлер угрожала послать ее королю Скандинавии, на дочери которого августейший клиент Холмса планировал жениться. Подобный скандал мог положить конец помолвке. Как мы уже знаем, король Скандинавии был одним из клиентов Холмса в конце периода 1881–1889 годов.

Король Богемии называет Ирен Адлер известной авантюристкой – это, скорее всего, преувеличение. При подобных обстоятельствах его отношение к бывшей возлюбленной было предвзятым. Она несомненно была красивой и пленительной женщиной. Уотсон, который всегда был неравнодушен к женским чарам, был в восторге от нее. Даже Холмс увлекся Ирен, хотя Уотсон прилагает все усилия, чтобы доказать, что его старый друг не был в нее влюблен. Не в характере Холмса было питать романтическую страсть, но рассказ об этом деле начинается поразительной фразой: «Для Шерлока Холмса она всегда оставалась „Той Женщиной“». Впрочем, быть может, Уотсон принимает желаемое за действительное. Если бы только Холмс был способен любить, Ирен Адлер вполне могла оказаться женщиной того типа, на которой он мог бы жениться: красивая, талантливая, волевая и с твердым характером.

Холмс, несомненно, занимает оборонительную позицию по отношению к ней. Описывая ее как «самый лакомый кусочек на нашей планете», он поясняет, что выражает мнение грумов на конюшнях за ее домом, которых опрашивал в ходе своего расследования.

Она также была умна – необходимое качество, так как Холмса не влекло бы к ней, если бы она не обладала столь же острым умом, как и он сам. Несмотря на тщательно разработанный план раздобыть фотографию и письма, Ирен удалось ускользнуть от него и сбежать со своим мужем, с которым она только что обвенчалась. Она прихватила с собой компрометирующую фотографию, а также, по-видимому, и письма. Вместо них она оставила свою фотографию, которую Холмс попросил у короля Богемии в качестве вознаграждения. Позже он получил от своего клиента великолепную золотую табакерку, украшенную аметистом.

Холмс также сохранил соверен, который дала ему Ирен Адлер в уплату за то, что он был свидетелем на ее венчании с Годфри Нортоном. Как сказал Холмс Уотсону, он собирался носить монету на цепочке от часов в память об этом событии. Это единственный раз, когда Холмс проявляет признаки сентиментальности. Правда, не исключено, что он просто хотел, чтобы соверен служил напоминанием о том, что Ирен Адлер его перехитрила. Впервые Холмса победила женщина, и он все еще вспоминает об этом семь месяцев спустя, в сентябре 1889 года, во время дела о «Пяти апельсиновых зернышках».

Но если личность Ирен Адлер еще можно установить, то как насчет августейшего клиента Холмса?

Кем бы он ни был, это, безусловно, не король Богемии[47]. Эта страна перестала быть отдельным королевством в 1626 году, когда после смерти ее монарха королю Фердинанду Австрийскому удалось занять престол. В 1889 году Богемией правил император из династии Габсбургов, Франц Иосиф, и она входила в Австро-Венгерскую империю. Поэтому можно не принимать в расчет рассказ Уотсона о том, как Холмс установил связь своего клиента с Богемией по водяным знакам на его письме. Холмс действительно мог таким образом исследовать письмо, но с совершенно иными результатами.

Не следует также особенно доверять описанию короля, данному Уотсоном: по его словам, это броско одетый гигант шести футов шести дюймов ростом[48], с грудью и мускулатурой Геркулеса. Уотсон явно изменил внешность этого человека, чтобы его было нелегко узнать. Так называемый король Богемии не дал бы разрешения опубликовать этот рассказ, если бы его настоящее имя и статус были слишком явными. Поэтому все эти детали призваны сбить читателя со следа – как и намек, что у короля Богемии есть связи с австрийской ветвью династии Габсбургов. И тем не менее Уотсон дает несколько подсказок, указывающих на личность короля.

Он немец, холостяк тридцати лет; надеется жениться на принцессе; в его жилах течет королевская кровь, и он обладает наследственным королевским титулом. В то время, когда он обращается к Холмсу, он каким-то образом связан со скандинавским монархом, и эти отношения может погубить скандал, что сильно его беспокоит. Кроме того, хотя король явился к Холмсу в маске, тот узнал его по голосу. Когда же маска была снята, лицо клиента оказалось знакомо Холмсу. Помимо этого, Холмс открыто проявляет к нему неприязнь во время их беседы. И наконец, король находится в Лондоне в марте 1889 года.

Несмотря на явные сложности с его опознанием, предлагались разные кандидаты, включая сына императора Франца Иосифа, кронпринца Рудольфа, и даже Эдуарда, принца Уэльского, который позже стал Эдуардом VI. Оба были известными донжуанами.

Но ни одна из этих двух кандидатур не подходит. В марте 1889 года кронпринца Рудольфа уже не было в живых. Двумя месяцами раньше, 30 января, его тело нашли в охотничьем домике в Майерлинге, вместе с телом его семнадцатилетней любовницы, баронессы Марии Вечеры. По-видимому, принц Рудольф сначала застрелил баронессу, а потом покончил с собой.

Что касается Берти, принца Уэльского, то его кандидатура столь же маловероятна. Хотя он был женат на датской принцессе Александре (что согласуется с помолвкой короля Богемии с дочерью скандинавского короля), свадьба состоялась за двадцать шесть лет до описываемых событий, в 1863 году. В 1889 году принцу было сорок девять лет, и он был таким тучным, что за глаза его называли Толстобрюшкой. Кроме того, как бы отрицательно ни относился Холмс к гедонизму Берти, он бы не стал так открыто выказывать наследнику британского престола свое презрение.

Подходящего кандидата нет и среди многочисленных наследных принцев, великих герцогов, герцогов и графов, разбросанных по всей Европе в конце 1880-х.

Однако есть один человек, личность которого отвечает всем подсказкам, данным Уотсоном. Это немецкий граф, который, хотя и не имел королевского происхождения, был сыном принца. Кроме того, он мог считаться наследником если не королевского трона, то поста столь могущественного и престижного, что это перевешивало любые притязания на какое-нибудь незначительное королевство. К тому же он был холостяком, влюбленным, по слухам, в принцессу, на которой надеялся жениться, правда не скандинавскую, а немецкую, и принадлежала она к другой великой европейской королевской династии – Гогенцоллернов, с которой у этого графа были очень тесные связи. Однако существовали и скандинавские связи, но не матримониального, а политического свойства. И наконец, присущие ему личные качества (если мы не ошиблись), объясняют холодное и пренебрежительное отношение Холмса к этому человеку.

В придачу была и оперная певица – но не Ирен Адлер, что следует подчеркнуть. Ее тайный любовный роман с одним принцем и бывшим претендентом на руку той самой принцессы из династии Гогенцоллернов, на которой собирался жениться граф, привел к тому, что этот принц впал в немилость. Вследствие этого ему пришлось уйти со сцены общественной жизни незадолго до событий марта 1889 года. Унижение принца явилось грозным предостережением графу – оно продемонстрировало, что может случиться, если откроется его собственная связь с оперной певицей.

И вот последнее и решающее доказательство: этот самый граф был в марте 1889 года в Лондоне с деликатной дипломатической миссией. В этой ситуации нельзя было допустить даже малейшего скандала. Вполне возможно, что Майкрофт Холмс, имевший важные контакты с правительством, пригласил своего брата на прием в честь графа. Вот почему Холмс узнал своего клиента по голосу еще до того, как тот снял маску.

Это был граф Герберт фон Бисмарк, немецкий министр иностранных дел. Он был сыном Отто фон Бисмарка, всесильного канцлера при Вильгельме II, молодом германском императоре. Канцлер был награжден титулом принца за заслуги перед императорским домом Гогенцоллернов. Как сын Бисмарка, граф Герберт вполне мог надеяться унаследовать от отца пост канцлера Второго рейха. В марте 1889 года ему было сорок лет и он еще был холостяком. Хотя это на десять лет превышает возраст короля Богемии, описанного Уотсоном, быть может, доктор снова старается сбить нас с толку. Принцесса, о которой сказано, что она влюбилась в принца и надеялась выйти за него замуж, – Виктория (в семье ее звали Моретта). Она была дочерью покойного императора, кайзера Фридриха III, и бывшей императрицы Виктории (Вики), старшей дочери еще одной императрицы Виктории, английской королевы. Следовательно, Моретта приходилась королеве Виктории внучкой, а принцу Уэльскому племянницей. Она также была сестрой молодого кайзера Вильгельма II, который унаследовал престол менее года назад, в июне 1888 года, когда не стало его отца, Фридриха III.

Миссия графа Герберта в Лондоне в марте 1889 года заключалась в том, чтобы начать дружеские переговоры с Великобританией с целью ускорить создание англо-германского союза. Это была сложная задача, поскольку отношения между двумя этими странами отнюдь не были сердечными. Существовали давние личные и политические проблемы.

Берти, принц Уэльский, не делал секрета из своей неприязни и недоверия к аристократическому канцлеру и его сыну, которых он называл «эти зловредные Бисмарки». Дело еще усугублялось тем, что Вики, бывшую императрицу, не любили за ее слишком уж либеральные английские взгляды, а также за то, что королева Виктория продолжала оказывать влияние на свою старшую дочь. В этой непопулярности английское королевское семейство главным образом винило Бисмарков, которые вели личную вендетту против бывшей принцессы-цесаревны.

Недобрые чувства питало не только английское королевское семейство. Молодой кайзер Вильгельм II был оскорблен тем, что его дядя Берти обращается с ним просто как с племянником, что, по мнению Вильгельма, не вязалось с достоинством его императорского статуса.

Имелись и другие давнишние разногласия между Великобританией и Германией, одним из которых был вопрос о Шлезвиг-Гольштейне. В деталях этой чрезвычайно запутанной ситуации, по словам лорда Палмерстона, хорошо разбирались только три человека: принц-консорт, которого уже не было в живых, немецкий профессор, сошедший с ума, да еще он сам. Впрочем, он уже успел позабыть, в чем там дело. Положение Шлезвиг-Гольштейна было одной из причин прохладных отношений между двумя странами, которые граф Герберт фон Бисмарк надеялся наладить за время своего визита в Лондон. Именно в этой дипломатической сфере просматриваются скандинавские связи: хотя герцогства Шлезвиг и Гольштейн не являлись частью датской территории, король Дании правил ими до 1863 года, когда Австрия и Пруссия соединенными усилиями принудили датского короля отказаться от права на них.

Британия всецело поддерживала датчан, и дискуссия приняла более личный характер, когда принц Уэльский в марте того же года женился на датской принцессе Александре. Принцесса Александра до такой степени ненавидела немцев, что одиннадцать лет отказывалась от визитов в Берлин. Она не хотела ехать в Германию даже на похороны своего зятя, кайзера Фридриха III. Только благодаря особой просьбе королевы Виктории Александра в конце концов согласилась присутствовать на похоронах.

В довершение всего, в январе 1889 года, за два месяца до прибытия графа Герберта в Лондон, в «Колонь газетт» снова начали ворошить старый скандал, касавшийся сэра Роберта Морье, британского посланника в Санкт-Петербурге. Подозревали, что это было сделано по подстрекательству отца и сына Бисмарков. Скандал разгорелся из-за голословного утверждения, будто в 1870 году, во время франко-прусской войны[49], сэр Роберт передавал французскому маршалу Базеру информацию о передвижениях войск германской армии. Сэр Роберт яростно возражал против этого обвинения. В попытке вернуть себе честное имя он лично обратился к графу Герберту с просьбой опубликовать официальное опровержение этой клеветы. Граф отказал ему в этой просьбе в «резкой и некорректной форме».

С точки зрения дипломатии момент для возобновления атаки на сэра Роберта был выбран крайне неудачно, так как это не улучшало ни англо-германские отношения, ни репутацию графа Герберта в Англии. В своей передовице «Таймс» за 4 января 1889 года заняла жесткую позицию, обвиняя Бисмарков в разжигании антибританских настроений в Германии и предупреждая, что «их солдафонские манеры» не ведут к хорошему взаимопониманию между двумя странами. «Мы должны попросить германского канцлера, – говорилось в статье, – и тех, кто поет с его голоса, обращаться с английскими общественными деятелями как с английскими джентльменами».

Дело осложнялось и тем, что британское правительство, придерживаясь политики изоляционизма, с подозрением относилось к попыткам Германии создать союзы с другими европейскими государствами, особенно с традиционными противниками Британии – Францией и Россией. Такая ситуация усугубляла проблемы графа Герберта. В данном случае лорд Солсбери, премьер-министр, отказался подписать соглашение об англо-германском союзе, и граф вернулся домой с пустыми руками.

Обращаясь со своим клиентом столь неучтиво, Холмс, возможно, выражал это официальное недоверие. Впрочем, его холодность могла быть следствием личной антипатии. Граф Герберт был самодовольным, властным человеком. Он много пил и в пьяном виде становился агрессивным. Он имел привычку отдавать приказы своим иностранным коллегам, вместо того чтобы сесть за стол переговоров и дипломатично обсудить проблемы, – не лучшее качество для министра иностранных дел. Возможно, в отношении к нему Холмса отразилось личное мнение Майкрофта и его коллег из британского министерства иностранных дел, которые вполне могли испытать на себе высокомерие графа во время переговоров об англо-германском союзе.

Поскольку так много зависело от удачной миссии в Лондоне, вполне понятно, что граф Герберт опасался, как бы не выплыл наружу скандал, касающийся его и оперной певицы Ирен Адлер, – тем более что аналогичная связь между неким принцем и другой профессиональной певицей незадолго до того вызвала столько сплетен.

Но кто же были этот принц и его оперная певица, чьи отношения так напоминали связь графа Герберта и Ирен Адлер?

Это был красавец принц Александр (Сандро) Баттенбергский, второй сын принца Александра Гессенского. Отец Сандро вступил в морганатический брак с особой некоролевской крови, бывшей фрейлиной его сестры, русской императрицы, и вынужден был отказаться от права передать гессенский титул трем своим сыновьям.

Способный и умный, а также необычайно красивый, Сандро был посажен на престол Болгарии в 1870 году, после того как русские выгнали из страны турок. Поддерживая назначение Сандро правителем Болгарии, российское правительство надеялось, что он будет править как марионеточный принц, охотно проводя политику русского царя.

Обаяние Сандро и его красота так очаровали королеву Викторию, что она даже сравнила его со своим обожаемым Альбертом, принцем-консортом. Он также завоевал сердце девятнадцатилетней принцессы Виктории (Моретты), дочери Вики, бывшей германской императрицы, – той самой принцессы, на которой позже надеялся жениться граф Герберт. Но некоторые из надменных и более консервативных членов семейства Гогенцоллернов, которых поддерживал в этом Бисмарк, сочли Сандро неподходящим женихом для Моретты из-за морганатического брака его родителей. В результате молодого принца Болгарии вынудили отказаться от всех притязаний на руку Моретты.

События достигли апогея в 1886 году, когда Сандро, разгневавший царя своей независимой позицией, был похищен русскими агентами и принужден подписать отречение под дулом пистолета – к восторгу Бисмарка и огорчению королевы Виктории, которая мечтала о свадьбе очаровательного принца и своей внучки Моретты.

Несмотря на эти препятствия и неодобрение со стороны некоторых членов семьи, Моретта все еще лелеяла надежду, что в один прекрасный день ей позволят выйти замуж за красавца Сандро. Именно в это время появились слухи об интересе графа Герберта к Моретте. Его выбор был одобрен отцом, немецким канцлером, который видел все преимущества брака между сыном и принцессой из рода Гогенцоллернов, в результате которого граф Герберт стал бы членом королевской семьи и укрепил бы свои связи с кайзером.

Сандро оказался менее постоянным в любви, нежели верная Моретта. Он воспылал нежными чувствами к Иоганне Лойзингер, оперной певице, с которой тайно сочетался браком в феврале 1889 года, всего за месяц до прибытия графа Герберта в Лондон. Из-за этой связи Сандро лишился своего титула принца и, приняв имя графа Хартенау, удалился от общественной жизни. Его судьба послужила предостережением для графа Герберта, который увидел, какие последствия может вызвать огласка его собственной связи с оперной певицей.

Что же случилось со всеми этими людьми впоследствии?

Сандро безвременно умер от перитонита в тридцать шесть лет и был похоронен в Софии, в своем бывшем Болгарском королевстве. Через год после его смерти состоялась помолвка лишившейся последней надежды Моретты с принцем Адольфом цу Шаумбург-Липпе, за которого она позже вышла замуж. Через десять лет после смерти мужа, в возрасте шестидесяти одного года, она вышла за русского авантюриста Александра Зубкова, который был вдвое моложе Моретты. Промотав состояние жены, он бросил ее, оставив без гроша. Моретта, от которой отреклась ее семья, умерла через два года.

Ирен Адлер тоже скончалась прискорбно молодой, и причина ее смерти неизвестна. В рассказе о событиях марта 1889-го, опубликованном всего два года спустя, в июле 1891-го, под названием «Скандал в Богемии», Уотсон пишет о «покойной Ирен Адлер», хотя и не уточняет детали. Возможно, ему были известны не все факты.

Как и принц Александр, граф Герберт фон Бисмарк удалился от общественной жизни, но не из-за скандала, связанного с оперной певицей. 10 марта 1890 года, всего через год после встречи с Шерлоком Холмсом, надменный молодой германский император Вильгельм II отправил его отца, Отто фон Бисмарка, в отставку. По его выражению, он устал от того, что его пожилой канцлер обращается с ним, как со школьником. Принц Отто умер в 1898 году, граф Герберт – в 1904-м.

Что касается Вильгельма II, то его судьба повторила судьбу его канцлера. После победы союзников над немецкой армией в 1918 году, в конце Первой мировой войны, ему пришлось отречься от престола и отправиться в изгнание в Голландию. Там он провел двадцать два года своей жизни и успел увидеть приход к власти Гитлера и начало Второй мировой войны. Однако ему не суждено было стать свидетелем падения Третьего рейха и второго за двадцать семь лет поражения Германии.

Глава десятая

Женитьба и дружба

20 марта 1889 – 24 апреля 1891

Я рад, что у меня есть друг, с которым я могу обсудить результаты некоторых моих изысканий.

Холмс – Уотсону, «Голубой карбункул»

После дела о «Скандале в Богемии», отношения Холмса и Уотсона продолжились и стали почти прежними. Почти, но не совсем. Теперь Уотсон был женатым человеком, врачом, по горло занятым своей практикой. К тому же он жил в Паддингтоне, примерно в миле от своей прежней квартиры на Бейкер-стрит. Возобновление их прежних связей было постепенным процессом, и для этого требовалось время. Кульминация пришлась на лето 1889 года, затем, в течение 1890–1891 годов, был спад, что видно из примерной хронологии этого периода.

(Незаписанные дела 1889 года: «Пэредол Чэмбер»; Общество нищих-любителей; гибель британского парусника «Софи Эндерсон»; приключения Грайса Петерсонса на острове Юффа (Аффа)[50]; отравление в Кэмберуэлле. Поскольку Уотсон вел записи об этих расследованиях, он определенно принимал в них участие.)

Как показывает хронология, расследование, связанное с Мэри Сазерлэнд («Установление личности»), Холмс вел через месяц после окончания дела о «Скандале в Богемии». Сам Холмс говорит, что не видел Уотсона несколько недель, что согласуется с предлагаемой хронологией. Между тем Холмс получил в знак признательности от своих бывших августейших клиентов два роскошных подарка: золотую табакерку с огромным аметистом на крышке от разряженного короля Богемии и великолепный перстень с бриллиантом удивительной чистоты от королевской семьи Голландии.

Во время расследования «Установления личности» у Холмса было на руках еще двенадцать дел, включая «запутанную историю», произошедшую в Марселе, и развод Дандеса. Последнее – единственное расследование Холмса, связанное с матримониальными проблемами. Это было малоприятное дело, в котором жена жаловалась на привычку мужа вынимать после каждой трапезы вставную челюсть и бросать ее в супругу. Возможно, таким образом он протестовал против отсутствия у нее кулинарных способностей. Поскольку Холмс занимался лишь незначительными частностями, то, вероятно, не углублялся в это дело. И слава богу.

Как и в «Скандале в Богемии», именно Уотсон первым связался с Холмсом в самом начале дела об «Установлении личности», заглянув однажды вечером на Бейкер-стрит. Во время этого визита появилась Мэри Сазерлэнд со своей необычной историей об исчезновении ее жениха в день свадьбы, и Уотсон снова был вовлечен в расследование, на что пошел весьма охотно. Фактически в пяти делах из девяти инициатива общения с Холмсом принадлежала Уотсону. Именно ему обязан Холмс делом о «Пальце инженера»: он привез на Бейкер-стрит одного из своих пациентов, мистера Хэдерли, чтобы тот рассказал свою историю. Это было одно из расследований, которые, как утверждает Уотсон, он смог подкинуть Холмсу. Вторым было происшествие с обезумевшим полковником Уорбэртоном, рассказ о котором Уотсон не опубликовал. В этот список также следует включить и дело о «Морском договоре»[51], так как Холмс занялся им благодаря письму, присланному Уотсону его школьным приятелем, Головастиком Перси Фелпсом, который просил найти пропавший документ. И в этом случае Уотсон сразу же поспешил на Бейкер-стрит, чтобы изложить Холмсу все факты. Это свидетельствует о пламенном желании поддерживать контакты со своим старым другом.

Фактически во время расследования «Пяти апельсиновых зернышек» Уотсон временно переехал обратно на Бейкер-стрит: его жена гостила у своей тетушки. Возможно, это была та самая родственница, которая, как мы предположили в восьмой главе, жила в Эдинбурге и у которой Мэри Морстен проводила школьные каникулы. Однако следует отметить, что и пребывая на Бейкер-стрит, Уотсон продолжал заниматься своей практикой. Он посещал пациентов и, вероятно, днем возвращался в свой кабинет в Паддингтоне. Причиной участия Уотсона в деле о «Голубом карбункуле» стал еще один визит, который он нанес Холмсу 27 декабря, чтобы поздравить его с Рождеством.

Холмс же впервые посетил дом Уотсонов только в июне 1889 года, что становится очевидным, когда в «Приключении клерка» он осведомляется о здоровье миссис Уотсон. Следовательно, он не видел ее после «Знака четырех», то есть с сентября 1888 года, – более девяти месяцев.

Это подтверждают слова Уотсона о том, что, тогда как он постоянно навещал Холмса, ему лишь изредка удавалось уговорить своего старого друга заглянуть к ним с женой. Вероятно, у Холмса не было привычки наносить светские визиты кому бы то ни было. Однако создается впечатление, что он избегал встреч с миссис Уотсон, предпочитая ограничиваться исключительно дружбой с Уотсоном, как в старые времена на Бейкер-стрит. Он как будто игнорировал сам факт женитьбы Уотсона и существование его жены. Такое отношение приняло еще более резкую форму, когда, как мы увидим далее, Уотсон женился во второй раз. И тем не менее после первого визита к Уотсонам Холмс оттаял настолько, что заночевал у них в начале расследования дела о «Горбуне».

Некоторые комментаторы критиковали Уотсона за то, что он пренебрегал своей практикой и предоставлял заботиться о своих пациентах двум коллегам – Джексону, у которого была практика по соседству с ним в Паддингтоне, и Анструзеру, соседу в Кенсингтоне, пока сам странствовал с Холмсом. Некоторые даже усомнились в его профессионализме, предположив, что как доктору ему не хватало ответственности и от этого страдали пациенты. Однако это не так. Уотсон совершенно ясно утверждает, что его договоренность с Джексоном и, по-видимому, с Анструзером была взаимной и что он, в свою очередь, принимал их пациентов, когда возникала такая необходимость. В конце концов, у докторов, как и у всех людей, должен быть досуг.

А если проанализировать дела, мы увидим, что на самом деле Уотсон посвятил расследованиям всего несколько рабочих дней. Оставим пока что «Последнее дело Холмса» и рассмотрим только те зафиксированные расследования, которые имели место между 20 марта 1889 года («Скандал в Богемии») и ноябрем 1890 года («Шерлок Холмс при смерти»). За этот период, то есть за год и восемь месяцев, Уотсон провел одиннадцать дней вдали от своей практики. Тремя из этих расследований – «Установление личности», «Пять апельсиновых зернышек» и «Голубой карбункул» – друзья занимались вечерами, то есть не в рабочие часы. Если же возникали непредвиденные случаи, Уотсона подменял Джексон. Еще три дела – «Приключения клерка», «Человек с рассеченной губой» и «Союз рыжих» – выпали на уик-энд. Кабинет Уотсона, вероятно, был открыт по субботам, но почти наверняка был закрыт в воскресенье, и, таким образом, было потеряно всего три рабочих дня. Кроме того, в рассказе «Союз рыжих» Уотсон говорит, что, хотя основные события происходили в субботу, в тот день ему не нужно было навещать пациентов.

Каждое из дел, о которых повествуется в рассказах «Горбун», «Палец инженера» и «Шерлок Холмс при смерти», заняло целый день. Когда шло расследование дела о «Горбуне», о пациентах Уотсона позаботился Джексон – как, вероятно, и в двух других случаях. Выясняя обстоятельства дела о «Человеке с рассеченной губой», Уотсон вместе с Холмсом провел ночь в Кенте, но вернулся на Бейкер-стрит к завтраку и, вероятно, прибыл в Паддигнтон до того, как появился первый пациент.

Помимо «Последнего дела Холмса» только два расследования требовали длительного отсутствия – каждое из них заняло два полных дня. Это «Морской договор» и «Тайна Боскомской долины». Однако дело о «Морском договоре» имело место, по утверждению Уотсона, в то время года, когда «болеют мало». И хотя события «Тайны Боскомской долины» происходили, когда у Уотсона был длинный список пациентов, он договорился с Анструзером, чтобы тот взял на себя его практику.

Уотсон не привел подробности пяти незаписанных расследований 1889 года, и поэтому неизвестно, сколько рабочих дней потрачено на них. Но доктор наверняка организовал дела таким образом, чтобы пропустить как можно меньше рабочего времени, или же просил Джексона либо Анструзера позаботиться об его пациентах. В опубликованных рассказах нет свидетельства того, чтобы Уотсон в течение этого периода уезжал куда-то на длительное время, даже в отпуск. Тот факт, что в двух случаях миссис Уотсон отправлялась в гости одна, свидетельствует, что Уотсон был слишком занят своими профессиональными обязанностями, чтобы сопровождать ее. «Последнее дело Холмса», во время которого Уотсон уехал вместе со своим старым другом на континент, где пробыл около двух недель, было исключением. Мы рассмотрим его более детально в следующей главе.

Кроме участия в расследованиях, Уотсон также тратил часть своего свободного времени, записывая по вечерам предыдущие дела. Когда Холмс заходит к нему в начале «Приключения клерка», Уотсон замечает, что вчера вечером «разбирал свои старые заметки». Однако в тот период он не публиковал никаких рассказов об этих делах. Возможно, потому, что был слишком занят. А возможно, и по той причине, что, поскольку репутация Холмса была теперь широко известна по обе стороны Ла-Манша, больше не было необходимости пропагандировать профессиональное мастерство старого друга.

Практика Уотсона не страдала от его приключений с Холмсом – напротив, факты свидетельствуют об обратном. К лету 1889 года (дата расследования дела о «Горбуне»), всего через несколько месяцев после женитьбы и покупки практики в Паддингтоне, Уотсон явно был достаточно успешен. В рассказе об этом деле он упоминает о том, что «прислуга» уже отправилась спать. Одной из домашних работниц, несомненно, была горничная, взятая взамен неисправимой Мэри Джейн, которой, как мы знаем, было сделано предупреждение в марте того года. Другой, наверно, была кухарка. Кроме того, еще до начала дела о «Союзе рыжих» финансовое положение Уотсона настолько улучшилось, что он смог переехать в Кенсингтон – более фешенебельный и дорогой район, нежели Паддингтон. Это, несомненно, свидетельствует о его успехе в качестве практикующего врача.

Это и неудивительно. Пусть Уотсон и не был хирургом-консультантом высокой квалификации, он был способным и внимательным врачом общей практики. Это подтверждается тем, что он вылечил кондуктора вокзала Паддингтон от «тяжелой, изнурительной болезни», когда, по-видимому, не помогло другое лечение. В благодарность этот человек восхвалял Уотсона как врача, и в результате служащие вокзала пополнили список его пациентов. Возможно, этот кондуктор был одним из тех, кого Уотсон лечил бесплатно, потому что находил их случаи интересными с медицинской точки зрения. Холмс комментирует этот аспект профессионализма Уотсона в «Алом кольце».

Уотсон также был готов подняться с постели ночью, чтобы оказать помощь пациентам. Когда Холмс неожиданно заходит к нему как-то вечером без четверти двенадцать, Уотсон, уже собиравшийся ложиться спать, предполагает, что к нему пришли, чтобы позвать к пациенту. Он делает «недовольную гримасу», но готов отправиться туда и даже просидеть всю ночь у постели больного. Тем же летом 1889 года поздно вечером в квартиру Уотсонов прибыла миссис Уитни, чтобы попросить доктора найти ее мужа, одного из его пациентов. Он пропал два дня назад, и она подозревала, что муж в Ист-Энде, в притоне, где курят опиум. Несмотря на поздний час, Уотсон немедленно отправляется на поиски в экипаже. Миссис Уитни была подругой миссис Уотсон, но он реагировал бы аналогичным образом, кто бы из пациентов ни попросил о помощи.

В действительности Уотсон отнюдь не пренебрегал своими пациентами – напротив, он ставил их нужды превыше всего. В расследовании, предпринятом по просьбе Мэри Сазерлэнд («Установление личности»), Уотсон ограничивает свое участие вечерами, проводя день у постели тяжелобольного пациента. И это несмотря на то, что ему не терпится узнать об исходе дела.

Успех Уотсона в качестве врача общей практики, несомненно, был отчасти обусловлен его способностью к состраданию. Благодаря этому у него был подход к больным. Он сочувствовал людям, тревожился за некоторых из клиентов Холмса, особенно женщин. Однажды Холмс высказался об этом свойстве Уотсона в рассказе «Второе пятно»: «Прекрасный пол – это уж по вашей части». В «Москательщике на покое» он говорит о «врожденном обаянии» Уотсона, благодаря которому каждая женщина становится ему «сообщницей и другом». Совершенно очевидно, что женщины находили его привлекательным. Это также способствовало его успеху в качестве врача. Часто именно хозяйка дома выбирала семейного доктора, а Уотсон, надежный и внимательный, был превосходной кандидатурой.

И тем не менее, несмотря на то что исполнение профессиональных обязанностей отнимало у Уотсона много времени, он не мог противиться искушению поучаствовать в некоторых делах Холмса. Они манили его, как песня сирен, ибо жажда приключений была у него в крови. Играла тут роль и необходимость поддерживать уникальную мужскую дружбу с Холмсом, которая укрепилась за прошедшие восемь лет. Они не только были соседями по квартире на Бейкер-стрит, но и пережили вместе многие волнующие и опасные приключения. А когда Уотсон вновь оказался на Бейкер-стрит, в их отношения вернулся дух товарищества. В «Союзе рыжих» Уотсон сопровождает Холмса в Сент-Джеймс-Холл, где дает концерт Сарасате, прославленный испанский скрипач, а также засиживается со своим другом до утра за виски с содовой, обсуждая расследование.

Мэри Уотсон, умная, сердечная и великодушная женщина, понимала эту потребность мужа и ощущала – быть может, яснее, чем сам Уотсон, – силу союза между двумя этими мужчинами и всеми силами поощряла их дружбу. Менее благородная женщина могла бы попытаться разорвать подобный союз и, возможно, испортила бы таким образом собственные отношения с мужем. В «Тайне Боскомской долины» именно она уговаривает мужа сопровождать Холмса, в то время как Уотсон колеблется, принимать ли приглашение.

Сам Уотсон, кажется, стал яснее понимать характер их с Холмсом отношений с тех пор, как съехал с квартиры на Бейкер-стрит и больше не общался каждый день с Холмсом. Это позволило ему оценить свою собственную позицию.

«Трудно отказать Шерлоку Холмсу: его просьбы всегда так определенны и выражены таким спокойным и повелительным тоном», – замечает Уотсон в «Человеке с рассеченной губой». Он впервые так открыто высказывается о силе личности Холмса. Его реакция отчасти диктовалась искренним восхищением перед мощным интеллектом Холмса.

«Я так уважаю необычайные таланты моего друга, что всегда подчинялся его указаниям, даже если совершенно их не понимал», – признается он позже в рассказе «Шерлок Холмс при смерти».

Ни в одном из рассказов об их с Холмсом приключениях в период 1889–1891 годов нет и намека на раздражение, вызванное бесчувственностью или эгоизмом Холмса, которое ощущается в ранних рассказах. Когда Уотсон покинул Бейкер-стрит, 221b, он перестал испытывать напряжение, которое было неизбежно при таком тесном общении с Холмсом. Следовательно, на него больше не действовали наименее приятные качества его друга.

Сам Холмс прекрасно сознавал свое влияние на Уотсона и, по некоторым признакам, умышленно пользовался этим, чтобы манипулировать старым товарищем в своих целях.

«Я знаю, мой дорогой Уотсон, что вы разделяете мою любовь ко всему необычному, ко всему, что нарушает однообразие нашей будничной жизни», – говорит он в «Союзе рыжих», тем самым давая понять, что знает, как страстно Уотсон жаждет приключений. Тот сам открыто признается в этом в «Горбуне», описывая «полуспортивный азарт, то захватывающее любопытство, которое я всегда испытывал, участвуя в расследованиях Холмса».

Слова Холмса об «однообразии нашей будничной жизни» можно считать комментарием к образу жизни Уотсона – женатого человека и врача общей практики. Холмсу такое существование, должно быть, казалось слишком уж традиционным и нудным – как его собственное в те периоды, когда он не был увлечен расследованием. Иногда его отношение к профессиональным обязанностям Уотсона бывает бесцеремонным, даже эгоистичным, что видно из диалога, который Уотсон приводит в «Морском договоре».

«– Мои пациенты… – начал было я.

– О, если вы находите, что ваши дела интереснее моих… – сердито перебил меня Холмс».

В ответе Уотсона звучат чуть ли не виноватые нотки: «Я хотел сказать, что мои пациенты проживут без меня денек-другой, тем более что в это время года болеют мало». Холмс явно оказывает давление на Уотсона, чтобы тот отдал предпочтение его делам, а не нуждам своих пациентов.

Уотсон был не единственным из тех, кто ощущал силу личности Холмса. Миссис Хадсон тоже испытала ее на себе. В рассказе «Шерлок Холмс при смерти» она не вызвала доктора, оправдываясь тем, что Холмс, который серьезно болен, запретил ей это делать. Она признается Уотсону: «Вы знаете, какой он властный. Я не осмелилась ослушаться его».

Рассказ «Шерлок Холмс при смерти» иллюстрирует также черствость и холодность Холмса, уже упомянутые в одной из предыдущих глав. Эти свойства его характера еще ярче проявятся позже, в событиях, которые имели место в 1891 году.

В рассказе «Шерлок Холмс при смерти» Холмс обманывает и миссис Хадсон, и Уотсона, заставляя поверить, что он умирает. Он сообщает, что заразился редкой болезнью, распространенной среди кули, во время расследования в районе доков Ротерхита. Холмс даже доходит до того, что применяет румяна и вазелин и покрывает губы пчелиным воском, чтобы создать впечатление, будто у него лихорадка. Это еще один пример использования маскировки и его любви к театральности[52]. Однако, судя по всему, Холмс и не думает о том, как все это подействует на миссис Хадсон и Уотсона – двух людей, которые искренне беспокоились о его здоровье. Он довел миссис Хадсон до слез, а Уотсон, в ужасе от прискорбного состояния своего старого друга, пришел в полное отчаяние. К тому же его «глубоко оскорбил» отказ Холмса принять от него медицинскую помощь. «Вы, Уотсон, – говорит Холмс, – в конце концов только обычный врач, с очень ограниченным опытом и квалификацией».

В защиту Холмса следует заметить, что цель этого изощренного обмана – заманить на Бейкер-стрит Кэлвертона Смита, который убил своего племянника Виктора Сэведжа и покушался на жизнь Холмса. Там его должен был арестовать инспектор Мортон. И тем не менее объяснения Холмса по поводу его поведения звучат не слишком убедительно. «Признайтесь, – говорит он Уотсону, – что умение притворяться не входит в число ваших многочисленных талантов. Если бы вы знали мою тайну, вы никогда не смогли бы убедить Смита в необходимости его приезда, а этот приезд был главным пунктом моего плана».

Это недалеко от истины. Уотсон был слишком честным по натуре, чтобы убедительно лгать. Но вряд ли благие намерения Холмса могут служить оправданием его мистификации, даже при том, что, рассыпавшись в извинениях, Холмс заверил Уотсона в уважении к его профессиональным качествам и пригласил в тот же вечер отобедать у Симпсона. Тем более что сам он получил не меньшее удовольствие от трапезы, чем Уотсон, поскольку голодал три дня, чтобы выглядеть изможденным. Его извинения не были достаточной компенсацией за эмоциональную травму, которую он нанес Уотсону и миссис Хадсон. Не говоря уже о том, что Уотсону пришлось бросить своих пациентов, чтобы поспешить к постели Холмса.

Вообще-то Холмса гораздо больше беспокоило успешное завершение дела, нежели чувства его старого друга и квартирной хозяйки. Поздравляя себя, он говорит, что разыграл свою болезнь «со старанием настоящего актера». И, как будто для того, чтобы еще больше оскорбить Уотсона, забывает о нем, хотя сам же попросил спрятаться за спинкой кровати, чтобы быть свидетелем. «Боже мой! Ведь я совершенно забыл о нем… Подумать только, что я упустил из виду ваше присутствие!» – восклицает Холмс, когда Уотсон выходит из укрытия.

Действительно, подумать только!

Уотсон не комментирует действия Холмса и его поведение и лишь выражает облегчение по поводу того, что его старый друг, слава богу, жив и здоров. Такая реакция – еще одно доказательство степени его уважения к Холмсу, а также собственного добродушия. Менее терпимый и снисходительный человек мог бы немедленно покинуть этот дом в гневе.

Однако Холмс нуждался в их дружбе не меньше, чем Уотсон, и доктору это было известно, хотя Холмс лишь изредка выражал свои чувства. Кроме Уотсона, у него не было друзей, которые бы навещали его, как он признается в «Пяти апельсиновых зернышках». «В гости ко мне никто не ходит», – добавляет он. Но, вероятно, он часто общался с Майкрофтом, по крайней мере в конце этого периода, что покажут дальнейшие события.

Холмсу очень не хватало общества Уотсона, особенно его умения слушать не перебивая. Доктор также был единственным человеком, с которым Холмс мог свободно делиться своими мыслями. «Вы умеете молчать, – говорит он Уотсону в „Человеке с рассеченной губой“. – Благодаря этой способности вы – незаменимый товарищ… Мне нужно с кем-нибудь поболтать, чтобы разогнать неприятные мысли».

А порой он ценил и советы Уотсона, а также практическую помощь, которую он мог оказать при расследовании. В рассказах «Горбун» и «Шерлок Холмс при смерти» Уотсон нужен был своему другу в качестве свидетеля событий. В деле о «Морском договоре» Уотсон находится при Перси Фелпсе в роли спутника и доктора, когда Холмс отсылает их обоих в Лондон, где они должны были переночевать на Бейкер-стрит. Познания Уотсона в медицине также пригодились в «Приключении клерка»: он спас жизнь Беддингтона, известного грабителя и взломщика сейфов, когда тот пытался покончить жизнь самоубийством.

И тем не менее во всех записях Уотсона, относящихся к 1889 году, встречаются указания на то, что Холмс предъявлял слишком высокие требования к своей дружбе с Уотсоном. Такая ситуация была для Уотсона слишком утомительной и даже вредной с психологической точки зрения. Его самооценка страдает в этот период, когда он сравнивает свои умственные способности с интеллектом Холмса. «Я не считаю себя глупее других, но, когда я имею дело с Шерлоком Холмсом, меня угнетает тяжелое сознание собственной тупости», – признается он в «Союзе рыжих».

Положение спасли два обстоятельства: переезд Уотсона в Кенсингтон и расследование дела такой огромной важности и конфиденциальности, что Холмс не мог рассказать о нем даже Уотсону.

В какой-то момент между 27 декабря 1889 года (предположительная дата дела о «Голубом карбункуле») и октябрем 1890 года (общепризнанная дата расследования «Союза рыжих») Уотсон продал свою практику в Паддингтоне и переехал в Кенсингтон. Правда, неизвестно, когда именно это произошло. Сам Уотсон мимоходом упоминает о перемене адреса в «Союзе рыжих». В своей лаконичной манере он роняет, что едет домой в Кенсингтон. Его дом находился возле Черч-стрит: в рассказе «Пустой дом» Холмс, переодетый старым букинистом, сообщает, что он сосед Уотсона, поскольку его магазин находится на углу Черч-стрит. Помимо этого эпизода, а также информации, что у Уотсона имеется «услужливый сосед» по фамилии Анструзер, мало что известно об этом. Даже точный адрес замаскирован. В «Последнем деле Холмса», которое будет подробнее рассмотрено в следующей главе, Уотсон описывает, как Холмс перелез через стену сада прямо на Мортимер-стрит, где остановил кэб. Однако поскольку в Кенсингтоне нет и никогда не было Мортимер-стрит, можно предположить, что Уотсон намеренно дал ложный адрес, чтобы скрыть настоящий. Так же он поступал и с другими фактами, например с личными именами и точным местоположением дома 221b по Бейкер-стрит.

В течение 1890 года было только три дела, отчеты о которых Уотсон записал. Хотя исследователи расходятся насчет того, что это за расследования, скорее всего, это были (согласно хронологии, приведенной ранее в этой главе) «Тайна Боскомской долины», «Союз рыжих» и «Шерлок Холмс при смерти». Последние два дела имели место после переезда Уотсона в Кенсингтон[53].

Уменьшение числа дел Холмса, в которых принимал участие Уотсон, могло быть вызвано сменой адреса. Кенсингтон находился в двух милях от Бейкер-стрит – вдвое дальше, чем Паддингтон. Поэтому Уотсону было не так легко заскочить в свою бывшую квартиру, как он делал это в предыдущем, 1889 году. Хотя его новая практика была меньше, чем в Паддингтоне, он был очень занят. В «Тайне Боскомской долины» Уотсон говорит, что у него «очень много пациентов».

Как мы увидим в следующей главе, Холмс был также занят одним расследованием, которое отнимало у него много времени и требовало внимания в последней части этого периода.

Очевидно, Холмс не навещал Уотсонов в течение 1890 года. Уотсон участвовал в трех его делах, причем в двух случаях его вызывал Холмс – один раз телеграммой («Тайна Боскомской долины»), второй раз – через миссис Хадсон. Она взялась зайти к Уотсону, когда Холмс был болен («Шерлок Холмс при смерти»). Однако из ее слов ясно, что просьба о визите Уотсона исходила от самого Холмса. Вначале он отказывался от медицинской помощи, но наконец нехотя согласился, добавив: «В таком случае, позовите Уотсона».

Единственное дело, в котором Уотсон участвовал по собственной инициативе, – «Союз рыжих». Он «зашел на минутку» на Бейкер-стрит – единственный зафиксированный случай за весь 1890 год. По-видимому, в это время у него было мало пациентов, так как он говорит Холмсу: «Сегодня я свободен». И добавляет: «Моя практика вообще отнимает у меня не слишком много времени». Последнюю фразу, пожалуй, не следует понимать слишком буквально. Вероятно, таким образом Уотсон успокаивает свою профессиональную совесть. Правда, не исключено, что ему наскучила ежедневная рутина. В конце концов, ему было лет тридцать семь – тридцать восемь, и первая вспышка энтузиазма при возвращении в медицинскую профессию несколько угасла. Итак, когда образовалось свободное время, Уотсон почувствовал, что ему нужно как-то разнообразить жизнь, и отправился к Холмсу.

До «Тайны Боскомской долины» он был занят по горло, так что даже колебался, принимать ли приглашение Холмса ехать в Хирфордшир и расследовать дело. Только поддавшись на уговоры жены, Уотсон согласился. «Анструзер примет их вместо тебя. Последнее время у тебя очень утомленный вид. Я думаю, что перемена обстановки пойдет тебе на пользу», – уверяет она, тем самым выражая и понимание отношений между Уотсоном и Холмсом, и беспокойство заботливой жены о здоровье мужа.

Фактически к концу этого периода друзья медленно отдаляются друг от друга, все более поглощенные своей собственной жизнью. Уотсон это сознавал: он выражает чувство нарастающего разрыва в рассказе «Последнее дело Холмса».

«Тесная дружба», связывавшая Уотсона и Холмса, по словам доктора, «приобрела несколько иной характер». Между ноябрем 1890 года (дата дела «Шерлок Холмс при смерти») и ранней весной 1891 года Уотсон не видится с Холмсом и узнает о деятельности своего старого друга только из газет. Таким образом ему стало известно, что Холмс по просьбе французского правительства занимается каким-то делом чрезвычайной важности. Из двух коротких писем, которые Холмс прислал Уотсону из Нарбонна и Нима, стало ясно, что Холмс пробудет во Франции длительное время.

Поэтому Уотсон был совершенно не в курсе того факта, что Холмс также был занят еще более важным делом, которое в случае удачи стало бы его величайшим триумфом.

Глава одиннадцатая

Последнее дело Холмса

24 апреля 1891 – 4 мая 1891

В тот день, Уотсон, когда я увенчаю свою карьеру поимкой или уничтожением самого опасного и самого талантливого преступника в Европе, вашим мемуарам придет конец.

Холмс, «Последнее дело Холмса»

Нет ничего удивительного в том, что Уотсон не знал, что в период с 1888 года (примерная дата дела о «Долине страха») по апрель 1891-го Холмс продолжал заниматься расследованием преступной деятельности профессора Мориарти. Холмс умышленно держал его в неведении и прежде, когда расследовал гораздо менее значительные дела. А поскольку в данном случае расследование было связано с секретной работой и тайным сбором информации, никакие подробности этого дела не должны были просочиться наружу. Причина была не в том, что Холмс не доверял Уотсону, – его друг не раз доказывал, что на его умение молчать можно положиться.

Молчание Холмса было отчасти обусловлено врожденной скрытностью, которая, как мы видели, была важным свойством его характера. Но главная причина заключалась в том, что это предприятие было сопряжено с опасностями. Мориарти, у банды которого было на счету более сорока убийств, вполне мог отдать приказ убить Уотсона, если бы заподозрил, что тот активно участвует в расследованиях Холмса. Что касается опасности, угрожавшей его собственной жизни, Холмс был готов рисковать. Очевидно не желая навлекать на Уотсона неприятности, Холмс с ноября 1890 года (дата дела «Шерлок Холмс при смерти») не предпринимал попыток связаться с другом. Правда, как нам известно, основную часть этого времени Холмс провел во Франции, работая по заданию французского правительства.

Как предположил Эдвард Ф. Кларк Младший в своем эссе «Исследование неизвестной истории», миссия во Франции могла быть связана с Мориарти. Кларк выдвигает теорию, что Холмс занимался возвращением картины, похищенной из Лувра организацией Мориарти. Однако в опубликованных рассказах нет доказательств, что это так.

Поскольку Уотсон ничего не знал о постоянном интересе старого друга к Мориарти, невозможно составить детальную хронологию дел Холмса в первые месяцы 1891 года. Опираясь на сжатые сведения, которые он изложил Уотсону, когда расследование близилось к концу, можно составить довольно связную картину хотя бы последней части этого расследования.

С тех пор как Холмс впервые столкнулся с Мориарти во время дела о «Долине страха», преподавательская карьера профессора была закончена. Хотя против него не было никаких доказательств, «темные слухи» вынудили его оставить кафедру математики в провинциальном университете, и профессор переехал в Лондон. Там он якобы зарабатывал на жизнь в качестве частного репетитора, готовя молодых людей к экзамену на офицерский чин. Для Мориарти это было понижением в должности. В силу сложившихся обстоятельств он попал на орбиту Холмса. Когда Мориарти поселился в Лондоне, Холмсу стало легче следить за его деятельностью. По-видимому, Мориарти прибыл в Лондон всего за три месяца до событий 24 апреля – следовательно, он ушел со своей университетской должности в декабре, в конце Михайлова (то есть осеннего) триместра.

Несмотря на то что Мориарти находился теперь ближе, добывать улики, которые нужны были, чтобы доказать в суде виновность профессора, было по-прежнему трудно. Как Холмс объясняет Уотсону, Мориарти никогда не был связан напрямую ни с одним преступлением. Они совершались членами его организации, а когда кого-то из них арестовывали, синдикат обеспечивал деньги для их защиты или для залога. И тем не менее на протяжении первых месяцев 1891 года расследование Холмса не только доставляло Мориарти значительные неудобства, но и сильно мешало его планам. К 24 апреля Холмсу требовалось всего три дня, чтобы завершить расследование. После этого Мориарти и его банда были бы арестованы инспектором Петерсоном, детективом из Скотленд-Ярда, который официально вел это дело.

Охота на Мориарти стала наивысшей точкой в профессиональной карьере Холмса. Он говорит Уотсону, что на его счету более тысячи расследований, и он чувствует себя усталым и разочарованным. Хотя Холмсу было всего тридцать семь, он серьезно подумывал о том, чтобы удалиться на покой. Но только после того, как Мориарти будет арестован. «Уверяю вас, Уотсон, что если бы мне удалось победить этого человека, если бы я мог избавить от него общество, это было бы венцом моей деятельности, я считал бы свою карьеру законченной и готов был бы перейти к более спокойным занятиям», – поделился он со своим старым другом. В последнем письме к Уотсону он пишет, что его «жизненный путь дошел до своей высшей точки».

Холмс мог себе позволить отойти от дел. Вознаграждение, которое он получил от скандинавского королевского семейства в 1888 году и совсем недавно от французского правительства, было достаточно щедрым, чтобы дать ему такую возможность. После ареста Мориарти со своей шайкой Холмс намеревался посвятить свое время и энергию химическим исследованиям. Однако пока что он не упоминает о планах поселиться в сельской местности или уехать за границу.

Важно рассмотреть психологическое состояние Холмса в тот период его жизни, так как, по моему мнению, оно значительно повлияло на его дальнейшие действия. В опубликованных рассказах имеются признаки того, что в течение этих трех лет Холмс страдал маниакальной депрессией. Возможно, ее вызвала утрата общества Уотсона и усугубили непосильный груз дел и более частое использование кокаина. В «Скандале в Богемии» Уотсон пишет, что Холмс «чередует недели увлечения кокаином с приступами честолюбия». Наркотик усиливал «высокое» и «низкое» состояние его ума. В рассказах этого периода Уотсон несколько раз упоминает странное поведение своего старого друга. В одном случае, в состоянии «безудержного волнения», Холмс поднял сжатые кулаки. В другой раз у него случился приступ «безудержного возбуждения», последовавшего за состоянием «такой подавленности», в каком Уотсон никогда его не видел. Думаю, повторение слова «безудержный» о многом говорит.

Холмс начал сомневаться в ценности всей своей работы и существования. Какой смысл во всем этом? Куда это ведет? В таком состоянии ума он утратил интерес к чему бы то ни было. «Вся моя жизнь – сплошное усилие избегнуть тоскливого однообразия будней», – признается он Уотсону в «Союзе рыжих».

Холмс начал искать утешения в природе, словно логика и разум больше его не удовлетворяли. В «Морском договоре» Уотсон описывает, как он рассматривает розу. И это человек, которому Уотсон поставил ноль за знания по ботанике![54] «Эта сторона его характера мне еще не была знакома, – замечает Уотсон, – я до сих пор ни разу не видел, чтобы он проявлял интерес к живой природе». Перед поединком с Мориарти Холмс выразил эту тягу к природе в более конкретной форме. «В последнее время, – говорит он, – меня… больше привлекало изучение загадок, поставленных перед нами природой, нежели те поверхностные проблемы, ответственность за которые несет несовершенное устройство нашего общества». Последнее замечание, несомненно, относится к преступлению и его раскрытию.

Подобная смена настроения обнаруживается также в изменившемся отношении к закону и правосудию и к своей собственной роли их защитника. В двух расследованиях этого периода, «Голубом карбункуле» и «Тайне Боскомской долины» (первое дело связано с кражей, второе – с обвинением в убийстве), Холмс готов позволить преступнику избежать судебного разбирательства. Он чувствовал, что делу справедливости лучше послужит снисходительность, нежели буква закона.

Такие перемены достигают апофеоза в его отношении к Мориарти. Этот человек не просто преступник – он воплощение зла. Нужно освободить общество от его присутствия, и, берясь за эту задачу, Холмс как бы возлагает на себя обязательство, которое сродни моральному, если не религиозному, крестовому походу.

К 24 апреля этот крестовый поход завершился. Благодаря небольшой оплошности Мориарти, суть которой Холмс не уточняет, сеть медленно накрывала профессора и его организацию. Были предприняты «последние шаги», и арест преступников должен был состояться в следующий понедельник, через три дня. И снова Холмс не уточняет, что это за последние шаги. Наверно, они были связаны с бумагами, которые Холмс хранил в своем бюро в синем конверте с надписью «Мориарти», в ящике под литерой «М». Позднее он попросит передать эти бумаги инспектору Петерсону. Эти документы были чрезвычайно важны для признания членов банды Мориарти виновными на суде.

Поскольку в этих бумагах содержались столь важные доказательства, Холмс проявил поразительную безответственность, оставив их в бюро у себя дома. Он знал, что люди Мориарти вполне способны по приказу профессора вломиться в дом и украсть документы. Фактически в ту самую ночь была сделана попытка поджечь квартиру на Бейкер-стрит, 221b. К счастью, был нанесен лишь небольшой ущерб. Небрежности Холмса нет оправдания – если только у него не было веских оснований считать, что документы будут в большей безопасности у него дома, нежели у инспектора Петерсона. Хотя он никого прямо не обвиняет, в опубликованных рассказах есть намек на то, что к Мориарти поступала информация о тактике Холмса при сборе улик против него.

«Ему становился известен каждый шаг, который я предпринимал для того, чтобы поймать его в свои сети», – рассказывал Холмс Уотсону. Сам Мориарти сообщил Холмсу, что знает «каждый ход» в его игре. Это признание – как бы намек на то, что у него есть осведомитель в Скотленд-Ярде.

Об инспекторе Петерсоне ничего не известно. В опубликованных рассказах он больше не упоминается. Это говорит о том, что, в отличие от Лестрейда и других детективов Скотленд-Ярда, он никогда не встречался с Холмсом ни в одном другом расследовании – ни до, ни после дела Мориарти. Как офицер полиции Петерсон был некомпетентен. Он позволил сбежать не только Мориарти, но и полковнику Морану, начальнику штаба профессора, а также двум другим членам банды. Петерсон также передал Холмсу неверную информацию.

Все это свидетельствует о том, что Петерсон или кто-то из его коллег состоял на жалованье у Мориарти и что Холмс это подозревал. К сожалению, бывают коррумпированные полицейские, и это объясняет, почему Мориарти знал заранее каждый ход Холмса и каким образом ему вместе с некоторыми членами шайки удалось избежать ареста. Возможно, в этом причина необъяснимого поведения Холмса, державшего такие важные документы в своем бюро. Когда Холмс инструктировал Уотсона, чтобы тот передал конверт Петерсону, у него, конечно, не было выбора. Какие бы подозрения он ни питал относительно Петерсона или одного из его коллег, инспектор официально вел это дело. А поскольку не было доказательств против него или какого-нибудь другого полицейского, Холмс обязан был довести любые улики до сведения Скотленд-Ярда.

Был у Мориарти осведомитель в Скотленд-Ярде или нет, такой поворот событий встревожил его настолько, что, отбросив все претензии на респектабельность, утром 24 апреля он лично явился к Холмсу. Он пришел без предупреждения, застав Холмса врасплох. Правда, у того хватило присутствия духа, чтобы, когда Мориарти вошел в комнату, сунуть в карман халата револьвер, который он из предосторожности держал в ящике своего стола. Фактически это была первая встреча противников лицом к лицу. Она показывает, что профессор готов был предпринять отчаянные меры, чтобы защитить себя и свою организацию.

Причина его прихода была проста. Он хотел пригрозить Холмсу, что, если тот не прекратит расследование, профессор лично отдаст приказ его убить. Как предстояло вскоре обнаружить Холмсу, это была не просто угроза. Он также знал, что бесполезно обращаться за помощью в полицию. Агенты Мориарти были слишком многочисленны, и роковой удар мог быть нанесен в любое время и в любом месте.

Как, вероятно, и ожидал Мориарти, Холмс отказался бросить расследование. Профессор был в высшей степени умен, и, в то время как Холмс составлял на него досье, Мориарти также собирал информацию о своем противнике.

После ухода Мориарти Холмс в середине дня направился на Оксфорд-стрит по какому-то делу, суть которого не уточняет. Пока он находился в том районе, были совершены две попытки покушения на его жизнь. Первая имела место на углу Бентинк-стрит и Уэлбек-стрит: его чуть не переехал фургон, запряженный двумя лошадьми, мчавшимися с большой скоростью. Вторая попытка была сделана вскоре после этого на Вир-стрит, где с крыши дома свалился кирпич и упал в нескольких дюймах от Холмса. Мориарти, не теряя времени, осуществил свою угрозу.

Холмс подозвал полисмена, но не смог доказать, что это было сделано намеренно. На крыше обнаружили сложенные кирпичи и куски шифера: скоро должен был начаться ее ремонт. Один кирпич могло случайно сдуть ветром.

После этого Холмс посетил своего брата Майкрофта в его квартире на Пэлл-Мэлл, благоразумно добравшись туда в кэбе. Хотя он не уточняет цели этого визита, вероятно, Холмс хотел оговорить с братом, как распорядиться его имуществом в случае его смерти. В свете событий того дня такая возможность вырисовывалась все определеннее.

Проведя день с Майкрофтом, он направился к Уотсону в Кенсингтон. Хотя Холмс уже принял решение уехать за границу и вернуться только после ареста Мориарти и его банды, идея пригласить Уотсона с собой, вероятно, появилась только во время визита к брату. Вообще-то ее мог предложить Майкрофт. Он, конечно, очень беспокоился о безопасности Холмса, и мысль о том, чтобы тот путешествовал вместе со спутником, который к тому же был доктором и привык спокойно действовать в критической ситуации, представлялась крайне разумной.

Самому Холмсу эта идея явно пришлась по вкусу, хотя он и сознавал опасность, грозившую Уотсону в том случае, если он примет это предложение. Однако и Майкрофт и Шерлок наверняка были убеждены, что если план будет тщательно продуман, риск минимален. Должно быть, братья детально обсудили в тот день как распоряжения относительно имущества Холмса, так и этот план. Их стратегия была такова: если Уотсон согласится сопровождать Холмса на континент, ему следует в тот же вечер отправить с посыльным свой багаж на вокзал Виктория, не указав пункт назначения. Назавтра ранним утром тот же человек должен нанять экипаж, причем не брать ни первый, ни второй кэб, который попадется ему навстречу. Затем Уотсон должен поехать на Стрэнд, к Лоусерскому пассажу. Ему нужно пройти через весь пассаж и очутиться на другом его конце ровно в четверть десятого. Там его будет ждать двухместная карета. Извозчиком, неизвестным Уотсону, был Майкрофт. Это еще один пример врожденной скрытности Холмса. Не было никаких причин, по которым Уотсону не следовало об этом знать. Экипаж отвезет его на вокзал Виктория как раз вовремя, чтобы сесть на экспресс, следующий на континент. Холмс будет ждать Уотсона в зарезервированном купе первого класса, втором от начала.

План казался безупречным. Было мало шансов, что Мориарти узнает о нем и пошлет своих агентов выслеживать их. Ни одному из них не могло прийти в голову, что Мориарти будет лично их преследовать и попытается убить.

Однако Холмсу вскоре напомнили о том, что его жизнь в опасности, пока он находится в Лондоне. По пути в Кенсингтон, где он собирался рассказать Уотсону о своем плане, на него напал один из людей Мориарти, который следил за ним в тот день. Будучи хорошим боксером, Холмс нокаутировал его и сдал полиции. Однако по-прежнему оставалась угроза в лице полковника Морана, начальника штаба Мориарти. Он был превосходным стрелком и, как уже было известно Холмсу, у него имелось духовое ружье, изготовленное по заказу Мориарти фон Хердером, слепым немецким механиком. Прибыв в дом Уотсона, Холмс первым делом закрыл ставни, опасаясь выстрела из духового ружья. Это было идеальное оружие, мощное и бесшумное, которое Моран спустя три года использует для зловещей цели.

В тот вечер 24 апреля, когда Холмс вошел в кабинет Уотсона, доктор был один. Миссис Уотсон уехала погостить к знакомым, и он предполагал провести вечер за чтением. Уотсон не видел Холмса несколько месяцев – вероятно, с ноября 1890 года, когда произошли события, описанные в рассказе «Шерлок Холмс при смерти». Он считал, что Холмс все еще находится во Франции, занимаясь важным расследованием по просьбе французского правительства, поэтому появление Холмса явилось полной неожиданностью – как и предложение отправиться вместе с ним на неделю на континент. Однако когда его старый друг объяснил причину, стоявшую за этой просьбой, – угрозу его жизни со стороны профессора Мориарти, – Уотсон согласился не раздумывая. У него тогда было немного пациентов, и он знал, что Анструзер, «услужливый сосед», охотно согласится заменить его на время отсутствия.

«Вы, я думаю, ничего не слышали о профессоре Мориарти?» – прямо спрашивает Холмс, и Уотсон отвечает: «Нет».

Заявление Уотсона о неведении относительно существования Мориарти вызвало насмешливые комментарии некоторых критиков. Однако оно вполне объяснимо, если сопоставить даты публикации двух рассказов – «Долина страха» и «Последнее дело Холмса». «Последнее дело…» было впервые опубликовано в журналах «Стрэнд» и «Макклюрз» в декабре 1893 года, то есть через два года и девять месяцев после описанных там событий. «Долина страха» была напечатана в «Стрэнде» гораздо позже: она выходила выпусками с сентября 1914 года по май 1915-го. Поэтому в то время, когда было опубликовано «Последнее дело Холмса», читатели Уотсона ничего не знали ни о Мориарти, ни о столкновении с ним Холмса в 1888 году, при расследовании дела о «Долине страха».

Поэтому явное неведение Уотсона насчет Мориарти, обнаружившееся, когда Холмс зашел к нему в тот вечер 24 апреля 1891 года, – всего лишь художественный прием. Автор воспользовался им, чтобы сообщить читателям необходимую информацию о профессоре и его преступной деятельности. Этот прием несколько неуклюж, но в данных обстоятельствах у рассказчика не было другого выхода. Если бы Уотсон сказал, что знает о Мориарти, но тем не менее позволил Холмсу рассказать о профессоре и его карьере, это было бы еще более нелепо. Рассказ Холмса о Мориарти почти наверняка имел место во время дела о «Долине страха» в 1888 году, и Уотсон перенес его в «Последнее дело Холмса», события которого разворачиваются в 1891 году.

Зная о том, что за ним, вероятно, следовали до Кенсингтона, Холмс отказался переночевать у Уотсона, так как это могло навлечь опасность на его друга. Когда он уходил, то из предосторожности перелез через заднюю стену сада, попав на Мортимер-стрит[55], где нанял кэб. Неизвестно, куда он направился, – возможно, в какую-нибудь маленькую гостиницу или, что вероятнее, в одно из пяти укромных мест, которые имелись у Холмса в разных частях Лондона. Он хранил там кое-что из одежды и реквизита для переодеваний. На следующее утро, когда Уотсон встретился с ним в купе первого класса континентального экспресса, Холмс предстал в обличье пожилого итальянского священника. Он, конечно, не возвращался на Бейкер-стрит, где в ту ночь в его квартире вспыхнул пожар – к счастью, без серьезных последствий. Не зафиксировано, какова была реакция миссис Хадсон на поджог ее дома.

Между тем Уотсон занялся упаковкой чемоданов перед заграничной поездкой, а затем, согласно инструкциям Холмса, заранее отослал багаж на вокзал Виктория. Он также договорился с Анструзером, чтобы тот позаботился о его пациентах. На следующее утро после завтрака Уотсон отправился на вокзал, причем выполнял инструкции Холмса буквально.

Несмотря на эти предосторожности, Мориарти обнаружил, куда они направляются – вероятно, проследив, куда был отправлен багаж Уотсона. Это было единственное уязвимое место в плане Холмса. Если один из агентов Мориарти вел наблюдение за домом Уотсона, он легко мог последовать за посыльным на вокзал Виктория. Затем он известил Мориарти, а тот, подкупив носильщика, который погрузил багаж в поезд, узнал, что место назначения – Париж. Иначе нельзя объяснить внезапное появление Мориарти на вокзале как раз в тот момент, когда континентальный экспресс отходил от станции. Он опоздал на поезд, но Холмс сразу же сообразил, что Мориарти сделает то же, что при данных обстоятельствах сделал бы он сам: наймет экстренный поезд[56] и отправится в погоню.

Уотсон предложил организовать арест Мориарти, но об этом не могло быть и речи, так как в таком случае сбежали бы остальные члены банды Мориарти. Несмотря на то что Мориарти представлял собой угрозу, он должен был пока оставаться на свободе. Чтобы ускользнуть от него, Холмсу пришлось в последнюю минуту внести некоторые незначительные изменения в свой план. Вероятно, он намеревался ехать в Дувр, откуда они с Уотсоном перебрались бы на пакетботе в Кале, а затем поехали на поезде в столицу Франции.

Вместо этого Холмс решил ехать через Ньюхейвен и Остенде в Брюссель. Таким образом, когда поезд остановился в Кентербери, они с Уотсоном сошли, оставив свой багаж. Уотсон, которому нравилось воображать себя бывалым путешественником после его приключений в Афганистане, не стал расстраиваться из-за этой потери. Как сказал Холмс, они легко могли приобрести пару ковровых саквояжей и купить все, что им понадобится во время путешествия. Он был оптимистичен насчет того, что именно предпримет Мориарти, обнаружив, что его провели, – слишком оптимистичен, как докажут дальнейшие события. Холмс предположил, что Мориарти проследует до Парижа, установит местонахождение их багажа в камере хранения и будет там ждать два дня, чтобы они пришли за своими вещами. На самом деле, как мы увидим, он не сделал ничего подобного.

Сойдя в Кентербери, Холмс и Уотсон наблюдали из-за груды тюков, как мимо станции проследовал экстренный поезд Мориарти. Затем они направились в Ньюхейвен и в тот же вечер, то есть 25 апреля, прибыли в Брюссель.

Дальнейшее их расписание можно установить довольно детально. В Брюсселе они провели в отеле следующие два дня, 26 и 27 апреля. Во вторник утром, 28 апреля, они направились в Страсбург, откуда Холмс послал телеграмму в Скотленд-Ярд. Хотя содержание ее неизвестно, он, по-видимому, просил сообщить об аресте Мориарти и членов его банды – их должны были схватить накануне. Должно быть, Холмс предполагал, что Мориарти, потерпев неудачу в Париже, вернется в Лондон. В тот же вечер он получил ответ от Скотленд-Ярда. Ему сообщали, что Мориарти избежал ареста, но все остальные члены шайки схвачены. Однако последнее не соответствовало действительности и указывало на некомпетентность инспектора Петерсона. Фактически удалось сбежать троим из банды Мориарти, в том числе полковнику Морану.

Естественно, Холмса сильно разозлила эта неудача полиции, и он ясно сознавал опасность, которая грозила ему и Уотсону из-за того, что Мориарти все еще на свободе. Он тщетно уговаривал Уотсона немедленно вернуться в Англию. Они спорили по этому поводу в течение получаса в ресторане своего отеля, но Уотсон остался непреклонен. Он отказался уезжать, так как был очень предан Холмсу, к тому же его манила перспектива захватывающих приключений. В ту же ночь, 28 апреля, они уехали из Страсбурга в Женеву, а оттуда совершили прогулку пешком по долине Роны. Они перебрались через заснеженный перевал Гемми в Альпах к Интерлакену и, наконец, двинулись к деревушке Мейринген. Их сопровождал проводник – по крайней мере, на каком-то этапе путешествия.

Уотсон наслаждался этой прогулкой, которая длилась неделю. Вероятно, это были его первые настоящие каникулы с тех пор, как он вернулся к медицинской практике. При его любви к природе он оценил красоту пейзажа: весеннюю зелень долин, составлявших контраст с белым снегом на вершинах гор. Холмс также пребывал в приподнятом настроении, хотя все время был начеку, помня об опасности со стороны Мориарти. Однако он по-прежнему собирался оставить дела, как только Мориарти будет арестован.

3 мая они прибыли в Мейеринген, живописную швейцарскую деревушку, расположенную в долине Хазли, на высоте почти две тысячи футов. Там они остановились на ночь в гостинице «Англия». Ее владельцем был Петер Штайлер-старший, который превосходно говорил по-английски, так как три года прослужил кельнером в отеле «Гровнер» в Лондоне.

В то время как можно точно установить маршрут Холмса и Уотсона, передвижения Мориарти не так легко проследить. По-видимому прибыв на экстренном поезде в Дувр и обнаружив, что Холмса и Уотсона нет на пакетботе, Мориарти понял, что они сошли с поезда в Кентербери и направились в Ньюхейвен. Наверняка для него было очевидно, что они последуют за своим багажом в Париж. Но если не в Париж, куда еще они могли поехать? Возможным вариантом представлялся Брюссель, откуда брали начало многие европейские маршруты. Холмс был не единственным, кому хватало воображения, чтобы поставить себя на место другого.

На самом деле у Мориарти не было необходимости самому отправляться в Брюссель. Поскольку его организация была международной, он мог просто телеграфировать агенту в Брюсселе, поручив навести справки, и ждать ответа в Дувре. Возможно, именно тогда он послал за полковником Мораном, чтобы тот к нему присоединился. Есть доказательства, что Мориарти был один, когда прибыл на вокзал Виктория: Холмс упоминает только Мориарти, а Уотсон увидел лишь одного человека (высокого мужчину), который пытался проложить себе путь в толпе.

Наведение справок в Брюсселе не заняло много времени. И Холмс, и Уотсон, очевидно, путешествовали под собственными именами – ничто в опубликованных рассказах не указывает на противоположное. В Брюсселе было ограниченное число отелей, где они могли остановиться. К тому же Холмс с Уотсоном пробыли в этом городе целых два дня, и, таким образом, у агента Мориарти было достаточно времени, чтобы выследить друзей и раскрыть их планы: отправиться в Страсбург, а оттуда в Женеву. Он даже мог поселиться в том же страсбургском отеле и подслушивать их разговоры. Как мы видели, они открыто обсуждали вопрос о возвращении Уотсона в Англию в ресторане отеля. Как только планы Холмса и Уотсона были раскрыты, оставалось лишь телеграфировать Мориарти.

Вряд ли Мориарти и полковник Моран сами поехали в Женеву и следовали за двумя друзьями, когда те совершали прогулку по долине Роны. Оба были заметными фигурами: полковник со своими длинными усами с сильной проседью и Мориарти, высокий и худой, с внешностью профессора. Более вероятно, что Мориарти нанял сообщника, – возможно, того самого мальчика-швейцарца, сыгравшего такую важную роль в дальнейших событиях. Он должен был подобраться к «дичи», в то время как Мориарти с полковником затаились в каком-то удобном месте, ожидая дальнейших сведений о передвижениях Холмса и Уотсона. А потом они сопровождали друзей в нанятом экипаже.

Холмс осознавал грозящую ему опасность и во время путешествия по долине был всегда настороже. Он проверял, не идет ли кто-нибудь за ними по пятам, и пристально вглядывался в лицо каждого встречного путника. Один раз он поднялся на скалу, чтобы оглядеться, когда поблизости свалилась каменная глыба. Можно с уверенностью сказать, что днем 4 мая Мориарти и полковник Моран прибыли в Мейринген и к ним присоединился мальчик-швейцарец – один из агентов Мориарти. Вероятно, у них была заранее назначена там встреча.

В тот же день, 4 мая, по совету герра Штайлера, Холмс и Уотсон отправились на прогулку в горы, собираясь посетить маленькую деревушку Розенлау. Также по рекомендации хозяина гостиницы они немного отклонились от своего маршрута, чтобы посетить Рейхенбахский водопад – место, привлекавшее туристов.

Уотсон дает яркое описание водопада. Вода, в которую вливались растаявшие снега, стремилась вниз, в глубокое скалистое ущелье, и от нее во все стороны летели брызги. Он также говорит о реве воды и головокружении, которое почувствовали и он, и Холмс, когда заглянули в пропасть, направляясь по тропинке к вершине водопада. Эта тропинка вела в тупик. Когда они добрались до верхней точки водопада, то обнаружили, что нет иного пути, кроме как вернуться по той же тропинке.

В то время как они там стояли, прибежал мальчик-швейцарец с письмом якобы от герра Штайлера. В нем содержалась просьба вернуться в гостиницу и оказать медицинскую помощь английской леди, которая только что прибыла. Она умирала от чахотки. Это был ловкий ход, так как злоумышленники взывали к чувствам Уотсона как врача и соотечественника. Он с тяжелой душой оставил Холмса, но они договорились встретиться вечером в Розенлау. Немного успокаивало Уотсона то, что швейцарец вызвался сопровождать Холмса в качестве проводника.

Отправляясь в путь, Уотсон оглянулся. Холмс стоял, прислонившись спиной к скале и скрестив на груди руки, и смотрел вниз, на несущуюся воду. «Я не знал тогда, что больше мне не суждено было видеть моего друга», – добавляет Уотсон.

По пути в гостиницу Уотсон столкнулся с человеком, одетым в черное, который шел очень быстро. Однако не узнав в нем того высокого мужчину, которого видел на вокзале Виктория, Уотсон не обратил на него внимания. Полковника Морана не было видно – он, вероятно, где-то затаился. Вот так они встретились: Уотсон спешил по делу милосердия, Мориарти – мщения.

Если бы у Мориарти была возможность выбрать место финальной схватки с Шерлоком Холмсом, он не мог бы найти более драматичную обстановку. Сверкающие черные скалы, ревущий поток, огромная пропасть создавали впечатление первобытного пейзажа или самого ада. Это впечатление еще усиливается тем, что Уотсон употребляет такие слова, как «бездонная пропасть», «кипящий колодец» и «неизмеримая глубина», а «доносившееся из бездны бормотание, похожее на человеческие голоса» напоминает ему о воплях истязаемых душ. Это сама стихия. В этих угольно-черных скалах воздух и вода слились с землей, а также с огнем: брызги поднимаются, «словно дым из горящего здания».

В таких декорациях Холмс и Мориарти обретают сверхчеловеческие свойства: Холмс, ангел света, вовлечен в схватку с силами тьмы, которые воплотились в Мориарти – фигуре, сходной с Сатаной. Природа наделила его, подобно Сатане, феноменальными талантами, но он предпочел использовать их, творя зло. Джон Мильтон описал подобный пейзаж в «Потерянном рае», в котором он пишет о «дикой Бездне», состоящей

Не из Моря, Суши, Воздуха или Огня,

А из их причудливой смеси,

Исполненной смысла.

Холмс ожидал Мориарти. Он уже догадался, что письмо – уловка, вымышленная с целью заманить Уотсона в гостиницу. Холмс был готов к финальной схватке, зная, что она будет смертельной. Для обоих мужчин это было дело чести. Каждый стремился выполнить свои личные клятвы: Холмс – освободить общество от зловещего присутствия Мориарти, Мориарти – уничтожить Холмса.

Это была не какая-нибудь безобразная драка, а дуэль с соблюдением джентльменских правил – по крайней мере, со стороны Холмса. Холмс отложил в сторону свой альпеншток, чтобы уравнять силы с безоружным Мориарти. Однако хотя Мориарти «любезно» разрешил Холмсу написать прощальное письмо Уотсону, он не упомянул о том, что где-то наверху, над Рейхенбахским водопадом, спрятался полковник Моран, который должен уничтожить Холмса, если тот уцелеет.

Насколько честным был поединок – это спорный вопрос. Оба соперника были высокими и сходного сложения. Но Холмс, несомненно, был моложе и в лучшей форме. Мориарти же мог противопоставить этому свое отчаянье. Ему нечего было терять, и он готов был рискнуть всем в этой последней схватке.

Узкая тропинка, на которой им предстояло сражаться, скользкая от брызг и пены, не давала шансов на превосходство ни одному из них. Было делом случая, кто первым поскользнется и упадет за край пропасти. Но даже на таком ограниченном и опасном пространстве у Холмса было явное преимущество перед Мориарти. Он владел баритсу[57], японским видом борьбы, при которой используются приемы сохранения равновесия.

Когда Мориарти ринулся вперед и схватил Холмса за руки, тому удалось вырваться, в результате чего его противник потерял равновесие. Через несколько секунд Мориарти, как мильтоновский Сатана, с воплем рухнул в пропасть.

Глава двенадцатая

Великая пауза

4 мая 1891 – 5 апреля 1894

Человек – это неразрешимая загадка.

Холмс, «Знак четырех»

Можно лишь догадываться о том, что испытывал Холмс, когда наблюдал, как Мориарти летит вниз, в пропасть у подножия Рейхенбахского водопада. Должно быть, огромное облегчение оттого, что не он, а его смертельный враг проиграл финальную битву. Смерть Мориарти была его полным триумфом, кульминацией дела всей жизни, посвященной борьбе с преступлениями. Но, судя по его дальнейшим действиям, чувство выполненного долга и ликование умерялись другими, менее радостными чувствами.

Теперь, когда Мориарти был мертв, ничто не мешало Холмсу направиться по тропинке, которая привела сюда, и вернуться в Мейринген. Там он встретился бы с Уотсоном, который, естественно, поспешит обратно, обнаружив, что письмо, которое передал швейцарский юнец, – фальшивка. Вместо этого Холмс решил инсценировать свою смерть и исчезнуть.

Впоследствии он скажет Уотсону, что эта идея осенила его в считанные доли секунды, когда тело Мориарти еще не успело долететь до дна ущелья. Однако его объяснение мотивов, которые привели к такому решению (как и извинения, когда он притворился смертельно больным в рассказе «Шерлок Холмс при смерти»), не особенно вразумительно. По словам Холмса, он знал, что три члена организации Мориарти все еще на свободе и поклялись его убить. Несомненно, они не колеблясь отомстят ему, как только узнают о смерти Мориарти. Но если бандиты поверят, что Холмс также погиб в Рейхенбахском водопаде, они начнут действовать более открыто и ему будет легче выследить их и отдать в руки правосудия.

Но ведь в то время, когда Холмс принял это решение, он еще не мог знать, что три члена банды Мориарти избежали ареста. В телеграмме, присланной ему в Страсбург Скотленд-Ярдом, было сказано, что все люди Мориарти были схвачены. Холмс даже не был в курсе того, что полковник Моран не только на свободе, но в эту самую минуту занял позицию над Рейхенбахским водопадом, с тем чтобы убить его, если он уцелеет в схватке с Мориарти. Присутствие там полковника Морана, как впоследствии признает Холмс, было для него полной неожиданностью.

Таким образом, Холмс узнал, что три члена шайки сбежали, несколько позже. Тогда-то ему и пришло в голову использовать эту информацию, чтобы объяснить мгновенное решение, которое он якобы принял, когда тело Мориарти летело в пропасть. Кроме того, он вскоре столкнулся с Мораном и понял: полковник знает, что он жив, и известит об этом своих сообщников. Уже по одной этой причине слова Холмса звучат неправдоподобно. На самом деле реальные мотивы, по которым Холмс решил инсценировать свою смерть и исчезнуть, более сложны, нежели туманное объяснение, которое он впоследствии дал Уотсону.

Как мы видели, Холмс переживал в тот период психологический стресс. Еще до схватки с Мориарти у Рейхенбахского водопада он серьезно подумывал о том, чтобы закончить карьеру сыщика ради спокойной частной жизни и заняться химическими исследованиями. И только постоянная угроза обществу, которую представлял Мориарти, мешала ему уйти в отставку. Смерть Мориарти устранила это препятствие. Почему же тогда Холмс не вернулся в Англию и не осуществил задуманное? Почему вместо этого решил заставить всех поверить, будто он умер?

Представляется весьма вероятным, что смерть Мориарти оказалась бо́льшим эмоциональным потрясением, нежели сознавал или готов был признать Холмс. В конце концов, он посвятил не менее трех лет сбору улик против этого человека и его организации. Это стало главной целью его существования, к которой сходились все планы и устремления, – чуть ли не смыслом жизни. А теперь ничего этого больше не было.

Возможно, наблюдая, как тело Мориарти летит в пропасть, в забвение, Холмс испытывал ощущение потери, а то и тяжелой утраты. Когда умер Мориарти, обладатель могучего интеллекта, в живых не осталось никого, с кем Холмс мог померяться силами. По сравнению с покойным профессором все остальные противники казались ему недостойными усилий. Жизнь действительно стала скучной и заурядной.

Не следует также забывать, что, когда Холмс стоял на тропинке над водопадом лицом к лицу с Мориарти, он психологически был готов к смерти. Хотя он почувствовал облегчение, оставшись в живых, не исключено, что у него появилось какое-то извращенное ощущение, будто его обманули.

Мысль о собственной смерти приходила ему на ум и до схватки у Рейхенбахского водопада. Он уже играл с этой идеей в рассказе «Шерлок Холмс при смерти», используя театральный грим, чтобы придать себе вид умирающего. Хотя это частично объясняется любовью Холмса к театральности, за такой маскировкой вполне могли стоять и более мрачные мотивы. Поскольку у Холмса бывали периоды маниакальной депрессии, возможно, мысль «а каково это – умереть?» уже посещала его прежде. Правда, это не говорит о том, что он подумывал о самоубийстве. В деле о «Квартирантке под вуалью» он отвечает Юджинии Рондер, когда она угрожает убить себя, такими словами: «Ваша жизнь не принадлежит вам. Не поднимайте на нее руку». Это свидетельствует о том, что Холмс был против самоубийства[58]. Однако идея инсценировать свою смерть и исчезнуть, сменив имя и начав новую жизнь, теперь, когда он потерял Мориарти, скорее всего, оказалась непреодолимой.

Сам Холмс мог и не подозревать о том, какие сложные эмоции подсказали такое решение. Что касается исчезновения, то тут нет ничего необычного. Стремление исчезнуть свойственно многим людям, страдающим от стресса, и связано с необходимостью убежать от действительности с ее неразрешимыми проблемами, однако тут может иметь место и более глубокое, неосознанное желание уйти от себя и стать кем-то другим.

С практической точки зрения ничто не мешало Холмсу осуществить его решение. У него не было иждивенцев, а перед тем, как покинуть Англию, он договорился с Майкрофтом о том, как распорядиться его имуществом в случае его смерти. По-видимому, у Холмса было при себе достаточно денег, чтобы оплатить продолжительное пребывание на континенте.

Хотя всего четыре месяца назад он наблюдал реакцию Уотсона на его притворную болезнь («Шерлок Холмс при смерти»), сомнительно, чтобы Холмс задумывался о том, каким потрясением будет его смерть для старого друга. Он сам обладал бесстрастной натурой и был нечувствителен к эмоциям других. Холмсу была присуща черствость, и, приняв решение, он полностью сосредотачивался на цели. Порой это граничило с жестокостью. Конечно, Уотсон погорюет, но в конце концов утешится.

Холмс также сознавал, что его мнимая смерть должна выглядеть убедительно и ему придется призвать всю свою изобретательность, чтобы инсценировать ее. Любовь к театральным эффектам также сыграла здесь свою роль. Он проделал все безукоризненно. Важно было, чтобы по отпечаткам ног на грязной тропинке не поняли, что он возвращался. Сначала Холмс подумал о том, чтобы надеть ботинки задом наперед, – фокус, который он уже применял раньше. Однако лишние следы могли вызвать подозрение, и поэтому он решил подняться вверх по скале. Хотя она казалась отвесной, при ближайшем рассмотрении на ней обнаружилось несколько выступов. Оставив свой альпеншток, портсигар и прощальное письмо Уотсону, написанное с разрешения Мориарти перед поединком, Холмс начал карабкаться вверх. Это было опасное предприятие, и Холмс снова рисковал жизнью. Только что избежав смерти, он опять бросал вызов судьбе. Это была как бы вторая дуэль, и, совершая свое восхождение, Холмс воображал, будто слышит крики профессора, взывавшего к нему из бездны – словно глас из глубин ада.

Добравшись до уступа, поросшего травой, Холмс решил подождать там возвращения Уотсона. Это была странная идея с практической точки зрения – разве что Холмс хотел убедиться, что Уотсон действительно верит в его смерть. Однако возникает неприятное чувство, будто Холмс хотел увидеть что-то еще, а именно – неизбежное горе Уотсона. Если это так, то тут проявилась уже не просто черствость, а положительно склонность к садизму. Правда, Холмс, возможно, считал это всего лишь естественным любопытством – сродни желанию присутствовать на собственных похоронах.

Разумеется, Уотсон был глубоко опечален смертью Холмса. Вернувшись в гостиницу и обнаружив, что письмо фальшивое, он сразу же понял, что «высокий англичанин», который, по утверждению герра Штайлера, прибыл вскоре после их ухода, – Мориарти.

Похолодев от страха, Уотсон отправился к Рейхенбахскому водопаду. Однако несмотря на тревогу, у него хватило присутствия духа взять с собой тех жителей деревни, которые могли быть полезны в крайних обстоятельствах. Возможно, он попросил герра Штайлера сделать это от его имени. Неизвестно, кто были эти люди. Уотсон совсем их не упоминает, а Холмс называет «свитой» Уотсона – в этом слове слышится презрение к их попыткам. Вероятно, это были проводники, которые знали местность и обладали каким-то опытом по спасанию в горах.

Уотсон ничего не говорит о своих собственных чувствах во время двухчасового похода обратно к водопаду. Он позволил им проявиться только после того, как прибыл вместе с другими на место и увидел своими глазами доказательства, что Холмс несомненно мертв. Самого Холмса нигде не было, а его следы вели к краю пропасти. Истоптанная грязная тропинка, вырванные с корнем терновник и папоротники у края ущелья указывали на место последнего поединка. Поблизости лежали брошенный альпеншток Холмса, серебряный портсигар и его прощальное письмо. При виде этих предметов Уотсон, по его выражению, «похолодел», и его «охватил ужас» перед этой трагедией. Он безмолвно стоял там, пытаясь совладать со своими чувствами.

А что же делал Холмс в то время, как Уотсон испытывал муку потери? Он лежал, устроившись весьма удобно на уступе, где можно было «вытянуться» и «отлично отдохнуть» (это его собственные слова), и слушал, как Уотсон, обезумев, выкрикивает его имя. А еще наблюдал с насмешливой отстраненностью, подобно Юпитеру на олимпийском троне, за тем, как «весьма трогательно, но безрезультатно» его старый друг с помощниками исследует свидетельства его смерти.

К тому времени начали сгущаться сумерки, так что поиски тел, вероятно, отложили до следующего дня. Тело Холмса, разумеется, не было найдено. И тело Мориарти тоже. Теория А. Карсон Симпсона, что Мориарти воспользовался одним из собственных изобретений, атомным акселератором, чтобы исчезнуть бесследно, не стоит принимать всерьез. Более правдоподобно, что полковник Моран вернулся позднее на место трагедии и, забрав труп Мориарти из ущелья, тайно похоронил его где-нибудь поблизости. Быть может, его кости все еще лежат в безымянной могиле на склоне горы. Туда доносится рев Рейхенбахского водопада, как эхо голоса Мориарти, «Наполеона преступного мира», кричавшего от ужаса, когда он летел в бездну. Наверно, с помощью современного археологического оборудования, например специального радара, даже можно обнаружить место захоронения и выкопать останки Мориарти. Его череп был бы чрезвычайно интересен судебным патологоанатомам. Замерив его, они могли бы вычислить объем феноменального мозга профессора Мориарти.

Как только Уотсон и его спутники ушли, полковник Моран обнаружил свое присутствие. Он появился из своего укрытия над ущельем, откуда тоже наблюдал за тем, что происходило внизу. Некоторые комментаторы спрашивают, почему он не воспользовался своим знаменитым духовым ружьем, чтобы убить Холмса. Оно было надежнее, чем каменные глыбы, которые он швырял сверху. В конце концов, Холмс, лежавший на уступе, был хорошей мишенью. Но у Морана могло не быть при себе ружья. Или на таких крутых скалах оказалось невозможным открыть огонь. К тому же прицелиться в сгущавшихся сумерках трудно.

Приближалась ночь, рассказывает Холмс, и в полумраке он даже не мог ясно видеть черты Морана, хотя и знал, как тот выглядит. Он описывает только фигуру мужчины и его «свирепое лицо». Лишь впоследствии Холмс понял, что его атаковал начальник штаба Мориарти.

Путь наверх был заблокирован, но после ухода Уотсона с его «свитой» тропинка внизу была свободна. Холмсу удалось добраться до нее, спустившись по скале, что было трудным делом. Он приземлился, израненный, весь в крови, но живой – «благодаря милости Божьей», добавляет он. Это редкий случай, когда Холмс открыто выражает какие-либо религиозные убеждения. Оказавшись на тропинке, он пустился наутек и под покровом темноты ушел через горы.

Отъезд Уотсона в Англию, вероятно, был отложен из-за официального следствия: он упоминает об «осмотре места происшествия, произведенном экспертами», – по-видимому, швейцарской полицией. Она наверняка участвовала и в поисках тел. Неясно, проводилось ли дознание в Швейцарии или Англии – или в обеих странах. По закону английские коронеры не обязаны проводить дознание о британском гражданине, умершем за границей, – если только они не считают, что это следует сделать в интересах правосудия. Разумеется, был суд (скорее всего, в Олд-Бейли) над теми членами банды Мориарти, которых арестовала полиция. Улики[59], собранные Холмсом, были крайне важны для доказательства их вины. Они находились в синем конверте, который он в прощальном письме просил Уотсона передать инспектору Петерсону. Репортажи об этом суде печатались в газетах, однако, учитывая международную известность Холмса, странно, что о его смерти широко не сообщалось. Было опубликовано только три кратких сообщения – одно в «Журналь де Женев» – и информация агентства «Рейтер» от 7 мая. И, наконец, через какое-то время после событий у Рейхенбахского водопада были опубликованы три письма от полковника Мориарти, в которых он защищал память покойного брата.

Но это было позже. Вернемся к событиям, имевшим место после поединка Холмса и Мориарти 4 мая 1891 года. Когда официальное следствие в Швейцарии завершилось, Уотсону оставалось только вернуться в Англию и попытаться кое-как наладить свою жизнью. Это было нелегко. Когда Уотсон спустя два года писал об этом, он все еще остро ощущал боль утраты.

Пытаясь заполнить эту огромную пустоту, он написал и опубликовал в следующие три года рассказы обо всех делах Холмса, в которых принимал участие, – с октября 1881 года (предположительная дата дела о «Постоянном пациенте») по июль 1889 года («Морской договор»), то есть за период почти в восемь лет. До этого времени он опубликовал всего два рассказа: «Этюд в багровых тонах» в декабре 1887 года и «Знак четырех» в феврале 1890 года. Я отсылаю читателей к хронологии, приведенной в шестой и десятой главах, где указаны даты всех первых публикаций. Рассказы о приключениях Холмса должны были утвердить литературную репутацию Уотсона и в Англии, и в Соединенных Штатах: некоторые из них были напечатаны в американских журналах «Харперз Уикли», «Кольерз Уикли» и «Макклюрз». Позже они вышли отдельными книгами: «Приключения Шерлока Холмса» в 1892 году и «Записки о Шерлоке Холмсе» в 1894 году. Однако радость от литературного признания была омрачена смертью Холмса, героя этих рассказов. Должно быть, у славы был горький привкус.

Хотя Уотсон, наверно, уже написал часть этих рассказов раньше, тем не менее это был огромный труд. Было охвачено двадцать три дела, включая «Глорию Скотт» и «Обряд дома Месгрейвов». Эти два расследования принадлежат к тому периоду, когда Холмс жил на Монтегю-стрит, – позже он рассказал о них Уотсону. В сумме в этих рассказах примерно 150 000 слов, что равно двум полновесным романам, в каждом из которых около 70 000 слов. Такая задача устрашила бы многих авторов, занимающихся только литературным трудом, у Уотсона же была еще и основная работа. Он был врачом общей практики с ограниченным досугом, от которого его порой отрывали срочные вызовы, и тогда он возвращался домой только через несколько часов.

Помимо того что Уотсон трудился над рассказами, ему еще приходилось разбираться с записями дел, которые копились годами. Поэтому неудивительно, что он ошибался в датах и других фактах, а иногда недостаточно тщательно вычитывал корректуру. Нет ничего странного и в том, что он отложил публикацию «Собаки Баскервилей» и «Долины страха» на много лет. «Собака Баскервилей» была опубликована в 1901–1902-м, а «Долина страха» – в 1914–1915-м, причем они выходили выпусками. У Уотсона просто не было времени написать об этих продолжительных и сложных расследованиях.

Уотсон, конечно, не нуждался в деньгах. К тому времени он был процветающим доктором с множеством пациентов. Необходимость писать была скорее эмоциональной, нежели финансовой. Работа над этими рассказами и их публикация занимали его ум и время, а также не давали тускнеть воспоминаниям о Холмсе. Для Уотсона это был своего рода памятник старому другу.

После «Морского договора», впервые напечатанного между октябрем и ноябрем 1893 года, Уотсон больше не собирался публиковать отчеты о расследованиях Холмса. Его не удовлетворяли эти рассказы, написанные, как он считал, «в бессвязной и совершенно неподходящей манере». Такое отношение, возможно, было вызвано критикой Холмса в адрес двух ранних литературных опытов Уотсона, а также его врожденной скромностью. Он не собирался публиковать рассказ о последней роковой схватке Холмса с Мориарти у Рейхенбахского водопада, так как эти трагические события были еще слишком свежи в памяти. Однако Уотсона вынудил это сделать полковник Джеймс Мориарти, младший брат профессора, который написал три письма в газеты (о которых уже было упомянуто), пытаясь защитить репутацию покойного брата. В последнем из этих писем настолько сильно искажались факты, что Уотсон, который всегда был ярым сторонником истины, был вынужден опубликовать верную версию событий. Этот рассказ под названием «Последнее дело Холмса» вышел в декабре 1893 года, спустя два с половиной года после предполагаемой смерти Холмса и всего через месяц после публикации «Морского договора» – рассказа, который, согласно намерениям Уотсона, должен был стать последним.

Возможно, Уотсон писал и публиковал эти рассказы, пытаясь смягчить боль от другой потери: примерно в это время умерла его жена Мэри. Точная дата ее смерти неизвестна, но это произошло между апрелем 1891 года и мартом 1894-го. Не в характере Уотсона подробно описывать свою личную жизнь, а тем более открыто выражать свое горе. Он только мимоходом упоминает свою «печальную утрату» – традиционная фраза, которая вряд ли дает представление о его тяжелых переживаниях.

Они прожили вместе всего три года, и, хотя у них не было детей, это был счастливый брак. Сердечная и любящая, Мэри Уотсон поддерживала мужа в трудные месяцы в Паддингтоне, когда он налаживал практику. Она активно поощряла его дружбу с Холмсом, тогда как другая женщина на ее месте могла бы возражать. Мэри без единой жалобы переносила долгие часы одиночества, на которые обречена жена врача общей практики. Не роптала она, и когда Уотсон проводил часть своего недолгого досуга, который мог бы провести с ней, в обществе Холмса. Когда она умерла, горе Уотсона было огромным.

Причина смерти Мэри неизвестна. Она была еще молодой женщиной: в 1891 году ей было всего тридцать лет. Предположение, что она умерла при родах, не лишено оснований. Это была частая причина смерти женщин в викторианскую эпоху. Правда, в опубликованных рассказах нет подтверждения такой точки зрения. Согласно другой теории, она страдала туберкулезом, и якобы по этой причине Уотсон так спешил вернуться в гостиницу «Англия», чтобы оказать помощь соотечественнице, умиравшей от той же болезни. Однако маловероятно, что миссис Уотсон умерла от туберкулеза. В то время это была серьезная болезнь, приводившая к роковым последствиям. Тогда не было вакцины для профилактики туберкулеза и антибиотиков для его лечения. Единственным средством считались покой и свежий воздух. И вот Уотсон отправляется с Холмсом на континент, а миссис Уотсон нет дома, так как она уехала погостить у знакомых. Но если она была больна туберкулезом, такого просто не могло быть. Уотсон не разрешил бы ей ехать, да и сам не горел бы желанием сопровождать Холмса за границу, зная, что у жены смертельное заболевание. Как врач он, конечно, поставил бы ей диагноз.

Теории о дате смерти миссис Уотсон так же гипотетичны, как и о ее причине. Но если она умерла в 1891 году, вскоре после гибели Холмса, то эта двойная потеря могла подстегнуть Уотсона, и он начал писать эти двадцать три рассказа, чтобы заполнить долгие одинокие вечера вдовца. Холмс заметил позже: «Работа – лучшее противоядие от горя, дорогой Уотсон».

Чем занимался в эти три года Холмс, можно примерно представить на основании того, что он впоследствии рассказал Уотсону. Правда, в его рассказе есть много пробелов, и некоторые из них можно заполнить только на основании догадок.

Ускользнув от полковника Морана, он добрался через горы либо в Изельтвальд, либо в Гриндельвальд (до обоих пунктов было примерно десять миль – расстояние, которое, по утверждению Холмса, он преодолел). Оттуда он направился во Флоренцию, куда прибыл неделю спустя. Время, которое заняло у Холмса это путешествие, свидетельствует о том, что часть пути он проделал пешком.

Пунктом его назначения был Тибет, хотя он не уточняет свой маршрут и средство передвижения. Однако это, вероятно, было долгое и трудное путешествие. Ему пришлось плыть по морю в Индию, высадившись в Бомбее. В этом порту одиннадцать лет тому назад, в 1888 году, высадился Уотсон в начале своих военных приключений в Афганистане.

Прежде чем отправиться в путешествие, Холмс либо написал, либо телеграфировал своему брату Майкрофту. Он сообщил, что уцелел, и просил прислать денег на путевые расходы, очевидно значительные. Майкрофт без ведома брата также взял на себя заботу о том, чтобы сохранить квартиру Холмса на Бейкер-стрит. Неизвестно, что подсказало Майкрофту такое решение. Возможно, он догадался, что в конце концов Холмс захочет вернуться. Не исключено, что сам Холмс намекнул на это в своих письмах. Неизвестно также, под каким предлогом Майкрофт попросил миссис Хадсон не сдавать комнаты его брата. Как и Уотсон, миссис Хадсон верила в смерть Холмса. Поскольку в квартире на Бейкер-стрит было полно вещей Холмса, включая книги и бумаги, скопившиеся за эти годы, Майкрофт мог сказать ей, что предпочитает оставить их на месте, а не возиться с упаковкой и не входить в расходы, перевозя куда-то все это добро. Поскольку за квартиру регулярно платили, у миссис Хадсон не было причин возражать.

Иностранцу было сложно проникнуть в Тибет. Местность там гористая, к тому же тибетцы закрыли границы для чужаков – главным образом из страха, что на них посягнут российская и британская империи. В прошлом миссионеры, в основном католики, ухитрялись добираться до Лхасы, столицы Тибета. Позже исследователи делали аналогичные попытки. В их числе была одна англичанка, Энни Ройл Тейлор, которая путешествовала переодетой. Ей почти удалось добраться до Лхасы, но тут ее разоблачили и изгнали.

Выдавая себя за норвежца и назвавшись Сигерсоном, Холмс избежал враждебности жителей Тибета к англичанам. Выбор национальности мог быть подсказан успехом шведа Свена Гедина, который в 1886 году уже был известен как исследователь Дальнего Востока. Позже Гедин много путешествовал по Тибету, а в 1905–1906 годах опубликовал подробную карту этой страны.

Возможно, Холмс выбрал Тибет из-за его отдаленности и неприступности, а также потому, что он был мало изучен. К тому же это была буддистская страна, а, как мы знаем, буддизм входил в круг его интересов. Отчеты о путешествиях Сигерсона по Тибету просочились в газеты – вероятно, через Майкрофта, с которым Холмс поддерживал связь.

Холмс провел в Тибете два года, путешествуя по стране под именем Сигерсона. Он посетил Лхасу, где провел два дня с далай-ламой. А. Карсон Симпсон предположил, что далай-лама поручил Холмсу расследовать истории, связанные со снежным человеком, в результате чего Холмс попал на склоны Эвереста. Таким образом он стал первым европейцем, ступившим на самую высокую гору в мире. К сожалению, в опубликованных рассказах нет подтверждения этой захватывающей теории.

Из Тибета Холмс отправился в Персию (современный Иран), мусульманскую страну и еще одну опасную область. Как и тибетцы, персы враждебно относились к англичанам и русским из-за экономического соперничества между этими двумя державами, превратившими Персию в полуколониальную страну. В результате вспыхнули антибританские и антироссийские восстания.

Подобная опасность не волновала Холмса, поскольку вполне возможно, что на этом этапе своего путешествия он принял не только новое имя и новую национальность, как в Тибете, но и сменил религию и внешность, выдавая себя за мусульманина из Алжира или Марокко. Такая смена обличия не представляла трудности для Холмса, который владел искусством перевоплощения. Темные глаза и волосы, а также худое лицо и орлиный нос придавали ему сходство с арабом, которое усугублялось сильным загаром, приобретенным в путешествиях по Тибету. Язык также не был для него проблемой. И Алжир, и Марокко были в то время колониями Франции, а Холмс говорил по-французски, как настоящий француз. Не было у него сложностей и с мусульманской религией. Он изучал буддизм, и не исключено, что магометанство тоже. Национальную одежду и арабский головной убор можно было легко купить на местном рынке. Как мусульманин из Алжира или Марокко, говорящий по-французски, Холмс свободно мог путешествовать по Персии и Саудовской Аравии и даже ненадолго остановиться в Мекке. Это священный для мусульман город – место, где родился Магомет, поэтому туда воспрещен доступ неверным. Проявив благоразумие, Холмс не задержался там надолго. Впоследствии он рассказывал Уотсону, что только «заглянул» в Мекку.

Из Саудовской Аравии он двинулся в Хартум (Судан), где нанес краткий визит халифу, мусульманскому правителю. Эдгар У. Смит в работе «Шерлок Холмс и Великая пауза» отметил, что в 1893 году, когда Холмс посетил эту страну, халифат был не в Хартуме, а в Омдурмане. Дело в том, что Хартум был сильно разрушен в 1885 году Магометом Ахмедом, мусульманским лидером, возглавившим восстание против египтян, которые оккупировали город. Но доктор Эрнест Зайслер объясняет, что поскольку эти два города разделяло всего две мили, а Хартум был частично отстроен к 1893 году, то вполне возможно, что во время визита Холмса в нем находился халифат.

Холмс должен был представить Министерству иностранных дел отчет о своем визите к халифу. Это предвещает его дальнейшую работу в качестве агента правительства. Как и Персия, Судан весьма интересовал британцев с политической точки зрения. Хотя номинально Судан был египетской колонией, в 1884 году на его территорию были введены британские войска под командованием любимого героя Уотсона, генерала Гордона, для подавления восстания. Гордон погиб в Хартуме в следующем году. В 1896 году пришлось прислать еще одно войско, чтобы вновь захватить город и завоевать этот район, таким образом установив в Судане британское господство.

После приключений в Тибете, на Среднем Востоке и в Африке Холмс перебрался поближе к дому и пробыл несколько месяцев на юге Франции. Там он проводил исследования веществ, полученных из каменноугольной смолы, в лаборатории в Монпелье.

Некоторые известные исследователи шерлокианы, и в их числе Гэвин Бренд, отнеслись с большим сомнением к рассказу Холмса о его путешествиях в 1891–1894 годах (Великая пауза), заявляя, что вся эта история вымышленная. Они считают, что на самом деле Холмс все это время был в Лондоне и тайно выслеживал членов организации Мориарти, избежавших ареста. Гэвин Бренд в книге «Мой дорогой Холмс» зашел так далеко, что предположил, будто Холмс, замаскировавшись, внедрился в банду, чтобы окончательно ее разгромить. Если это так, то ему на редкость не повезло, так как полковник Моран вместе с хотя бы еще одним членом банды весной 1894 года все еще был на свободе. Согласно другой теории, во время Великой паузы Холмс был в Америке и помогал полиции расследовать дело Лиззи Борден в Фолл-Ривер (Массачусетс) в августе 1892 года. Борден была обвинена в убийстве своего отца и мачехи.

В соответствии с другими, еще более причудливыми теориями, Мориарти никогда не существовало, и Холмс придумал его, чтобы объяснить кое-какие неудачи в своих расследованиях. Существует даже мнение, что Холмс и Мориарти – одно лицо. Монсеньор Рональд Нокс считал, что Холмс погиб у Рейхенбахского водопада, а остальные приключения Уотсон сочинил. Эту точку зрения разделяют и другие комментаторы шерлокианы. Есть также предположение, что Холмс женился на Ирен Адлер во время пребывания во Флоренции[60]. Если это так, то брак был на редкость коротким: жена умерла вскоре после свадьбы, так как в рассказе «Скандал в Богемии», опубликованном в сентябре 1891 года, Уотсон упоминает о «покойной» Ирен Адлер.

Веское возражение против этих теорий, как бы изобретательны они ни были, – то, что в опубликованных рассказах им нет подтверждения. Следовательно, перед лицом этого неопровержимого факта следует принять за истину утверждение Холмса, что Мориарти умер у Рейхенбахского водопада и что после его смерти Холмс действительно путешествовал по Тибету, Персии и Судану, прибыв в конце 1893-го или в начале 1894 года в Монпелье.

Моя единственная претензия к Холмсу, которую разделяют многие исследователи шерлокианы, касается того, как он впоследствии объяснил Уотсону свое нежелание сообщить, что он не погиб в схватке с профессором Мориарти. Ту же причину он привел и в рассказе «Шерлок Холмс при смерти»: Уотсон слишком честен, и если бы он узнал правду, то мог невольно ее выдать. Вот что говорит Холмс по этому поводу: «За эти три года я несколько раз порывался написать вам – и всякий раз удерживался, опасаясь, как бы ваша привязанность ко мне не заставила вас совершить какую-нибудь оплошность, которая выдала бы мою тайну». Все это звучит неубедительно и похоже на попытку оправдать то, что оправдать нельзя.

Хотя Холмс готов был признать, что может ошибиться в каких-то выводах, касающихся следствия, он не склонен был к глубокому или критическому самоанализу. Когда он сталкивался с необходимостью объяснить свое неблаговидное поведение, то перекладывал вину на кого-то другого – в данном случае на неспособность Уотсона притворяться. Таким образом Холмс оправдывал свои поступки не только в глазах Уотсона, но и в собственных. Сам он, вероятно, не осознавал этого своего качества. Конечно, Уотсон, никогда не сомневавшийся в правоте Холмса, принимал объяснения старого друга на веру.

Именно на эту особенность их отношений полагался Холмс, когда весной 1894 года решил воскреснуть.

Глава тринадцатая

Возвращение и воссоединение

5 апреля 1894

Кажется, годы не убили мою изобретательность, а привычка не засушила ее.

Холмс – Уотсону, «Пустой дом»

Еще до того, как Холмс узнал об убийстве Адэра, он подумывал о возвращении в Англию. Его исследования в лаборатории Монпелье веществ, получаемых из каменноугольной смолы, были завершены, и его ничто не удерживало во Франции. У него могли иметься и другие соображения, в том числе нехватка денег. Три года непрерывных путешествий, наверно, обошлись ему дорого, и, судя по всему, у него не было возможности что-то заработать за границей. Ностальгия также могла сыграть свою роль, и, хотя Холмс никогда не признался бы в подобных сантиментах, он, вероятно, скучал по Лондону и по своей квартире на Бейкер-стрит. По возвращении он говорит о том, какое это удовольствие – снова посидеть в своем старом кресле в знакомой комнате.

В Монпелье Холмс с пристальным вниманием читал английские газеты в поисках сообщений, которые свидетельствовали бы о том, что полковник Моран вернулся в Англию и возобновил свою преступную деятельность. Пока Моран оставался на свободе, жизнь Холмса была в опасности, и он ничего не мог с этим поделать. Поскольку Морану нечего было инкриминировать, Холмс вряд ли мог обратиться к судье с просьбой о защите. Не мог он и застрелить этого человека при встрече, так как тогда его самого обвинили бы в убийстве.

Убийство молодого аристократа, Рональда Адэра, дало Холмсу возможность, которой он искал. Прочитав сообщения в газетах о дознании по этому делу и обнаружив, что некий полковник Моран играл в карты с жертвой всего за несколько часов до убийства, Холмс ни минуты не сомневался, что это убийство – дело рук Морана. Доказательством служило и то, что Адэра убили выстрелом в голову мягкой револьверной пулей. Такими пулями Моран заряжал свое прославленное духовое ружье.

Убийство Адэра заинтересовало бы Холмса, даже если бы в деле не фигурировал Моран. Это была классическая загадка убийства в запертой комнате при отсутствии явного мотива. Адэра, у которого, по-видимому, не было врагов, нашли убитым в 11.20 вечера в пятницу 30 марта 1894 года в его комнате на втором этаже дома его матери на Парк-лейн. Он вернулся домой в 10 часов вечера из клуба «Бэгетель», где играл в вист. Его партнером был полковник Моран, с которым Адэр играл на пару и в других случаях. Несколькими неделями раньше они выиграли крупную сумму в четыреста двадцать фунтов.

На столе Адэра нашли банкноты и монеты на общую сумму тридцать семь фунтов десять шиллингов; рядом лежал список, в котором были проставлены денежные суммы против фамилий членов его клуба. Исходя из этого предположили, что в тот момент, когда его застрелили, Адэр подсчитывал свой картежный выигрыш и проигрыш. Дверь комнаты, в которой обнаружили тело, была заперта, там не нашли оружия, а выстрела никто не слышал. Не было и следов проникновения в комнату, хотя окно комнаты было открыто. Однако оно находилось на расстоянии более двадцати футов от земли, и поблизости не было водосточной трубы, по которой можно было бы добраться до окна. Кроме того, клумба с крокусами под окном была в полном порядке.

Прочитав отчеты о расследовании убийства Адэра, Холмс немедленно выехал в Лондон. План захвата Морана уже созрел у него в уме, так как по пути он остановился в Гренобле, где заказал французскому художнику Оскару Менье свой бюст из воска. Холмс вряд ли пошел бы на такие расходы, если бы не знал о местонахождении Морана и его причастности к делу об убийстве Адэра.

Точная дата прибытия Холмса в Лондон неизвестна, поскольку по какой-то необъяснимой причине Уотсон не записал ее. Он ограничился туманным упоминанием «апрельского вечера». Казалось бы, даже если он не вел в то время дневник, день воссоединения с Холмсом должен был запечатлеться в его памяти огненными буквами. Наверно, это был ранний апрель. Адэр был убит 30 марта, а Холмс прибыл вскоре после дознания, которое, по-видимому, было проведено сразу после совершения этого преступления. Дата, которую приняли многие исследователи шерлокианы, – 5 апреля. Согласно описанию Уотсона, день был «пасмурный и ветреный», что соответствует метеорологическим сводкам за эту дату.

Однако времени, прошедшего со дня убийства до появления Холмса в Лондоне, не хватило бы, чтобы провести дознание и опубликовать отчеты о его результатах в английских газетах, да еще доставить эти газеты в Монпелье по морю и железной дороге. Кроме того, Холмсу нужно было время на то, чтобы заказать восковой бюст у месье Менье, что заняло «несколько дней» – возможно, два. Еще хотя бы два дня требовалось на то, чтобы доехать из Монпелье в Гренобль, а оттуда – в Кале, откуда он добрался на пакетботе до Дувра. Все это нельзя было проделать за шесть дней, если только Холмс заранее не был осведомлен о фактах. Поэтому вполне вероятно, что Майкрофт сообщил Холмсу телеграммой об убийстве Адэра и участии в нем Морана в субботу, 31 марта. Он мог узнать об этом от членов своего лондонского клуба. По-видимому, он не поставил в известность брата, что сохранил его комнаты на Бейкер-стрит, и Холмс обнаружил это, только когда прибыл в свою прежнюю квартиру.

Что касается датировки, то клумба с крокусами под окном у Адэра вызвала недоумение у некоторых комментаторов. Они утверждают, что эти цветы расцветают гораздо раньше – обычно в феврале, но никак не в апреле. На этом основании Д. Мартин Дейкин заявил, что Уотсон, как всегда, небрежен с датами и что убийство Адэра имело место 30 января, а Холмс вернулся в начале февраля. Другие предположили, что Уотсон ошибся и это были не крокусы, а какие-то другие весенние цветы. Однако согласно книгам по садоводству, существуют разные виды крокусов, и некоторые из них расцветают позже других. В их число входит и Crocus areus, который расцветает между концом февраля и началом апреля.

Холмс должен был прибыть из Дувра поездом на вокзал Виктория, с которого они с Уотсоном тремя годами раньше отправились в свое путешествие на континент. Оттуда он направился прямо на Бейкер-стрит, появившись там в два часа дня, – вероятно, в четверг 5 апреля. Он подозревал, что Моран установит слежку за домом 221b. Полковник Моран был неглуп, и, когда его имя появилось в газетах в связи с убийством Адэра, он понял, что Холмс поддастся искушению вернуться в Лондон. Не было никакой необходимости следить за домом все три года, пока Холмс отсутствовал, – вопреки предположениям некоторых комментаторов. Правда, потом они с презрением отвергли эту идею: ведь тогда ставилась под сомнение вся эта часть рассказа. Эти комментаторы напомнили мне о ярмарочной игре «Тетка Салли»: в ней устанавливают деревянную женскую голову только для того, чтобы потом сбить. Наблюдение за домом продолжалось всего несколько дней, а говоря, что его старые враги «не переставали следить» за квартирой, Холмс имел в виду, что наблюдение велось днем и ночью с тех пор, как они начали ждать его возвращения.

Когда Холмс прибыл на Бейкер-стрит, он сразу же узнал человека, который нес караул. Это был Паркер, душитель и вор[61]. В свободное время он играл на варгане. Паркер был членом преступной организации покойного профессора Мориарти. Как правильно угадал Холмс, Паркер сразу же поспешил к Морану, чтобы сообщить о возвращении Холмса. В свою очередь Моран, зная, что теперь, когда Холмс снова в Лондоне, его жизнь в опасности, начал строить планы его убийства. Эти планы разгадал Холмс – правда, он ошибся в одной важной детали.

Передвижения Холмса в первый день после его возвращения на Бейкер-стрит можно установить с некоторыми подробностями. Еще до того, как он вошел в свою прежнюю квартиру, он заметил, что дом Кэмдена, находившийся как раз напротив 221b, стоит пустой. Такой шанс нельзя было упустить. Как только миссис Хадсон оправилась от своей бурной истерики при виде воскресшего Холмса и он дал ей инструкции относительно роли, которую ей предстояло сыграть, Холмс, скорее всего, отправился к агенту по недвижимости. Имя этого агента должно было значиться в объявлении «Продается», висящем на Кэмден-хаус. Притворившись, что его интересует Кэмден-хаус, Холмс смог получить ключ от пустого дома.

В тот же день он также нанес визит в Скотленд-Ярд, где предупредил полицию, что этим вечером на Бейкер-стрит будет предпринята попытка покушения на его жизнь. Инспектор Лестрейд отнесся к его словам настолько серьезно, что решил лично заняться этим делом. Итак, ловушка для Морана была расставлена, и теперь Холмсу нужно было сделать еще одну вещь: посетить Парк-лейн, 427, чтобы самому осмотреть место убийства Адэра.

А вот чего он не сделал в свой первый день в Лондоне – это не сообщил Уотсону о том, что жив. Такое упущение трудно принять, даже учитывая, что в то время для него важнее всего было привести в действие свой план ареста Морана. Конечно, он помнил об Уотсоне. Когда Холмс сидел в своем любимом кресле в гостиной на Бейкер-стрит, ему бы хотелось видеть старого друга в кресле напротив. Но и только. Если работа была лучшим противоядием от печали, то она также служила профилактическим средством от других эмоций. Уотсон мог и подождать. Но ведь требовалось так мало времени и усилий со стороны Холмса, чтобы написать Уотсону – и миссис Хадсон, коли на то пошло, – или послать записку с курьером, чтобы предупредить их о том, что он не погиб и скоро появится сам. Потакая своей слабости к драматическим эффектам, Холмс не заботится о чувствах своих друзей.

Собираясь на Парк-лейн, Холмс переоделся пожилым книготорговцем. Вероятно, это была предосторожность: Моран или один из его сообщников мог узнать его и убить прямо на улице.

В тот же вечер, в шесть часов, Уотсон также прибыл к дому Адэра. Такое совпадение было не случайным. Его интерес к преступлениям, сформировавшийся за время десятилетней дружбы с Холмсом[62], не угас и после смерти друга. Завороженный «тайной Парк-лейн», как называли убийство Адэра, Уотсон весь день, посещая пациентов, прокручивал в уме факты и пытался с помощью методов Холмса прийти к каким-то выводам относительно этого дела. Следовательно, Холмс по-прежнему занимал мысли Уотсона, и он сожалел, что тут нет его погибшего друга, который занялся бы расследованием.

Разумеется, Уотсон не знал, что Моран замешан в убийстве Адэра. Как мы видели, Моран был завербован в организацию Мориарти в начале 1891 года – после переезда профессора в Лондон, когда он покинул университетскую кафедру. Поскольку Холмс не признался Уотсону в своем интересе к Мориарти и его банде, Уотсон никогда не слышал ни о Моране, ни о его должности начальника штаба Мориарти. Не знал Уотсон и о присутствии полковника у Рейхенбахского водопада, и о его тогдашней попытке убить Холмса. Таким образом, интерес Уотсона к убийству Адэра был вызван загадочностью этого дела, а не тем, что с ним был связан давний враг Холмса, полковник Себастьян Моран.

Итак, завершив в тот день прием пациентов, Уотсон решил пройтись из Кенсингтона на Парк-лейн – через Кенсингтонские сады и Гайд-парк. Там он присоединился к группе любопытствующих зевак, собравшихся у дома Адэра. Среди них был высокий худой человек в темных очках, который, как заключил Уотсон, был частным детективом. Он излагал свои теории насчет убийства. Как предположил Д. Мартин Дейкин, это, вероятно, был Баркер, частный детектив из Суррея и соперник Холмса. Уотсон впоследствии столкнется с Баркером при расследовании дела о «Москательщике на покое». Согласно его описанию, это был «высокий брюнет с большими усами», который носил «дымчатые очки».

Выводы этого человека были столь абсурдны, что Уотсон с отвращением отвернулся. При этом он случайно толкнул пожилого сгорбленного человека, который стоял у него за спиной в толпе, и старик уронил книги, которые держал под мышкой. Не узнав в этом человеке Холмса, Уотсон извинился и направился обратно в Кенсингтон.

То, что Уотсон не разглядел Холмса в этом обличье – как не узнавал его и в других случаях, когда он маскировался, – весьма позабавило кое-кого из исследователей шерлокианы. Они ухватились за этот новый пример бестолковости Уотсона, заставивший их считать, что, откровенно говоря, он не блистал умом. Однако если проанализировать все те семь случаев, когда его сбило с толку переодевание Холмса, становится ясно, что Уотсон обманывался по вполне понятным причинам. В инциденте на Парк-лейн Уотсон только мельком взглянул на своего друга, в трех других он видел Холмса при плохом освещении – как, например, в притоне, где курили опиум («Человек с рассеченной губой»). В «Последнем деле Холмса», когда Уотсон снова не узнал Холмса в пожилом итальянском священнике, они находились в купе континентального экспресса, стоявшего на темном перроне вокзала Виктория. В рассказе «Шерлок Холмс при смерти», когда Холмс загримировался, чтобы казаться тяжелобольным, погода была пасмурная, комната тускло освещена, и он предусмотрительно не позволял Уотсону приблизиться к кровати, на которой лежал. Когда он появился в облике старого моряка («Знак четырех»), лица его из-за густых бакенбард и мохнатых бровей почти не было видно. В деле об «Исчезновении леди Фрэнсис Карфэкс» сыграл роль фактор удивления: когда Холмс, переодетый французским мастеровым, выскочил из кафе в Монпелье, он застал врасплох Уотсона, считавшего, что его друг в Лондоне.

Вернувшись в свой дом в Кенсингтоне после осмотра места убийства Адэра, Уотсон снова не узнал Холмса в пожилом седовласом книготорговце, которого провели к нему в кабинет. Дело было вечером, и, хотя зажгли лампы, вероятно, комната была слабо освещена. К тому же, как и в деле об «Исчезновении леди Фрэнсис Кэрфакс», последним, кого ожидал увидеть Уотсон, был Холмс, который якобы погиб три года назад у Рейхенбахского водопада.

Потрясение от внезапного и неожиданного появления Холмса было столь сильным, что Уотсон впервые в жизни потерял сознание. Это показывает глубину его чувств при виде старого друга. Даже Холмс растерялся от такой реакции. «Приношу тысячу извинений, – сказал он Уотсону, приведя своего друга в чувство и дав ему коньяк. – Я никак не полагал, что это так подействует на вас».

Хотелось бы думать, что Холмс почувствовал угрызения совести. Его слова о «чересчур эффектном появлении» свидетельствуют о том, что он понял, как далеко зашел.

По описанию Уотсона, Холмс стал еще более худым, чем прежде, а взгляд сделался еще более пронзительным. Отмечает он и «мертвенную бледность… тонкого лица с орлиным носом», что свидетельствует о нездоровом образе жизни. Это привело некоторых комментаторов к мысли, что рассказ Холмса о его путешествиях за границей вымышленный. Они приводят тот аргумент, что если бы Холмс провел три года в Тибете и на Среднем Востоке, он был бы загорелым. Вероятно, они забыли, что последние три месяца он находился в Монпелье, работая над экспериментами с веществами, получаемыми из каменноугольной смолы. Несомненно, он запирался в химической лаборатории на целый день.

Уотсону, который был вне себя от радости и облегчения, не пришло в голову упрекнуть Холмса за трехлетний обман – точно так же, как в том случае, когда тот притворился смертельно больным («Шерлок Холмс при смерти»). И он, конечно, с готовностью согласился участвовать в любых планах Холмса.

Выслушав пространный рассказ Холмса о том, как он избежал смерти от руки Мориарти, а также о его путешествиях, Уотсон, в свою очередь, поведал ему о смерти своей жены – наверно, в гораздо более краткой форме. Затем они с Холмсом вместе отобедали, прежде чем отправиться кружным путем к дому Кэмдена. По словам Уотсона, все было, как в старые времена: он снова в обществе Холмса пустился в опасное приключение. «В кармане я нащупал револьвер, и сердце мое сильно забилось в ожидании необычайных событий». Уотсон никогда не мог устоять перед этим искушением.

Питая слабость к таинственности и излишней эффектности, он не объяснил свой план Уотсону и даже не сообщил имя противника. Как фокусник на сцене, Холмс любил иметь козырь про запас.

Точно так же, как Моран не сомневался, что его имя заманит Холмса обратно в Лондон, Холмс знал, что Моран клюнет на наживку в виде воскового бюста работы месье Менье. Холмс установил его в тот день на пьедестале, задрапировав собственным халатом мышиного цвета, у одного из окон гостиной на Бейкер-стрит, 221b. Бюст был расположен так, чтобы, когда зажгли лампы, он отбрасывал тень на задернутую штору. Днем он был скрыт от наблюдателя кружевными занавесками, но с наступлением темноты, когда миссис Хадсон по указанию Холмса задергивала шторы, его было видно с улицы.

Относительно роли миссис Хадсон в этом плане следует отметить, что, подобно Уотсону, она согласилась без всяких возражений. Хотя она была немолода, миссис Хадсон с готовностью согласилась ползать по полу на четвереньках, поворачивая время от времени восковой бюст. Таким образом создавалось впечатление, будто Холмс шевелится в своем кресле. Эта мужественная многострадальная женщина годами терпела большие неудобства, которые доставлял ей Холмс. Однажды Уотсон назвал его «самым неудобным квартирантом в Лондоне». Миссис Хадсон мирилась с его неопрятностью, трапезами в неурочное время, вонью от химических экспериментов и постоянным потоком клиентов, наводнявших ее дом, а кроме того, с оригинальными личными привычками Холмса. Он прикалывал письма к каминной доске перочинным ножом и хранил на ней использованный табак из своих трубок. Миссис Хадсон также терпела урон, наносимый ее имуществу. Сюда можно отнести дырки от пуль в стене гостиной в результате упражнений Холмса в стрельбе из револьвера, поджог ее дома в ночь накануне отъезда Холмса на континент вместе с Уотсоном, а также разбитое окно, в которое бросился Джефферсон Хоуп в тщетной попытке избежать ареста в конце дела о «Знаке четырех».

В нынешнем плане Холмса была отведена роль также инспектору Лестрейду. Два полисмена были поставлены в подъезде на Бейкер-стрит, в то время как Лестрейд прятался где-то поблизости. Ловушка должна была вот-вот захлопнуться.

Как верно заключил Холмс, Паркер, подручный Морана, следивший за жилищем Холмса, сообщил полковнику о его возвращении. Однако Холмс ошибся в своем предположении, будто Моран, попавшись на удочку и решив, что силуэт в окне принадлежит его давнему врагу, будет стрелять в него с улицы. Подобно Холмсу, Моран заметил пустой дом Кэмдена, находившийся напротив номера 221b по Бейкер-стрит, и также решил им воспользоваться.

Проделав первую часть их путешествия в экипаже, Холмс, который превосходно знал Лондон, привел Уотсона пешком с Кавендиш-сквер через узкие улочки и проулки на двор за домом Кэмдена. Открыв дверь ключом, полученным от агента, он вошел в пустой дом. И только когда они попали в переднюю комнату, до Уотсона дошло, что этот дом находится на Бейкер-стрит. С явным удовольствием Холмс привлек его внимание к своему силуэту, который вырисовывался на шторе их бывшей квартиры.

«Сейчас увидим, совсем ли я потерял способность удивлять вас за три года нашей разлуки», – замечает Холмс. Он никогда не мог устоять перед соблазном подразнить Уотсона и был несомненно доволен, когда у его друга вырвался удивленный возглас.

Уотсон, наделенный даром слова, ярко описывает те два часа, когда они с Холмсом ждали в пустой передней комнате дома Кэмдена, чтобы полковник Моран обнаружил свои намерения. Тусклый свет от уличных фонарей просачивался сквозь пыльное оконное стекло, в котором они видели фигуры прохожих, спешивших по улице в тот «холодный и ненастный» вечер. Он также передает напряженность и нетерпение Холмса, которого не изменили годы, проведенные в путешествиях за границей. Все прежние нервозные привычки были при нем: он постукивал пальцами по стене, беспокойно переминался с ноги на ногу и учащенно, взволнованно дышал. И он по-прежнему был нетерпим и проявил раздражение, когда Уотсон не сразу понял, каким образом двигается силуэт в окне. «Как видно, годы не смягчили резкого характера Холмса, и он был все так же нетерпелив, сталкиваясь с проявлениями ума менее тонкого, чем его собственный», – с легкой печалью замечает Уотсон. Действительно, все было, как в старые времена.

Долгое ожидание закончилось неожиданным появлением в доме Кэмдена полковника Морана. И опять Уотсон передает напряженную атмосферу в темной комнате, когда зловещая фигура начальника штаба Мориарти появилась в дверях. Она была «чуть темнее прямоугольника открытой двери». Не подозревая о присутствии Холмса и Уотсона, Моран подкрался к окну и поднял раму. Свет от уличных фонарей упал на его «смуглое мрачное лицо», которое «было испещрено глубокими морщинами». Но особенно живо Уотсон передал звуки: металлический скрежет, когда Моран собирал ружье, резкий щелчок затвора и то, как этот человек «с облегчением вздохнул», когда, глядя на силуэт в доме напротив, прижал к плечу приклад ружья. Последовало «странное жужжание» от выстрела, а затем «серебристый звон разбитого стекла».

Итак, старый охотник, на счету которого было больше убитых тигров, чем у кого бы то ни было, думал, что сразил свою добычу. И вдруг эта «добыча», Холмс, прыгнул на спину Морану, «как тигр». Такая ирония по поводу перемены ролей делает честь Уотсону как автору. В последовавшей за этим борьбе именно Уотсон нанес последний удар. Когда Холмс и Моран боролись, упав на пол, Уотсон с большим присутствием духа ударил Морана по голове рукояткой своего револьвера.

Холмс засвистел в свисток, на сцене появились примчавшиеся со всех ног Лестрейд и два полисмена, и Моран был арестован. Хочется надеяться, что Холмсу хватило такта поблагодарить Уотсона за ту роль, которую он сыграл в аресте этого человека. Также хочется верить, что в его словах: «Мне казалось, что вам не помешает наша скромная неофициальная помощь», обращенных к Лестрейду по поводу трех нераскрытых убийств, звучит не покровительственная интонация, а прежний озорной юмор Холмса. Фразу, обращенную к Лестрейду, занимавшемуся делом о тайне Молси: «Вы провели его недурно», можно, пожалуй, счесть за комплимент.

Слова Лестрейда: «Рад видеть вас снова в Лондоне, сэр» – выражают искреннюю радость, вызванную возвращением Холмса. Инспектор выказывает Холмсу подлинное почтение. Ему явно не хватало помощи Холмса в раскрытии преступлений.

Что касается обвинений, выдвинутых против полковника Морана, Холмс предпочел не «фигурировать в этом деле». Под этим, вероятно, подразумевалось, что он отказывается выступать свидетелем обвинения, если Морана обвинят в попытке покушения на его жизнь. Перед лицом такого отказа руки инспектора были связаны. Ни он, ни два полицейских, прятавшихся в подъезде, не видели, как Моран стрелял в восковой бюст. Единственное, что было им известно, – это что кто-то выстрелил. И хотя при Моране было найдено духовое ружье, не было доказательств, что стреляли из него, поскольку в то время еще не было баллистической экспертизы[63]. Стрелять мог любой из врагов, которых Холмс нажил за долгие годы деятельности в качестве частного детектива-консультанта.

Когда Холмс принял решение не выступать в суде в качестве свидетеля обвинения (менее серьезного, так как речь шла о покушении на убийство), он был уверен, что Моран будет признан виновным в убийстве Адэра и приговорен к смерти. Как показали дальнейшие события, он ошибался. Наверно, Холмс горько сожалел, что не согласился давать показания против Морана.

Трудно понять, какие причины побудили Холмса отказаться от сотрудничества с полицией в этом вопросе. Соображения безопасности были тут ни при чем. Поскольку Мориарти был мертв, а Моран под арестом, преступная организация Мориарти была уничтожена. Правда, один ее член, вероятно, все еще был на свободе и стал виновником трагедии, которая спустя несколько месяцев произошла на голландском лайнере «Фрисланд». Холмс и Уотсон тогда чуть не погибли. Уотсон упоминает это дело, которое он не записал, в «Подрядчике из Норвуда». Поскольку Холмс не дает никаких объяснений своего отказа, можно лишь предположить, что за три года, проведенных за границей, он оценил преимущества инкогнито и теперь предпочитал избегать публичности. Это скоро проявится в негативном отношении к публикации Уотсоном рассказов об их совместных приключениях.

После ареста полковника Морана друзья отправились на Бейкер-стрит, 221b, и, несмотря на сквозняк от разбитого окна, расположились в гостиной. Они наслаждались сигарами, в то время как Холмс рассказывал Уотсону об убийстве Адэра и о мотиве, стоявшем за ним.

Судя по всему, Уотсон ни разу не был в своей прежней квартире за все то время, когда он считал, что Холмс погиб. Он упоминает «непривычную опрятность» этой комнаты, как будто не видел ее в таком состоянии прежде. Но Уотсон был внимательным человеком, и поэтому трудно поверить, что он ни разу не навестил миссис Хадсон за все три года. Наверно, он заходил к ней, но предпочитал оставаться в ее гостиной внизу, а не подниматься по семнадцати ступеням в знакомую гостиную. Вещи Холмса, его книги, стол для химических экспериментов, футляр со скрипкой, «даже персидская туфля с табаком» все еще были на своих местах, и видеть их было бы слишком больно. Они напомнили бы о многих приятных часах, которые Уотсон провел здесь в обществе Холмса. Не исключено, что он приглашал миссис Хадсон к себе в Кенсингтон, но Уотсон со своей обычной скромностью умалчивает об этом.

Рассказ Холмса об убийстве Адэра на первый взгляд кажется убедительным. За несколько недель до своей смерти Адэр вместе со своим партнером, полковником Мораном, выиграл большую сумму денег, играя в вист в клубе «Бэгетель». Позже Адэр заподозрил, что Моран жульничает. По мнению Холмса, в день, когда юный граф был убит, он приватно побеседовал с Мораном и пригрозил разоблачить его, если тот не откажется от членства в клубе и не пообещает никогда больше не играть в карты. Поскольку это означало разорение для того, кто зарабатывает на жизнь картежным шулерством, Моран убил Адэра. Он застрелил молодого человека через открытое окно его комнаты в доме на Парк-лейн.

Если придерживаться этой теории, легко можно объяснить, почему на столе убитого лежали список фамилий и деньги, а также почему была заперта дверь. Адэр подсчитывал, сколько денег он должен вернуть тем, кого обманул Моран. Прежде чем этим заняться, он запер дверь, чтобы никто не мог войти в комнату и спросить, что он делает.

Но при ближайшем рассмотрении в рассказе Холмса обнаруживается важное упущение. Где находился полковник Моран, когда сделал свой роковой выстрел? Как заметил мистер Персивал Уайт, Парк-лейн расположена по соседству с Гайд-парком, и напротив нет домов, где Моран мог бы спрятаться. Также в высшей степени неправдоподобно, что он стрелял с улицы. Окно Адэра на втором этаже находилось по меньшей мере на высоте двадцати футов от земли. Моран рисковал бы, так как его могли увидеть. По словам Уотсона, Парк-лейн была «многолюдной улицей», и всего в ста ярдах от дома находилась стоянка кэбов.

Эдгар У. Смит предположил, что Моран мог залезть на дерево в парке и стрелять оттуда. Это представляется наиболее вероятным объяснением, хотя в таком случае он рисковал быть замеченным. Однако убийство было совершено между 10 часами вечера, когда Адэр вернулся домой из своего клуба, и 11.20 вечера, когда было обнаружено тело. Тогда уже стемнело, и число прохожих на улице значительно сократилось. В Гайд-парке никого не было, кроме проституток и их клиентов, и он был тускло освещен газовыми фонарями. К тому же Моран был, по словам Холмса, «искуснейшим стрелком Индии» и привык подкрадываться к дичи. Как рассказывает Холмс, охотник на крупную дичь обычно привязывает козленка к дереву в качестве живой приманки, а сам прячется среди ветвей, поджидая добычу. Хотя Моран был немолод, он еще был в достаточно хорошей форме, чтобы залезть на дерево. Уотсон отмечает, какую недюжинную силу он проявил, когда боролся с Холмсом перед своим арестом.

Из рассказа Холмса можно заключить, что, за исключением живого козленка, Моран применил тот же метод, чтобы убить Адэра, стреляя в него с дерева, находившегося прямо напротив окна. Ружье было бесшумным, поэтому никто не услышал выстрела, а так как окно было открыто, то не было разбито стекло, звон которого мог привлечь внимания.

Также весьма вероятно, что Моран обеспечил себе алиби на время убийства Адэра. Это предположение можно связать с тем фактом, что в тот вечер, когда он сделал попытку покушения на жизнь Холмса, на нем был вечерний костюм. Некоторые комментаторы считают это абсурдным, но я не вижу тут ничего странного. Моран прибыл в дом Кэмдена после полуночи. Он вполне мог провести часть вечера в театре или за обедом с друзьями.

Однако остается один любопытный аспект убийства Адэра, который не объяснил Холмс. Я имею в виду суд над Мораном. Его, несомненно, обвинили в убийстве Адэра и судили, причем дело, вероятно, слушалось в Олд-Бейли. Но его явно признали невиновным. Он избежал казни через повешение – обычное в то время наказание за убийство. В сентябре 1902 года Моран еще был жив – это дата дела о «Знатном клиенте». Холмс упоминает о нем как о «ныне здравствующем полковнике Себастьяне Моране».

Поскольку Уотсон ничего не сообщает по этому поводу, можно сделать вывод, что с Морана сняли обвинение в убийстве и освободили – вероятно, из-за отсутствия улик. А ведь Холмс с уверенностью заявлял, что «одна пуля могла стать достаточной уликой, чтобы отправить полковника Морана на виселицу».

Как уже говорилось, о баллистической экспертизе тогда еще не слышали. Мягкая револьверная пуля, которая убила Адэра, деформировалась, а та, что попала в бюст Холмса, расплющилась о стену. Из-за этого было бы невозможно сравнение с прочим оружием Морана, даже если бы такая мысль и пришла в голову Лестрейду или кому-то из его коллег в Скотленд-Ярде. Да и мотив было трудно доказать. Адэр был мертв, и не было свидетеля, который мог бы подтвердить теорию Холмса, что Адэр поймал Морана за нечестной игрой в карты и пригрозил разоблачением. Если у Морана к тому же имелось алиби на тот вечер, когда был убит Адэр, то дело против него рассыпалось бы.

Поэтому решение Холмса не сотрудничать с Лестрейдом в следствии по этому делу выглядит крайне глупо. Если бы он выступил свидетелем обвинения, Морана признали бы виновным в менее тяжком преступлении и приговорили бы к длительному сроку заключения.

По закону ничто не мешало полиции (при условии, что Холмс выступил свидетелем) выдвинуть такое обвинение даже после того, как с Морана сняли обвинение в убийстве Адэра. Это еще один любопытный аспект дела, который не проясняет Уотсон. Ведь риск, что такой убийца, как Моран, избежит правосудия, должен был бы перевесить нежелание Холмса фигурировать на суде, где его имя связали бы с Мораном. В конце концов, это был «самый опасный человек в Лондоне после Мориарти»[64], как утверждает сам Холмс. Однако если бы Моран исчез после суда по делу об убийстве Адэра – скажем, уехал за границу, – то все попытки полиции арестовать его были бы бесплодны.

Дальнейшая судьба Морана неизвестна. Возможно, он был еще жив в 1914 году: когда в «Его прощальном поклоне» фон Борк обещает отомстить, Холмс сравнивает его с «блаженной памяти профессором Мориарти», добавив, что полковник Себастьян Моран угрожал ему тем же. Но при отсутствии прилагательного, которое говорило бы о том, что Моран мертв, это замечание звучит двусмысленно. Если Моран был еще жив, ему в то время было далеко за семьдесят или даже за восемьдесят.

Это последнее упоминание о нем, и старый охотник, когда-то бывший начальником штаба Мориарти, наконец уходит в забвение.

Глава четырнадцатая

Возвращение на Бейкер-стрит

Апрель 1894 – июнь 1902

Вы же знаете, – отвечал я, тронутый небывалой сердечностью Холмса, – что помогать вам – величайшая радость и честь для меня.

Уотсон – Холмсу, «Дьяволова нога»

Именно по просьбе Холмса Уотсон продал свою практику в Кенсингтоне и снова перебрался на свою прежнюю квартиру, где оставался следующие восемь лет и три месяца. Вероятно, это случилось вскоре после возвращения Холмса в Лондон в апреле 1894 года, так как к августу того года (дата дела о «Подрядчике из Норвуда») Уотсон уже поселился на Бейкер-стрит, 221b. В своем рассказе об этом расследовании Уотсон упоминает «месяцы, что мы прожили вместе», во время которых уже имели место два незаписанных дела. Одно из них было связано с бумагами бывшего президента Мурильо, другое – трагедия на борту голландского лайнера «Фрисланд», чуть не стоившая жизни им обоим.

Уотсон продал свою практику молодому доктору по фамилии Вернер, который, к его удивлению, безропотно заплатил запрошенную сумму. И только спустя годы Уотсон обнаружил, что деньги дал Холмс, а доктор Вернер был его дальним родственником. Наверно, это было родство со стороны французской бабушки Холмса, так как «Вернер» звучит как англизированный вариант фамилии Верне.

Это был щедрый жест со стороны Холмса, и характерно, что он так долго скрывал этот факт. Однако его мотивы, быть может, не столь бескорыстны, как кажется на первый взгляд. Холмсу было удобно, чтобы Уотсон снова поселился на Бейкер-стрит, а с помощью этой хитрости он добился своего. Хотя в целом Холмсу было достаточно своего собственного общества, по некоторым признакам видно, что, становясь старше (а теперь ему было сорок), он все больше нуждался в других людях. Возможно, этому способствовали три года путешествий в одиночестве. Уотсон составлял ему компанию, а также был полезен как помощник, личный секретарь, наперсник и, что самое главное, – благодарная публика.

По-видимому, Уотсон согласился на предложение Холмса без особых возражений – по крайней мере, не выразил их. Во многих отношениях этот переезд его также устраивал. Теперь он был вдовцом, и хотя ему было всего сорок два – сорок три года, по меркам того времени, он уже миновал средний возраст. Первая вспышка энтузиазма от возвращения к карьере доктора прошла. После смерти жены этот тяжелый труд и долгие рабочие часы больше не привлекали его. Уотсон готов был посвятить много времени и энергии какой-то конкретной цели – например, добиться, чтобы практика в Паддингтоне стала успешной, или написать и опубликовать двадцать три рассказа о расследованиях Холмса. Однако он всегда предпочитал линию наименьшего сопротивления и вполне мог позволить Холмсу, как более сильной личности, принять за него решение.

Конечно, с точки зрения Уотсона, тут были и свои преимущества. Он больше, чем Холмс, нуждался в дружеском общении, а после смерти жены чувствовал себя особенно одиноким. Была и прежняя тяга к волнующим приключениям, которые всегда обещала жизнь с Холмсом. Но хотелось бы думать, что он испытывал горечь, продавая свой дом и расставаясь с мебелью и остальными вещами, которые они с Мэри покупали с такой радостью, создавая свой общий дом в 1889 году, всего пять лет назад. Но он, безусловно, взял с собой на Бейкер-стрит несколько дорогих ему предметов.

Хотя Уотсон не без облегчения распрощался со своей профессиональной деятельностью, ему, наверно, было все-таки грустно продавать свою практику. Он был хорошим врачом, который добился успехов в медицинской карьере, и решение покончить с ней, вероятно, далось ему нелегко. В «Алом кольце» Холмс говорит о том времени, когда Уотсон «лечил», – следовательно, он больше не практиковал. Нет никаких свидетельств того, что Уотсон продолжал работать врачом общей практики. В «Квартирантке под вуалью» Холмс посылает Уотсону записку, срочно вызывая его на Бейкер-стрит. Следовательно, тот по какой-то причине отсутствовал. Правда, по мнению некоторых комментаторов, он мог просто быть в гостях у друзей. Однако другие исследователи шерлокианы считают, что он подменял коллегу. Он даже мог продолжать лечить некоторых из своих пациентов, таких как чета Уитни. Хотя Уотсон продал практику, у него оставалась лицензия, так что он мог продолжать практиковать. Даже после возвращения на Бейкер-стрит он в случае необходимости оказывал медицинскую помощь. Например, при расследовании дела леди Фрэнсис Карфэкс он вернул ее к жизни, сделав искусственное дыхание и впрыснув эфир. Некоторые критики с легкой насмешкой комментируют тот факт, что в нужный момент у Уотсона всегда оказывается при себе сумка с медицинскими принадлежностями. Я не нахожу тут ничего необычного. Уотсон как врач привык брать с собой эту сумку, выходя из дома, тем более зная по опыту, что при любом расследовании Холмса кто-то может пострадать. Холмс тоже всегда носит с собой лупу. И медицинская сумка, и лупа – часть профессионального снаряжения двух друзей.

Однако за этот период Уотсон определенно отстал от своей профессии. В рассказе «Пропавший регбист» он признается в этом, когда его представляют доктору Лесли Армстронгу, одному из медицинских светил в Кембридже. Этот доктор завоевал европейскую славу в своей отрасли науки. «Имя доктора Лесли Армстронга было мне незнакомо, что достаточно ясно показывает, как далек я был в то время от медицины», – говорит Уотсон с легким сожалением. И тем не менее он прилагал усилия, чтобы не отстать от некоторых отраслей медицины. Он все еще читал литературу о хирургии: в рассказе «Пенсне в золотой оправе» он сообщает, что «углубился в последнее исследование» на эту тему. Очевидно, Уотсона интересовали сравнительно новые исследования в области психологии, так как в «Шести Наполеонах» он со знанием дела говорит о «навязчивой идее»[65].

Если Уотсон действительно продолжал заниматься практикой, пусть и от случая к случаю, то он делал это не ради заработка, а из профессионального интереса. Денег у него было достаточно. Помимо сбережений, которые он мог сделать, занимаясь своими пациентами, продажа практики в Кенсингтоне дала внушительную сумму, которую он, по-видимому, вложил в ценные бумаги. Проценты с них Уотсон добавлял к своей военной пенсии. Холмс упоминает эти ценные бумаги в «Пляшущих человечках». Кроме того, Уотсон получал гонорары за публикацию своих двадцати трех рассказов. Они были опубликованы в Англии и Америке, а также вышли отдельной книгой. Но без хозяйского глаза Мэри, следившей за семейным бюджетом, Уотсон вернулся к прежним холостяцким привычкам и начал транжирить деньги. Он играл на бильярде с Сэрстоном и делал ставки на бегах. Как он сам признается, последняя привычка стоила ему «половины военной пенсии». В какой-то момент состояние финансов друга вызвало такую озабоченность у Холмса, что он был вынужден запереть чековую книжку Уотсона в ящике своего письменного стола.

Итак, Холмс сыграл не последнюю роль в решении Уотсона продать практику и вернуться на Бейкер-стрит. Помимо этого он повлиял и на другую сферу профессиональной деятельности своего друга – его занятия литературным трудом. Иными словами, Холмс положительно запретил Уотсону продолжать публиковать рассказы. Уотсон говорит об этом в «Подрядчике из Норвуда» – это расследование имело место в августе 1894 года, вскоре после возвращения Холмса и переезда Уотсона на Бейкер-стрит. Как объясняет Уотсон, «гордой, замкнутой душе моего друга претили восторги толпы, и он взял с меня клятву никогда больше не писать ни о нем самом, ни о его методе, ни о его успехах».

Это звучит так, словно Уотсон пытается оправдать Холмса. Холмс не всегда возражал против рекламы, и, хотя он критиковал ранние литературные опыты Уотсона, никогда прежде не выдвигал такой суровый ультиматум. В самом деле, порой ему доставляла удовольствие его слава. Кажется, отношение Холмса к публичности изменилось за те три года, которые он провел, путешествуя за границей инкогнито. Быть может, на него повлияло и то, что он стоял на пороге смерти у Рейхенбахского водопада. Холмс, по-видимому, больше не хотел побрякушек славы. Такая позиция заметна и в других аспектах его частной и профессиональной жизни. В «Подрядчике из Норвуда» он заявляет, что работа – сама по себе вознаграждение. Во время расследования дела о «Чертежах Брюса-Партингтона» он отклонил предложение Майкрофта включить его в наградной список. Холмс ответил ему: «Я веду игру ради удовольствия». Правда, он принял изумрудную булавку для галстука от королевы Виктории в знак признательности за ту роль, которую сыграл в возвращении чертежей подводной лодки. Позже, в июне 1902 года, Холмс отказался от рыцарского звания за какие-то услуги, которые, вероятно, оказал правительству или королевскому дому. Его, «угрюмого скептика», также забавляло, когда полиция приписывала себе всю славу в конце успешного расследования, поскольку ему «претили восторги толпы».

Хотя позицию Холмса можно понять, тем не менее в ней присутствует элемент эгоизма. Уотсон пользовался огромным успехом как автор, так какое же право имел Холмс лишать своего друга возможности творить, а его многочисленных читателей – удовольствия прочесть его рассказы? Можно заподозрить, что Уотсон был вынужден согласиться с этим запретом из-за того, что в противном случае Холмс не позволил бы ему участвовать в расследованиях, таким образом лишив материала для рассказов. Короче говоря, от этого вето попахивает насилием, а то и легким шантажом.

Однако будем справедливы к Холмсу: возможно, ситуация не была такой уж скверной. Не исключено, что Уотсон вполне охотно согласился с решением Холмса. В конце концов, последние три года он тратил каждый час, который удавалось урвать, на то, чтобы написать и опубликовать упомянутые двадцать три рассказа. Быть может, ему действительно хотелось отдохнуть от своих литературных трудов. И тем не менее остается подозрение, что Холмс, с присущей ему властностью, оказал психологическое давление на Уотсона, как, вероятно, было и в случае с продажей практики в Кенсингтоне. Нежелание Холмса, чтобы Уотсон продолжал публиковать рассказы, частично проистекало из его неприятия стиля Уотсона и подхода к материалу. Он уже высказывался в подобном духе о первых двух рассказах, появившихся в печати, – «Этюде в багровых тонах» и «Знаке четырех», а также о тех, которые читал в рукописи. По возвращении в Лондон после Великой паузы Холмс, вне всякого сомнения, прочитал следующие двадцать три рассказа, опубликованные в его отсутствие, и не увидел в них ничего, что заставило бы его изменить свое мнение. Помимо привычки Уотсона начинать свои истории «не с того конца» и его склонности вкладывать в них слишком много «сантиментов», под которой Холмс подразумевал описания, он возражал против «несчастной привычки подходить ко всему с точки зрения писателя, а не ученого». Такую критику Холмс высказывал и раньше, и Уотсон отвечал на нее сердито и обиженно. «А почему бы вам самому не писать эти рассказы?» – спрашивал он «с некоторой запальчивостью».

Однако позиция Холмса противоречива. Очевидно, он не собирается запрещать публикацию рассказов навсегда. В конце расследования дела об «Исчезновении леди Фрэнсис Карфэкс» он замечает, что Уотсон, возможно, захочет включить эту историю в свою хронику. Возможно, он намеревался позволить Уотсону написать рассказ о его жизни после того, как оба удалятся от дел, так как однажды назвал Уотсона своим «верным биографом». И, несомненно, Холмс не возражал против того, чтобы Уотсон продолжал записывать их дела: на протяжении этого периода несколько раз упоминаются «необъятные архивы», накопившиеся у Уотсона. Они хранились либо в виде «длинного ряда ежегодников», занявшего целую полку, либо в жестяных коробках для депеш, в числе которых, вероятно, была и та «видавшая виды… коробка для депеш», на крышке которой были написаны краской имя Уотсона и слова «Индийские королевские войска». Она была набита бумагами, и некоторые из них были связаны с особенно секретными расследованиями. Позже Уотсон положил эту коробку для депеш в свой банк «Кокс и компания» на Чаринг-Кросс.

К концу этого периода Холмс снял свое вето, позволив Уотсону опубликовать «Собаку Баскервилей», которая печаталась в «Стрэнде» выпусками с августа 1901 года по апрель 1902-го и вышла отдельным томом в 1902 году. Однако это единственный отчет о расследовании, появившийся в печати между 1894 и 1902 годом. Правда, Холмс разрешил Уотсону публиковать другие рассказы в следующем году. Сожаление, которое Уотсон, возможно, испытывал из-за запрета Холмса, несомненно, умерялось количеством и важностью дел, в которых он участвовал на протяжении следующих восьми лет. Некоторые из них он позже записал. Ниже приведена предположительная хронология этих расследований.

(Другие незаписанные дела 1894 года: отвратительная история о красной пиявке и ужасной смерти банкира Кросби; трагедия в Эдлтоне и необычная находка в старинном кургане; дело о наследстве Смита-Мортимера; розыск и арест Юрэ, убийцы с Бульваров.)

(Другие незаписанные дела 1895 года: внезапная смерть кардинала Тоски; арест Уилсона, известного канареечника.)

Когда читаешь подряд рассказы Уотсона об этих расследованиях, всплывает несколько интересных и важных фактов. Один из них – Холмс все чаще участвует в делах, связанных с вопросами государственной безопасности, которые имели европейское значение. Благодаря этим расследованиям он столкнулся с международным шпионажем, что имело важные последствия. Расследование дела о пропавших чертежах Брюса-Партингтона имело, по словам Майкрофта, «колоссальное международное значение», и Холмсу никогда еще не выпадало случая «оказать родине столь большую услугу»[66]. Проводя это расследование, Холмс мог рассчитывать на «всю армию государства». Майкрофт имел возможность делать подобные заверения, так как пользовался огромным политическим влиянием. Холмс впервые поделился этим с Уотсоном, добавив процитированную нами фразу, что порой Майкрофт сам является британским правительством.

Дело о «Втором пятне» было также связано с поисками важного документа – письма одного иностранного монарха, критиковавшего британскую колониальную политику. Если бы оно попало не в те руки, то могло бы серьезно ухудшить англо-германские отношения и даже привести к войне между двумя странами. Ситуация была столь серьезной, что к Холмсу лично явились ни больше ни меньше как Трелони Хоуп, министр по европейским делам, и лорд Беллинджер, премьер-министр. Они попросили его заняться этим делом. Об усиливающемся влиянии Холмса говорит тот факт, что он готов выкупить это письмо за любую цену, даже если это будет означать прибавку еще одного пенни к подоходному налогу.

Его международная слава также росла: в 1894 году во Франции благодаря ему был арестован Юрэ, убийца с Бульваров. За это Холмс получил орден Почетного легиона – единственная награда, которую он согласился принять, – а также благодарственное письмо от президента Франции, лично им подписанное. В следующем, 1895 году, папа снова попросил Холмса об услуге: расследовать внезапную смерть кардинала Тоски. Это дело, конечно, снова потребовало его присутствия в Риме. Ему также удалось помочь другой религиозной конфессии – Коптской церкви, в деле, касавшемся двух ее старейшин[67]. Правда, Холмс, вероятно, вел это расследование, не покидая Бейкер-стрит, так как одновременно занимался делом о «Москательщике на покое» в Люишеме, в южной части Лондона. Ни одно из этих зарубежных расследований не записано Уотсоном – он лишь упоминает о них в опубликованных рассказах.

Несмотря на свою широкую известность, Холмс по-прежнему брал с клиентов установленное вознаграждение, редко запрашивая крупные суммы и порой вообще отказываясь от платы. Хотя в рассказах почти не говорится о его финансовом положении после 1894 года, он, по-видимому, зарабатывал достаточно, чтобы позволить себе привычный образ жизни. Правда, по словам Уотсона, его вкусы были «скромными», и на протяжении этого периода нет упоминаний об эпикурейских ужинах и изысканных винах, которыми он угощал своих гостей прежде. В словах Холмса, обращенных к герцогу Холдернессу: «Я человек небогатый», когда он кладет в карман чек его светлости на 6000 фунтов (огромная сумма в те дни), звучит ирония. Взяв с герцога такие деньги, Холмс в буквальном смысле заставляет его расплачиваться за недопустимое обращение с маленьким сыном, лордом Солтайром.

Ощущаются легкие перемены и в отношении Холмса к Уотсону. Хотя Холмс называет его своим «другом и помощником», иногда он обращается с ним, как с секретарем, а в одном случае – даже как с телохранителем. В рассказе «Подрядчик из Норвуда» он просит Уотсона прочесть вслух длинную статью из газеты. В «Чертежах Брюса-Партингтона» Холмс ожидает, что Уотсон будет следить за текущими событиями и информировать его о любых интересных новостях. В «Подрядчике из Норвуда» Холмс отказывается от помощи Уотсона, так как вряд ли может возникнуть опасность. В другом случае он восклицает: «Но я не могу обойтись без вас и вашей помощи!»

Уотсон был также ему полезен в качестве помощника в расследованиях, когда сам Холмс был слишком занят более важными вопросами. Холмс воспользовался его услугами в трех делах: «Москательщик на покое», «Одинокая велосипедистка» и «Исчезновение леди Фрэнсис Кэрфакс». Во время последнего расследования он посылает Уотсона во Францию, чтобы установить местонахождение леди Фрэнсис Карфэкс. Усилия Уотсона не всегда были успешными, и Холмс критиковал его методы. Это, естественно, сердило Уотсона, который делал все, что в его силах. Однако нужно отдать должное Холмсу: он хвалил своего друга, когда следовало. В рассказе «Москательщик на покое» он сделал Уотсону комплимент, когда тот заметил запах краски в доме Джосайи Эмберли и запомнил номер места, указанный в театральном билете, который показывал ему этот человек.

Еще важнее изменение отношения Холмса к закону и правосудию. Несомненно, тут сыграло роль его возросшее влияние, а также происшествие у Рейхенбахского водопада, когда его жизнь висела на волоске. В результате роковой схватки с Мориарти изменилось его мнение об известности и публичных почестях, а также взгляд на некоторые моральные ценности. Теперь Холмс был в большей степени готов нарушать закон, когда совесть подсказывала ему, что таким образом он лучше послужит справедливости. «В первый или во второй раз за всю мою карьеру, – заявляет он Уотсону во время расследования „Убийства в Эбби-Грейндж“, – я чувствую, что, обличив преступника, причиню больший вред, чем он своим преступлением. Я научился быть осторожным, и уж лучше я согрешу против законов Англии, чем против моей совести».

Холмсу и раньше приходилось использовать в расследованиях незаконные методы. В деле о «Желтом лице» он предложил проникнуть в коттедж, чтобы узнать правду о его таинственном обитателе. А в «Голубом карбункуле» он отпустил вора Райдера на том основании, что тот больше не будет красть, а «упеките его сейчас в тюрьму, и он не развяжется с ней всю жизнь». После Великой паузы он готов был действовать еще решительнее. Холмс забирается в дом Эмберли, расследуя дело о «Москательщике на покое». Это незаконное действие он повторяет еще более эффектно в рассказе «Конец Чарльза Огастеса Милвертона»: в сопровождении Уотсона он проникает в дом Милвертона, чтобы уничтожить бумаги, которые Милвертон использует для шантажа. При этом у Холмса имеется при себе первоклассный набор взломщика, который, вероятно, был куплен специально для этого случая. Сначала Уотсона это пугает, и он с ужасом думает о последствиях. Но как только Холмс убеждает его, что с моральной точки зрения такой поступок оправдан, Уотсон соглашается сопровождать друга в этом рискованном предприятии, как всегда не в силах отказаться от захватывающего приключения. Он даже делает маски из черного шелка, в которых они проникают в дом. «Я не чувствовал своей вины, – замечает он, – а, наоборот, испытывал радость и возбуждение от опасности».

Затем Холмс позволяет убийце Милвертона избежать правосудия, хотя знает, кто это. В деле о «Дьяволовой ноге» его снисходительность также распространяется на доктора Стерндейла, убившего Мортимера Тридженниса. В «Трех студентах» он устраивает «полевой суд», и в результате и Бэннистеру, и Гилкристу удается избежать последствий своего нечестного поведения.

Расследуя «Убийство в Эбби-Грейндж», Холмс заходит еще дальше. Он сам выступает в роли судьи, а Уотсон – суда присяжных, и они снимают с капитана Кроукера обвинение в убийстве сэра Юстеса Брэкенстолла, негодяя и пьяницы. Кроукер убил его в драке после того, как Брэкенстолл ударил палкой по лицу свою жену, леди Брэкенстолл. Холмс оправдывает свое решение тем, что, в отличие от полиции, он имеет право на личное суждение. При условии, что никого другого не арестуют из-за смерти Брэкенстолла, Кроукер может быть свободен, заявляет Холмс.

По моему мнению, Холмс совершенно неправ в конце расследования «Случая в интернате»[68], когда соглашается скрыть от полиции важные улики, чтобы Джеймса Уайлдера, незаконного сына герцога, не обвинили в заговоре с целью похищения юного лорда Солтайра. Преступление Уайлдера привело к убийству герра Хайдеггера, а десятилетнего школьника держали в заточении в ужасающих условиях. Трудно также принять попытку Холмса дать герцогу совет помириться с герцогиней, с которой тот расстался. У Холмса входит в привычку вмешиваться в личную жизнь других людей, которая уже проявилась в его давлении на Уотсона при продаже практики в Кенсингтоне и в запрете на публикацию рассказов.

Государственная полиция, разумеется, ничего не знала о том, что Холмс утаивал улики или препятствовал свершению правосудия. Если бы это стало известно, отношение властей к нему могло бы резко измениться – при всем уважения и восхищении, особенно со стороны Лестрейда, который открыто признает, что Скотленд-Ярд у Холмса в долгу. «Мы в Скотленд-Ярде не завидуем вам, – заверяет его Лестрейд по окончании дела о „Шести Наполеонах“. – Нет, сэр. Мы вами гордимся. И если вы завтра придете туда, все, начиная от самого опытного инспектора и кончая юнцом констеблем, с радостью пожмут вашу руку».

Отношение Холмса к полиции также улучшилось, особенно к самым толковым офицерам – таким, как инспектор Бэйнс из полиции Суррея и Стэнли Хопкинс, молодой инспектор Скотленд-Ярда. Правда, он критикует Хопкинса во время расследования дела о «Черном Питере». Жаль, что в этот период не упоминается инспектор Мак, Мак-Дональд: Холмс искренне любил этого большого шотландца. Возможно, его повысили и перевели в другое подразделение. Этелни Джонс, который мог уйти в отставку, также исчез из рассказов Уотсона.

Но несмотря на все эти перемены, многое осталось прежним. Холмс все так же проявлял симптомы маниакальной депрессии, которые были заметны в его поведении, когда он был моложе. «Приступы бурного веселья», которые Уотсон наблюдает во время дела о «Подрядчике из Норвуда», сменялись мрачным настроением, и тогда он бывал молчалив. Даже в его жизнерадостности был какой-то «зловещий оттенок», о котором Уотсон никогда не упоминал прежде. Гораздо реже говорится о том, что Холмс смеется или даже улыбается. Чувствуется, что он несколько утратил блеск и живость молодости. Правда, он по-прежнему был в очень хорошей физической форме – настолько, что при расследовании дела об «Одинокой велосипедистке» Уотсону трудно было за ним угнаться. Из этих двоих именно Уотсон начал ощущать свой возраст и жаловаться на ревматизм и на то, что он «стал чувствовать себя старой развалиной», вследствие чего прибегал к турецкой бане. Но его больше не беспокоила рана в ноге – по-видимому, она окончательно зажила, – и он был все еще достаточно ловким, чтобы перебраться через стену высотой в шесть футов в конце расследования, связанного с Милвертоном.

Не изменилась и бесстрастная натура Холмса, и порой он проявлял безразличие, доходившее до черствости в отношении других людей, так что у Уотсона по-прежнему были причины сокрушаться об этом. Особенно он беспокоился о горничной Милвертона Агате, которой Холмс, переодетый лудильщиком под вымышленным именем Эскот, сделал предложение с единственной целью – получить доступ в дом. «Но девушка, Холмс!» – восклицает Уотсон, услышав об этой помолвке, а Холмс в ответ лишь пожимает плечами. Именно в этот раз у Холмса случается один из редких приступов смеха, и в этом беззвучном веселье действительно есть какой-то зловещий оттенок. То, что Холмс манипулирует чувствами молодой девушки, вряд ли извинительно даже при наличии другого поклонника, претендующего на ее руку. С другой стороны, в деле «Квартирантки под вуалью» Холмс проявляет сочувствие к Юджинии Рондер, лицо которой обезобразил цирковой лев.

Несмотря на все попытки Уотсона отучить его от пагубной привычки, Холмс иногда по-прежнему прибегает к кокаину. Хотя Уотсон «много лет… боролся с его пристрастием к наркотикам, которое одно время чуть было не погубило его поразительный талант», это ему не вполне удалось. Он говорит об этом в «Дьяволовой ноге», упоминая те «неблагоразумные поступки», которые способствовали полному расстройству здоровья его друга. Холмс употреблял наркотики главным образом со скуки, с которой, как и прежде, не умел справляться. Он описывает «невыносимую тягость безделья», сравнивая свой мозг с «перегретым мотором», который «разлетается на куски, когда не подключен к работе, для которой создан».

Не избавился Холмс и от привычки к «тяжелой, напряженной работе». Он остался трудоголиком, который брался за слишком большое количество дел, отказываясь во время некоторых расследований от пищи и сна. Весной 1897 года случилось неизбежное: у него серьезно расстроилось здоровье, как уже было в 1887 году. Доктор Мур Эгер с Харли-стрит заявил, что если он не отдохнет, то никогда больше не сможет работать. Вняв предостережению своего врача, Холмс в сопровождении Уотсона отправился в Корнуолл и снял небольшой дом в бухте Полду. Но даже там Холмс не мог пребывать в праздности. Очарованный корнуэльским языком, он выписал книги по филологии и принялся его изучать. Кроме того, как и в период выздоровления в Рейгете, он, невзирая на возражения Уотсона, занялся расследованием дела о «Дьяволовой ноге», известной также как «Корнуолльский ужас». Исход этого расследования мог оказаться фатальным для них обоих, если бы Уотсон не проявил находчивость и присутствие духа.

Когда Холмс не был занят профессиональной деятельностью, он отдавал свое время хобби. Он продолжал играть на скрипке и проводить химические опыты. К этим давним интересам добавилось еще несколько: средневековая музыка, происхождение корнуэльского языка, ранние английские хартии. Ради изучения этих старинных документов он вместе с Уотсоном отправился в один из университетских городков – скорее всего в Оксфорд, его alma mater. Там он воспользовался библиотекой – вероятно, Бодлианской. Именно в этот период, в середине расследования дела о пропавших чертежах Брюса-Партингтона, он нашел время, чтобы написать работу о полифонических мотетах Лассо, о которых уже упоминалось во второй главе.

У Холмса также сохранился интерес к природе, который, как мы видели, ознаменовал изменение его вкусов в конце 1880-х, когда он расследовал преступную деятельность Мориарти. В рассказе «Черный Питер» он приглашает Уотсона побродить по лесам, «полюбоваться на птиц и на цветы». Как нам уже известно, этот интерес к сельской местности и красоте природы был связан со стремлением к тихой жизни, и сейчас его по-прежнему занимали подобные мысли. Холмс уже строил планы об отставке, мечтая о «маленькой ферме» и собираясь «на склоне лет» написать руководство по раскрытию преступлений. Такая книга представляла бы большой интерес для всех читателей, а также была бы чрезвычайно ценной для исследователей шерлокианы, но, к сожалению, Холмс так и не нашел времени, чтобы осуществить этот план.

Однако в каторжном рабочем графике Холмса бывали перерывы. Вместе с Уотсоном он совершал прогулки по Лондону, они посещали Ковент-Гарден, чтобы послушать оперу Вагнера, а также концерты в Альберт-Холле и обедали в итальянском ресторане Гольдини. Ради маскировки друзья даже удили форель в Беркшире во время расследования «Происшествия в усадьбе Олд-Шоскомб». Это единственный пример, когда они проявляют интерес к этому сельскому занятию. В 1895 году, по окончании дела о «Черном Питере», Холмс и Уотсон поехали на каникулы в Норвегию. Это путешествие, несомненно, было подсказано связью этого дела с Норвегией. Правда, расследование было закончено, так что они отправились в эту страну для собственного удовольствия.

Уотсон, должно быть, не меньше Холмса наслаждался такими развлечениями, которые уводили их из дома: ведь ему было нелегко жить вместе с человеком, у которого были такие удручающие привычки и постоянно меняющееся настроение. К тому же Уотсон уже познал прелесть собственного очага и размеренной жизни, какой бы прозаичной она ни казалась порой. Вообще говоря, он терпел все это с удивительным стоицизмом, хотя бывало, что даже его терпение подвергалось слишком уж большим испытаниям. В таких случаях он выражал вполне естественное раздражение. Однако такое случалось реже, чем в ранний период (1881–1889), когда они с Холмсом также делили квартиру.

В целом Уотсон гораздо расположен восхищаться Холмсом, нежели критиковать его, этого «необыкновенного человека», как он часто называет своего старого друга. Это восхищение порой переходило в благоговение. Одна из причин, по которой Уотсон соглашается не публиковать никаких рассказов на протяжении этого периода, – его боязнь, что, утомив своих читателей, он нанесет урон славе Холмса, «человека, которого я чту превыше других». У Уотсона всегда была склонность поклоняться героям, проявившаяся в восхищении генералом Гордоном и Генри Уордом Бичером. По мере того как росла международная известность Холмса, возрастало и почтение к нему Уотсона. После смерти жены он все больше нуждался в дружбе с Холмсом. Хотя Холмс порой обижал Уотсона, это компенсировалось теми случаями, когда он отказывался от сдержанности и открыто выражал свои чувства. Так было в конце дела о «Трех Гарридебах», когда Холмс, решив, что Уотсон серьезно ранен выстрелом Убийцы Эванса, проявил искреннюю тревогу. «Да, стоило получить рану, и даже не одну, чтобы узнать глубину заботливости и любви, скрывавшейся за маской холодности», – говорит Уотсон, ощутив, что его друг обладает «не только великим мозгом, но и великим сердцем». Такое же беспокойство Холмс выказывает и в конце расследования дела о «Дьяволовой ноге», когда эксперимент с ядовитым западноафриканским корнем чуть не имел роковых последствий. Эта реакция старого друга подсказала Уотсону ответ, процитированный в эпиграфе к этой главе.

Их дружба, а также возможность захватывающих приключений, которые предоставляла ему жизнь с Холмсом, помогли Уотсону постепенно оправиться после смерти жены. Он всегда был неравнодушен к женским чарам, и женщины, в свою очередь, находили его привлекательным. Как мы видели, Холмс иногда дразнил его по этому поводу, говоря, что прекрасный пол – это «по его части». Уотсон по-прежнему беспокоился о клиентках Холмса – например, взял на себя труд узнать о судьбе мисс Вайолет Смит по завершении дела об «Одинокой велосипедистке». Он сообщил Холмсу, что она унаследовала большое состояние и вышла замуж за Сирила Мортона, своего преданного поклонника. Однако только во время расследования «Убийства в Эбби-Грэйндж» Уотсон испытал волнение при виде красивой женщины. Это была леди Брэкенстолл, голубоглазая блондинка с золотистыми волосами, очень похожая на его покойную жену Мэри.

Но когда к концу этого периода Уотсон в конце концов влюбился во второй раз, эта любовь чуть не положила конец его дружбе с Шерлоком Холмсом.

Глава пятнадцатая

Брак и разлука

Июнь 1902 – октябрь 1903

Даже я, который был ближе к нему, чем кто-либо другой, всегда чувствовал разделявшее нас расстояние.

Уотсон о Холмсе, «Знатный клиент»

В опубликованных рассказах не указано, кто та женщина, в которую влюбился Уотсон и на которой позже женился. Сам Уотсон вообще ее не упоминает, и о существовании второй миссис Уотсон можно заключить только из единственного краткого замечания Холмса. В «Воине с бледным лицом» он говорит: «Мой верный Уотсон тогда бросил меня ради очередной жены – единственный эгоистический поступок, который я могу припомнить за все годы нашего сотрудничества». И добавляет с трагическими нотками: «Я остался один». Холмс убит и жалеет себя.

Из-за молчания Уотсона относительно его второго брака некоторые комментаторы усомнились, женился ли он на самом деле. Они выдвинули предположение, что под «печальной утратой» во время Великой паузы 1891–1894 годов он подразумевал смерть ребенка или серьезную болезнь миссис Уотсон. Они объясняют то, что она исчезла из рассказов Уотсона после 1894 года, а он вернулся на Бейкер-стрит, ее длительной болезнью. По их мнению, миссис Уотсон находилась в санатории, где ее регулярно навещал муж. Когда она поправилась, Уотсон снова поселился вместе с ней – отсюда и упоминание Холмса о жене.

Кроме того, что нет никаких доказательств этой версии, никак не объясняющей молчание Уотсона, сам выбор слов Уотсоном и Холмсом опровергает их. Если бы Мэри Морстен была серьезно больна, Уотсон вряд ли бы употребил выражение «печальная утрата». Холмс никогда не назвал бы Мэри «очередной женой». Если бы Уотсон покинул его, чтобы вернуться к Мэри, которую очень хорошо знал Холмс, естественнее было бы сказать «его жена». В рассказах имеются и другие доказательства существования второй миссис Уотсон. Но кто же это? Где и когда с ней познакомился Уотсон? Когда они поженились? И почему Уотсон так старательно избегает упоминаний о ней в своих рассказах?

Есть теория, согласно которой она была экономкой Уотсона, служившей у него после того, как он съехал с Бейкер-стрит. Он женился на ней из практических соображений и стыдился об этом упоминать. По моему мнению, эта теория не выдерживает критики. Уотсон был романтиком, который женился бы по любви, но не ради какой-то приземленной цели. Да и с какой стати ему было на ней жениться? Или, коли на то пошло, зачем ему было съезжать с квартиры на Бейкер-стрит, где о нем прекрасно заботилась миссис Хадсон?

Однако прежде чем строить догадки насчет имени второй миссис Уотсон, важно попытаться установить дату заключения брака, хотя бы приблизительно. Дело в том, что от этой даты в большой степени зависит установление ее личности.

Не вызывает сомнений, что во время расследования дела о «Трех Гарридебах», которое Уотсон датирует июнем 1902 года, он еще не был женат и жил на Бейкер-стрит. Но к 3 сентября 1902 года (дата дела о «Знатном клиенте») Уотсон уже покинул Бейкер-стрит и не только жил в своем собственном доме на Квин-Энн-стрит, но и снова занимался врачебной практикой. Большинство исследователей шерлокианы сходятся на том, что эти факты связаны с его вторым браком. Поэтому часто высказываются предположения, что свадьба имела место между июнем и сентябрем 1902 года. Однако с матримониальными планами Уотсона, вероятно, все было сложнее, как мы увидим далее.

Из сказанного выше вытекает по крайней мере один факт: Уотсон встретил женщину, на которой позже женился, до сентября 1902 года. Таким образом сразу же исключается одна кандидатура, которую некоторые комментаторы считают второй миссис Уотсон. Это Вайолет де Мервиль, которая фигурирует в деле о «Знатном клиенте». Уотсон перебрался на Квин-Энн-стрит и возобновил свою медицинскую карьеру еще до начала расследования этого дела.

Другие факты также говорят против Вайолет де Мервиль. Она не была женщиной того типа, который привлекал Уотсона. Молодая, богатая и красивая, она была одержима любовью к барону Грюнеру, очаровательному, но в высшей степени нежелательному поклоннику с криминальным прошлым. Семья пыталась разлучить их с помощью Холмса, подозревавшего барона в убийстве. Вайолет де Мервиль была своевольной, избалованной и, несмотря на ее страсть к барону, бесчувственной. Уотсон предпочитал женщин с более мягким характером. Да и саму девушку, с ее стремлением к такому романтическому возлюбленному, как барон Грюнер, – богатому аристократу с таинственным прошлым, – вряд ли привлек бы Уотсон, вдовец средних лет, скучноватый скромный доктор. Социальные предубеждения того времени также были препятствием для подобного брака. Вайолет де Мервиль была дочерью генерала де Мервиля, имевшего высокопоставленных друзей. Одним из них был сэр Джеймс Деймери, который попросил Холмса заняться этим делом. По словам Холмса, сэр Джеймс слыл в обществе человеком, умевшим улаживать домашние неурядицы. Он действовал по поручению еще более знатного клиента, который, как намекает Уотсон, был в родстве с герцогами, если не с членами королевской семьи. Не исключено даже, что это не кто иной, как Эдуард VII. Короче говоря, Уотсон был недостаточно богат и знатен, чтобы такой брак представлялся правдоподобным. Кроме того, нет никаких свидетельств того, что Уотсон вообще когда-либо встречался с Вайолет де Мервиль. Когда Холмс наносит визит в ее дом, чтобы побеседовать, его сопровождает только Китти Винтер, бывшая любовница барона. Уотсон там не присутствует. И, наконец, самый убедительный довод: к этому времени Уотсон уже познакомился с молодой женщиной, которой предстояло стать его женой. Когда возникло дело о «Знатном клиенте», он уже покинул Бейкер-стрит и снова занимался практикой. Как нам известно, эти два факта считаются связанными с его вторым браком.

Однако была одна молодая женщина, с которой Уотсон уже познакомился к июню 1902 года и которая обладала многими качествами, которые он бы стал искать в будущей жене. К тому же, как и его первая жена Мэри Морстен, она была гувернанткой и, следовательно, подобно Уотсону, принадлежала к среднему классу. У этих двух женщин были и другие сходные черты, сходны и чувства, которые питал в обоих случаях Уотсон. Это поразительное сходство не может быть простым совпадением. Такая теория относительно личности второй миссис Уотсон объяснила бы странное молчание Уотсона, который не говорит о ней ни слова. Он не проявлял подобную скрытность в отношении своей первой жены, о которой так много рассказал в «Знаке четырех»: он поведал и о ее прошлом, и о подробностях своего ухаживания за ней, и об их совместной жизни. Молодая женщина, о которой идет речь, – Грейс Данбар.

Уотсон познакомился с ней во время расследования смерти миссис Гибсон, жены Нейла Гибсона, американского миллионера, владевшего золотоносными шахтами («Загадка Торского моста»). В то время, когда Холмс занялся этим делом, Грейс Данбар, гувернантка детей Гибсона, была арестована по обвинению в убийстве миссис Гибсон, которая была застрелена на мосту вблизи своего дома в Тор-плейс. Грейс Данбар сидела в тюрьме в ожидании суда. Фактически Уотсон познакомился с ней в камере. Он так же пространно описывает ее внешность и свои впечатления, как описывал тринадцать лет назад первую встречу с Мэри Морстен. «Я был заранее готов увидеть красивую женщину, – пишет он в „Загадке Торского моста“, – но мне никогда не забыть впечатления, которое произвела на меня мисс Данбар».

Уотсона очаровала не только ее красота. Как и в случае с Мэри Морстен, на него произвела впечатление одухотворенность черт ее лица, выдававших «врожденное благородство». Его также тронуло «беспомощное умоляющее выражение» ее темных глаз.

Хотя внешне эти две женщины были очень разные (Грейс Данбар – высокая брюнетка, в которой ощущалась сила, тогда как Мэри Морстен – маленькая изящная блондинка), в их описаниях есть большое сходство. В обоих случаях Уотсон сразу же почувствовал влечение, а также желание защитить и восхищение мужеством, которое они проявляли в своей одинокой жизни. Мэри Морстен была сиротой, которой приходилось работать, чтобы содержать себя; на попечении Грейс Данбар была семья, зависевшая от нее. Грейс Данбар произвела на Уотсона такое неизгладимое впечатление, что короткая поездка из Винчестера в Тор-плейс показалась ему бесконечной. Ему не терпелось, чтобы Холмс приступил к расследованию этого дела и доказал ее невиновность – что тому в конце концов удалось.

В конце рассказа «Загадка Торского моста» Холмс замечает, что теперь, когда с Грейс Данбар снято обвинение в убийстве, «не кажется неправдоподобным», что они с Нейлом Гибсоном поженятся. Тут любопытно двойное отрицание – как будто сам Холмс не убежден, что такое предположение правдоподобно. Если он догадывался о чувствах Уотсона к этой молодой женщине (что вполне могло быть), то ему просто хотелось так думать. Ведь если бы она вышла за Гибсона, то была недоступна для Уотсона.

Но я считаю, что не может быть и речи о браке между Гибсоном и Грейс Данбар. Гибсон – необузданный и коварный человек, которого ненавидят его слуги. Один из них, управляющий его поместьем, специально приезжает на Бейкер-стрит, чтобы предостеречь насчет него Холмса. Управляющий заявляет, что Гибсон – «отъявленный негодяй». По собственному признанию Гибсона, именно его плохое обращение с женой довело эту страстную и нервную уроженку Бразилии до самоубийства, которое она совершила таким образом, чтобы навлечь подозрение на Грейс Данбар, к которой был неравнодушен Гибсон. Далекая от того, чтобы поощрять его ухаживания, Грейс Данбар пригрозила покинуть Тор-плейс. Она согласилась остаться только после того, как Гибсон заверил, что прекратит ее домогаться. К тому же она должна была помогать семье, а кроме того, была убеждена, что под ее влиянием Гибсон сможет измениться к лучшему.

Все это никак не наводит на мысль, что впоследствии она вышла за него замуж. Когда миссис Гибсон была жива, не могло быть и речи о браке между Грейс Данбар и Золотым Королем. Весьма сомнительно, чтобы после смерти миссис Гибсон и освобождения Грейс Данбар из тюрьмы эта женщина с сильным и благородным характером вышла замуж за человека, который своим подлым поведением не только довел жену до самоубийства, но и подверг опасности жизнь самой Грейс.

Дата дела о «Загадке Торского моста» неизвестна. Уотсон указывает только месяц октябрь, но не год. Однако совершенно ясно, что, поскольку Уотсон в то время еще жил на Бейкер-стрит, это расследование должно было иметь место между сентябрем 1901 года и переездом Уотсона на Квин-Энн-стрит. Д. Мартин Дейкер и доктор Зайслер в числе других предлагают октябрь 1901 года – дату, с которой я согласна.

Хотя в остальном эта теория строится на догадках, я также полагаю, что после освобождения из тюрьмы Грейс Данбар покинула дом Гибсона. Поскольку в таком случае она осталась без работы, было бы вполне естественно, если бы она приехала в Лондон, чтобы посетить одно из агентств по найму, которое подыскивало места для гувернанток. Услугами такого агентства, «Вестэуэй», воспользовалась Вайолет Хантер в начале расследования дела о «Медных буках». А пока Грейс Данбар находилась в Лондоне, было бы также вполне естественно, если бы она нанесла визит на Бейкер-стрит, чтобы лично поблагодарить Холмса за то, что он спас ее от виселицы. Раньше подобной возможности у нее не было. Во время этой беседы Уотсон, наверно, возобновил с ней знакомство, что привело к их дальнейшим встречам и браку.

Эта теория также объяснила бы молчание Уотсона относительно личности своей второй жены и даже самого факта ее существования. Он не хотел, чтобы его пациенты и читатели узнали, что он женился на женщине, которая обвинялась в убийстве. Социальные условности того времени заставили его не публиковать эти факты. Но была еще более веская причина для его молчания. Гибсон был необузданным и мстительным человеком, который зашел так далеко, что угрожал Холмсу, когда тот поначалу не хотел браться за дело. В присутствии Уотсона он сказал Холмсу: «Вы сегодня сильно испортили себе жизнь, мистер Холмс, ибо я справлялся и не с такими. Безнаказанно мне еще никто не перечил». Если бы он узнал, что Уотсон женился на Грейс Данбар, которую он сам наделся видеть своей женой, он стал бы мстить. При подобных обстоятельствах вряд ли стоит удивляться, что Уотсон ни разу не упоминает вторую жену в своих рассказах.

Он не был до конца откровенен и с Холмсом, хотя по совсем иным причинам. Зная, что его старый друг – противник брака, Уотсон, вероятно, предвидел реакцию Холмса на сообщение, что он намерен снова жениться. Холмс действительно принял эту новость холодно, посчитав, что Уотсон поступил «эгоистично». В такой позиции опять проявляется стремление управлять жизнью других людей, особенно жизнью Уотсона.

В один миг Холмс лишался друга, спутника, помощника, личного секретаря, которым был для него Уотсон все эти годы. Неудивительно, что он чувствовал себя покинутым и одиноким. Необходимость заставила его нанять человека по фамилии Мерсер. «Я ему поручаю всякую черновую работу», – с легким презрением отзывается о нем Холмс в «Человеке на четвереньках». Мерсер явно исполняет некоторые из обязанностей Уотсона в прошлом[69]. Также нет ничего удивительного в том, что Холмс не задумывался о счастье Уотсона и о его тоске по семейному очагу и женской любви. Уотсон был по натуре примерным семьянином, чего решительно нельзя сказать о Холмсе. Несмотря на свои чувства к Ирен Адлер, Холмс всегда с презрением относился к любви, а с годами становился все менее терпимым. Называя поступок Уотсона эгоистичным, он и не догадывался, что сам эгоистично пренебрегает желаниями Уотсона.

Второй брак Уотсона имел далеко идущие последствия. Он привел к тому, что дружба с Холмсом дала трещину, и хотя через шесть месяцев они помирились, отношения еще долго оставались прохладными. А еще это событие ускорило решение Холмса покончить со своей профессиональной карьерой частного детектива-консультанта.

Для Уотсона трудно было сообщить Холмсу о своем намерении снова жениться. Он выбрал весьма окольный способ. К 3 сентября 1902 года он переехал с Бейкер-стрит, но явно сказал Холмсу о своем втором браке лишь несколько месяцев спустя, после дела о «Знатном клиенте». Как нам известно, к этому времени Уотсон уже поселился на Квин-Энн-стрит и снова занимался практикой. В начале расследования дела о «Знатном клиенте» Холмс и Уотсон встретились в турецких банях на Нортумберленд-авеню и пообедали у Симпсона на Стрэнде. Следовательно, можно сделать вывод, что в то время Холмс ничего не знал о чувствах Уотсона к Грейс Данбар. Мы можем также предположить, что он еще не женился на ней.

И только пять месяцев спустя, в январе 1903 года, Холмс высказался о том, что Уотсон покинул его ради очередной жены. Судя по горечи этого замечания, Холмс совсем недавно узнал о существовании второй миссис Уотсон. Кроме того, Уотсон не участвовал в расследовании дела о «Воине с бледным лицом», которым Холмс занимался один в январе 1903 года. Позже он сам написал и опубликовал рассказ об этом деле, что свидетельствует о разрыве его отношений с Уотсоном. И только в июне 1903 года Уотсон участвует в расследовании Холмса. Любопытно, что рассказ об этом деле под названием «Камень Мазарини» написан в третьем лице. Это единственный случай в опубликованных рассказах о приключениях Холмса. Необычность такой формы побудила Д. Мартина Дейкина в числе прочих усомниться, что рассказ написал Уотсон. Авторство приписывалось то литературному агенту Уотсона, то доктору Вернеру, который купил практику Уотсона в Кенсингтоне, и даже второй миссис Уотсон. Однако я считаю, что автором был Уотсон и что он умышленно выбрал такую форму повествования. Хотя разрыв был до некоторой степени сглажен, отношения с Холмсом оставались натянутыми. В такой ситуации употребление третьего лица казалось более уместным.

Против такой теории можно возразить, что сам материал диктовал менее личный подход: многие события в «Камне Мазарини» происходят, когда Уотсон отсутствует на сцене. Сам Уотсон сознавал потенциальные трудности такой ситуации. Как он указывает в «Загадке Торского моста», некоторые приключения, записи которых он вел, могут быть рассказаны только от третьего лица, поскольку он «либо не участвовал вовсе, либо играл… незначительную роль. Однако в прошлом это не мешало ему неизменно писать свои рассказы от первого лица, вставляя прямую речь там, где Холмс повествует о событиях, свидетелем которых не являлся Уотсон. Например, он использовал такой метод в «Глории Скотт» и «Обряде дома Месгрейвов» – двух рассказах о делах, имевших место до знакомства Уотсона с Холмсом. В них почти все повествование состоит из прямой речи, так как Холмс сам рассказывает об этих расследованиях.

В рассказе «Камень Мазарини» имеются свидетельства охлаждения между Холмсом и Уотсоном. Уотсон явно давно не был в квартире на Бейкер-стрит. Он осматривает комнату, как бы заново знакомясь с такими известными предметами, как футляр со скрипкой и стол для химических опытов. Он давно не видел Холмса, так как расспрашивает юного слугу Билли о здоровье старого друга. Это также свидетельствует о том, что Холмс не бывал у Уотсона на Квин-Энн-стрит. Кроме того, в их беседе чувствуется раздражение, по крайней мере в начале встречи. Холмс выказывает радость при виде Уотсона, но, напоминая, что сифон для газирования содовой и сигары на прежнем месте, выражает надежду, что алкоголь не воспрещен и что Уотсон не стал презирать трубку Холмса и «жалкий табак». Я считаю это ироническим намеком на возможное влияние второй миссис Уотсон на вкусы и привычки мужа в те месяцы, когда друзья не виделись.

И тем не менее, съязвив в начале встречи, Холмс быстро смягчается, и вскоре разговор становится таким же непринужденным, как прежде. Холмс поддразнивает Уотсона, обращаясь к нему «мой дорогой», хотя в одном из его высказываний звучат прощальные нотки. Когда Уотсон заявляет, что не может оставить Холмса наедине с Сэмом Мертоном, отчаянным и опасным человеком, тот отвечает: «Нет, можете, Уотсон. И вы это сделаете, так как всегда играли по правилам. Не сомневаюсь, что вы доиграете до самого конца».

В то время сказать кому-то, что он «играет по правилам», было величайшим комплиментом, который один англичанин мог сделать другому. Холмс как бы оглядывается на роль Уотсона в их партнерстве и, похвалив выдающиеся качества друга, подает знак, что приходит время расставаться.

Хотя отношения и возобновились, они остались сдержанными. Так было и в сентябре 1903 года (дата расследования дела о «Человеке на четвереньках»), когда Уотсон прямо говорит о том, что «у нас… в ту пору установились довольно своеобразные отношения». Продолжая свою мысль, он объясняет, что Холмс стал воспринимать его как что-то привычное, вроде своей скрипки или табака. Хотя Уотсон был ему полезен, Холмса «раздражали неторопливость и обстоятельность моего мышления, но оттого лишь ярче и стремительнее вспыхивали догадки и заключения в его собственном мозгу». «Такова была моя скромная роль в нашем дружеском союзе», – с легкой грустью добавляет Уотсон. В этих высказываниях тоже звучит прощальная интонация, особенно в последнем. Кажется, будто Уотсон смотрит со стороны на свои отношения с Холмсом и в первый раз ясно их видит.

Но если Холмса раздражало тугодумство Уотсона, то Уотсона, в свою очередь, порой сердило поведение Холмса. Он никогда еще не высказывал такой критики с ранних дней периода 1881–1889, когда они только поселились в квартире на Бейкер-стрит. Это было вызвано посягательством Холмса на его время.

Новая практика Уотсона на Квин-Энн-стрит была «весьма порядочная», как описывает ее он сам. Это была фешенебельная часть Вест-Энда, с центром на Харли-стрит, где у всех лучших и самых дорогих докторов были свои кабинеты. Врач Холмса доктор Мур Эгер тоже имел практику на Харли-стрит. Квин-Энн-стрит располагалась неподалеку от Портленд-плейс, и от нее можно было дойти пешком до Риджентс-парк и до садов на Кэвендиш-сквер. Эта улица, которая пересекает Харли-стрит, во многом осталась такой же, какой была при Уотсоне в конце XIX века. В архитектурном отношении Квин-Энн-стрит интереснее, нежели Бейкер-стрит. Высокие четырехэтажные дома с узкими полуподвалами построены в разных стилях: от классической простоты XVIII века, отдававшего предпочтение кирпичным фасадам с лепными украшениями и простыми окнами, до изысканности декоративных эркеров, мансардных крыш и импозантных балюстрад.

Эта третья практика, наверно, обошлась Уотсону дороже, чем захудалая практика в Паддингтоне или менее обширная в Кенсингтоне. Как он осилил эту покупку – маленькая тайна. Ведь он не умел обращаться с деньгами и питал слабость к скачкам. Грейс Данбар, на попечении которой была семья, вряд ли могла помочь из своего жалованья гувернантки, если только Гибсон не вознаградил ее на прощанье чеком за все, что она вынесла из-за его поведения. Разумеется, у Уотсона были деньги от продажи практики в Кенсингтоне, и он получал авторские гонорары за изданные рассказы. Не исключено, что ему также повезло на бегах или он удачно вложил деньги в акции. Как бы то ни было, ему удалось приобрести практику, и переезд на Квин-Энн-стрит был шагом вперед в его профессиональной карьере. Есть все основания считать, что, будучи молодоженом, Уотсон с энтузиазмом взялся за работу, стараясь добиться успеха, как это было в Паддингтоне, когда они с Мэри создавали свой очаг.

Несомненно, Уотсон был занят по горло. Оказав медицинскую помощь барону Грюнеру в «Знатном клиенте», он поспешил прочь – вероятно, к одному из своих пациентов. Профессиональные обязанности делали его менее терпимым к посягательству Холмса на его время. Вызванный на Бейкер-стрит одним из «лаконических посланий» Холмса в начале дела о «Человеке на четвереньках», Уотсон был разочарован, обнаружив, что его вызвали, чтобы поговорить о пользе собак в сыскной работе – Холмс вздумал написать об этом монографию. «И по такому пустяку меня оторвали от работы?» – не без оснований спрашивает себя Уотсон. Хотя записка Холмса, гласившая: «Сейчас же приходите, если можете. Если не можете, приходите все равно», была забавной, тон был безапелляционный, и в нем чувствуется недостаточное уважение к профессиональному долгу Уотсона.

Уотсон недоволен, когда Холмс хочет, чтобы он провел несколько дней в одном университетском городке, помогая ему выяснить причины странного поведения профессора Пресбери («Человек на четвереньках»). «Холмсу, вольной птице, ничего не стоило сняться с места, мне же потребовалось лихорадочно менять свои планы, так как моя практика в то время была весьма порядочна», – говорит Уотсон. Невнимание Холмса непростительно – ведь он прекрасно знал о профессиональных обязанностях Уотсона. В «Камне Мазарини» он замечает, что у Уотсона вид «загруженного работой врача, которого осаждают больные».

И все же, несмотря на те случаи, когда терпение Уотсона подвергалось тяжким испытаниям, он оставался верным и любящим другом. Когда он узнал о нападении на Холмса, занимавшегося делом о «Знатном клиенте», «ужас пронзил душу» Уотсона, и он регулярно посещал своего друга в течение следующих шести дней. Он также охотно согласился потратить немало времени на изучение китайской керамики по просьбе Холмса. И это несмотря на то, что Холмс, с его привычкой интриговать собеседника, не сказал, для чего это нужно. «Долгие годы научили меня беспрекословному послушанию», – с покорностью судьбе говорит Уотсон, отправляясь за книгой на эту тему в Лондонскую библиотеку на Сейнт-Джеймс-сквер, в которой служил помощником библиотекаря его друг Ломакс.

Возвращаясь к вопросу о женитьбе Уотсона, я полагаю, что мы можем примерно представить себе события, которые привели к ней. Снова встретив Грейс Данбар по окончании расследования «Загадки Торского моста», Уотсон начал с ней встречаться, держа это в секрете от Холмса. В какой-то момент между июнем и сентябрем 1902 года они решили пожениться, однако Уотсон, зная, как отреагирует на это Холмс, намеревался открыть истину постепенно. Поэтому он первым делом переехал с Бейкер-стрит в свой собственный дом на Квин-Энн-сквер и продолжил медицинскую карьеру. Неизвестно, как он объяснил это Холмсу. Возможно, сказал, что нуждается в деньгах. А быть может, просто выразил желание снова заняться медицинской практикой.

Хотя Холмса не могло порадовать такое решение Уотсона, он принял его философски. Как мы знаем, ничто не указывало на разрыв их отношений в период дела о «Знатном клиенте». Их дружба дала трещину незадолго до января 1903 года, когда Грейс Данбар и Уотсон поженились. Вероятно, это была скромная церемония в бюро регистрации браков – и Холмс осознал всю степень так называемого предательства Уотсона. Фактически они не виделись до июня 1903 года, после чего их отношения оставались прохладными.

В предполагаемой хронологии дел этого периода я выделила курсивом информацию, касающуюся второго брака Уотсона и его влияния на отношения с Холмсом, чтобы стала ясна последовательность событий. Кое-какие из этих дел уже приводились в таблице, представленной в четырнадцатой главе. Из-за того что эти дела связаны с событиями, описанными выше, я повторяю их здесь.

Некоторые комментаторы, и в их числе Д. Мартин Дейкин, усомнились в подлинности некоторых из этих рассказов. Как видно из хронологической таблицы, все даты первой публикации относятся к более позднему периоду 1921–1926 годов. По этой причине мы обсудим спорный вопрос в эпилоге, в котором говорится об этом периоде жизни Холмса и Уотсона. Правда, один аспект, связанный с рассказом «Три фронтона», нужно рассмотреть сейчас, так как он имеет прямое отношение к психическому состоянию Холмса в то время.

Этот рассказ вызвал много критических замечаний – главным образом из-за расизма, который Холмс проявляет по отношению к Стиву Дикси, негритянскому боксеру. Два его высказывания особенно оскорбительны: «Присесть я вам не предложу, потому что мне не нравится, как от вас пахнет» – и его ответ Дикси, что он лезет в карман не за револьвером, а за флаконом духов. Никогда прежде Холмса нельзя было заподозрить в расизме. Так, в «Желтом лице» он с симпатией относится к маленькой мулатке, дочери миссис Манро от брака, который она заключила в Америке с Джоном Хеброном, негром. Холмс не делает пренебрежительных замечаний ни в адрес ребенка, ни в адрес первого мужа миссис Манро. Не высказывается он подобным образом и об индусе Даулате Расе во время расследования дела о «Трех студентах». Однако Холмс был продуктом своей эпохи, а викторианцы склонны были считать необразованных людей, не принадлежащих к белой расе, дикарями.

Следует также отметить, что Стив Дикси – крайне неприятный субъект. Холмс подозревает, что он убил молодого человека по фамилии Перкинс у входа в бар «Холборн». Сталкиваясь с такими грубыми или необузданными личностями, как, например, Нейл Гибсон («Загадка Торского моста») или доктор Ройлотт («Пестрая лента»), Холмс открыто выражает свою неприязнь. И тем не менее нужно признать, что до дела о «Трех фронтонах» Холмс никогда не выказывал презрение к человеческому существу в столь резкой форме.

В защиту Холмса следует добавить, что, как он сам говорит в рассказе «Воин с бледным лицом», у него «нюх очень острый». Его обоняние было оскорблено нечистоплотностью Дикси. Правда, это не повод для издевательских высказываний.

Другой причиной крайней грубости Холмса могло быть его психическое состояние в тот период. У него были явные признаки стресса, вызванного переутомлением, которое накапливалось годами. К этому добавился отъезд Уотсона с Бейкер-стрит и его второй брак. Уотсон описывает «пропасть отчуждения и одиночества, окружавшую таинственную фигуру великого сыщика». От одиночества Холмс снова начал употреблять наркотики, о чем упоминает Уотсон в «Человеке на четвереньках». Он туманно говорит о «более предосудительных привычках» старого друга. Кроме того, Холмс нерегулярно питался и до того исхудал, что это вызвало беспокойство о здоровье хозяина у его слуги Билли. Ясно, что Холмс снова был близок к полному расстройству своего здоровья.

Его поведение сделалось еще более эксцентричным. Вернув похищенную драгоценность при расследовании дела о «Камне Мазарини», Холмс опускает ее в карман лорда Кантлмира, к сильному смущению престарелого пэра. Холмс пытается выдать эту странную выходку за пример своего пристрастия к мистификациям, однако лорд Кантлмир гораздо ближе к истине, когда называет этот поступок диким. Холмс также стал гораздо реже смеяться, как замечает в этом рассказе Уотсон (или, скорее, анонимный автор), а периоды отрешенности стали еще более странными. Вызвав Уотсона на Бейкер-стрит в начале расследования дела о «Человеке на четвереньках», Холмс полчаса молча сидит в своем кресле нахохлившись, словно размышляет над этим загадочным делом. При этом он совершенно не замечает присутствия Уотсона в комнате.

Поэтому неудивительно, что из-за стресса эксцентричность и склонность к причудам, которые всегда были свойственны Холмсу, а также резкость и пренебрежение чувствами других усилились до такой степени, что его поведение порой выходило за рамки приличий.

Страдала и его работа. В «Человеке на четвереньках» Холмс упрекает себя за то, что не обратил внимания на важные ключи к разгадке, которые позволили бы завершить дело раньше. Фактически всего через несколько недель[70] после этого расследования в сентябре 1903 года, которое, по утверждению Уотсона, было последним делом Холмса, он решил оставить дела и поселиться в деревне. «Мне положительно настало время удалиться на маленькую ферму, о которой я давно мечтаю», – говорит он Уотсону.

Холмс, одной из основных черт которого была любовь к театральности, знал, когда нужно уйти со сцены. Правда, занавес опустился еще не в последний раз.

Глава шестнадцатая

Суссекс и Квин-Энн-стрит

Октябрь 1903 – июль 1907

…Когда… он окончательно покинул Лондон и посвятил себя изучению и разведению пчел на холмах Суссекса, известность стала ему ненавистна.

Уотсон, «Второе пятно»

Хотя точная дата, когда Холмс оставил практику, неизвестна. Мы уже установили, что это случилось вскоре после дела о «Человеке на четвереньках», имевшего место в сентябре 1903 года. Я полагаю, это произошло в начале октября. Эта точка зрения будет подробно объяснена несколько позже, при рассмотрении дат публикации некоторых рассказов Уотсона.

Неизвестно также, почему Холмс выбрал Суссекс. Одной из причин могло быть то, что он хорошо знал этот район, так как бывал там во время четырех расследований: «Обряд дома Месгрейвов», «Долина страха», «Вампир в Суссексе» и «Черный Питер». Именно в Суссексе, при расследовании его третьего дела («Обряд дома Месгрейвов»), он принял решение стать профессиональным частным детективом-консультантом. И хотя Холмс не был сентиментален, возможно, он вспоминал об этой местности с особенной нежностью. Конечно, его поразила красота пейзажа: занимаясь делом о «Черном Питере» он нашел время побродить с Уотсоном по «чудесным рощам», слушая птиц и любуясь цветами.

С практической точки зрения Суссекс был идеальным местом для жизни на покое. Он находился недалеко от Лондона, так что при желании Холмс легко мог добраться на поезде до вокзала Виктория, а оттуда – до Альберт-Холла, Ковент-Гардена или Сент-Джеймс-Холла, чтобы посетить концерт или оперный спектакль. Правда, в опубликованных рассказах об этом не упоминается. Однако он, конечно, захватил свою скрипку и граммофон с пластинками, так что мог наслаждаться, слушая музыку и музицируя сам.

Суссекс – графство с длинной береговой линией, с юга омываемой Ла-Маншем, где в прошлом возникли рыболовецкие порты, например Гастингс, а позже – популярные морские курорты, такие как Брайтон и Истборн. Но, несмотря на существование этих курортов, Суссекс по-прежнему остается сельскохозяйственным графством. В основном там занимаются овцеводством и земледелием. Во времена Холмса Суссекс был еще более сельским районом, и некоторые места там оставались девственными. Это видно, например, в рассказе «Вампир в Суссексе», где дом Фергюсона расположен в уединенном месте и к нему ведет длинная извилистая тропинка.

Дом, который купил Холмс, покинув Лондон, тоже находился в таком диком уголке Суссекса. Хотя оттуда было недалеко до Льюиса, живописного городка в восточном Суссексе, с историческими зданиями и крутыми узкими улочками, его дом стоял обособленно. Он находился на южном склоне Сауз-Даунса – гряды меловых утесов, которые тянутся от границ Хемпшира до мыса Бичи-Хед. Оттуда открывался вид на море и было рукой подать до пляжа, на который можно было спуститься по крутой тропинке. Место было великолепное.

Хотя некоторые исследователи шерлокианы делали попытки найти этот дом, его точное местоположение, вероятно, никогда не будет установлено. Холмс ценил свое уединение и так же, как Уотсон, изменивший некоторые детали, чтобы нельзя было вычислить номер 221b по Бейкер-стрит, намеренно включил неверную информацию в описание местности, чтобы сбить со следа туристов. Название ближайшей деревни, Фулворт, вымышленное – ее не существует. Мало что известно и о внешнем виде дома. И Холмс, и Уотсон по-разному его описывают – то как дом, то как виллу или ферму. Однако поскольку часто употребляется определение «маленький», можно предположить, что это было скромное здание с участком земли – изначально небольшая ферма.

Холмс был там счастлив. Он говорит, что «целиком погрузился в мир и тишину природы, о которых так мечтал в течение долгих лет, проведенных в туманном, мрачном Лондоне». Он с явным удовольствием описывает «холмы, заросшие душистым чабрецом», и длинный пляж с галькой, простиравшийся на несколько миль. По всей его длине были лагуны, после каждого прилива наполнявшиеся морской водой хрустальной чистоты. Они служили удобным местом купания для Холмса и других жителей этих мест.

Как мы видели, эта любовь к природе возникла до Великой паузы, когда Холмс, устав от Лондона и вечной перегрузки, обращался к созерцанию природы, утешаясь и отдыхая душой. Когда он удалился от дел, смена обстановки повлияла на него благотворно. Симптомы стресса, отметившего его последние месяцы на Бейкер-стрит, постепенно исчезли, и он стал более общительным и спокойным. Его образ жизни был простым и здоровым. Холмс совершал прогулки, плавал каждое утро, читал. А еще разводил пчел – этот новый интерес уже упоминался в первой главе в связи с его детством и отношениями с матерью. Правда, сам Холмс не сознавал символического значения пчелиной матки.

Однако он сознавал другую параллель. Улей с его «маленькими рабочими бригадами» напоминал ему о преступном мире Лондона. Судя по этому необычному сравнению, глубокая пропасть отделяла нового Холмса от прежнего частного детектива-консультанта. Он больше не был эмоционально и профессионально связан с преступным миром и теперь мог взглянуть на него со стороны.

Высказывание Уотсона о пчеловодстве, процитированное в эпиграфе к этой главе, наводит на мысль, что это занятие Холмса не ограничивалось несколькими ульями для собственных нужд. Возможно, у него было небольшое коммерческое предприятие, и он продавал мед местным владельцам магазинов и жителям. Благодаря чабрецу, который рос на холмах, у этого меда был особый приятный привкус.

Литературный труд по-прежнему входил в число интересов Холмса. В деревне он написал «Практическое руководство по разведению пчел, а также некоторые наблюдения над отделением пчелиной матки». Холмс описывает его как «плоды моих досугов». Он явно гордится этим плодом «ночных раздумий, дней, наполненных трудами». Когда у него наконец появляется возможность показать эту книгу Уотсону, он заявляет: «Я это совершил один»[71]. Несомненно, это лукавый намек на то, что значительная часть его жизни записана не им самим, а его старым другом и биографом. Это был маленький томик в синем переплете, название было вытиснено на обложке золотыми буквами. К несчастью, не сохранилось ни одного экземпляра этой книги. Очевидно, у Холмса не нашлось времени для другой книги, которую он собирался написать, – руководства по раскрытию преступлений, упоминавшегося в четырнадцатой главе. Возможно, удалившись от дел, он больше не желал вспоминать о жизни, которую оставил позади.

Его время заполняли и другие интересы и хобби. Холмс по-прежнему был «всеядным читателем», как он называл себя. Он захватил с собой свои книги с Бейкер-стрит, а также, наверно, картотеку с газетными вырезками и составленные им энциклопедические справочники, а также записи сотен дел, которые он расследовал за двадцать три года своей деятельности в Лондоне. Было так много томов, что некоторые пришлось хранить на чердаке, который, по словам Холмса, был «завален книгами». Те же, которые постоянно нужны были для справок, конечно, стояли на полках в комнатах. Он также упоминает о бюро – скорее всего, том самом, которое стояло в гостиной на Бейкер-стрит, 221b и которое он захватил с собой при переезде. Остальную мебель Холмс купил специально для дома в Суссексе, так как меблировка его прежней квартиры принадлежала миссис Хадсон. Наверно, его дом был обставлен очень просто и там было только самое необходимое.

Другим новым интересом была фотография. Вероятно, он в достаточной степени овладел этим искусством, так как при расследовании дела о «Львиной гриве», в июле 1907 года, сделал увеличенную фотографию ран на спине Фицроя Макферсона – жертвы таинственного нападения, закончившегося гибелью. Холмс очень проявил и увеличил эту фотографию. Он обладал необходимыми знаниями по химии, а оборудование фотографы-любители могли легко приобрести. Наверно, он устроил у себя в доме темную комнату для занятий фотографией. Фотография заменила интерес к химическим опытам, так как нигде не упоминается, чтобы он занимался химией на покое.

Холмс посвящал свое время не только этим занятиям, но и общению со знакомыми. Хотя он говорит, что «добряк Уотсон почти совершенно исчез с моего горизонта», старый друг иногда приезжал к нему на уик-энд. По-видимому, он навещал Холмса один, так как нигде не сказано, что жена сопровождала его в этих поездках. Были и другие друзья и знакомые, которым он наносил визиты и которые заглядывали к Холмсу, – особенно Гарольд Стэкхерст, владелец частной школы, находившейся в полумиле от дома Холмса. Там обучалось около двадцати учеников, которых готовили к поступлению в высшие учебные заведения.

Холмс познакомился со Стэкхерстом вскоре после своего приезда в Суссекс и сразу же подружился с ним. Они сошлись так близко, что заходили по вечерам друг к другу, не дожидаясь приглашения. Это еще одно свидетельство перемен в Холмсе. Когда он жил в Лондоне, он не стал бы поощрять визиты без приглашения и нечасто бывал даже у своего давнего друга Уотсона. В определенном смысле Стэкхерст заменил Холмсу Уотсона. Как и Уотсон, Стэкхерст был жизнерадостным и спортивным, в прошлом – университетским чемпионом по гребле. Он с удовольствием совершал с Холмсом прогулки, и они вместе плавали. Стэкхерст был выпускником Оксфорда или Кембриджа, весьма образованным человеком. Этим он отличался от Уотсона, у которого было не столь академическое образование. Холмс общался также с некоторыми учителями школы Стэкхерста, например с Фицроем Макферсоном, преподававшим естественные науки, с которым у Холмса также были общие интересы. Познакомился он и с менее общительным Яном Мэрдоком, учителем математики – молчаливым человеком, который ни с кем не дружил.

Холмс был в хороших отношениях с местным полицейским Андерсоном, которого описывает как «толстяка с рыжими усами, низкорослой суссекской породы». Правда, он спешит добавить, что «под неповоротливой угрюмой внешностью» крылся «незаурядный здравый смысл». Такая снисходительность резко отличается от раздражения, которое вызывали у Холмса «неторопливость и обстоятельность» мышления Уотсона в последние месяцы перед отставкой.

Несмотря на нелюбовь к публичности, известность Холмса как частного сыщика-консультанта неизбежно последовала за ним в Суссекс. О его деятельности было известно Андерсону. Инспектор Бардл, которого вызвали расследовать смерть Фицроя Макферсона, упоминает об «огромном опыте» Холмса в расследовании преступлений. Стэкхерст, умоляя Холмса применить свое мастерство, когда аналогичное нападение было совершено на другого учителя его школы, говорит о его «мировой славе».

Но нельзя сказать, что Холмс полностью изменился, что становится очевидным во время расследования дела о «Львиной гриве». Он по-прежнему скрытен. Когда инспектор Бардл спрашивает его, не догадывается ли он, что за странные рубцы на спине Макферсона, Холмс загадочно отвечает: «Может быть, догадываюсь. А может быть, и нет». И, как прежде, он готов в случае необходимости преступить закон. Так, он предлагает тайно обыскать комнату Мэрдока в его отсутствие. Стэкхерст участвует в этой секретной операции – как когда-то в прошлом Уотсон помогал Холмсу в его незаконных действиях.

А еще Холмс все так же склонен порой преувеличивать. В первой фразе своего рассказа о «Львиной гриве» он называет тайну смерти Макферсона «одной из самых сложных и необычайных задач, с которыми я когда-либо встречался в течение моей долгой жизни сыщика». А чуть позже говорит, что не припомнит случая, когда «так остро ощущал бы свое бессилие», преувеличивая сложность расследования. По сравнению с прежними делами – такими, как «Собака Баскервилей» или «Второе пятно», – расследование дела о «Львиной гриве» относительно простое, а необычность его связана исключительно с особенностями способа, которым был умерщвлен Макферсон.

Проводя это расследование, Холмс демонстрирует явный упадок своего мастерства – быть может, из-за того, что давно не применял его. Прошло почти четыре года с тех пор, как он занимался расследованиями. Возраст также мог притупить остроту ума: ему было пятьдесят пять. Холмсу потребовалось больше недели, чтобы понять значение предсмертных слов Макферсона «львиная грива» и связать их с тем, что когда-то прочел в книге Дж. Дж. Вуда «Встречи на суше и на море», экземпляр которой был у него на чердаке. Когда Холмс был моложе и обладал способностью в случае необходимости извлекать из памяти нужную информацию, ему бы не потребовалось столько времени, чтобы вспомнить соответствующий отрывок с подробным описанием Cyanea capillata[72].

Сам Холмс, возможно, подозревает об ухудшении своих умственных способностей: он сравнивает свой ум с «кладовкой, битком набитой таким количеством всяческих свертков и вещей, что я и сам с трудом представляю себе ее содержимое». Это резко отличается от описания, которое он дал Уотсону двадцать шесть лет назад, до начала расследования «Этюда в багровых тонах». Тогда он говорил о том, что ум человека подобен «пустому чердаку», который каждый заполняет по собственному вкусу. Тот, кто хранит хлам, – глупец. Умный хранит там только те сведения, которые могут ему пригодиться, а все остальное выбрасывает.

Интересно, что у Холмса резко изменилось отношение к женщинам. Еще до своего отъезда в Суссекс он стал проявлять к ним больше сочувствия. В 1902 году, при расследовании дела о «Знатном клиенте», он выразил беспокойство о Вайолет де Мервиль. Хотя у него вызывали раздражение ее гордыня и высокомерие, его тревожила мысль о ее судьбе в том случае, если она выйдет за барона Грюнера. Он говорит: «Мне стало жаль ее, Уотсон. Я испытывал к ней почти такие же чувства, как к собственной дочери».

Еще большее впечатление произвела на Холмса Мод Беллами, с которой он познакомился, расследуя дело о «Львиной гриве». «Я мало увлекался женщинами, ибо сердце мое всегда было в подчинении у головы, – пишет Холмс, – но, глядя на прекрасные тонкие черты, на нежный, свежий цвет лица, типичный для этих краев, я понимал, что ни один молодой человек, увидев ее, не мог бы остаться равнодушным». Позже он добавляет: «Мод Беллами навсегда запомнится мне как одна из самых красивых и самых достойных женщин».

Со времен его краткого знакомства с Ирен Адлер восемнадцатью годами раньше никогда еще Холмса так не трогали красота и сила характера женщины. В этих высказываниях также звучит нотка несвойственной ему ранее грусти, словно Холмс сожалеет, что у него никогда не было дочери, или скорбит об ушедшей молодости. Ведь он мог бы влюбиться в такую девушку, как Мод Беллами, если бы его сердце не подчинялось уму. Но теперь было слишком поздно.

Хозяйством Холмса занималась пожилая экономка, имя которой он не называет. Некоторые комментаторы предположили, что это миссис Хадсон, которая покинула свой дом на Бейкер-стрит, чтобы заботиться о Холмсе, удалившемся от дел. Я считаю, что это не так. Если бы экономкой была миссис Хадсон, Холмс называл бы ее по имени. Кроме того, не в характере миссис Хадсон было сплетничать, к чему явно имела склонность суссекская домоправительница Холмса, причем до такой степени, что он вынужден был отбить у нее охоту к этому занятию. Благодаря длительному знакомству с Холмсом, продолжавшемуся девятнадцать лет[73], миссис Хадсон прекрасно понимала, что не стоит заводить праздные разговоры с этим джентльменом. Создается впечатление, что неведомая суссекская экономка – местная болтливая женщина, возможно вдова, прожившая в этих местах всю жизнь.

Раз уж мы коснулись темы экономок, имеет смысл заглянуть вперед, в события 1914 года, в которых сыграла роль пожилая служанка Марта. Вряд ли эта Марта, которую Холмс внедрил в качестве своего агента в дом немецкого шпиона фон Борка, – миссис Хадсон или суссекская экономка. Правда, описание этой «румяной старушки в деревенском чепце», с ее вязаньем и кошкой, скорее подходит неизвестной суссекской леди, нежели миссис Хадсон, которая всю жизнь прожила в Лондоне. Но суссекская домоправительница с ее любовью к сплетням едва ли подходит на роль агента Холмса. Что касается миссис Хадсон, то она никогда не играла активной роли в расследованиях Холмса. Единственное исключение представляет тот случай, когда она помогла Холмсу арестовать полковника Морана, поворачивая восковой бюст в окне гостиной на Бейкер-стрит, 221b. Холмс договаривается о встрече с Мартой в отеле «Кларидж» для доклада после успешного завершения дела, но если бы это была миссис Хадсон, в таком свидании не было бы необходимости, так как он мог преспокойно поговорить с ней на Бейкер-стрит. А если бы Марта была его суссекской домоправительницей, он бы подождал, пока они оба вернутся домой. Поэтому я считаю, что это три разных женщины и что Холмс нанял Марту через агентство. Он предварительно побеседовал с ней лично и подготовил к роли служанки фон Борка.

Меньше известно о том, что делал в этот период Уотсон. По-видимому, он был занят практикой на Квин-Энн-стрит, хотя и находил время, чтобы порой провести уик-энд с Холмсом в Суссексе. Там он, несомненно, сопровождал Холмса в прогулках по холмам и, наверно, рано утром ходил вместе с ним на пляж. Правда, в опубликованных рассказах не говорится, умел ли Уотсон плавать. Наверно, он познакомился с новыми друзьями Холмса, особенно с Гарольдом Стэкхерстом. Зная добрую и великодушную натуру Уотсона, надо думать, что он не испытывал к ним ревности, но радовался, что Холмс нашел близких по духу приятелей.

Несмотря на то, что Уотсон был загружен основной работой, он находил время, чтобы писать. В сентябре 1903 года, когда имело место дело о «Человеке на четвереньках» (по словам Уотсона, одно из последних перед тем, как Холмс оставил практику), Холмс снял запрет на публикацию. Это вето он наложил по возвращении в Англию в апреле 1894 года после Великой паузы. Правда, как нам известно, он частично снял запрет в 1901 году, разрешив Уотсону опубликовать «Собаку Баскервилей», которая выходила выпусками с августа того года по сентябрь 1902 года.

Уотсон активно пользовался обретенной свободой. С сентября 1903 года по декабрь 1904-го он опубликовал и в Англии, и в Америке тринадцать рассказов о своих более ранних приключениях с Холмсом. Начал он с «Пустого дома», в котором повествует о возвращении Холмса в Лондон в апреле 1894 года. Этот рассказ был впервые опубликован не в «Стрэнде», а в американском журнале «Кольерз уикли». Цикл продолжился «Вторым пятном», впервые появившимся в «Стрэнде» в декабре 1904 года, а затем, в январе 1905 года, – в «Кольерз уикли». Отсылаю читателей к хронологической таблице в четырнадцатой главе на предмет названий и дат публикации остальных одиннадцати рассказов. В 1905 году все тринадцать были выпущены отдельной книгой под общим названием «Возвращение Шерлока Холмса».

Дата первой публикации «Пустого дома» и факт выбора «Кольерз уикли», а не «Стрэнда», дают подсказку, когда именно Холмс отошел от дел. В своем рассказе об этом деле Уотсон утверждает, что только «спустя почти десять лет» после этих событий Холмс разрешил ему опубликовать этот рассказ. Разрешение было дано «третьего числа прошлого месяца», то есть 3 августа 1903 года, за месяц до публикации в «Кольерз уикли». Это свидетельствует о том, что Холмс уже всерьез намеревался удалиться на покой и к августу того года присмотрел «маленькую ферму» своей мечты в Суссексе. Зная, что отставка неизбежна, он снял запрет и позволил Уотсону опубликовать рассказ «Пустой дом» с тем условием, чтобы рассказ появился сначала в Соединенных Штатах, а публикация в Англии, в «Стрэнде», была отложена до октября. К этому времени Холмс закончил свою карьеру частного детектива-консультанта и покинул Бейкер-стрит.

Однако хотя запрет и был снят в сентябре 1903 года, проблемы Уотсона не кончились. Холмс продолжал контролировать его издательскую деятельность, о чем Уотсон недвусмысленно говорит во «Втором пятне». Из-за возражений Холмса против публикации этого рассказа Уотсон был вынужден закончить цикл «Убийством в Эбби-Грейндж», впервые появившимся в печати в сентябре 1904 года. Он принял такое решение не из-за нехватки материала – у него имелись записи сотен дел, о которых никогда не упоминалось, – и не из-за отсутствия интереса у читателей к «своеобразной личности» Холмса и к «необычным приемам работы этого замечательного человека». Но по размышлении Уотсон пришел к выводу, что «Второе пятно» было бы более подходящей кульминацией цикла. К тому же он дал слово рассказать об этом деле читателям. Проблема заключалась в том, чтобы убедить Холмса дать разрешение на публикацию. Цитирую слова Уотсона: «Только после того как я напомнил ему, что дал обещание напечатать в свое время этот рассказ, „Второе пятно“, и убедил его, что было бы очень уместно завершить весь цикл рассказов столь важным эпизодом из области международной политики – одним из самых ответственных, какими Холмсу приходилось когда-либо заниматься, – я получил от него согласие на опубликование этого дела, так строго хранимого в тайне».

Уотсон не уточняет, кому именно он дал это обещание. Возможно, это был его литературный агент (если он у Уотсона имелся) или владельцы «Стрэнда», которые публиковали его рассказы и с которыми он, быть может, обсуждал предполагаемый сюжет. У них был большой интерес к произведениям Уотсона, поскольку его хроники о подвигах Холмса стали очень популярны у читателей. К тому же издатели, наверно, понимали, что, учитывая международное положение в 1904 году, публикация «Второго пятна» была бы особенно кстати. В то время Великобритания, учитывая тенденцию Германии к экспансии и ее перевооружение, собиралась покончить со своей политикой «блестящей изоляции»[74], проводившейся в царствование королевы Виктории, когда премьер-министром был лорд Солсбери. После смерти Виктории в 1901 году и ухода в отставку Солсбери в 1902 году была принята новая внешняя политика, и Британия начала поиски европейских союзников. В 1904 году Эдуард VII побывал с государственным визитом во Франции с целью улучшения отношений Британии с ее старым врагом. Несмотря на антибританские настроения, усилившиеся из-за англо-бурской войны (1899–1902), Эдуарду VII в конце концов удалось заручиться поддержкой Франции, и в 1904 году был подписан договор о создании Антанты.

Хотя во «Втором пятне» повествуется о событиях, которые, вероятно, имели место лет восемь назад, этот рассказ имеет отношение к политической ситуации 1904 года. В это время Великобритания, сознавая растущую угрозу, которую представляла внешняя политика кайзеровской Германии, пыталась сохранить равновесие в Европе, заключив договор с Францией. Таким образом она хотела помешать весам склониться в сторону Германии. Эту позицию изложил Холмсу лорд Беллинджер, который в то время был премьер-министром. В похищенном письме, которое так жаждет вернуть лорд Беллинджер, критикуется колониальная политика Великобритании (вероятно, имеется в виду Южная Африка в 1895 году, перед началом англо-бурской войны). Содержание этого письма действительно перекликается с ситуацией 1904 года после англо-бурской войны, вызвавшей антибританские настроения в Европе, особенно в Германии. Напоминаю читателям о телеграмме кайзера в 1896 году, в которой он поздравляет буров и предлагает им дружбу. Британцы усмотрели в этом враждебное отношение к себе. Таким образом, в публикации «Второго письма» усматривалась возможность изложить точку зрения Британии на эту ситуацию и предупредить об угрозе, которую представляла Германия.

Тот факт, что Холмс не давал разрешения на публикацию некоторых рассказов, наверно, означал для Уотсона крах авторских надежд. Это также ставило его в неловкое положение перед читателями, которым он был обязан дать объяснение. Но он не мог прямо обвинить Холмса в контроле над публикацией, не выставив своего старого друга в невыгодном свете. В конце концов Уотсон пошел на компромисс, напустив туману.

«Настоящая причина, – пишет он во „Втором пятне“, пытаясь разъяснить ситуацию, – заключалась лишь в том, что Шерлок Холмс ни за что не хотел, чтобы в печати продолжали появляться рассказы о его приключениях. Пока он не отошел от дел, отчеты о его успехах представляли для него практический интерес; когда же он окончательно покинул Лондон и посвятил себя изучению и разведению пчел на холмах Суссекса, известность стала ему ненавистна, и он настоятельно потребовал, чтобы его оставили в покое».

Это звучит как попытка оправдать поведение Холмса. Читатели заметят, что Уотсон не упоминает о запрете в апреле 1894 года, который, если не считать публикации «Собаки Баскервилей», длился до сентября 1903 года. В этот период, составлявший около девяти с половиной лет, Холмс активно занимался расследованиями. Причем запрет был наложен (точнее, снова наложен) не сразу же после того, как Холмс оставил дела, – вопреки утверждению Уотсона. Холмс уже жил в Суссексе, когда были опубликованы почти все тринадцать рассказов Уотсона. На самом деле известность стала «ненавистна» Холмсу лишь через пятнадцать месяцев после того, как он закончил карьеру, – когда «Второе пятно» было впервые опубликовано в «Стрэнде» в декабре 1904 года. С некоторым опозданием решив избегать публичности, Холмс тогда снова наложил вето на публикацию, и Уотсон замолчал до сентября 1906 года – почти на четыре года. Этот аспект литературной деятельности Уотсона будет более подробно рассмотрен в следующей главе.

Однако хотя Уотсон и выдает ненависть Холмса к известности за причину его отказа разрешить публикацию, у того могла быть подсознательная зависть к успеху Уотсона как автора. Его собственные литературные опыты, например монография о мотетах Лассо и «Книга жизни», не идут ни в какое сравнение с многочисленными произведениями Уотсона и его широкой популярностью. О подобных чувствах свидетельствует фраза «Я это совершил один», сказанная Холмсом по поводу своей книги о пчеловодстве. Другое его высказывание в рассказе «Львиная грива», который Холмс написал сам, содержит классическую оговорку по Фрейду. Он упоминает «все мои хроники» о прошлых делах, словно присваивая себе авторство рассказов Уотсона. Если такая интерпретация верна, то с ее помощью можно объяснить не только потребность Холмса контролировать право Уотсона на публикацию, но и другие аспекты его жизни. Таким образом Холмс утверждал свою власть над Уотсоном, который – по крайней мере, в его глазах – осуществлял контроль над жизнью самого Холмса, будучи его биографом. Эту роль Уотсона Холмс при своей властности порой находил несносной.

У Уотсона были и другие проблемы с публикацией. Из-за деликатного характера дела, связанного с шантажистом Чарльзом Огастесом Милвертоном, Уотсону пришлось ждать, пока не умрет главная фигура в этом расследовании – знатная леди, застрелившая Милвертона. Только тогда он смог опубликовать свой рассказ, и все же пришлось скрыть дату дела и некоторые другие сведения, чтобы эту леди не узнали. Как мы видели, ему пришлось быть «сдержанным» и в своем рассказе «Второе пятно» и не разглашать факты, так как с этим делом были связаны острые международные проблемы.

Между сентябрем 1903 и декабрем 1904 года были и другие сложности с публикацией. Во-первых, ни в одном из рассказов – даже в тех, что были напечатаны в конце жизни Уотсона, – нет упоминания о его второй жене. Мы уже комментировали это раньше. Возникает подозрение, что это диктовалось не столько необходимостью замять скандал с прошлым жены или страхом мести Нейла Гибсона, – с годами и то и другое утратило актуальность. Дело тут было в том, что Уотсон по-прежнему опасался реакции Холмса: упоминание о втором браке Уотсона напомнит ему о так называемом предательстве друга и, возможно, снова заставит наложить вето на публикацию. Вероятно, этот брак был счастливым. В опубликованных рассказах нет свидетельства того, что это было не так.

Что касается возражения Холмса против публичности, то Уотсон, наверно, обсуждал с ним этот вопрос во время уик-эндов в Суссексе или в письмах.

И, наконец, в-третьих (это особенно важный пункт): хотя Холмс теперь жил в Суссексе, он продолжал в какой-то степени контролировать жизнь Уотсона даже на расстоянии. Очевидно, Уотсон не возражал против такого положения дел. По крайней мере, он не высказывает протеста. Отсюда мы можем заключить, что, когда эти двое встречались, пусть и нечасто, их отношения продолжались на прежней основе: Холмс диктовал, Уотсон подчинялся.

И еще один факт относительно жизни Уотсона в период с сентября 1903 по декабрь 1904 года: каторжный рабочий график, который он себе установил. Несмотря на работу врача общей практики, он урывал время, чтобы писать в среднем по одному рассказу в месяц – в сумме около 100 000 слов за пятнадцать месяцев. Такая производительность была бы не по силам многим профессиональным литераторам. Уотсон не достигал подобной продуктивности со времен Великой паузы, когда также написал свыше 10 000 слов.

Следует также отметить, что во время обоих исключительно плодотворных периодов в писательской карьере Уотсона Холмс отсутствовал. Во время первого он путешествовал за границей, во время второго уехал в Суссекс. Это печальный, но важный факт, характеризующий их дружбу. Когда Холмс был рядом, он так часто посягал на личное время Уотсона, что последний писал гораздо меньше. Как автор Уотсон оказался в классической двойственной ситуации. Без Холмса у него не было материала для рассказов, но когда Холмс был рядом, ему редко выпадал случай писать.

Глава семнадцатая

Холмс и Уотсон: их прощальный поклон

Июль 1907 – 2 августа 1914

Э, дорогой мой, мы живем в век утилитаризма. Честь – понятие средневековое.

Барон фон Херлинг, «Его прощальный поклон»

Очень мало известно о жизни Холмса и Уотсона в следующие семь лет. В результате некоторые комментаторы, не в силах вынести молчание (точно так же, как природа не терпит пустоты), выдвинули собственные теории, пытаясь заполнить этот пробел. По их мнению, на протяжении этого периода Холмс действовал как шпион, работая на британские власти. Они даже утверждают, что в этом качестве он в 1917 году передал правительству Соединенных Штатов ноту Циммермана, который предложил создать антиамериканский союз Германии, Мексики и Японии в том случае, если Америка останется нейтральной. Именно эта нота заставила Америку вскоре объявить войну Германии.

По сравнению с данным предположением моя теория кажется прозаичной. Я считаю, что Холмс преспокойно продолжал жить в Суссексе, разводя пчел и наслаждаясь чтением, плаваньем и прогулками по холмам, что доставляло ему такое удовольствие в первые четыре года жизни в деревне. Он не хотел покидать Суссекс, чтобы взять на себя важную миссию ради своей страны, и потребовалось личное вмешательство такой персоны, как премьер-министр, чтобы уговорить его это сделать. По-моему, это подтверждает мою теорию.

Однако Холмс не пребывал в праздности. Вероятно, в этот период он написал и опубликовал свое «Практическое руководство по разведению пчел, а также некоторые наблюдения за отделением пчелиной матки», о котором упоминалось в предыдущей главе.

Скорее всего, он также продолжал дружить с Гарольдом Стэкхерстом и другими учителями частной школы. Однако создается впечатление, что они с Уотсоном окончательно разошлись. Когда в августе 1914 года друзья наконец встретились, мы понимаем, что они давно не виделись. В рассказе «Его прощальный поклон» Уотсон говорит, что до него «доходили слухи», Холмс «живет жизнью отшельника» среди пчел и своих книг на маленькой ферме в Суссексе, но это, конечно, литературный прием. Точно так же он якобы не ведал о существовании профессора Мориарти, когда Холмс навестил его в начале рассказа «Последнее дело Холмса». Просто Уотсону нужно было проинформировать читателей о том, чем занимался Холмс на покое. «Его прощальный поклон» был впервые опубликован в «Стрэнде» в сентябре 1917 года, в то время как написанный самим Холмсом рассказ «Львиная грива», в котором он приводит подробности своей жизни в Суссексе до июля 1907 года, был напечатан девять лет спустя, в ноябре 1926 года. Поэтому Уотсону пришлось сообщить кое-какие сведения о Холмсе в Суссексе. Кроме того, ему нужно было дать понять, что все эти годы Холмс оставался в Суссексе.

Как и «Камень Мазарини», «Его прощальный поклон» написан от третьего лица, что продиктовано самим материалом. В «Загадке Торского моста» Уотсон говорит, что некоторые дела, в которых он либо не участвовал, либо играл слишком незначительную роль, он может «излагать только от третьего лица». Это, конечно, относится и к «Его прощальному поклону», который начинается длинной беседой между фон Борком и фон Херлингом, свидетелями которой не являются ни Холмс, ни Уотсон. Можно лишь предполагать, что Уотсон узнал подробности этого разговора от самого фон Борка после того, как того арестовали и отвезли в Скотленд-Ярд для допроса. Не исключено также, что позже Уотсон получил доступ к протоколу допроса благодаря одному из офицеров полиции. Возможно также, что повествование от третьего лица отражает утрату контакта между Уотсоном и Холмсом.

Правда, я не хочу сказать, что в отношениях Холмса и Уотсона образовалась серьезная трещина в период между 1907 и 1914 годом. Когда они наконец встретились, то приветствовали друг друга с явным удовольствием. Они постепенно отдалились друг от друга не вследствие отчуждения, а из-за того, что их разделяло большое расстояние и было меньше возможностей встречаться. Оба были занятыми людьми, поглощенными собственной жизнью, и, как случается даже с самыми близкими друзьями, с годами у них становилось все меньше общего.

Несмотря на то что Уотсон был загружен работой врача, он все же находил время, чтобы писать – правда, меньше, чем прежде. В сентябре 1908 года Холмс опять снял свой запрет, и Уотсону было разрешено опубликовать рассказ «В Сиреневой сторожке», который появился в двух выпусках «Стрэнда» в сентябре и октябре того года. За семь лет, с 1907-го по 1914-й, он опубликовал всего шесть рассказов, первым из которых был «В Сиреневой сторожке», а последним «Шерлок Холмс при смерти», который появился в ноябре 1914 года в «Кольерз уикли», а в следующем месяце – в «Стрэнд мэгэзин». Отсылаю читателей к хронологической таблице на предмет названий и дат публикации остальных четырех рассказов.

Уотсон стал писать меньше отчасти потому, что профессиональные обязанности отнимали у него много времени. Но главной причиной были сложности, связанные с тем, чтобы добиться у Холмса разрешения на публикацию. В «Дьяволовой ноге» Уотсон прямо говорит, что, «пополняя время от времени записи о… старом друге», он «то и дело сталкивался с трудностями, вызванными его собственным [Холмса] отношением к гласности» из-за того, что Холмсу «претили шумные похвалы окружающих», а не из-за нехватки интересного материала. Он написал рассказ об этом деле только после того, как получил от Холмса телеграмму следующего содержания: «Почему не написать о Корнуолльском ужасе – самом необычном случае в моей практике?» Уотсон понятия не имел, что именно подсказало Холмсу такое решение, но немедленно взялся за работу, пока тот не передумал. Создается впечатление, что Холмс, налагая и отменяя вето, действовал под влиянием каприза. Хотя нет признаков того, что у него продолжались периоды маниакальной депрессии, от которых он страдал в молодости, нрав его остался переменчивым. Должно быть, Уотсона как автора утомляло подобное поведение. Тем не менее ему было дано разрешение написать рассказ о трагедии в Берлстоне, которая случилась в конце 1880-х и в которой значительную роль сыграли профессор Мориарти и его банда. Наверно, Уотсон написал большую повесть «Долина страха», а также шесть коротких рассказов, упомянутых выше, в тот же самый период, поскольку она выходила выпусками в «Стрэнде» с сентября 1914 года по май 1915-го. В 1915 году «Долина страха» вышла отдельной книгой.

Одна деталь частной жизни Уотсона в тот период зафиксирована. Он научился водить машину. В прошлом он отправлялся к пациентам пешком либо нанимал кэб. Но теперь Уотсону было уже за пятьдесят, и то, что он мог объезжать пациентов на машине, особенно в плохую погоду, очень упростило ему жизнь. Он научился водить, будучи уже немолодым человеком, и это говорит о способности Уотсона легко воспринимать новое и о неистребимой жажде приключений. Машина, принадлежавшая ему, была скромным «фордом». Наверно, Уотсон был способным водителем, так как во время расследования дела фон Борка только благодаря ему удалось избежать столкновения с большим, мощным лимузином фон Херлинга. По-видимому, Холмс не научился вождению, но при его простом образе жизни в Суссексе ему это и не требовалось.

Однако в 1912 году спокойное течение жизни Холмса было нарушено, так как международное положение ухудшилось, и его вызвали из уединения, чтобы в последний раз послужить своей стране.

Я уже комментировала натянутые отношения между Германией и Великобританией в связи с рассказом «Второе пятно». Великобритания, встревоженная возраставшей мощью Тройственного союза, образованного Германией, Австро-Венгрией и Италией, урегулировала свои старые противоречия с Францией и в 1904 году подписала с ней соглашение. Три года спустя было заключено англо-русское соглашение, и таким образом была создана Антанта – в противовес Тройственному союзу.

Великобритания также реорганизовала и перевооружила свой флот, превосходству которого бросила вызов Германия, расширяя свои военно-морские силы в конце 1890-х, при Бисмарке. В 1907 году был спущен на воду первый дредноут – новый боевой корабль, за ним, с 1909 по 1911 год, последовали еще восемнадцать. Водоизмещением 17 900 тонн, со скоростью 21 узел, вооруженные десятью 12-дюймовыми орудиями, эти дредноуты были самыми большими и хорошо оснащенными боевыми кораблями в мире. Британская армия тоже была реорганизована. Были созданы Территориальные войска, а при всех частных школах и университетах был учрежден Корпус военной подготовки (КВП), чтобы обучить молодых офицеров на случай, если отношения с Германией ухудшатся и начнется война.

Из-за этого усиления напряженности Германия решила в 1910 году послать в Англию одного из самых опытных шпионов, фон Борка. Он должен был собрать информацию и оценить готовность Великобритании к войне. Фон Борк, молодой богатый аристократ, который превосходно говорил на английском, был идеальной кандидатурой для выполнения такой задачи. Он был отличным спортсменом: прекрасно играл в поло и охотился, участвовал в состязаниях яхт и правил четверкой[75]. Благодаря этому он был принят в высшее общество, из которого выходили высокопоставленные чиновники дипломатического корпуса и Министерства иностранных дел, а также верхушка армии и военно-морского флота. Фон Борк даже боксировал вместе с молодыми офицерами. Светские контакты давали ему возможность подслушивать разговоры между членами истеблишмента. Подобные разговоры порой бывали «крайне неосторожными», как обнаружил во время уик-энда, проведенного в загородном доме одного министра, барон фон Херлинг. Барон, с которым тесно сотрудничал фон Борк, был первым секретарем германского посольства в Лондоне. Фон Борк также бывал в загородном доме того министра.

Благодаря собственным наблюдениям фон Херлинг мог заверить фон Борка, что Великобритания совершенно не готова к войне. Ситуация была аналогична той, которая сложилась в 1939 году, накануне Второй мировой войны, когда, по сравнению с хорошо вооруженной Германией при Гитлере, Великобритания была плохо оснащена для участия в крупном военном конфликте.

У фон Борка была собственная загородная резиденция – большой особняк в Эссексе с видом на гавань Харидж. Шпион разыгрывал там роль сельского сквайра. Он также прикидывался «выпивохой, завсегдатаем ночных клубов – веселым, беспечным молодым бездельником», так что пришелся бы ко двору в кружке беспутных друзей Эдуарда VII, любившего развеселую жизнь. Прикрытие было безупречным, и фон Борк был уверен, что никто не заподозрит его в шпионаже. «Их [англичан] не так уж трудно провести, – сказал он фон Херлингу. – Невозможно вообразить людей более покладистых и простодушных».

В этом фон Борк серьезно ошибался. Он полагал, что Великобритания не захочет объявить войну. Такой же ошибочный вывод сделал Гитлер, когда в 1933 году Дискуссионное общество Оксфордского университета приняло предложение: «Эта страна отказывается при каких бы то ни было обстоятельствах сражаться за Короля и Отечество». «За» проголосовали 275 членов общества против 153. Шесть лет спустя некоторые из этих молодых людей сражались во Франции.

При сборе информации фон Борк уделял особое внимание укреплению и охране портов, военно-морской сигнализации и передвижению кораблей – особенно после 1912 года, когда британский военно-морской флот был переведен со Средиземного моря, чтобы патрулировать в Северном море, Атлантике и в Ла-Манше. Это была мера предосторожности против возможной германской агрессии. Находясь в Англии, фон Борк создал весьма успешную группу шпионов, в которую в 1914 году входило по крайней мере пять действующих агентов, включая Стейнера, Холлиса и гражданина Америки Джека Джеймса.

В 1912 году в Восточной Европе уже начались сражения – в том районе, который и сегодня нестабилен в политическом отношении. В 1908 году Австро-Венгрия, подбодренная распадом Османской империи, воспользовалась возможностью захватить Боснию и Герцеговину – бывшие турецкие владения. Это привело к первой Балканской войне 1912 года, в которой обитатели других частей этого района, в частности сербы, восстали против турок и победили их. В следующем году они подняли восстание, пытаясь освободить Боснию от австрийского владычества. Событие, которое случилось в Боснии 28 июня 1914 года, привело к началу Первой мировой войны.

Наверно, Холмс был в курсе напряженной международной обстановки. Неизвестно, был ли у него радиоприемник, но он всегда жадно читал газеты. Возможно, теперь он просматривал их не так нетерпеливо, как в прошлом искал сообщения о преступлениях, но не мог не заметить хотя бы по заголовкам, что кризис обостряется.

В 1912 году британское правительство решило обратиться к Холмсу за помощью. Дело в том, что те самые люди, с которыми фон Борк выпивал, охотился и катался на яхтах, почувствовали, что буквально у них под носом действует группа шпионов. Правда, они не знали, кто именно ими управляет. В прошлом Холмс уже послужил своей стране по крайней мере три раза: это дело о пропавшем «Морском договоре» в 1889 году, не связанное с международным шпионажем, и два более важных расследования 1890-х годов – о «Чертежах Брюса-Партингтона» и «Втором пятне». В обоих случаях действовали иностранные агенты, скорее всего немецкие: в первом – Гуго Оберштейн, во втором – Эдуард Лукас, вероятно итальянского происхождения. В обоих случаях Холмса специально просили заняться этими расследованиями – либо Майкрофт, действовавший по поручению британского правительства («Чертежи Брюса-Партингтона»), либо премьер-министр и министр иностранных дел («Второе пятно»). Как нам известно, за участие в деле о «Чертежах Брюса-Партингтона», Холмсу предложили включить его в наградной список, но он отказался. Ему также было предложено рыцарское звание, но он снова отказался.

Кроме того, Холмс работал по просьбе французского правительства над «чрезвычайно важным делом» зимой 1890 года и в начале 1891-го, незадолго до «Последнего дела Холмса». Во время Великой паузы он отправился в Судан, где нанес визит халифу. О результатах этой беседы он доложил Министерству иностранных дел в Лондоне. Следовательно, верительные грамоты Холмса были безупречны.

Идея дать Холмсу задание внедриться в немецкую шпионскую сеть и вычислить лицо, которое ею руководит, могла в 1912 году прийти в голову Майкрофту. После того как Холмс удалился от дел, братья скорее всего не теряли связь и порой встречались в Суссексе или Лондоне. Хотя Майкрофт, вероятно, официально вышел в отставку к 1912 году – ему в это время было шестьдесят пять, – вряд ли прервались его контакты с британским правительством. Наверняка он встречался с бывшими коллегами по министерству в клубе «Диоген» или где-нибудь еще. Возможно, Майкрофт лично обратился к Холмсу с предложением в последний раз послужить своей стране.

Но кто бы ни сделал ему это предложение, вначале Холмс не хотел на него соглашаться, даже когда в дело вмешался премьер-министр. Его колебания понятны. Холмсу было пятьдесят пять, и он счастливо провел на покое девять лет, посвящая время своим собственным интересам и занятиям. Хотя он и был настоящим патриотом, он не имел никакого желания жертвовать всем этим и заниматься расследованием. Быть может, после дела о «Львиной гриве» он также сознавал, что за время бездействия несколько утратил свое мастерство. Правда, он никогда бы в этом не признался, но такие соображения могли сыграть роль в его решении отказаться от предложенной миссии. И только когда сам премьер-министр[76] совершил путешествие из Лондона в Суссекс и нанес Холмсу визит, обратившись к нему с личной просьбой, тот уступил.

Холмс не приводит детали этого беспрецедентного разговора – только упоминает о «сильном давлении», оказанном на него. Но можно себе представить, в чем заключалось это давление: призывы к его патриотизму, описание опасностей, угрожавших его стране. Вероятно, было также сказано, что никто иной не обладает мастерством и опытом, необходимыми для выполнения столь важной миссии. Холмс всегда был падок на лесть, и последний довод мог в конце концов его убедить.

Идея внедрить его в германскую шпионскую сеть под видом американского сторонника ирландского республиканского движения была блестящей и наверняка исходила от самого Холмса. Хотя в ходе профессиональной карьеры ему не приходилось сталкиваться с республиканцами, он не мог находиться в неведении относительно ситуации в Ирландии и попыток наиболее радикальных сторонников католической эмансипации освободиться от британского владычества.

Так называемая ирландская проблема имела глубокие корни в истории. Испытывая тревогу по поводу существования рядом с Англией католической страны, которую Испания могла использовать как плацдарм для нападения, Елизавета I четыреста лет назад сделала неудачную попытку контролировать Ирландию. Во время Французской революции возникли аналогичные опасения. Страх, что Ирландия может стать центром нового ужасающего радикализма, привел к упразднению ирландского правительства и к принятию Акта об унии в 1801 году. В результате Ирландия стала частью Соединенного Королевства, и ею управляли из Вестминстера. Борьба ирландских католиков за освобождение от британского господства еще усилилась из-за неурожая картофеля в 1840-е годы, вызвавшего голод, от которого умерло более миллиона ирландцев. В основном это были обедневшие фермеры-католики, арендовавшие землю у протестантских лендлордов. Еще два миллиона эмигрировало в Америку.

На поддержку со стороны этих эмигрантов и их потомков рассчитывало республиканское движение в Ирландии, целью которого были католическая эмансипация и отмена Акта об унии. Когда международная ситуация ухудшилась, этот старый британский кошмар возобновился. Если война с Германией была неизбежной, Ирландия могла стать базой Германии – особенно для подводных лодок, действовавших против британского флота в Северном море и Атлантике. Ирландская община в Америке также представлялась потенциальным местом для вербовки германских шпионов.

Такова была маскировка Холмса. С его способностью менять обличья ему не составило труда изобразить американского ирландца с сильными антибританскими настроениями. Эта роль не требовала сложного грима, акцент же легко имитировать. К тому же у Холмса имелись полезные знакомства в Штатах, хотя и нет никаких свидетельств, чтобы он ими воспользовался. Он был знаком с Ливертоном из сыскного агентства Пинкертона, которому помог в деле об «Алом кольце» в 1890-х. Он также знал Уилсона Харгрива из Нью-йоркского полицейского управления. Холмс запросил у него информацию об Абе Слени при расследовании дела о «Пляшущих человечках». В свою очередь, Харгрив не раз пользовался познаниями Холмса о лондонском преступном мире.

Способности Холмса к языкам были еще одним преимуществом. Во время пребывания в Штатах он приобрел акцент и так превосходно овладел сленгом, что вполне мог сойти за американского ирландца.

Неизвестно, в какой момент 1912 года Холмс отплыл в Америку. Это был, вероятно, его первый визит в страну. Правда, некоторые комментаторы считают, что он был там в 1870-х на гастролях вместе с Шекспировской труппой Сазанова, а также позже, во время Великой паузы, когда помогал полиции Фолл-Ривер с расследованием дела Лиззи Борден. Вероятно, Холмс пробыл там больше года.

Выполнение миссии правительства заняло у него два года – так Холмс говорит Уотсону. Хотя он был предан этому делу, у него вызывала досаду потеря времени, которое можно было более приятно провести в Суссексе.

Сначала он отправился в Чикаго, где, по-видимому, затаился на время, изучая акцент и доводя до совершенства свою личину Олтемонта. Наверно, тогда он и отрастил для маскировки козлиную бородку, которая придавала ему поразительное сходство с Дядей Сэмом. В этой детали проявилось прежнее озорное чувство юмора Холмса.

Из Чикаго он двинулся в Буффало, где вступил в тайное ирландское общество. Наверно, именно оно и послало его в Скибберин, город на южном побережье Ирландии, чтобы Холмс сыграл более активную роль в республиканском движении. Там у него были столкновения с ирландской полицией. Это свидетельствует о том, что он участвовал в открытых политических действиях. Как он и предполагал, благодаря этому на него обратил внимание один из мелких агентов фон Борка. Этот агент завербовал его в германскую шпионскую сеть и послал в Англию. Здесь Холмса представили фон Борку, на которого этот «высокий сухопарый человек» лет шестидесяти со своим американо-ирландским прошлым, опытом участия в республиканском движении и ненавистью к британцам произвел такое впечатление, что он доверился Холмсу. Однако Холмс был достаточно умен, чтобы не выглядеть слишком уж большим идеалистом в роли Олтемонта. Он ожидал, что ему будут платить, и платить хорошо. Некоторые прежние привычки Холмса – любовь к хорошему вину и сигарам – добавили убедительные штрихи к его облику. В роли агента фон Борка он действовал под прикрытием: выдавал себя за механика, употребляя такие слова, как «запальные свечи» и «насосы для масла». Это был код, с помощью которого он общался с фон Борком.

Холмс уже сталкивался с двумя членами семьи фон Борка. Кузен фон Борка Генрих был посланником в 1889 году, когда Холмс занимался делом о «Скандале в Богемии», с которым были так тесно связаны Ирен Адлер и король Богемии. Холмс также спас жизнь дяди фон Борка, графа фон Графенштейна, старшего брата матери фон Борка, когда нигилист Копман попытался его убить. Фон Борк не знал, кто такой на самом деле Олтемонт, иначе настоящее имя и репутация его нового агента были бы ему знакомы.

На этом этапе Холмс успешно завершил первую часть своей миссии. Он не только вычислил руководителя германской шпионской сети, но и узнал имена самих шпионов.

Когда это было сделано, его миссия превратилась в тонкую и опасную игру на четырех уровнях. Холмсу удалось всучить фон Борку дезинформацию – этот прием используется и сегодня. Так, например, он передал фон Борку фальшивые планы минных полей в Соленте, а также ложные сведения о скорости британских крейсеров и размерах корабельных орудий. Холмсу также удалось предупредить британские власти об информации, собранной фон Борком и его агентами, и были приняты контрмеры. Как только Адмиралтейству сообщили, что фон Борк имеет сведения о военно-морской сигнализации, коды сменили. Благодаря Хомсу были арестованы и посажены в тюрьму все пять агентов фон Борка. И наконец, он внедрил собственного агента, Марту, в дом фон Борка под видом служанки. У нее было задание сообщать Холмсу о посетителях фон Борка и о письмах, которые он посылал и получал.

Однако международные события развивались быстро, и война была неизбежна.

28 июня 1914 года эрцгерцог Франц Фердинанд, наследник австрийского престола, племянник императора Франца Иосифа, находился с официальным визитом в Сараево – городе в Боснии, в то время входившей в Австро-Венгерскую империю. Он направлялся вместе с женой в городскую ратушу, когда молодой боснийский серб, ненавидевший владычество Габсбургов над своей страной, бросил в их автомобиль бомбу. Хотя бомба не попала в цель и эрцгерцог с женой не пострадали, вскоре была сделана вторая попытка, которая оказалась успешной, – другой молодой боснийский серб, Гаврило Принцип, вскочил на подножку автомобиля и застрелил обоих.

Австрия послала ультиматум сербскому правительству, обвиняя его в соучастии в этом убийстве. Она предъявила столь резкие требования, что сербы на них не согласились. Воспользовавшись этим предлогом, Австрия, при поддержке Германии, 28 июля объявила Сербии войну. Исполненная решимости удержать свои позиции на Балканах, Россия, в свою очередь, начала мобилизацию. Она отказалась подчиниться, когда Германия потребовала прекратить эту подготовку. В результате 1 августа Германия объявила войну России, а через два дня – Франции, союзнице России. В тот же день, 3 августа, когда немецкая армия продвигалась во Францию, чтобы атаковать Париж, ей было отказано в свободном проходе через Бельгию, и германские войска вторглись в эту страну. На следующий день, 4 августа, британское правительство, которое гарантировало нейтралитет Бельгии, объявило войну Германии. Началась Первая мировая война, продлившаяся четыре года и унесшая десять миллионов жизней. Сэр Эдвард Грей, министр иностранных дел, написал: «На всю Европу опускается тьма. Нам уже не увидеть, как она рассеется».

2 августа, за два дня до того, как Британия объявила войну Германии, фон Борк делал поспешные приготовления, собираясь покинуть Англию. Его жена и домочадцы, за исключением Марты, уже уехали, захватив с собой его менее важные бумаги. Он планировал отбыть в числе личного состава сотрудников барона фон Херлинга, первого секретаря германского посольства в Лондоне. В таком случае и фон Борк, и его багаж, в котором находились наиболее важные документы, пользовались бы дипломатической неприкосновенностью. Вообще-то фон Херлинг вечером 2 августа приехал из Лондона в дом фон Борка в Харидже, чтобы обсудить с ним последние детали прибытия последнего в германское посольство на следующее утро. Через несколько часов ему бы уже не грозил арест.

Однако у Холмса были свои планы. Он послал фон Борку телеграмму, назначив встречу на тот же вечер, чтобы передать ему новые коды военно-морской сигнализации. Марта получила инструкцию подать знак об отбытии фон Херлинга, потушив свою лампу. Холмс также телеграфировал Уотсону, чтобы тот встретил его на своей машине в Харидже. Уотсон с радостью принял это приглашение. Теперь ему было шестьдесят один – шестьдесят два года, и это был «пожилой мужчина»; он пополнел, и волосы его поседели. Но преданность Холмсу и любовь к приключениям ничуть не уменьшились. Его неувядающая молодость духа заставила Холмса сказать, что Уотсон «все такой же жизнерадостный юнец, каким был всегда».

Уотсон нашел, что, не считая козлиной бородки, Холмс мало изменился, хотя прошло несколько лет с тех пор, как они виделись в последний раз. Да и некоторые черты характера остались неизменными – например, чувство юмора. Вместо того чтобы передать фон Борку коды военно-морской сигнализации, которых тот ждал, Холмс вручил ему свою книгу «Практическое руководство по разведению пчел». И он по-прежнему был готов действовать, нарушая закон. Усыпив фон Борка с помощью хлороформа и связав его по рукам и ногам, Холмс вынул документы из его сейфа. Затем с помощью Уотсона он погрузил германского шпиона в маленький автомобиль своего старого друга, чтобы везти в Лондон, на допрос в Скотленд-Ярде[77].

Прежде чем отправиться в путь, двое друзей задержались на несколько минут на террасе, глядя на море при лунном свете. Холмс был в задумчивом настроении.

«Скоро подует восточный ветер, Уотсон», – заметил он. Уотсон, который, как всегда, туговато соображал, не уловил подтекст этой фразы. «Не думаю, Холмс. Очень тепло». В ответе Холмса звучит насмешливая нежность: «Эх, старина Уотсон! В этом переменчивом веке вы один не меняетесь».

Холмс оказался прав в своем предсказании. Через месяц немцы, двинувшись через Бельгию, вторглись во Францию. Там они встретились с французской армией и маленьким британским экспедиционным корпусом в битве на Марне в сентябре 1914 года. Тьма действительно начала опускаться, и ее принес холодный восточный ветер из Германии, как и предвещал Холмс, когда они с Уотсоном стояли рядом в тот теплый вечер 2 августа, глядя на огни в гавани Хариджа.

Эпилог

2 августа 1914 года Холмс и Уотсон стояли в саду фон Борка, глядя на огни Хариджа (за два дня до того, как Великобритания объявила войну Германии), – и это последний раз, когда нам позволено увидеть двух старых друзей вместе. В тот теплый летний вечер они оба в последний раз кланяются публике, и занавес опускается навсегда.

Но хотя они ушли со сцены, их жизнь продолжалась за кулисами по крайней мере еще тринадцать лет. Кое-что даже можно проследить, хотя упоминания редки и разбросаны по рассказам.

Вернувшись в Лондон после ареста фон Борка, Уотсон вскоре присоединился к своему прежнему полку – по-видимому, Беркширскому, в котором служил в Афганистане в 1880 году. В 1914 году ему было шестьдесят один – шестьдесят два года, так что вряд ли его послали во Францию. Более вероятно, что он получил должность в каком-то госпитале в Англии. Быть может, даже в госпитале Ройял-Виктория в Нетли, где тридцать четыре года назад он прошел обучение, став военным хирургом. Там же его лечили от ран, полученных в битве при Майванде, прежде чем уволить из армии с пенсией по инвалидности. Если Уотсона послали в Нетли, то он видел там раненых, доставленных с поля боя во Франции, – их привозили на судах к специально построенному для этой цели причалу. Его опыт военной службы, а также знания хирурга и врача общей практики пригодились бы в любом месте, куда бы Уотсона ни направили. Неизвестно, что случилось с практикой Уотсона на Квин-Энн-стрит в его отсутствие, но он вполне мог найти себе замену до тех пор, пока в 1918 году не был заключен мир.

Нет никаких сведений о карьере Холмса во время войны. Возможно, он вернулся в Суссекс. Но, учитывая его знания о шпионаже и участие в ирландском республиканском движении, можно предположить, что Холмс остался в Лондоне в качестве консультанта при правительстве. Не исключено, что он разъезжал между Суссексом и Лондоном, чтобы присутствовать на заседаниях министров. Может быть, он даже пользовался своей прежней квартирой на Бейкер-стрит, 221b, если она оставалась незанятой и если миссис Хадсон не удалилась от дел.

Майкрофт также мог вернуться из отставки на свой прежний пост консультанта при правительстве, чтобы послужить стране во время войны. Хотя ему было шестьдесят семь, когда началась война, не верится, чтобы его уникальные интеллектуальные способности потускнели. Возможно, оба брата даже вместе состояли в комитете Уайтхолла – это интригующая идея, основанная на догадках.

Несмотря на службу в армии, Уотсон ухитрялся продолжать писать. Между сентябрем 1914 года (всего через месяц после начала войны) и маем 1915 года он опубликовал «Долину страха». В семнадцатой главе высказано предположение, что основная часть этого произведения скорее всего была написана до 1914 года. В 1917 году, когда он, вероятно, все еще служил в армии, был напечатан рассказ «Его последний поклон».

Затем последовал четырехлетний перерыв, когда не было опубликовано ни одно произведение. Несомненно, в то время Уотсон, после войны и демобилизации, снова занимался расширением своей практики. Но в 1921 году он вернулся к литературным занятиям, и был опубликован «Камень Мазарини». Этот рассказ вышел в Англии и Америке, причем повествование ведется от третьего лица. Однако по сравнению с прежними временами он пишет совсем немного: в следующие два года ему удается публиковать всего по одному рассказу в год. В 1922 году была напечатана «Загадка Торского моста», в 1923-м – «Человек на четвереньках». Уотсон черпал материал из своих обширных записей, часть которых он хранил в старой жестяной коробке для депеш. В какой-то момент он из предосторожности поместил эту коробку в свой банк «Кокс и компания» на Чаринг-Кросс. Возможно, Уотсон сделал это во время войны, когда немецкие цеппелины, совершая налеты на Лондон, бомбили город. Или же событие, которое произошло в 1927 году, незадолго до публикации «Квартирантки под вуалью», подсказало такое решение. Уотсон слишком осторожен, чтобы открыть все факты, но, читая между строк, понимаешь, что была сделана попытка уничтожить кое-что из его наиболее секретных бумаг. Возможно, кто-то проник в дом Уотсона на Квин-Энн-стрит. Уотсон знал, кто это сделал, и с разрешения Холмса начал рассказ «Квартирантка под вуалью» с предостережения. Он пригрозил «некоему политику», что, если эти «возмутительные действия» не прекратятся, «будет предан гласности хорошо известный ему эпизод с маяком и ученым бакланом». И добавил зловеще: «Я знаю, что по крайней мере один читатель меня понял».

Это интригующая история, и хотелось бы, чтобы Уотсон открыл больше подробностей. При отсутствии дальнейших деталей можно лишь предположить, что эти бумаги имели отношение к члену правительства ее величества и их публикация могла вызвать скандал в высших кругах. Правда, можно лишь гадать, какую роль играли в этих событиях маяк и ученый баклан.

«Загадка Торского моста» связана со знакомством с Грейс Данбар, которая, если моя теория верна, стала второй миссис Уотсон. Публикация этого рассказа могла означать, что Холмс смирился с так называемым предательством Уотсона в 1902 или 1903 году. Правда, Уотсон все еще не решается прямо упоминать о своей женитьбе, и читателям так и неизвестно, кем была вторая миссис Уотсон.

1924 год был более продуктивным: опубликовано еще три рассказа: «Вампир в Суссексе», «Три Гарридеба» и «Знатный клиент». Последние два впервые появились в американских журналах «Кольерз уикли» и «Либерти» и были напечатаны в «Стрэнде» только в январе и марте 1925 года.

Хомс по-прежнему не позволял предавать гласности многие отчеты о расследованиях. Правда, его запрет на публикацию в этот период был вызван не столько ненавистью к известности, сколько желанием защитить право некоторых его бывших клиентов на приватность, что Уотсон поясняет в начале «Квартирантки под вуалью». Как он утверждает, в его многочисленных ежегодниках и папках хранились записи и документы, связанные с делами, которые расследовал Холмс. Эти дела касались «скандальных происшествий в общественных и политических кругах поздней викторианской эпохи». Очевидно, Холмс получил много «отчаянных писем» от родственников людей, связанных с этими расследованиями. В этих письмах его умоляли ради фамильной чести не открывать детали этих старых скандалов. Уотсон их успокоил. «При выборе сюжетов для своих записок я по-прежнему руководствуюсь той осмотрительностью и высочайшим понятием о профессиональной чести, которые отличали моего почтенного друга, поэтому ничье доверие не будет обмануто», – несколько высокопарно обещает он.

Именно забота о репутации одного из его бывших клиентов заставила Холмса наложить вето на рассказ о деле «Знатного клиента», которое было снято только в 1925 году, хотя Уотсон умолял о разрешении с 1915 года. Публикация «Человека на четвереньках» была также отложена до 1923 года, когда, через двадцать лет после тех событий, были устранены «определенные препятствия». Скорее всего, это деликатный намек на смерть профессора Пресбери, об эксцентричном поведении которого повествуется в этом рассказе. Но и тогда только желание прекратить «темные слухи», циркулировавшие в университете, в конце концов заставило Холмса разрешить публикацию рассказа. Использование местоимения «мы» в утверждении Уотсона: «И вот мы наконец получили разрешение предать гласности обстоятельства этого дела» определенно указывает не на него и его жену, а на него и его издателей.

В 1926 году Уотсон не опубликовал ничего. Зато сам Холмс взялся за перо, написав и опубликовав два рассказа: «Воин с бледным лицом» и «Львиная грива». Уотсон давно уговаривал его сделаться автором и самому написать о своих приключениях. Сочиняя «Воина с бледным лицом», Холмс вспомнил о повторной женитьбе Уотсона, имевшей место как раз перед этим расследованием, и позволил себе высказать обиду на Уотсона, который совершил «эгоистический поступок». Возможно, материал был выбран не совсем удачно, так как способствовал тому, чтобы открылись старые раны. Но вскоре они зажили, так как в «Львиной гриве», также опубликованной в 1926 году, Холмс ласково называет своего бывшего помощника «добряком Уотсоном». Возможно, они по-прежнему иногда вместе проводили уик-энд у Холмса в Суссексе. Правда, с годами стало труднее встречаться, и поэтому друзья виделись реже.

Некоторые критики, в том числе Д. Мартин Дейкин, усомнились в авторстве некоторых рассказов, опубликованных в период 1921–1927 годов. К ним относятся два рассказа, написанных Холмсом, которые, по мнению этих критиков, недостойны его. Они считают, что эти рассказы принадлежат перу Уотсона или даже второй миссис Уотсон. Некоторые заходят так далеко, что заявляют, будто она написала весь последний цикл из двенадцати рассказов, который позже вышел отдельной книгой под названием «Архив Шерлока Холмса». Другие считают автором доктора Вернера, купившего практику Уотсона в Кенсингтоне, или анонимное лицо – возможно, литературного агента Уотсона, которому удалось завладеть записями доктора об этих делах.

Наибольшее сомнение вызывают «Камень Мазарини» и «Человек на четвереньках», а особенно «Три фронтона». Последний рассказ ставят под сомнение главным образом из-за расистских высказываний, которые позволяет себе Холмс (об этом уже говорилось в пятнадцатой главе).

Чтобы представить подробный обзор аргументов за и против, выдвинутых теми критиками, что сомневаются в авторстве, потребовалась бы целая глава. Читатели, заинтересовавшиеся этой дискуссией, могут ознакомиться с ней самостоятельно. Со своей стороны я хочу добавить только два замечания. Первый касается вопроса, является ли Холмс автором «Воина с бледным лицом» и «Львиной гривы». По мнению критиков, в них не присутствует строгая логика аргументации от причины к следствию, которую отстаивал Холмс и об отсутствии которой в рассказах Уотсона он так сожалел. Но критиковать легко – труднее воплотить эти принципы на практике, когда сам становишься автором. Холмс познал это на собственном опыте, в чем печально признается в рассказе «Воин с бледным лицом». «Я взялся-таки за перо, – пишет он, – и, как это ни прискорбно, сразу понял, что хочешь не хочешь, а вести рассказ надо так, чтобы читатель не умер со скуки».

Второй момент касается падения уровня мастерства в поздних рассказах – независимо от того, написаны они Холмсом или Уотсоном. Однако не следует забывать, что оба постарели и к 1920-м годам, когда были опубликованы эти спорные рассказы, им было за семьдесят. Таким образом, ухудшение качества произведений можно с той же легкостью приписать их возрасту, как и предполагаемому участию анонимного третьего автора.

Я снова отсылаю читателей к хронологическим таблицам в четырнадцатой и пятнадцатой главах на предмет дат публикации этих последних двенадцати рассказов.

После выхода «Воина с бледным лицом» и «Львиной гривы» в 1926 году Холмс исчезает. В то время ему было семьдесят два года. Об Уотсоне же мы знаем, что в течение следующего года он написал три рассказа: «Москательщик на покое», «Квартирантка под вуалью» и «Происшествие в усадьбе Олд-Шоскомб». Они были опубликованы в «Стрэнде» между январем и апрелем 1927 года, когда доктору было семьдесят четыре или семьдесят пять.

Дальше – тишина, как сказал Гамлет.

Даты смерти Холмса и Уотсона неизвестны. Их некрологи в печати не появлялись – странное упущение, учитывая их славу. За двадцать три года своей деятельности в качестве частного детектива-консультанта Холмс приобрел всемирную известность. В числе его клиентов были короли и кардиналы, миллионеры и премьер-министры, а также сотни простых людей. Благодаря его биографу Уотсону, писательская карьера которого была долгой и успешной, Холмс и Уотсон стали любимыми литературными героями во всем мире.

Можно только предположить, что оба этих человека, каждый по своим причинам, предпочитали, чтобы их кончина не привлекала внимания. Холмсом руководила его ненависть к публичности, Уотсоном – врожденная скромность. Наверно, они при жизни оставили распоряжения, чтобы не извещали никого, кроме близких родственников и друзей. Поэтому похороны не были публичными и о них не сообщалось.

Холмс скорее всего покоится на кладбище при церкви в Фулворте, в доброй земле Суссекса, и до него доносится шум моря, как он, несомненно, сам пожелал. Возможно, Уотсон также покинул Лондон, чтобы провести последние годы, как Холмс, в тиши английской сельской местности, которую он любил и описывал с такой глубокой нежностью. Быть может, его также похоронили на каком-нибудь мирном церковном кладбище. В таком случае местоположение его могилы останется неизвестным.

Поскольку не существует памятника этим двум замечательным друзьям, лучше всего отдать им последнюю дань, процитировав слова Холмса, обращенные к Уотсону: «Вы всегда играли по правилам. Не сомневаюсь, что вы доиграете до самого конца».

Сноски

1

Цитаты из произведений А. К. Дойла, кроме тех, что выделены курсивом, и имена собственные приводятся по изданию: Дойл А. К. Весь Шерлок Холмс. СПб.: ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013. – Примеч. ред.

2

Герой рассказа «Москательщик на покое» Эмберли превосходно играет в шахматы, и Холмс утверждает, что это «характерная примета человека, способного замышлять хитроумные планы». Как заметил Уильям С. Бэринг-Гулд, большинство исследователей шерлокианы считает, что Холмс не играл в шахматы, хотя и пользовался в разговоре терминологией шахматной игры. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. авт.

3

Как и большинство личных имен в опубликованных рассказах, это псевдоним, придуманный Уотсоном, чтобы скрыть личность персонажа. Многие места и адреса также изменены, включая местоположение дома 221b по Бейкер-стрит.

4

Эти акты впоследствии отменили, и в 1971 году они были заменены Актом о злоупотреблении наркотиками.

5

В возрасте двадцати одного года, еще будучи студентом-медиком, Джеймс Педжет, которого позже возвели в рыцарское достоинство, открыл trichenella spiralis, мелкого кишечного глиста, которым заражаются люди и некоторые животные.

6

О международном праве (лат.). – Примеч. ред.

7

По-видимому, Этелни Джонс – тот самый инспектор Питер Джонс, который официально занимался делом о «Союзе рыжих».

8

Т. е. выше 183 см. – Примеч. ред.

9

Вероятно, в Оксфорде. См. рассказ «Три студента».

10

Кристина Л. Хубер предположила, что метод Холмса заключался в применении гидроокиси натрия и насыщенного раствора сульфата аммония. Когда их добавляют в дистиллированную воду, содержащую всего одну каплю крови, образуется коричневатый осадок, свидетельствующий о наличии гемоглобина.

11

Большинство комментаторов считает, что Уотсон родился в 1852 году.

12

Согласно традиции, Раэри был шутом Генриха I.

13

Джозеф Меррик стал героем фильма «Человек-слон» (1980), главную роль в котором сыграл Джон Хёрт.

14

Фредерик Тривз, который позже держал экзамен, чтобы сделаться членом Королевского хирургического колледжа, впоследствии стал хирургом-консультантом при Лондонской больнице, а также известным и высокооплачиваемым врачом общей практики. В 1901 году он был возведен в рыцарское достоинство.

15

Вещества, из которых составляются лекарства.

16

Снесен в 1966–1967 годах. Теперь на этой территории открыт общественный парк.

17

Строго говоря, Уотсон никогда не служил в Индийских войсках – он состоял в британской армии, служившей в Индии.

18

38 градусов Цельсия. – Примеч. ред.

19

Впоследствии Бобби погиб под колесами экипажа в Госпорте. Пса, из которого сделали чучело, можно увидеть в стеклянной витрине в музее Королевского Беркширского полка в Солсбери – он гордо красуется там с медалью за Афганистан на шее.

20

Несмотря на свое поражение, Королевский Беркширский имеет боевую награду за битву при Майванде.

21

В «Энциклопедии Шерлокиане» Джек Трейси высказывает предположение, что фраза «держать щенка бульдога» – выражение, на англо-индусском сленге означающее «быть раздражительным». Однако большинство знатоков сходятся на том, что эта собака действительно существовала.

22

В 1 фунте 20 шиллингов, в 1 шиллинге 12 пенсов. – Примеч. ред.

23

Должно быть, к этому времени Стэмфорд уже стал дипломированным врачом, отработав, как и Уотсон, ассистентом в течение последнего курса. По-видимому, он служил теперь хирургом при больнице Святого Варфоломея – должность, с которой ушел Уотсон, чтобы вступить в армию.

24

В 1960-е годы американский бар превратили в кафетерий, но во время реставрации 1984 года его восстановили в первоначальном виде. Ресторан «Крайтерион» был открыт в 1992 году.

25

Бейкер-стрит была проложена в XVIII веке дельцом из Дорсетшира Эдвардом Беркли Портменом (1771–1823), который назвал ее в честь своего друга, сэра Эдварда Бейкера. Сын и внук Портмена, первый и второй виконты Портмен, унаследовали владение этой землей. Поэтому дома на этой улице сдавались внаем, и арендаторы платили Портменам за землю, на которой стояли их дома.

26

Национальное строительное общество «Эбби» получает в среднем по двадцать писем в неделю со всего мира, и в некоторых из них Шерлока Холмса просят о помощи.

27

В повести «Скандал в Богемии» Уотсон упоминает некую миссис Тернер, которая внесла поднос «со скромной пищей, приготовленной нашей экономкой». Хотя Уотсон никак не объясняет ее присутствия на Бейкер-стрит, 221b, это могла быть либо горничная, которая принесла из кухни поднос с едой, приготовленной миссис Хадсон, квартирной хозяйкой, либо кто-то временно заменяющий миссис Хадсон, которая была больна или отсутствовала по какой-либо причине.

28

Другие комментаторы полагают более вероятным, что сэр Генри останавливался в «Гранд-отеле» на Трафальгарской площади или в отеле «Метрополь» на Нортумберленд-авеню.

29

«Нерегулярные части с Бейкер-стрит», возможно, также помогали Холмсу во время расследования дела о леди Фрэнсис Карфэкс. Холмс использовал не только государственную полицию, но и свою «небольшую, но очень действенную организацию» при попытке установить местонахождение пропавшей леди.

30

Томас Джон Барнардо (1845–1905) основал более девяноста приютов для бездомных детей – сначала для мальчиков (1870), затем для девочек (1876).

31

В «Москательщике на покое» сам Уотсон признает, что у него отличная память на лица.

32

Названия большинства рассказов в оригинале начинаются со слов «The Adventure of…». – Примеч. ред.

33

Это дело, дату которого Уотсон умышленно скрыл, некоторые исследователи относят к периоду 1881–1889 годов. Однако я согласна с теми комментаторами шерлокианы, которые считают, что оно имело место в более поздний период (1894–1903), после возвращения Уотсона на Бейкер-стрит.

34

Возможно, Холмс имеет в виду короля Оскара (1829–1907), который правил Швецией и Норвегией с 1872 по 1905 год, когда Норвегия обрела независимость. Король Богемии был помолвлен с одной из дочерей короля Скандинавии (см. девятую главу).

35

Холмс не знал об этом, но в «Пестрой ленте» он также ошибся в своем предположении, что владелец подзывал болотную гадюку свистом. Все змеи глухие – этот факт явно не был известен Холмсу. По-видимому, Ройлотт приманивал змею обратно в свою комнату запахом молока, которое наливал для нее в блюдце.

36

Хотя рассказ Уотсона вряд ли был в то время замечен критиками, сам сборник пользовался таким успехом, что в 1888 году «Этюд в багровых тонах» был выпущен отдельным изданием.

37

Клубом «Диоген» считали то «Атенеум», то «Трэвеллерз», которые также находятся на Пэлл-Мэлл. Однако оба клуба были учреждены слишком давно, чтобы Майкрофт Холмс мог стать их членом-основателем.

38

Не существует такого полка, как Первый Бангалурский саперный. Из-за криминальной карьеры полковника Морана Уотсон явно изменил название, чтобы не навлечь позор на бывший полк Морана.

39

Холмс ошибся с именем Порталис. На самом деле это была Картинная галерея Пуртале – частная коллекция, принадлежавшая графу Пуртале-Горжье, которая была продана на аукционе в 1865 году. Картина, о которой говорит Холмс, называется «Невинность». Ее купило анонимное лицо, и впоследствии она оказалась копией с оригинала Грёза. В настоящее время эта картина находится в Музее коллекции Уоллеса в Лондоне.

40

Джонатан Уайлд (1682–1725) был крупным преступником, создавшим шайку лондонских воров. Он организовывал кражи и брал с членов шайки 15-процентные комиссионные с продажи краденого. Уайльд выдавал властям любого, кто отказывался с ним сотрудничать. Его повесили в Тайберне в 1725 году.

41

Алан Пинкертон (1819–1884) родился в Глазго. В 1842 году эмигрировал в Соединенные Штаты. Был назначен помощником шерифа округа Кук. Спустя восемь лет он создал собственное детективное агентство. Один из его детективов, Джеймс Макпарлан, внедрился к «Молли Магуайерс» в Пенсильвании (1873–1876) и раздобыл улики, которые привели к разгрому этой организации шахтеров, прибегавших в своей борьбе к терроризму. Тут явное сходство с внедрением Джона Дугласа к Сковрерам.

42

Если сентябрь 1888 года – правильная дата расследования дела о Серебряном, то баскервильское дело – второе в ту осень, которое привело Холмса и Уотсона в Дартмур. По-видимому, расследование дела о Серебряном имело место после окончания «Знака четырех», в первые недели сентября 1888 года, перед баскервильским расследованием в начале октября того же года. Таким образом, учитывая другие дела этого периода, например дело о «Знатном холостяке», а также незаписанные расследования, связанные с полковником Эпвудом, мадам Монпенсье, королем Скандинавии и фургоном для перевозки мебели на Гровнер-сквер, осенью 1888 года Холмс был особенно загружен работой. Отсылаем читателей к примерной хронологии в шестой главе.

43

Холмс говорил: «Если ко мне в комнату входит джентльмен, пропахший йодоформом, если у него на указательном пальце правой руки черное пятно от ляписа, а сбоку на цилиндре шишка, указывающая, куда он запрятал свой стетоскоп, нужно быть совершенным глупцом, чтобы не признать в нем деятельного представителя врачебного сословия» («Скандал в Богемии»). Некоторые исследователи посмеиваются над тем, что Уотсон носит стетоскоп в таком странном месте, но нигде нет указаний на то, что это было привычкой. Может быть, он положил его в цилиндр на минутку, чтобы освободить руки и поздороваться с Холмсом. Это один из примеров милой эксцентричности Уотсона – не столь ярко выраженной, как у Холмса.

44

Королем Нидерландов в то время был Вильгельм III (1817–1890), который правил с 1849 года до самой смерти.

45

В «Медных буках» – деле, которое Холмс расследовал вскоре после женитьбы Уотсона, мисс Вайолет Хантер говорит, что на ее последней службе в качестве гувернантки ее жалованье было 4 фунта в месяц.

46

Чуть меньше 4 кг. – Примеч. ред.

47

Шерри Роуз-Бонд отмечает, что в списке титулов нынешнего эрцгерцога фон Габсбурга, насчитывающем более сорока званий, который был напечатан в номере «Вэнити Фэр» за июль 1993 года, значится титул короля Богемии. Однако, хотя Уотсон намекает, что король Богемии связан с Габсбургами, это вполне могло быть уловкой с целью скрыть личность клиента.

48

Приблизительно 198 см. – Примеч. ред.

49

Франко-прусская война (1870–1871) закончилась поражением Франции и привела к господству в Европе германской империи, контролируемой Пруссией. Она положила начало периоду нестабильности в европейской политике, в результате которой в конце концов разразилась Первая мировая война.

50

Доктор Джей Финли Крайст предположил, что Uffa – сочетание названий Ulva и Staffa, двух островов, находящихся в трех четвертях мили от западного побережья Шотландии.

51

Это первый зафиксированный случай, когда Холмс занимался расследованием, которое могло иметь серьезные международные последствия, хотя похищение договора и не было делом рук профессионального шпиона. В договор входило два секретных соглашения, подписанных Великобританией с Италией и Австрией в 1887 году. В семнадцатой главе роль, которую играл Холмс в международных делах, приведших к Первой мировой войне, рассматривается более детально.

52

Тяга Холмса к театральным эффектам также проявилась в деле о «Морском договоре». Он устроил так, чтобы Перси Фелпс обнаружил пропавший документ, сняв за завтраком крышку с блюда.

53

В «Тайне Боскомской долины» миссис Уотсон предлагает, чтобы Анструзер взял на себя заботу о практике Уотсона, пока муж будет в Хирфордшире с Холмсом. К этому моменту Уотсон почти наверняка переехал в Кенсингтон, хотя и не упоминает об этом. Такое предположение подтверждается тем фактом, что Уотсон, собираясь встретиться с Холмсом на вокзале Паддингтон, нанимает кэб. Если бы он все еще жил в Паддингтоне, где, по его словам, его практика была «неподалеку» от вокзала, он, конечно, пошел бы пешком. Эта теория подтверждает предположительную дату «Тайны Боскомской долины» – июнь 1890 года, поскольку в июне 1889 года Уотсон несомненно еще жил в Паддингтоне. Она также доказывает, что он переехал в Кенсингтон до июня 1890 года. По-видимому, Анструзер, «услужливый сосед», также подменял Уотсона и в «Последнем деле Холмса».

54

См. список пробелов в образовании Холмса, составленный Уотсоном (глава 5).

55

В Кенсингтоне не было Мортимер-стрит, о чем уже говорилось в десятой главе.

56

Частные лица имели возможность нанимать для личных целей поезда, которые называли экстренными.

57

Баритсу – вид японской борьбы, который был введен в Англии Е. У. Бартон-Райтом.

58

Конечно, можно возразить, что на самом деле Холмс подумывал о самоубийстве, но ему удалось справиться с этим искушением. В таком случае понятно, почему он с таким жаром отвечает Юджинии Рондер.

59

Вряд ли Уотсон был вызван в суд, чтобы давать показания против банды Мориарти, так как он лично не знал об их криминальной деятельности. Он располагал только косвенной информацией, полученной от Холмса, которая была бы неприемлема в суде, как показания, основанные на слухах.

60

Напоминаю читателям, что в марте 1889 года Ирен Адлер вышла замуж за Годфри Нортона, молодого адвоката. На тайном венчании в церкви Святой Моники на Эджуэр-роуд Холмс, переодетый грумом, был свидетелем. Если только Нортон не умер за это время, брак Ирен Адлер с Холмсом привел бы к двоемужеству.

61

Между 1861 и 1864 годом по Лондону прокатилась волна удушений. Нападали обычно три человека: душитель, который набрасывался на жертву сзади, его помощник, грабивший ее, и дозорный – часто это была женщина. Эти случаи настолько участились, что вызвали панику, и публика требовала от полиции более эффективных действий.

62

Я не включаю сюда три года Великой паузы, когда Холмс отсутствовал и его считали мертвым.

63

Только с 1914 года полиция стала пользоваться баллистической экспертизой при расследовании преступлений, совершенных с применением огнестрельного оружия.

64

Хотя профессора Мориарти не было в живых, Холмс, вероятно, считал его самым опасным человеком в Лондоне. Примечание к досье Морана, в котором он называет полковника самым опасным человеком после Мориарти, было добавлено Холмсом еще до «Последнего дела Холмса», когда он занимался расследованием преступной деятельности Мориарти.

65

Хотя концепции мономании (паранойи) и навязчивой идеи были известны с начала XIX века, первые серьезные исследования психологических отклонений были проведены Ж. М. Шарко в больнице Сальпетриер под Парижем, где лечили нервные заболевания. Он изучал там пациентов, страдавших истерией. Зигмунд Фрейд был одним из студентов Шарко в 1885 году.

66

После того как Вильгельм II в 1890 году отправил в отставку своего канцлера Бисмарка, он начал увеличивать германский флот. Похищение чертежей подводной лодки Брюса-Партингтона было почти наверняка связано с этими морскими амбициями молодого кайзера, которые так встревожили Францию и Россию, что в 1894 году они заключили союз.

67

Члены Коптской церкви, которая базируется в Египте, исповедуют собственную версию христианства. Этой церковью управляют епископы, которые называются старейшинами.

68

В рассказе «Воин с бледным лицом» Холмс упоминает о «расследовании, которое мой друг Уотсон впоследствии назвал „Случаем в монастырской школе“ (Эбби-скул), – тем, в котором был замешан герцог Грейминстерский». Это явная ошибка, так как имеется в виду «Случай в интернате», с которым был связан герцог Холдернесс. Я полагаю, что эта ошибка возникла в результате того, что Уотсон назвал вымышленными именами и школу, и герцога, чтобы скрыть истинные. Возможно, Уотсон сначала, с согласия Холмса, остановился на Эбби-скул и Грейминстере, но потом заменил их – возможно, по совету своих издателей, чтобы не вышло путаницы с «Убийством в Эбби-Грейндж» и реальным герцогом Вестминстерским. Наверно, Холмс обратился к своим записям, в которых фигурируют вымышленные имена, забыв, что они были изменены.

69

Холмс также пользовался услугами Шинвела Джонсона – он же Свинка Шинвел, – бывшего преступника. В «Знатном клиенте» Уотсон сообщает, что «в начале нового века», то есть с 1900-х годов, Джонсон был осведомителем Холмса, передававшим ему ценную информацию о преступной деятельности в Лондоне. У Холмса был еще один ценный источник – Лэнгдейл Пайк, его «ходячая энциклопедия светских слухов и скандалов».

70

См. шестнадцатую главу на предмет теории относительно ухода Холмса в отставку.

71

У. Шекспир. «Кориолан». Акт V, сцена 6. Перевод Ю. Корнеева. – Примеч. перев.

72

Cyanea capillata, или «львиная грива», – медуза, которая довольно часто встречается у британского побережья. У нее много тонких щупальцев, свисающих с красновато-коричневого брюшка, длина которых может достигать нескольких ярдов. Ширина брюшка может быть до 40 дюймов, или 100 сантиметров. Хотя ее укус опасен, исход бывает фатальным, только если у жертвы больное сердце – как было в случае с Фицроем Макферсоном.

73

При подсчете времени, в течение которого продолжалось знакомство Холмса с миссис Хадсон, я не учитывала три года Великой паузы.

74

Термин «блестящая изоляция» впервые был употреблен в канадской палате общин в 1896 году. Однако он сбивает с толку: хотя Великобритания и старалась держаться в стороне от международной политики, она подписывала соглашения с некоторыми европейскими странами, когда это было ей выгодно.

75

Экипаж, запряженный четырьмя лошадьми. Принц Филипп, герцог Эдинбургский, превосходно правит четверкой.

76

В 1912 году премьер-министром был Г. Г. Асквит, который возглавлял правительство либералов с 1908 по 1916 год. В его кабинет входили Ллойд Джордж и Уинстон Черчилль.

77

Холмс предположил, что после того, как фон Борка допросят в Скотленд-Ярде, ему позволят присоединиться к свите фон Херлинга и покинуть Англию. Однако, учитывая то, что фон Борк занимался шпионажем, это кажется маловероятным. Его дальнейшая судьба неизвестна.

Content

Джун Томсон
Досье на Шерлока Холмса

Предисловие

Пролог

Глава первая Холмс и Уотсон Начало

Глава вторая Холмс. Оксфорд и Монтегю-стрит 1872–1880

Глава третья Уотсон. Больница Святого Варфоломея и Афганистан 1872–1880

Глава четвертая Знакомство 1 января 1881

Глава пятая «Этюд в багровых тонах» 4–7 марта 1881

Глава шестая Дни на Бейкер-стрит 1881–1889

Глава седьмая Друг и враг 1881–1889

Глава восьмая Встреча и расставание Сентябрь 1888 – март 1889

Глава девятая Скандал и воссоединение 20 марта 1889

Глава десятая Женитьба и дружба 20 марта 1889 – 24 апреля 1891

Глава одиннадцатая Последнее дело Холмса 24 апреля 1891 – 4 мая 1891

Глава двенадцатая Великая пауза 4 мая 1891 – 5 апреля 1894

Глава тринадцатая Возвращение и воссоединение 5 апреля 1894

Глава четырнадцатая Возвращение на Бейкер-стрит Апрель 1894 – июнь 1902

Глава пятнадцатая Брак и разлука Июнь 1902 – октябрь 1903

Глава шестнадцатая Суссекс и Квин-Энн-стрит Октябрь 1903 – июль 1907

Глава семнадцатая Холмс и Уотсон: их прощальный поклон Июль 1907 – 2 августа 1914

Эпилог

Сноски