ДВА НАСЛЕДСТВА, ИЛИ ДОН КИХОТ

Моралите со множеством персонажей

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена первая

Элегантно обставленная холостяцкая квартира.

Феликс (один сидит перед бюро и разрезает брошюры). И в-третьих. Перейдем к этой. О чем это она? «Эссе…» — вечно эти эссе — «…об улучшении пород овец, господина Ж.-Б. Дебарана». Какого черта это могло бы значить? Овцы Дебарана? Видимо, речь идет о приплоде. Однако хозяин мог бы заказывать себе более занимательные книги!.. Впрочем, все равно. Что же, загнем уголки, как обычно, не меньше трех на брошюру… Вот, должно быть, славное местечко; три повода для восхищения… И здесь еще одно; это на латыни, да простит меня Бог!.. И здесь, на последней странице… Ну все, конец. Теперь приберем на бюро, раскидаем в беспорядке письма министров, это производит впечатление… Министерство внутренних дел, секретариат; это, конечно, приглашение на обед. Министерство по делам религий, Военно-морское министерство. Три обеда за одну неделю, как мило… Все это придает кабинету славный вид. (Звонят.) Ну вот, очередная депутация, в продолжение вчерашним.

Сцена вторая

Феликс, Г-н Дебаран.

Г-н Дебаран (входя). Можно ли видеть господина Луи де Саквиля?

Феликс. Нет, сударь. Он только что вышел. Господин министр… э-э-э… внутренних дел выразил желание с ним побеседовать.

Г-н Дебаран. А не могли бы вы сказать мне, когда его можно с уверенностью застать?

Феликс. Всегда, сударь… кроме… Вы его, безусловно, застанете около полудня, в час, может быть.

Г-н Дебаран. Я приду. Передайте, что я заходил. Дебаран. Вы запомните мое имя? Дебаран.

Феликс. О, конечно, сударь. Я только что… Хозяин вчера читал вашу книгу. Да вот она, взгляните.

Г-н Дебаран. И правда. Уже прочел! И сделал пометку! Мне бы очень хотелось знать, почему он сделал здесь пометку?

Феликс. Матерь Божья! Господин… хозяин имеет обыкновение загибать углы заинтересовавших его страниц.

Г-н Дебаран. Боюсь, как бы этот пассаж о козах не показался ему слишком прямолинейным… Я бы многое дал, лишь бы знать, что он думает… Это меня пугает. Боюсь, он не в восторге.

Феликс. О, напротив. В таком случае хозяин не сделал бы пометы.

Г-н Дебаран. Вот как? Вы в этом и вправду уверены? Господин де Саквиль отмечает только понравившиеся места?

Феликс. Да, сударь.

Г-н Дебаран. Что же, тем лучше. Я вижу, вы хорошо знаете своего хозяина. Давно ли вы у него служите? Он много работает. Он очень занятой. Это странно для такого молодого человека, да еще и парижанина.

Феликс. Он проводит в трудах ночи напролет.

Г-н Дебаран. Да, он далеко пойдет… Передайте ему, что заходил один его друг из Бретани… Дебаран от господина супрефекта Морле… и поблагодарите его за то, что он прочел мое «Эссе»… Сожалею, что не имею времени дождаться его. До полудня, не так ли?

Выходит.

Феликс. Не премину. Да, сударь. (Один.) Хорош он со своими козами! Это, наверное, выборщик. А я-то принял его за ростовщика.

Сцена третья

Феликс, Жюльетта.

Жюльетта (входя). Так поздно, а он еще не встал! Вот это жизнь!

Феликс. А, это вы, мадемуазель. Мы ходили на собрание депутатов, которые должны представлять нас нашим выборщикам. Мы много говорили о политике и вернулись лишь в два часа ночи. И по нашей похвальной привычке надобно было еще поработать… Ну и вот. До половины одиннадцатого входить запрещено.

Жюльетта. Рассказывайте это вашим выборщикам. Держу пари, хозяин где-то распутничал.

Феликс. Мадемуазель Жюльетта, вы прекрасно знаете, что с тех пор, как хозяин захотел стать депутатом, он больше не распутничает, как вы изволите выражаться. Он вот-вот станет общественным деятелем, вам это понятно? К тому же мадемуазель Клеманс должна понимать, что мы выше сцен ревности… Что в этом письме?

Жюльетта. Что-то очень срочное.

Феликс. Значит, это уловка.

Жюльетта. Бессовестный! Ну, отнесите же; я подожду.

Феликс. В половине одиннадцатого. Я раб своих обязательств.

Жюльетта. Вот увидите, мадам устроит вам взбучку.

Феликс. Она этого не сделает. Мы слуги, малютка. Он не ревнив; но поскольку это продолжается вот уже три месяца, никто не рассердится, если будет предлог.

Жюльетта. Шутник! Слишком уж вы остроумны. Ну же, Феликс, будьте паинькой и не пожалеете… Раз уж вы хотите все знать, это восхитительная шаль, весьма подходящий случай…

Феликс. Знаю! Но есть гораздо лучше и дешевле.

Жюльетта. Молчите. Если вы нам поможете, мадам в долгу не останется.

Феликс. За шелковое платье, которое я недавно принес, я получил сущий пустяк.

Жюльетта. Матерь Божья! Мальчик мой, тогда денег не было; это было двадцать восьмого. Приходить нужно в первый день месяца. Слушайте, дело вот в чем. Эту шаль нам дарят, но поскольку хозяин может ее заметить…

Феликс. Мы хотим притвориться, будто покупаем ее, чтобы заполучить и шаль, и денежки.

Жюльетта. Ну конечно! Что вы на это скажете?

Феликс. О женщины, женщины!

Жюльетта. Мужчины не лучше! Прежде всего, не говорите глупостей. По Савве и слава.

Феликс. Слава?

Жюльетта. Ладно вам, вы не лучше!

Выходит.

Сцена четвертая

Феликс: Каждый за себя, а Бог за всех. (Один.) Есть же глупые мужчины! Дарить кашемировую шаль певичке, которая насмехается над вами, это в порядке вещей. Но вот насмехаться над такой певичкой, как эта!.. Да, что взято, то свято!.. Мадемуазель Клеманс! Дело-то принимает хороший оборот!.. Когда подумаешь, как много бедных девушек, таких милых, таких честных, которые были бы счастливы одним куском хлеба!.. Ах, если бы я его имел, я бы не стеснялся… Но вот и хозяин.

Сцена пятая

Феликс, Луи де Саквиль.

Луи де Саквиль (входит в халате). Феликс! Чаю и сигару. (Распечатывает письма и бегло просматривает лежащие на столе газеты.) Ну что, прибыл ли дядюшка?.. Оставь эти конверты на столе адресом кверху… Как он?

Феликс. Очень хорошо, сударь, благодарю. Он прибыл пароходом сегодня в половине пятого утра. Я сопроводил его в гостиницу… Господин Дебаран приходил. Я сказал ему, что хозяин ушел. Он заметил, что хозяин прочел его брошюру. Он сказал, что зайдет позже… Вот письмо от мадемуазель…

Луи. Дебаран? Это, верно, выборщик. Ты должен был впустить его.

Феликс. Но хозяин сказал…

Луи. Какого черта! Нужно уметь разбираться в людях!.. Дебаран? О нем-то мне и говорил супрефект… Промышленник или землевладелец из Морле… Немыслимо богатый человек…

Феликс. Матерь Божья! Хозяин, я не знал.

Луи. Так вот, когда он вернется…

Феликс. Я сказал ему, что хозяин прочел его брошюру; он был очень доволен.

Луи. Какую брошюру?

Феликс (показывая на книгу). «Эссе об улучшении пород овец».

Луи. О! Страницы там хотя бы разрезаны?

Феликс. И загнуты… Это письмо принесла мадемуазель Жюльетта от мадемуазель Клеманс.

Луи (прочтя письмо). Да, дай тебе Бог… Так что же, ты говорил мне о дядюшке. Ты видел его? Черт меня побери, если я его узнаю! Тринадцать или четырнадцать лет в Африке… Ну и каков он?

Феликс. Хозяин, это красивый мужчина, примерно моего роста, очень загорелый, похожий на военного. На лбу шрам, на голове кепи.

Луи. Ты сказал, что я очень огорчен, поскольку не могу принять его в такой маленькой квартирке?

Феликс. Да, хозяин. Он сначала думал, что вы его встречаете. «Где мой племянник?» — вот что он сказал. Увидев его в кепи, когда он сходил с марсельского парохода, я бросился к нему: «Имею ли честь беседовать с господином полковником де Саквилем? — спросил я. — Я слуга господина его племянника». — «Он здесь?» — спросил меня полковник с таким видом… довольно странным…

Луи. Уж не думал ли он, что я буду встречать его в четыре часа утра?

Феликс. Думаю, именно так. Я сказал: «Хозяин работал всю ночь; а когда пришло время ехать встречать, хозяин заснул, и я не осмелился разбудить его».

Луи. Сам придумал?

Феликс. Затем, поскольку он, похоже, хотел тут же прийти сюда, я дал ему понять, что гораздо лучше было бы отправиться в гостиницу, где я заказал для него апартаменты, принять ванну, переодеться, отдохнуть. Я подозвал фиакр и сказал: «В отель „Шатам“». Когда мы тронулись, он окликнул меня и сказал, что хотел бы проехать по улице Университета. Я взял на себя смелость сообщить ему, что это не по дороге. «Не важно», — сказал господин полковник. Я понял, что он не отступится, и сказал вознице, что тот нанят с почасовой оплатой и получит чаевые. В это время полковник приказал остановиться возле особняка госпожи маркизы де Монришар. «Вот черт! — воскликнул он. — Сад уничтожен!» Похоже, настроение у него было препаршивое. Он бормотал сквозь зубы: «Срубить такой огромный кедр!..» Потом неожиданно приказал мне отправляться с его багажом в гостиницу, пока он пройдется пешком, чтобы взглянуть на город.

Луи. В пять утра?

Феликс. Да, хозяин. Еще он сказал, что придет к одиннадцати, чтобы пригласить вас позавтракать. Когда я завершил все дела в гостинице, было уже больше половины девятого, но полковник еще не приходил. Тогда я подумал, что, возможно, потребуюсь хозяину, и вернулся… Мадемуазель Клеманс просила сразу ответить на ее письмо. Я говорил, что хозяин отдыхает, но…

Луи. И правильно сделал.

Феликс. На улице Мира я встретил мадемуазель… мадемуазель… Простите, хозяин, не припомню ее имени… Она еще была с господином де Буамораном.

Луи. Виржини?

Феликс. Точно, хозяин. Она остановила меня; подозвала и поручила передать вам тысячу любезностей и напомнить, что вы обещались отвезти ее и мадемуазель Клеманс в Амбигю. Каждое утро она совершает оздоровительную прогулку в Тюильри. Ах, как прелестно она была одета!

Луи. Оздоровительную! И давно ли она этак проветривается?

Феликс. Не знаю, хозяин. На ее шаль оглядывались. И лакей господина де Буаморана говорил, что она стоит несметных денег.

Луи. Буаморан дарит кашмирские шали?

Феликс. Выходит, так, хозяин. Когда хозяин недавно посылал меня встретить мадемуазель Клеманс после представления, за кулисами были две дамы, которые, увидев мадемуазель Виржини, сказали, что только господин де Буаморан может делать такие подарки.

Луи. А, так ты прислушиваешься к разговорам этих дамочек?

Феликс. Матерь Божья! Хозяин, я просто услышал… Там как раз появился кучер господина де Буаморана, в парике, с каретой для мадемуазель Виржини. Нужно было видеть, как другие барышни собрались в кружок, чтобы посмотреть, как она садится. Мне кажется, некоторые даже злились… Ах, я же забыл отдать хозяину этот столбик монет, который сегодня утром прислал ему господин Вилье!

Луи. Вот уж до чего пунктуальная жертва карточной игры!

В задумчивости подбрасывает монеты на ладони.

Феликс. Я подумал, что должен заказать завтрак для господина вашего дядюшки.

Луи. Он очень забавен со своей Виржини.

Феликс. Думаю, я ничего не забыл. Да, мадемуазель Жюльетта сказала, что мадемуазель Клеманс просит вас ответить сразу, как проснетесь.

Луи. Черт бы ее побрал! Подай бумагу… Пора бы мне отвязаться от этой барышни… (Пишет.) На вот, отнеси эту записку и монеты Клеманс и скажи ей, чтобы больше не выдумывала… И сразу же возвращайся… О афиняне, нелегко заслужить ваши похвалы!..

Феликс. Хозяин?

Луи. Чего тебе?

Феликс. Я думал, хозяин мне что-то сказал.

Луи. Нет, это сказал Александр Македонский, переходя Граник. Он был столь же глуп, как я.

Звонят.

Феликс. Хозяин, этот господин интересуется, можно ли вас видеть. Он одет в черное, его зовут Керне.

Луи. Керне? Это, конечно, бретонец, выборщик. Проси.

Феликс. Господин Керне.

Выходит.

Сцена шестая

Луи, г-н Керне.

Г-н Керне. Сударь, прошу прощения, что побеспокоил… Вы, возможно, заняты?.. Я торгую сливочным маслом…

Луи. Бретонским?.. Это лучшее в мире масло, очень важное для страны производство! Перспективная отрасль промышленности. Соблаговолите присесть, сударь.

Г-н Керне. О, сударь, вы очень любезны.

Луи. Производство, не получившее должного распространения!

Г-н Керне. Верно, сударь. Многие предпочитают растительное масло. Может, для жарки и годится, но для тушения сливочное масло незаменимо.

Луи. Я так и вовсе не переношу растительного масла. Я признаю только сливочное. А в Морле, на мой взгляд, самое лучшее.

Г-н Керне. Иные предпочитают масло из Изиньи; это зависит от вкуса. У меня же масло из Морле, и отменное… Если вам…

Луи. Господин Керне, вы выборщик?

Г-н Керне. Да, сударь, к вашим услугам.

Луи. Если я буду иметь честь представлять округ Морле, я все сделаю для сливочного масла. Поддержка производства масла означает не только содействие росту поголовья скота, но и развитие земледелия, популяризацию общественной гигиены, если можно так выразиться, ибо нет на свете продукта более здорового…

Г-н Керне. Истинная правда, сударь.

Луи. Но что печально, господин Керне, так это то, что люди, спекулирующие на всем, не побоялись использовать эту отрасль промышленности, чтобы превратить ее в объект недостойных… ухищрений, простите за это слово.

Г-н Керне. Сударь, у нас известный торговый дом…

Луи. Я не вас имею в виду. Само собой, господин Керне; но недавно я обедал у министра внутренних дел. «Почему, — спросил я его, — вы не заказываете сливочного масла в Бретани? Ваш повар вас отвратительно обманывает. Если хотите, я свяжу вас с поставщиками, достойными вашего доверия».

Г-н Керне. Это, сударь, совершенно меня не удивляет. Мне известно, какое масло едят министры, хотя сам я его не ем и не хотел бы есть. Оно производится с добавлением пищевых красителей, для придания нужного цвета, да еще с кучей хитростей, о которых я и говорить не осмелюсь. Но наш торговый дом выше этого. Мы остерегаемся подделок. Извольте убедиться; если вы желаете бретонского масла, у нас оно высшего качества по тридцать су за горшочек.

Луи. Будьте любезны отправить мне сотню горшочков на пробу. И позвольте тотчас же с вами рассчитаться. Чаще счет, дольше дружба, господин Керне.

Дает ему деньги.

Г-н Керне. В этом не было необходимости, сударь. Вы бы расплатились при получении товара или как вам удобно.

Луи. Нет, нет. Я признаю только завершенные сделки. В этом я истинный бретонец… хотя не имею чести быть рожденным в Бретани; но семья моя оттуда… Тот бретонец, кто говорит по-бретонски, господин Керне… Черт побери! Если ваше масло столь хорошо, в чем я не сомневаюсь, я бы хотел послать его госпоже де Клервиль, супруге министра внутренних дел, чтобы ему стало стыдно за свое.

Г-н керне (вставая). Сударь, вы слишком добры. Я сочту за честь отправить в ее особняк образчик от вашего имени. Соблаговолите принять мою благодарность. Через час вы получите сто баночек.

Луи. О, это не к спеху. Господин Керне, скажите… нам предстоят спорные выборы. Вы слишком хороший гражданин, чтобы не поехать голосовать в свою провинцию.

Г-н Керне. В провинцию?

Луи. Да, вы ведь знаете, что округ Морле выдвинет своего депутата.

Г-н Керне. Очень возможно; но я не знал.

Луи. Как? Об этом пишут все газеты. Возможно ли, господин Керне, чтобы вы забыли свой гражданский долг, ваши славные избирательные права?

Г-н Керне. Конечно нет, сударь. Но я не из Морле.

Луи. То есть как?

Г-н Керне. Я не был там ни разу в жизни.

Луи. Но вы выборщик?

Г-н Керне. И горжусь этим, сударь. В седьмом округе, улица Паве, 22. Я никогда не пропускал получение своего билета.

Луи. В Париже?

Г-н Керне. Да, сударь. Наше заведение самое старое в Париже, и осмелюсь сказать, что мой партнер Дюран и я, мы ничего не сделали, что могло бы поколебать доверие выдвинувшей нас общественности. Что же касается бретонского масла, масла из Изиньи…

Луи. Но какого черта вы мне тут пели про Морле и Бретань?

Г-н Керне. Это вы, сударь, поинтересовались у меня бретонским маслом. Мой долг угождать вкусам клиентов. Если бы вы попросили нормандского, я бы вам его тоже доставил, и дивного качества. Если бы вы пожелали подсоленного или топленого…

Луи. Только топленого масла мне не хватало!

Г-н Керне. Сударь, я к вашим услугам. Надеюсь на ваши рекомендации у господина министра внутренних дел и мадам его супруги.

Выходит.

Луи. Делать ему больше нечего, только думать о вашем масле. (Один.) Вот чертов дурак! Скотина этот Феликс, что пускает ко мне подобных типов! Невозможно приучить его разбираться в людях! Вот так славно начался денек! (Входящему Феликсу.) А, это ты? С каких это пор, хотел бы я знать, мой дом открыт для торговцев маслом?

Феликс. Какой торговец маслом? На лестнице мне повстречался ваш дядюшка.

Входит Саквиль.

Сцена седьмая

Луи, Феликс, Саквиль.

Луи. Ах, дядюшка!

Саквиль (обнимая его). Мой дорогой Луи! Рад вновь увидеть тебя!

Луи. Простите меня, дядюшка, я уж было собрался бежать к вам, но Феликс сказал, что вы покинули гостиницу, едва приехав.

Саквиль. Да, мне захотелось пройтись по улицам старого Парижа, которого я так давно не видел. Как все переменилось! Но ты! Вот ты и вырос! Я покидал школьника, а возвратился к мужчине. И как ты похож на свою бедную матушку! Только представь, я не видел тебя вот уже почти четырнадцать лет! Сколько тебе сейчас?

Луи. Ну… двадцать девять лет и несколько месяцев.

Саквиль. Двадцать девять лет! Кажется, мы расстались только вчера. А тебе уже двадцать девять лет!

Луи. Для того дела, о котором я вам говорил, очень было бы надо, чтобы мне уже исполнилось тридцать.

Саквиль. Что за дело?

Луи. Эээ… депутатство. Согласно проклятому закону, принятому старыми хрычами, чтобы стать депутатом, нужно достигнуть тридцати лет.

Саквиль. Как же тебя именно сейчас занесло на выборы в Морле?

Луи. А вот как: если меня изберут, это произойдет через шесть недель. Мне к тому времени будет двадцать девять лет и восемь месяцев. Префект и министр по дружбе не станут слишком торопиться с отправкой протокола выборов в палату депутатов; таким образом, он окажется там лишь по истечении шести недель, или двух месяцев. Необходимо будет представить мое свидетельство о рождении; тогда выборы провалены. Повторное голосование состоится через шесть недель, то есть когда мне будет двадцать девять лет и одиннадцать месяцев. Меня снова избирают; снова мешкают с оформлением, дела доходят до палаты депутатов лишь через шесть недель; к этому времени мне уже тридцать лет и несколько дней. Неправомочность выборов скрыта. У нас есть решающие прецеденты.

Саквиль. Великолепно; но если выборщик из Морле спросит тебя: «Сколько вам лет?» Что ты ответишь?

Луи. Что у меня нет при себе свидетельства о рождении и пусть он отправляется за выпиской в Париж, в мэрию Первого округа.

Саквиль. Это мне совершенно не по душе. По правде говоря, вот насмешка над законом и выборщиками!

Луи. Ба, дорогой мой дядюшка. А разве выборщики не для того созданы, чтобы насмехаться над ними? Оставьте же свое пуританство. Мы живем при конституционном режиме и умеем использовать невинные уловки как средства против глупых законов. Господин Питт был избран до того, как стал совершеннолетним.

Саквиль. Господин Питт — это господин Питт… Дорогое дитя, мне досадно видеть, что ты впутался в политику, а особенно что начинаешь таким образом. Твой батюшка отказался от места государственного советника, которое император хотел ему предложить, лишь из-за того…

Луи. Да, тогда поступали так, дорогой дядюшка. Иное время, иные нравы. Я вижу, нам придется над вами поработать… Феликс, завтракать, да поживее. Простите за мою кухню; я еще не знаком с вашими привычками…

Садятся за стол.

Саквиль. Мне все нравится. Я никогда не интересуюсь, что ем.

Луи. Сегодня разрешаю вам этим не интересоваться, ибо у меня не было времени составить меню, подобающее случаю… Погодите, это полагается есть с капелькой английского соуса. Феликс!.. Ах да, у нас новый военный министр. Надеюсь, он знает о вас.

Саквиль. Он так обо мне знает, что с каждым курьером возвращал прошение об отпуске, которое я ему подавал.

Луи. Какое благодеяние, честное слово! После двенадцати или тринадцати лет непрерывных кампаний. Советую вам прижать его… Я даже знаю, как это сделать.

Саквиль. Зачем?

Луи. Вам надо стать генералом.

Саквиль. Генералом? О, нет еще. Сначала Робино и Молино, они старше меня.

Луи. Какая разница? Да из того ли они дерева, какое мы используем для производства маршалов?.. Молино? Это не тот, которого вы столь энергично поддержали во время сражения при Исли?

Саквиль. В том бою он покрыл себя славой. Он был восхитителен!

Луи. Говорят, без вас он бы пропал.

Саквиль. Возможно; но он исполнил самую тяжелую работу и был вознагражден по справедливости. Впрочем, я ничего и не прошу… Мне всегда везло во всем… на войне. В Африку я прибыл лейтенантом, а возвращаюсь оттуда полковником. Сколько смельчаков оставили там кто руку, кто ногу! Придет время, и я стану генералом, я знаю; однако мне неловко, если это случится вне очереди. К тому же очень может быть, но это только между нами, очень может быть, что я повешу свою шпагу на гвоздь. Слышал, что со мной приключилось?

Луи. Нет.

Саквиль. Ты знал нашу престарелую кузину де Понтье?

Луи. Да, старая ханжа, неизвестно из-за чего рассорившаяся с моей матушкой. Я ей недавно написал, она не ответила… Хотя я просто выразил ей соболезнование по случаю смерти ее сына.

Саквиль. Она умерла. Сын этот, как ты знаешь, умер несколькими месяцами ранее… Милый мальчик, он служил в моем полку. Прежде я часто наезжал охотиться к госпоже де Понтье. Я подстрелил у них сам не знаю сколько зайцев и куропаток. А иногда по вечерам я читал ей газеты, поскольку она совершенно ничего не видела.

Луи. Она была невероятно богата.

Саквиль. Меня это беспокоило не больше, чем тебя; но ее сыну я говорил, что он слишком слаб здоровьем, чтобы служить в кавалерии, да еще и в Африке. Славный мальчик не хотел мне верить… Во всех наших походах он был первым. В конце концов он подхватил лихорадку; я отправил его во Францию, и к концу года, как мне рассказали, он умер от чахотки.

Луи. Ну и?..

Саквиль. Так вот, старая кузина де Понтье, я думаю, вспомнила о газетах, которые я ей читал, и заботах, проявленных мною по отношению к ее сыну. По возвращении из Марокко, приехав в Алжир, я узнал, что она умерла и все завещала мне.

Луи. Боже мой! А ведь моя матушка более близкая родственница… Какое счастье для вас, дядюшка!.. Рад за вас… чрезвычайно.

Саквиль. Вот ведь, как бывает. Я никогда не писал ей. Ты ведь знаешь, мой мальчик, я вообще никому не пишу. После сражения при Исли я подобрал прекрасную марокканскую саблю. Я подумал о бедняге Понтье, который повсюду искал диковинное оружие. Я надеялся, что он уже поправился. Я отправил ему эту саблю и две строчки, написал, как мы все сожалеем, что его не было на этом празднестве. Но он уже умер, и саблю через какое-то время получила его мать. Возможно, это напомнило ей обо мне… Что это ты так на меня смотришь? Можно подумать, я стал вызывать больше уважения. Ты прав, дорогой Луи. Богатый дядюшка годится разве что на то, чтобы быть кассиром у своего повесы-племянничка. Не хочу уступать этой чести американским дядюшкам. Ну-ка, посмотрим, какой ты повеса. У тебя есть долги? У тебя они должны быть, негодник. С такими хорошими завтраками, как у тебя, без долгов не обходятся.

Луи. Нет, дядюшка. Я достаточно серьезен для человека моего возраста и пола… Я кормлюсь со своего скромного дохода… хотя зачастую и не досыта… вот и все.

Саквиль. Превосходно; но тебе должны нравиться хорошие лошади… а возможно, хорошенькие женщины, да, шалопай?

Луи. Умеренно. Что до лошадей, то после того, как на моих глазах мой лучший друг дю Кленкан сломал себе хребет, перескакивая на лошади через изгородь, я отказался от верховой езды… Что же касается женщин, прежде, когда я был молод, у меня случались слабости; но с тех пор, как мной овладела политика, я хочу остепениться и мечтаю о женитьбе.

Саквиль. Это означает, что ты влюблен. Браво!

Луи. Да. И дело уже далеко зашло. Я думаю, свадьба состоится. Во всяком случае, меня очень обнадеживают…

Саквиль. А хороша ли моя будущая племянница?

Луи. Вполне. Она богата… остроумна… у нее множество талантов. Из хорошей семьи… старая аристократия… влиятельная… Да я уверен, вы ее знаете: мадемуазель де Монришар.

Саквиль. Жюли? Но она совсем дитя.

Луи. Дитя девятнадцати-двадцати лет. Ее мать и правда выглядит молодо. Госпожа де Монришар весьма достойная женщина; она очень добра ко мне и с удивительным жаром способствует мне в моих мелких избирательных уловках. Вы часто с ней прежде встречались?..

Саквиль. Да.

Луи. Не правда ли, это… превосходная женщина?

Саквиль. Да.

Луи. Подлинно достойная; она пишет книги…

Саквиль. Книги?

Луи. Да, премированные Французской академией.

Саквиль. И о чем же?

Луи. О, замечательные книги! О женщинах… светской жизни, религии, будущем… Отцах Церкви. Обо всем, и стиль возвышенный… Говорят, будто Севен их правит, но я не верю.

Саквиль. Севен?

Луи. У ее дочери очаровательный характер… не слишком серьезный… она прекрасно воспитана.

Саквиль. Это, должно быть, ангел. У нее по-прежнему светлые, словно золотые, волосы?

Луи. Светлые? Да… то есть темные, светло-каштановые.

Саквиль. А глаза небесно-голубые?

Луи. Кажется, да.

Саквиль. Что значит кажется?

Луи. Никогда не знаешь, какого цвета девичьи глаза. В любом случае она восхитительна; и одевается чудесно. Сочетание цветов всегда безупречное. Жаль, нынче она в трауре. Вы знаете, что старый маркиз умер? Не большая потеря.

Саквиль. Нет.

Луи. Дядюшка, кузина де Понтье владела землями близ Морле!

Саквиль. Возможно.

Луи. Я уверен. Нужно, чтобы фермеры голосовали за нас.

Саквиль. Значит, ты вдруг стал политиком?

Луи. Вы же видите. Поговорите с ними об аренде… Есть способ заполучить их… Бретонцы падки до денег.

Саквиль. Ах, я в это не ввязываюсь… Честно говоря, друг мой, ты мне больше нравился в качестве атташе посольства. С чего это ты оставил дипломатию?

Луи. Я ее не оставил; но я не продвигаюсь по службе. Нынче, чтобы сделать какую-нибудь карьеру, нужно быть депутатом. Чтобы министры подумали о вас, нужно заставить себя бояться.

Саквиль. Мне казалось… ты сказал, что министр поддерживает твое избрание?

Луи. Безусловно.

Саквиль. Значит, он не знает, что ты собираешься воспользоваться им.

Луи. Напротив, это министр думает, что использует меня, если употреблять такую не слишком дипломатическую терминологию. Пусть себе думает, как ему больше нравится; но однажды в палате депутатов ему придется со мной рассчитаться. Впрочем, цель моя, прежде всего, стать депутатом… чтобы быть депутатом. Это солидно выглядит. Чтобы тебя принимали в обществе, надо быть либо депутатом, либо слишком умным. Я буду очень осторожен, очень рассудителен… всегда начеку. Я в хороших отношениях с оппозиционерами Морле… Я пообещаю им соль и треску… Но что с вами, дядюшка? У вас озабоченный вид.

Саквиль. Однако же, как ты осведомлен! Значит, ты изучал все эти вопросы? Я бы предпочел умереть, чем слушать что-либо о соли и треске.

Луи. Необходимо всему уделять внимание. Видите ли, дядюшка, в таком большом округе… соль… это очень важно… Взгляните, вот груда брошюр… я их все прочел и сделал пометы… Ах, меня это так увлекло!

Саквиль. В добрый час; но вынести на одних плечах одновременно и любовь, и выборы… Как тебе удается заниматься всем этим разом?

Луи. Избирательные интриги по утрам… любовное томление по вечерам.

Феликс (Луи, тихо). Сударь.

Луи. Чего тебе?

Феликс. Здесь мадемуазель Клеманс, она хочет войти.

Луи. Скажи, что я занят… что у меня дядюшка.

Саквиль. Это выборщик? Прими его.

Луи. Нет, дядюшка… Сам не знаю, почему я пытаюсь таиться перед таким солдатом, как вы. Это хористка, всего лишь хористка, навещающая меня время от времени.

Саквиль. Черт побери, еще и это!

Луи. Чего же вы хотите? Тут постоянно какие-то дела с департаментом изящных искусств. Этим нужна протекция, те выражают признательность. О, она совсем не обременительна… Даже удобно, поскольку на нее не уходит столько времени, как на светскую даму. Экономия времени, если хотите… Не угодно ли вам взглянуть на нее?

Саквиль. Охотно.

Луи (обращаясь к Феликсу). Скажи, что ей дозволено войти.

Сцена восьмая

Те же, Клеманс.

Клеманс (входит, показывая свою шаль). Видите?

Луи. Дядюшка, позвольте мне… Не вставайте, что вы… Позвольте мне представить вам мадемуазель Клеманс, актрису хора, создавшую образ маркитантки в опере «Любовный напиток». Вам надо это посмотреть.

Саквиль. Предвкушаю удовольствие.

Луи. Ну же, мадемуазель, сделайте реверанс… поприветствуйте господина полковника и принесите ему сигару из известного вам ящика. Можете прихватить одну для себя.

Саквиль. Мадемуазель курит?

Клеманс (предлагая ему сигары). Да, сударь. Соблаговолите взять вот эту, сударь, с белыми крапинками, они лучше, я в этом разбираюсь. Прикурите?

Подносит ему спичку.

Саквиль. После вас, мадемуазель.

Луи. Право слово, дядюшка, согласитесь, что в пустыне вы не прочь были бы, чтобы столь ладненькая баядерка изредка разжигала вашу трубку.

Саквиль. Безусловно; но только не подумай, что в Африке любители прекрасного лишены всего.

Клеманс. Господин полковник прибыл из Алжира? Так это, верно, я имею честь говорить с самим господином полковником де Саквилем, о котором столько пишут в газетах?

Саквиль. Как? Вы читаете газеты, мадемуазель? А я-то думал, вы читаете одни любовные романы.

Клеманс. О, сударь, я обожаю читать. Да к тому же, когда дело касается славы отечества… У меня французское сердце. Как, впрочем, и друзья в Африке. Вы, должно быть, знаете Альфреда Демонтеля?

Саквиль. Он, кажется, был лейтенантом Четвертого стрелкового полка.

Клеманс. Да, сударь, симпатичный военный, с тонкими усиками, по-венгерски. В глазу всегда монокль. Как он?

Саквиль. Плохо. Его убило пулей в висок возле Тлемсена.

Клеманс. О Боже! Как мне его жаль! Такой милый молодой человек! Он обещал прислать мне из Туниса апельсинов и вышитые шарфы. А я-то еще рассчитывала на него в старости!

Саквиль. Не слыхал, чтобы он оставил завещание.

Клеманс. А господин Дома, военный субинтендант, вам знаком? Он вам обо мне рассказывал?

Саквиль. Нет. Луи, я с тобой прощаюсь. Зайдешь за мной перед ужином, если не будешь ужинать с выборщиками.

Луи. Как, дядюшка, вы уходите?.. Не угодно ли, я ее выставлю?

Саквиль. Нет. Это коляска утомила меня: мне необходимо пройтись.

Луи. Отлично, пройдемся вместе. Позвольте, я только надену редингот и буду к вашим услугам.

Выходит.

Клеманс. Осмелюсь ли я попросить у вас огонька? У меня сигара погасла.

Саквиль. Вы заядлая курильщица, мадемуазель.

Клеманс. Светская привычка… Сначала мне от этого делалось плохо, теперь ничего… Сударь, я так давно желала встречи с офицером, которому Африка была бы столь же хорошо знакома, как вам. Позвольте же мне, полковник, задать вам вопрос… просить у вас разъяснения.

Саквиль. Я к вашим услугам.

Клеманс. Не хотелось бы злоупотребить вашей любезностью… сударь, безусловно, я не открою вам тайны, если скажу… что я с вашим племянником…

Саквиль. Да, верно, я подозревал.

Клеманс. Я люблю его, он же, к несчастью, совершенно холоден… Он не понимает причины моей нервозности… Кстати, он подумывает о женитьбе… он собирается жениться… Я буду очень несчастна. Подруги станут смеяться надо мной, и вы понимаете, что пребывание в Париже будет невыносимо для меня. Я намереваюсь отправиться в Африку, чтобы отвлечься. Думаю, при помощи господина Дома я могла бы поступить в театр в Алжире.

Саквиль. Театр в Алжире был бы невероятно счастлив заполучить вас.

Клеманс. О сударь! Это было бы не слишком большим приобретением. Впрочем, я не только пою, но и немножко декламирую. Я играла роли инженю в Шантрене, и меня принимали даже вполне благожелательно. Кроме того, полковник, у меня есть собственный план. Господин Шарпер, крупный лондонский банкир, который был первым моим покровителем и, я могу даже сказать, моим вторым отцом… сударь… не отказал бы мне в небольшой сумме, чтобы там обосноваться. Впрочем, у меня есть кое-какие собственные сбережения… о, совсем крошечные… и я думаю поместить их в Африке, где деньги, говорят, приносят хороший доход. Меня уверили, что обставленный дом в хорошем состоянии в Алжире может дать приличные прибыли. Быть может, я могла бы купить такой и сдавать его офицерам.

Саквиль. У вас не будет недостатка в съемщиках, мадемуазель.

Клеманс. Вы шутите, сударь, а это очень дурно. Поверьте, я бедная девушка, мечтающая лишь о том, чтобы выбраться из сомнительного положения, в которое ввергли меня несчастья семьи. Я чувствую в себе коммерческие наклонности, поэтому я решила, что, быть может, смогу разбогатеть в Алжире.

Саквиль. Как я погляжу, вас голыми руками не возьмешь.

Клеманс. Мне нужна лишь небольшая протекция. Если господин полковник де Саквиль соблаговолит порекомендовать меня своим друзьям, я уверена, протеже одного из покорителей Исли примут с благосклонностью.

Саквиль. Мадемуазель, я не покоритель, но был бы счастлив увидеть вас в Африке. Если вам не хватает лишь рекомендаций и небольшой суммы денег, чтобы обосноваться там, располагайте мной.

Клеманс. О, господин так добр! Как бы мне хотелось однажды таким же образом засвидетельствовать и вам мою искреннюю признательность! (Сжимает его руки.)

Луи (входя). О, не смущайтесь! Вот что значит оставлять своих женщин с настоящим кавалеристом!

Клеманс. Ах, Луи, вы даже вообразить не можете, сколь добр ваш дядюшка.

Луи. Напротив, прекрасно могу вообразить и поэтому очень ревную. Мадемуазель, вы доставите мне удовольствие, если отправитесь на репетицию, пока я за вами не зайду.

Клеманс. Ладно, вам бы поучиться у вашего дядюшки быть любезным.

Луи. Дядюшка, я весь ваш. (Входящему Феликсу.) Меня ни для кого нет.

Феликс. Сударь, там этот господин, про которого вы мне говорили, Дебаран. Он вернулся.

Луи. Дядюшка, это влиятельный выборщик… богач. Он уже приходил нынче утром. Позвольте мне сказать ему одно словечко, всего одно.

Саквиль. Я подожду… (Тихо.) Но как быть с этим прелестным существом? Выборщики уважают нравственность.

Сцена девятая

Те же, г-н Дебаран.

Луи (Саквилю, тихо). Разве они узнают хористку под кашемировой шалью? (Входящему г-ну Дебарану.) Мой дорогой господин Дебаран, как я рад вас видеть! Наш общий друг господин супрефект Морде предупредил меня о вашем визите; если бы я знал ваш адрес, я бы вас опередил. Ну же, как продвигаются наши выборные делишки?

Г-н Дебаран. Чудесно, сударь. Окажите мне честь и посвятите одно мгновение небольшому дельцу, в котором, как сказал господин супрефект, вы можете быть мне очень полезны.

Луи. Располагайте мною, сударь.

Г-н Дебаран. Однако вы заняты делами и приятным собеседником… Я вас побеспокоил… Зайду в другой раз…

Луи. Нисколько, сударь, мы собирались уходить… но… Это мой дядюшка, полковник де Саквиль.

Г-н Дебаран. Ах, господин полковник де Саквиль, одержавший ту решающую победу при Исли. Ваш покорный слуга. (Луи, тихо.) Это его дама? Она курит? Мне говорили, будто в Алжире так принято.

Луи (вполголоса). Простите солдату, вернувшемуся из пустыни.

Г-н Дебаран. О, конечно! Я понимаю… Сударь, вы взяли на себя труд прочесть мою брошюрку… Извините провинциала, далекого от литературы…

Луи. Я читал ее с бесконечным удовольствием.

Г-н Дебаран. Так будьте же добры сообщить мне ваше мнение… совершенно откровенно.

Луи. Слово чести, она безупречна. Ни слова не выкинуть.

Г-н Дебаран. Однако вы в ней сделали пометы… У меня есть шпионы, сударь.

Луи. Ах да, верно… абзац, который мне хотелось бы показать министру внутренних дел.

Г-н Дебаран. То есть министру торговли. Породы овец…

Луи. Я это и хотел сказать.

Г-н Дебаран. Но козы… Там о козах…

Луи. О козах?..

Г-н Дебаран. Да, боюсь, вам показалось чересчур смелым…

Луи. Смелым?.. Возможно… Но бывают случаи…

Г-н Дебаран. О, сударь, я догадываюсь, что вы хотите мне сказать… Но позвольте спросить у вас, хотите ли вы иметь леса?

Луи. Леса?.. Да, я бы очень хотел их иметь.

Г-н Дебаран. Так вот, сударь, они их съедят.

Луи. И верно: это такое прожорливое животное!

Г-н Дебаран. Все съедят, сударь!

Луи. Представьте, дядюшка давеча рассказывал мне обо всем, что они едят в Алжире. Они мешают колонизации… Но что за дело, сударь, о котором вы хотели говорить со мной?..

Г-н Дебаран. Сударь, вдоль небольшого отрезка суши в устье нашей реки, которым я владею, расположены морские отмели. Я соорудил там запруды, которые ничего мне не стоят, и получил луга, приносящие хороший доход.

Луи. Браво!

Г-н Дебаран. На этих лугах я поселил ланкаширских овец, которых по моему заказу мне доставили с большим риском: под угрозой семи лет ссылки за каждую экспортированную овцу, поскольку эти проклятые англичане не желают выпускать их из своих пределов.

Луи. Как неприятно!

Г-н Дебаран. Мне пришлось заплатить контрабандистам двести фунтов стерлингов, но мне не жалко потраченных на овец денег. Шерсть их, сударь, это золотое руно! Я продаю ее почем хочу. Короче, мое дело процветает; луга расширяются, овцы плодятся… Мясо восхитительное, настоящая солончаковая баранина. Покупатели моей шерсти приезжают отовсюду. В прошлом году за мои луга, без баранов, мне предлагали пятьсот тысяч франков. Я отказался, поскольку мне нравится развивать сельское хозяйство и я надеюсь тем самым служить моей стране.

Луи. Сельское хозяйство важнейшее из искусств.

Г-н Дебаран. Я также завез швейцарских коров, которые рядом с нашими бретонками выглядят великанами. У меня есть маленькая голландская сыроварня, доходная вследствие близости морских торговых путей.

Луи. У вас есть все.

Г-н Дебаран. Всего понемногу. Сыроварение развивается; впрочем, я отказался, когда мне предложили за нее сто восемьдесят тысяч франков.

Луи. Ваши избиратели, должно быть, фермеры?

Г-н Дебаран. Их несколько, сударь, они к вашим услугам. Вы в этом убедитесь… Я также владею небольшим дубильным производством… и забочусь о работниках. Я построил в Морле несколько домов наподобие парижских, которые очень неплохо сдаю.

Луи. Землевладелец, скотовод, промышленник…

Г-н Дебаран. Чего же вы хотите, сударь? В моих делах меня поддерживает мысль о том, что я полезен своему родному городу, своему департаменту, своей стране.

Луи. Кто же сомневается?

Г-н Дебаран. Вот-вот, сударь, именно об этом я и хотел поговорить с вами… Видите ли…

Луи. Но чем бы я мог…

Г-н Дебаран (помолчав). Сударь, моей жене пришла мысль заказать мой портрет в качестве пары к портрету ее брата, капитан-лейтенанта; но мой портрет никогда не будет ему настоящей парой.

Луи. Почему? Из-за униформы?

Г-н Дебаран. О, униформа ни при чем, я капитан Национальной гвардии… но мой свояк имеет орден, а я… (Показывает на свою петлицу.)

Луи. Как?! Сударь, у вас нет ордена?..

Г-н Дебаран. Увы, сударь.

Луи. Вот ужас! Но это значит, что министр не знает о том, что вы сделали для своей страны! Великий гражданин, не имеющий награды!

Г-н Дебаран. Это все портрет… в основном… меня всегда пропускали…

Луи. Чего же вы хотите? Министры ничего не знают. Не понимаю, о чем думают префекты! Но все поправимо: позвольте мне поговорить с министром внутренних дел…

Г-н Дебаран. Торговли.

Луи. Конечно, торговли. Мы знакомы, он ко мне расположен. Я отнесу ему вашу брошюру.

Г-н Дебаран. Я ему отправил один экземпляр. С прошением.

Луи. У него совсем нет времени на чтение; но я ему сообщу содержание. Я расскажу ему о лесах и козах, и нужно будет…

Г-н Дебаран. О, сударь, как я вам признателен!.. Но, Бога ради, не говорите о козах; по здравом размышлении, я немного погорячился. Возможно, их поддерживает наш префект… Помнится, его супруга использует козье молоко…

Луи. Хорошо, о козах говорить не станем. Скажите, сударь, а как голосует господин Мериадек?

Г-н Дебаран. Всегда так же, как я. Он мне должен деньги. Я, видите ли, таким образом не одного заполучил. Министр ответил мне очень вежливым письмом; вот оно: он пишет, что при первой возможности рассмотрит мои заслуги с должным интересом, но возможность…

Луи. Мы ему ее предоставим, положитесь на меня. Можете ли вы склонить на мою сторону нотариуса из Сент-Обена? Супрефект говорит, он влиятельное лицо в своем кантоне.

Г-н Дебаран. Ивон Лантийрак ловкач. Но я подумаю: я заключаю сделку на луга Кист-Ваена; закажу ему составить акт на эту покупку.

Луи. Великолепно! Господин Дебаран, извините за столь дурной прием. Дайте мне ваш адрес и не покидайте Парижа, не пообедав со мной. Мне необходимо подольше побеседовать с вами.

Г-н Дебаран. Всегда к вашим услугам, сударь; «Отель Королевской почты», номер 89. Одно словечко в записке, и я у вас.

Выходит, его провожает Луи.

Сцена десятая

Саквиль, Луи, Клеманс.

Клеманс. Что за физиономии у этих выборщиков из Морле! Страшно даже смотреть!

Саквиль (возвратившемуся Луи). Если бы мне пришлось иметь дело с подобными Дебаранами, я предпочел бы никогда не быть депутатом.

Луи. Поверите ли, дядюшка, он безмерно богат!

Саквиль. Он производит идиотское впечатление.

Луи. Он владеет миллионным состоянием!

Клеманс. Если я поеду в Морле, дайте мне письмо к нему.

Луи. Он заставит вас есть солончаковую баранину и голландский сыр. (Входящему Феликсу.) О, опять! Меня нет.

Феликс. Сударь, письмо от госпожи маркизы де Монришар.

Луи (прочитав письмо). Ах, дядюшка, это о вас. «Я узнала, что на днях в Париж прибыл ваш дядюшка, полковник Саквиль. Если он не позабыл старой дружбы, позаботьтесь привезти его в Монришар. Вы доставите нам огромное удовольствие».

Клеманс. Ну-ка, посмотрим на почерк знатной дамы.

Саквиль (выхватывая письмо). Отдайте!

Луи (обращаясь к Клеманс). Как, вы еще здесь?

Клеманс. Ладно, ухожу. Господин полковник, постарайтесь не забыть обо мне. Мадемуазель Клеманс Менетрие, пение и декламация, меблированные комнаты или все вместе.

Выходит.

Луи. Что она вам тут наболтала?

Саквиль. Друг мой, порядочный человек, претендующий на руку мадемуазель Монришар, не может содержать хористку.

Луи. Вы правы; я как раз нынче утром об этом думал. Сегодня же скажу ей. Пойдемте прогуляемся по бульвару.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена первая

Шатер перед террасой; в глубине канал, на нем лодка.

Справа маркиза де Монришар, сидящая перед садовым столиком. Слева Жюли с вышиванием. Возле маркизы мисс Джексон и г-н Севен. Все три женщины в трауре.

Г-н Севен (читает документ). «Статья 71. Любая воспитанница Приюта Кающейся Богоматери, дважды пропустившая утреннюю или вечернюю молитву, нарушающая распорядок мирским пением, осмелившаяся не подчиниться настоятельнице или дамам-наставницам, пишущая письма своему соблазнителю или получающая их…»

Маркиза. Дальше, господин Севен.

Г-н Севен. Бррр… «…или читающая роман в стенах дома, будет немедленно изгнана и навсегда объявлена недостойной помощи Ассоциации Кающейся Богоматери».

Маркиза. Хорошо; особенно последний пункт… вот этот, про романы. Жюли, что ты скажешь об этой статье?

Жюли. Извольте, маменька, — я была бы изгнана.

Маркиза. Фи, Жюли!

Г-н Севен. Что такое, мадемуазель? Что я слышу?

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Жюли. Мне бы очень хотелось узнать, какое зло таится в чтении романов? Никогда не понимала, почему…

Маркиза. Жюли, дочь моя, никогда не следует говорить о том, чего не знаешь.

Жюли. Согласна; но о романах я могу говорить, потому что я их читала… И еще прочту…

Мисс Джексон. О да, английские романы — это совсем другое дело.

Жюли. Английские, французские… Я, например, читала…

Маркиза. Жюли!.. Господин Севен, вы слишком хорошо ее знаете, чтобы верить хоть единому слову из того, что она может сказать.

Г-н Севен. Я совершенно уверен, что мадемуазель Жюли…

Жюли. Господин Севен, господин Севен, если вы произнесете еще хоть словечко, то вместо этой арабской чепухи, которую я копирую на свое рукоделие, я разборчиво вышью по-французски: «Я читала романы!» И подпишусь: «Жюли Монришар».

Маркиза. Господин Севен, прошу вас, поднимите мои ножницы. (Тихо.) Умоляю, не пререкайтесь с ней…

Г-н Севен. Это сделало бы вышивку несколько романтической… Последние статьи пропускаю. Это о форме, носильных вещах. Вы все это прекрасно подготовили. Серое платье, белая вуаль, передник из грубого полотна…

Жюли. О, из грубого полотна. Фи! Мне нравятся передники из черного левантина с карманами, украшенными голубыми лентами!

Маркиза. Нет, из грубого полотна очень хорошо. Скромно и подходит этим бедным созданиям.

Жюли. Они будут как Золушки. Тогда закажите им зеленые туфельки.

Г-н Севен. После того как статьи конституции — ибо, мадам, это подлинная конституция, каковую вы даруете Приюту Кающейся Богоматери, — будут зачитаны, введут пансионерок, которые продефилируют перед монсеньором и дамами-покровительницами…

Жюли. Под какую музыку? Я предлагаю марш из «Семирамиды». Тра-ля-ля. (Поет.)

Г-н Севен. Верно, мадемуазель Жюли предложила хорошую идею; немного музыки не повредит. Вы знаете, у нас уже есть несколько девочек, сносно поющих духовные гимны. Если они запоют ваше прекрасное: «Царица небесная, престол твой заоблачный…»

Маркиза. Вы помните!

Г-н Севен. Знаю наизусть.

Маркиза. Нет… Кроме того, видите ли, музыка господина Луккези недостаточно передает то чувство религиозной безмятежности, которую я пыталась выразить в этих стихах.

Г-н Севен. Какую лишенную поэзии душу надо иметь, чтобы думать о музыке Луккези, слушая ваши стихи?

Маркиза. Посмотрим.

Г-н Севен. Ладно, вот и все. Они продефилируют и построятся в два ряда для пения. Беда в том, что их пока лишь семнадцать. Для дефиле нам понадобится четное количество… Я подумаю… (Тихо.) Вы знаете, госпожа Лелоррен могла бы предоставить нам кого-нибудь для церемонии. Вот хоть свою горничную, которую она нам намедни расхваливала…

Маркиза. Да что вы?

Г-н Севен. Увы, да. Это уже третья, с которой случается подобное несчастье. Впрочем, зачем жить в такой близости от кавалерийских казарм?

Маркиза. Я решительно огорчена; но если уж несчастье должно было случиться, признаюсь, я не слишком расстроена, что оно произошло в этом доме.

Г-н Севен. Это потому, что они уже привыкли?

Маркиза. Не будьте злым, господин Севен. Просто госпожа Лелоррен обладает поразительной снисходительностью. Вы представить себе не можете, какие подстрекательские предложения делает она в наших комитетах. «О, дамы, она так несчастна!..» Это ее выражение.

Г-н Севен. Если бы урок пошел ей на пользу! (Громко.) Церемонию славословием закончит аббат Баллон.

Жюли. Как вы сказали, господин Севен? Чем закончит?

Г-н Севен. Славословием.

Жюли. Я думала, он способен только на многословие.

Г-н Севен. Очень мило!

Маркиза. Отвратительно! Жюли!..

Г-н Севен. Затем госпожа герцогиня де Розвиль соберет пожертвования, вот и все.

Маркиза. Нет-нет, никаких пожертвований в моем доме; это может испугать некоторых моих постоянных посетителей. Должен прийти князь де Ларджон. Вам известно, что его раздражает, если у него просят денег для обездоленных. Он предпочитает подавать милостыню инкогнито… по-своему. Впрочем, я кое о чем хочу его попросить…

Жюли. Как! Бесплатное развлечение? Честное слово, я считаю, что можно и хорошенько заплатить, чтобы взглянуть на семнадцать пансионерок в передниках из грубого полотна, не говоря уже о славословии. Как жаль, что мне не разрешают присутствовать на празднике!

Маркиза. На празднике? Жюли!

Жюли. Маменька, славословие на закуску — это очень грустно. Знаете, что бы подошло для финала? Неистовая полька. Господин Севен, хотела бы я взглянуть, как вы отплясываете польку.

Маркиза. Жюли, вы забываете, что вы в трауре по вашему отцу… И как могло случиться, что моя дочь употребляет столь простонародные выражения… Этому вас, верно, научила ваша горничная?

Жюли. Вовсе нет, я их знаю от герцогини де Розвиль.

Маркиза. Превосходный образец для подражания! Видимо, вы хотели бы походить на нее настолько, чтобы весь свет назвал вас безумной, как ее.

Жюли. Велика беда прослыть безумной! Только такой ценой можно получить свободу делать все, что пожелаешь.

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Маркиза. Жюли, вы очень меня огорчаете!

Г-н Севен. Нет, мадемуазель, что бы вы ни сделали, никогда никто не скажет «безумная мадемуазель Жюли»; всегда будут говорить «очаровательная, шаловливая мадемуазель Жюли».

Жюли. Быстро нотариуса и свидетелей! Господин Севен только что сделал мне комплимент!

Г-н Севен. Что же в этом такого необычного?

Жюли. То, что обычно у вас в запасе проповеди, славословия… для меня и комплименты для маменьки.

Г-н Севен. Вы несправедливы ко мне, мадемуазель. Здесь, куда ни глянь, все достойно восхищения.

Жюли. Перерыв! Господин Севен, ограничимся лучше нашим старым добрым обменом эпиграммами.

Маркиза. Сколь вы терпеливы, господин Севен. Кстати, обнадежил ли вас хоть немного монсеньор Кемперский относительно нашего друга господина де Саквиля?

Г-н Севен. Я со дня на день жду от него письма. Известно ли вам, что монсеньер совершает пастырский обход, следовательно, он очень занят. Но этот обход дает ему возможность набросать небольшой план для нашего друга. Не сомневаюсь, что он воспользуется этим со всей свойственной его характеру властью. Впрочем, он так любил госпожу де Понтье, кузину Саквиля!

Маркиза. Почему вы говорите любил?

Г-н Севен. Потому что госпожа де Понтье умерла чуть больше месяца назад.

Маркиза. Умерла! Да что вы? Как же это возможно? Почему господин Луи де Саквиль, единственный ее наследник, ничего мне не сказал? Он даже не надел траур.

Г-н Севен. Я узнал об этом сегодня от поверенного в делах из Неаполя. Вы знаете, что она увезла в Искию своего чахоточного сына. Там она и умерла. Это была очень странная особа. После смерти сына она не желала видеть ни одной живой души.

Маркиза. Я и о смерти ее сына ничего не знала… Странно! Что вы об этом думаете, господин Севен?

Жюли (декламирует). «Ни в чем не сомневайся, Брут…» Держу пари, бедняга Луи де Саквиль лишен наследства. (Обращаясь к мисс Джексон.) Вот и первый недостаток, который у него обнаружат в этом доме.

Маркиза. Решительно никакие причуды госпожи де Понтье не могут изменить моего мнения относительно господина де Саквиля. Впрочем… нет ли у него собственного состояния? И все же не могу не находить странным то, что он ни словом не обмолвился об этом. Знаете, господин Севен, она была из тех женщин, что способны завещать все свое добро какому-нибудь монастырю.

Г-н Севен. Эээ, очень возможно. Она была действительно набожна, несмотря на все свое преклонение перед таким странным субъектом, каким был ее сын. Иногда я переживал, что он унаследует все ее состояние.

Маркиза. И что же, он был так несносен?

Г-н Севен. Сущий гусар. Буян, скандалист, что еще? Жизнь в нем едва теплилась, а он будто искал случая расстаться с ней. Помните, какой скандал он устроил у госпожи де Сент-Люс по возвращении из Африки?

Маркиза. Скандал? Разве это можно так назвать?

Г-н Севен. Именно так и можно. Он прострелил из пистолета руку господину де Бретизелю, другому офицеру, за то, что тот в шутку назвал их полковника Дон Кихотом.

Маркиза. Дон Кихотом! Этот полковник был господин де Саквиль, дядюшка господина Луи. Есть ли связь между ним и Дон Кихотом?

Г-н Севен. Да, есть, потому что, когда полковник был тяжело ранен, солдаты обнаружили у него на груди, возле пулевого отверстия, медальон с прядью волос, а когда он пришел в себя, это было первое, о чем он спросил.

Жюли. О, расскажите, пожалуйста! Знаете, этот полковник мне бесконечно симпатичен! Мы увидимся с ним, не правда ли?

Маркиза. Это, безусловно, была прядь волос его матери.

Жюли. Уверена, что нет.

Маркиза. Жюли!

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Жюли. Что это за человек? Вы хорошо знаете его, маменька? Это он подарил вам вазу, которую я просила у вас для своего камина?

Маркиза. Ну… это… это очень хороший человек.

Г-н Севен. Говорят, он со странностями… Кроме истории с прядью волос…

Маркиза. Да, романтичный… немного чувствительный… вспыльчивый, ревнивый до…

Жюли. Ревнивый? Кого же он ревнует, маменька?

Маркиза. О, это все глупые светские сплетни… я всегда видела в нем только очень благовоспитанного человека.

Жюли. Маменька, отчего вы так побледнели?

Маркиза. От ваших нелепых выходок у меня сделалась мигрень… Господин Севен, вы ничего не говорите о господине Дюмануаре. Вы с ним виделись?

Г-н Севен. О Боже, как я забывчив! Это первое, о чем я должен был вам рассказать.

Маркиза. Ну же, он прочел мою книгу?

Г-н Севен. И перечел, госпожа маркиза, по меньшей мере три или четыре раза, и знает ее наизусть. Я думаю, он в восторге.

Маркиза. Нет, правда, что он об этом думает?

Г-н Севен. Клянусь честью, он восхищен.

Маркиза. Это доставляет мне огромное удовольствие, ибо он один из самых авторитетных судей, которых я знаю. Тогда, быть может, он поместит статью в журнал. Он говорил вам об этом?

Г-н Севен. Он настаивает на этом как на самом сладостном своем праве.

Маркиза. Мне бы хотелось, чтобы вы как-нибудь привели его сюда к ужину. Мы бы попросили его прочесть какие-нибудь отрывки из его перевода Клопштока. Но вы, по крайней мере, ручаетесь, что он не рассердится?

Г-н Севен. О, сударыня, неужели вы можете хоть на секунду вообразить, что Дюмануар хочет шутки ради рассориться со всем высшим светом?

Маркиза. Но все же он должен был вам высказать некоторые замечания… Я, например, люблю критику, если она просвещенная и доброжелательная.

Г-н Севен. Единственный пассаж, в котором он позволил себе усомниться, это глава о вдовах.

Маркиза. Вы меня удивляете, поскольку это решительно лучшая глава; вы сами мне это говорили.

Г-н Севен. Он находит, сударыня, что вы слишком жестоки, запрещая вдовам вторично вступать в брак. «Госпожа маркиза, — сказал он, — безусловно, стремится отринуть от себя все то множество знаков уважения, которые неотступно сопутствуют ее грации, духу и добродетели. Ей никогда это не удастся». Вот что он сказал.

Жюли. Слишком изысканно для фельетониста.

Маркиза. Надеюсь, он не станет говорить этого в своей статье и сделает мне серьезные замечания. Впрочем, я во всеоружии и при помощи Святого Писания и Отцов Церкви докажу ему, что мое мнение единственно христианское.

Жюли. А могут ли мужчины снова жениться?

Г-н Севен. Большинство докторов разрешают нам это.

Жюли. Вот это-то и несправедливо. Дураки эти доктора.

Маркиза. Дружок мой, заклинаю вас, не говорите о том, что вам недоступно.

Жюли. Ладно. Маменька, мне бы тоже хотелось изучать теологию. Господин Севен, поучите меня.

Маркиза. Вперед научись быть рассудительной, не болтать глупостей и не пререкаться.

Жюли. Если я и пререкаюсь, то потому, что не знаю теологии. Господин Севен, сколько вам понадобится уроков?.. Глядите, вон кабриолет господина де Саквиля. А кто же этот господин в трауре возле него?

Маркиза. Уже! Бог мой, это, конечно, его дядюшка. Он везет его к нам. Жюли, мисс Джексон… примите этих господ… Должен прийти почтальон, а мне еще нужно написать двадцать писем для нашего комитета.

Поспешно выходит.

Сцена вторая

Г-н Севен, Жюли, мисс Джексон.

Жюли. Ну что же, господин Севен, перейдем к следующему упражнению. Никаких школ, никаких приютов, никаких благодеяний, и тем более теологии. Будем спрягать глагол: я вышиваю, ты вышиваешь, он, она вышивает… а вот и синоним: я утомляюсь, ты утомляешься, все утомляются. Возвратный глагол, не так ли, мисс Джексон?

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Сцена третья

Те же, затем Луи, входящий с Саквилем.

Луи. Всегда за рукоделием! Как это душеспасительно! Здравствуйте, Севен. Мисс Джексон, how d’ye do?

Саквиль подходит к Жюли и внезапно останавливается.

Саквиль. Сударыня…

Жюли. Маменька заканчивает писать письма в своей комнате, сударь. Она спустится через две минуты. Господин полковник де Саквиль, безусловно, не узнаёт меня.

Саквиль. Жюли!.. Мадемуазель Жюли! Как вы похожи на свою матушку!

Жюли. Вы находите?

Луи. Позвольте мне, мадемуазель, представить вам моего дядюшку. Со времен нашей славной революции мы, племянники, покровительствуем дядюшкам. Всего четырнадцать или пятнадцать лет назад он дарил вам прелестных кукол. Он отлично об этом помнит, поэтому и вам не следует забывать его.

Жюли. Что вы, нет! Я об этом не забыла. И это не единственное благодеяние, которое я сохранила в своей памяти. Я прекрасно помню, например, как благодаря вмешательству полковника я попала гораздо раньше законного возраста — законный возраст, это остроумно, не правда ли, господин де Саквиль? — я попала в оперу, где давали «Немую». Я до сих пор вспоминаю, как на сцену выбегали люди с саблями и факелами.

Саквиль. У вас замечательная память, мадемуазель. Что же до меня, то ваш первый визит в оперу для меня был последним… Вы уснули, не дождавшись конца, и я отнес вас в карету.

Жюли. Видите, я была развита не по годам! Ладно, я и теперь засыпаю в опере, но у меня больше нет своих носильщиков.

Луи. Такой скоро объявится, не сомневайтесь… Севен, вы читали «Морлезианца» за пятнадцатое число?

Г-н Севен. Нет, дорогуша. Кто, кроме будущего представителя Морде, станет читать «Морлезианца»?

Луи. Это очень хорошая газета. Судите сами. (Читает.) «Смесь: Христианское вдохновение, автор А. С.; издание в одну восемнадцатую листа. Эти небольшие стихотворения, мелодичное дыхание религиозной и восторженной души, можно обнаружить сегодня на всех столах парижского света. Автор…» Ах, вы краснеете! Послушайте, я вовсе не хочу подвергать испытаниям вашу скромность. Прочтите вот это… Уверяю вас, это прекрасно… Ну же, Севен, вы же ежедневно встречаетесь с министром по общественным связям, попытайтесь сделать что-нибудь для редактора «Морлезианца». Это очень достойный малый. Отец его — весьма влиятельный бакалейщик в Морле…

Жюли. Господа, господа, довольно! Говорить о политике или выборах ближе чем в трех метрах от моей вышивки запрещено! Полковник, а вы выставили свою кандидатуру?

Саквиль. Нет, мадемуазель.

Жюли. Вот и хорошо! В таком случае оставайтесь и садитесь вот сюда. Взгляните на эту вышивку и восхититесь. Не правда ли, с тех пор как мы были вместе в опере, таланта у меня прибавилось?

Саквиль. Верно, мадемуазель… и арабская вязь… Строка из Корана, если не ошибаюсь.

Жюли. Вы что, действительно можете прочитать это?

Саквиль. Что делать в Алжире, если не учить арабский язык?

Жюли. И что тут написано?

Саквиль. «Горе лицемерам!.. Ибо не войдут они… malekout essemaouat в Царствие Небесное».

Жюли. Правда, тут это написано?.. О, как хорошо сказано!.. Он замечательный, этот Коран. Мне захотелось стать турчанкой… Но знаете ли, я в большом замешательстве. Ума не приложу, кому подарить эту подушечку с вышивкой… Столь многим людям мог бы пригодиться такой урок… Господин Севен…

Саквиль. Вы взываете к сосланным! Мы не говорим о политике, мадемуазель.

Жюли. Ну вот, я и не знаю, что хотела вам сказать… Ха-ха-ха!.. Господин де Саквиль… нет, господин Луи де Саквиль… как вы находите эту подушечку? Что, если я вам ее подарю?..

Луи. Я буду счастлив… Но почему вы смеетесь?

Саквиль. Что ему с ней делать, мадемуазель?

Жюли. Кто знает?.. Мисс Джексон, покажите полковнику тот алжирский пейзаж, что маменька давеча купила на распродаже в пользу холерных сирот.

Саквиль (оживившись). Она купила алжирский пейзаж?

Подходит к мисс Джексон.

Жюли (Луи, тихо). Знаете, ваш дядюшка очень мне нравится! У него роковой вид…

Луи. Роковой? У него? Это лучший человек на свете! И если он немного печален, то потому, что только что лишился одного близкого друга, товарища по африканской кампании… Господина де Понтье, нашего кузена… Другой бы радовался… потому что дядюшка унаследовал все состояние госпожи де Понтье, моей кузины… более ста тысяч ливров ренты.

Жюли. Сто тысяч ливров ренты! Повторите еще раз… Правда ли, что на груди он носит медальон с прядью волос дочери Абд-эль-Кадера?

Луи. Что за выдумки! Вы совсем его не знаете. У него была и всегда будет одна любовь по имени Второй полк африканской кавалерии. О, это лучший из людей! Он мне как отец… Какого цвета будет фон?

Жюли. Нужно посоветоваться с полковником; он, мне кажется, хорошо разбирается в арабских вышивках.

Мисс Джексон. О, мисс Джулия, полковник говорит, что все очень точно… он даже узнал дом, в котором жил в Алжире.

Саквиль. Да, вот этот белый домик с террасой; здесь я жил по выходе из госпиталя.

Жюли. Вы были в госпитале? Ах, я ведь знаю…

Саквиль. Боже мой, да.

Мисс Джексон. Возможно ли это?

Луи. А вот и госпожа Монришар. Госпожа маркиза, я привез вам алжирца…

Сцена четвертая

Те же, маркиза.

Маркиза (входя и оживленно разговаривая). Я спустилась лишь на минуту… Мне не хотелось идти одеваться, не поздравив господина де Саквиля с его счастливым возвращением… Как я рада вновь видеть вас!.. Вы заставили нас попереживать… Эта страшная рана!.. Но вы совершенно здоровы, я надеюсь?

Протягивает ему руку. Саквиль весь дрожит. Он опирается на рукоделие Жюли.

Жюли. Полковник, вы испортите мою работу!

Маркиза. Посреди всех бед, что нам довелось пережить, мы с дочерью часто размышляли об опасностях, которым вы подвергались… Но тяготы не слишком изменили вас… Видели мою взрослую дочь?.. Вы, верно, не узнали ее. Ах, идемте… Позвольте представить вам господина Севена; господин Севен родня господину д’Алже, вашему пастору… Тысяча извинений, господа. Мне стыдно за мой деревенский наряд, но я мигом переоденусь… не так ли, господин Севен? Будьте уверены, господа, вам недолго придется дожидаться ужина.

Жюли. Маменька, зачем же вы нацепили этот ужасный чепец на ваши прекрасные волосы?

Маркиза. Дорогая! О чем ты говоришь? Волосы в мои годы! Этот ужасный ребенок, полковник, заставит свою мать признаться всему свету, что у нее седые волосы. Ну же, Джулия, dear, поднимемся к себе, чтобы переодеться. Эти господа охотно извинят нас.

Жюли. Маменька, я одета, и мисс Джексон тоже.

Маркиза. В таком случае покажи господам сад… Господин Севен, советую вам приглядывать за этими двумя шалопаями.

Выходит.

Сцена пятая

Саквиль, Луи, Жюли, мисс Джексон, г-н Севен.

Саквиль (падая в кресло). Уф!

Луи. Что с вами, дядюшка?

Жюли. И правда, что с вами, сударь? Вы бледны, словно смерть.

Саквиль (вставая). Ничего, нет-нет, ничего… возможно, это проклятая рана… Разница во времени… Со мной такое несколько раз случалось… тысяча извинений! Это лишь одно мгновение… Уже прошло… я великолепно себя чувствую!

Жюли. Напротив, вы выглядите так, словно очень страдаете. Вам нужно понюхать эфира.

Саквиль. Премного благодарен… Я совершенно здоров.

Мисс Джексон. Мой батюшка, а он был военным, когда его беспокоила рана, выпивал полный стакан водки, слегка разбавленной водой. Ему это помогало. Попробуйте.

Саквиль. Нет, благодарю вас. Мне неловко за мою слабость.

Г-н Севен. Причина столь почетна…

Луи. Выстрел доконал его.

Жюли. Вы и правда нас перепугали… Как вы теперь?

Саквиль. Великолепно. Как вы добры! Умоляю вас, не думайте больше об этом. (Тихо.) Кто этот господин? (Указывает на г-на Севена.)

Жюли. Это господин Севен… Вы ничего не хотите принять?

Саквиль. Совершенно ничего. Лучше пройдемся по саду. (Вполголоса Луи, который взял газету.) Луи, ты совсем не торопишься!

Луи (тихо). Она ненавидит дамских угодников. Это нынче не в моде… Вы знаете, мадемуазель, кого мы встретили, направляясь сюда? Угадайте… Госпожу де Вогренан. В красном. Да, в огненно-красном, честное слово!

Жюли. У нее кожа в красных пятнах, вот она и надеется, что так будет незаметно. Хотела бы я, чтобы в этом костюме она повстречала стадо быков.

Луи. Ах, если бы вас слышал господин Персон!

Жюли. Он бы мне глаза выцарапал.

Луи. Да, если бы он мог отдать их госпоже Вогренан. Свет не видывал двух таких уродов, столь забавно влюбленных друг в друга.

Жюли. Они созданы друг для друга… Идемте.

Луи. Будьте осторожны. Солнце еще печет. Наденьте эту элегантную соломенную шляпку, а не то ваша матушка нас станет ругать. Дядюшка, поговорите же с господином Севеном о преподавателе риторики из коллежа в Морле, брат которого ваш сослуживец. Вы сможете ему сказать, как почитают эту семью.

Саквиль. Время еще есть.

Г-н Севен. Вы, несомненно, были знакомы в Алжире с моим родственником, монсеньором Гранде? Как он там?

Саквиль. Хорошо. (Обращаясь к мисс Джексон.) Мадемуазель, обопритесь на мою руку.

Жюли (надевая крестьянскую шляпу). Полковник, как вы меня находите в этой шляпке? Элегантно, не правда ли? Известно ли вам, что это последний писк моды в Монришаре?

Саквиль. Она вам невероятно идет. Очень похожа на шляпы, которые носят наши арабские шейхи.

Луи. Возьмите еще этот шарф, и вы как две капли воды будете походить на Озерную Деву.

Жюли. Ах, Озерная Дева!.. Давайте прокатимся на лодке по этому лягушатнику, который у нас зовется каналом. Вы увидите, какой я отличный мореход!

Мисс Джексон. Мисс Джулия, госпожа маркиза запретила вам…

Жюли. Мисс Джулия позволяет себе все, что запрещает госпожа маркиза. Вперед! Кто меня любит, за мной! О matutini albori…

Садится в лодку.

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Г-н Севен. Я не сяду в эту лодку.

Луи. Если будете грести, натрете мозоли.

Саквиль. Мадемуазель, будьте осторожны. Не стойте. Адмирал Дюшен говорил мне, что никогда не оставался стоять в лодке. Сядьте, умоляю вас.

Жюли. Да ну вас! Это будет неграциозно. Господин Луи, подайте мне второе весло. Господин Севен, отвяжите канат. Ну, кто хочет рассечь водную гладь?

Саквиль. Я, когда вы сядете.

Жюли. Где багор? Хорошо я знаю морские термины?

Мисс Джексон. Мисс Джулия! Лодка накренилась!.. О! Господин Севен, заставьте ее вернуться! Не давайте ей багор.

Г-н Севен. Верно, мадемуазель, если госпожа маркиза…

Жюли. Ах, до чего же мужчины малодушны… Ах!

Падает. Саквиль прыгает в воду.

Мисс Джексон. О мисс Джулия! О господин Севен!

Луи. Багор, Севен! Дайте мне багор!

Саквиль (появляется, неся Жюли на руках). Ничего страшного. Луи, подай мне руку.

Жюли (сквозь взрывы хохота). Ха-ха-ха! Я умру от смеха! Мы насквозь мокрые!

Все. Мадемуазель!

Мисс Джексон. О, что скажет госпожа маркиза!

Саквиль. Бога ради, да не смейтесь же вы так! Вы меня пугаете. Успокойтесь.

Жюли (продолжая смеяться). Я совершенно спокойна… Но взгляните только на своего племянника, он хотел меня подцепить гарпуном, словно кита… Ха-ха-ха!.. Мисс Джексон, дайте мне обнять вас!.. Полковник, вы второй раз несете меня на руках.

Г-н Севен (в сторону). Она сошла с ума.

Мисс Джексон. О мисс Джулия! О, как я испугалась! А как рассердится госпожа маркиза, когда узнает… О, dear! О, dear! Ну не смейтесь же! О небо, вот и госпожа маркиза… А если бы вы утонули?

Сцена шестая

Те же, входит маркиза.

Маркиза. Боже! Моя дочь! Что случилось?

Саквиль. Она поскользнулась, но ничего себе не повредила. Не беспокойтесь, сударыня.

Маркиза. Ты не ушиблась?.. Боже, опять новая глупость!.. Мне за вас стыдно, жестокое дитя! Какая непристойность! Быстро бегите одеваться.

Луи. Костюм нереиды довольно элегантен.

Жюли. Дорогая маменька, я не виновата, просто ваша лодка плохо сделана. Но взгляните же на полковника! Усы как у Нептуна! Ха! Ха! Ха! Боже мой, как бы я хотела, чтобы здесь была Мари де Розвиль!

Маркиза. Он что, тоже упал в воду?

Жюли. Он меня выловил. Ах, как жаль, что остальные были не в лодке!

Расплетает и выжимает волосы.

Маркиза. Жюли, Жюли, немедленно поднимитесь к себе. Не оставайтесь долее ни минуты. Вытрете свои волосы наверху.

Жюли. Оставьте меня, маменька. Вы что, не читали историй про рейнских сирен, которые соблазняют мужчин, суша свои волосы? Я похожа на пуделя.

Маркиза. Жюли!

Жюли. Маменька, а что же нам делать с полковником? Он в таком виде… Где бы ему подобрать одежду? Если бы он не был таким крупным, я дала бы ему свой халат.

Саквиль. Две минуты на солнце, и следа не останется. А вот вы простудитесь.

Маркиза (обращаясь к Жюли). Ну же, идите! Бог ты мой!.. Полковник, Жозеф найдет, во что вам переодеться. Как я перед вами виновата… И как вам благодарна!

Жюли. Маменька, а что, если дать полковнику костюм Отелло из наших прошлогодних шарад?.. О, дайте же ему поскорей костюм Отелло; это будет прелестно! Какое счастье, если придет кюре! Мы скажем ему, что это бедуин… И вообще, у меня будет воспаление легких, если ему не дадут костюма Отелло.

Маркиза. Опять?! Мисс Джексон, уведите ее.

Мисс Джексон уходит с Жюли.

Саквиль. Восхищаюсь ее храбростью; она и в воде смеялась.

Маркиза. Я сконфужена и огорчена, господин де Саквиль… (Слуге.) Жозеф, постарайтесь найти этому господину во что переодеться.

Выходит.

Слуга. Боюсь, у нас ничего нет на рост господина.

Саквиль. Я прихватил с собой редингот, он в кабриолете Луи. Скажите мне, куда пройти.

Луи. Дядюшка, не шутите с холодной водой. Меня знобит от одного взгляда на вас. Вы можете серьезно заболеть. Ей-богу, вы могли выловить ее, не кидаясь в воду. Скорей идите переодеваться.

Саквиль уходит со слугой.

Сцена седьмая

Г-н Севен, Луи.

Г-н Севен. Милая барышня. Держу пари, она очень довольна сегодняшним днем. Трагическая сцена! Не хватает только герцогини де Розвиль. И готового ужина. Теперь она еще час будет сушить волосы.

Луи. У нее прекрасные волосы.

Г-н Севен. Да, и все остынет.

Луи. Чего вы хотите, Севен? Немного пофилософствовать?

Г-н Севен. Вы знаете, Саквиль, что между философией и мной нет ничего общего. И нет ничего, что я ненавижу так сильно, как сельские приключения… особенно в этот час.

Луи. Кстати о философии, вытащите-ка из Морле моего преподавателя риторики и пристройте его в королевский коллеж. Его отец выборщик и жестоко меня терзает… Если не можете, раздобудьте мне письмо от министра, как в прошлый раз, с обещанием при первой возможности…

Г-н Севен. Напишите сами расплывчатое письмо, в котором ни о чем не говорится; я отнесу его начальнику канцелярии, а тот велит его подписать и отправить.

Луи. Ну, в добрый час. Но… А скажите, знаете ли вы некоего господина Дебарана, богатого помещика из Морле?

Г-н Севен. Да, очень богатый человек. У него есть дочь.

Луи. Совершенно необходимо, чтобы вы помогли мне добыть ему крест.

Г-н Севен. Он у него будет. Я уже протолкнул его дело.

Луи. Ба, кто же вам о нем сказал?

Г-н Севен. Знакомые.

Луи. Я ваш должник.

Г-н Севен. Не за что благодарить. Помилуйте. Как только я сказал министру, что это за человек и каково его состояние, он немедленно все понял, и на этой неделе должен появиться приказ.

Луи. Все идет наилучшим образом. Я могу считать дело решенным?

Г-н Севен: Хотел бы я быть столь же уверен в том, что через час мы сядем ужинать.

Луи. Значит, я могу ему сообщить?

Г-н Севен. Если хотите… но тогда уж скажите ему, что это я говорил с министром.

Луи. Безусловно… но зачем?

Г-н Севен. Низачем. Пойдемте. Мы успеем прогуляться по саду. Как эти прекрасные волосы долго сохнут!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Сцена первая

Терраса. Почти темно. Восходит луна. Простой стол с чашками и кофе.

Саквиль, Луи, Г-н Севен.

Луи. Правило без исключения, дядюшка: у женщин никогда не найти сносного вина. Шампанское было сладковатым, бордо слишком молодым, и то и другое фабричные. Что скажет Севен?

Саквиль. Я не заметил.

Луи. Охотно верю. Вы не пили и не ели.

Саквиль. Я не знал, что ты чревоугодник. Редкость в твоем возрасте.

Луи. Это мой самый маленький недостаток; но сегодня все чревоугодники… даже Севен, этот будущий святой.

Г-н Севен. Еда — самое невинное удовольствие, однако, если подумать обо всех тех несчастных, для которых крошки с нашего пиршественного стола…

Луи. Вы совершенно правы; но не будем об этом, особенно после ужина. Это мешает пищеварению. Пока дамы пошли за своими шалями, не раскурить ли нам легкую сигару? А, дядюшка?

Саквиль. О, здесь это невозможно.

Луи. В деревне маркиза такое допускает. Возьмите эту, на вид она недурна.

Саквиль. По возвращении в Париж.

Луи. Там есть еще. Давайте, это здесь принято. Во время прогулки по аллее. Я вам не предлагаю, Севен?

Г-н Севен. Ах, Господи! Нет.

Саквиль и Луи уходят; возвращаются маркиза, Жюли и мисс Джексон.

Сцена вторая

Маркиза, г-н Севен, Жюли, мисс Джексон.

Маркиза. Ну, конечно, наши господа уже ушли? А с нами, как всегда, остается наш верный господин Севен. Тогда позаботимся о нем хорошенько.

Г-н Севен. Не понимаю этих господ, что покидают дам ради струйки дыма. Все пошло из Греции. Иксион был первым, кто покинул богиню, чтобы бежать за облаком.

Жюли. Господин Севен, держу пари: если подумать, то про этого Иксиона с его облаком можно сложить эпиграмму. Ну-ка, попробуйте! А я, покуда моя маменька заботится о вас, позабочусь о полковнике и отнесу ему кофе.

Маркиза. Нет, Жюли, останься, они сейчас вернутся. Не стоит приучать мужчин к попустительству их дурным привычкам… Ах, господин Севен, как прекрасна сегодня луна!

Г-н Севен. Да, когда я нахожусь в сельской местности в такую ночь, как эта, — тихую, спокойную, величественно освещенную бессмертным светом, мне кажется, я вижу глаз всемогущего духа, бдящего над уснувшей природой.

Жюли. Он что, одноглазый, ваш дух?

Маркиза (строго). Жюли!

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Г-н Севен. Мадемуазель, я всегда первый смеюсь вашим шуткам, когда они относятся только ко мне; но эта… поистине, она недостойна вас.

Маркиза. Заслуженный упрек. Не знаю ничего более презренного, чем высмеивать высокие и святые понятия. Это признак недалекого ума и, уж извини меня, дочь моя, жестокого сердца.

Жюли. Не сердитесь, маменька; господин Севен, я больше не буду. Продолжайте же, вы импровизировали.

Г-н Севен. Полковник кажется очень приятным человеком… хотя и несколько далеким от цивилизации… Это удивительно, что он так долго пробыл в Африке.

Маркиза. Ему там нравится.

Жюли. Я понимаю теперь, почему его называли Дон Кихотом. Он всегда готов бороться с несправедливостью… И еще я держу пари, что в Алжире у него есть Дульсинея.

Маркиза. Ты опять?!

Жюли. Впрочем, это мне в нем особенно нравится. Знаете ли, о чем я думала во время ужина?.. О том, что гораздо лучше три или четыре раза в неделю рисковать жизнью в Африке, чем прогуливаться в желтых перчатках по Итальянскому бульвару.

Г-н Севен. Ах, мадемуазель, я вас тоже приглашаю сочинять эпиграммы.

Жюли. Я не имела в виду вас, господин Севен. Вы, по крайней мере, ходите на проповедь, и вы секретарь всех благотворительных комитетов, распорядитель всех благотворительных балов; это еще более почетно, чем совершать набеги… О, надо у него спросить, как они совершают набеги!

Г-н Севен. Кстати, вот эти господа и возвращаются, сейчас они нас окурят.

Сцена третья

Те же, Саквиль, Луи.

Маркиза (обращаясь к Саквилю). Признайте, полковник, ваша африканская луна не столь прекрасна, как эта.

Саквиль. Парижская луна всегда была для меня самой прекрасной…

Жюли. Полковник, мы говорили о набегах. Мне бы хотелось увидеть хоть один. Что вы делаете со всеми этими захваченными арабскими женщинами?

Маркиза (вполголоса, обращаясь к Жюли). Хватит…

Саквиль. Их помещают в палатку вместе с детьми. У дверей стоит дюжина пеших солдат со старым сержантом, истинным мусульманином. Приказ — пробить голову любому, кто осмелится прикоснуться к покрывалу пленницы.

Жюли. Очень по-рыцарски. Но почему истинный мусульманин?

Саквиль. Потому что мусульманин лучше будет соблюдать обычаи своих соотечественниц. Он побоится оскорбить женщину даже взглядом.

Жюли. О!

Г-н Севен. Вам не по душе эти мусульманские манеры, мадемуазель?

Жюли. Немного.

Саквиль. Я заметил, что арабы были признательны мне за то, что я давал себе труд отвести глаза, если передо мной возникала одна из их женщин. С ними надо всегда быть осмотрительным, и лучший способ заставить себе подчиняться — это проявить уважение к их нравам и религии.

Г-н Севен. Мне кажется, с этим уважением немного перестарались.

Саквиль. Как это, сударь?

Г-н Севен. Ни малейшей попытки просветить их! Напротив того, им строят мечети, издают их Кораны.

Жюли. Ах, Коран — это прекрасная книга. Там есть строки, которые мне очень нравятся.

Саквиль. Таким образом мы демонстрируем им нашу терпимость. Что до меня, то я высоко ценю истинных мусульман и уверен в своих солдатах, если знаю, что они совершают молитву в предписанные часы. Признаюсь, что несколько раз я испытывал стыд за наших французов, занятых совсем иным.

Г-н Севен. Это не моя вина. Я уже давно прошу, чтобы в наши войска посылали священников.

Саквиль. Вам пришлось бы поехать в Африку, чтобы обращать их.

Г-н Севен. О сударь…

Маркиза (вставая). Господин Луи, я должна вам кое-что сказать. Дайте вашу руку… (Вполголоса.) Мне сегодня передали, что госпожа де Понтье умерла! Это правда?

Луи. Чистая правда, сударыня. Вы, несомненно, знаете, что она оставила…

Уходят.

Жюли. Давайте тоже прогуляемся? Полковник, я возьму вас под руку, и вы расскажете мне об Алжире.

Саквиль. Лучше уж вы расскажите мне о Париже.

Уходят.

Г-н Севен. Последуем за ними, мисс Джексон? Поистине, эта бедняжка мадемуазель Жюли с каждым днем становится все несносней. Эти причуды, эта язвительность!..

Мисс Джексон. О господин Севен!

Уходят.

Маркиза (возвращается с Луи).…И что удивительно, он ничего не сообщил мне в своем письме. Впрочем, я уверена, он о вас позаботится.

Луи. Вы можете в этом сомневаться? Во-первых, он должен понимать, что это в некотором смысле… несправедливо… поскольку, в конце концов, кузина де Понтье была дальней родственницей моей матушки… дядюшка, по правде сказать, не состоял с ней в родстве… Вы могли бы ему намекнуть…

Маркиза. Это слишком деликатная тема для обсуждения… Впрочем, необходимо, чтобы я сказала ему об этом несколько слов… В его характере столько благородства, что он сам ощутит…

Уходят.

Саквиль (возвращается с Жюли).…Всадники в самых роскошных одеждах выезжают им навстречу на великолепных конях, которые танцуют под ними. Они стреляют из ружей и испускают крики радости. И вправду, прелюбопытное зрелище.

Жюли. Это, должно быть, великолепно! Мне бы хотелось посмотреть.

Саквиль. Гораздо лучше пойти в оперу.

Жюли. Чтобы меня там носили на руках?

Саквиль. Этот господин Севен очень набожен?

Жюли. Добродетель его вотчина.

Саквиль. Ваша матушка очень его… ценит?

Жюли. Она к нему пристрастна. Вы верно его оценили; это какой-то Тартюф… Он мне отвратителен… А как одеты женщины?

Уходят.

Г-н Севен (возвращается с мисс Джексон). На этот счет маркизе неплохо бы хорошенько задуматься… ибо дядюшка, в конце концов, может жениться… с таким состоянием, как вы говорите, он может найти любую партию, какую пожелает, и тогда наш друг…

Мисс Джексон. Именно это я себе сразу и сказала. Впрочем, этот господин, кажется, очень романтичен и легко может пожелать составить счастие юной особы без состояния. Лорд Тачстоун как раз и женился на ланкаширской крестьянке.

Г-н Севен. Или он может проиграть свое состояние в карты, или разбазарить в дурной компании. Один господин из Морде, с которым я сегодня виделся, рассказал мне, будто полковник сблизился с танцовщицей или с кем-то в этом роде.

Мисс Джексон. Неужели?!

Уходят.

Саквиль (возвращается с Жюли). «Возьми всех моих верблюдов, моих лошадей, моих рабов, но отдай мне Фатиму!» — говорил он мне и лил горючие слезы. Вам бы стало его жалко. Я сказал ему: «Забери свое добро, но уйди от Абд-эль-Кадера и служи султаном у французов». Назавтра он пришел в мой лагерь с шестьюдесятью самыми смелыми всадниками, каких мне только приходилось видеть, и с тех пор всегда верно служил нам.

Жюли. А Фатима? Она была красива?

Саквиль. Я всегда видел ее только под покрывалом.

Жюли. Ну уж!

Саквиль. Это проще всего на свете. Я не любопытен.

Жюли. Пропустим их.

Останавливаются.

Мисс Джексон (возвращаясь с господином Севеном). Какая прелестная ночь, полковник! Вы бывали в Англии?

Саквиль. Когда-то, мадемуазель.

Жюли. Мисс Джексон, уведите господина Севена. Мне надо посекретничать с господином полковником. И я не хочу, чтобы нас слышали.

Г-н Севен. Поспешим прочь, мисс Джексон! Сколько колкостей будет сказано! (Вполголоса.) Мисс Джексон, вы, возможно, должны будете обратить внимание госпожи маркизы…

Уходят.

Маркиза (возвращается с Луи. Обращаясь к Саквилю). Вы больше не прогуливаетесь?

Жюли. Мы любуемся луной. Действительно, довольно красивый глаз.

Саквиль (Луи, вполголоса). Возьми Жюли под руку… Мои алжирские истории закончены.

Маркиза (в сторону). Нужно поговорить с ним… Это покажется притворством. (Громко.) Я утомлена; полковник, давайте присядем.

Садится.

Саквиль (в сторону). Наконец-то! Ну же, смелей!

Садится.

Маркиза. Господин Севен, господин Севен!

Саквиль (в сторону). Опять Севен.

Г-н Севен (возвращаясь с мисс Джексон). Сударыня?

Маркиза. Уведите Жюли и господина Луи посмотреть на лебедей, вон туда. Мисс Джексон, пойдите с ними. Скажите Жюли, чтобы как следует прикрыла плечи. Возле водоема довольно свежо… И чтобы она больше не падала, мисс Джексон!

Луи (обращаясь к Жюли). Мне бы очень хотелось знать причину всех этих «охов» и всех этих «ахов», что вы издавали, беседуя с моим дядюшкой.

Жюли. Он рассказывал мне о прекрасных вещах. (Г-н Севен что-то ей шепчет.) О, как это скучно! Это надолго? Идемте, мисс Джексон, пусть эти господа поговорят о политике.

Уходит с мисс Джексон в сопровождении Луи и г-на Севена.

Сцена четвертая

Маркиза, Саквиль.

Маркиза (после паузы). Как приятно… и одновременно грустно… увидеться после стольких лет…

Саквиль. Особенно грустно, сударыня, для того, кто после долгого изгнания обрел лишь холодный прием.

Маркиза. Ах, полковник, вы ведь даже не подозреваете…

Саквиль. В Алжире я все долгие тринадцать лет лелеял надежду… Несколько минут, проведенных здесь, заставили меня потерять ее… Вы ко мне жестоки, сударыня.

Маркиза. Вы, по своему обыкновению, несправедливы, сударь. Первые же ваши слова содержат упреки. А разве мне не в чем упрекнуть вас?..

Саквиль. Каких же упреков я заслужил?

Маркиза. Ваше письмо… Вы его помните?

Саквиль. Мое письмо?.. И что же? Я молчал тринадцать лет! Я сдержал свою клятву. Одному Богу известно, чего мне это стоило. Одному Богу известно, сколько раз… но вы запретили… я поклялся… Наконец, в дебрях Африки я получаю газету, из которой узнаю, что вы свободны. Тогда мне показалось, что я могу писать к вам. Я сделал больше, я приехал. Неужели я столь виновен?

Маркиза. Но эта радость… столь неистовая… Боже мой! Как подобные мысли могли возникнуть у вас при известии о кончине моего… моего лучшего друга.

Саквиль. Чего же вы хотите! Один из нас двоих был лишним на этом свете. Я сотни раз повторял себе, что должен умереть… но не всегда получаешь желаемое. На мой взгляд, вы были рабыней… он тираном… а я не мог убить его… Да, его смерть радует меня.

Маркиза. Опять! Пощадите меня, умоляю! Своей выходкой вы причинили мне боль.

Саквиль. Прежде вы бы извинили ее; прежде…

Маркиза. Сударь, не напоминайте мне о том времени… которое мне хотелось бы предать забвению… забвение которого, возможно, я заслужила.

Саквиль. Заслужили?

Маркиза. Да, сударь. Или вы ни во что не ставите мое раскаяние, мои слезы, мои горячие молитвы?.. Тринадцать лет покаяния!..

Подносит к глазам платок.

Саквиль. Ну хорошо, я виноват; я всегда виноват. Что сделать, чтобы заслужить ваше прощение? Я ничего не умею скрывать… Особенно от вас. Простите неуклюжесть речи человеку, который, если когда-нибудь и знал свет, провел в одиночестве довольно времени, чтобы позабыть о нем… Простите меня; я не хотел причинять вам боль.

Маркиза. Вот уж чего я не забыла, так это ваш, такой прямой и такой достойный, нрав… вашу доброту… не знаю, зачем вы ее скрываете за жестокостью, от которой вам, впрочем, так легко избавиться.

Саквиль (придвигая свой стул). Мое письмо было написано безумцем… бедуином… Но, сударыня, если бы вы мне ответили… хотя бы чтобы упрекнуть!..

Маркиза. Боже мой! Сударь, могла ли я тогда сделать это?

Саквиль. Но теперь можете… Одно слово — вы его уже произнесли. Я люблю вас, как тринадцать лет назад. Вы свободны. Любите ли вы меня по-прежнему?

Маркиза. Ах, полковник! Не будем об этом. Я старуха, у меня дочь на выданье.

Саквиль. Не хотите ли вы сказать мне, что в моем возрасте не должно быть влюбленным? Что старый солдат не должен думать о женитьбе? Пусть так; но вы, сударыня… посмотритесь в зеркало!

Маркиза. Вот уж, поверьте, галантность, какой я не ожидала от свирепого африканца! Оставим эти безумства, дорогой мой господин Саквиль, и поговорим о серьезных вещах. В нашем возрасте нам должно думать лишь о счастье наших детей, ведь Луи вам как сын; он носит ваше имя.

Придвигает свой стул.

Саквиль. Я люблю его, как сына; но что может помешать…

Маркиза. О, дайте мне сказать… Ваш племянник влюблен в мою дочь, и он ей нравится; я уже давно с удовольствием замечаю это… Они созданы друг для друга… Мы поженим их, друг мой. Я знаю, что вы стали очень богаты… Кстати, почему вы ни словом не обмолвились об этом в своем пресловутом письме?

Саквиль. Я об этом не подумал.

Маркиза. Как это на вас похоже!.. Ваш племянник — молодой человек, полный благородства и достоинств, имеющий хорошее положение в свете. Безусловно, он создан для блистательной карьеры. Нам же с вами надобно, ради наших детей, устранить все препятствия на этом его пути. Я даю за своей дочерью…

Саквиль. Если вам угодно, я отдам Луи все, что оставила мне госпожа де Понтье. Что мне надо? Саблю и коня… Государь и военный министр не оставят меня без этого. А наследство я принял только ради вас. На борту судна, доставившего меня во Францию, я размышлял о том, что прикажу соорудить для вас самую прекрасную оранжерею в Париже. Вы так любите цветы…

Маркиза. Вы что же, друг мой, думаете, я по-прежнему двадцатилетняя шалунья? Слава Богу, я уже не та легкомысленная женщина, которую вы знали давным-давно… Теперь же поговорим серьезно. Вам вовсе нет надобности разоряться ради вашего племянника. Слишком значительное состояние — это огромная опасность для молодости. Обеспечим им приятное существование, независимое и счастливое… Вы, как всегда, слишком великодушны.

Саквиль. Вы все сами устроите; но вы заботитесь о благополучии Луи и совсем не думаете о счастье его дядюшки. Скажите, нарушились бы ваши планы, если бы у нас и наших детей был один дом? В вас ваша дочь обрела бы пример, которому должна следовать добродетельная женщина. А я научил бы Луи любить свою жену…

Маркиза. Опять! Ах, полковник, да задумайтесь, мне за сорок — и снова вступать в брак? Что скажут в свете?

Саквиль. Какое нам дело до света?

Маркиза. Все женщины, с которыми я вижусь, осудят меня. Вы сами знаете, надобно жить ради людей, которые нас окружают. У меня свои привычки… свое общество… это моя жизнь.

Саквиль. Ничего бы не изменилось… У вас бы стало одним слугой больше.

Маркиза. Нет, друг мой. Я понимаю, сколько благородства и истиной преданности во всем, что вы говорите; но я существо, сломленное бурей… Я могу предложить вам лишь нежную дружбу… О, господин Саквиль, поистине это слишком нелепо для таких пожилых людей, как мы…

Саквиль (опрокидывая стул). Вот таковы парижские дамы! Они дадут человеку умереть, лишь бы не показаться нелепыми!

Маркиза. Не ломайте моих стульев.

Саквиль. Вы шутите, коль заставляете меня столь жестоко страдать!

Маркиза. Не выходите из себя, друг мой, это объяснение для меня довольно болезненно. Сказать ли вам все?.. Эти ужасные сплетни… которые ваш столь благородный отъезд заставил утихнуть, вновь поднимутся в случае свадьбы! О, Боже мой!

Саквиль. Если кто-нибудь…

Маркиза. Нет и нет, друг мой. Вновь выходящая замуж маркиза де Монришар… Подумайте, что будут говорить… К тому же не я ли публично выразила свое мнение о вторых браках?

Саквиль. Как? Публично?..

Маркиза. Ах, и правда, вы ведь не читали моей книги «Об обязанностях женщин». Надо было послать вам ее. Боже мой, у меня остался лишь экземпляр мисс Джексон… Но будет второе издание…

Саквиль. Однако что может сделать эта книга, если…

Маркиза. Не мучайте меня, друг мой, не будьте смешным. Лучше взгляните на этих двоих влюбленных детей, направляющихся к нам. Сколь они хороши, взрослы, молоды! Не ощущаете ли вы себя счастливым их счастьем… глядя, как они любят друг друга?

Возвращаются Жюли с Луи, мисс Джексон и г-н Севен.

Сцена пятая

Саквиль, маркиза, Жюли, Луи, мисс Джексон и г-н Севен.

Жюли (обращаясь к Луи). Вы не знаете, что говорите! Победит Уайтфут.

Луи. Ставлю дюжину перчаток, что победит Маскара.

Жюли. Согласна!

Г-н Севен. Госпожа маркиза, уже поздно; мне следует откланяться. Завтра с утра я пойду к издателю и увижу тех бедняков, о которых вы знаете.

Маркиза. Вы сама доброта, господин Севен; но послушайте, недостаточно быть несчастным, надобно прежде убедиться, что эти люди живут честно.

Г-н Севен. Поэтому я прежде намерен заглянуть к аббату Баллону.

Маркиза. Это самое верное. Все, что вы сделаете, будет во благо. Прощайте, мой дорогой господин Севен.

Луи. Дядюшка, пора и нам подумать об отдыхе.

Жюли. Уже? Боже мой, как я ненавижу людей, которые рано ложатся спать! Я столько хотела вам сказать, полковник. У вас наверняка есть арабские скакуны. Покажите их мне. Говорят, я наездница не хуже Каролины.

Луи. Это правда.

Саквиль. В Париже у меня нет лошадей.

Жюли. Ну и ладно! Вы здесь тоже найдете животное, которое заставит вас попотеть. А вот ваш племянник предусмотрительно воздерживается от езды… Вы увидите, что я в состоянии совершать набеги с вашими солдатами. Маменька, когда-нибудь мы все отправимся в Африку, чтобы встретиться с этим… (Саквилю.) Как вы говорите?

Саквиль. Сиди-Хамданом.

Жюли. Как угодно, но я не беру на себя роль проводника. Полковник пригонит уж не знаю сколько племен, которые доставят нам страусовые перья и финики и устроят нам неожиданности. Вы прибудете, господин Севен, и станете проповедовать арабам… А вы, господин де Саквиль-младший, будете на месте изучать вопрос колонизации. Мы с полковником обстреляем табор бедуинов и продадим мисс Джексон Абд-эль-Кадеру.

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Саквиль (маркизе). А вы, сударыня, не поедете с нами в Алжир?

Маркиза. Я слишком стара, чтобы путешествовать, мой дорогой полковник. Прощайте, господа. (Саквилю вполголоса.) Ну что же, в ближайшие дни я пришлю к вам своего нотариуса. Прощайте… Ах да, мисс Джексон, принесите свой экземпляр моей книги полковнику… Вы выскажете мне свое мнение, не правда ли? С вашей… брутальной прямотой…

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Сцена первая

Апартаменты Саквиля в отеле.

Саквиль сидит и читает. Входит Дебаран с орденом.

Г-н Дебаран. Сударь, прошу извинить меня, если я вас побеспокоил.

Саквиль. Чем могу служить, сударь?

Г-н Дебаран. Вы меня не помните, сударь?.. Дебаран! Я имел честь видеться с вами у господина вашего племянника. Как чувствует себя та дама?

Саквиль. Что вам угодно, сударь?

Г-н Дебаран. Я был у господина вашего племянника; мне сказали, что он пошел к вам, и я осмелился прийти сюда, столь велико было мое нетерпение выразить ему мою почтительнейшую признательность. Мне сказали, что мною занимался другой господин, но у меня дело к господину вашему племяннику…

Саквиль. Что за дело?

Г-н Дебаран. Взгляните.

Саквиль. А, так это он добыл вам эту красную ленту?

Г-н Дебаран. Да, сударь; он был столь добр написать мне в тот самый вечер, когда я имел честь видеться с вами, что беседовал с министром, и результат незамедлительно последовал за обещанием. Он может считать, что приобрел преданного друга.

Саквиль. Не знал за ним такого влияния.

Г-н Дебаран. Сударь, он знаком со всеми министрами. Они делают все, о чем он ни попросит, а он держит свое слово. Поэтому на ближайших выборах он увидит, пощажу ли я себя ради него.

Саквиль. Ах, ну как же, выборы!

Г-н Дебаран. Да, сударь; но это не единственное, о чем я хотел бы с ним поговорить — и особенно с вами, сударь, если позволите… Я отец, сударь; у меня дочь… дочь на выданье…

Саквиль. Я вовсе не намерен жениться, сударь.

Г-н Дебаран. Позвольте мне договорить. Провидение всегда поддерживало меня в самые тяжелые моменты, и осмелюсь сказать, что мое производство принесло мне приличное состояние…

Саквиль. Тем лучше для вас.

Г-н Дебаран. Значительное, сударь. Поэтому дочь Дебарана имеет такое приданое, какого нет у дочерей пэров Франции и биржевых маклеров. Я ничего не потратил на ее образование, я обеспечил ей лучших учителей в Морле. Она играет на рояле, ее исполнение «Нормандии» достойно одобрения любого знатока.

Саквиль. К чему вы клоните?

Г-н Дебаран. Сударь, господин ваш племянник, я думаю, ваш наследник…

Саквиль. Да, и что дальше?

Г-н Дебаран. А вы наследник госпожи де Понтье, владевшей землями в Плуэли. Значит, мы соседи; только от вас зависит, чтобы мы породнились. Видите, сударь, я прямолинеен, как бретонец.

Саквиль. Породнились?

Г-н Дебаран. Да, сударь. Я подбираю партию для своей дочери, которая желает жить в столице. У вашего племянника хорошее имя, он богатый наследник; он скоро будет депутатом, и я не стану этому мешать. Он знаком с министрами: хорошее место от него не уйдет, стоит ему захотеть… Потерпите, я сейчас закончу. Это с одной стороны; с другой, я даю за своей дочерью восемьсот тысяч франков — пятьсот тысяч франков в экю; остальное…

Саквиль. Сударь, вынужден вас прервать: мой племянник помолвлен, сожалею. Но я думаю, ваша дочь, безусловно, в ближайшее время найдет себе хорошую партию.

Г-н Дебаран. Сударь, а подписана ли эта помолвка? Соблаговолите учесть, сударь, что пятьсот тысяч франков в экю и триста тысяч в ценных бумагах на дороге не валяются. Многие барышни из светского общества…

Саквиль. Сударь, повторяю, не о чем думать, он помолвлен с другой.

Г-н Дебаран. А вот мне говорили, что с мадемуазель де Монришар еще ничего не решено. Не знаю, известно ли вам, что покойный господин маркиз де Монришар, как говорят, оставил дела… в запутанном состоянии?

Саквиль. Не важно.

Г-н Дебаран. Осмелюсь спросить, уверены ли вы, что господин ваш племянник желает этого брака? Лицо, которое я уполномочил разузнать…

Саквиль. Так что же, сударь?

Г-н Дебаран. Так вот, сударь, господин ваш племянник не говорил об окончательном решении.

Саквиль. Вас ввели в заблуждение, сударь. Не знаю, каким людям вы дали подобные поручения; это странное недоразумение.

Г-н Дебаран. Тем не менее…

Саквиль. Закончим этот разговор, сударь; извините, я должен уйти.

Г-н Дебаран. Сожалею, сударь, что это дело не может состояться; остаюсь вашим покорным слугой. Когда будете в Плуэли, позвольте мне прийти, чтобы засвидетельствовать…

Направляется к двери.

Саквиль. Прощайте, сударь. (Вспомнив.) Господин Дебаран!

Г-н Дебаран. Да, сударь?

Саквиль. Простите, вы говорили, будто дела господина де Монришара сильно расстроены?

Г-н Дебаран. У знатных сеньоров, сударь, не все, что блестит, золото… а вот мы, промышленники и собственники…

Саквиль (разговаривая сам с собой). О, тем лучше! Следовательно, она разорена…

Г-н Дебаран. Я этого не сказал. Я говорил, что дела запутаны… ни больше ни меньше. Ваш покорный слуга.

Выходит.

Саквиль (один). Впервые в жизни я радуюсь тому, что богат! Вот счастье, если бы она была разорена! (Садится и вновь берется за книгу.) Проклятая книга! Что за дурацкая идея читать святого Августина и святого Киприана… и что они во все вмешиваются?

Сцена вторая

Саквиль, Луи.

Луи (входя). Здравствуйте, дядюшка. Ну как, закончили вы свое чтение?

Саквиль. Почти.

Луи. И что-нибудь поняли?

Саквиль. То есть как?

Луи. Ни у кого не хватает ума понять шедевры.

Саквиль. Оставь свои злые шутки. Так что, ты вчера ужинал в Монришаре? Было много гостей?

Луи. Никого. Севен и я.

Саквиль (тихо). Севен! (Громко.) Что там поделывают? О чем говорят?

Луи. Щеголяют остроумием.

Саквиль. А Мари?.. И Жюли?

Луи. Прекрасно. В воду не падала.

Саквиль. Что с тобой? У тебя грустный и озабоченный вид. Трудности с выборами?

Луи. Да нет… но… дядюшка… Скажите, положа руку на сердце, как вы находите мадемуазель де Монришар?

Саквиль. Прелестное дитя.

Луи. Да, прелестное дитя; но стоит ей произвести на свет младенца, и она станет здоровенной, как ее матушка.

Саквиль. Как! У ее матушки стать, точно у королевы!

Луи. Но отставим в сторону физические совершенства… Что вы скажете о ее характере?

Саквиль. К чему все эти вопросы?

Луи. Чтобы выяснить, не находите ли вы ее самой дурно воспитанной барышней в Париже?

Саквиль. Черт побери, что это ты говоришь?

Луи. То, что говорит весь свет, и Севен первый: капризная, легкомысленная, упрямая, подчас дерзкая…

Саквиль. А, понимаю, она устроила тебе сцену, и ты это заслужил. Она, верно, узнала что-то о твоей хористочке, как ты ее называешь.

Луи. Ну да! Так знайте, что ревность не числится среди ее основных недостатков… и все-таки будет лучше обойтись вовсе без него…

Саквиль. Луи!

Луи. Я знаю, что такие манеры сейчас в моде; не она их придумала, она подражает госпоже де Розвиль. Впрочем, благодаря нашим законам заключенный брак — это неразделимый союз, и сходство характеров было бы одним из дополнительных условий, которым не стоило бы слишком пренебрегать в моем положении.

Саквиль. Сходство характеров! Это же то, на что ты должен был обратить внимание прежде всего! Разве ты только что помолвлен?

Луи. Помолвлен… помолвлен…

Саквиль. Да, помолвлен. Остальное — пустые поводы!..

Луи. О Боже, дядюшка! У меня нет необходимости в поводах! Каждый день мне становится все яснее, что обо мне не думают.

Саквиль. Ты с ума сошел? Еще вчера ты с воодушевлением рассказывал мне о ней.

Луи. Право слово! Я стойко сносил невзгоды; но необходимо отдавать себе отчет в очевидном: я уверен, что она не хочет за меня; и тому есть сотня доказательств.

Саквиль. Какие доказательства? Скажи!

Луи. Хорошо… например… Она обращается со мной, как с рабом… Слушайте, самым разумным для меня было бы никогда больше не ходить в этот дом. Матушка говаривала мне, что воспитанная в светском обществе барышня… в Париже… хороша лишь, чтобы взбесить порядочного человека… Я считаю, что моя помолвка расторгнута.

Саквиль. Но ради всего святого! Что случилось?

Луи. Стоит ли ждать, чтобы мне указали на дверь?.. К тому же я, очевидно, не рожден умереть девственником или мучеником, ибо мне предлагают жену из другого круга, провинциалку…

Саквиль. Удивительно, мне только что уже такую предлагали для тебя, и тоже провинциалку.

Луи. Тем лучше; будет выбор; моя — дочь очень богатого промышленника, обязанного мне…

Саквиль. Некий господин Дебаран пришел предложить мне свою дочь…

Луи. Ах, и что вы ответили?

Саквиль. Я его выставил.

Луи. Дядюшка, но вы даже не знаете, что это за человек! Я тоже совершенно его не знал. Поверите ли, ему принадлежит весь округ, у него много миллионов, он платит тридцать две тысячи франков прямых налогов, у него фабрики повсюду… И он обожает меня.

Саквиль. За то, что ты добыл ему почетный крест. Черт возьми, вот уж заслуженная награда! Он ведь так много сделал — всего лишь стал миллионером. А мой бедняга Робен, имеющий три ранения, четыре раза был представлен к военному ордену… и я не могу для него добиться…

Луи. О, ну дайте мне справку. Что это за Робен? Он офицер?

Саквиль. Бригадир, самый смелый человек…

Луи. А, это сложнее. Но посмотрим… Сначала, дядюшка, то что касается господина Дебарана… такой богатый человек… крупный фабрикант… Стыдно, что у него не было креста. И потом, это доставило ему такое удовольствие!

Саквиль. На твоем месте я бы покраснел от стыда, что ввязался в это дело.

Луи. Бог ты мой! К этому многие стремятся, и еще худшие, чем он… Но все же, что он вам говорил?

Саквиль. Откуда я знаю? Я не очень прислушивался.

Луи. Тем хуже. Его дочь очаровательная особа. Девятнадцать лет, брюнетка, хорошая музыкантша… говорит по-бретонски и немного по-французски… воспитана в каком-то монастыре в Морле… ни братьев, ни сестер… привычка к экономии, провинциальное образование, нравственность, набожность…

Саквиль. Ты ее видел?

Луи. Нет, дядюшка… Но я так возмущен… меня так мистифицировали, видите ли, что я должен отомстить за себя. Я хочу показать им, что эти маркизишки назначают для утешения сердца слишком высокую цену. Я женился бы, кажется, и на дочери дьявола…

Саквиль. Полагаю, если бы за ней давали хорошее приданое.

Луи. Да, кстати о приданом: будет ли у малышки Монришар хотя бы то, что нам обещали? Ее мать прекрасная дама, она пишет книги, содержит контору острословов, устраивает рауты, строит школы и приюты для раскаявшихся девушек и делает еще сотню глупостей.

Саквиль. Луи!

Луи. Что, дядюшка?

Саквиль. Нет, это невозможно! Ты происходишь из слишком хорошей семьи, чтобы быть подлецом и негодяем.

Луи. Что вы говорите, дядюшка?

Саквиль. Черт возьми! У тебя всегда одинаковый тон. Я никогда не знаю, шутишь ты или говоришь серьезно… Но, проклятье, если бы ты себя видел со стороны! Нет, это невозможно!.. Послушай, я отлично понимаю, что произошло… Любовная ссора. Это быстро улаживается… в твоем возрасте. Я поеду в Монришар, помирю вас, и ты никогда больше не будешь рассказывать мне ни о своем Дебаране, ни о его чудовищной дочери, немного говорящей по-французски… или… да разрази меня гром! Если хоть раз… О, я с ума схожу!.. Я еду в Монришар…

Луи. Дядюшка, я в отчаянии, что разгневал вас… но соблаговолите принять во внимание… Сами взгляните на барышню… Не знаю, что она вам будет говорить… но понаблюдайте за ней… поизучайте ее. Она меня не переносит… Спросите у Севена!

Саквиль. Черт побери! Какое мне дело до Севена?

Луи. Он дает хорошие советы, а у маркизы, как вы знаете, нет от него секретов. Он считает, что малышка…

Саквиль. Оставь меня!

Луи. По крайней мере, дядюшка, не…

Саквиль. Оставь меня, я же сказал. Ничего не хочу слышать, пока не увижу Жюли.

Луи. Только не говорите ей сразу… Надобно, чтобы разрыв… поскольку он неизбежен, исходил от них…

Саквиль. Да замолчишь ли ты, несчастный!

Выходит.

Луи (один). Не знал, что он так вспыльчив. Возможно, я немного поторопился. Ба, я не боюсь: вряд ли она скажет обо мне хоть одно доброе слово.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Сцена первая

Гостиная.

Жюли, мисс Джексон.

Жюли (поет, аккомпанируя себе на рояле). Любимый мой, любовью упоенный… Ла ила ил Аллах, уа Мохаммед расул Аллах! Аллах у акбар. Йя аль’эссела. Ну как?

Мисс Джексон. Великолепно, мисс Джулия, но почему опять пустыня? Теперь хорошо бы что-нибудь из Беллини.

Жюли. Мне нравится этот замирающий звук: аль’эссела,а,а,а… Это, верно, дивно звучит ночью, на бивуаке, под прекрасным лунным светом.

Мисс Джексон. О да!

Жюли. Мисс Джексон!

Мисс Джексон. Да, мисс Джулия?

Жюли. Мисс Джексон… Вы были когда-нибудь влюблены?

Мисс Джексон. О мисс Джулия! For shame![1]

Жюли. Ну же, признавайтесь! Не может быть, чтобы при таких синих глазах вы никогда не испытывали никакой страсти! Признавайтесь же, вы были влюблены!

Мисс Джексон. Фи, мисс Джулия! Если бы госпожа маркиза слышала вас!

Жюли. Мне важно вот что: как узнать, что ты влюблена?.. Если долго не можешь уснуть, это верный признак, не так ли? Вы вертитесь, я уверена, вертитесь в постели, словно Джипси, когда он устраивается на своей подстилке.

Мисс Джексон. Шекспир описал симптомы любви следующим образом: «Без шляпы, безрукавка пополам, Чулки до пяток, в пятнах, без подвязок…»[2]

Жюли. Да ну вас, мисс Джексон; так выглядят только влюбленные англичанки. А я, лишь закрою глаза, сразу представляю себе расшитые золотом знамена, приплясывающих в нетерпении арабских скакунов, ружейную пальбу, тюки кашемира высотой с дом, узорные ковры и сто тысяч обветренных лиц, восклицающих: «Да здравствует супруга маршала! Да здравствует супруга губернатора!»

Мисс Джексон. О, как это вы столько всего представляете!

Жюли. «В очах души моей, Гораций…»[3] Не правда ли, это должно быть прекрасно?

Мисс Джексон. О, мисс Джулия, вы что, правда хотели бы поехать в Алжир?

Жюли. Да, моя прелесть. Но ответьте мне, я хочу знать, по-настоящему ли я влюблена? Пощупайте мне пульс. Я не чувствую своего пульса. Это, должно быть, важный признак. Вы умеете гадать на картах?

Мисс Джексон. Нет.

Жюли. Мне нужно сходить к ясновидящей, чтобы узнать, поеду ли я в Алжир.

Мисс Джексон. Вы с господином де Саквилем поедете в Алжир повидать его дядюшку.

Жюли. О, я бы и десяти лье не захотела проехать с господином Луи де Саквилем. Он, должно быть, становится невыносим, если скверно пообедал!

Мисс Джексон. О мисс Джулия! Он такой приятный юноша!

Жюли. Для своих выборщиков… Но как будет скучать его жена!

Мисс Джексон. Нет, мисс Джулия, вы не будете скучать.

Жюли (вытягивая руку). Да, я не буду скучать, мне уже слишком скучно, клянусь. Понимаете, что это означает, мисс Джексон?.. Как вам моя рука? А ногти… розовые… это благодаря лаку, чтобы не грызть их… Слишком хороша для депутата… Мисс Джексон, если серьезно, я влюблена, страстно, бешено влюблена, мисс Джексон!.. И не вздумайте делать большие глаза и не разевайте рот, как почтовый ящик, я безумно увлечена. Я отправлю моему предмету признание на четырех страницах. Вы мне не верите?

Мисс Джексон. О мисс Джулия! Возможно ли? Неужели вы больше не любите господина Луи де Саквиля? А кого же?

Жюли. Кого! Кого! Нетрудно догадаться. Не прикидывайтесь глупенькой. Ну же, попробуйте сказать, что дядюшка менее достоин, чем племянник. Только попробуйте, и я выцарапаю вам глаза!.. И только попробуйте задеть дядюшку! (Щиплет ее и дергает за волосы.)

Мисс Джексон. О, мисс Джулия, вы уже задели меня своими ногтями.

Жюли. Ах, как мило! Очень мило! Мисс Джексон сказала каламбур! Дайте я вас крепко обниму, мисс Джексон, до боли… Это очень необычно для островитянки, да еще в таком нежном возрасте… Только сначала мне бы хотелось узнать, что бы вы могли возразить против моего выбора…

Мисс Джексон. Во-первых, вы помолвлены.

Жюли. Во-вторых, я разрываю помолвку.

Мисс Джексон. И потом, ему сорок или сорок пять лет.

Жюли. Он выглядит не старше сорока четырех с половиной. И я их все люблю. Дальше что? У него красивые усы, которые я заставлю его завивать на папильотки, а волосы у него еще совсем черные… устойчивого цвета.

Мисс Джексон. Но скоро он станет седым.

Жюли. Скоро! Скоро не бывает никогда. Через не знаю сколько лет он поседеет, через год… через полгода… ко времени отъезда на воды. Какая разница?

Мисс Джексон. Мисс Джулия, вы слишком молоды.

Жюли. Слишком молода! Мне скоро двадцать лет. Герцогиня де Розвиль в двадцать лет была свободна! Она уже два года замужем, а я вот уже четыре года живу в аду. О, мисс Джексон, как мне скучно с тех пор, как я выезжаю в свет! Мне надоели благотворительные комитеты, вышивание, приюты, теология и теологи! Мисс Джексон, разве это жизнь, когда ты молода и не слишком уродлива?

Мисс Джексон. О мисс Джулия!

Жюли. Давайте порассуждаем, мисс Джексон, и вы увидите, что я очень разумная девушка. Во-первых, он герой: с этим вы обязаны согласиться. Во-вторых, у него сто тысяч фунтов ренты, что позволит мне, добавив то, что я получу после своего отца, содержать очаровательный дом, о котором будут говорить, вот увидите. Кстати, что вы думаете о моей матери, эдак запросто просящей у него половину состояния для господина его племянничка, чтобы тот накормил говядиной Нижнюю Бретань? Вы себе представляете, как мне следует держаться с морлезианцами? И где это, Морле?.. Короче, милочка, вы прекрасно видите, что я очень рассудительна. Вместо пятидесяти тысяч франков ренты я предпочитаю сто тысяч. Видите, ваши уроки арифметики пошли мне на пользу. Могут сказать: она выходит замуж за человека, который ей в отцы годится. А что плохого, если меня находят молодой? Мы поедем в Алжир. Он станет генералом. Парадный триумфальный въезд… Мне дарят расшитые шали, арабских скакунов… Я посылаю герцогине де Розвиль браслеты, а вас выдаю замуж за шейха. Сделайте мне из этого тюрбан.

Протягивает ей шаль.

Мисс Джексон. За шейха!

Жюли. Да, за шейха. А если станете перечить, пойдете за марабу. Потом начнется военная кампания. Какое душераздирающее прощание! Я с томительным, как говорит господин Севен, беспокойством ожидаю сводок. Вы читаете мне «Монитор». Я буду возлежать на диване в малой гостиной, обитой белым атласом в цветочек с бордюром из стихов Корана. Зануды туда не вхожи. Маменька будет оставлять своего Севена за дверью, рядом с зонтиками. Мы будем развлекаться, как блаженные… Да закрепите же получше мой тюрбан, чуть-чуть набекрень… залихватски, как говорит Мари де Розвиль.

Мисс Джексон. А потом придет сводка, и мы прочтем: «Генерал убит».

Жюли. Ах, как вы это себе представляете? А мне и правда идет этот тюрбан… Разве бывают двадцатилетние вдовы? Знаете, что бы я тогда сделала? Я никогда бы уже не вышла замуж. Я поселюсь с Мари де Розвиль, она и так как вдова, ибо герцог не покидает своего кресла, и мы утешимся, доводя всех людей до бешенства. Но взгляните на меня и скажите, неужели я рождена не для того, чтобы быть женой паши или алжирского генерала? Решено, впредь я хочу носить только тюрбаны.

Мисс Джексон. О мисс Джулия! В это время обычно приходит господин Луи де Саквиль. Снимите это.

Жюли. О мисс Джексон, а если бы дядюшка прибыл на своем боевом коне?.. Честное слово, я бы вскочила на конский круп и поскакала бы с ним. В пустыню! В пустыню!.. Там как будто бы лошадь?

Мисс Джексон (выглядывая в окно). О мисс Джулия… Но… это он сам! Ради всего святого, снимите этот тюрбан! Боже мой, что он подумает?

Входит Саквиль.

Сцена вторая

Те же, затем Саквиль.

Жюли. Салам алейкум!

Саквиль. Алейкум салам… Вы в этом костюме очаровательны. Как поживает ваша матушка?

Жюли. Она у себя, правит корректуру с господином Севеном. Смиритесь, вы в моем распоряжении.

Саквиль. Покоряюсь, и охотно, ибо я приехал, прежде всего чтобы увидеть вас и поговорить с вами… Но чем вы занимались? Играли с мисс Джексон в шарады?

Жюли. Спросите у нее, чем мы занимались и о чем говорили.

Мисс Джексон (тихо). For shame!

Саквиль. Боюсь, я помешал вам. Тем не менее вы должны дать мне пятиминутную аудиенцию. Знаете ли, о чем я хочу поговорить с вами… и очень серьезно?

Жюли. По-моему, такое лицо должно у вас быть в дни набегов. Ну хорошо, идите сюда. Мисс Джексон, будьте другом, останьтесь на своем месте и быстренько вышейте вот это. Присядьте, Цинна.

Саквиль. Когда я вижу живость, свойственную вашему возрасту, я сожалею, что так стар. Скажите, виделись ли вы вчера с Луи?

Жюли (рассеянно). Виделась ли я с ним вчера?.. Погодите-ка…

Саквиль. Как! Не знаете?

Жюли. Ах да, припоминаю; он был на гнедом коне, у которого так плохо стоят уши.

Саквиль. О чем вы говорили?

Жюли. Да это сущий допрос!

Саквиль. Вы с ним беседовали…

Жюли. Возможно; но о чем? Я забыла… Ах, конечно, о выборах.

Саквиль. Зря он говорит об этом с кем-то, кроме своих выборщиков; но я боюсь… уж не повздорили ли вы… чуть-чуть…

Жюли. Мы с ним повздорили? О Бог мой, нет! Поссориться с ним! Я никогда не буду ссориться ни с кем, кроме того… кого… Послушайте, может быть, только с вами.

Саквиль. Я надеюсь никогда не заслужить вашего гнева. Послушайте меня, дорогое дитя… вы позволите мне так вас называть?.. Мы, мужчины, обвиняем женщин в требовательности и обидчивости… но сами во сто крат более требовательны и обидчивы, чем они… Потому что для мужчины… это тяжело… убийственно тяжело, поверьте мне… любить, питать чувства, которые, как нам кажется, не разделяют… нет на земле большего несчастья. Вы плохо относитесь к моему бедному Луи.

Жюли. Как это?

Саквиль. Я и сам замечаю. Вы не испытываете к нему…

Жюли. Что же такое я должна испытывать?

Саквиль. Об этом довольно трудно говорить… но вы простите нескромность человеку, столь долго жившему среди дикарей… Не похоже, чтобы вы испытывали к нему чувство, на которое может претендовать человек, предназначенный вам судьбой.

Жюли. Он считает, что мне не хватает чувства?

Саквиль. Он огорчается и злится, вместо того чтобы попытаться завоевать его. Послушайте, дорогая Жюли, поговорим по душам. Я в том возрасте, когда вы можете многое сказать мне… Хоть я и стар, мне нравится молодость… То, что вы не любите Луи, может иметь две причины… или вы еще никого не любили… Да, конечно, вы еще так молоды, и ваше воспитание…

Жюли. Да, верно, в монастыре нам это запрещали. И еще грызть ногти.

Саквиль. Вы как-то странно говорите об этом. Посмотрите на меня, я немножко физиономист. За этой милой улыбкой мне видится гримаска, которая пугает меня… В конце концов, сердцу не прикажешь… Быть может, вам показалось, что вы нашли в другом то, чего не хватает Луи: эту пылкость, этот энтузиазм, который в вашем возрасте представляется доказательством истинного чувства. (Она кивает головой.) Этого-то я и боялся!.. Послушайте меня. Вы очень молоды, очень хороши собой, неопытны… Вы так легко можете ошибиться и неверно распорядиться своим чувством; но разве нет рядом вашей доброй матушки, которая любит вас, которая живет лишь ради своей дочери? Она лучший ваш друг, вам надо посоветоваться с ней.

Жюли. Но она же правит корректуру.

Саквиль. Так вы влюблены… И влюблены не в беднягу Луи… Я не стану больше говорить с вами о нем… Я думаю теперь лишь о вас… По крайней мере, уверены ли вы, что тот, кого вы любите, достоин вас?

Жюли (лукаво улыбаясь). Да.

Саквиль. Часто желаемое принимают за действительное. Посмотрите в зеркало на это прелестное, такое белое и румяное личико… Спросите себя, должны ли все эти прелести… это столь благородное сердечко… должны ли они принадлежать фату?

Жюли. Нет, никогда!

Саквиль. Ваша горячность успокаивает меня. Я верю, что ваш избранник вас достоин. Ваша матушка знает, что вы его любите?

Жюли. Нет, она правит…

Саквиль. Ах, бросьте эту грустную шутку! Мы говорим, увы, о счастье или несчастье всей вашей жизни, дорогое дитя. Я трепещу, когда думаю, что какой-то мужчина может приворожить бедную юную девушку тем, что ловко танцует.

Жюли. О, пари держу, он очень плохо танцует!

Саквиль. Тем лучше, если вы судите его по качествам, более достойным уважения; но почему он не поговорит с вашей матушкой?

Жюли. Ах!.. Потому что я не слишком уверена, думает ли он обо мне.

Саквиль. Думает ли он о вас! О Жюли, Жюли! Вот это роман, какие бывали в мое время! Вы влюблены в незнакомца, который спас вас от какой-нибудь опасности при свете луны.

Жюли. Может быть.

Саквиль. Глупости, дитя мое, никуда не годные глупости! Контрданс был бы в тысячу раз лучше. Как, он не знает, что вы его любите? Но это значит, что он слабоумный?..

Жюли (смеется). Да… или нет, просто он несправедлив к себе.

Саквиль. В этом нет здравого смысла, дитя мое; но вы так серьезны, вы изменились в лице: уж не слезинку ли я вижу в этих огромных глазах? Бедная молодость! Бедная молодость! Сколь много печалей готовит она себе одним лишь мигом ветрености!.. Итак, этот прекрасный незнакомец…

Мисс Джексон (беспокойно встает). Мисс Джулия, госпожа маркиза, верно, уже закончила. Я пойду предупредить, что полковник здесь…

Жюли. Нет, я сама ее предупрежу… (С деланным смехом.) Скажите, полковник… в Алжире… женщины носят чадру… это как если бы мужчины были слепы… Как женщина… исхитряется… сделать признание?..

Саквиль. Вы же прекрасно понимаете, что я никогда их не получал.

Жюли. Но другие, удачливее вас… менее скромные…

Саквиль. Вы напомнили мне забавную историю… Я входил в Тлемсен, рядом со мной был заместитель командира батальона, отважный офицер, ангельски прекрасный. На главной улице какая-то женщина в чадре берет его коня под уздцы и бросает в складки его бурнуса букет…

Жюли бросает ему свой букет и выходит, пряча лицо.

Саквиль. Ах!

Мисс Джексон. О полковник! Полковник! О, poor мисс Джулия. О, что скажет госпожа маркиза!

Выходит.

Саквиль (помолчав). Бедное дитя!

ДЕЙСТВИЕ ШЕСТОЕ

Сцена первая

Апартаменты Саквиля.

Приготовления к отъезду.

Саквиль (один перед столом; в руках связка писем). Нужно ли везти их в Африку? Несчастные письма! Какой путь вы уже проделали — и по океану, и в пустыне! Не раз уже вы рисковали пойти на раскуривание арабской или кабильской трубки. Стоит ли вновь подвергать вас опасности? Или еще того хуже… Однажды, когда конь полковника в одиночестве вернется в лагерь, вас станут читать на привале, с насмешливыми комментариями… Нет, в тот день в полку смеяться не станут, там-то обо мне будут скорбеть. Я словно вижу бедных моих опечаленных солдат со слезами на глазах, дающих последний залп над моей могилой… Ну что же! Бисмилла! Я не одинок в этом мире. Смелей! Во время о́но это было моим сокровищем… Как у арабов их талисманы, с которыми они верят в свою неуязвимость до того самого дня, когда один выстрел разрывает и талисман, и прикрываемую им грудь… Сердце разорвано на части! К чему хранить талисман? Фиалки… еще источают аромат… Они никого не скомпрометируют. Сохраним-ка их. (Сжигает письма.) Ну вот, кончено. Язычок пламени, струйка дыма — и все! Чтобы убить человека, больше и не надо. (Входит помощник нотариуса.) Что вам угодно, сударь?

Сцена вторая

Саквиль, помощник нотариуса.

Помощник нотариуса. Сударь, я помощник господина Дубле, нотариуса госпожи маркизы де Монришар. Я принес вам от патрона проект брачного контракта господина вашего племянника и другой проект — для дарственной, которую вы хотите оформить в его пользу.

Саквиль. Прекрасно, сударь.

Помощник нотариуса. Господин Дубле просит вас вернуть ему документы с вашими замечаниями, когда вы посоветуетесь со своим нотариусом.

Саквиль. Благодарю вас, сударь. Да, кстати о документах, я хотел бы проконсультироваться с вами относительно завещания, которое я сделал. Прочтите, это быстро. Правильно ли оно составлено?

Дает ему документ.

Помощник нотариуса (прочитав). Да, сударь. Позвольте лишь заметить вам, что довольно странно в тот момент, когда вы делаете дарение по брачному контракту господина вашего племянника, передавать все свое состояние офицерам, унтер-офицерам и солдатам Второго полка африканской кавалерии.

Саквиль. Если мой племянник женится, я подпишу обещанное дарение. Что же до остального, разве я не могу распорядиться по своему усмотрению?

Помощник нотариуса. Несомненно, но…

Саквиль. Завещание действительно?

Помощник нотариуса. Собственноручное завещание. Все по форме, но…

Саквиль. Этого достаточно. Благодарю вас, сударь. (Оставшись один.) Луи не сможет желать моей смерти… Это удивительно, что такой молодой человек придает такое большое значение деньгам. Он прав, ибо живет в Париже… Если бы я остался, и я, возможно, стал бы таким, как он. Нужно побыть солдатом, чтобы научиться презирать деньги и понять, что в минуту опасности добрый товарищ стоит дороже, чем верблюд, груженный золотом… Бедный мальчик! Его так плохо воспитали!.. И Жюли! Несчастное дитя! В этом возрасте ее матушка была столь же восторженной, как она… А нынче!.. Хотел бы я оказаться уже в Африке. (Входит Дане.) А, это ты, Дане? Я и не знал, что ты здесь.

Сцена третья

Саквиль, Дане.

Дане. Приветствую вас, полковник. Проходя по улице, я встретил вашего слугу, который сказал мне, что вы здесь и что вы уезжаете. Я взял на себя смелость подняться, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение.

Саквиль. Так что же, значит, ты нас покинул, мой мальчик?

Дане. Выходит, так. Срок моей службы закончился, полковник. Я захотел повидать семью.

Саквиль. Отлично. Надеюсь, это было большим удовольствием для тебя.

Дане. Не то чтобы… Отец умер. Мой брат унаследовал дело на бойком месте… Недалеко от Жювизи… отличную контору ломовиков. А потом он показал мне счета… счета… Ни у одного старшего лейтенанта таких длинных счетов нет. Короче говоря, он дал мне семьсот шестьдесят пять франков семьдесят сантимов, причитающихся мне, так сказать, из моей доли. Я спросил: «А твоя контора?» — «Это моя доля, — ответил он. — Я сэкономил и купил ее. Хочешь — подавай в суд». — «Ну да», — сказал я. И вот я начал тяжбу, адвокат съел целых четыреста пятьдесят франков. Остальное я за это время прокутил с приятелями. И вот я на мели, адвокат больше не желает вести дело. Хотя и говорил, что я мог его выиграть.

Саквиль. Не судись.

Дане. Наверное, вы правы, полковник. Меня печалят не деньги, потому что, вы знаете, я могу чистить лошадей и кое-что зарабатываю у господина Лакура, который содержит королевский манеж; печалит то, что адвокат меня облапошил, а еще… моя кузина, на которой я собирался жениться…

Саквиль. Она не дождалась тебя?

Дане. Я нашел ее матерью троих детей, и она так изменилась, что, увольте, я бы не рискнул сделать ей четвертого.

Саквиль. Чего же ты хочешь, Дане? Кого нет, тот и не прав.

Дане. С тех пор как я во Франции, я чувствую себя словно бы не в своей тарелке. Я вспоминаю Африку; а недавно видел араба, торгующего финиками… это произвело на меня странное впечатление. Мне снится полк и товарищи; я вспоминаю моего коня Коко… Надеюсь, Селим заботится о нем.

Саквиль. Да, но он стареет… Видишь ли, Дане, если человек восемь лет был солдатом, и хорошим солдатом, как ты, полк становится семьей. Семьей, в которой не бывает воров… Когда ты доедаешь кускус и докуриваешь трубку, ты засыпаешь, говоря себе: «Такой-то стоит в карауле… это хорошо, я могу спать… когда придет моя очередь… он сможет спать спокойно». Что касается женщин… то лучшая, Дане, это маркитантка, дающая нам стаканчик водки по вечерам, когда ветер с Атлантики пронизывает до мозга костей.

Дане. Матушка Рабажуа по-прежнему в полку?

Саквиль. По-прежнему, а ее сын уже кандидат в трубачи. Это забавный малыш, он пойдет своей дорогой. Он умеет читать и лопочет по-арабски, как марабу. Дане, знаешь, что тебе следует сделать?

Дане. Что, полковник?

Саквиль. Завербоваться во Второй полк. Я уезжаю через час. Поедем со мной. Понесешь мой флажок.

Дане. Правда?.. Заметано! У меня есть время сходить к себе в номер за моими трофеями?

Саквиль (дает ему деньги). Иди. Вот, возьми, оплатишь номер.

Дане. Спасибо, полковник. Я бегом, только туда и обратно.

Выходит.

Сцена четвертая

Саквиль, Луи.

Луи. Ну что же, дядюшка, вы уезжаете? Я только что видел вашего слугу, он загружает коляску.

Саквиль. Да.

Луи. Если на ту охоту, куда нас пригласили, то я не еду. У меня множество других дел в голове. Я просто в ярости.

Саквиль. Отчего же?

Луи. Одни несчастья. Все оборачивается против меня. На кого нынче можно рассчитывать!

Саквиль. Что произошло?

Луи. Во-первых, плохи дела с выборами. Сегодня министр был не в настроении. Он укорил меня в том, что я его скомпрометировал. Он сказал, что я еще не достиг нужного возраста и он не может меня поддерживать.

Саквиль. Он прав, но должен был сказать тебе об этом раньше.

Луи. Раньше он думал только о некоем господине Дессалере, главном сборщике налогов, который выдает свою дочь за племянника его превосходительства и уступает свое место главного сборщика племяннику этого самого министра; но он мне за все заплатит, и этот позорный торг станет известен общественности.

Саквиль. Ты стал слишком чувствительным; все так просто.

Луи. Подлая газетенка публично осмеяла меня нынче утром за мистификацию, жертвой которой я стал. Торговец маслом пошел в министерство… от моего имени, как он сказал… Это отвратительная ложь… Распускают слухи, будто я покупаю выборщиков… Черт побери! Если бы у меня было, на что покупать их, я не был бы столь глуп, чтобы лезть в депутаты!

Саквиль. Какой торговец маслом?.. Что это за история?

Луи. Еще не все. Этот слабоумный Дебаран… Догадываетесь, кто женится на его дочери?

Саквиль. Как я могу об этом догадаться?

Луи. Король интриганов и лицемеров, дядюшка!.. Севен.

Саквиль (сам себе). О, тем лучше, тем лучше для нее!

Луи. И правда, выйти замуж за двадцатипятилетнего Тартюфа! Вот уж счастье! Иезуитишка в короткой сутане, вечно снующий среди старух. Он подносит подаяние от одной, он занимает стульчик на проповеди для другой… И все-то ему удается!.. И если он не перехватил у меня Жюли де Монришар, то лишь потому, что знал, что найдет партию получше… Да, кстати, вы же с ней виделись. Не знаю, что за безумная фантазия пришла мне недавно в голову. Я подумал, дядюшка, и решил, что был совершенным безумцем. Вы мне это сами говорили… Ах, мне необходимо опять повидать ее, чтобы влить немного бальзама в мою кровь.

Саквиль. Не встречайся с ней больше. Она не любит тебя и не хочет за тебя.

Луи. Как? Но это невозможно! Так нельзя играть со священными узами, мы же помолвлены!

Саквиль. Она считает себя свободной от обязательств.

Луи. Свободной!.. К счастью, там ее матушка, она сумеет переубедить ее… Поспешите к госпоже де Монришар, дорогой дядюшка…

Саквиль. Эх, несчастный, разве ты не видишь, что непостоянство, которое ты обличаешь, в тебе самом? В чем она виновата, бедное дитя? Она не хочет замуж за человека, который женится на ней ради ее состояния! Ее благородное сердце бунтует при мысли об этом подлом торге, тогда как ты еще вчера отказывался от нее ради глупой провинциалки, которая богаче ее на несколько тысяч франков.

Луи. Дядюшка, вы совершенно неправильно меня понимаете… Позвольте, умоляю вас…

Саквиль. Нет, молчи, мне стыдно за тебя. Хотя бы не будь лицемером. Признайся, что любишь деньги. Скажи: «Я люблю деньги! Мне нужны деньги!» Я дам тебе денег!

Сцена пятая

Саквиль, Луи, Клеманс.

Клеманс (появляется с последними словами). Берите, берите, Луи, брать всегда хорошо. Здравствуйте, господа; это всего лишь я. Надеюсь, я вам не помешала?

Саквиль. Мадемуазель, я не знаю, чему обязан этим визитом.

Луи. Клеманс, оставьте нас, мы заняты.

Клеманс. Я в доме господина полковника, я пришла повидать его. И потом, если бы вы знали, что я вам сейчас скажу, вы отнеслись бы ко мне с большим вниманием. Вы должны были бы отправить мне несколько горшочков бретонского масла… Полковник, я пришла выразить вам всю мою признательность.

Саквиль. Вы мне ничем не обязаны. Это безделица, которая поможет вам обосноваться в Алжире.

Клеманс. Ах, сударь, я была так тронута благородством вашего поступка! И записка, сопровождавшая то, что вам угодно называть безделицей, была столь любезной!.. Благодарю вас за это, полковник, и надеюсь, что не смогу лучшим образом ответить на проявленный вами ко мне интерес, кроме как рассказав вам о счастливом происшествии, случившемся со мной.

Луи. Ну же, Клеманс, нам только слушать о ваших происшествиях! Вы же видите, мой дядя спешит.

Клеманс. Всего два слова. Да, полковник, вы проявили ко мне расположение, поступили так… так по-отечески, что я уверена, вы порадуетесь моему счастью. Вам первому я должна рассказать о нем. Господин Шарпер из Лондона, крупный банкир, покровительством которого я пользовалась в молодости… умер от апоплексии, бедняга… и… господин де Саквиль, он оставил мне тридцать пять тысяч фунтов стерлингов.

Луи. Вот так история!

Клеманс. Да, тридцать пять тысяч фунтов стерлингов; тридцать пять тысяч, помноженные на двадцать пять франков семьдесят сантимов по сегодняшнему курсу, что составляет ровно восемьсот девяносто девять тысяч пятьсот франков. Забавные эти англичане; у них такие странные расчеты. Не понимаю, почему он не оставил мне для ровного счета миллион. Смотрите, вот письмо, которое я получила из Лондона… и которое мне так дорого.

Саквиль (читает). «Выписка из завещания господина Джона Шарпера: Item, желая засвидетельствовать интерес, каковой я всегда испытывал к изящным искусствам, поручаю моему вышеназванному племяннику Сэмюэлю, наследнику всего моего имущества, выплатить мадемуазель Клеманс Менетрие, артистке Парижской оперы, известной красотой своих ног и различными дарованиями, которые я здесь с удовольствием признаю, сумму в тридцать пять тысяч фунтов стерлингов, чтобы сделать ее порядочной женщиной».

Луи. Возможно ли это?

Клеманс. Каковы оригиналы, а? Доротея пишет мне, что это вызвало в Лондоне жуткий скандал; но племянник ведет себя как галантный мужчина, поскольку у меня есть переводный вексель на господина Ротшильда.

Саквиль. И вы станете порядочной женщиной?

Клеманс. Таково мое намерение. Вместо того чтобы ехать в Алжир, я поеду в Баден на воды. Там я найду какого-нибудь разорившегося польского князя и стану княгиней.

Саквиль. Поздравляю вас.

Луи. Но вы не забудете старых друзей, моя прелесть?

Клеманс. Чего я никогда не забуду, так это того, что полковник послал мне пять тысяч франков на обзаведение в Алжире, когда я была всего лишь бедной девушкой… Я всегда буду хранить кошелек, в котором были эти купюры. Что же до денег, полковник, я вернула бы их вам тут же, если…

Саквиль. Подаренного назад не берут.

Клеманс. Ах нет. Как только я вступлю… потому что сейчас мой траур, который мне пришлось оплатить… И потом, если мне придется ждать тридцать пять тысяч…

Саквиль. Не будем больше об этом говорить, мадемуазель, это мой подарок на вашу свадьбу с польским князем.

Входит слуга.

Слуга. Там какая-то дама с господином, она говорит, что непременно должна поговорить с вами. Она дала мне свою карточку.

Саквиль (читает). Госпожа де Монришар. (Обращаясь к Клеманс.) Мадемуазель…

Клеманс. Верно, мне нужно уйти. Когда я буду княгиней, мне разрешат оставаться. Прощайте, полковник.

Луи. Она нос к носу столкнется с маркизой. Дядюшка, в вашей спальне есть выход. Пройдите там, Клеманс.

Клеманс. Маленькие поблажки в ожидании лучшего.

Выходит.

Сцена шестая

Те же, маркиза, г-н Севен.

Маркиза. Вы догадываетесь, что привело меня сюда, сударь… Господин Луи де Саквиль, рада, что смогла вас здесь застать. Мне необходимо объясниться также и с вами… Он ваш племянник… я могу говорить при нем… Господин Севен — мой старый друг и любезно согласился сопровождать меня… От него у меня нет секретов, он знает все.

Саквиль (тихо). Все, сударыня?

Маркиза. Он знает… все, что я выстрадала как мать…

Г-н Севен. Простите, сударыня, я еще ничего не знаю и не могу поверить…

Маркиза. Полковник, до вашего приезда я была счастливейшей из матерей. Моя дочь… ее кротость, ее послушание… ее преданность были ответом на мою нежность. Я гордилась своей дочерью… а теперь… Вы приехали, сударь, вы насмеялись над этим пылким воображением… вы нашли удовольствие в подстрекательстве его… вы внесли беспокойство в эту душу, столь чистую и столь готовую к восприятию любых впечатлений. Что вы сделали, сударь?.. Какое варварское наслаждение могли вы найти в подобном надругательстве над невинностью и неопытностью юной девушки? Я все знаю, сударь… Я утратила любовь своей дочери… Вот награда за мою материнскую нежность… Вот как вы отблагодарили меня за… интерес, проявленный мною к вашему семейству.

Саквиль (тихо). Сударыня, могли ли вы хоть на мгновение поверить, что Жорж Саквиль подлец?.. Ваша дочь… есть ли необходимость говорить вам, что она для меня священна?

Луи. Дядюшка! Сударыня! Бога ради! Что же все-таки стряслось?

Саквиль. Это подозрение исходит от вас? Нет ли среди ваших советчиков какого-нибудь несчастного, который внушил вам его? Отвечайте.

Маркиза. Сударь… я не обвиняю… я умоляю.

Саквиль. Ну и чего же вы у меня просите?

Маркиза. Вы видите, сколь я несчастна… Оставьте Париж, сударь… так надо… Если бы вы знали ее увлекающуюся натуру… Я взываю к вашему великодушию.

Саквиль. Я упредил ваши желания, сударыня: я уезжаю сегодня, немедленно.

Маркиза. Вы уезжаете?..

Луи. Госпожа маркиза, я не понимаю ни единого слова из тех, что здесь произносят. Дядюшка желает моей женитьбы почти столь же пылко, как я…

Маркиза. О вашей женитьбе, сударь, чтобы больше и речи не было. Не думаете ли вы, что моя дочь… не думаете ли вы, что дама из рода Монришар создана, чтобы быть взвешенной на одних весах с дочерью господина Дебарана? Сударь, приданое моей дочери, безусловно, мало по сравнению с благородством ее происхождения… но я никому не позволю торговать ею. Между нами все кончено.

Луи. Небо свидетель, госпожа маркиза…

Саквиль. Иди, ты теряешь время.

Маркиза. Полковник! Я очень несчастна!.. Что будут говорить?

Саквиль. Какая разница, что будут говорить в свете? Думайте лишь об исполнении своих материнских обязанностей. (Отдает ей запечатанный пакет.) Возьмите, сударыня, я считаю себя вправе сделать этот подарок вашей дочери. Прощайте.

Маркиза (протягивая ему руку). Прощайте!.. Если глубочайшее уважение…

Саквиль. Я не нуждаюсь ни в чьем уважении.

Маркиза. Увы!.. Господин Севен, проводите меня к коляске.

Выходит с господином Севеном.

Сцена седьмая

Луи, Саквиль.

Луи. Итак, дядюшка?

Саквиль. Итак, племянничек?

Луи. В один день я потерял все.

Саквиль. По собственной вине.

Луи. Как? По собственной вине? Если я что-либо понял из того, что только что услышал, не вас ли должен я винить во всех моих невзгодах?

Саквиль. Тебе хотелось интриговать, но у тебя не было ни опыта, ни логики, что помогают выжить тебе подобным. Ты хотел угнаться за двумя зайцами сразу и упустил их одного за другим. Прощай.

Луи. Так что же это, дядюшка, так-то вы ко мне относитесь?.. Как? Не вы ли оттолкнули от меня сердце очаровательной юной особы, что сулила мне счастье?.. Не вы ли?

Саквиль. Три часа. А, вот и Дане.

Дане (входя). Полковник, лошади поданы.

Саквиль. Дане, возьми этот плащ… Я ничего не забыл? А, дарственная, бесполезные бумажки! (Рвет их.) Второй полк африканской кавалерии сегодня выигрывает сто из ста.

Выходит вместе с Дане.

Сцена восьмая

Луи, Клеманс.

Луи. Дядюшка!.. (Один.) Проклятье!

Клеманс (входя). Ха-ха-ха! Я думала, что помру со смеху!

Луи. Вы не ушли?

Клеманс. А как? Дверца была закрыта. К тому же мне было страшно любопытно узнать, чего от него хотела эта светская дама… Ах, бедный мой Луи! Ах, какая неприятность!.. Да еще со стороны дядюшки!.. Ах, как жестоко!.. Дядюшка, уводящий вашу ненаглядную прямо у вас из-под носа! Ха-ха-ха! Ну, это уж слишком!

Луи. Конечно, все кажется очень милым… Когда у вас есть тридцать пять тысяч фунтов стерлингов, можно видеть все с комической стороны.

Клеманс. Ах, это! Неужели он и правда… Вот старое чудовище, а? Знаешь ли ты, что в твоем положении это шикарно, иметь дядюшку вроде твоего?

Луи. Он родился на мое несчастье.

Клеманс (складывает обрывки бумаги и читает). Что это такое? «Племяннику к его бракосочетанию… землю… регулярные выплаты, записанные в книге государственных долгов…» Это похоже на дарственную или завещание.

Луи. Если бы я подождал!

Клеманс. И вот ты обобран, обделен, лишен наследства, да к тому же еще… хм, собственным дядюшкой!.. Но у тебя остались твоя сообразительность и горшочки с маслом… Ну же, смелей! Ба-бах! Быть может, он будет сражен первой же пулей, вот ты и наследник!

Луи. Меня беспокоит то, что он сказал о Втором полку своей кавалерии.

Клеманс. Не хочешь поужинать у меня? Будет Виржини, сводишь нас на представление, тебя это развлечет. Когда грустно, театр мне помогает.

Луи. Когда ты едешь в Баден?

Клеманс. Нужно время для вступления в наследство и составления нотариальных документов. У меня есть нотариус.

Луи. Твой польский князь обглодает тебя до последнего су.

Клеманс. Я возьму серьезного мальчика… вроде тебя.

Луи. Мне тоже хочется поехать в Баден… чтобы не дать тебе наделать глупостей.

Клеманс. Отлично!

Луи. Что у тебя за дурацкое желание выйти замуж?

Клеманс. Шарпер пожелал в завещании, чтобы я стала порядочной женщиной. Для этого надо два года путешествовать.

Луи. Поехали лучше в Италию.

Клеманс. Мне все равно; но дамы вроде меня путешествуют только с мужьями.

Луи. Вот чума!.. Твоя смазливая мордашка так мне сегодня нравится!

Клеманс. А также тридцать пять тысяч фунтов стерлингов.

Луи. Пойдем ужинать!

Уходят.

ДЕБЮТ АВАНТЮРИСТА

В середине 1603 года молодой человек лет двадцати — двадцати двух, который, как говорили одни, был пажом, а другие — поваром у знатного литовского вельможи, открыл своему хозяину, что он царевич Дмитрий, сын царя Ивана Грозного и последний отпрыск российского царского дома. Настоящий царевич умер в 1591 году в возрасте десяти лет во время правления своего брата Федора Ивановича. Сообщали, что он в припадке эпилепсии, которой, как известно, был подвержен, проткнул себе горло ножом; но, по общему мнению, царевич был умерщвлен по приказу министра Федора Ивановича — Бориса Годунова, желавшего таким способом проложить себе дорогу к трону. Действительно, после смерти в 1598 году слабоумного Федора, не оставившего наследников, Борис, который в течение долгих лет обладал властью и званием регента, был в Москве избран царем. В 1603 году он спокойно царствовал, равно ненавидимый знатью и народом. Это был деспот хитрый, но недоверчивый, жестокий и придирчивый. Он прикрепил крестьян к земле, лишив их старинной привилегии, которой они пользовались до него, — права в Юрьев день менять место жительства и хозяина. Он приговорил, выслал, разорил почти всех бояр, в коих подозревал честолюбие или способности. Он пытался пресечь разбой казаков, которые в то время образовывали множество маленьких республик, по существу независимых, но номинально подчиненных Польше или России. В конечном счете Борис своими реформаторскими попытками, подрывающими привычные устои, добился того, что отвратил от себя русских.

Момент для революции был выбран удачно. С именем Дмитрия связывались воспоминания о старинной династии, по которой скорбел народ. Повсюду и во все времена находятся те, кто не способен осознать, что цари смертны, как все люди; но в России того времени еще и особые исторические условия способствовали распространению мифа о законном царевиче, чудом спасенном от смерти. В своем государстве Борис предоставил убежище шведскому принцу Густаву Эриксену, изгнанному и преследуемому узурпатором. Многие русские слышали рассказы об этом Густаве, который избежал двадцати покушений — попыток убийства или отравления, служил ради пропитания мальчиком на постоялом дворе, и в нищете и опасностях его всегда хранило Провидение.

У молодого человека, выдающего себя за царевича Дмитрия, на щеке была бородавка и одна рука была короче другой — признаки, возможно прежде замеченные у истинного царевича. К тому же он предъявил золотую печать с российским гербом и бриллиантовый крест несметной стоимости, который, по московскому обычаю, был им получен, как он говорил, от крестного в день крестин. Неоспоримые документы, не имевшие в то время широкой известности в России, свидетельствуют о смерти царевича среди дня, что делает почти невозможной подмену ребенка. По рассказам же этого незнакомца, убийцы, проникшие в его спальню ночью, в темноте закололи кинжалом сына крепостного, которого лекарь царевича заставил лечь в его постель. Он добавлял также, что этот предусмотрительный лекарь увез его и укрыл в каком-то монастыре, свято храня его тайну. До этого ему предоставлял укрытие и покровительство один русский князь; но князь и лекарь давно умерли, и нищета вынудила именитого изгнанника поступить на службу к литовскому вельможе. Однако незнакомец избегал деталей, которые могли бы скомпрометировать его. Похоже, он хорошо знал историю России. Он говорил по-польски столь же свободно, как и по-русски, а возможно, даже лучше[4]; и, наконец, был умелым фехтовальщиком и великолепным наездником. Двое польских слуг, бывших в России в плену, узнали его, и, надо думать, то были великие физиономисты, если они смогли обнаружить черты десятилетнего ребенка в двадцатидвухлетнем юноше.

Получив признание литовских вельмож, самозванец вскоре приобрел большую известность. Борис обеспокоился и совершил огромную ошибку, предложив отважным воеводам денег, чтобы они выдали ему своего гостя. Эмиссары были с негодованием отвергнуты. Самозванец попросил покровительства у Сигизмунда III, короля Польши, и, получив согласие, стал готовиться к обращению в католическую веру. Король был весьма набожен, про него говорили, что он утратил землю, дабы обрести небеса; и действительно, он был изгнан своими шведскими подданными из-за нападок на их религию. Сначала Лжедмитрия наставляли в вере польские иезуиты и папский нунций, монсеньор Рангони, которых, похоже, он совершенно одурачил. В их присутствии, но в страшной тайне он отрекся и пообещал, о чем свидетельствует сохранившийся документ, приложить все усилия для истребления раскола на Руси. И это еще не все. По другим обязательствам он уступил Сигизмунду Северские земли, обещал жениться на Марине Мнишек, дочери воеводы, принимавшего его, и одарил своего будущего тестя суммой в два миллиона флоринов, которая, понятно, могла быть выплачена только в более счастливые времена. Все эти записанные и заверенные обещания он официально представил Сигизмунду, который нарек его Дмитрием Ивановичем, назначил ему пенсион и дозволил принимать советы и услуги польских дворян.

В то время среди днепровского и донского казачества царила сильная смута. Беглый монах по имени Григорий Отрепьев поднимал казаков именем Дмитрия и устраивал заговоры в южных провинциях России. Этот монах, покинувший Москву в 1603 году, имел репутацию пьяницы и негодяя. Он был в постоянной переписке с самозванцем и его агентом среди казаков, у которых приобрел большой авторитет.

Борис, весьма обеспокоенный приемом, оказанным Лжедмитрию в Польше, а также враждебными действиями казаков, задумал хитрость, дабы погубить самозванца. Он объявил, что этот человек не кто иной, как монах Отрепьев; но ни слова не сказал об агенте, возмущающем казаков. Позднее тождественность Лжедмитрия с Отрепьевым стала в России почти узаконенной; пытались объяснить одновременное присутствие одного Отрепьева на Дону и другого претендента — в Польше предположениями, что настоящий монах дал свое имя кому-то из соучастников при переходе границы. Кто может, пусть объясняет мотивы подобной подмены. Как бы то ни было, долгое время спустя после смерти подлинного Дмитрия подлинный Отрепьев появился в его родном городе, и не похоже, чтобы у современников задуманное Борисом вызвало хотя бы малейшее доверие.

Мнимый царевич, собрав небольшое войско в Польше, вошел в Россию, с распростертыми объятиями был принят крестьянами, а в особенности казаками, разбил армию Бориса и в свою очередь был разбит сам. Но, не теряя отваги, еще год продолжал войну, да столь успешно, что покорил войска неприятеля и привлек их под свои знамена. Борис имел счастье умереть за несколько дней до этого решающего события. Его сын Федор был свергнут в Москве, а затем и задушен несколькими боярами, полными усердия ради нового хозяина, победителем вошедшего в столицу.

Он царствовал год. С самого начала он проявил необыкновенные деловые способности, величайшую активность, а порфиру носил с легкостью принца, рожденного на троне. Этот самозванец был великим человеком. Он желал искоренить злоупотребления и цивилизовать свою страну; но ему было лишь двадцать три года — не оценив величины препятствий, он предполагал сделать одним разом и стремительно все то, что гораздо позже последовательно и с осторожной медлительностью сделал Петр Великий. Самозванец от природы был мягок и человечен, а правления Ивана Грозного и Бориса приучили граждан Московии подчиняться лишь хозяину, постоянно окруженному палачами. Помиловав бунтовщиков, задумавших покушение на его жизнь, он поощрил заговорщиков. Впрочем, хотя он нимало не удосужился сдержать обещаний, данных папе и польскому королю, он оскорбил преданных патриотов и верующих своими неуместными шутками, направленными на национальные суеверия и обычаи, и непродуманным подражанием галантным привычкам польского двора. Он одевался в гусарский костюм; не крестился перед иконами; давал балы и маскарады; имел свой оркестр; ел убоину. А самое ужасное, что он женился на Марине Мнишек, полячке и католичке, и призвал многих ее соотечественников в Москву. Марина, капризная и пустая молодая особа, способствовала неосторожным поступкам своего супруга. Дворяне из ее свиты вели себя крайне заносчиво и обходились с жителями Московии, как с порабощенным народом. Вспыхнуло восстание, и 27 мая 1606 года царь был убит.

Ни один авантюрист не достиг подобного успеха со столь ничтожным внешним сходством. С бородавкой на щеке и бриллиантовым крестом он завоевал трон и, безусловно, сохранил бы его, будь он хоть немного более осторожен. Многими он воспользовался, но никого не сделал своими сообщниками, никому не доверился. И ему было лишь двадцать пять лет, когда он умер. Я вознамерился написать историю этого знаменитого плута и его последователя, ибо нашелся и такой, весьма посредственный, как все подражатели великих людей. С этой целью я с превеликим вниманием прочел мемуары современников и огромное количество официальных документов, к которым слишком пренебрежительно отнеслись русские и польские исследователи. Мне думается, я сделал все, что было в моих силах, дабы разгадать истину и противопоставить более или менее неправдоподобным гипотезам достоверное толкование исторической проблемы, на мой взгляд заслуживающей интереса. Не стану особенно уговаривать любознательных просвещаться при помощи прочтения моего томика, только что вышедшего у г-на Мишеля Леви, издателя. Тем не менее не хочу таиться от читателей «Ревю» и прямо сейчас намерен сообщить им, что, по моему убеждению, Лжедмитрий был украинским казаком.

Могут спросить, как столь дерзкая идея самозванства пришла в голову двадцатилетнего молодого человека, судя по всему, низкого происхождения и воспитанного среди варваров. Отвечу, что, вскормленный в своей сече[5], где отвага и красноречие вели к почестям, где командование доверялось самому смелому и самому хитрому, казак мог задумать план узурпации, который испугал бы польского или русского дворянина. Мы уже видели в прошлом веке Пугачева, простого казака, поставившего под угрозу царскую власть еще более грубым самозванством.

Покуда я изучал характер Лжедмитрия, мне довелось провести две недели минувшего июля в одном месте, где меня нисколько не беспокоило солнце и где я наслаждался полнейшим бездельем. Я воспользовался этим, чтобы проникнуться, если я могу так сказать, моим героем, и, читая его переписку и все, что его современники сообщили о его привычках, я пришел к убеждению, что разгадал и познал его.

Такая уверенность, которую я обрел по завершении вдумчивого изучения многих исторических свидетельств — да будет мне позволено поставить это себе в заслугу, — привела меня к вопросу, не лучше ли было бы, вместо того чтобы посвящать читателя в мои исследования, сначала представить ему результат, предложить ему не сомнения, а доказательства. Я говорил себе, что многие люди, не имеющие возможности обсуждать со мной достоинства старинных русских фолиантов, найдут, быть может, некоторую прелесть в той картине оригинального характера, какую эти фолианты разворачивают перед теми, кто умеет читать.

В то же время я сравнивал исторические методики, древнюю и современную. Геродот и Плутарх, я думаю, провели серьезные изыскания, чтобы анализировать, проверять, обсуждать традиции и свидетельства своих современников и предшественников. Убедившись, что им наконец открылась истина, они употребили свое несравненное искусство на то, чтобы сделать ее более видимой и понятной. Им недостаточно было сказать: тот-то совершил то-то; им хотелось к тому же показать, почему он это совершил, какие чувства двигали им, какую цель он преследовал, совершая свой поступок. Не думаю, чтобы они ошибались. Эссе, которое я здесь представляю, это всего лишь попытка восстановить греческую традицию. Это второе издание исторического труда, который я только что завершил. Если реплики и даже некоторые поступки, приписываемые мною моим персонажам, и вымышлены, то осмеливаюсь сказать, что представленные здесь характеры ни в коей мере не являются выдумкой, но результатом, последним словом очень серьезного исследования, которое я только что порекомендовал моим читателям и которое можно приобрести на улице Вивьенн, дом 2 по цене 3 франка за книгу.

Париж, декабрь 1852 года.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Опушка леса. Ночь. На конях появляются два запорожских казака. Герасим Евангель ранен и лежит на луке своего седла; второй, лет двадцати, Юрий, ведет его коня под уздцы. Оба в крови и покрыты пылью.

Сцена первая

Герасим Евангель, Юрий.

Герасим. Куда ты меня ведешь? Я не могу дальше идти. Лучше было бы умереть здесь.

Юрий. Мужайся, атаман-батюшка![6] Мы в безопасности. Безбожники сбились со следу. Бог не без милости…[7] А уж для казака-то! (Легко спрыгивает на землю, укладывает Герасима Евангеля на траву и распрягает коней.)

Герасим. Спасайся, сынок. А меня оставь… К чему обременять себя стариком, которому и часу не прожить?.. Только забери палицу[8], чтобы татары не повесили ее в мечети Ислам-Кермана!

Юрий. Как бы не так! Пока я жив, не видать татарам ни палицы, ни головы атамана Герасима Евангеля. Ну же, развеселись, батько. Не придется тебе больше скакать со стрелою в брюхе. Завтра рассветет, мы снова увидим широкую долину Днепра… Худо тебе? Хочешь выпить? В моей фляге есть еще капля горилки… А вот хлеба… это другое дело.

Герасим. Не видать мне больше нашего зеленого днепровского острова… А ты, как кони отдохнут, отправляйся в путь… Скажешь головам…

Юрий. Благодарю за комиссию. Не думаешь ли ты, что я дерзну сказать атаманам и старейшинам: «Привет вам от атамана Герасима Евангеля, брошенного мною в лесу с татарской стрелой меж ребрами»? Не скажут ли мне наши старцы: «Собачья смерть тому, кто покидает товарища в беде!»

Герасим. Тебе от меня одни беды… а ты все-таки единственный остался со мной.

Юрий. И то правда, рука у тебя тяжелая, и иногда мне казалось, что ты меня ненавидишь; но разве не ты научил меня скакать на коне, стрелять из пищали, рубить головы татарам?.. (Разглядывает свое оружие и пороховой рожок.) Еще на три выстрела. Старики говорят, что, когда есть три пороховых заряда, один можно использовать, чтобы подстрелить зайца к обеду… Эх, был бы у меня заяц!.. Хотел бы я уметь жевать траву, как наши кони. Нужно на один крючок перестегнуть пояс. (Ложится на траву.) Да, бывали привалы и похуже.

Герасим. И все-таки я тебя любил, Юрий. Если бы ты знал…

Юрий. Кого люблю, того и бью. Иногда мне казалось, что уж слишком ты меня любишь… Посмотри-ка, до чего прожорливы наши кони после этой долгой скачки. Что за славные ногайцы![9] С ними и мертвый проголодается… Кровь все бежит?

Герасим. Скоро уж навсегда перестанет бежать.

Юрий. Эх, знать бы мне песню атамана Корелы, которая останавливает кровь!

Герасим. Нет, не колдуна… я бы хотел видеть подле себя священника. Кабы здесь был священник!

Юрий. На беду, и за сто верст отсюда я не знаю ни одного. Да к чему? Запорожец не умирает от стрелы… Но коли ты умрешь, то ведь знаешь: если умер казак на священной войне, двери рая распахивают сразу обе створки… Ну же, ну же, атаман-батюшка, потерпи! Ранивший тебя татарин зря старался. Пес, что хотел тебя пожрать, больше не укусит. Я сломал свое копье об его грудь, но штык вышел из спины… Что ты хочешь? Все мы смертны… Не надо сдаваться… Ну же, стисни зубы, дыши… или поругайся немного, это помогает. Поколоти меня, если хочешь, как, бывало, ты делал, когда на тебя нападало плохое настроение…

Герасим. Ах, Дмитрий, Дмитрий! Я очень виноват!.. Прости меня!

Юрий. Дмитрия здесь нет, атаман-батюшка. Дмитро Терещенко, бедняга! Он умер где-то там. Это Юшка[10] возле тебя, твой ординарец. Ты не признал меня, батюшка?

Герасим. Юрий… скажи мне, ты причетник. Ты учился в семинарии, когда я забрал тебя на Украину… Ты должен про это знать. Избежит ли ада проливший невинную кровь?

Юрий. Ну и вопрос! А чем мы-то занимаемся каждый день? Однако наш поп отец Геласий говорит, что раз мы запорожцы, то прямо в сапогах так в рай и войдем.

Герасим. Русские… православные… я убивал их… но на войне… безбожников поляков или татар… Не это меня тревожит… Но, Юрий, ты был пострижен…

Юрий. Да, быть может, сейчас я был бы монахом или иезуитом, ежели бы ты не поджег семинарию, не отрубил голову регенту, который сек меня, и не поджарил моих товарищей… Тебя это печалит?.. Ей же ей, я благодарен тебе за то, что ты сделал меня запорожцем. Ты бы мог оставить меня в огне вместе с другими…

Герасим. Вот, Юрий, кабы ты был монахом, ты мог бы отпустить мне грехи… или помолиться за меня… Не можешь? А, вот он! Распоротое горло трепещет, словно голубка… Значит, он будет повсюду преследовать меня!..

Юрий. Кто? Татарин… Я же сказал тебе, что он мертвый… Он сюда за тобой не придет.

Герасим. Дорогой мой Юрий… Я должен открыть тебе свое сердце… А ты скажи, могу ли я еще надеяться… Нет, ты скажешь, что это невозможно!..

Юрий. Затяни потуже свой ремень на ране вместо того, чтобы болтать и так метаться.

Герасим. Послушай меня… Я великий грешник… но, Боже мой! Есть еще более виновный, чем я… Борис! Борис! Я слышу твой голос из ада… Мы встретимся там. И это будет мне утешением.

Юрий. Борис, царь московский?.. Да сгори он в аду! То он продает нам порох и водку на вес золота, то идет на нас войной или предупреждает татар о наших вылазках.

Герасим. Знал бы ты этого дьявольского обманщика!.. Это он убийца, а не я.

Юрий. Москали говорят, что он приказал убить в Угличе Дмитрия, сына Грозного; да хоть все москали друг друга поубивают, что нам, запорожцам, за дело?

Герасим. Да, это Борис, это он!.. Но я… мне никогда не станет мочи сказать об этом.

Юрий. Ты тратишь силы на слова, а завтра надобно будет садиться на коня.

Герасим. Завтра… Для меня нет больше завтра… Ужасное завтра! Дай мне твою руку, сынок! Это я соблазнился золотом Бориса, я вонзил нож в горло невинного. «Взгляни, Евангель, на мое прекрасное ожерелье», — сказал он, распахивая свою одежку…[11] Я ударил его вот сюда, в горло… десятилетнее дитя, не сделавшее мне ничего дурного… Ты убираешь руку… И я умираю проклятым… А Борис! Он царствует и процветает.

Юрий (помолчав). На одно дитя больше или меньше… Когда мы жжем деревню, думаем ли мы о детях?.. К тому же зато ты убил достаточно татар.

Герасим. Христианская кровь! Кровь царей! Последний отпрыск святых!.. Нет, никогда… Я повсюду вижу его, этого несчастного младенца… Смотри, смотри, там… Ты видишь его?

Юрий. Это моя белая свитка. Никакого младенца здесь нет.

Герасим. Он не любил невинного младенца!.. А тот всегда играл со мной… У него были твои голубые глаза, твои светлые волосы… И такая же отметина, как у тебя под правым глазом. Потому-то, понимаешь, я спас тебя из огня… усыновил тебя… я хотел искупить свое преступление… я хотел наречь тебя Дмитрием… я не дерзнул…

Юрий. Юшка, Дмитрий, какая разница? Только вот не знаю, отчество-то какое? Мой батюшка всегда отлынивал от знакомства.

Герасим. Ты был так похож на него… Часто мне хотелось пасть перед тобой на колени и молить о прощении. В иные же дни ты представлялся мне демоном, ополчившимся против меня… твой вид напоминал мне невинного… Двадцать раз я был готов убить тебя.

Юрий. Спасибо, что ни разу не сделал этого.

Герасим. Это моя епитимья — спасти тебя, чтобы бесконечно видеть подле себя мучающий меня призрак… Сколько тебе лет?

Юрий. Я думаю, двадцать. Мне ведь было двенадцать, когда ты меня забрал?

Герасим. И ему было бы двадцать. Сегодня он бы правил… О, я проклят! Проклят! Я это чувствую, и нет мне пощады… Хотя бы говори повсюду, что это Борис его убил… Он дал мне мошну с золотом, а потом захотел умертвить и меня… Если бы я мог сознаться в своем преступлении… покаяться епископу и умереть прощенным!

Юрий. Лучше не умирать. Ну же, успокойся, атаман-батюшка; попробуй уснуть.

Герасим. Уснуть! Я давно уже не сплю… По вечерам он приходит ко мне, к моей постели, на привале, когда гаснут огни и туман опускается на степь. Вот и сейчас он подает мне знак… там, возле того дерева… весь в белом…

Юрий. Это береза. Успокойся. Если бы здесь был призрак, наши кони испугались бы.

Герасим. Юрий, муки мои страшные… я скоро умру… В моем седле зашито сто двадцать дукатов… Вот, возьми еще это… Его крестильный крест[12]… Там что-то написано… Конечно, его имя… Никогда не мог осмелиться продать его… А ты можешь. На этом кресте кровь, но не ты ее пролил… Коли продашь его, будешь богат. Вели тогда помолиться обо мне…

Юрий. Будь уверен.

Герасим. Теперь прощай… Помолись за меня, коли не боишься… скажи молитвы, какие знаешь.

Юрий. Что-то я ни одной не припомню… Впрочем, вот: Отче наш… да будет воля Твоя…

Герасим. Да будет воля Твоя…

Юрий. Прости смиренному грешнику…

Герасим. Смиренному грешнику…

Юрий. Который скоро предстанет перед Тобой… (Засыпает.)

Герасим. Уснул!.. Он может спать… Боже мой! Боже! Мне кажется, будто разверзлись хляби небесные… Они обрушиваются на лес, точно стаи воронья, и он, он опять здесь!.. Юрий… Юшка! Проснись! Защити меня!

Юрий (внезапно пробуждается и хватает свою аркебузу). Где мы?.. Кто здесь?

Герасим. Дитя! Дитя!.. Он схватил меня, тянет… Смилуйся! (Умирает.)

Юрий. Никого! Никого нет… Прости, атаман Герасим Евангель… Я задремал… все случается… уже светает… Мы снова потихоньку тронемся в путь. Ну же, мужайся. Допьем фляжку. А? Не сдавайтесь… Вот я посажу вас в седло, и вы увидите, все будет хорошо… мужайтесь! Бог не без милости… Эй, Герасим Евангель! Атаман!.. Ох, вот те крест, он мертв! Как он стиснул зубы… Конец. Этот чертов младенец сжимал его сердце! Кто бы мог заподозрить в старом запорожце такую совестливость? Конечно, это было ужасно. Дитя, да еще царевич!.. Странного приемного отца даровала мне судьба!.. Бедный Герасим Евангель! Однако он был смельчак… бывалый воин… А дурная стрела меж ребер делает его более беспомощным, чем рыба, вытащенная из воды… И вот я один на всем свете… где рать моя? В этот час, думаю, я один могу ответить на зов. Остальные сейчас небось торчат головами на кольях Ислам-Кермана, а тела их в степи служат добычей воронья… В этом седле сто двадцать дукатов. Целое состояние. Да еще этот крест, золотой, и сверкающие каменья, ей же ей, будто волчьи глаза. (Читает.) «Дмитрию, сыну царя Ивана, от его крестного, князя Ивана Мстиславского». Я богат, у меня два быстрых коня. Что мне делать в днепровском курене? Старейшины острова сочтут меня слишком молодым, чтобы быть поручиком. Если я пойду в Москву, Борис, быть может, сделает меня капитаном стрельцов… Борис… Ему тоже повезло. Хотя говорят, его дед был из татар… ей же ей, да здравствует Москва! Говорят, встанешь раньше, шагнешь дальше… Кабы у меня был кусок хлеба на завтрак!.. Бедный Герасим Евангель, не был он ангелом, а все же был лучшим копьем Днепра. Прощай, мой старый атаман. Ты спишь, и я надеюсь, тебе больше не снятся зарезанные младенцы. Не хочу я, чтобы волки растащили твои кости… Положим ему в руки его палицу, как подобает атаману… Черт возьми, как он одеревенел… Забросаем тело землей… Вот кинжал, лучший помощник для этого. Может, именно этим кинжалом… помнится, он никогда не хотел резать им хлеб. (Копает землю и напевает.) «На синем море туман, черная тоска держит меня за сердце. Там вдали в поле я вижу зеленую дубраву, возле дубравы холм, на холме горит костер, возле костра белый плащ, на плаще лежит воин. Возле самого сердца рана, из которой фонтаном бьет кровь. Вокруг него сотоварищи, прощаются с ним. „Мы отправляемся на Святую Русь, что мы скажем твоим родителям?“ Дорогие сотоварищи, Святая Русь. Увы, я ее больше не увижу. Передайте мой последний привет моей матушке и всем моим друзьям. А невесте скажите, пусть ищет себе другого возлюбленного».[13]

Входит Шубин, ведя под уздцы коня, нагруженного мешками.

Сцена вторая

Шубин, Юрий.

Шубин (в сторону). Из огня да в полымя! От татарина ушел, да с запорожцем повстречался! Святой Николай Угодник, смилуйся над нами!

Юрий (заметив его и прицеливаясь). Стой, ни с места! Ты кто? Что ты здесь делаешь?

Шубин. Ах, господин атаман[14], не убивайте православного христианина! Вчера безбожники чуть было не захватили меня. Наш маленький обоз рассеялся и я, спасаясь бегством, заблудился в этом лесу.

Юрий. Еда есть?

Шубин. Половина пирога да несколько галет.

Юрий. Давай поскорей позавтракаем чем Бог послал. Вы, москали, всегда осмотрительны, всегда с провизией. (Ест с жадностью.)

Шубин. Ты хоронил мертвого, а теперь ешь, не омыв рук.

Юрий. Вода более чем в трех верстах отсюда, а я уже два дня не ел. Ну же, ешь, здесь на двоих хватит.

Шубин. Атаман-батюшка, не обращай на меня внимания.

Юрий. Ты видел татар, откуда они идут?

Шубин. К югу идут, батюшка. Я издали их заметил и поспешил скрыться. Вчера шел я через поле боя, все оно было покрыто обезглавленными трупами. То уж точно были христиане… Горе нам!

Юрий. Да, они, псы, застали нас врасплох! Десять против одного; что поделаешь? Взгляни, вот что осталось от лихого атамана, носившего серебряную палицу.

Шубин. Да примет Господь душу его в раю… Чему ты улыбаешься? Уж не язычник ли он?

Юрий. Мертвые мертвы. Пора в путь.

Шубин (в сторону). Он не говорит мне: кошелек или жизнь. (Громко.) Господин атаман… я бедный купец из Углича… заблудился в лесу…

Юрий. Углич! Не там ли был умерщвлен сын царя Ивана?

Шубин. Умерщвлен! Я этого не говорил… Он и правда умер.

Юрий. Всем известно, что он был убит по приказу Бориса.

Шубин. Борис — наш славный царь, да хранит Господь его и Святую Русь… Не говори о нем плохого, батюшка.

Юрий. Боишься, кабы эти деревья не передали ему, что он убийца?.. Вижу я, вы, москали, дадите язык себе отрезать за вашего славного царя. Мы же, вольные дети степей, говорим одно и устами, и сердцем.

Шубин. Я уважаю казаков. Они православные и воюют с безбожниками… Господин атаман, дозволь бедному купцу следовать в твоей тени. Она убережет его от всякой дурной встречи.

Юрий. Куда путь держишь?

Шубин. В Углич, если Богу будет угодно.

Юрий. Ей же ей, меня так и подмывает проводить тебя туда…

Шубин. Батюшка, коли ты окажешь мне такую честь, мой дом — твой дом… Но найдешь ли ты дорогу среди этих лесов и болот?

Юрий. Ничего не бойся… Может ли казак заблудиться там, где есть мох или трава?..[15] Только вот помоги мне прикрыть землей и камнями это тело… (Помолчав.) Как давно он умер?

Шубин (удивленно). Но тебе лучше знать.

Юрий. Я говорю о царевиче Дмитрии.

Шубин. Он преставился в 7099 году…[16] Тому двенадцать лет… Пятнадцатого мая.

Юрий. Преставился… от удара кинжалом в горло.

Шубин. Бог знает… Я там не был. Да пребудет он в раю, невинный!

Юрий. Видел ты этого Дмитрия?

Шубин. Раз сто, не меньше. Это я продал ему последнее его ожерелье из жемчугов… я хотел сказать, из орешков.

Юрий. Ты золотарь?

Шубин. Ваша светлость… у меня ничего нет… я бедный купец.

Юрий. Уж не думаешь ли ты, что запорожец станет обирать путника, с которым только что разделил хлеб-соль? Успокойся. Незачем тебе держаться за пояс обеими руками. Мне неинтересно знать, что там внутри… Так ты говоришь, царевич был белокур?

Шубин. Да, приблизительно как ты… (Внимательно приглядывается к нему.) Ах!

Юрий. Почему ты так пристально рассматриваешь меня?

Шубин. Нет, ничего, атаман-батюшка… Только вот отметина, что у тебя под правым глазом…

Юрий. Так что же? Она у меня с рождения. Ну, в путь.

Шубин. Как? И ты не поставишь креста на этой могиле?

Юрий. Ты прав. Я и забыл. Вот так, две палки и кусок веревки… всех-то делов… Красив ли город Углич?.. Вот и ладно. Герасим, Герасим, покойся в мире, если в том краю, куда ты отправился, есть покой… По коням, господин торговец орехами. (Уходит, напевая.) «Поплывем мы, друзья, по Дону Ивановичу[17], туман укроет нас, а луна зашла…»

Шубин (в сторону). У него вид честного юноши… Странное сходство!

Выходит.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Дом Шубина в Угличе. Его жена Акулина следит за приготовлениями к обеду.

Сцена первая

Григорий Отрепьев, Акулина.

Григорий (входя). Благословен Господь! Лучше прийти к началу обеда, чем к концу сражения. Даже на улице пахнет щами, а у тебя и бутыль в руках. Здорово тебе, Акулина Петрова, здорово, кума.

Акулина. Добро пожаловать, Григорий Богданович, вот уж не ожидали увидеть тебя здесь! Мы думали, ты в Свято-Никольском монастыре.

Григорий. Что поделаешь, кума?.. То я не могу ужиться с настоятелем, то он со мной. В этот раз мы расстались по обоюдному согласию. Я пришел покрутиться здесь, покуда дядя мой Смирной не уладит моего дела и не сыщет мне более человеколюбивого настоятеля. Он там всемогущ. Шпион Бориса, или секретарь, или соглядатай, уж и не знаю кто…

Акулина. Ах, Григорий, опять проказишь, батюшка мой, об заклад бьюсь. Когда же ты остепенишься?

Григорий. Когда Борис станет гнать такую плохую водку, что честной народ уже не сможет ее пить… Черт побери, думаю, это будет на следующей неделе. Стыдно христианам терпеть это. Подумать только, дворянину да не иметь перегонного аппарата для себя и своих друзей!.. Но я вижу, у вас праздник? Уж не родила ли ты нового младенчика, кума?

Акулина. Экий вы, Григорий Богданович! Муж из странствия вернулся. Он избежал больших опасностей, друг мой любезный, и об эту пору мог бы находиться у татар в узилище, кабы не молодой запорожский казак, ставший ему проводником до самого дома. Он наш гость, да благословит его Господь.

Григорий. Черт побери! Давно я говорю, близок конец света. Вот уж и чудеса начинаются. Где это видано, чтобы казак помог купцу, коли только не в том, чтобы освободить его от поклажи. Эй, да ведь это наш славный Шубин!

Входят Шубин и Юрий.

Сцена вторая

Те же, Шубин и Юрий.

Шубин. А, вот и ты, Гришка! Что поделываешь в Угличе, негодник? Гость дорогой, представляю тебе преподобного Григория Богдановича Отрепьева из Свято-Никольского монастыря, теперь уже, может, и настоятеля…

Григорий. Нет еще, нет еще… Сначала надобно, чтобы наш святоша патриарх распределил меня по моему выбору. А ты, кум, все молодцом…

Шубин. Гость дорогой, окажи честь, снизойди до этого скромного стола. Жена! Водки. Твое здоровье, господин атаман… Однако я до сих пор не знаю ни твоего имени, ни как тебя по батюшке[18].

Юрий. Мое имя? (Помолчав, со смехом.) Дмитрий Иванов.

Шубин. Твое здоровье, Дмитрий Иванов! Это водка 7099 года.

Юрий. Года смерти царевича.

Григорий. Года, когда он был вероломно убиен… Еще стакан. Его здоровье!

Шубин. Шш, Григорий! Садись, гость дорогой… А ты сюда, Гришка. Молитву, Гришка, тебе бы читать, но закон велит, чтобы это был отец семейства. (Стоя с молитвенно сложенными руками.) Господь, спаси и сохрани тело и душу Бориса, царя нашего, единственного христианского монарха на земле, которому другие государи рабски служат, чей разум есть кладезь мудрости, а сердце полно любви и великодушия. Аминь[19].

Григорий. Аминь, и выпьем.

Юрий. Что это еще за молитва такая? Уж не безумец ли этот Борис, коли считает себя единственным христианским монархом на земле?

Шубин. Гость дорогой, почтенный мой спаситель, да будет мне дозволено напомнить тебе, что мы не на берегах Днепра в достойном уважения запорожском курене. Мы на Святой Руси, где опасно дурно говорить о царе-батюшке… Хотя среди нас только православные христиане, неспособные донести на тебя… Ешьте на здоровье.

Григорий. Хорошо сказано. Однако мы здесь, чтобы веселиться, а когда речь заходит о Борисе, больше хочется плакать, чем смеяться… Известно ли вам, что в Москве мрут с голоду? А царь в Кремле пирует и приговаривает: «Чтоб эти москали сдохли! Это мятежники, которые не любят меня». Он и вправду не пускает в город обозы с зерном.

Шубин. Да выпей же, Григорий, и не будь смутьяном.

Григорий. Здесь нет слуг, а значит, и шпионов, а стены толсты. Время от времени надобно облегчать душу. С тех пор как стало известно, что Борис приказал убить царевича, он изобрел тьму адских уловок, дабы заставить народ забыть о своем преступлении. Верите ли, брат Дмитрий, в 7099 году он поджег лавки купцов на главной площади! «Это заткнет им рот», — сказал он… Его ухватки!

Шубин. Ох, Григорий!

Григорий. Я видел, как они горели… Но это еще цветочки. Потом он написал хану Касим-Гирею, чтобы тот пришел к нам со ста тысячами татар, грабя и руша все на своем пути. «Прекрасно, — сказал он, — татары помешают им думать о царевиче Дмитрии».

Шубин. Ох, Григорий!

Григорий. Доказательство, что их позвал Борис, то, что он отправил нашу армию в Казань на арбузы, когда татары как раз переходили Оку. Хватит!.. Все-таки святой Николай и святой Сергий сделали так, что Касим-Гирей как пришел, так и ушел… А что же Борис? А Борис хранил спокойствие. Он был регентом… Бедный царь Федор позволял ему все делать по своему разумению… Все ему сходило с рук, он был высоко… Ловко приготовленная похлебка отправила Федора вслед за его братом Дмитрием и отцом Грозным.

Шубин. Ох, Григорий!

Григорий. Дай же мне сказать! Я видел, говорю я вам, я сам видел царя Федора, распростертого на его парадном ложе. Было на что посмотреть, не ради красного словца… Тысячи свечей, парча, прусское полотно, после службы вволю водки… В тот день мы устроили знатную пирушку… уж такую… О чем это я говорил?

Юрий. Ты говорил, что видел царя Федора…

Григорий. Ах да! Так вот. Он был раздутый, весь зеленый, зеленей капусты! Я говорю только то, что знаю… Да, а еще принц Иван Датский…

Шубин. Он женится на царевне Ксении, дочери Бориса.

Григорий. Хорошо ли это, отдавать христианку принцу-безбожнику?.. Но Борис передумал… Принц Иван пообедал у него… его, говорят, принесли мертвецки пьяным… И он уже никогда не протрезвеет.

Шубин. Что ты хочешь сказать?

Григорий. Что он хлебнул вина, которое Борис бережет для своих добрых друзей… Зря, что ли, три финских колдуна по ночам настаивают травы, те самые, что они собирают на ущербе луны на Серпуховском кладбище?

Шубин. Как, датский принц умер?!

Григорий. Я давеча узнал об этом от монаха, прибывшего из Москвы… И никого не удивляет, что царь запретил бальзамировать тело, как того хотел датский лекарь. «Нет, — сказал Борис, — тогда увидят, что у него в желудке»[20].

Шубин. Это невозможно! Царь любил его больше, чем собственного сына Федора.

Григорий. Вот он и неутешен… Он плачет, словно крокодил, съевший младенца… ибо хотел бы съесть еще одного… Э, он прекрасно видел, что все русские любят этого доброго принца Ивана… Знаете ли вы, что он собирался перейти в православие?.. Мне отец Алексий сказал. Он узнал от виночерпия принца… Вот уж у кого была прекрасная прусская водка!.. А Борис был прав… ибо весь народ однажды сказал бы Ивану, после его крещения: «Будь нашим царем и освободи нас».

Шубин. Боже мой, какое горе! А я как раз закончил жемчужное ожерелье для свадьбы царевны!

Григорий. Ба, она найдет другого мужа, и тот купит у тебя твое ожерелье. Право слово, друзья-товарищи, коли Борису нужен зять, я охотно могу предложить себя; царевна мила, словно ангел. Только, когда тесть пригласит меня на обед, я скажу: «Извините, но у меня нет аппетита». Время, в которое мы живем, друзья-товарищи, требует быть внимательными к тому, где мы обедаем, и следить за пищеварением. Но, господин запорожец, глядя, как вы едва прикасаетесь к еде, можно подумать, будто вы испытываете какое-то сомнение в кухне нашего хозяина. Будьте спокойны. Здесь не знают рецептов тех напитков, что производятся в Кремле.

Шубин. Ох, Григорий!

Юрий. Я больше не голоден, и мне доставляет удовольствие слушать тебя.

Григорий. Ваше здоровье, дружище. Всегда есть невозможно, но можно всегда пить, как говаривал чудовский настоятель.

Акулина (глядя в окно). Ах, шведский принц… Смотрите-ка, он заходит к нам во двор.

Григорий. Черт бы побрал принцев, которые заявляются во время обеда.

Шубин. Молчи; побегу в лавку, приму его. (Выходит.)

Юрий. Шведский принц в Угличе!

Григорий. Забавный принц этот Густав. Его подданные изгнали его… Странный принц… Он рожден быть аптекарем… Это алхимик… большой ученый… Именно поэтому Борис принял его… слышите меня, чтобы тот настаивал его напитки… Но этот принц Густав, хотя он немного и дурачок… он славный малый… Он сказал: «Я не хочу». Тут-то его и сослали в Углич… Вот те крест, ему еще повезло. Хочешь, скажу тебе правду?.. Густав выпутался из беды со своими шведами, которые хотели его утопить… Его дядя, нынешний король Швеции, много раз хотел отравить его… Он приказал стрелять в него из пищалей… Подсылал к нему убийц… Но у Густава есть черные книги, ты меня слушаешь? Которые подсказывают ему, с какой стороны приближается опасность. Мы таких называем звездочетами, да самыми хитрыми… Но коли он улизнет и от Бориса, значит, он гораздо хитрее, чем я думаю… Да на всякого мудреца довольно простоты. Однажды Густав получит бутылку испанского вина… Борис такую отправил в прошлом году царю Симеону Бекбулатовичу. Тот пьет. Хорошо. Вот он и ослеп[21].

Входят Шубин и Густав, под мышкой у последнего большая книга.

Сцена третья

Те же, Густав и Шубин.

Густав. Я бы не хотел тебя беспокоить, дружище Шубин. Я пришел поболтать с тобой, но не хочу лишать твоих гостей общества хозяина. (Садится.) Друзья мои, садитесь; продолжайте.

Шубин. Ваше высочество, мы знаем свои обязанности.

Густав. Нет, садитесь. И я присяду. Акулина Петрова, подай мне стакан. Ваше здоровье, друзья! Судя по костюму, этот юноша иностранец?

Шубин. Это славный казак из-за порогов[22], он сопровождал меня в моем путешествии, ему я обязан спасением моей жизни и драгоценных украшений, которые стоят гораздо дороже. Дмитрий Иванов, целуй руку его высочеству.

Густав. Дмитрий? У тебя имя, дорогое для русского слуха. Коли ты оказал услугу моему другу Шубину, ты отважный человек, и я тебя ценю. Мой дорогой Шубин, я узнал, что ты вернулся из Астрахани, и тут же поспешил к тебе, дабы ты разъяснил небольшую трудность, которая смущает меня.

Шубин. Я? Ваше высочество знает все, я же ничего не знаю.

Густав. Да, но ты искренний человек и прибыл из Астрахани. Видишь эту книгу? Это описание путешествия по России, составленное лет пятьдесят тому благородным бароном Херберштейном, почтенным автором, достойным уважения, но делающим, возможно, необдуманные выводы, которые он основывает на непроверенных свидетельствах и очень странных фактах… Вот что он говорит нам об Астрахани… это на странице сто пять… Поскольку ты не знаешь латыни, я переведу тебе этот отрывок по-русски.

Шубин. Ваше высочество еще и латынь знает! Значит, оно знает все языки?

Густав. Только некоторые, друг мой, только некоторые… Ага, вот: «…На берегах Яика, возле Астрахани, встречается круглое зерно размером чуть больше дынного семени. Коли посадить его в землю, вырастает нечто похожее на ягненка высотой в пять пальмовых деревьев. Голова и уши у него точь-в-точь как у новорожденного ягненка, а его восхитительно тонкое руно используется для оторочки головных уборов вельмож. Это растение, если можно его так назвать, имеет кровь, а вместо плоти некое подобие мякоти, как у раков. К земле оно прицепляется толстым корнем, выходящим из пупка ягненка, и, когда он поедает всю траву вокруг, сей корень отсыхает и отмирает. Вышеозначенное растение имеет восхитительный вкус, и до него особенно охочи волки…»[23] Скажи мне, Шубин, слышал ли ты об этом чудесном растении?

Шубин. Да, сударь, мне даже предлагали показать его; но для этого надо было идти на берега Яика, к калмыкам, и близость этих басурман испугала меня.

Юрий. Это бабьи сказки, которые наши казаки рассказывают москалям, принц Густав. Тому два года я сопровождал атамана Евангеля в военном походе на Яик. Я видел калмыцких баранов, дающих это драгоценное руно. Мы часто берем у калмыков их славных баранов, я сотни раз ел их мясо; но поверь мне, они бродят по степи так же, как и наши, и не привязаны к земле никаким корнем. Автор книги, которую ты держишь в руках, обманщик или глупец. Ягненок-растение — это невозможно.

Густав. Я тебе верю, ибо ты видел калмыцких баранов и ел их мясо; но, дитя мое, ни про что никогда не говори, что это невозможно. Кто знает все возможности природы? Кому известны пределы созидательной мощи? Любой голландский мореплаватель скажет тебе, что на побережье Индийского моря растут деревья, плоды которых, падая в волны, превращаются в рыб… Невозможно! Нет ничего невозможного, милейший. Я жив, я разговариваю с вами, друзья, после этого все уже кажется мне возможным. Когда мой несчастный отец был свергнут, мой дядя приказал, чтобы меня бросили в море. Тогда мне был всего год, и некому было защитить меня. Меня засунули в мешок, к мешку привязали ядро и понесли меня на бастион, чтобы скинуть оттуда… И что же? Кто видел, как мои палачи тащили меня, сказал бы, что выскользнуть из их рук невозможно. Однако вот я разговариваю с вами в славном городе Угличе… Сын мой, надо говорить: «Что Богу угодно, то всем пригодно».

Юрий. А ваш дядя жив? Смогли ли вы отплатить ему тем же?

Густав. Он умер королем. Мысль совершить ему зло никогда не приходила мне на ум. Часто в глубине души я благодарю его за доставленное счастье, в коем судьбой мне, казалось, было отказано.

Юрий. Какое же это счастье?

Густав. Счастье быть свободным и мирно продолжать занятия для своего наслаждения. Не будь этого дяди, я теперь был бы королем, обремененным делами, ненавидимым одними, преданным другими, желающим творить добро… Да, я всегда желал бы творить добро… Но к несчастью, для того, чтобы видеть, у короля есть только глаза его министров, и он часто ошибается. Как король я мог бы совершить зло… а сейчас, бедный изгнанник, я никому не могу навредить. В поте лица своего я приобрел некоторые знания, которые однажды могут пригодиться мне подобным. Во всех моих успехах, друзья мои, я всегда славил Господа… Я никогда не был более счастлив, я думаю, чем когда в Торне посещал занятия ученого профессора Рудбекиуса. У меня не было ни гроша, и, дабы заработать на хлеб… мне до сих пор смешно, я устроился служителем в конюшню. По ночам я чистил лошадей на постоялом дворе; днем ходил в школу… Я тогда чувствовал себя гораздо свободнее, чем мой дядя Иоанн на своем троне в Стокгольме… Тогда я простил ему, прощаю и нынче.

Юрий. Я не посещал занятий профессора, о которых говорит твое высочество… Моей самой большой радостью было принести в Днепровский лагерь на конце моего копья голову татарского мурзы, который задел меня своей стрелой. Принц Густав, был бы я атаманом запорожцев, я хотел бы привести тебя в твою страну с десятком тысяч наших старых днепровских копий.

Густав. Благодарю тебя за великодушие, мой друг. Пусть моя бедная Швеция никогда не увидит твоих запорожцев! Я не хочу быть королем.

Юрий. А все же хорошо говорить хочу и подчинять себе.

Густав. Тебе только двадцать лет, не так ли?

Юрий. Я всего лишь бедный казак и повелевал только своим конем, но это уже кое-что. Стоит засвистеть моему кнуту, как он бросается в гущу стрел и пищалей. Он боится меня пуще смерти… А король повелевает людьми, говорит им: «Идите убивать!»

Густав. Грустные представления, юноша! Заставлять людей убивать легко: их природная жестокость не требует подстрекательства. Но скажи мне, не велико ли предназначение убеждать людей, показывать им путь к спасению, утешать их в горестях, просвещать их своим знанием?.. Ты не находишь это поистине прекрасным?.. Сравни славу тех набожных апостолов, что принесли в этот край свет христианства, со славой воинов, расширивших пределы страны своими победами…

Юрий. Был бы я царем… Эх…

Густав (с улыбкой). Почему бы тебе не быть им?.. Не говорили ли мы давеча, что нет ничего невозможного? Рожденный принцем крови, ныне я бедный философ, алхимик. Ты живешь в стране, чьи граждане становились властителями.

Юрий. Я не умею ни пользоваться кинжалом, ни делать ядовитые настои…

Шубин. Гость дорогой!

Густав. Трон всегда обходится дороже, чем он стоит. Ну ладно. (Встает.) Дмитрий, приходи ко мне. Расскажешь про Яик и животных, на которых ты охотился в степи.

Акулина. Ваше высочество, соблаговолите снизойти выслушать мою униженную просьбу. Вот мой сын, бедный малютка, которого я месяц назад отняла от груди; соблаговолите взглянуть на его руку и сказать мне, какова будет его судьба в этом мире.

Густав. Об этом надо спрашивать финнов да цыган, дорогая. Прежде я и правда немного занимался астрологией; но это, я думаю, все химера.

Акулина. Ах, ваше высочество, вы такой ученый! Вы предсказали лунное затмение, и луна затмилась точно в назначенный вами час. Вы предсказали, что вишневые деревья померзнут, и они померзли. Не говорили ли вы Михаилу Ракову, что он будет сослан, и вот он в Пелыме, в Сибири. Смилуйтесь, скажите мне, какая участь ждет это невинное дитя.

Густав. Ну ладно, лучше сделать то, что взбрело женщине в голову. Посмотрим ладонь. Будем действовать согласно правилам хиромантии, то есть прорицать, внимательно рассматривая линии руки. Что ж, судя по тому, как этот малец сжимает кулачки, он не даст пропасть дукатам своего папаши Шубина. Настоящий купец, хороший золотарь, который не примет граната за рубин, а венецианский жемчуг отличит от восточного. Ну-ка, матушка, взгляни сама на эту линию на ручке, как прямо она идет, ее не пересекает ни одна складка: жизнь счастливая, жизнь спокойная; деньги, никаких тревог, никаких заслуг… (Целует ребенка.)

Акулина. Да благословит вас Господь! Он будет счастлив! (Лобызает руку Густава.)

Юрий. А мне, ваше высочество, вы не расскажете мой гороскоп? (Подставляет раскрытую ладонь.)

Густав. Твоя рука удивляет меня… Кто ты, откуда пришел?

Юрий. Я был запорожцем… Но кем я буду потом?

Густав. Ты, верно, сын атамана?

Юрий. Приемный. Я никогда не знал своих родителей.

Густав. Линия жизни у тебя короткая… но блистательная. Поистине! В конце концов, хиромантия — это наука, не основанная ни на чем серьезном; но… это странно! Ты запорожец? Если бы ты был сыном короля, я бы тебе сказал… Все это безумие!

Юрий. Короткая и блистательная, о такой жизни я и мечтал.

Густав. Посмотри на меня. Твой взор полон отваги… У тебя взгляд, как у льва.

Юрий. Хотелось бы и его когти.

Густав. Ты еще очень молод, но у тебя уже морщины. Догадываюсь, что ты много страдал. Эти знаки не обманут меня. Я близко знаком с нищетой.

Юрий. Страдал? Нет, я совсем не страдал. Голод, усталость… ведь не это?

Густав. Ты познал другие страдания; страдания души: хотеть и ничего не мочь.

Юрий. О да!

Густав. Однако в твоих глазах и на твоих пока безусых устах я читаю решимость, которую ничто не остановит. Такие люди, Дмитрий, могут то, что хотят. Ты повелевал только своим конем; стоит тебе захотеть, и ты будешь повелевать людьми.

Шубин. Когда-нибудь он станет богатым атаманом или толстым и жирным капитаном стрельцов.

Г устав. Атаманом? Довольно ли для него этого? Остров, где находится ваш большой курень, кажется тебе маленьким, не так ли?

Юрий. У нас еще есть степь.

Густав. Ты мне нравишься, и ты пугаешь меня… Дитя, ты презираешь людей; ты их презираешь слишком, но недостаточно. Ты считаешь их подлыми, но, верно, не знаешь, как они злы. Чрезмерное доверие может погубить тебя… Знаешь ли ты грамоту?

Юрий. Прежде я немного учился, в семинарии. Я умею читать и писать; знаю польский, несколько слов на латыни; я могу говорить с нашими пленниками татарами на их языке.

Густав. Почему, начав учиться, ты не закончил? Почему ты покинул школу?.. Хотя понятно, ты больше любишь повелевать, чем подчиняться. Сабля показалась тебе прекрасней, чем книга. Берегись! Другая сабля может сломать твою.

Юрий. Наши предки говорят: кто первее, тот правее.

Густав. А Писание говорит: «…кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом…»[24]

Юрий. Какая разница! Все равно когда-то придется умирать.

Густав. Да, но, умирая, надо иметь право сказать себе: то доброе дело, которое я мог, я совершил.

Юрий. Конечно, я хотел бы сказать это в свой смертный час, но хочу добавить: то, что было посильно предпринять моему сердцу, исполнить моей руке, — то я совершил.

Густав. Господь да направит тебя, дитя! Fata viam invenient[25]. Хотел бы я, чтобы ты родился на троне вместо меня. Если задержишься в Угличе, заходи повидать алхимика в изгнании. Прощайте, друзья мои.

Выходит в сопровождении Шубина.

Сцена четвертая

Акулина, Григорий, Юрий, Шубин.

Акулина. Какой большой ученый и какой добрый господин!

Григорий. Клянусь честью, дорогой мой товарищ, примите мои поздравления; вы будете запорожским атаманом, коли однажды не станете царем вместо Бориса. В любом случае я смиренно рекомендую себя вашему величеству, коли вам надобен священник. Мне кажется, вам нравятся короткие службы, все будет исполнено по вашему желанию. Пью за ваш успех на Днепре или на Москве. Вы со мной не согласны, мой милостивый князь?.. Предсказание Густава лишило его дара речи… Он не видит и не слышит… Черт возьми! Друг мой, пью за твое здоровье… Ну что, что ты на меня так уставился? Я что, татарин, что у тебя сделалось такое свирепое лицо?

Юрий. Его дядя хотел убить его… А ему всегда удавалось спастись.

Григорий. Кому?

Юрий. Принцу Густаву. Как он спасся?

Григорий. Ничего об этом не знаю. Он ведь философ, алхимик, некромант. Всем этим людям служит дьявол… Так что, вы не пьете?.. Как хотите, благородный господин. Твое здоровье, Акулина Петрова!

Шубин (входя). Возвращайтесь к столу, гости дорогие, и не обращайте на меня внимания. Я разжег печь, мне надобно сделать отливку. Добрый принц этот Густав! Он часто вот так заглядывает в мою лавку. (Говоря это, он выбирает старые украшения, чтобы расплавить их.)

Григорий. Все эти иностранцы накидываются на нашу Россию, как воронье на труп. Густав, принц датский… Впрочем, что далеко ходить, разве Борис не татарин? Дед его крестился, говорят. По мне, он так и остался безбожником, как его внук.

Шубин. Оставь наконец нашего славного царя, Григорий. Не будет тебе пути в Москву, поверь мне, коли не накинешь узду на свой поганый язык.

Григорий. Вот узда, которую мне приятно ощущать во рту. (Пьет.)

Юрий. Остался ли еще кто-нибудь из слуг царевича?

Шубин. Нет, большинство было сослано с его дядьями, Нагими, этими добрыми господами, за то, что убили царских офицеров, которых они обвинили в умерщвлении младенца. Да сжалится над ними Господь! Толкуют, такая страшная страна эта Сибирь! Здесь осталась только мамка царевича, бедная старая женщина, живущая подаянием добрых христиан.

Юрий. Как ее зовут?

Шубин. Оринка Жданова. Она помешалась, эта бедная женщина… она не может поверить, что вскормленное ею дитя мертво… Взгляни, вот реликвия царевича — печать, которой запечатывали его письма…. Она из чистого золота и весит почти две унции… Лучше будет ее переплавить: не понимаю, зачем я ее сохранил.

Юрий. Покажи мне. (Читает.) «Дмитрий Иванович…» Это и мое имя. Продай мне эту печать, Шубин, она мне пригодится, когда я стану запорожским атаманом…

Шубин. Но на печати выгравирован герб России…

Юрий. Ну и что? Вот польские дукаты; возьми, сколько тебе причитается. Эта вещь мне нравится.

Шубин. Но…

Григорий. Лучше купи себе кафтан или черную баранью шапку; что ты будешь делать с этой безделушкой?

Шубин (Юрию, тихо). Впрочем… если вам хочется эту печать… она ваша. Счастлив буду отдать ее вам.

Юрий. Я хочу заплатить.

Шубин. А я вам ее отдаю… Она мне недорого обошлась… Я получил ее от несчастного секретаря царевича, он продал мне ее перед отправкой в Сибирь…

Юрий. Как звать секретаря?

Шубин. Иван Федорович Ленской.

Юрий. И все же, сколько это стоит?

Шубин. Соблаговолите принять как смиренный дар вашего хозяина.

Юрий. Забери коня атамана; я тебе его дарю.

Шубин. Увы, я не смогу на него взобраться… Надобно быть казаком, чтобы подчинить себе столь злобное животное.

Юрий. Значит, ты ничего от меня не хочешь?

Шубин. Ничего, только соблаговолите вспомнить о вашем угличском хозяине.

Юрий. Я о нем вспомню. (Пожимает ему руку.) В какой стороне церковь? Справа?

Шубин. Эх, Бог ты мой! Вы говорите о церкви Спасителя…[26] но царь приказал снести ее… Святой Сергий слева, через несколько домов. Жена, покажи ему дорогу.

Юрий. Хорошо, хорошо.

Выходит с Акулиной.

Сцена пятая

Шубин, Григорий.

Григорий. Бедный простофиля! Кто же отдает запорожцу просто так две унции золота! Ведь ты мог получить прекрасного ногайского коня и половину его дукатов! Тебе прямо в руки шло надуть запорожца!.. Кстати, он мне совсем не нравится, этот твой гость. Слишком молчалив. И не пьет — будто татарин. Он показался мне неискренним… Ты уверен, что это не шпион Бориса?

Шубин. Вот уж нет!.. Он благородный юноша… Но все это очень странно… Мне бы хотелось повидаться с Оринкой Ждановой!.. Что-то в этом есть…

Григорий. Какая муха тебя укусила, кум? У тебя такой же таинственный вид, как у твоего запорожца.

Шубин. Я? Да ничего… то есть… Тебе ничего нельзя сказать… Ты повторяешь в кабаках все, что услышал…

Григорий. Можно подумать, я не умею хранить тайны… Ну и кому же я рассказал, что ты утаил полфунта золота от чаши, которую Борис…

Шубин. О!

Григорий. Так в чем же дело? Жена твоя вышла, запорожец, святоша, пошел в церковь молиться… ну же, говори!

Шубин. Да это просто идея… фантазия…

Григорий. Что ж за идея?

Шубин. Ладно… Эта блаженная Жданова верит, что царевич не умер… А что, коли это мы все блаженные?

Григорий. Это ты блаженный. Как, ты воображаешь…

Шубин. Шшш! Не так громко… Эта отметина, что была у царевича под правым глазом…

Григорий. Как? Запорожец?!

Шубин. А Мария Федоровна, его мать? Ты знаешь, что она была смуглая, как все южанки?..

Григорий. Он-то черен, как калмык… но волосы у него светлые.

Шубин. Наш славный царь Иван Грозный был светловолос.

Григорий. Да, правда, когда он супит брови…

Шубин. Ты видел его глаза, когда он заметил печать?

Григорий. Он на нее прямо-таки кинулся.

Шубин. В пути он не переставая расспрашивал меня о царевиче, о Борисе, о том, что случилось в нашем злосчастном городе в 7099 году.

Григорий. И со мной ни о чем другом не говорил.

Шубин. И как запросто он беседовал с принцем Густавом… А все, что принц ему сказал… Ты слышал?

Григорий. Да нет, это блажь! Ясно же, что Дмитрий мертв. Князь Василий Шуйский прибыл сюда вести расследование через три дня после убийства… Все здешние жители видели тело царевича, выставленное на парадном ложе в соборе.

Шубин. Но ложе было двенадцати вершков в высоту и окружено стрельцами. Кто мог разглядеть лицо младенца?

Григорий. Но царица, его мать, которая теперь постриглась в монахини…

Шубин. Разве тебе не известно, что мать принца Густава тоже сказала, что ее сын умер, дабы еще надежнее устроить побег?.. Меня вот что занимает… как только сын ее умер, наш славный царь (да хранит его небо!) заставил ее постричься в монахини.

Григорий. Черт побери, забавная получается история.

Шубин. Не слишком.

Григорий. Почему это?

Шубин. Коли этот предъявит права…

Григорий. На трон? То-то будет забава. Хотел бы я видеть лицо Бориса, когда он узнает эту новость.

Шубин. Очень надеюсь, что он ее не узнает… Гришка, будь хотя бы честным человеком… Кто бы он ни был, это мой гость.

Григорий. Нет, это невозможно… потому что, коли бы Дмитрий не умер…

Шубин. Но эта отметина, отметина под глазом…

Григорий. Да, тут и правда есть что-то странное… но…

Шубин. Пойду скажу жене, чтобы привела мне Жданову… Иногда она говорит, как разумный человек… и помалкивай обо всем, что я тебе сказал!

Уходит.

Сцена шестая

Григорий (один). Может, он просто дерзкий плут. Цыган красит вам лошадь, приделывает ей накладной хвост, вставляет новые зубы… Так же можно и нового царевича справить… Вот бы рассказать Борису или его брату Семену Годунову!.. Сотня рублей, быть может… Да, а еще, быть может, удар ножом вечером, по возвращении из монастыря… Он не любит, когда дуют на пепел этого угличского дела или вмешиваются в государственные тайны… С другой стороны, коли этот запорожец этак вот разъезжает по стране, значит, за ним влиятельная партия… Карманы у него полны золота… Коли он добьется успеха, он озолотит тех, кто ему помог… надобно приглядеться к этому человеку… А вот и он.

Сцена седьмая

Юрий, Шубин, Григорий.

Юрий. Да, мой дорогой Шубин, я уезжаю, и немедленно. Нам, степным людям, не дышится вольно в ваших городах.

Шубин. Я хотел бы долго располагать вами, мой почтенный гость, но не смею удерживать вас в моем смиренном жилище. Могу ли я знать, куда вы направляетесь?

Юрий (с улыбкой). В Москву!

Григорий. В Москву!

Юрий. Прощай же, дорогой Шубин. И коли однажды мы встретимся в Москве или на Днепре, знай, что во мне ты найдешь друга. Прощай и ты, Григорий Богданович. Быть тебе богатым настоятелем!

Григорий. Да свершатся предсказания шведа, Дмитрий Иванович! Соблаговолите тогда вспомнить о бедном монахе, вашем смиренном слуге. (Юрий выходит в сопровождении Шубина. Григорий смотрит через окно во двор.) Счастливого пути!.. Какой он ловкий!.. Вот уже в седле… И правда, коли внимательно к нему приглядеться, в нем обнаруживаешь нечто… нечто царственное… Гляди-ка, он даже шапки не снимает перед этим купцом, чьи сундуки полны жемчуга… Да, но можно гордость принца спутать с грубостью запорожца… Вот и наша блаженная старуха…

Сцена восьмая

Григорий и Шубин. Акулина вводит Орину Жданову.

Шубин. У тебя веселый вид, матушка, а глаза блестят, как прежде, когда ты танцевала с парнями при дворе усопшего царевича… Хочешь стакан водки?

Орина. И нынче можно танцевать, и еще потанцуют… Твое здоровье, батюшка… (Тихо.) Его здоровье.

Шубин. Чье это — его?

Орина. Ты сам хорошо знаешь, младенца… Я была уверена… И я снова видела его…

Шубин. Да ну? Снова его видела?

Акулина. Кого, да кого же?

Шубин. Того, с кем прежде плясала?..

Орина. Того… того, кто заставит поплясать других.

Шубин. Скажи-ка мне, Оринка Жданова, когда эта беда… ты понимаешь? Когда эта беда приключилась… ты была там… когда царевич…

Акулина. Вот еще! Ты хочешь заставить ее снова рассказать ту же историю?

Шубин. Оставь меня, жена… Когда царевич умер, ты…

Орина. Он не умер!.. Это ложь наших врагов!

Шубин. Ты хорошо видела, что произошло?..

Орина. Еще бы я не видела! Там был святой Михаил со своим золотым щитом, который он выставил перед ножом, а святой Николай пришел и говорит мне: «Не плачь, Оринка Жданова, не печалуйся: я за все отвечаю. Я положу его в свою ладью и перенесу на остров в Синем море, пока не придет срок».

Григорий. И что же ты сказала святому Николаю?

Орина. Я ему отвечала: «Ваше преосвященство, не в обиду вам будь сказано, как же это дитя будет без меня? Я пою ему песни, чтобы он уснул, я кормлю его, вы же знаете, что нынче, когда царица в монастыре, нельзя, чтобы эта гувернантка Волохова прикасалась ни к какой посуде… Царица запретила, да и…»

Шубин (тихо). Уже пьяна!.. (Громко.) Но как же все-таки другие не заметили, что он исчез?..

Орина. Злодеи, убийцы, ты хочешь сказать… Да вот как… Вошел человек, казак… нет, я подумала, уж не татарин ли… казак, христианин… И у него в руке был нож… Там был и младенец, по правую руку святой Михаил, по левую — святой Николай, и дитя щелкало орешки… Человек входит… толкает меня… подожди-ка… Его звали Герасим… у него еще другое имя было…

Шубин. Ладно, ладно, понятно… Но как ребенок исчез?

Орина. Я вам уже сто раз говорила. Святой Николай посадил его на спину прекрасного белого коня, а святой Михаил положил на его место агнца.

Григорий. Ну да, как жертвоприношение Авраамово.

Орина. И Авраам там тоже был.

Шубин. Не повстречала ли ты сегодня на улице молодого человека в красном кафтане и черной бараньей шапке?..

Орина. Шш! Мы с ним полный час проговорили.

Шубин (Григорию, тихо). Ну? (Громко.) А, так вы разговаривали? Еще стаканчик, Оринка.

Орина. Да, я, по обычаю, сидела на каменном пороге… это все, что осталось от его прекрасного дворца!.. Душегуб! Все разрушил, все, что принадлежало этому драгоценному младенцу! Будь проклято его потомство!.. Каждый день я прихожу туда прясть шерсть. Мне все кажется, я его еще вижу, бедное дитя. Он резвится на травке и путает мне клубки.

Шубин. Так этот молодой человек говорил с тобой?

Орина. Шапка была у него надвинута на глаза, а воротник кафтана поднят. Он присел подле и говорит: «Матушка…» Меня словно кто ударил… Я думала, сердце выскочит… «Это здесь был дворец царевича?» — «Да, — говорю. — Да хранит его Господь, а врагов его поразит!» — «Аминь», — говорит. Потом он мне еще столько сказал… Знала ли я царевича… И царицу… в каком монастыре этот злодей заточил ее… и дядьёв… Любит ли по-прежнему Григорий Нагой старую водку? И жив ли еще Иван Ленской? Потом мы поговорили о дворце… Какой прекрасный дворец! Тронный зал царицы, а подмостки трона с персидским ковром, который он измазал вареньем… Так мы без устали говорили о тех временах.

Шубин (Григорию, тихо). Сейчас она в своем уме.

Григорий. А что молодой человек?..

Орина. Наконец он встал. «Вот, Оринка Жданова, — говорит. — Возьми эти десять дукатов. Прощай». И поцеловал меня, дорогое дитя! Как он прекрасен!

Шубин. Так ты узнала его?

Орина. Сразу, как увидела.

Григорий. Кто он?

Орина. Никому никогда не узнать этого… да вы скоро все узнаете… А ты, монах, коли ты родич или товарищ того ужасного татарина, что в Москве, передай ему, чтоб обратился, ибо через год я буду держать его голову в своем переднике… И я брошу ее в сточную канаву на главной улице, это так же верно, как то, что меня зовут Орина Жданова… Он обещал отдать мне ее… Мой драгоценный младенец, я ничего у вас не прошу, кроме головы этого проклятого татарина… А, судари москали! Свора мятежников! Жиды и басурмане! Вы целуете крест перед Борисом и берете императора из татар! Вас наставят на истинный путь, жиды! Час близится! Шубин, батюшка, еще стаканчик. (Пьет.) Здоровье нашего славного царя Дмитрия Ивановича!

Убегает.

Сцена девятая.

Григорий, Шубин, Акулина.

Акулина. Она все так же не в себе, несчастная женщина!

Шубин (Григорию, тихо). Будь уверен, она сразу его признала.

Григорий. Какого черта ему делать в Москве?

Шубин. Главное, упаси тебя Бог хоть словом об этом обмолвиться!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Кремль. Палаты во дворце Бориса.

Сцена первая

Князь Федор Мстиславский, князь Василий Шуйский, бояре, депутация донских казаков.

Федор. Слишком долго государь сегодня в своем кабинете.

Василий. Он заперся с благородным Семеном Годуновым, а тебе ведомо, что Семен всегда долго говорит.

Федор. Всегда слишком долго для русских.

Василий. Семен умелый министр, радеющий об общем благе… Он знает обо всем, что происходит в этой обширной империи… Он уши нашего славного государя.

Федор. Хоть бы небу было угодно, чтобы у нашего государя были менее жадные до наветов уши!

Василий. Семен дворянин… Это радость — знать, что благочиние этой империи в таких хороших руках… Какое счастье для нашей Святой Руси, что в знаменитой семье Годуновых объединилось столь много разных талантов, да каких замечательных!

Федор. Экий ты льстец, Василий Иванович! А что ты думал о Семене, когда три месяца назад покидал свой прекрасный дворец в Москве, дабы отправиться в Сибирь? Не Семен ли Годунов хотел погубить тебя?

Василий. Это от его чрезмерного рвения. Каждый может ошибиться.

Федор. Я думал, ты более памятлив, Василий.

Василий. Я? Менее, чем кто-либо другой!.. Впрочем, к чему это в наше время?

Федор. Досадно, что ты ничего не помнишь. Я хотел было кое о чем у тебя спросить, но речь идет о царствовании Федора Ивановича, и ты, конечно, все забыл.

Василий. О чем ты хотел спросить?

Федор. Когда в 7099 году ты возглавлял следствие в Угличе, ты видел тело царевича…

Василий. Конечно, а как же. Все, что я тогда видел, все, что случилось в Угличе, было записано в рапорте, который мы со товарищи направили государю… Но чему ты улыбаешься и что за бумагу вытащил из-за пазухи?

Федор. Загадка, в которой я ничего не понимаю. Эту грамоту вчера вечером мне передал незнакомец.

Василий (читает). «Князю Федору Мстиславскому, первому боярину совета. Мы, Дмитрий Иванович, милостию Божией…» Что это такое?

Федор. Ты на печать взгляни. Да простит меня Бог, это печать усопшего царевича!

Василий. Передашь это письмо государю?

Федор. Думаешь, я должен?

Василий. Ты должен был бы отнести ему это письмо вчера, коли вчера получил… Взгляни, а я получил вот это сегодня поутру.

Федор (читает). «Князю Василию Шуйскому. Мы, Дмитрий…»

Василий. Такое же письмо. Он говорит… Самозванец дерзнул сказать, что он жив… что царевич Дмитрий жив, спасся от всех врагов…

Федор. Странно. А кто принес эту грамоту?

Василий. В церкви кто-то незаметно положил в мою шапку. Помешательство!.. Но надобно спешить, дабы предупредить нашего повелителя.

Федор. Невозможно, чтобы царевич был жив, ибо…

Василий. Обсуждать это, Федор Иванович, опасно, преступно.

Федор. Кой же черт мог написать это письмо?

Василий. Не знаю… может, кто-то, дабы нас испытать.

Федор. Бьюсь об заклад, это…

Василий. Несомненно, нет. Семен дворянин, и ему хорошо ведома наша преданность… А вот взгляни на этих дикарей, этих донских атаманов, сидящих на корточках, словно татары. Похоже, им не терпится. Послушаем, о чем они говорят.

Первый атаман. Брат Пантелейко, неужто ты не голоден? Мне досадно, что я оставил на ленчике седла мешок с мукой и фляжку… Сказать вам, братья атаманы… над нами насмехаются.

Второй атаман. И мне мстится, правда твоя. Уж за полдень, а царь не выходит.

Третий атаман. Я же говорил старейшинам, бесполезно идти в Москву.

Первый атаман. Во времена Грозного такого не случалось… Я был в депутации, которую донское войско отправило к нему в 7080 году с твоим отцом, Пантелейко, и твоим, Сережка. Только мы спешились, царь нас и принял. «Казаки, — сказал он, — это передовое войско нашей армии. Они должны быть первыми во всем». А там были послы Папы Римского и король безбожников[27]. Надо было видеть их лица, когда мы прошли вперед их… Эх, хороший правитель был этот Иван Грозный!

Второй атаман. Жаль, он не оставил этой стране наследника.

Третий атаман. Жаль, ему не оставили наследника.

Первый атаман. Тише, братья, мы в татарской степи. Поверьте, дети, кровь Мономаха и святого Дмитрия не иссякла. Поживем — увидим. (Шуйскому, разглядывающему его.) Господин боярин, не скажете ли, скоро ли появится царь?

Василий. Надеюсь, что скоро, дядя[28]. Вы пришли с Дона? Спокойно ли там?

Первый атаман. Когда конь оседлан, пищаль заряжена, сабля на боку, когда дети стоят в дозоре в степи, что мешает немного отдохнуть?

Василий. Между царем, нашим славным государем, и ханом мир и дружба.

Первый атаман. Да уж верно, дружба!

Василий. У вас прекрасный край, прекрасная река, прекрасные стада, много еды и питья… чего вам боле?

Первый атаман. Да, хочешь пить — вот тебе Дон Иванович…

Василий. Кроме донской воды, батюшка, у вас есть квас, водка…

Первый атаман. Водка, батюшка? Кто-то не хочет, чтобы мы ее пили.

Василий. Напротив, царь специально для вас ее делает.

Первый атаман. А ты, когда хочешь веселья, пьешь ли цареву водку?

Василий. Вы хотели бы снова иметь перегонные аппараты, как бывало?

Первый атаман. Всяк тем дорожит, что ему принадлежит.

Василий (Федору, тихо). Недовольны, шельмы. (Громко.) Ну что же, друзья, обратитесь к царю; конечно, он дозволит все, о чем вы попросите. И когда вы станете сами гнать свою водку, мы приедем к вам ее пить и есть осетров.

Федор. Коли Семен Годунов дозволит нам отправиться в путешествие.

Первый атаман. Вам нужно дозволение, чтобы идти куда вздумается?

Василий. А как же? Или ты принимаешь нас за ничтожных людишек?

Первый атаман. Видишь ли, батюшка, я не променял бы мою баранью шкуру на твою шубу из черной лисы, коли бы мне пришлось носить ее в Кремле… Но не патриарх ли это входит? На колени, дети, и попросим его благословения. Может, я и ошибаюсь, но это все, что мы принесем с собой в курень.

Сцена вторая

Те же, патриарх Иов в сопровождении Юрия в монашеской рясе.

Атаманы. Пресвятой отец, благословите нас, бедных грешников!

Иов (Юрию). Взгляни, сын мой, на смирение этих воинов. Эти казаки, коих ты так боишься, истинные православные христиане, поверь мне. Вчера я дал тебе прочесть легенду о сотском, который спасся, ибо уверовал. Господь призовет этих храбрых атаманов в свою охрану.

Федор (Шуйскому, тихо). И да охранит он их в свое удовольствие!

Иов. Князь Федор Иванович, вы учинили большой скандал.

Федор. Я, пресвятой отец?

Иов. Вы соблазнили Марию Александровну, дочь честного дворянина этого города. Вся семья в слезах пришла ко мне просить справедливости…

Федор. А не дал ли я им денег, мехов и кусков парчи?

Иов. Да, но честь семьи, князь, кто смоет с нее это пятно? Научитесь ли вы когда-нибудь управлять своими страстями?

Федор. Я молод, пресвятой отец. И вы знаете, что государь не дозволяет мне жениться[29].

Василий. Те же запреты существуют и для меня; но я соблюдаю седьмую заповедь. Что это за юноша с вами, пресвятой отец?

Иов. Юный сын Украины, которого латинисты преследовали, дабы заставить поддаться ереси. Господь осенил его. Он убежал и явился ко мне молить об убежище. Ежели по воле Божьей он приобретет большие знания, то составит гордость православной церкви. У него прекрасный почерк, пригодный для моих занятий. Ему знаком польский язык, и при его посредстве я надеюсь распространить свет среди наших братьев, притесняемых королем-безбожником.

Василий. Он кажется смышленым.

Иов. Главное, он набожен и послушен.

Входят Борис и Семен Годуновы.

Сцена третья

Те же, Борис и Семен Годуновы.

Федор (Василию, тихо). У государя мрачный и озабоченный вид. Горе нам!

Борис (Семену, тихо). Ты говорил, Смирной Отрепьев сегодня будет здесь, а его нет.

Семен. Он извещал меня, что покидает Углич и что его гонец опередит его всего на несколько часов. С той стороны все спокойно, поверь мне, государь. Вот депутация с Дона; я думаю, хорошо было бы принять ее, особенно учитывая то, что ты знаешь об их настроениях.

Борис. Пусть подойдут.

Семен. Атаманы, падите ниц у трона вашего повелителя, государь хочет даровать вам эту милость.

Первый атаман. Отец наш милосердный, атаманы, старейшины и все донское войско послали нас бить перед тобой челом. Войско донское, как тебе ведомо, это часовой, берегущий Русь от татар. Оно всегда верно охраняло твой трон, охраняет и будет охранять его впредь. Недавно, отец наш, какие-то офицеры пришли в наши села. Они говорят, ты их послал. Они говорят, что древние обряды наших отцов плохи и их надобно менять. Они говорят, что казак не должен гнать водку, которая поддерживает его в походе на священную войну. Что право ее продажи принадлежит купцам. Все наши старейшины, отец наш, толкуют, что такого никогда не бывало во времена твоих славных предшественников. Потому и пришли мы смиренно умолять тебя соизволить сохранить за твоим верным войском льготы, которыми оно пользовалось с незапамятных времен.

Семен (посовещавшись некоторое время вполголоса с Борисом). Государь и великий князь всея Руси, ваш господин и повелитель Борис Федорович выслушал ходатайство вашего войска донского. Он отвечает, что его законы должны смиренно соблюдаться всеми подданными его обширной державы; что казаки злоупотребляют данными им правами; что еще недавно и вопреки его специальным установлениям они совершили набег в земли татарского хана, союзника и вассала царя. Государь хочет, чтобы пленники были отпущены, а виновные понесли кару.

Первый атаман. Отец наш, когда Иван Васильевич, который ныне среди праведников, принимал депутатов донских атаманов, он не заимствовал язык у раба, чтобы ответить. Этот человек, что говорит от твоего имени, не послушал тебя, когда ты при восшествии на престол обещал сохранить за твоим верным войском донским все наши старинные права. Этот человек, конечно, никогда не сражался против татар; он не ведает, что у них, проклятых, веры меньше, чем у псов, и что коли мы взяли оружие, то потому, что ногайцы украли у нас семерых коней, двоих детей и женщину, с вашего позволения. И почему казак, который каждый день проливает кровь за веру, обязан покупать водку у воров-купцов?..

Борис. Довольно, атаман. Я не нуждаюсь в уроках казака, дабы управлять державой. Как твое имя?

Первый атаман. Я зовусь Корелой и был среди первых, кто вошел в Казань и водрузил там крест и двуглавого орла. Под Москвой в 7099 году я служил под твоим началом. Тогда ты был регентом империи и говорил, что без казаков империя бы погибла.

Борис. Корела, я прощаю старому солдату его невежество. Возвращайся в свой курень и сообщи всем мои приказания. Скажи своим казакам, которые хотят гнать водку, что я могу простить разбойника и убийцу, но никогда — мошенника[30]. И коли татары нарушают перемирие, правосудия надобно искать у меня. Я заставлю соблюдать границы государства. Пусть все уйдут, кроме думских бояр.

Сцена четвертая

Те же, кроме казаков.

Иов (Юрию). Останься, сын мой. (Борису.) Государь, позволь представить тебе этого бедного червя[31], несчастного украинского сироту, избежавшего козней латинян, которые пытались принудить его отречься от веры православной. Провидению было угодно, чтобы он раскрыл заговор.

Борис. Заговор?

Иов. Может быть, против тебя, но уж точно против спокойствия твоей державы. Когда утром этот юноша, мой секретарь, пошел в церкви за Святыми Писаниями, он нашел у престола запечатанный свиток — разреши ему, государь, прочесть тебе сию бумагу. Глаза мои ослабли, и я уже давно не разбираю рукописей.

Юрий (читает). «Патриарху Иову, дабы он прочитал это с амвона после богослужения. Дмитрий Иванович, царевич и владыка всея Руси, сообщает: Божественное Провидение спасло нас от смерти и козней врагов, и мы…»

Борис (вырывая из его рук свиток). Матерь Божья, что это за богомерзкое писание?

Василий. Государь, я получил такую же гнусную бумагу; несомненно, ее написал какой-то злодей, и я спешу передать ее тебе, чтобы ты покарал виновного.

Федор. И я получил такую же… Вот она.

Борис. Семен! Семен! Везде изменники! Ты искал их в Угличе, а они в Москве!.. Так-то ты мне служишь?..

Семен. Государь! Клянусь небом… Я раскрою заговор!

Выходит.

Сцена пятая

Те же, кроме Семена.

Борис. Боже! Пресытятся ли когда-нибудь душепродавцы? Неужто не искоренить эту заразу?.. Они хотят восстановить против меня мертвецов…

Василий. Столь грубое самозванство…

Борис. Столь черное коварство!.. Вы все видели мою скорбь, бояре, когда царевич Дмитрий умертвил себя во время припадка эпилепсии. Василий… князь Шуйский сотни раз пересказывал вам обстоятельства этой плачевной кончины… Я поручил тебе, князь Шуйский, покарать виновных, дабы не осталось в Угличе ни одного мятежника, стремящегося погубить Россию. Что ты сделал? Ты забил несколько безвестных рабов, отправил в Сибирь несколько сотен несчастных безумцев; но изменников, подлинных врагов моего трона и нашей Святой Руси ты оставил в живых. Они снова дерзко поднимают голову; они породили призрак! В Угличе объявился самозванец, несчастные заявляют, что узнали его. И вот уже и на Москве мой народ призывают к бунту!

Василий. Дозволь твоему слуге оправдаться, государь! Боже правый! Припомни жестокие кары, которым был подвергнут Углич тому четырнадцать лет. Двести отрубленных голов выставлены на главной площади, три тысячи семей отправлены в Пелым — вот тебе мое усердие. Я уничтожил все материальные следы смуты. Не в Сибири ли нынче колокол, собиравший мятежников, вместе с безумцами, осмелившимися пойти против офицеров? Четырнадцать лет я не видел стен Углича. Коли этот проклятый город породил новое поколение мятежников, скажи, и я готов очистить от них твою державу.

Иов. Что же случилось в Угличе?

Сцена шестая

Те же, Семен и Смирной Отрепьев.

Семен (входя, Борису). Наконец Смирной Отрепьев прибыл; он ждет твоих приказаний.

Борис. Пусть войдет. Ну что, Смирной, какие новости?

Смирной. Государь, в Угличе спокойно. Часу мне было довольно, чтобы укротить нескольких безумцев, которые могли соблазнить доверчивую чернь. Все сводится к бабьим сказкам, которые рассмешат тебя. Один купец принимал в своем доме молодого запорожского казака, и ему примстилось, что в его чертах он углядел сходство с почившим царевичем Дмитрием. Старая мамка князя, судя по всему сумасшедшая, заявляет, что узнала его… Молодой монах… вел странные речи в кабаке…

Борис. Странные?

Смирной. Могу сказать: преступные… Мамка, купец и несколько пьяных уже по дороге в Пелым… Монах заботами настоятеля святого Сергия понес суровое наказание…

Борис. А запорожец?

Смирной. Его пока не смогли сыскать. Уходя из Углича, он говорил, что направляется в Москву; но такие, как он, сам знаешь, всегда имеют обыкновение соврать, дабы скрыть свои намерения. По мне, так он пытается пробраться в Литву или к запорожцам; но граница хорошо охраняется, там я его и поджидаю.

Борис. Как звать того купца?

Смирной. Некто Шубин.

Борис. Человек, которого я осыпал благодеяниями!.. А монах?

Смирной. Это болтун, которого вино заставляет говорить тысячи нелепиц…

Борис. Имя его, имя?

Смирной. Увы, повелитель… да пощадит твой гнев безумца… Это мой племянник Григорий.

Борис. Что мне за дело? Никаких поблажек.

Смирной. Двести ударов кнутом… застенок… его полное раскаяние… Государь, разве не довольно этого, дабы остудить твой гнев?

Борис. Нет, я хочу его видеть. Где он?.. Патриарх! Кто этот отрок, которого вы привели? В какой семинарии его взрастили? С тех пор как я вошел в этот покой, я постоянно встречаю его горящие, словно волчьи, глаза, прикованные к моим… Уж не хочет ли он заворожить меня, как финские колдуны? Юноша, разве тебе не ведомо, что в присутствии твоего повелителя тебе должно опускать глаза и склонять чело долу?

Иов. Всемилостивейший государь…

Юрий. Государь, мои глаза никогда не зрели монарха. В присутствии единственного христианского монарха на земле, защитника православной веры, глаза мои невольно направляются к тебе, аки очи умирающего к вратам рая.

Иов. Это набожный и преданный сирота, государь, коего скромность превыше его возраста.

Борис. Юноша, выходя из этого дворца, укороти свой язык, коли хочешь уберечь себя. Семен, патриарх, и ты, князь Шуйский, и ты тоже, князь Федор, ступайте за мной в кабинет.

Юрий (в сторону). Бедный Шубин! Лес рубят, щепки летят.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Монастырь в Литве на границе с Россией.

Сцена первая

Юрий, литовский монах.

Монах. Здесь тебе нечего опасаться, коли ты покинул Россию против своей воли. Ты на литовской земле. Твой настоятель тщетно будет требовать тебя. Ты молод; да будет небесам угодно, чтобы, попав в католическую страну, ты проникся благодатью. Говорят, ваши настоятели тираны. Ты увидишь нашего и сравнишь. А пока отдохни; ты выглядишь, словно совершил долгий путь.

Юрий. Большое спасибо, отец мой… Россия вон там, я думаю?

Монах. Граница проходит по этому ручью. За ним московская земля.

Юрий (сам себе). Я еще вернусь.

Монах. Что говорят и что поделывают в том краю, откуда ты пришел?

Юрий. Я всего лишь бедный дьякон и ничего не знаю о том, что творится в миру.

Монах. Здесь полагают, что ваш Борис хочет возобновить войну и отобрать у нас ливонские земли; но он не захочет напороться на копья наших гусар.

Юрий. Я думал, Борис друг вашего короля.

Монах. Друг! Как бы не так! Он боится и ненавидит его и не упускает ни одной возможности навредить ему. В один прекрасный день его величество потеряет терпение.

Юрий. Сигизмунд — воинственный монарх?

Монах. Столь же воинственный, сколь набожный. Поверь, через несколько лет он совершит великие завоевания во славу своей веры и короны. Пусть бы лучше Борис не провоцировал его… Впрочем, его час близок.

Юрий. О чем это вы?

Монах. Да, скоро наступит конец союзу, который он заключил с дьяволом.

Юрий. Он заключил союз с дьяволом?

Монах. Ты, верно, единственный москаль, который об этом не знает. Да, тому уж двенадцать лет, больше двенадцати, как он вопрошал финских колдунов, чтобы узнать свою судьбу. «Семь лет ты будешь править, семь лет ты будешь царствовать», — ответил дьявол, вызванный этими колдунами. «Какая разница, — сказал Борис, — хоть бы и всего семь дней, лишь бы быть царем!»[32] Заметь, сын мой, он семь лет был регентом при Федоре и вот уже пять лет царь. Ему осталось два года.

Юрий. Через два года мне будет двадцать четыре.

Монах. А мне семьдесят. У нас здесь есть русский монах, который болтает разное о вашем Борисе. Вчера, совершенно искалеченный, он пришел к воротам монастыря просить убежища. Он сбежал из темницы, куда его поместили ты никогда не догадаешься за что.

Юрий. Откуда мне знать?

Монах. Борис приказал жестоко избить его палками, а потом бросить в глубокий ров только за то, что тот сказал, будто один юноша похож на покойного царевича Дмитрия.

Юрий. Это мог быть знак, указывающий Борису, что царевич не умер.

Монах. Говорят, Борис приказал убить или отравить его, когда тот был совсем дитя.

Юрий. Насколько я слышал, это очень темное дело.

Монах. Полно! Будь царевич жив, он бы где-нибудь появился.

Юрий. Будь царевич жив… По мне… Я ничего об этом не знаю, но мне кажется, при таком кровожадном тиране, каков Борис, царевичу лучше скрываться… Кто знает, может, он в безопасности и даже в Польше?

Монах. В Польше! Пресвятая Дева! Кто бы дерзнул, чтобы хоть один волос упал с головы принца, просящего убежище, в республике или у короля?

Юрий. Если бы Борис предложил королю какую-нибудь уступку, тот, быть может, выдал бы принца, находящегося под его покровительством.

Монах. Ты говоришь, как москаль, друг мой. В Польше испытывают более возвышенные чувства. Например, в Брагине, это неподалеку отсюда, один русский дворянин недавно просил покровительства у нашего воеводы, князя Адама Вишневецкого. Два месяца он кормился за столом князя и пользовался его расположением, хотя Борис предлагал груды золота, чтобы ему выдали изгнанника.

Юрий. Какой благородный господин этот князь Адам. Я рассчитываю добраться до Брагина и обязательно повидаю его.

Монах. Бедняк, остановившись возле его двери, всегда найдет хлеб и кувшин пива. И хотя князь преданный католик, прежде чем оказать помощь, он не спрашивает у странника, какой тот веры. В России так не бывает, не правда ли?

Юрий. Так поступают повсюду все честные люди.

Монах. Прекрасно сказано, молодой человек. Пришло время вечерни, я покидаю тебя. Если только ты не хочешь послушать службу. Иногда безбожники очень проникаются при звуках нашего органа.

Юрий. В другой раз, отец мой.

Монах. Хорошо. Прощай. Если наш русский монах еще здесь, я скажу ему, что у нас гостит один его соотечественник.

Уходит.

Сцена вторая

Юрий (один). Еще два года! Да, мне нужны еще два года… Его звезда закатывается, а я… Золотая печать, бриллиантовый крест и тридцать пять дукатов, вот и все мои запасы… Но… Густав сказал: хотеть значит мочь.

Входит Григорий Отрепьев.

Сцена третья

Григорий, Юрий.

Григорий. Клянусь честью!.. Нет… Неужели… Как! Вы здесь?..

Юрий. Добро пожаловать в Литву, Гришка Богданович. Рад вновь видеть тебя.

Григорий. Хотел бы я сказать вам то же… Юрий. Ты пострадал за меня, и страдания твои запечатлены в моей памяти.

Григорий. Вписали ли вы туда двести ударов плетьми, тридцать дней темницы, черный хлеб, ключевую воду?..

Юрий. Знаешь ли ты пословицу запорожцев? «Прощают обиду, но не позор». Аль позабыл уже о позоре Борисовом?

Григорий. Что до этого, так я думаю, полгода еще сесть не смогу, чтобы о нем не вспомнить и не проклясть его.

Юрий. Оставь проклятья попам и женщинам. Мужчина действует и мстит.

Григорий. Лучшего я бы и не желал, но…

Юрий. Услужи мне, и я отомщу за тебя. Завтра же уезжай на остров к запорожцам. Я дам тебе письма к их атаманам и к атаманам донских казаков. Скажешь им, чтобы седлали своих коней и точили штыки и что ты меня видел.

Григорий. Легко сказать… но… коли они спросят… Коли они спросят меня, кто вы… Что мне отвечать?

Юрий. Что ты видел человека, которого Борис ненавидит и боится больше всего на свете. Избавителя, которого ждут все угнетенные. Скоро я поведу их вместе с моими польскими союзниками.

Григорий (тихо). Его союзниками!

Юрий. А до того — ни единого слова, которое могло бы раскрыть меня. Помни об этом приказе; я хочу, чтобы мне подчинялись. (Протягивает ему руку.)

Григорий (после минутного колебания преклоняет колени и лобзает ему руку). Государь, располагайте мною.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Брагин. Замок князя Адама Вишневецкого. Высокая терраса, выходящая во двор.

Сцена первая

Марина Мнишек, Станислав Малуский.

Малуский. Его высочество оказал мне честь, отметив, что я отлично справился и что польских дворян по праву называют лучшими военными Севера. Он лично представил меня госпоже де Верней, которая соблаговолила спросить меня об имени дамы, чьи цвета я ношу… Вы догадались, прекрасная Марина, каков был мой ответ.

Марина. Ах, пан[33] Малуский, какой вы нескромный!

Малуский. Маркиза оказала мне честь, заметив, что она очень желала бы принять вас в Фонтенбло… это королевский дворец… и посмотреть, как вы танцуете полонез.

Марина. Она хороша, эта маркиза де Верней?

Малуский. Французы зовут ее не иначе как прекрасная маркиза, и, пока я был во Франции, я действительно считал ее самой прекрасной женщиной… но после моего возвращения…

Марина. Заметно, пан, что вы хорошо воспользовались своим пребыванием во Франции. Вы привезли нам галантность Лувра. Но расскажите мне о ваших победах. Сколько портретов вы привезли в вашей шкатулке?

Малуский. Один, панна, вывезенный из Польши и запечатленный в глубине моего сердца.

Марина. Вы стали совершенным французом, пан Малуский… А вот и мой отец возвращается с князем Адамом и моим шурином Константином. Они ходили взглянуть на этого ужасного коня. Видно, пан Малуский, мужчины созревают в путешествиях; до поездки в Париж вы бы не преминули оставить меня здесь ради этого диковинного зверя.

Малуский. В чем же диковина?

Марина. Восхитительный конь, но такой злой, что никто не может его объездить. И князь Адам не знает, что делать.

Малуский. Не с того краю взялись.

Марина. Да нет. Константин Вишневецкий был так резко сброшен наземь, что вывихнул руку, а ловчий его брата, старый казак, известный своим умением, сломал ногу. Теперь, говорят, он искалечен на всю жизнь.

Малуский. Ваши слова все сильнее подогревают мое желание объездить этого коня.

Сцена вторая

Те же, Мнишек, князья Адам и Константин Вишневецкие.

Мнишек. На вашем месте, князь Адам, я бы его застрелил из пищали, а вы всегда от всего уклоняетесь.

Марина. Отец, пан Малуский хочет объездить коня!

Мнишек. Что за блажь!

Князь Адам. Спросите у Константина, легко ли это.

Малуский. Можно хотя бы попробовать. Год назад господин де Рони оказал мне честь и позволил объездить самую строптивую лошадь из его конюшен, которую никто не мог осадить, мне же это показалось проще простого.

Константин. Я сяду на любую из ваших французских лошадок, но этот татарин — ручаюсь, вы с ним ничего не сделаете.

Князь Адам. Черт побери! Пан Малуский, дарю вам его, коли объездите.

Мнишек. Малуский, и не пытайтесь; вчера он чуть было не убил человека.

Малуский. Разрешите!

Марина. Пан Малуский, подумайте: ваши французские кружева… какому риску вы их подвергаете!

Малуский. Я имел честь брать уроки верховой езды в знаменитой конюшне в Париже и льщу себя надеждой, что усвоил их.

Константин. Уж не утверждаете ли вы, что в Париже лучше объезжают лошадей, чем в Польше? Бьемся об заклад на десять дукатов, что вы и круга по двору не сделаете.

Малуский. По рукам!

Входит Юрий, который наблюдает за ними, не будучи замеченным.

Мнишек. Вы убьете его.

Князь Адам. Это его дело. Пусть татарина подведут к террасе.

Малуский. Если я его объезжу, панна даст мне розу, приколотую к ее корсету, и вечером будет танцевать со мной менуэт.

Марина. А если вы сломаете себе ногу, кто пригласит меня танцевать? Держите, я дарю вам розу, только откажитесь от вашего пари.

Малуский. Этот цветок станет мне еще дороже, когда я его заслужу.

Сцена третья

Те же, Юрий.

Юрий (выходя вперед). Благородные паны, сжальтесь над бедным странником. Я иду из России, и в Смоленске мне сказывали, что никогда несчастный не проходил мимо замка князя Адама, не получив доказательств его великодушия.

Мнишек. Говорил я вам, князь Адам; вас знают все бродяги, вы со всей округи их притягиваете за двадцать верст.

Князь Адам (Юрию). Ты, верно, греческий монах-раскольник. Не важно, я не изменю своей репутации. Держи. (Дает ему дукат.) Иди на кухню, тебя покормят.

Марина. Какой мрачный вид!

Малуский. Он больше похож на бандита, чем на монаха.

Князь Адам. Что еще? Ты не уходишь? Чего тебе еще надобно?

Юрий. Князь Адам, один из благородных панов собирается объездить этого норовистого коня. Дозволишь ли мне взглянуть?

Князь Адам. Впервые вижу монаха, предпочитающего возвышенное зрелище виду похлебки. Этот парень — бастард какого-нибудь дворянина. Да вот и конь.

Константин. Ну что, пан Малуский, что вы на это скажете?

Князь Адам. Еще есть время отступиться.

Мнишек. Ну же, давайте, расторгните это смехотворное пари!

Малуский (Марине, снимая шубу). Дозвольте мне, панна, снять эту шубу и положить ее под ваши прелестные ножки. Я страдаю, когда вижу их на сырой траве.

Марина. Упаси меня Бог топтать французский бархат!

Константин. Довольно французских любезностей, Малуский. По коням!

Малуский (спускается во двор). Охотно.

Мнишек. Глупышка, ты будешь причиной того, что славный дворянин сломает себе руку или ногу.

Марина. Он говорит, что во Франции…

Мнишек. Ах, какая нам разница, что происходит во Франции?

Князь Адам (глядя во двор, Малускому). Не желаете ли дать мне двадцать дукатов?

Константин (ему же). Да, осторожно… (Конюхам, приведшим лошадь.) Да держите же это проклятое животное, чтобы господин мог вставить ногу в стремя!.. Малуский, Малуский, вам повезло больше, чем мне… здесь плотный песок, вы упадете, как на матрас.

Юрий (глядя во двор). Поверните ему голову против солнца. Видите, он боится своей тени.

Константин. Во что ты вмешиваешься, монах?

Мнишек. Москаль прав. Малуский, заставьте его повернуть голову к солнцу.

Марина. Не надо этого делать, пан Малуский, я боюсь. Возвращайтесь. Ах!

Константин. Орел или решка?.. Ну же, ну! Встает. Ничего. Но французские кружева и бархат жестоко пострадали…

Малуский (во дворе). Проклятая польская уздечка!.. Нет ли у вас французского мундштука?

Мнишек. Ну ладно, хватит! Возвращайтесь, вы хромаете. Довольно глупостей.

Юрий. Князь Адам, дозвольте я испытаю этого коня.

Князь Адам. Ты?

Юрий. Я.

Марина. Да, да, князь. Будет весело, когда он свалится в песок.

Князь Адам. Ну же, преподобный, посмотрим, какой вы сделаете кульбит.

Юрий спускается, сняв рясу.

Малуский. Я ошибся! Я привык к французской сбруе. Кабы я подумал… Возьмите, князь Константин, вот ваши двадцать дукатов.

Константин. Вам больно?

Малуский. Ничего, ничего.

Марина. Смотрите, монах как будто разговаривает с конем… Да это гадкое животное и правда слушает его… Оно тянется к нему и словно нежно целует… Не кажется ли вам, господа, что эти две свирепые физиономии очень хорошо смотрятся вместе?

Константин. Слово даю, этот плут заговаривает его. Он знает цыганскую песню.

Мнишек. А может, он цыган. Взгляните, как черен.

Константин. Конь перестал прижимать уши… Он хочет взять его лаской… но ничего не выйдет… Ах, он уже в седле… О… Удержался… Ох, ох… он уверенно держится… сущий дьявол…

Юрий (во дворе). Гой-да, гой-да!

Князь Адам. Летит стрелой. Татарин прямо, а не монах. Он и крикнул на их языке.

Константин. Так и запорожцы кричат…[34] Что бы ни было, отважен, шельма… Как он пустил коня во весь опор… А каков ход!

Малуский. Он мчится, удирает прочь… Князь Адам, бьюсь об заклад, черт меня побери, монах уведет вашего коня, а взамен оставит вам свою рясу.

Мнишек. Нет, истинный крест. Он возвращается. Это благородный наездник.

Малуский. О, пан Мнишек, как вы можете говорить такое? Взгляните. Он вскарабкался на это животное, как обезьяна или татарин, каковым он и является… Вот если бы вы видели, как мы гарцевали в Париже в большой королевской конюшне перед мадам Верней и…

Константин (Юрию). Отлично, молодец. Коли это настоятель твоего монастыря научил тебя так скакать на коне, он достоин быть попом у запорожцев.

Юрий (возвращаясь). Я думаю, теперь он укрощен.

Константин. Вот, монах, получи эти двадцать дукатов. Ты их честно заработал.

Князь Адам. А я даю тебе этого коня. Мой ловчий искалечен. Если хочешь остаться здесь, займешь его место. Доверься мне и брось свою рясу.

Юрий. Верно говорят: великодушный, как Вишневецкий. (Марине.) Эти двое благородных господ одарили меня. Не сделаете ли и вы, панна, мне подарка? Дайте мне розу, что приколота к вашему корсету. (Встает на колени.)

Марина. Тебе, монах?

Мнишек (смеясь). И правда, это же приз турнира.

Марина. Возьми! (Бросает ему розу.) Уж не придется ли мне с ним и менуэт танцевать?

Малуский. Монах, отдай мне этот цветок. Вот еще двадцать дукатов.

Юрий. Простите меня, благородный пан. Я на службе у князя Адама и больше не нуждаюсь в деньгах. (Конюху.) Возьми, друг. Отнеси эти двадцать дукатов искалеченному ловчему.

Мнишек. Ты выдаешь себя за монаха и за русского и отказываешься от денег!

Юрий. Что ты хочешь, чтобы я с ними сделал?

Князь Адам. Кто ты и откуда? Ты не монах.

Юрий. Из меня хотели сделать монаха, но у меня не оказалось призвания. Из этой рясы можно выкроить попону для коня, которого я только что объездил. Я бедный сирота, судьба не была благосклонна ко мне до этой минуты, а теперь я счастлив быть принятым под гостеприимный кров знатного воеводы.

Князь Адам. Как тебя звать?

Юрий. Дмитрий Иванов.

Малуский. Поверьте, прекрасная Марина, это какой-нибудь переодетый князь… Татарский, конечно… Он на них похож…

Марина. Он князь! Чушь какая!

Князь Адам. Кем бы ты ни был, Дмитрий Иванов, оставайся у меня. Если ты умеешь охотиться так же хорошо, как объезжать коней, я помогу тебе немного разбогатеть.

Юрий. Целую твои руки. (Конюхам.) Ну, ребята, покажите мне конюшню и позвольте дать полную меру овса доброму коню, которому я обязан такой удачей.

Мнишек. Держу пари, это какой-нибудь дворянский сын, он переоделся и бежит из своей страны после неприятного приключения.

Марина. Пойдемте; пан Малуский слегка прихрамывает, а я воспользуюсь этим, чтобы не танцевать сегодня вечером.

ДЕЙСТВИЕ ШЕСТОЕ

Лагерь запорожцев на днепровском острове.

Сцена первая

Два казака.

Первый казак. Как? Царевич Дмитрий, сын Грозного?

Второй казак. Он самый, и совершенно живой. Как он спасся, я не слишком хорошо понял, потому что монах рассказывал нам это во время обеда; но это несомненно — он нам написал, и к его грамоте привешена печать, красная и круглая, как моя ладонь.

Первый казак. Печать из красного воска?

Второй казак. Красная, с разными литерами вокруг. Все по форме, поверь. А его посыльный… святой крест! После атамана Пашкова, дай ему Бог райскую жизнь, ничего подобного не видел! Это монах, но он стоит десяти. Он выпил за здоровье каждого из наших атаманов по полному стакану, один за другим, и залпом; и только когда он дошел до атамана Чики, то на мгновенье остановился на половине стакана, чтобы перевести дух.

Первый казак. Каков молодец!

Второй казак. Когда обед закончился, я так ослабел, что пошел соснуть на сеновал; но он, мне сказывали, сунул голову в ведро с водой и как ни в чем не бывало принялся петь псалмы, а слушать его было одно удовольствие… Да вот он выходит с нашими старейшинами. Сегодня войско решит, как оно должно поступить. Гляди, уже устанавливают бунчуки[35], и литавры сзывают нас.

Сцена вторая

Григорий Отрепьев, верховный атаман запорожцев, старейшины, толпа казаков. Они образуют широкий круг, в центре которого располагаются верховный атаман и Григорий.

Верховный атаман (с серебряной палицей в руке, снимает шапку). Атаманы-молодцы[36], я созвал собрание лагеря, чтобы сообщить новости, только что полученные из Польши. Царевич Дмитрий Иванович пишет нам, что он вовсе не умер, как думали. Верно, что Борис хотел убить его, но он промахнулся. Царевич, став взрослым, решил отомстить Борису по справедливости и просит нас о помощи. Коли у кого есть что сказать об этом, пусть говорит. (Снова надевает шапку.)

Григорий. Христиане, братья мои… то есть атаманы-молодцы, не буду рассказывать вам, как царевич избежал козней своих врагов; история будет долгой, а вы, я знаю, не любите долгих слов. Да будет вам довольно знать, что царевич Дмитрий жив и наказал мне уверить вас в его уважении. Мне нет нужды, атаманы-молодцы, говорить вам, каков человек есть Борис, называющий себя царем московским, сын татарина, сам больше татарин, чем христианин. Вам известно, что он близкий друг Касим-Гирея, крымского хана, и вместе они замыслили ваше истребление. Коли один из ваших полков захватывают татары, как случилось год назад с Герасимом Евангелем, ныне, я надеюсь, пребывающим в раю, верьте, дорогие мои друзья, значит это, что басурмане предупреждены о ваших передвижениях Борисом, который платит им по пять рублей за каждое доставленное ими ухо запорожца…

Множество голосов. Верно говорит! Борис предает нас.

Григорий. Мой законный государь, царевич Дмитрий, опечаленный вашими страданиями от этого тирана и имеющий к тому же свой собственный счет к нему, наказал мне сообщить вам, атаманы-молодцы, что очень скоро, как только соберет войско, обещанное ему королем польским, он развернет свои знамена на берегах Днепра. Он пойдет прямо на Москву, и, коли вы хотите получить уши Бориса, он готов преподнести их вам. Мой господин надеется, что вы примкнете к нему в этом походе. К сему он призывает вас этой грамотой, писанной, дабы лучше засвидетельствовать вам свое особое уважение, на пергаменте, заметьте, как он пишет королю польскому и султану. Секретарь ваших атаманов читал грамоту, и все вы можете видеть, что она скреплена императорской печатью. (Поднимает письмо высоко над головой.)

Голос. Война Борису!.. На Москву! Да здравствует царевич!

Запорожец. Атаманы-молодцы, я признаю, что монах хорошо сказал, и не сомневаюсь, что его царевич в один прекрасный день станет славным царем. Желаю им, тому и другому, всех благ; но вспомните, что всего два месяца назад вы получили от Бориса ссуду и заключили с ним мир. Коли мы без всякого повода начнем войну против него, что о нас будут говорить? Наши старейшины целовали крест в знак своей искренности, и, при всем моем уважении к собранию, нехорошо так нарушать данную присягу.

Голос. Он прав. Мы присягнули… Жаль.

Григорий. Позвольте мне, господа, сказать вам еще слово. Присяга, о которой вы говорите, ничего не значит. Я в этом разбираюсь, ибо я принадлежу церкви, говорю вам, что вас не обяжут. Вы целовали крест, обещая не воевать против царя или подданных царя всея Руси. В этом вы присягнули?

Атаман. Верно, я целовал крест за весь лагерь, и еще четыре атамана со мной.

Григорий. Я думаю, вы боитесь, что, коли нарушите присягу, данную царю всея Руси, вас отлучат от церкви.

Несколько голосов. Нас не слишком заботят отлучения.

Григорий. Тише, друзья; будем христианами и православными: не будем шутить с отлучениями. Обсудим наше дело. У вас есть договор с царем, соблюдайте его. Но кто царь, скажите, пожалуйста? Тот татарин, что сидит в Москве? Ну уж нет. Он узурпатор и убийца. Законный царь — это Дмитрий Иванович; он еще не помазан, но это единственный государь всея Руси, и именно с ним связывает вас ваша присяга.

Голос. Верно говорит монах! Борис предатель, и мы не признаем его царем Руси.

Григорий. Борис не только убийца, но и вор. Он грабит бедный народ, чтобы отдать его припасы своей проклятой породе, татарам Годуновым. Все, что награбили его люди, сказал мне мой благородный господин царевич Дмитрий, все, чем они владеют, я разделю со своими подданными.

Голос. Да здравствует царевич! Война Борису!

Григорий. Сейчас я небогат наличными деньгами, сказал еще мой господин царевич; но в Москве у меня есть казна, и, как только я получу ключи, я разделю ее со своими сторонниками. Поверьте мне, атаманы-молодцы, я хорошо знаю князя, который это говорит, и могу сказать без хвастовства, что без меня он не избежал бы козней Бориса. Более великодушного я не встречал. Когда в его поясе есть дукаты, они кажутся ему слишком тяжелыми и он пригоршнями разбрасывает их.

Голос. Да здравствует Дмитрий! Да здравствует царевич!

Атаман. Атаманы-молодцы, коли вы хотите идти войной на Бориса, я не против; но он могуществен, у него немалое войско, много пушек, он может принести нам предостаточно бед. Не лучше ли будет дождаться, когда царевич и поляки начнут кампанию? А покуда будем запасать порох и точить наши сабли.

Голос. Хорошо сказано! Атаман прав!

Другие голоса. Многие наши полки в походе. Дождемся их возвращения.

Еще голоса. Новости! Новости! Депутация войска донского.

Сцена третья

Те же, донской казак в сопровождении множества казаков, которые занимают свое место в круге.

Донской казак. Атаманы, старейшины и войско донское приветствуют атаманов, старейшин и войско днепровское. Они передают вам вот что, атаманы-молодцы: Борис поклялся отменить все льготы казаков; он хочет дать нам в атаманы московских жидов; он запрещает нам гнать водку; его офицеры разбили перегонные аппараты нашего брата Вашки Лыкова. В ярости Лыков выстрелил из пищали и уложил одного из этих негодяев; но остальные, будучи сильнее, скрутили его и привели к царскому секретарю, Массальскому. Его судили и назавтра повесили. Когда атаман Корела узнал об этом, он поклялся не пить водки, пока не отомстит за нашего брата. Сказано — сделано. Нас выступило шесть десятков, и мы захватили шайку этих негодяев на их винокурне. «Посмотрим, горит ли их водка», — сказал Корела. Мы запалили крышу, и все сгорело, и водка, и имперские винокуры. Войско донское, узнав о происшествии, решило, что Корела действовал смело; оно послало меня поведать вам эти новости и просить помощи, коли москали подступят к нашим границам. Донские казаки рассчитывают на вас, как вы можете рассчитывать на нас в подобном случае.

Атаман. Черт, это меняет дело. Льготы казаков святы, и, коли взялись за донское войско, Бог знает, что замышляют против днепровского.

Беспорядочные выкрики. Война, война с москалями! Да здравствует войско донское и царевич Дмитрий!

Атаман. Сыны мои, я слишком стар, чтобы вести вас на войну. Назовите кочевого атамана[37], и да поможет вам Бог! Вот палица, которую я готов передать ему. Кого вы выбираете?

Голос. Оставайся нашим атаманом.

Другие голоса. Нет, пусть будет Ивашко Заруцкий!

Еще одни голоса. Нет, Ярополк Безобразов!

Другие голоса. Косьма Сергеев!

После короткой неразберихи вокруг каждого кандидата собираются группы.

Атаман. Я думаю, Косьма назван кочевым атаманом. Его группа самая многочисленная. Каково мнение старейшин?

Голос. Да, да! Косьма Сергеев!

Атаман. Косьма, войско назначает тебя кочевым атаманом. Вот палица, носи ее с честью.

Косьма. Сыны мои, сегодня вторник. Сегодня мы принимаем наших гостей; послезавтра наши полки вернутся в свои села; в субботу поутру мы сядем на коней. Пусть у каждого будет по двадцать пороховых зарядов и муки на восемь дней. Я поведу вас к славе и добыче.

Григорий (в сторону). Черт возьми! Страсти разгорелись. Их нелегко затушить. Не думал, что я столь красноречив. Ах, Борис, Борис! Ты мне заплатишь за палочные удары! Пойдем обедать. (Подбрасывает в воздух свою шапку.) Да здравствует царь Дмитрий!

ДЕЙСТВИЕ СЕДЬМОЕ

Брагин. Замок князя Адама Вишневецкого.

Сцена первая

Марина Мнишек, ее сестра Тереза Вишневецкая, ее невестка Софья Мнишек.

Софья. У него и правда нос немного долог; но, как он позаботился нам сказать, «у великого короля Франции тоже нос долог…». Старинный род, связанный с лучшими семействами Польши и Литвы. У него есть состояние, а после смерти своего дяди он будет очень богат. Он унаследует тот прекрасный замок на Висле, о котором тебе может рассказать твоя сестра. И наконец, я просто не вижу более приличной партии.

Марина. Но передо мной все время стоит картина, как он валяется в песке, после того как столько бахвалился, что укротит этого коня… К тому же он не воевода…

Софья. Но я-то вышла за твоего брата Станислава, хотя он всего лишь староста в Санодске.

Марина. А я хочу воеводу, как у моей сестры.

Тереза. Я старше тебя.

Софья. Воевода, да к тому же молодой — такого мужа нелегко сыскать. Может быть, его высочество сделает Малуского воеводой.

Тереза. Если тебе надобно воеводу, почему ты не идешь за старого гетмана короны[38] Жолкевского? Он воевода Киева, и ему еще нет семидесяти. Он так и пожирал тебя глазами на придворном балу в честь открытия сейма.

Марина. А что ж, лишь бы он захотел! Я была бы мадам генеральша короны и имела бы превосходство над вами обеими.

Тереза. И прекрасного мужа, к тому же еще хромого.

Марина. Да, зато он гетман короны, король открывал бы со мной балы.

Софья. Видали, какие амбиции? Знаете ли вы, дражайшая княгиня, отчего Марина не хочет за пана Малуского? Оттого, что она имеет виды на татарского князя.

Тереза. Какого татарского князя?

Софья. Того молодого ловчего, которого ваш зять взял на службу. Мы решили, что это переодетый татарский князь, по меньшей мере сын Касим-Гирея.

Марина. Ах, мадам старостиха, шутка очень состарилась с тех пор, как ты ее придумала.

Софья. Что он татарин, это несомненно. Мурза и тот не столь черен. Что он князь, утверждать не стану, но ты его покорила.

Тереза. Ах, фи! Если бы мой зять меня слышал, он давно бы уже прогнал этого молодого негодника. Знаете, как я пугаюсь всякий раз, когда смотрю на него!

Софья. Что ж в нем такого страшного?

Марина. А я на таких людей и не гляжу.

Тереза. Как? Вы не знаете, что нам сказал управляющий князя Адама? Этот татарин, этот казак каждый вечер пишет письма…

Марина. Пишет? Казак!

Софья. Может быть, стихи.

Тереза. Письма, письма, адресованные Бог знает кому за Днепром. Он получает таинственные пакеты. Недавно казак принес ему письмо; а вчера еще одно ему передал цыган. Я, например, не сомневаюсь, что он связан с какой-то воровской шайкой и пишет своим друзьям, чтобы они однажды ночью пришли спалить этот замок и украсть наши драгоценности.

Софья. Вы меня и правда пугаете! А князь Адам знает обо всем этом?

Тереза. Конечно; но он считает, что все выдумки. Впрочем, я добилась от него, чтобы он поговорил с этим молодым бандитом и прибрал к рукам его таинственную переписку.

Марина. О, мы почитаем его письма, и это развлечет нас!

Софья. Ну и что же он обнаружил?..

Тереза. Он поднялся к молодому человеку и скоро, без сомнения, принесет их нам.

Софья. Итак, дражайшая Марина, что мне отвечать пану Малускому?

Марина. Скажи, что если его друг король Генрих IV ему…

Сцена вторая

Те же, князь Адам.

Князь Адам (в растерянности, входя в сопровождении своего управляющего и нескольких слуг). Жена!.. Жена!.. Где она?

Марина. Что с вами, князь?

Тереза. Что стряслось, зять?

Князь Адам. О Господи!.. Царевич!.. Пусть накрывают к обеду… Красное кресло… и золотой кубок… Царевич всея Руси!… Скорей, скорей, пошлите предупредить жену!.. Принеси-ка живо шубу из черной лисы и саблю с золотой рукоятью… Мишель, Мишель, прикажи положить в карету мой самый лучший персидский ковер… и заложить шесть коней, серых в яблоках… Ах, Господи!.. Где же моя супруга?..

Софья. Ради Бога, князь! Скажите же нам, что произошло.

Князь Адам. Бегите скорей одеваться, безумицы вы этакие… Здесь обедает царевич… Пиотровский, ты долго жил в России, что едят царевичи?

Пиотровский. Государь…

Марина. Царевич здесь обедает… Как это возможно?

Тереза. Скажите же, как это?

Софья. И все же, мой дорогой князь?..

Князь Адам. Да, да. Поскорее одевайтесь, у меня нет времени ждать вас.

Выходит в сопровождении слуг.

Сцена третья

Те же, за исключением князя Адама.

Марина. Царевич обедает здесь! Поспешим же одеваться…

Тереза. Это, очевидно, Федор Борисович, путешествующий сын московского царя… Как к нему обращаться?.. Ваше высочество, я думаю…

Софья. Вот и муж для нашей прекрасной Марины, что скажете, княгиня? Царевич Федор, как в романе, странствует, чтобы найти себе супругу…

Тереза. Отлично! Константин только вчера говорил, что Федору всего четырнадцать лет.

Марина. Не важно, ведь это царевич. Пойдемте же одеваться. Какое счастье, что доставили мое парижское платье. Я уверена, вам всем захочется иметь такие же.

Входит Константин Вишневецкий.

Сцена четвертая

Те же, Константин Вишневецкий.

Тереза. Константин, Константин! В котором часу прибудет царевич?

Константин. Как? Он здесь!

Марина. Он здесь, а мы не одеты! Боже мой!

Константин. Так вы что, не видели моего брата?

Тереза. Мы его видели, но он ничего нам не сказал… Ну, так что царевич?..

Константин. Царевич? Это наш ловчий Дмитрий.

Все. Дмитрий!

Константин. Родной сын Ивана Васильевича. Вы все видели, как этот юноша появился в замке… Особенности его поведения, таинственные послания, доставляемые ему неизвестными, письма, которые он непрестанно писал на своем чердаке, — все это возбудило любопытство и, стоит ли говорить, подозрения брата. Мы поднялись в его комнату; с нами был Пиотровский. Мы застали его сидящим за маленьким столиком и запечатывающим письмо золотой печатью. Перед ним были разложены бумаги, которые он, похоже, увидев нас, хотел спрятать. Я схватил одну из них. Это была грамота, адресованная царевичу Дмитрию Ивановичу советом донских атаманов. «По какому праву, — вскричал он гневно, — по какому праву вы стремитесь проникнуть в мои тайны?» Тогда брат отвечает, а вам известна его горячность: «Я хочу знать, кто ты таков и откуда родом. Говори». Незнакомец — меня до сих пор бьет дрожь, как вспомню, — побледнел, стиснул зубы. Я уж подумал было, что он впадет в буйство, но внезапно, гораздо более спокойно, он воскликнул: «Ну что же, я скажу правду. Тем более что эта убогая жизнь надоела мне. Князь Адам, ты видишь перед собой Дмитрия, сына Ивана Грозного. Борис попытался убить меня. Спасенный верным слугой, я долгое время скитался по разным странам, находя убежище то в монастыре, то в дымных шатрах казаков. Если ты хочешь снискать благосклонность московского тирана, выдай меня его приспешникам». С этими словами он распахнул свой кафтан, и мы увидели его бриллиантовый крестильный крест, который он до сих пор носит, как это принято у москалей.

Тереза. Бриллиантовый крест!

Константин. Тут Пиотровский, бывший с нами, падает на колени со словами: «Сударь, я был узником у москалей и долгое время жил в Угличе. Это и верно сын Грозного. Я узнал отметину под его правым глазом».

Тереза и Софья. У него отметина под правым глазом! А мы и не видели!

Марина. А вот я очень хорошо ее разглядела.

Константин. Представьте себе нашу неловкость, наше замешательство, наши извинения… Но он с неслыханной добротой подал нам руку для поцелуя, уверяя, что никогда не забудет нашего гостеприимства.

Тереза. Господи, какое событие!

Марина. Идемте же одеваться! Ах, Боже мой, вот и он!

Сцена пятая

Те же, Юрий, роскошно одетый на польский манер, князь Адам, княгиня Вишневецкая, Мнишек, челядь.

Княгиня. Да благоволит ваше высочество извинить нас… Если бы у нас было время подготовиться к чести принять…

Юрий. Провидению было довольно лишь одного дня, чтобы я мог узнать ваше великодушное гостеприимство.

Князь Адам. Я хотел бы иметь возможность предложить вам костюм, гораздо более достойный вас, государь… (Протягивая ему саблю.) Мы, поляки, всегда носим саблю, и, коли вы сегодня соблаговолили надеть гусарский доломан, позвольте преподнести вам и это оружие. Оно досталось мне от моего отца, коему ее вручил на поле боя король Стефан… (Прерванный, умолкает.)

Юрий. В руках Стефана Батория это оружие оказалось роковым для моего отца и моей страны, князь; но это сабля героя, и я с гордостью буду носить ее. Да будет воля небесная, дабы я обнажал ее лишь против врагов христианства!

Константин. Государь, позвольте представить вам мою супругу.

Тереза. Государь…

Юрий. Мы родственники, княгиня. Кровь Ягайло смешана с кровью Рюрика.

Софья и Марина (Мнишеку, тихо). Отец, представьте нас царевичу.

Мнишек (тихо). Он и впрямь царевич?

Княгиня (представляет Софью). Супруга старосты Софья Мнишек, невестка воеводы Сандомирского.

Юрий. Верно, король дал вашему супругу, мадам, какое-то ответственное поручение, если он хоть на несколько дней решился разлучиться с вами.

Софья. Он в Кракове, государь, но мы его ожидаем.

Княгиня (представляет Марину). Панна Марина, младшая дочь сандомирского воеводы.

Юрий. Панне нет нужды представляться. Мы старые знакомые, я уже получал подарки из ее рук. И бережно храню их. (Распахнув шубу, чтобы стало видно засушенную розу, которую ему дала Марина, он как бы случайно показывает бриллиантовый крест.)

Марина. О, какой прекрасный крест, государь!

Юрий. Это мой крестильный крест. Хотите взглянуть?

Марина. О, государь, как вы добры!

Юрий. Немало моих соотечественников побоялись бы увидеть, как этого креста касается рука католика; но такие прелестные ручки превращают в реликвии все, к чему прикасаются.

Мнишек (княгине Вишневецкой, тихо). Настоящие ли это бриллианты?

Княгиня (тихо). Восхитительные. (Громко.) Я не читаю по-русски, государь. Что написано на этом кресте?

Юрий. Мое имя, Дмитрий, и имя моего крестного, князя Ивана Мстиславского.

Марина. Какое красивое имя, Дмитрий!

Мнишек (князю Адаму, тихо). Пиотровский знает имя его мамки. Попробуйте принудить вашего царевича сказать его.

Князь Адам (тоже тихо). Как? Вы все еще сомневаетесь?

Мнишек (тоже тихо). Нет, но лишнее доказательство… (Громко.) Вы будете растроганы, дамы, если услышите рассказ его высочества о том, как он ускользнул от кинжалов своих убийц, подосланных Борисом… Присутствие духа у вашего лекаря… преданность вашей мамки… Их имена следовало бы записать золотыми буквами. Симеон, так, кажется, звали вашего лекаря.

Юрий. Он был валах; и более добродетельного и ученого уж никогда не будет. А бедная мамка!.. Что с ней сталось? Смогу ли я когда-нибудь…

Мнишек. У меня есть предчувствие, государь, что ваше высочество сможет засвидетельствовать ей свою признательность. Ее зовут… я позабыл имя…

Юрий (с улыбкой). Орина Жданова… Вы желаете испытать меня, воевода Мнишек?

Мнишек. Государь, упаси вас Господь подумать…

Князь Адам (тихо). Ну что?

Мнишек (тихо). Впредь не рискну.

Пиотровский (князю Адаму). Государь, внизу русский воевода из Чернигова, он хочет наедине переговорить с вами по срочному делу.

Юрий. Уж не некий ли это Третьяков, ставленник патриарха Иова? Почему он пересек границу?

Князь Адам. Какая разница? В настоящий момент я не могу принять его.

Юрий. Повидайтесь с ним, князь.

Князь Адам. С позволения вашего высочества.

Юрий. Пан Мнишек, Курбский по-прежнему в Польше?

Мнишек. Государь, он умер тому три года.

Юрий. Он был ярым врагом моего отца… Но я сожалею о нем, и если бы я царствовал, то не оставил бы в ссылке воина, давшего России Казань.

Мнишек (тихо). Он знает историю своей страны.

Юрий. Князь Константин, сколько гусар вы поднимете на ваших землях?

Константин. Сто пятьдесят, государь. В последней конфедерации[39] я их собрал до двухсот двадцати.

Юрий. И король подписал условия, предложенные ему конфедерацией?

Константин. Конфедерация, государь, не требовала ничего, кроме справедливости.

Юрий. Просить у своего короля справедливости с оружием в руках!..

Мнишек. Вы же знаете, государь, наши республиканские обычаи…

Юрий. Среди ваших обычаев есть те, которые меня восхищают, такие я хотел бы ввести в России… но ваши конфедерации…

Константин. Если ваше высочество взойдет на трон своих отцов, его подданные, я думаю, никогда не позавидуют нашему праву конфедерации.

Юрий. И у них никогда его не будет!

Князь Адам (входя, княгине громко). Мария, поухаживайте за принцем. (Брату, тихо.) Константин, прикажи нашим гайдукам вооружиться, поднять мосты; двух-трех человек на сторожевые башни и нескольких казаков на разведку в окрестные леса. Убежище царевича раскрыто. (Княгиня Вишневецкая предлагает Юрию водки.)

Константин (тихо). О Господи!

Юрий. Что с вами, князь? Вы выглядите взволнованным.

Константин. Ничего, государь.

Юрий. Этот воевода принес вам какую-то дурную весть?

Князь Адам. Довольно неожиданную, право.

Юрий. Можно ли узнать ее?

Князь Адам. Черниговский воевода предупредил меня от имени царя… Бориса, я хочу сказать, что в этом замке находится опасный иноземец и что если я готов его выдать…

Юрий. Борису хорошо служат его шпионы. Мне казалось, я совершенно запутал их. (Княгине.) Что за чудная водка!

Мнишек. Какая низость!

Юрий. А большую ли сумму он сулит за мою голову?

Князь Адам. Ах, государь, да посули мне все сокровища мира…

Юрий (княгине). Обопритесь на мою руку. (Делает шаг, чтобы выйти.)

Мнишек. Государь, здесь мы в нескольких милях от границы, и эти несчастные легко могли бы совершить преступление… Если вам будет угодно отправиться в мой город Самбор, пока его величество примет меры для вашего признания в этой стране…

Князь Адам. Мнишек прав, государь, мы все отправимся в Самбор.

Юрий. Но не перед обедом, я думаю. Чего мне опасаться, коли я под защитой польских дворян?

Выходит об руку с княгиней.

Все следуют за ним.

Конец

Примечания

1

Какой срам! (англ.)

2

«Гамлет», акт II, сцена 1. Пер. Б. Пастернака.

3

«Гамлет», акт I, сцена 2. Пер. Б. Пастернака.

4

Его личная переписка велась по-польски. (Здесь и далее, если не указано иное, примечания автора.)

5

Деревня или оседлый лагерь казаков. То же слово имеет также значение орды или племени.

6

Атаман, капитан, казачий голова.

7

Русская пословица. Прим. пер.: Полный текст: «Бог не без милости, а казак не без счастья» / Русские народные пословицы и притчи, изданные И. Снегиревым. М.: Универ. тип., 1848.

8

Палица с серебряными накладками (булава, или наседка) была тогда атрибутом командующего у казаков.

9

Бахмат, или военные кони татар-ногайцев, порода которых была в большом почете среди казаков.

10

Юшка — уменьшительно-ласкательное от Юрий или Георгий.

11

Таково народное придание, признанное русскими летописцами.

12

Всякий ребенок, рожденный в греко-православной религии, получает от крестного крест по случаю своего крещения. По традиции его всегда носят на шее.

13

Это почти буквальный перевод старинной казачьей песни. Прим. пер.: Очевидно, имеется в виду записанная в начале XIX века и очень популярная в течение всего столетия народная баллада «Завещание раненого молодца» («Уж как пал туман на сине море, на сине море…»).

14

Из любезности простых казаков называют атаманами.

15

Говорят, что казаки, посмотрев, с какой стороны ствола на дереве вырос мох, или сличая между собой былинки в пучке травы, умеют ориентироваться с большой точностью.

16

По русскому летосчислению того времени; то есть в 1591 году.

17

В своих песнях казаки персонифицируют Дон и, я не знаю почему, называют его сыном Ивана.

18

Когда к кому-то обращаются с речью по-русски, его всегда называют именем, данным ему при крещении, а вслед за тем — именем, данным при крещении его отцу, от которого производят прилагательное, заканчивающееся на -ович или -евич, если говорят с дворянином; и на -ов или -ев, если с купцом или любым человеком недворянского происхождения.

19

Эта молитва была сочинена Борисом, и каждый отец семейства обязан был читать ее перед трапезой.

20

Все эти абсурдные обвинения против Бориса почерпнуты из трудов русских летописцев.

21

Эта занятная история всерьез приводится у Маржере.

22

Днепровские пороги, откуда запорожцы получили свое название.

23

Весь этот пассаж слово в слово переведен из чрезвычайно занимательного описания барона Херберштейна Rerum Moscoviticarum Commentarii, Basileoe s.d. (1551).

24

Откровение Святого Иоанна, 13.10. (Прим. пер.)

25

Судьба дорогу найдет (лат.). (Прим. пер.)

26

Именно в церкви Спасителя ударили в набат для возбуждения жителей Углича против царских офицеров, подозреваемых в убийстве юного Дмитрия. Борис очень сурово покарал этот мятеж. Огромное количество жителей Углича сослали в Сибирь. Церковь Спасителя была снесена, а колокол отправлен в Пелым.

27

Король Польши.

28

Ласковое и покровительственное обращение к собеседнику.

29

Борис желал истребить все благородные семьи и запрещал князьям из рода Рюриков жениться без своего разрешения.

30

Слова Бориса.

31

Бедный червь — выражение, которое использовалось в прошениях, адресованных царям.

32

Это предсказание и эти слова Бориса цитируются русскими летописцами.

33

Титул дворянина: пан — мужчина, панна — женщина или девушка.

34

Казаки во всем подражали татарам. Даже само их название заимствовано из тюркского языка. Казак означает дозорный, партизан. (Прим. авт.)

35

Лошадиные хвосты на остриях копий, штандарты казаков.

36

Принятая формула для всякого оратора, говорящего с собранием казаков.

37

Генерал, избираемый для командования походом.

38

Генерал польской армии. Другой генерал командовал литовской армией. Это были две самые высокие должности в республике.

39

Рокош, под держанное конституцией восстание дворянства против короля.

Content

ДВА НАСЛЕДСТВА, ИЛИ ДОН КИХОТ Моралите со множеством персонажей

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ШЕСТОЕ

ДЕБЮТ АВАНТЮРИСТА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ ШЕСТОЕ

ДЕЙСТВИЕ СЕДЬМОЕ

Примечания