Лу Мари

Молодая элита (ЛП)

Мари Лу

Молодая Элита

Здесь умерло четыре сотни человек. Я молю бога о том, чтобы у вас дела обстояли лучше. Из-за карантина в городе отменили праздник Весенних Лун, а обычные маскарады встречаются столь же редко, как мясо и яйца.

У большинства детей в нашем районе болезнь вызвала довольно специфические побочные эффекты. Волосы одной девочки за одну ночь из золотистых стали черными. Лицо шестилетнего мальчика покрылось шрамами, хотя никто до него не дотрагивался. Другие доктора тоже напуганы. Прошу вас, дайте мне знать, происходит ли у вас то же самое, сэр. Я чувствую, что что-то носится в воздухе, и с нетерпением жду, когда смогу приступить к изучению этого поражающего феномена.

Письмо доктора Сириано Бальо доктору Марино Ди Сенья

31 абрие, 1348

Южные районы Кенетры, Далия

13 юно^1, 1361

Город Далия

Юг Кенетры

Срединные земли

Кто-то ненавидит нас, считая, что по нам плачет виселица,

Кто-то боится нас, считая, что мы демоны и нас нужно сжечь,

Кто-то боготворит нас, считая нас детьми богов,

Но все о нас знают.

— Неизвестный источник Молодой Элиты.

Аделина Амутеру

Завтра утром я умру.

Во всяком случае, так мне говорят Инквизиторы, приходя в мою темницу. Я провела здесь недели — знаю это лишь потому, что считала дни по количеству кормлений.

Один день. Два дня.

Четыре дня. Неделя.

Две недели.

Три.

После этого я перестала считать. Часы слились в бесконечную пустоту, заполненную лишь холодной дрожью, влажным камнем, остатками моего рассудка и бессвязным шепотом моих мыслей.

Но завтра меня не станет. Меня сожгут у столба на центральной рыночной площади, чтобы все это могли видеть. Инквизиторы сказали, что снаружи уже начала собираться толпа.

Я сижу прямо, как меня учили. Спиной не касаясь стены. И не сразу замечаю, что раскачиваюсь взад-вперед — наверное, для того, чтобы не сойти с ума, чтобы не замерзнуть. Я напеваю старую колыбельную, которую пела мне мама, когда я была маленькой. Стараюсь петь так же, как она, мягко и нежно, но из горла выходят хриплые, надтреснутые звуки, совсем не такие, как у мамы. И я замолкаю.

Тут так сыро. Собирающиеся на камнях над дверью капли воды мутными струйками стекают вниз. Мои волосы спутались, под ногтями грязь и кровь. Мне хочется их оттереть. Странно, что в последний день своей жизни я думаю только о том, как замарана. Если бы тут была моя младшая сестренка, она бы прошептала что-то успокаивающее и отмыла бы мои руки в теплой воде.

Я не перестаю беспокоиться за нее. Все ли с ней в порядке? Она не навещала меня.

Я опускаю лицо в ладони. Почему я здесь?

Но, конечно же, я знаю ответ. Потому что я убийца.

* * *

Это случилось несколько недель назад, в грозовую ночь в поместье моего отца. Мне не спалось. Вспышки молний отражались в окне моей спальни, но даже гроза не заглушала разговор, происходящий внизу. Конечно же, отец со своим гостем говорили обо мне. Поздние разговоры отца всегда касались меня.

В восточном районе Далии, принадлежащем нашей семье, я была притчей во языцех. «Аделина Амутеру? — шушукались кругом. — О, она из тех, кто пережил десять лет назад смертельную болезнь. Бедняжка. Ее отцу трудновато будет выдать ее замуж».

И это не потому, что меня считали некрасивой. Я не льщу себе, просто говорю, как есть. Моя кормилица сказала мне однажды, что любой мужчина, когда-либо положивший глаз на мою покойную мать, теперь с интересом ожидает, какими станут ее дочери. Моей младшей сестренке Виолетте всего четырнадцать лет, но уже видно, что она само совершенство. В отличие от меня она унаследовала от мамы замечательный характер и обаяние невинности. Она чмокала меня в щечки, смеялась, кружилась и мечтала. Совсем маленькими мы часто сидели в саду, и она вплетала в мои волосы барвинки. Я ей пела, а она выдумала для нас разные игры.

Когда-то мы любили друг друга.

Отец дарил Виолетте ожерелья и пока застегивал их на ее шее, она хлопала от восторга в ладоши. Он покупал ей платья из переливающихся тканей, которые привозили в порт из дальних краев. Рассказывал ей разные истории и целовал на ночь. Напоминал ей, какая она красивая, что она может выгодно для семьи выйти замуж, как при желании она может пленять принцев и королей. У Виолетты уже была очередь из поклонников, жаждавших заполучить ее руку и сердце, и отец каждого из них просил терпеливо ждать, пока ей не исполнится семнадцать. «Какой заботливый отец», — думали они.

Конечно, и Виолетте не удалось полностью избежать жестокости отца. Он специально покупал ей тесные платья, которые причиняли боль. И наслаждался тем, как ее стопы кровоточат от жестких, украшенных драгоценными камнями туфель, что просил ее носить.

Но все же он по-своему ее любил. Ведь она — его «капиталовложение».

Со мной же была совершенно другая история. Сестренку бог даровал блестящими черными волосами, темными глазами и красивой оливковой кожей. Я же была бракована. В четыре года бушующая на улицах кровавая лихорадка достигла своего пика, и все в Кенетре в панике заперлись в своих домах. Это им не помогло. Мы с мамой и сестрой заболели. Зараженных всегда было видно сразу: кожа покрывалась пятнами, волосы и ресницы меняли цвет с одного на другой, из глаз текли розоватые, с примесью крови, слезы. Я до сих пор помню запах болезни в нашем доме и обжигающий бренди на своих губах. Мой левый глаз тогда так раздулся, что врачу пришлось его вынуть. Раскаленными щипцами и ножом.

Так что, да, меня можно назвать бракованной.

Меченой. Мальфетто.

В то время как моя сестра излечилась, совершенно не изменившись внешне, я заполучила на месте левого глаза шрам. В то время как у сестры остались шикарные черные блестящие волосы, я обзавелась прядями и ресницами странного серебристого цвета, которые при солнечном свете казались почти белыми, как зимняя луна, а в темноте принимали темно-серый металлический оттенок.

Но мне повезло больше, чем маме. Мама, как почти каждый заболевший взрослый, умерла. Я всё еще помню, как плакала в ее пустой спальне каждую ночь, жалея, что болезнь не забрала отца.

Отец всё еще говорил внизу со своим таинственным посетителем. Любопытство взяло верх, и я поднялась с постели, прокралась на цыпочках к двери и чуть-чуть приоткрыла ее. В коридоре тускло горела свеча. Отец сидел внизу напротив высокого широкоплечего мужчины с поседевшими висками и стянутыми в короткий хвост волосами. На черный бархатный пиджак гостя падали оранжевые блики от свечи. Отец тоже надел бархатный пиджак, только его материал уже износился. До охватившей нашу страну кровавой лихорадки он одевался так же шикарно и богато, как и его сегодняшний гость. Но сейчас, с дочерью-мальфетто на руках, пятнающей имя семьи, ему трудно сохранять былые торговые связи.

Оба мужчины пили вино. Раз отец открыл одну из наших последних бочек с добротным напитком, значит, готовился заключить какую-то сделку.

Я приоткрыла дверь пошире, тихонько вышла в коридор и села у лестницы, уперев подбородок в колени. Мое любимое место. Иногда я здесь изображала из себя королеву, стоящую на дворцовом балконе и смотрящую сверху вниз на своих распростертых ниц приближенных. Сейчас я приняла привычную позу и прислушалась к происходящему внизу разговору. Как всегда поправила волосы, чтобы они закрыли шрам, и неловко положила ладонь на ступеньку. Отец сломал мне безымянный палец, так что тот теперь кривоват и я не могу нормально обхватить ладонью перила.

— Не подумайте, что я хочу вас оскорбить, господин Амутеру, — сказал мужчина моему отцу. — Вы пользовались репутацией хорошего торговца. Но это было давно. Я не имею желания вести бизнес с семьей-мальфетто. Вы же знаете, это сулит невезение. Вы мало что можете мне предложить.

Улыбка не сошла с лица отца. Натянутая улыбка человека, ведущего переговоры.

— В городе еще остались работающие со мной кредиторы. Я смогу отплатить вам, как только восстановится портовое движение. Тамуранские шелка и специи пользуются в этом году повышенным спросом…

Мужчину это не впечатлило.

— Король глуп как осел, — ответил он. — А из ослов выходят никудышные правители. Боюсь, портовое движение будет медленно восстанавливаться, а с новыми законами о налогах ваши долги будут только расти. Каким же образом вы сможете мне отплатить?

Отец откинулся на спинку кресла, пригубил вина и вздохнул.

— Должно же быть что-то, что я могу вам предложить.

Мужчина задумчиво смотрел в бокал вина. Выражение его лица было столь жестким, что у меня по спине пробежали мурашки.

— Расскажите мне об Аделине. Как много брачных предложений вы получили?

Отец покраснел, хотя его лицо и так уже немало зарделось от вина.

— Руку Аделины не спешат просить.

Мужчина улыбнулся:

— Ни одного предложения на руку маленькой меченой?

Отец сжал губы.

— Не так много, как мне бы того хотелось, — признался он.

— Что говорят о ней другие?

— Другие претенденты на руку? — Отец потер ладонью лоб. Он всегда стыдился признавать мою ущербность. — То же самое. Разговор всегда сводится к ее… отметинам. Что я могу сказать вам, сэр? Никто не хочет, чтобы ему рожала детей мальфетто.

Мужчина сочувствующе хмыкнул.

— Вы слышали последние новости из Эстенции? Двое вельмож, возвращавшихся с оперы, были обнаружены сожженными, — поспешно сменил направление беседы отец, надеясь, что гость сжалится над ним. — На стене остался нагар, тела расплавились изнутри. Все страшно боятся мальфетто, сэр. Даже вы не хотите вести со мной дела. Я совершенно бессилен.

Я знала, о чем говорит отец. О весьма особенных мальфетто — горстке детей, на которых кровавая лихорадка оставила шрамы пострашнее моих, наделив их пугающими сверхъестественными способностями. О таких мальфетто все говорят только шепотом, большинство боится их и называет демонами. Но я в тайне восторгаюсь ими. Говорят, они могут сотворить огонь из пустого воздуха.

Могут вызвать ветер. Могут управлять животными. Могут исчезать. Могут молниеносно убивать.

На черном рынке можно раздобыть деревянные гравюры с вырезанными на них именами мальфетто, запрещенные предметы, которые якобы предназначены для того, чтобы защитить вас от них или хотя бы не дать им вам навредить. И неважно, что все вокруг знают их имена.

Жнец. Маг. Шагающая по ветру. Алхимик.

Молодая Элита.

Мужчина покачал головой.

— Я слышал, что даже те, кто отказались от Аделины, глядят на нее жадными глазами, сгорая от желания. — Он на некоторое время умолк. — Да, ее отметины… весьма досадны. Но, тем не менее, красота остается красотой.

В его глазах зажглись странные огоньки. У меня внутри все перевернулось, и я вжалась подбородком в колени.

Отец пришел в замешательство. Выпрямившись в кресле, он повел бокалом в сторону мужчины.

— Вы просите у меня руки Аделины?

Гость достал из пиджака коричневый мешочек и кинул его на стол. Тот приземлился на поверхность, громко звякнув. Как дочь торговца я знаю толк в деньгах и, судя по блеску и размеру монет, мешочек был доверху наполнен золотыми талентами. Я тихо ахнула.

Пока отец не отрываясь смотрел на его содержимое, мужчина, откинувшись на спинку кресла, задумчиво потягивал вино.

— Я знаю, сколько вы задолжали короне. Знаю о ваших новых долгах. И покрою их все в обмен на вашу дочь, Аделину.

Отец нахмурился.

— Но вы женаты.

— Да, женат. — Мужчина замолчал, а потом добавил: — Но я и не говорил, что хочу взять Аделину в жены. Я всего-навсего предлагаю вам сбыть ее с рук.

Брови отца недоверчиво приподнялись, я же почувствовала, как от моего лица отлила кровь.

— Значит, вы хотите сделать ее вашей любовницей?

Мужчина пожал плечами.

— Ни один знатный вельможа в своем уме не возьмет в жены девушку с такими отметинами. Она даже не сможет выйти в свет рука об руку со мной. Мне нужно поддерживать свою репутацию, господин Амутеру. Но, как мне кажется, мы можем оба получить то, что хотим. У нее будет дом, у вас — ваше золото. — Он поднял руку. — При одном условии. Мне она нужна сейчас, а не через год. Я не склонен ждать до ее семнадцатилетия.

Мои уши заполнил странный шум. Никто — ни парень, ни девушка — не должен физически сближаться с кем-то до семнадцати лет. Этот мужчина просил отца нарушить закон. Бросить вызов богам.

Отец выгнул бровь, но возражать ничего не стал.

— Любовница, — наконец проговорил он. — Вы должны понимать, сэр, что это может подорвать мою репутацию. С таким же успехом я мог бы продать ее в публичный дом.

— А как высока ваша репутация сейчас? Как сильно уже пострадало из-за Аделины ваше доброе имя? — Гость наклонился вперед. — И вы же не хотите оскорбить меня сравнением моего дома с публичным? По крайней мере, Аделина будет принадлежать к благородному дому.

Я смотрела, как отец пьет вино, и мои руки начали дрожать.

— Любовница, — повторил он.

— Решайте быстрее, господин Амутеру. Второй раз я такого предлагать не буду.

— Дайте мне подумать, — ответил отец, успокаивая гостя.

Не знаю, сколько длилось молчание, но когда он снова заговорил, я подпрыгнула от испуга.

— Аделина может стать вам хорошей парой. Вы умны и увидите это сами. Она милая, даже несмотря на ее отметины и… своенравная.

Мужчина покрутил вином в бокале.

— Я ее укрощу. Мы с вами договорились?

Я закрыла глаза. Мой мир погрузился во тьму. Я представила себя лицом к лицу с этим мужчиной, его руку на своей талии, его неприятную улыбку. Даже не жена. Любовница. Я вся сжалась от этой мысли. Сквозь туман оцепенения я смотрела, как отец пожимает гостю руку и чокается с ним бокалами.

— Договорились, — сказал он мужчине. Было видно, что он чувствует огромное облегчение, как будто с его плеч сняли тяжкий груз. — Завтра она будет вашей. Только… держите всё в тайне. Не хочу, чтобы Инквизиторы постучали в мою дверь и оштрафовали меня за то, что я отдал ее такой молодой.

— Она — мальфетто, — ответил мужчина. — Никому не будет до этого дела. — Он натянул перчатки и одним элегантным движением поднялся из кресла. Отец учтиво наклонил голову. — Утром я пришлю за ней карету.

Пока отец провожал гостя до двери, я скрылась в спальне и стояла в темноте, дрожа всем телом. Почему отцовские слова так жгли сердце? Я бы уже должна привыкнуть к его жестокости.

Как он мне однажды сказал? «Моя бедная Аделина, — сказал он, поглаживая большим пальцем мою щеку. — Какая жалость. Посмотри на себя. Кто же захочет такую мальфетто, как ты?».

«Всё будет хорошо, — пыталась убедить я себя. — Хотя бы отец будет далеко. Всё не так уж и плохо». Но даже думая так, я чувствовала возрастающую в груди тяжесть. Я знала правду. Мальфетто были нежеланны. Считалось, что они приносят невезение. И сейчас их боялись, как никогда. Я буду выброшена, стоит этому мужчине наиграться со мной.

Я шарила взглядом по спальне, пока не остановила его на окне. Сердце замерло. Дождь бурно стучал по стеклу, но я всё равно могла разглядеть подернутый синевой городской пейзаж Далии: ряды каменных башен с куполами, булыжные мостовые, мраморные храмы, доки, где край города мягко клонился к морю, где ясными ночами по воде скользили гондолы с золотыми фонарями, где обрушивались с южной стороны Кенетры водопады. Сегодня море бушевало, и белая пена билась о городские стены, наполняя каналы.

Я долгое время смотрела в покрытое каплями дождя окно.

Сегодня. Сегодня та самая ночь.

Я поспешила к постели, наклонилась и вытащила из-под нее мешок, который сделала из простыни. Внутри лежало столовое серебро, канделябры, тарелки с гравировкой, всё то, что я могла продать за пищу и ночлег.

Да, я крала. Я уже несколько недель обворовывала дом, запихивая вещи под кровать в подготовке к тому дню, когда больше не смогу жить под одной крышей с отцом. Я немного набрала, но если продам все это хорошим перекупщикам, то смогу получить немного золотых талентов. Достаточно, чтобы протянуть, по крайней мере, несколько месяцев.

Вытащив из сундука с одеждой охапку шелков, я принялась кружить по спальне, собирая свои украшения. Серебряные браслеты. Жемчужное ожерелье, доставшееся мне в наследство от мамы, так как сестренка его не захотела. Серьги с сапфирами. Я схватила два отреза из тамуранского шелка — нужно чем-то прикрыть мои серебристые волосы. Я собиралась лихорадочно и сосредоточенно. Положила одежду с украшениями в мешок, спрятала его за постелью и натянула сапоги из мягкой кожи для верховой езды.

Дальше я села ждать.

Час спустя, когда отец отправился в свою спальню и дом погрузился в тишину, я подхватила мешок. Поспешила к окну и, приложив к стеклу ладонь, осторожно отодвинула левую панель в сторону. Гроза утихла слегка, но дождь шел достаточно сильно, чтобы заглушить мои шаги. Я в последний раз оглянулась через плечо, будто ожидая, что сейчас войдет отец.

«Куда ты собралась, Аделина? — спросит он. — Для такой, как ты, там ничего нет».

Я потрясла головой, избавляясь от отцовского голоса. Пусть обнаружит утром, что я исчезла, что он лишился своего замечательного шанса избавиться от всех долгов разом. Холодный дождь бил по рукам, кусая кожу.

— Аделина?

Резко развернувшись на голос, я увидела в дверях силуэт девушки — моей сестры Виолетты, потирающей со сна глаза. Она посмотрела на открытое окно, на мешок у меня за плечами, и на одну жуткую секунду мне показалось, что она сейчас закричит и начнет звать отца.

Но Виолетта просто глядела на меня. Я почувствовала укол вины, хотя при виде ее мое сердце и наполнилось негодованием. Дура. Почему я должна чувствовать жалость к тому, кто столько раз смотрел на мои страдания? «Я люблю тебя, Аделина, — говорила она, когда была маленькой. — Папа тоже любит тебя. Он просто не знает, как это показать». Почему я сочувствую сестре, которую так ценят?

Тем не менее я тихонько подбежала к ней, взяла ее маленькую ладошку в свою и прижала палец к своим губам. Сестра ответила обеспокоенным взглядом.

— Ты должна вернуться в постель, — прошептала она. В тусклом ночном свете я видела, как блестят ее темные глаза, как нежна ее тонкая кожа. Ее красота совершенна. — Тебе не поздоровится, если отец поймает тебя.

Я сжала ее ладонь и прикоснулась своим лбом к ее. Мы стояли так одно долгое мгновение, и казалось, снова стали прильнувшими друг к дружке детьми. Обычно первая отстранялась Виолетта, знавшая, что отцу не нравится то, как мы близки. Но в этот раз она наоборот прижалась ко мне, словно понимая, что сегодняшняя ночь — особенная.

— Виолетта, — прошептала я, — помнишь, как ты солгала отцу о том, кто разбил одну из его любимых ваз?

Сестра кивнула.

— Мне нужно, чтобы ты сделала это снова. — Отстранившись, я заправила прядь волос ей за ухо. — Просто ничего не говори.

Виолетта не ответила. Вместо этого она судорожно сглотнула и посмотрела через коридор в сторону спальни отца. Она не ненавидела его так, как ненавидела его я, и при мысли о том, чтобы идти против того, чему он всю жизнь ее учил — что она слишком ко мне добра, что любить меня глупо, — в ее глазах отразилась вина. Наконец она кивнула. У меня словно гора упала с плеч. Сестра меня отпускала.

— Будь осторожна. Береги себя. Удачи.

Мы обменялись прощальными взглядами. «Ты могла бы пойти со мной, — подумала я. — Но я знаю, что ты этого не сделаешь. Ты слишком боишься. Возвращайся с улыбкой к своим переливающимся платьям, что дарит тебе отец». И всё же сердце на мгновение наполнилось нежностью. Виолетта всегда была хорошей и доброй. Она не виновата в том, что всё так сложилось. «Я желаю тебе счастливой жизни. Надеюсь, ты влюбишься и удачно выйдешь замуж. Прощай, сестренка».

Я не осмелилась ждать, что еще скажет сестра, развернулась, подошла к окну и поднялась на уступ второго этажа. И поскользнулась. От дождя все скользило, и мои сапоги искали, за что зацепиться на узком краю. Из мешка, звякая, посыпалось на землю столовое серебро. Только не смотреть вниз! Добравшись по уступу до балкона, я обхватила дрожащими пальцами перекладину и повисла над землей. Закрыла глаза и разжала ладони.

При приземлении ноги подогнулись. Воздух вышибло из легких, и какое-то время я могла лишь лежать у нашего дома, промокая под дождем и пытаясь отдышаться. Волосы прилипли к лицу. Я убрала их рукой и, перевернувшись, встала на четвереньки. Под дождем казалось, что всё вокруг покрыто отражающей пеленой, словно я сплю и вижу какой-то кошмар, но никак не могу очнуться. Я сосредоточилась. Нужно убираться отсюда, пока отец не обнаружил, что я сбежала. Наконец я поднялась на ноги и заторможено побежала к конюшням. При моем появлении кони беспокойно забили копытами. Я отвязала своего любимого жеребца, прошептала ему на ухо успокаивающие слова и оседлала.

Мы выехали в грозу.

Я гнала его, пока дом отца не остался позади и мы не достигли рыночной площади Далии. Она была безлюдна и покрыта лужами — я никогда не выходила в город в такой поздний час и пустое место, обычно кишащее людьми, заставило меня занервничать. Мой жеребец нетерпеливо фыркал под ливнем, пятясь. Его копыта погружались в грязь.

Спрыгнув с седла, я провела ладонями по его шее в попытке успокоить и направить вперед.

А затем я услышала его. Стук копыт скачущего галопом коня.

Я окаменела. Сначала стук раздавался в отдалении, едва различимый в шуме дождя, но потом — почти через миг — стал оглушающим. Я содрогнулась. Отец. Это он скачет за мной, это точно он. Ладони, до этого поглаживающие шею жеребца, мертвой хваткой вцепились в вымокшую гриву.

Это Виолетта рассказала отцу о моем побеге? Или он услышал звон упавшего с крыши серебра?

И прежде чем я успела подумать о чем-то еще, я увидела его, того, кто одним своим видом привел меня в ужас — отца, материализующегося из тумана влажной ночи. Его глаза горели. За все прожитые с ним годы я ни разу в жизни не видела такой ярости на его лице.

Я поспешила запрыгнуть на жеребца, но была недостаточно быстра. Всего лишь мгновение назад отцовский конь несся на нас, а уже в следующее отец был рядом со мной, и его пальцы сжались на моем запястье подобно железным тискам.

— Что ты делаешь, Аделина? — спросил он пугающе спокойным голосом.

Я безуспешно пыталась вырваться из его хватки, но он лишь крепче сжимал пальцы на моей руке, пока я не охнула от боли.

Отец дернул меня к себе, и я, споткнувшись, потеряла равновесие и упала. Грязь заляпала лицо. Всё, что я слышала — рев дождя и тьму в голосе отца.

— Поднимайся, маленькая неблагодарная воровка, — прошипел он мне в ухо, рывком поднимая с земли. Затем мягко продолжил: — Идем, любовь моя. Ты вся перепачкалась. Я отвезу тебя домой.

Я ожгла его злым взглядом и со всей силы дернула рукой, вырываясь. Его пальцы соскочили с моей руки, больно пройдясь по влажной от дождя коже, и на одну короткую секунду я освободилась. Но потом отец схватил меня за волосы, и я закричала, молотя руками по воздуху.

— Какой же у тебя скверный характер. Почему ты не можешь быть такой же, как твоя сестра? — пробормотал он, покачав головой, и потянул меня к своему коню.

Моя рука задела привязанный к жеребцу мешок, и на землю дождем посыпалось столовое серебро, громко звякая и блестя в ночи.

— Куда ты направлялась? Кто еще тебя захочет? Ты никогда не получишь предложения лучше, чем это. Ты хоть представляешь, сколько унижения я пережил, разбираясь с отказами жениться на тебе? Ты хоть знаешь, как тяжело мне было извиняться за тебя?

Я закричала. Закричала во всю мощь своих легких, надеясь разбудить всех спящих в округе, надеясь, что они увидят, что происходит. Может, кому-то будет не всё равно?

Отец крепче сжал мои волосы и дернул сильнее.

— Идем со мной, — сказал он и внимательно посмотрел на меня. По его щекам стекал дождь. — Будь умницей. Твой отец знает, как будет лучше для тебя.

Сжав зубы, я уставилась ему в глаза и прошептала:

— Я ненавижу тебя.

Он хлестко ударил меня по лицу. Перед глазами полыхнуло. Я покачнулась и рухнула в грязь. Отец все еще держал меня за волосы. Он тянул их так сильно, что, казалось, снимет сейчас с меня скальп. «Я зашла слишком далеко, — внезапно в ужасе осознала я. — Я его взбесила». Мир плавал в океане крови и дождя.

— Ты позор семьи, — прошипел отец в мое ухо, заполняя его своей ледяной яростью. — Этим утром ты уезжаешь. И если ты не сделаешь так, как я велю, то я тебя убью.

Что-то сломалось во мне. Мои губы изогнулись, изо рта вырвалось рычание.

На меня обрушились поток энергии, ослепляющий свет и порыв ветра.

Внезапно я отчетливо увидела стоящего неподвижно отца, его перекошенное лицо в миллиметре от своего. Всё вокруг освещалось настолько ярким лунным светом, что потеряло краски, став белым и черным. Капли воды застыли в воздухе. Миллион блестящих нитей протянулось от всего ко всему, связывая одно с другим.

Что-то сидящее глубоко внутри меня велело мне дернуть за эти нити. Мир вокруг застыл, а затем мой разум будто выбрался из тела наружу — застелился по земле и поднялся иллюзорными черными тенями. Их тела потрясывались и кривились, залитые кровью глаза пристально смотрели прямо на моего отца, широченные клыкастые рты практически разделяли лица надвое. Глаза отца потрясенно округлились и чуть ли не выскочили из орбит, когда фантомы пошатываясь направились к нему. Он выпустил мои волосы. Я упала на землю и как можно быстрее отползла подальше от него. Черные призрачные тени продолжали наступать. Я оказалась в самой их гуще, одновременно беспомощная и всесильная, наблюдающая за тем, как они проходят мимо меня.

«Я — Аделина Амутеру, — шептали тени отцу. — Я никому не принадлежу. В эту ночь, клянусь тебе, я восстану против всего, чему ты меня учил. Я стану такой силой, которой этот мир еще не видал. Я буду обладать такой властью, что больше никто не посмеет причинить мне боль», — высказывал мои пугающие мысли хор голосов, пропитанных ненавистью. Моей ненавистью.

Они всё ближе подбирались к нему. «Подождите! — хотелось крикнуть мне, несмотря на приятное возбуждение, охватившее мое тело. — Подождите, стойте!». Но тени не обращали на меня внимания. Отец закричал, отчаянно отбиваясь от их вытянутых костлявых пальцев, а затем повернулся и побежал. Слепо. Он врезался в грудь своего коня и рухнул спиной в грязь. Конь заржал, его глаза расширились так, что показались белки, поднялся на дыбы, несколько секунд бил мощными ногами в воздухе…

А потом опустил копыта. На грудь моего отца.

Его крик тут же оборвался. Тело конвульсивно дернулось.

В тот же миг призрачные тени исчезли, как будто их никогда и не было. С новой силой вдруг полил дождь, небеса прорезала вспышка молнии и грянул гром.

Конь перепрыгнул через изломанный труп отца, вскинул голову и понесся галопом в ночь.

По моим венам текли жар и лед, мышцы подрагивали. Я сидела в грязи, дрожащая, не в силах поверить в случившееся, в ужасе приклеившись взглядом к телу, лежащему в паре метров от меня. Я глотала воздух рваными вздохами, кожа на голове горела огнем. По лицу текла кровь. Ноздри заполнил металлический запах, и я не понимала, чью кровь я чувствую — свою или отца. Я ждала, что тени вернутся и обрушат свою ярость на меня, но этого так и не произошло.

— Я этого не хотела, — прошептала я, не уверенная, к кому обращаюсь.

Я в страхе устремила взгляд к ближайшим зданиям, боясь, что на меня смотрят из каждого окна, но никого не увидела. Гроза укрыла меня. Я отползла от тела отца.

Всё это ужасно.

Ложь. На самом деле я так не думала. Видите? Я вся в отца. Я наслаждалась каждым мгновением.

— Я этого не хотела! — закричала я, пытаясь заглушить свой внутренний голос. — Я просто хотела сбежать… я просто хотела… уйти от этого… я не… не… — Но голос был тонок и слаб, и слова спотыкались друг о друга, не связываясь в единое целое.

Не знаю, сколько я так просидела. Всё что я знаю — что, в конце концов, покачиваясь, поднялась на ноги, собрала дрожащими пальцами рассыпавшееся серебро, крепко привязала мешок к седлу и забралась на своего жеребца. Потом я ускакала прочь, оставив позади сотворенную мной кровавую картину. Я убегала от отца, которого убила. Я бежала так быстро, что даже не дала себе возможности задуматься о том, видел ли меня все-таки кто-то в окно или нет.

Я скакала несколько дней. По дороге я продала ворованное столовое серебро доброму хозяину постоялого двора, сочувствующему фермеру и добродушному пекарю, пока не набрала мешочек талентов, благодаря которым смогла бы спокойно дотянуть до следующего города. Моей целью была Эстенция — северный центральный порт, жемчужина Кенетры, город десяти тысяч судов. Город такой большой, что, наверное, переполнен мальфетто. Там я буду в безопасности. Я уеду отсюда так далеко, что никто меня не найдет. Так я думала, но на пятый день меня одолела усталость. Я не была солдатом и никогда не ехала столько верхом. У одной из ферм я в полубессознательном состоянии свалились с жеребца.

Меня нашла женщина. Одетая в чистое коричневое платье, она была так красива какой-то материнской красотой, что мое сердце тут же потеплело и доверилось ей. Я протянула к ней дрожащую руку, желая прикоснуться к коже.

— Пожалуйста, — прошептала я потрескавшимися губами. — Мне нужно где-то отдохнуть.

Женщина пожалела меня. Она взяла мое лицо в свои прохладные гладкие ладони, долгое мгновение изучающе рассматривала мои отметины, а потом кивнула.

— Идем со мной, дитя, — позвала она.

Она привела меня на сеновал и показала, где я могу поспать. Стоило мне поесть хлеба и твердого сыра, как я тут же отключилась, считая себя в этом убежище в полной безопасности.

Утром я проснулась от того, что меня грубо стаскивали с сена.

Испуганно дрожа, я взглянула вниз и увидела двух Инквизиторов, смотрящих на меня с бесстрастными лицами. Их белые доспехи и мантии, окаймленные золотом, отражали лучи утреннего солнца. Королевские миротворцы. Я в отчаянии попыталась вызвать силу, которую ощущала перед смертью отца, но в этот раз через меня не проходило никакой энергии, мир не становился черно-белым и никакие тени не поднимались с земли.

Рядом с Инквизиторами стояла девушка. Я долго смотрела на нее, не в силах поверить своим глазам. Виолетта. Моя младшая сестра. Она выглядела так, будто плакала. Темные круги под глазами портили ее идеальную внешность. На щеке расцвел сине-черный синяк.

— Это твоя сестра? — спросил один из Инквизиторов.

Виолетта молча глядела на них, отказываясь отвечать на вопрос, но она никогда не умела лгать, и по ее глазам и так всё было понятно: она узнала меня.

Инквизиторы оттолкнули ее в сторону и воззрились на меня.

— Аделина Амутеру, — произнес второй Инквизитор, как только они стащили меня за ноги с сена и крепко связали руки за спиной, — вы арестованы по приказу короля…

— Это был несчастный случай, — слабо запротестовала я, — дождь, лошадь…

Инквизиторы проигнорировали меня:

— … за убийство своего отца, сэра Мартино Амутеру.

— Вы сказали, что если я выскажусь в защиту сестры, вы отпустите ее, — закричала Виолетта. — Она невиновна!

Они на мгновение замерли, и сестра сразу же ухватилась за мою руку. Она смотрела на меня полными слез глазами.

— Прости меня, Аделинетта, — с болью прошептала она. — Мне так жаль. Они шли по твоему следу… я не собиралась им помогать…

Но ты помогла. Я отвернулась от сестры, однако в ответ сжала ее руку. Мне хотелось сказать ей: «Спаси меня. Ты должна найти способ», но я не могла найти голос. Меня, меня, меня. Похоже, я так же эгоистична, как и мой отец.

* * *

Это было недели назад.

Теперь вы знаете, как я оказалась здесь, прикованная к влажной стене подземной темницы без окон и света, без суда, без единой души в этом мире. Вот так я впервые узнала о своих способностях, так оказалась перед лицом своей собственной смерти с запятнанными кровью отца руками. Его призрак составляет мне компанию. В каждое мое пробуждение от беспокойного сна я вижу его стоящим в углу моей темницы, смеющимся надо мной. «Ты пыталась убежать от меня, — говорит он, — но я нашел тебя. Ты проиграла, а я выиграл». Я отвечаю ему, что рада, что он мертв. Говорю ему уходить. Но он остается.

Однако всё это не имеет значения. Завтра утром я умру.

Энцо Валенсиано

Голубь прилетает поздно ночью и опускается на его руку, обтянутую запятнанной кровью перчаткой. Он разворачивается и уходит с балкона в дом. Там снимает с лапки голубя тонкий пергамент, ласково гладит голубиную шею пальцами и читает сообщение, написанное красивым витиеватым почерком:

«Я нашел ее, приезжай в Далию.

Твой верный Посланник».

Его лицо остается бесстрастным, он сворачивает пергамент и убирает под наручный доспех. Его глаза в ночи — тьма и тени.

Пора в путь.

Они думают, что могут запереться от меня, но не имеет значения, сколько замков они вешают на свою дверь, ведь всегда найдется другая.

— «Воровка, укравшая звезды», Тристан Кирсли.

Аделина Амутеру

Шаги в темном коридоре. Они останавливаются прямо за дверью моей темницы. В проем между дверью и полом Инквизитор толкает миску с жидкой кашей. Проехавшись по полу, та останавливается в черной луже в углу камеры, и грязные капли летят прямо в еду. Если то, что в миске, можно назвать едой.

— Твоя последняя трапеза, — сообщают мне через дверь и, уже удаляясь, добавляют: — Лучше поешь, маленькая мальфетто. Мы придем за тобой через час.

Шаги затихают, удаляясь.

Из соседней камеры доносится тихий мужской голос:

— Девочка.

От этого шепота моя кожа покрывается мурашками.

— Девочка.

Я не отвечаю, но голос не унимается:

— Говорят, ты одна из них. Молодая Элита.

Я молчу.

— Это правда? — спрашивает он. — Ты одна из них?

Я по-прежнему не отвечаю.

Он смеется. Это смех узника, запертого здесь так давно, что его разум помутился.

— Инквизиторы сказали, что ты вызвала демонические силы. Это правда? Ты пережила кровавую лихорадку? — Он тихо напевает несколько строк из неизвестной мне народной песни. — Может, ты сумеешь вытащить меня отсюда? Как думаешь? Сможешь меня освободить? — Слова снова сменяет смех.

Я пытаюсь не обращать на него внимания. Молодая Элита. Эта мысль настолько нелепа, что меня внезапно тянет рассмеяться вместе с сумасшедшим узником.

И всё же я еще раз пытаюсь вызвать странные иллюзорные тени с той ночи. И у меня снова ничего не выходит.

Проходят часы. Во всяком случае, мне так кажется — я не знаю, сколько времени проходит на самом деле. Всё, что я знаю — что по извилистому каменному коридору идут несколько стражей. Звук их шагов приближается, потом раздается скрип ключа в замочной скважине и скрежет проржавевших петель. Они пришли.

В мою темницу входят два Инквизитора. Их лиц невозможно рассмотреть за тенями накинутых на головы капюшонов. Я отползаю от них, но они хватают меня и рывком ставят на ноги. Затем расстегивают мои кандалы и снимают их с меня, роняя на пол.

У меня практически нет сил, но я всё равно сопротивляюсь. «Это не реальность. Этот кошмар. Это не кошмар. Это реальность».

Стражи тащат меня вверх по ступеням. Один уровень. Второй. Третий. Как глубоко я была под землей. Здесь у Башни Инквизиторов другой вид: влажный заплесневелый камень пола сменяется шлифованным мрамором, потолок подпирают колонны, стены украшены гобеленами и инквизиторским круглым символом — вечным солнцем. Здесь я слышу шум улицы: гул и крики. Сердце подпрыгивает к горлу, и я начинаю тщетно тормозить пятками, скрипя испорченными сапогами по полу.

Инквизиторы лишь сильнее дергают меня за руки, заставляя, спотыкаясь, идти вперед.

— Иди давай, — рявкает один из них, безликий в своем капюшоне.

Затем мы выходим из крепости, и мир вокруг слепит меня. Я сжимаю веки. Должно быть, мы на центральной рыночной площади. Слезящимся глазом я различаю океан людей, пришедших посмотреть на мою казнь. Синева неба раздражает привыкшее к темноте зрение, облака ослепляют своей белизной. В отдалении, в центре деревянной платформы возвышается столб из черного металла, у которого линией выстроились ожидающие Инквизиторы. Даже отсюда я вижу, как сверкают на их нагрудных доспехах круглые эмблемы. Их руки в перчатках лежат на рукоятях мечей. Я с трудом переставляю непослушные ноги.

Гул неодобрения и гневные крики раздаются в толпе, когда Инквизиторы подводят меня ближе к месту казни. В меня кидают гнилые фрукты, выплевывают в лицо оскорбления и проклинают. Люди одеты в грязные лохмотья и драные ботинки. Как много отчаявшихся нищих пришло посмотреть на мои страдания, чтобы отвлечься от своей собственной голодной жизни. Я не поднимаю взгляда. Мир расплывается вокруг, и мысли путаются в голове. Столб, казавшийся так далеко, вдруг оказывается почти рядом.

— Демон! — кричит кто-то мне.

По лицу больно ударяет что-то маленькое и острое. Наверное, камень.

— Дьявольское отродье!

— Предвестник несчастья!

— Чудовище!

— Меченая!

Я крепко зажмуриваюсь, но в моем сознании все собравшиеся на площади выглядят как мой отец и кричат его голосом. «Я ненавижу вас всех». Я представляю свои руки на их горлах, душащие их, затыкающие, заставляющие замолчать, одного за другим. Я хочу тишины и покоя. Что-то напрягается внутри меня, и я пытаюсь за это что-то ухватиться, но сгусток энергии тут же ускользает. Дыхание сбивается. Из горла вырываются отрывистые, хриплые вздохи.

Не знаю, как долго мы шли к платформе, но я пугаюсь, когда мы до нее доходим. Я так слаба, что не могу подняться по ступенькам. Один из Инквизиторов бесцеремонно перекидывает меня через свое плечо и поднимает на платформу. Там он опускает меня и подталкивает к столбу.

Столб сделан из черного металла шириной в мужскую талию. С конца его свисает петля, с двух сторон — цепи для рук и ног. Низ его скрывают поленья. Все это я вижу затуманенным взором.

Меня пихают к столбу, закрепляют на лодыжках и запястьях цепи, на шее затягивают петлю. Кто-то в толпе продолжает осыпать меня проклятиями. Кто-то — кидать в меня камнями. Мой взгляд шарит по крышам окружающих площадь строений. Цепи холодят кожу. Я снова и снова безуспешно взываю к чему-то, что могло бы меня спасти. Цепи позвякивают на дрожащем теле.

Мой взгляд останавливается на одном из Инквизиторов. Самом молодом. Он стоит впереди, с прямой спиной и высоко поднятым подбородком, со сложенными за спиной руками. Мне виден лишь его профиль.

— Мастер Терен Санторо, — представляет его другой Инквизитор. — Главный Инквизитор Кенетры.

Мастер Терен Санторо? Я внимательнее рассматриваю мужчину. Главный Инквизитор Кенетры пришел посмотреть, как я умру?

Терен спокойно и уверенно подходит ко мне. Я дергаюсь от него, вжимаясь спиной в крепкий железный столб. Цепи звякают. Он наклоняет голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Его белая мантия, украшенная большим количеством золотого, чем я когда-либо видела на других, определенно указывает на его статус, от плеча к плечу тянется искусно сплетенная золотая цепь. Он удивительно молод. Волосы цвета пшеницы, слишком светлые для кенетреанца, подстрижены более коротко по бокам, чем сверху, в тонкую косичку сзади вплетена золотая цепочка — такую прическу не часто встретишь в южной Кенетре. У него худое, точеное, словно высеченное из мрамора лицо, красивое в своей холодности, и светло-голубые глаза. Очень светлые. Такие, что кажутся почти бесцветными в свете дня. И я вижу в них такое, что по спине проходит дрожь. В этих глазах безумие, жестокость и дикость.

Рукой в перчатке он убирает с моего лица окровавленные пряди волос и поднимает мой подбородок. Пристально разглядывает мой шрам. Уголки его губ приподнимаются в странной, чуть ли не сочувствующей улыбке.

— Какая жалость, — говорит он. — Ты стала бы красавицей.

Я дергаю головой, высвобождая подбородок.

— К тому же, темпераментной, — с сожалением добавляет он. — Не нужно бояться. — Он приближает свое лицо к моему и тихо продолжает: — Ты найдешь свое спасение в Подземном мире.

Он отходит от меня, разворачивается к толпе и поднимает руки, призывая к тишине.

— Успокойтесь, друзья мои! Я уверен, что мы все сильно взволнованны. — Когда шум толпы стихает, Терен выпрямляется и прочищает горло. Его следующие слова накрывают затихшую площадь: — Некоторые из вас, может быть, заметили всплеск преступлений на наших улицах. Преступлений, совершенных людьми — извращенной имитацией людей, — которые могут больше, чем… обычные люди. Некоторые из вас стали звать этих новых преступников Молодой Элитой, как будто они уникальны и стоят выше других. Я пришел сюда сегодня напомнить всем вам, что они опасны и демоничны. Они убийцы, готовые убивать своих же любимых. Им не писан закон и порядок.

Терен оглядывается на меня. Теперь на площади царит мертвая тишина.

— Позвольте уверить вас: каждого пойманного демона мы будем передавать в руки правосудия. Зло должно быть наказано. — Он обводит взглядом толпу. — Инквизиторы здесь для того, чтобы защитить вас. Пусть это будет предупреждением для всех.

Я слабо дергаюсь в цепях. Коленки трясутся. Я хочу спрятать свое тело от всех этих людей, спрятать свои изъяны от их любопытных глаз. Есть ли в этой толпе Виолетта? Я осматриваю людские лица в поисках ее, затем поднимаю взгляд к небу. Сегодня такой красивый день. Как небеса могут быть такими синими? Что-то влажное катится по моей щеке. Губы дрожат.

«Боги, дайте мне сил. Мне так страшно».

Терен берет из рук одного из своих людей маленький факел. Поворачивается ко мне. При виде огня по моим венам несется ужас, и я неистово пытаюсь вырваться из оков. Я потеряла сознание, когда доктора при помощи огня вынимали мой глаз. Какую же боль должен испытывать человек, чье тело пожирает огонь?

Терен в прощальном жесте касается пальцами лба, затем бросает факел в поленья у моих ног. Вверх летят искры, сухое дерево сразу воспламеняется. Толпа взрывается одобрительным ревом.

Поднявшаяся во мне ярость смешивается со страхом. Я не умру здесь сегодня!

Я погружаюсь глубоко в себя и в этот раз мне, наконец-то, удается ухватиться за ту странную силу, что я так искала все эти дни. Сердце делает удар и…

Мир застывает.

Недвижимые языки пламени, потеряв цвет, черно-белыми всполохами висят в воздухе. Облака над головой останавливаются, и ощущаемый кожей ветерок замирает. С лица Терена сходит улыбка, когда он оборачивается посмотреть на меня. Толпа растерянно молчит.

В моей груди что-то рвется. Мир обретает движение и краски. Дерево снова с треском пожирает огонь. Синева небес над головой сменяется тьмой.

Облака чернеют. Их очертания принимают странные, пугающие формы, и сквозь всё это всё еще светит солнце — жутковатый, яркий маяк в полночной канве. Люди кричат во внезапно опустившейся на них ночи, Инквизиторы вынимают мечи, глядя, как и все мы, вверх.

Я никак не могу выровнять дыхание. Не знаю, как всё это остановить.

В центре тьмы и паники в небесах что-то движется. Тучи искажаются и рассыпаются на миллион кружащих пятен, которые вдруг все несутся вниз, вниз, вниз, на толпу. Саранча. Она набрасывается на толпу с безжалостной точностью, и ее жужжание тонет в криках людей. Инквизиторы отмахиваются от нее своими бесполезными мечами.

Языки пламени лижут мои пятки, обжигая их. Огонь поднимается ко мне. Он поглотит меня!

Пытаясь уберечься от него, я замечаю странную вещь. Приближающаяся ко мне саранча пролетает прямо сквозь меня, как будто ее здесь и нет, как будто она эфемерная. Я всматриваюсь в происходящее. Саранча пролетает сквозь тела Инквизиторов, так же, как и сквозь толпу людей.

«Это иллюзия, — внезапно осознаю я. — Как и тени, атаковавшие моего отца. Всё это — нереально».

Один из Инквизиторов с покрасневшими от дыма глазами, пошатываясь, поднимается на ноги и, указав мечом в мою сторону, направляется ко мне. Собрав остатки сил, я яростно рвусь из цепей. По запястьям течет горячая кровь. Я бьюсь в оковах, а Инквизитор всё приближается, материализуясь из океана саранчи и тьмы. Вдруг…

Порыв ветра. Синева и серебро. Огонь под моими ногами гаснет и завитками дыма уходит в воздух.

Что-то мелькает в поле моего зрения. Между мной и приближающимся Инквизитором появляется человек, двигающийся с какой-то смертельной грацией. Кажется, это парень. Кто он? Этот парень — не иллюзия, я чувствую, что он реален, чего не чувствую от потемневших небес и роя саранчи. На нем синяя мантия с капюшоном, всё лицо закрывает металлическая серебристая маска. Он полуприседает передо мной, подобравшись, все его тело напряжено, взгляд прикован к Инквизитору. В каждой руке по кинжалу.

Инквизитор останавливается рядом, в его глазах отражается неуверенность.

— Отойди, — приказывает он.

Парень в маске наклоняет голову на бок.

— Как невежливо, — насмешливо произносит он бархатным, грудным голосом. Я слышу его, даже находясь в самом центре хаоса.

Инквизитор кидается к нему с мечом, но парень скользяще уходит в сторону и наносит удар одним из кинжалов. Лезвие глубоко погружается в тело Инквизитора. Глаза мужчины округляются, он взвизгивает, как умирающая свинья. Я слишком потрясена, чтобы издать хоть звук. Внутри меня сияет странный восторг.

К упавшему стражу бегут другие Инквизиторы. Они вытаскивают мечи, но парень лишь кивает, приглашая их подойти ближе. Когда же они приближаются, он течет между ними, как вода меж камней, его движения — размыты, лезвия кинжалов блестят в темноте серебром. Один из Инквизиторов чуть не разрубает его пополам мечом, но парень одним движением отрезает ему клинком руку. Меч падает на платформу. Парень подбрасывает его ногой вверх, ловит в воздухе и направляет на остальных стражей.

Приглядевшись, я замечаю, что на платформе появились и другие люди в масках, одетые так же, как парень. Он пришел не один.

— Это Жнец! — кричит Терен, указывая на парня мечом. Он спешит к нам. Его бледные глаза светятся безумством. — Взять его!

Это прозвище. Я видела его раньше вырезанным на деревянной гравюре Молодой Элиты. Жнец. Он один из них.

Больше Инквизиторов бегут к платформе. Парень замирает, кинув на них взгляд. С его клинков капает кровь. Затем он выпрямляется, поднимает руку над головой и резко, дугой, опускает вниз.

Из его ладони вырывается столб огня. Вдоль платформы встает высоченная, до потемневших небес, огненная стена, отделяющая нас от солдат. За этой пламенной завесой раздаются крики ужаса.

Парень подходит ко мне. Я со страхом смотрю на его спрятанное за капюшоном и серебристой маской лицо, подсвеченное пламенем за его спиной. Маской не скрыты лишь его глаза — жесткие, полночно темные, с отражающимся в них огнем.

Он не говорит мне ни слова. Вместо этого опускается передо мной на колени и обхватывает руками в перчатках цепи, приковывающие мои лодыжки к столбу. Цепи становятся сначала красными, потом раскаленно-белыми. Они быстро плавятся, освобождая мои ноги. Поднявшись, парень проделывает то же самое с петлей на шее и цепями на моих запястьях.

«На стенах остался нагар, тела расплавились изнутри».

Мои запястья освобождаются, и я тут же падаю, слишком слабая, чтобы остаться стоять на ногах, но парень подхватывает меня и без усилий поднимает на руки. Я напрягаюсь, почти ожидая, что он обожжет мою кожу. Он пахнет дымом, и от его тела исходит жар. Я устало опускаю голову ему на грудь. Я слишком устала, чтобы бороться, но все равно буду сопротивляться. Всё вокруг погружается в океан тьмы.

Парень наклоняет голову, приближая свое лицо к моему.

— Не вырывайся, — шепчет он мне на ухо. — И держись за меня.

— Я могу сама идти, — бормочу я, но слова выходят невнятными, словно я так истощена, что не могу мыслить ясно. Наверное, он хочет забрать меня из этого места, но я совсем не могу сосредоточиться. Последнее, что я помню, когда наступает полная тьма — серебристую эмблему на его наручном доспехе.

Кинжал.

Город Эстенция

Север Кенетры

Срединные земли

На севере — холодные Снежные земли. На юге — жаркие Солнечные земли. Между ними омываются морем Срединные земли — жемчужина богатства и торговли в мире противоположностей.

— «Народы Снежных, Солнечных и Срединных земель», Этьенне Арьята      .

Аделина Амутеру

Мне снится Виолетта. Стоит поздняя весна. Ей восемь лет, мне — десять, мы еще совсем невинные дети.

Мы играем в саду за нашим домом, зелень которого со всех сторон окаймляет старая крошащаяся стена с одной ярко-красной дверью, на которой висит проржавевший засов. Обожаю этот сад! Вся стена оплетена плющом, и в этом зеленом покрывале цветут крохотные белые цветы, пахнущие свежестью и дождем. Другие цветы растут вдоль стены: ярко-оранжевые розы, синие васильки, красный олеандр, лиловые барвинки и белые лилии.

Мы с Виолеттой любим играть в кустах папоротника, скученно растущего то тут, то там в тени.

Расправив на траве свои юбки, я терпеливо сижу, пока Виолетта изящными пальцами короной вплетает в мои волосы барвинки. Густой аромат цветов дурманит сладостью. Я прикрываю глаза, представляя на голове настоящую корону из золота, серебра и рубинов. Мне щекотно от прикосновения пальцев сестры, и, сдерживая улыбку, я мягко пихаю ее в ребра локтем. Она смеется. Секундой позже она игриво чмокает меня в щеку, и, умиротворенная, я расслабленно облокачиваюсь на нее. Я тихо напеваю любимую мамину колыбельную. Виолетта жадно слушает, словно это я — та женщина, которую она едва знала. Воспоминания. Одна из нескольких вещей, которые есть у меня, но нет у сестры.

— Мама говорила, что в сердцевинках лилий живут феи, — говорю я сестре, продолжающей вплетать в мои волосы цветы. Это одна из старых кенетреанских сказок. — Когда бутоны наполняются росой, можно увидеть, как феи купаются в ней.

Лицо Виолетты озаряется светом.

— Правда? — спрашивает она.

Я улыбаюсь тому, как легко она верит моим словам.

— Конечно, — отвечаю я, желая сама в них поверить. — Я видела их.

Что-то отвлекает сестру. Ее глаза расширяются при виде движущегося под тенью папоротникового листа существа. Это бабочка. Она бьется между стеблями травы и листом, и, приглядевшись, я замечаю, что одно из ее блестящих бирюзовых крылышек оторвано.

Жалостливо охнув, Виолетта спешит к несчастному созданию и ловит его в ладони.

— Бедняжка, — воркует она.

Оставшееся крылышко бабочки слабо трепещет в ее ладони, и в воздух поднимаются облачка блестящей золотистой пыльцы. На рваных краях оторванного крылышка отчетливо видны следы зубов, как будто что-то пыталось бабочку съесть.

Виолетта смотрит на меня расширившимися темными глазами.

— Думаешь, я смогу ее спасти?

Я пожимаю плечами.

— Она умрет, — мягко отвечаю я.

Виолетта прижимает бабочку к себе.

— Ты не можешь быть в этом уверена, — заявляет она.

— Я просто говорю тебе правду.

— Почему ты не хочешь ее спасти?

— Потому что ее нельзя спасти.

Сестра печально качает головой, словно я разочаровала ее.

Во мне растет раздражение.

— Зачем спрашивать мое мнение, если ты сама уже всё решила? — холодно замечаю я. — Скоро ты, Виолетта, поймешь, что не для всех всё заканчивается хорошо. Некоторые из нас изуродованы, и помочь ты нам никак не сможешь.

Я опускаю взгляд на трепещущее в ее ладонях несчастное создание. При виде оторванного крыла и изуродованного, деформированного маленького тельца меня охватывает злость.

Я шлепаю сестру по руке, и бабочка падает на траву лапками вверх. Я тут же жалею об этом. Зачем я это сделала?

Виолетта разражается слезами. До того, как я успеваю извиниться, она подхватывает юбки и вскакивает на ноги. Барвинки рассыпаются по траве.

Сестра разворачивается, чтобы убежать, но у нее за спиной стоит отец — над ним невидимым облаком висит винной перегар. Она поспешно вытирает слезы. Отец хмурится.

— Моя дорогая Виолетта, — произносит он, касаясь пальцами ее щеки. — Почему ты плачешь?

— Мы пытались спасти бабочку, — шепчет она.

Взгляд отца останавливается на умирающем на траве создании.

— Обе пытались? — спрашивает он, подняв брови. — Сомневаюсь, что твоя сестра этого хотела.

— Она показывала мне, как о ней заботиться, — настаивает Виолетта, но уже слишком поздно. Отец переводит взгляд на меня.

Мне страшно, и я начинаю отползать. Я знаю, что сейчас последует. Когда кровавая лихорадка схлынула, забрав с собой треть населения и оставив после себя изуродованных, покрытых шрамами детей, нас жалели. «Бедняжки». Потом несколько родителей детей-мальфетто погибли при ужасных несчастных случаях. Церковь признала их смерть демоническими происками и осудила нас. «Держитесь подальше от этих выродков. Они приносят несчастье». Так что жалость к нам быстро сменилась страхом. Страх же, приправленный нашей пугающей внешностью, перешел в ненависть. Затем прошел слух, что если обладающего сверхъестественными силами мальфетто спровоцировать, он проявит свою дьявольскую сущность.

Это заинтересовало моего отца. Если я обладаю какой-то силой, то это хотя бы можно обернуть в свою пользу: можно продать меня в цирк уродцев, получить награждение от Инквизиторов за выявление демона, использовать мои силы в своих собственных интересах или придумать что-то еще. Поэтому вот уже месяцы он пытается пробудить во мне какие-нибудь силы.

Он показывает, чтобы я подошла к нему, и когда я слушаюсь его, обхватывает мой подбородок холодными пальцами. Отец молчит одно долгое мгновение. «Прости, что расстроила Виолетту», — хочу сказать я. Но от страха слова застревают в горле, и я оцепенело молчу. Сестра прячется за спиной отца, глядя на происходящее округлившимися глазами. Она со всё возрастающей неловкостью переводит взгляд с меня на отца и обратно.

Отец смотрит на всё еще трепыхающуюся в траве, умирающую бабочку.

— Давай, — говорит он, кивая на нее. — Заканчивай, что начала.

Я колеблюсь.

— Давай же, ты же этого хотела, — уговаривает он. Его пальцы больно сжимают мой подбородок. — Подними бабочку.

Дрожа, я послушно поднимаю ее, обхватив одинокое крылышко двумя пальцами. На коже остается блестящая пыльца. Лапки бабочки дергаются. Отец улыбается. В глазах Виолетты блестят слезы. Она не предполагала, что всё может закончиться этим. Она никогда ничего подобного не предполагает.

— Хорошо, — говорит отец. — Оторви ей крыло.

— Не надо, папа, — просит Виолетта.

Она обнимает его, пытаясь привлечь внимание к себе. Он игнорирует ее.

На моих глазах выступают слезы.

— Я не хочу, — шепчу я, но слова ничего не значат, я вижу это по глазам отца.

Я отрываю крылышко бабочки, отрывая вместе с ним и кусок собственного сердца. В моей ладони ползает беззащитное, несчастное существо, и в душе поднимается что-то темное.

— Убей ее.

Я, как в тумане, давлю бабочку большим пальцем. Ее сломленное тельце дергается, а потом застывает.

Виолетта плачет.

— Очень хорошо, Аделина. Мне нравится, когда ты проявляешь свою истинную сущность. — Отец берет мою руку в свою. — Ты наслаждалась этим?

Я начинаю отрицательно качать головой, но его взгляд замораживает меня. Он хочет от меня чего-то, чего я не могу ему дать. Мое отрицание сменяется кивком. «Да, я наслаждалась этим. Очень. Я скажу все что угодно, лишь бы ты был счастлив, отец. Только, пожалуйста, не причиняй мне боли».

Когда ничего не происходит, отец хмурится.

— В тебе должно быть что-то большее, Аделина. — Он берет мой безымянный палец, проводит по нему ладонью. У меня учащается дыхание. — Скажи, что мне была дана не никчемная дочь-мальфетто.

Я растеряна. Не знаю, что ответить ему.

— Прости, — выдавливаю я наконец. — Я не хотела ее расстроить. Я просто…

— Нет, нет. Ты себе уже не поможешь. — Он бросает взгляд через плечо на мою сестру. — Виолетта, — нежно говорит он, кивком подзывая ее подойти. Сестра встает ближе. — Давай посмотрим, стоит ли хоть чего-то твоя сестра.

Давай посмотрим, обладает ли она хоть какими-то силами.

— Нет, отец, пожалуйста… не надо, — умоляет Виолетта, хватаясь за его руку. — Она не сделала ничего. Мы просто играли.

Мое сердце бешено бьется в груди. Мы обмениваемся с сестрой отчаянными взглядами. «Спаси меня, Виолетта!».

Отец стряхивает ее со своей руки, затем возвращает внимание ко мне, крепко сжимая мой безымянный палец.

— Ты так же бесполезна, как и бабочка, Аделина?

Я в панике трясу головой. «Нет, пожалуйста, дай мне шанс!».

— Так покажи мне. Покажи мне, на что ты способна.

И он ломает мне палец.

* * *

Я с молчаливым криком резко просыпаюсь. Искривленный палец подрагивает, словно его сломали только что, а не шесть лет назад, и я машинально потираю его, одновременно пытаясь выпрямить. Внутри плещет знакомая тьма, та самая, которую так страстно желал взрастить отец.

Затем я щурюсь от света. Где я? Из арочных окон косо падают в незнакомую спальню солнечные лучи, накрывая все бледно-кремовой дымкой. На ветерке колышутся легкие, как паутинка, занавески. На стоящем рядом столике лежит раскрытая книга, перо и чернильница. На столиках и выступах балкона в горшках цветет жасмин. Наверное, его сладкий аромат навеял мне сон про меня и сестру в саду. Осторожно поерзав, я осознаю, что лежу на горе одеял и вышитых подушек. Я потерянно моргаю, не понимая, где нахожусь.

Наверное, я умерла. Хотя эта комната не похожа на воды Подземного мира. Что случилось на костре? Помню, как Инквизиторы выстроились на платформе, как я билась в железных цепях.

Я опускаю взгляд на свои руки — белые повязки покрывают запястья и, двигая ими, я ощущаю жжение пораненной кожи. На мне не рваная грязная одежда, а чистая, шелковая, сине-белая. Кто меня вымыл и переодел? Я морщусь, коснувшись головы. Она тоже перевязана в том месте, где отец выдрал мне волосы. Меня вымыли и обработали мои раны. Нахмурившись, я пытаюсь вспомнить, что же произошло.

Терен, Главный Инквизитор. Прекрасный день, синие небеса. Железный столб, солдаты, маленький факел. Его бросили в поленья у моих ног.

А затем я окрасила небеса в черный цвет. Мои глаза расширяются, и воспоминания стремительно возвращаются ко мне.

Я вздрагиваю от стука в дверь.

— Входите, — приглашаю я, удивленная собственным голосом. Очень странно отдавать распоряжения в спальне, которая мне не принадлежит.

Я занавешиваю левую сторону лица волосами, пряча шрам.

Открывается дверь, и в комнату заглядывает молодая служанка. Увидев меня, она оживляется и суетливо входит с подносом, груженным едой и каким-то искрящимся напитком. Слоеный розовый хлеб еще пышет жаром, в густом рагу плавают сочные куски мяса и золотистый картофель. Тут замороженные фрукты и пышные пирожки с малиной. От запахов масла и специй кружится голова — я уже и забыла, что недели не ела нормальную еду. Должно быть, на моем лице отражается изумление, когда я вижу нарезанные свежие персики, потому что девушка улыбается.

— Один из наших торговцев привозит фрукты с самых лучших фруктовых деревьев Золотой Долины, — объясняет она. Ставит поднос на столик у моей постели и осматривает мои повязки.

Я с восхищением любуюсь ее одеждой, пошитой из блестящего атласа и отделанной золотой нитью — очень дорогой для служанки. Это не грубая ткань, которую можно купить за пригоршню медных крон. Подобный материал стоит золотых талентов и привезен из Солнечных земель.

— Я дам знать, что вы проснулись, — говорит она, осторожно разматывая повязку на моей голове. — Вы выглядите гораздо лучше после нескольких дней отдыха.

Ее слова приводят меня в замешательство.

— Дашь знать кому? И сколько я проспала?

Служанка краснеет. Когда она закрывает лицо ладонями, я замечаю, что у нее безупречный маникюр, а нежная блестящая кожа благоухает маслами. Что же это за место? Вряд ли это обычный дом, если прислуга выглядит так роскошно.

— Простите, госпожа Амутеру, — отвечает она. И фамилия моя ей известна. — Я не знаю, сколько мне позволено вам рассказать. Смею вас заверить, вы в безопасности. И он сам придет вскоре, чтобы вам всё объяснить. — Умолкнув, она рукой показывает на поднос. — Покушайте, молодая госпожа. Вы, наверное, очень голодны.

Как бы сильно мне ни хотелось есть, я всё равно осторожничаю. Да, эта девушка заботилась обо мне, но я не знаю — для чего. Мне вспоминается женщина, к которой я обратилась за помощью после смерти отца. Я думала, что она мне поможет, а она швырнула меня в руки Инквизиторов. Кто знает, может еда отравлена.

— Я не голодна, — лгу я с вежливой улыбкой. — Поем позже.

Девушка тоже отвечает мне улыбкой, в отличие от моей — сочувствующей.

— Вам нет нужды притворяться. — Она мягко похлопывает меня по руке. — Я оставлю поднос здесь. Поедите, когда захотите.

В коридоре раздаются шаги.

— Это, должно быть, он. Значит, он уже знает. — Она выпускает мою руку и, быстро поклонившись, спешит к двери. Но не успевает выйти. В комнату заходит парень.

Что-то в нем кажется мне знакомым. И я тут же узнаю его глаза — темные как полночь, в обрамлении густых ресниц. Мой таинственный спаситель. Только теперь его лицо не спрятано за маской и капюшоном. Он одет в одежду из высококачественного льна и черный бархатный камзол, отделанный золотом — изысканный наряд богатейшего аристократа. Он высокий. У него кожа северного кенетреанца — теплого коричневого оттенка, высокие скулы и узкое, красивое лицо. Но больше всего мое внимание привлекают волосы. Они цвета темной, почти черной крови, и затянуты сзади в короткую свободную косичку. Его волосы неестественного цвета.

Он помечен, так же, как и я.

Служанка приседает в глубоком реверансе и что-то тихо говорит — что именно, я не слышу. Она отчаянно краснеет и тон ее голоса заметно меняется. Раньше она была расслабленной, сейчас же робеет и нервничает.

Парень в ответ кивает, отпуская ее. Она снова делает реверанс и незамедлительно выходит. Мне становится не по себе. В конце концов, я видела, как этот парень непринужденно игрался с целым отрядом Инквизиторов — взрослых мужчин, обученных искусству войны.

Он проходит в комнату с той же смертельной грацией, какую я запомнила у костра. Видя, что я силюсь сесть, чтобы принять более подобающее положение, он небрежно взмахивает рукой. На его пальце вспыхивает золотое кольцо.

— Пожалуйста, расслабься, — говорит он, искоса глянув на меня.

Его голос я тоже узнаю — мягкий, глубокий, такой, словно за его бархатистостью прячется много секретов. Он садится в кресло с подушками, стоящее рядом с моей постелью. Откидывается на спинку, кладет ногу на ногу, одной рукой подпирает подбородок, другую оставляет на рукояти кинжала на поясе. Даже в доме он не снимает тонких перчаток. Приглядевшись, я вижу на них крошечные пятна крови. По моей спине пробегает холодок. Парень не улыбается.

— Ты частично тамуранка, — произносит он после непродолжительного молчания.

— Простите, что? — моргаю я.

— Амутеру — тамуранская фамилия, а не кенетреанская.

Откуда этот парень так много знает о Солнечных землях? Амутеру — редко встречающаяся тамуранская фамилия.

— В южной Кенетре полно тамуранских иммигрантов, — наконец, отвечаю я.

— Значит, в детстве тебя звали тамуранским именем, — спокойно говорит он, лениво ведя разговор, кажущийся мне невозможно странным после всего случившегося.

— Мама называла меня ками гоургаэм, ее волчонком.

Парень слегка наклоняет голову.

— Интересный выбор.

Его вопросы всколыхнули старое воспоминание о маме, за несколько месяцев до кровавой лихорадки. «В тебе горит огонь отца, ками гоургаэм, — сказала она, держа мое лицо в своих теплых ладонях, и улыбнулась мне улыбкой, от которой ее обычно мягкие черты ожесточились. Затем наклонилась и поцеловала меня в лоб. — Я рада. В этом мире он тебе пригодится».

— Просто мама считала волков красивыми животными, — отвечаю я.

Парень с легким любопытством изучает мое лицо. По моей спине скатывается капля пота. У меня возникает смутное чувство, что я уже где-то видела его, где-то до костра.

— Должно быть, тебе интересно, где ты находишься, волчонок?

— Да, пожалуйста, скажите мне. Я буду очень благодарна, — говорю я, всячески желая своими словами показать, что я безобидна. Последнее, что мне нужно сейчас — не понравиться убийце с запятнанными кровью перчатками.

Выражение лица парня по-прежнему холодно-сдержанное.

— Ты в центре Эстенции.

У меня перехватывает дыхание.

— Эстенции? — Портовой столице Кенетры, расположенной на северном побережье страны? Это, наверное, самый удаленный город от Далии и место, куда я и собиралась сбежать. Мне хочется выскочить из постели и посмотреть в окно на легендарный город, но я подавляю это желание, сосредоточив внимание на сидящем рядом аристократе и скрывая свое возбуждение.

— А кто вы? — спрашиваю я и, опомнившись, добавляю: — Сэр?

— Энцо, — склоняет он голову, представляясь.

— Они назвали вас… на костре… они назвали вас Жнецом.

— Под этим именем я тоже известен, да.

Волоски у меня на шее сзади встают дыбом.

— Почему вы меня спасли?

Его лицо впервые расслабляется, уголки губ приподнимаются в легкой насмешливой улыбке.

— А другие бы сначала поблагодарили.

— Спасибо. Почему вы меня спасли?

Я краснею под пристальным взглядом Энцо.

— Давай мы не спеша подойдем к ответу на этот вопрос. — Он снимает ногу с ноги, ударяя каблуком сапога по полу, и наклоняется вперед. Теперь мне видна гравировка в виде ромба на золотом кольце на его пальце. — Утро твоей казни. Ты впервые создала что-то столь противоестественное?

Прежде чем ответить, я некоторое время молчу. Мне солгать? Но он поймет, что я лгу, он же был на месте казни, он знает, за что меня приговорили к сожжению. Поэтому я правдиво отвечаю:

— Нет.

Он несколько секунд обдумывает мой ответ, затем протягивает ко мне руку в перчатке и щелкает пальцами. Над их кончиками оживает маленький огонек, жадно лижущий воздух. В отличие от того, что создала я, этот огонек реален — от него тепло щекам и воздух над ним плывет, искажаясь. В мозгу вспыхивают жуткие воспоминания с ночи моей казни, и я в ужасе дергаюсь в сторону. Огненная стена, созданная им, тоже была настоящей.

Энцо поворачивает запястье, и огонек тухнет, оставляя после себя тоненький завиток дыма. Мое сердце испуганно бьется в груди.

— Когда мне было двенадцать, — говорит он, — кровавая лихорадка дошла до Эстенции. Я заболел и излечился за год. В нашей семье заразился только я. Через год после того, как доктора объявили, что я полностью здоров, я всё еще не мог контролировать температуру собственного тела. В одно мгновение я весь горел, в другое — уже замерзал. А потом, однажды, сделал это. — Он опустил взгляд на свою руку, затем перевел его на меня. — Какая история у тебя?

Я открыла рот и тут же закрыла. Да, всё сходится. Лихорадка волнами гуляла по стране десять лет, начав с моего родного города Далии и закончив здесь, в Эстенции. Из всех кенетреанских городов, Эстенции досталось сильнее всего — сорок тысяч людей умерло и еще сорок тысяч на всю жизнь осталось с отметинами. Сложить их вместе, и получится треть всего городского населения. Город до сих пор пытается оправиться.

— Это слишком личная история, чтобы я рассказывала ее кому-то, кого только что встретила, — выдавливаю я.

Энцо встречает мой взгляд с непоколебимым спокойствием.

— Я рассказал тебе свою историю не для того, чтобы ты получше меня узнала, — говорит он. Я против воли заливаюсь краской. — Я рассказал тебе ее, чтобы предложить заключить сделку.

— Вы один из…

— Как и ты. Ты умеешь создавать иллюзии. Нет ничего удивительного в том, что ты привлекла мое внимание. — Увидев мой недоверчивый взгляд, он продолжает: — Говорят, что после случившегося с твоим отцом, храмы в Далии переполнены перепуганными прихожанами.

Я создаю иллюзии. Могу вызывать образы, которых на самом деле нет, и могу заставить людей поверить в их реальность. Изнутри поднимается противное чувство. «Ты монстр, Аделина». Я инстинктивно потираю ладонями руки, словно пытаясь стряхнуть с себя болезнь. Отец так старался разбудить во мне что-то подобное. И вот оно здесь. А он мертв.

Энцо терпеливо ждет, когда я снова заговорю. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я тихо начинаю рассказывать свою историю.

— Я заразилась кровавой лихорадкой в четыре года. Докторам пришлось лишить меня глаза. — Я нерешительно замолкаю, чтобы потом продолжить: — Я делала это… только дважды. В детстве ничего необычного за собой не замечала.

Энцо кивает.

— Некоторые обнаруживают в себе силы позже других, но все наши истории схожи. Я знаю, что такое расти меченым, Аделина. Все мы знаем, каково это — быть мерзкими выродками.

— Все мы? — переспрашиваю я. Мои мысли снова возвращаются к деревянным дощечкам с гравировкой, к слухам о Молодой Элите. — Есть и другие?

— Да.

Маг. Шагающая по ветру. Алхимик.

— Кто они? Сколько их?

— Немного. Но нас становится всё больше и больше. Примерно через десять лет после того, как в Кенетре утихла лихорадка, некоторые из нас начали заявлять о своем существовании. Странный случай тут, необычное происшествие там. Семь лет назад деревенские жители в Трис Ди Маре до смерти забили камнями маленькую девчушку за то, что она посреди лета покрыла местный пруд льдом. Пять лет назад люди в Удэре сожгли парня за то, что он прямо на глазах любимой заставил распуститься букет цветов. — Он сжимает руки, и мой взгляд снова останавливается на кровавых пятнах, покрывающих тонкую кожу перчаток. — Как видишь, я по вполне очевидным причинам держал в секрете свои способности. Но потом, встретив еще одного человека, которого лихорадка так же, как и меня, одарила странной силой, я передумал.

— Значит, вы — Молодая Элита. — Вот. Я, наконец-то, сказала это вслух.

— Так люди называют нас и наши способности. Инквизиторам это ненавистно. — Энцо криво улыбается одним уголком губ. — Я лидер общества «Кинжала», группы Молодой Элиты, и мы стараемся найти себе подобных до того, как их найдет Инквизиция. Но мы не одни. Я уверен, по миру разбросано множество таких, как мы. Моя цель — найти нас всех и объединить. Казнь посредством сожжения Инквизиторы устраивают каждый раз, как, по их мнению, находят кого-то из Молодой Элиты. Некоторые люди бросают своих меченых членов семьи, боясь того, что те принесут несчастье. Король оправдывает свое ужасное правление существованием мальфетто. Как будто это мы виноваты в том, что население нищенствует. Если мы не будет бороться, то король с Инквизиторами уничтожат нас всех, каждого, кого пометила кровавая лихорадка. — Его взгляд ожесточается. — Но мы будем бороться. Будем же, Аделина?

Слова Энцо напоминают мне о странном шепоте, сопровождающем мои иллюзии — темном, мстительном, искушающем и властном. Тяжесть ложится на грудь. Я боюсь. Но заинтригована.

— Что вы будете делать? — шепчу я.

Энцо откидывается на спинку кресла и устремляет взгляд в окно.

— Захватим трон, разумеется. — Его голос звучит почти бесстрастно, словно он говорит о своем завтраке.

Он хочет убить короля? А как же Инквизиторы?

— Это невозможно, — выдыхаю я.

Он искоса смотрит на меня, одновременно грозно и с удивлением.

— Разве?

Мою кожу покалывает. Я всматриваюсь в него и ошеломленно прикрываю рот ладонью. Я знаю, где видела его.

— Вы… — запинаюсь я. — Вы принц.

Неудивительно, что его лицо кажется мне знакомым. Я видела множество детских портретов принца-первенца Кенетры. Тогда еще он был коронованным принцем, нашим будущим королем. Говорили, он чуть не умер от кровавой лихорадки, но выжил. Меченым. Неподходящим наследником трона. Это было последнее, что мы слышали о нем. После смерти его отца-короля, старшая сестра Энцо лишила его короны и изгнала из дворца, запретив когда-либо появляться рядом с королевской семьей. Королем стал ее муж, могущественный герцог.

Я опускаю взгляд и склоняю голову.

— Ваше королевское высочество, — говорю я.

Энцо отвечает едва заметным кивком.

— Теперь ты знаешь реальную причину, по которой король с королевой выступают против мальфетто. Если мальфетто — мерзкие выродки, то я не подходящий кандидат на трон.

У меня начинают дрожать руки. Теперь я понимаю. Он собирает команду, которая поможет вернуть ему то, что должно было стать его по праву рождения.

Энцо наклоняется ко мне так, что я могу разглядеть в его глазах ярко-красные вкрапления.

— Вот что я предлагаю тебе, Аделина Амутеру. Ты можешь провести остаток своей жизни в бегах, в одиночестве, без друзей, в постоянном страхе, что однажды Инквизиторы поймают тебя и осудят за преступление, которое ты не совершала. Или остаться и посмотреть: может быть, твое место — рядом с нами? Силы, что тебе подарила лихорадка, не настолько бесполезны, какими кажутся тебе. Их можно контролировать. За кажущимся тебе хаосом есть логические причины. Если пожелаешь, можешь обучиться контролю своих сил. И тебе за это хорошо заплатят.

Когда я ничего не отвечаю, Энцо поднимает руку и касается моего подбородка.

— Как много раз тебя обзывали выродком? — шепчет он. — Монстром? Никчемной?

Слишком много раз.

— Тогда позволь открыть тебе секрет. — Он придвигается ко мне так, что его губы почти касаются моего уха. По позвоночнику проходит дрожь. — Ты не выродок. Ты не просто мальфетто. Поэтому-то тебя и боятся. Боги наделили тебя силой, Аделина, потому что мы рождены, чтобы править миром.

Голову заполняют воспоминания — о детстве, о сестре и отце, о темнице Инквизиторов, о железном столбе, о бледных глазах Терена, о выступающей против меня людской толпе. Мне вспоминается, как часто я скрючившись сидела наверху ступеней в своем доме, представляя, как правлю свысока. Я могу подняться над всем этим, если стану одной из них. С ними я буду в безопасности.

Внезапно в присутствии члена Молодой Элиты власть Инквизиторов кажется мне далекой.

Я вижу, что Энцо наблюдает за сменой оттенков моих волос и ресниц. Его взгляд медленно скользит к занавешенному волосами изуродованному глазу. Я краснею. Он протягивает руку, но не дотрагивается до меня, будто ожидая, что я, оробев, отстранюсь, но я не двигаюсь. Энцо прикасается к моим волосам и аккуратно убирает их с моего лица, открывая шрам. От кончиков его пальцев исходит жаркое тепло, и от этого восхитительного ощущения у меня учащенно бьется сердце. Некоторое время он ничего не говорит, затем стягивает с одной руки перчатку. У меня вырывается судорожный вздох. Под кожей его ладонь — месиво сожженной плоти, большей частью зажившей и покрытой сетью чудовищных шрамов, которые, должно быть, скопились за долгие годы, но некоторые места все еще воспалены и сочатся кровью. Энцо снова натягивает перчатку, заменяя изуродованную кожу черной кожей, запятнанной кровью. От силы.

— Укрась свои изъяны, и они станут твоими достоинствами, — мягко говорит он. — И если ты станешь одной из нас, я научу тебя использовать их, как наемные убийцы используют кинжал. — Его глаза сужаются, легкая улыбка сменяется жесткой усмешкой. — Так скажи же мне, волчонок: ты хочешь наказать тех, кто причинил тебе зло?

Терен Санторо

Эстенция. Полдень.

Терен стоит за одной из колонн, окаймляющих дворцовый двор, сливаясь своей мантией Главного Инквизитора с белым мрамором. На его лице играют светотени. Сердце бьется где-то в горле. Вдалеке, по дворовой тропинке, частично скрытая из вида вьющимися по колонне розовыми кустами, идет в одиночестве королева Кенетры. Ее темные кудри уложены в высокую прическу, а кожа в солнечном свете приобрела теплый оттенок. Ее Величество, Королева Кенетры, Джульетта I.

Терен ждет, пока она не подойдет достаточно близко, и когда она проходит мимо него, хватает ее за запястье и мягко утягивает в тени за колонной.

Королева тихо ахает и улыбается, поняв, кто ее пленил.

— Ты вернулся из Далии, — шепчет она, — и вновь взялся за свои мальчишеские штучки?

Терен вжимает ее в колонну и скользит губами по шее. На королевском платье сегодня чересчур глубокий вырез, выставляющий на показ красивую полную грудь. Терен с ревностью думает о том, кого королева собралась искушать: короля или его? Король — зрелый мужчина, ему уже далеко за сорок. Терену же всего девятнадцать. «Ей нравится моя молодость? Скорее всего, она видит во мне слишком юного мальчика, моложе ее самой почти на пять лет». Он в который раз удивляется тому, как сильно ему повезло привлечь к себе внимание королевской особы.

— Я вернулся вчера вечером, — шепчет он в ответ и страстно ее целует. — Вы вызывали меня, Ваше Величество?

Терен покрывает поцелуями ее подбородок, и королева тихо вздыхает. Ее пальцы пробегаются по его серебристому ремню, и он выгибается ей навстречу, горя желанием.

— Да. — Она на секунду останавливает его, чтобы посмотреть прямо в лицо. Ее глаза темны — так темны, что порой кажутся черными пустотами, способными затянуть в себя и никогда не отпускать. — Они забрали ее?

— Забрали.

— И ты сможешь снова ее найти?

Терен кивает.

— Не знаю, за что боги разгневались на нас и наслали проклятье в виде этих демонов, но обещаю вам — мы используем ее. Она приведет меня к ним. Я уже собрал пять отрядов из своих самых лучших солдат.

— А сестра этой девушки? Ты упомянул ее в своем донесении.

Терен склоняет голову.

— Да, Ваше Величество. Виолетта Амутеру взята под мою охрану. — На его губах на мгновение появляется улыбка. — Она цела и невредима.

Королева одобрительно кивает. Протянув руку, расстегивает застежку на воротнике его мантии, открывая ямку на шее, и проводит по ней тонким пальчиком. У Терена вырывается вздох. «Боже, как же я хочу тебя! Я люблю тебя. Я не достоин тебя». Королева задумчиво сжимает губы и снова смотрит ему прямо в глаза.

— Дай мне знать, когда найдешь девушку. Мне неприятно, что Элита насмехается над короной.

«Я все что угодно сделаю для тебя».

— Как вам будет угодно, Ваше Величество.

Джульетта с нежностью касается его щеки. Ее ладонь холодна.

— Король будет рад это услышать, как только вылезет из постели своей любовницы. — На последних словах она делает акцент.

Терен мрачнеет. Король должен был сейчас находиться на совете, а не кувыркаться в постели с возлюбленной. Он не король. Он — герцог, за которого насильно выдали королеву. Развязный, надменный, непочтительный герцог.

Терен приникает к губам королевы, срывая с них еще один страстный поцелуй.

— Пожалуйста, скажи мне, когда сможешь прийти ко мне опять, — молит он прерывисто, с нежностью в голосе.

— Я приду к тебе сегодня вечером.

Королева многозначительно улыбается ему, и ее улыбка полна секретов. Это улыбка женщины точно знающей, что сказать безумно влюбленному в нее юноше. Она притягивает его к себе и шепчет на ухо:

— Я тоже соскучилась по тебе.

Существует четыре места, где всё еще обитают духи…

Покрытая снегом Ночная Тьма, забытый рай Собри Элан,

Стеклянные Столпы Дюмона и человеческий разум —

Бесконечный и непостижимый мир, где призраки будут пребывать вечно.

— «Исследование древних и современных мифов», Мордове Сениа.

Аделина Амутеру

Неделю я не выхожу из своей спальни. Я погружаюсь и выплываю из сна, просыпаясь только для того, чтобы полакомиться сладостями и жареным мясом, ежедневно приносимым в мою комнату, и позволить служанке сменить мне повязки и одежду.

Иногда меня заходит проведать Энцо, всегда с непроницаемым лицом и в перчатках. Больше меня никто не беспокоит. Больше мне ничего не говорят об обществе «Кинжала». Я понятия не имею, что они будут со мной делать.

Проходят дни — проспери, эва, мора, сапьен^2. Я представляю, чем сейчас занята Виолетта, и гадаю: думает ли она обо мне? В безопасности она или нет? Ищет меня или спокойно живет себе дальше?

Когда снова наступает проспери, я оправляюсь достаточно для того, чтобы снять все повязки. Синяки на запястьях и лодыжках побледнели, и кожа на них зажила. Со щеки спала опухоль, и лицо вновь стало нормальным. Но я похудела, и волосы свалялись в колтуны, а место на голове, где отец выдрал волосы, всё еще ноет.

Я каждый вечер рассматриваю свое отражение в зеркале, наблюдая за тем, как оранжевый отсвет свечей играет на моем лице, как он высвечивает шрамированную кожу поверх потерянного глаза. В уголках сознания всплывают темные мысли. Я слышу шепот, и что-то в нем живет, требует моего внимания, манит меня в самую глубину теней, и я боюсь его слушать.

Я выгляжу так же, как раньше. И в то же время сама себя не узнаю.

* * *

Разговор у моей спальни пробуждает меня ото сна, окуная в золотистый свет утра. Неподвижно лежа в постели, я прислушиваюсь к доносящимся из-за двери голосам и тут же их узнаю. Это Энцо и моя служанка.

— … неотложные дела. Госпожа Амутеру. Как она?

— Намного лучше. — Пауза. — Чем мне занять ее сегодня, Ваше Высочество? Она выздоровела и не находит себе места. Может быть, показать ей дворец?

Короткое молчание. Я представляю Энцо, отвернувшегося от служанки и сжимающего в руке перчатки, с лицом столь же равнодушным, как и его голос.

— Отведи ее к Рафаэлю, — наконец отвечает он.

— Да, Ваше Высочество.

На этом разговор окончен. Я слышу удаляющиеся шаги, звук которых сначала затихает, а потом и вовсе пропадает. Меня пронзает странное разочарование от мысли, что Энцо не будет рядом со мной. Я надеялась порасспрашивать его. Служанка хотела показать мне дворец. Что это за дворец? Королевский? И кто такой Рафаэль?

Я остаюсь в постели в ожидании служанки.

— Доброе утро, госпожа, — входит она с шелками и кувшином горячей воды, над которым поднимается пар. — Поглядите-ка! Да ваши щечки порозовели! Это очаровательно.

Мне непривычно, что кто-то всё время говорит мне комплименты и выполняет любую мою прихоть. Я благодарно улыбаюсь.

После того как служанка помогает мне вымыться и надеть бело-голубое платье, я закрываю волосами отсутствующий глаз и морщусь, когда она проводит расческой по больному месту на коже головы.

Наконец, я готова. Подойдя к двери, я останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Затем впервые выхожу из своей спальни.

Идя по узкому коридору, рассматриваю стены. Их украшают картины с изображением богов — восходящий из моря прекрасный Пулькритас и падающий с небес юный Лаэтес. Краски на картинах столь ярки и свежи, словно их рисовали совсем недавно. Сводчатый потолок очерчивает мраморный бордюр. Я так увлекаюсь разглядыванием всего этого богатства, что отстаю от служанки, и лишь после ее просьбы поторопиться, отвожу взгляд от окружающей меня красоты и ускоряю шаг. Догнав девушку, я пытаюсь придумать, что ей сказать, но каждый раз, как открываю рот, она вежливо улыбается мне и смотрит в сторону, не проявляя ни малейшего интереса. Я решаю, что лучше мне помолчать. После очередного поворота мы внезапно останавливаемся перед сплошной стеной с колоннами.

Проведя ладонью по одной из колонн, служанка толкает стену рукой, и я потрясенно вижу, как та разворачивается, открывая за собой еще один коридор.

— Идемте, молодая госпожа, — зовет меня девушка через плечо.

Ошеломленная, я следую за ней. Стена за нашими спинами возвращается на свое место, словно за ней ничего не существует.

Чем дальше мы идем, тем сильнее меня одолевает любопытство. Такая планировка дворца, конечно же, не случайна. Если здесь прячется Молодая Элита — ассасины, разыскиваемые Инквизицией, — то вполне понятно, что к ним нельзя запросто войти через дверь с улицы. Элита скрывается за стенами другого здания. Но что же это за дворец такой?

Служанка останавливается у высоких двойных дверей в конце коридора. На них искусно выгравированы страстно обнимающиеся Амаре с Фортуной — бог любви и богиня удачи и процветания. У меня перехватывает дыхание. Теперь я знаю, где нахожусь.

В борделе.

Служанка открывает двери, и мы входим в пышно убранную гостиную с еще одной дверью, вероятно ведущей в спальню. От этой мысли у меня вспыхивают щеки. Часть комнаты открывает вид на полный зелени внутренний дворик. Чуть колышутся полупрозрачные шелковые занавески, на легком ветерке поют серебряные колокольчики. В воздухе пахнет жасмином.

Служанка стучит в дверь спальни.

— Да? — отвечает ей кто-то.

Голос приглушен, но несмотря на это я слышу, что он необычайно красив. Как у менестрелей.

Девушка склоняет голову, хотя кроме меня ее никто не видит.

— К вам пришла госпожа Амутеру.

Молчание. Затем раздаются тихие шаги. Через мгновение дверь распахивается, и я, потеряв дар речи, во все глаза смотрю на появившегося парня.

Знаменитый поэт из Солнечных земель в своей оде нашим трем лунам восхвалял их чудесный свет, отражающийся в морской воде. Красивое лицо «поцеловано луной и водой», — писал он. И в его устах это был комплимент всего лишь двум людям: его матери и последней принцессе империи Фейсен. Если бы он еще жил и видел того, на кого я сейчас смотрю, то этой поэтической похвалы удостоился бы и третий человек. Луна с водой, должно быть, зацеловали этого парня.

Его блестящие черные волосы собраны в свободную косу. Оливковая кожа гладка и без единого изъяна. Он окутан слабым мускусным ароматом ночных лилий — дурманящим и обещающим запретные удовольствия.

Я настолько потрясена его внешностью, что не сразу замечаю его метку — разного цвета глаза под завесой длинных, темных ресниц: один — медово-золотистый, а другой — изумрудно-зеленый, как летняя листва.

Служанка склоняет голову в знак прощания с нами и поспешно выходит в коридор, оставляя нас наедине. Парень улыбается мне, и на его щеках появляются ямочки.

— Рад познакомиться с тобой, Аделинетта.

Он берет меня за руки и, наклонившись, целует в обе щеки. От прикосновения его мягких губ по коже пробегают мурашки. У него прохладные нежные руки, на узких пальцах тонкие золотые кольца, ногти блестят. А голос такой же мелодичный, каким слышался из-за двери.

— Я Рафаэль.

Меня отвлекает движение за его спиной. Спальня тускло освещена, но тем не менее я отчетливо вижу очертания переворачивающегося на постели мужчины и его каштановые волосы. Я перевожу взгляд на Рафаэля. Это, и правда, бордель. А Рафаэль, должно быть, — клиент.

Рафаэль замечает мое смятение и, покраснев, опускает пушистые ресницы. Никогда еще такое простое действие не казалось мне столь соблазнительным.

— Прошу меня простить. Зачастую приходится работать до самого утра.

— О, — удается выдавить мне. Я идиотка. Он вовсе не клиент. Это мужчина в спальне — клиент, а Рафаэль — его консорт. Я должна была бы сразу это понять, но для меня консорт — это человек, занимающийся уличной проституцией. Бедный и отчаявшийся, продающий себя на обочине или в борделях. Но никак не парень с лицом, являющимся практически произведением искусства.

Рафаэль оглядывается и, убедившись, что его клиент снова погрузился в глубокий сон, выходит из своей спальни и неслышно притворяет дверь.

— Меркантские принцы имеют обыкновение долго спать по утрам, — мягко улыбнувшись, объясняет он и кивком зовет меня за собой.

Я иду за ним, восхищаясь изяществом его движений, простых, но идеально-утонченных. Наверное, именно таким и должен быть консорт высокопоставленных особ. Эти гостиная и внутренний двор принадлежат ему?

— Головокружительное ощущение — чувствовать твою энергию так близко, — говорит Рафаэль.

— Ты можешь чувствовать меня?

— Я первым тебя обнаружил.

— О чем ты? — хмурюсь я.

Мы с Рафаэлем выходим из гостиной в коридор, а потом — во двор к фонтанам. Ветер треплет его черные волосы, открывая несколько ярких сапфировых прядей — будто вплетенных в канву ночи ниточек драгоценных камней. Вторая метка.

— В ту ночь, когда ты сбежала из дома, — продолжает Рафаэль, — ты остановилась на рыночной площади Далии.

Я вздрагиваю. Перед глазами мелькает залитое дождем лицо отца и его растянутые в жестокой усмешке губы.

— Да, — шепчу я.

— Энцо на несколько месяцев отослал меня на юг Кенетры искать таких, как ты. Я почувствовал тебя сразу же, как приехал в Далию. Однако твоя энергия ощущалась слабо, она то проявлялась, то исчезала, и мне потребовалось несколько недель, чтобы сузить район поисков. — Рафаэль останавливается перед самым большим фонтаном. — Но увидел я тебя впервые на рыночной площади. Ты скакала на коне под дождем. Я сразу же отправил Его Высочеству послание.

Значит, меня действительно кто-то видел той ночью. Парень, который может чувствовать таких, как я. Наверное, это его особая способность, как у Энцо вызывать огонь, а у меня — иллюзии.

— Так вы привлекаете Молодую Элиту в общество «Кинжала»?

— Да. Меня зовут Посланником. Я занимаюсь поиском новых членов общества. Из тысячи мальфетто всегда найдется тот самый, единственный. Но если потенциальный новобранец попадает в руки Инквизиторов, спасти его довольно трудно. Ты первая, кого нам удалось практически вырвать из их лап. — Рафаэль подмигивает мне изумрудным глазом. — Поздравляю.

Жнец. Посланник. Общество людей с двойными именами и скрытыми в них значениями. Я глубоко вздыхаю, вспомнив о других слышанных мной именах.

— Меня никто не предупредил, что у вас тут… бордель, — замечаю я.

— Дворец удовольствий, — поправляет меня Рафаэль. — Бордели для бедняков и людей с дурным вкусом.

— Дворец удовольствий, — эхом повторяю я.

— Наши клиенты приходят сюда послушать музыку, насладиться красотой, поговорить, посмеяться и поупражняться в острословии. Они ужинают и выпивают с нами. Забывают обо всех своих тревогах. — Рафаэль улыбается с притворной скромностью. — Иногда за пределами спальни. Иногда — в ее пределах.

Я бросаю на него искоса опасливый взгляд.

— Надеюсь, чтобы присоединиться к обществу «Кинжала» мне не нужно становиться консортом? — спрашиваю я и поспешно добавляю: — Я, конечно же, не хотела тебя этим обидеть.

Рафаэль отвечает мне тихим смехом — чудным, как и все остальное в нем, приятным как звон летних колокольчиков, и от этого звука на сердце становится светло и хорошо.

— То, где ты спишь, не говорит о том, кто ты. Ты несовершеннолетняя, Аделинетта. Никто во дворце Фортуны не может заставить тебя прислуживать клиентам, если только ты сама этого не захочешь.

От такого предположения я зарделась.

Мы с Рафаэлем огибаем двор. Здесь ветер приносит с собой сладкие ароматы весны. Я понимаю, что бордель — дворец удовольствий — находится на холме, но когда открывается вид на город, расположенный внизу, у меня перехватывает дыхание.

Эстенция.

Дома из красного кирпича и широкие чистые дороги. Остроконечные шпили и изогнутые арки. Узкие переулки утопают в цветах и лозах. На солнце блестят огромные монументы. Главные площади полны зелени и суетящихся людей. Лошади тянут груженые ящиками и бочонками телеги. Вход в гавань подпирают статуи двенадцати богов и ангелов. В синеве моря отражаются белые паруса тяжелых галеонов и легких, подвижных каравелл, их флаги — радужное разноцветье королевств со всех концов света. Меж них скользят гондолы — светлячки среди морских исполинов. Где-то в отдалении звонят колокола. На горизонте видны расплывчатые очертания островков, дальше — лишь гладь Солнечного моря. А в небесах…

Я восторженно ахаю, заметив громадное существо, напоминающее ската, медленно летящее по небу над гаванью. Его гладкие, просвечивающиеся крылья вытянуты в длинную линию. Кто-то — почти невидимая глазу крохотная точка — сидит у него на спине. Существо издает низкий звук, эхом разносящийся по городу.

— Балира! — восклицаю я.

Рафаэль смотрит на меня через плечо — так величественно и спокойно, что его с легкостью можно было бы принять за члена королевской семьи. Он улыбается, видя мою радость.

— Живя рядом с водопадами, ты должна была бы часто видеть, как они доставляют груз в Далию.

— Но никогда в такой близости.

— Понятно. Что ж, у нас тут теплое мелководье, поэтому они собираются здесь летом для разведения потомства. Ты еще насмотришься на них, обещаю.

Покачав головой, я продолжаю любоваться открывшимся видом.

— Город прекрасен.

— Только для новоприбывшего. — С лица Рафаэля сходит улыбка. — Мы — не народ Снежных земель. Если его лихорадка еле затронула, оставив после себя лишь несколько меченых, которых все чтят, то Эстенцию она опустошила. И город до сих пор никак не оправится. Торговля в упадке. В море свирепствуют пираты. Город беднеет, и люди голодают. Из мальфетто делают козлов отпущения. Только вчера убили девочку-мальфетто, закололи на улице насмерть. Инквизиторы закрывают на это глаза.

Мой восторг угасает, и, снова взглянув на распростертый внизу город, я замечаю множество заколоченных досками магазинов, нищих, белые мантии Инквизиторов. Мне становится не по себе, и я отворачиваюсь.

— В Далии почти то же самое, — тихо говорю я и, коротко помолчав, спрашиваю: — А где все остальные из Элиты?

Мы подходим к ничем не примечательной каменной стене, находящейся за углом внутреннего дворика. Не знай, что здесь за стенами прячется, никогда у такой не остановишься. Рафаэль проводит по ней пальцами и толкает. Стена бесшумно сдвигается, и нас встречает порыв холодного воздуха. Я заглядываю внутрь. Стертые каменные ступени ведут вниз, во тьму.

— Не думай о них, — отвечает Рафаэль. — Сейчас важно, что здесь ты и я.

От его слов у меня по коже бегут приятные мурашки. Рафаэль больше ничего не говорит, и я решаю не продолжать расспросов.

Мы ныряем во мрак. Рафаэль снимает со стены и зажигает маленький светильник. Темноту прорезает тусклый оранжевый отсвет. Всё что я вижу — ступени прямо перед собой и фалды одежд Рафаэля. Этот дворец удовольствий полон тайных комнат.

Через некоторое время ступени выводят нас к очередной пустой стене. Она с громким скрежетом открывается под рукой Рафаэля. Мы входим в комнату, освещенную падающим через решетку в потолке светом. В воздухе летают пылинки. Прутья решетки покрылись мхом. В углу стоит заваленный рукописями, картами и книгами стол. На нем же — механическая модель солнечной системы, показывающая движения лун. Тут пахнет холодом и сыростью.

Подойдя к столу, Рафаэль отодвигает в сторону часть бумаг.

— Не бойся, — говорит он.

Я внезапно напрягаюсь.

— Что мы здесь делаем?

Не глядя на меня, Рафаэль открывает ящик стола и достает оттуда камни. Хотя «камни» не совсем подходящее слово. Это неограненные самоцветы, извлеченные из самых недр земли. Что-то мне комплект этих камней напоминает. О, вспомнила — прохвосты на улицах за две медных лунки ставят такие камни перед ребенком, дабы поведать ему о склонностях его характера.

— Это что, какая-то игра? — спрашиваю я.

— Нет. — Рафаэль закатывает рукава. — Прежде чем стать одной из нас, ты должна пройти серию тестов.

Я пытаюсь сохранить спокойствие.

— Каких тестов?

— Каждый из Элиты реагирует на энергию своим особенным, уникальным образом, и у каждого есть своя сила и своя слабость. Одни храбры и сильны. Другие — умны и мудры. Есть и те, кого ведет страсть. — Рафаэль опускает взгляд на самоцветы. — Сегодня мы выясним, какая же ты. Как твоя единственная в своем роде энергия влияет на мир.

— А для чего самоцветы?

— Мы дети богов и ангелов. — Губы Рафаэля трогает добрая улыбка. — Говорят, что самоцветы — следы, оставленные нам богами там, где при создании Земли касались их ладони. Некоторые из этих камней призовут текущую в тебе энергию. А лучше всего они это делают в своей природной форме. — Рафаэль поднимает один из самоцветов. На свету тот неровен и прозрачен. — К примеру, алмаз. — Он опускает камень и берет в руку другой — голубоватый. — Или веритиум. А так же празем, лунный камень, опал, аквамарин. — Рафаэль ставит их один за другим на столе — все двенадцать, переливающихся на свету каждый своим цветом. — И ночной камень, — заканчивает он. — По одному самоцвету для каждого бога и ангела. Какие-то из них будут взывать к тебе сильнее других.

Теперь я смотрю на происходящее больше с любопытством, чем с беспокойством.

— Почему ты сказал мне, чтобы я не боялась?

— Потому что на мгновение ты почувствуешь что-то очень странное. — Рафаэль рукой показывает мне встать в центре комнаты. Затем начинает аккуратно расставлять самоцветы вокруг меня. — Не борись с этим. Просто успокойся и позволь энергии беспрепятственно струиться.

Поколебавшись, я киваю.

Рафаэль заканчивает раскладывать камни, и я поворачиваюсь на месте, с интересом разглядывая каждый из них. Шагнув назад, Рафаэль пару секунд внимательно смотрит на меня, а потом, взмахнув шелковыми рукавами, скрещивает руки.

— А теперь мне нужно, чтобы ты расслабилась. Очисти свой разум.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь сделать то, что он от меня просит.

Тишина. Ничего не происходит. Я выкидываю из головы ненужные мысли и думаю о стоячей воде, о ночи. Рафаэль рядом со мной еле заметно кивает.

Я ощущаю необычное покалывание в руках и затылке. Опустив взгляд на камни вижу, что пять из них замерцали, заполнившись изнутри светом разных оттенков — темно-красным, белым, голубым, оранжевым и черным.

Рафаэль медленно кружит вокруг меня с горящим взглядом. Он напоминает мне хищника, особенно когда заходит мне за спину. Я поворачиваю голову, чтобы не выпустить его из виду. Усыпанной драгоценностями туфлей Рафаэль один за другим отодвигает камни, которые не засветились. Поднимает оставшиеся пять самоцветов и, вернувшись к столу, осторожно опускает их на его поверхность.

Алмаз, розеит, веритиум, янтарь, ночной камень. От нетерпенья узнать, что эти пять самоцветов значат, я прикусываю губу.

— Хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты посмотрела на алмаз.

Мгновение Рафаэль не двигается, стоит, опустив руки, и просто смотрит на меня — спокойно и безмятежно. Но расстояние между нами гудит от энергии. Я пытаюсь сосредоточить свое внимание на камне и сдержать дрожь.

Рафаэль склоняет голову на бок.

Я охаю. Обрушившийся на меня энергетический поток, чуть не сбив с ног, относит меня в сторону. Чтобы не упасть, я опираюсь о стену. В голове всплывают воспоминания — настолько красочные и яркие, что, кажется, я переживаю их вновь:

Мне восемь лет, Виолетте — шесть. Мы выбегаем поприветствовать отца, вернувшегося из месячной поездки в Эстенцию. Он, смеясь, поднимает и кружит сестру. Она визжит от восторга, а я стою рядом. Днем я зову Виолетту побегать наперегонки в лесу за нашим домом. Я выбираю для этого неровный, усыпанный камнями путь, прекрасно зная, что сестра только что оправилась от болезни и всё еще слаба. Когда Виолетта, споткнувшись о торчащий из земли корень, падает и обдирает коленки, я улыбаюсь и не останавливаюсь ей помочь. Я продолжаю бежать, бежать, бежать, пока не сливаюсь с ветром. Мне не нужно, чтобы отец кружил меня на руках. Я уже умею летать. Ночью я разглядываю шрамированную, безглазую сторону своего лица и пряди серебристых волос. Потом беру расческу и разбиваю зеркало на тысячу осколков.

Образы блекнут. Белый свет в алмазе пару секунд пульсирует и гаснет.

Что это было?

Глаза Рафаэля расширяются, а потом сужаются. Он опускает взгляд на алмаз. Я тоже гляжу на него, почти ожидая, что тот снова засветится, но ничего не вижу. Может быть, я слишком далеко стою? Рафаэль смотрит на меня.

— Богиня удачи и процветания Фортуна. Алмаз показывает, что в тебе горит огонь амбиций и есть стремление к власти. Аделина, ты можешь вытянуть вперед руки?

Я мешкаю, однако Рафаэль ободряюще улыбается мне, и я послушно поднимаю руки параллельно полу. Рафаэль отодвигает алмаз и ставит на его место источающий свет веритиум. Остановив на мне внимательный взгляд, он протягивает руку и тянет за что-то в воздухе. Меня охватывает неприятное ощущение, словно кто-то дергает меня, одновременно пытаясь вытащить наружу все мои секреты. Я инстинктивно отталкиваю этого кого-то. Веритиум вспыхивает ярко-голубым сиянием.

На меня накатывает еще одно воспоминание.

Мне двенадцать. Мы с Виолеттой сидим в библиотеке, и я читаю ей справочник по цветам. Пергаментные страницы шуршат под пальцами, как сухие листья. «Розы так прекрасны, — вздыхает Виолетта, восхищенно рассматривая изображения. — Как ты». Я ничего не отвечаю. Чуть позже, когда она с отцом уходит играть на клавесине, я выхожу в сад посмотреть на кусты роз. Внимательно разглядываю один из бутонов, затем перевожу взгляд на свой искривленный безыменный палец, сломанный отцом годы назад. Поддавшись странному порыву, обхватываю ладонью стебель. В кожу вонзается с десяток шипов, но я, сцепив зубы, еще крепче сжимаю розу. «Ты права, Виолетта». Разжав ладонь, я смотрю, как на ней набухают капли крови. Розовые шипы тоже окрасил багрянец. «Боль преумножает красоту».

Образы снова бледнеют. Больше ничего не происходит. Рафаэль говорит мне развернуться, и я вижу, что веритиум светится бледно-голубым. В эту же секунду камень издает дребезжащий звук, словно кто-то дунул в испорченную флейту.

— Бог мудрости Сапьентус, — произносит Рафаэль. — Веритиум показывает жажду истины и знаний, а также пытливый ум.

Он без дальнейших объяснений переходит к розеиту. Просит меня подойти и что-нибудь напеть. Сначала горло начинает покалывать, а потом оно немеет. Камень загорается, долгое мгновение излучает красный цвет, а следом весь начинает мерцать. С этим приходит новое воспоминание:

Мне пятнадцать. Отец приглашает в наш дом несколько потенциальных женихов, чтобы они взглянули на меня и Виолетту. Сестра очаровательна, нежна и застенчива, с ее губ не сходит улыбка. «Мне тоже невыносимо, когда они разглядывают меня, — всегда повторяет мне она. — Но ты должна постараться, Аделина». Я вижу, как она перед зеркалом тянет вниз вырез платья, больше оголяя грудь, и с улыбкой любуется тем, как лежат на плечах ее локоны. Я не знаю, что и думать обо всем этом. Мужчины за ужином рассыпаются перед ней в комплиментах. Посмеиваются и чокаются бокалами. Я пытаюсь последовать совету сестры — изо всех сил кокетничаю и улыбаюсь. Я замечаю голодную страсть в их глазах каждый раз, когда они смотрят на меня. Их жадные взгляды надолго задерживаются на моих ключицах, груди. Я знаю, что меня они тоже хотят. Но не в качестве жены. Один из них шутит, что если я в одиночестве выйду в сад, то он зажмет меня в уголке. Я смеюсь вместе с ним, а сама представляю, как подливаю ему в чай яд и наблюдаю за тем, как его лицо багровеет и искажается в муке. Представляю, как склоняюсь над ним, терпеливо ожидая его конца, наслаждаясь видом его умирающего, корчащегося в агонии тела, и отсчитываю последние оставшиеся ему минуты. Виолетта и вообразить себе такого не может. Она во всем видит радость, надежду, любовь и вдохновение. Как наша мама. Я же пошла в отца.

И снова образы испаряются в воздухе, а я смотрю прямо в глаза Рафаэля. В его взгляде читается настороженность с примесью интереса.

— Бог любви Амаре, — говорит он. — Розеит показывает пылкость и склонность к ослепляющей, затмевающей разум страсти.

Наконец он поднимает янтарь и ночной камень. Янтарь красиво светится золотисто-оранжевым цветом, ночной же камень неказист: просто кусок горной породы — темный, шероховатый и тусклый.

— Что мне нужно сделать сейчас? — спрашиваю я.

— Возьми их.

Рафаэль берет меня за руку. Я краснею, ощущая мягкость его ладони и нежность пальцев. Он задевает мой сломанный палец, и я, поморщившись, высвобождаю руку. Рафаэль смотрит мне прямо в глаза. Хотя он не спрашивает, почему я так отреагировала на его прикосновение, кажется, он всё понимает.

— Не бойся, — тихо говорит он. — Раскрой ладонь.

Я выполняю его просьбу, и он осторожно опускает в мою руку самоцветы. Я сжимаю их в пальцах.

Меня захлестывает волна неистовой, жгучей ярости. Рафаэль отпрыгивает, а я со стоном падаю на колени. Вырвавшийся из уголков сознания шепот заполняет все мои мысли. Он приносит с собой шквал воспоминаний о том, что я пережила и не могу позабыть. Отец, ломающий мне палец, кричащий на меня, бьющий меня, не обращающий на меня внимания. Ночь под дождем. Его размозженные ребра. Долгие ночи в темнице Инквизиторов. Бесцветные глаза Терена. Издевающаяся надо мной, швыряющая в меня камни толпа. Железный столб.

Я крепко зажмуриваюсь и зажимаю уши ладонями в отчаянной попытке ничего этого не видеть и не слышать, но воспоминания наслаиваются одно на другое, окутывая сознание густой дымкой, грозящей погрузить меня во тьму. Со стола Рафаэля слетают бумаги. Разбивается стекло в светильнике.

Хватит. Хватит. ХВАТИТ. Я уничтожу всё, что угодно, лишь бы это прекратилось. Я уничтожу всех вас.

Неистовая ярость внутри меня кипит и клокочет, жаждая вырваться на свободу. Я сцепляю зубы и сквозь весь этот дикий вихрь слышу шепот отца:

«Я знаю, какая ты на самом деле. Кто захочет тебя, Аделина?».

Моя ярость усиливается. Все. Все они истекут кровью у моих ног.

Затем заполняющий сознание шепот пропадает. Голос отца исчезает, оставив в подрагивающем воздухе воспоминание о себе. Я стою на коленях. Неожиданная ярость ушла, и теперь меня бьет крупная дрожь. Всё лицо залито слезами. Рафаэль не двигается. Мы долгое мгновение смотрим друг на друга, а потом он все-таки подходит и помогает мне подняться на ноги. Он показывает, чтобы я села в кресло у его стола, и я с радостью опускаюсь в него, наслаждаясь покоем после разбушевавшейся ярости. Я ощущаю такую слабость, что еле могу держать голову прямо. Меня клонит в сон.

Через какое-то время Рафаэль, прочистив горло, очень тихо произносит:

— Близнецы Формидите и Кальдора, ангелы страха и ярости. Янтарь показывает спрятанную в глубине души ненависть. Ночной камень — тьму и страх. — Нерешительно помолчав несколько секунд, он смотрит мне в глаза. — Что-то очерняет твое сердце, что-то темное и мучительное. Оно травит тебя годами, взращенное и лелеемое. Я никогда ничего подобного не ощущал.

«Это взрастил во мне мой отец». От воспоминаний о жутких иллюзиях, ответивших на мой зов, по телу проходит дрожь. В углу комнаты таится призрак отца, полускрытый разросшимся плющом. На самом деле отца здесь нет. Он мертв, и это всего лишь иллюзия. Но я, безо всяких сомнений, вижу его силуэт и чувствую исходящий от него холод. Он ждет меня.

Я отвожу от него взгляд, чтобы Рафаэль не решил, что я спятила.

— Что… — начинаю я, но мне приходится прокашляться, прежде чем продолжить: — Что это значит?

Рафаэль сочувственно качает головой. Кажется, он не хочет говорить об этом, и я не настаиваю.

— Посмотрим, что скажет на всё это Энцо и как это отразится на твоем обучении, — отвечает он. В его голосе слышится сомнение. Он хмурится. — Не знаю, сколько понадобится времени, чтобы ты смогла стать членом нашего общества.

— Подожди. Я не понимаю. А разве я уже не одна из вас?

Взглянув на меня, Рафаэль скрещивает руки на груди.

— Еще нет. Общество «Кинжала» создано для Молодой Элиты, доказавшей, что она способна призывать свои силы, когда это необходимо. Эти люди на таком уровне владеют своими способностями, который тебе пока не постичь. Помнишь, как тебя спас Энцо? Как он управлял огнем? Ты должна стать хозяйкой своего дара. Я уверен, что тебе это удастся, но пока ты не на том уровне.

Его слова вызывают во мне тревогу.

— Если я еще не член общества, то кто я тогда? Что меня ожидает?

— Ты ученица. Мы должны убедиться, что после подготовки ты сможешь контролировать свою силу.

— А если я не справлюсь?

Глаза Рафаэля, такие теплые и нежные раньше, темнеют и ожесточаются.

— Пару лет назад, — мягко говорит он, — я привел в наше общество мальчика, способного вызывать дождь. Он показался мне тогда многообещающим. Мы возлагали на него большие надежды. Прошел год. Мальчик не смог подчинить себе свою силу. Ты слышала о засухе на севере Кенетры?

Я киваю. Отец тогда проклинал взлетевшие на вино цены. Ходили слухи, что Эстенции пришлось пристрелить сотню дорогих лошадей из-за невозможности их прокормить. Люди голодали. Отправленные королем на подавление мятежей Инквизиторы убили несколько сотен человек.

Рафаэль вздыхает.

— Эту засуху вызвал наш мальчик, и остановить ее он не смог. Он запаниковал и отчаялся. Люди, конечно же, обвинили во всем мальфетто. При храмах мальфетто сжигали на кострах в надежде, что принесение жертв отведет засуху. Мальчик стал вести себя странно и глупо: устраивать публичные сцены, пытаясь вызвать дождь прямо в центре рыночной площади, пробираться тайком ночью в гавань, чтобы управлять волнами, и тому подобное. Энцо был недоволен. Понимаешь? Тот, кто не может контролировать свою силу, представляет опасность для всех нас. Мы действуем не забесплатно. Держать тебя здесь в безопасности, кормить, одевать, защищать и обучать… это стоит нам денег и времени, но что важнее всего — это стоит нам имени и репутации у верных нам людей. Ты не только наше вложение, но и наш риск. Другими словами, ты должна доказать, что стоишь того. — Замолчав, Рафаэль берет меня за руку. — Мне не хочется тебя пугать, но я не буду скрывать, насколько серьезно мы относимся к нашей миссии. Это не игра. Мы не можем позволить себе слабого звена в мире, жаждущем нашей смерти. — Он сжимает мою ладонь. — И я сделаю всё что в моих силах, чтобы ты стала нашим сильным звеном.

Он честен со мной, и в то же время старается утешить. Но есть кое-что, о чем он не говорит, и в тишине короткого мгновения между его словами я слышу всё, что мне нужно знать. Они будут следить за мной. Я должна доказать, что могу призывать свою силу и в совершенстве ею управлять. Если же, по какой-то причине, я не смогу с ней совладать, то меня ждет не просто изгнание из общества «Кинжала». Я видела их лица, их местонахождение и что они делают. Я знаю, что общество возглавляет наследный принц Кенетры. Я знаю слишком много. Слабое звено в мире, жаждущем нашей смерти. Этим слабым звеном могу стать я.

Если я не пройду их испытаний, то они сделают со мной то, что сделали с парнем, который так и не смог управлять дождем. Они меня убьют.

Рафаэль Лоран Бассет

Полночь. Дворец Фортуны спит. Сидящий в одиночестве в своей спальне Рафаэль переворачивает хрупкие страницы книги о лунах и их влиянии на приливы и отливы. Он ждет. Наконец раздается тихий стук в дверь. Рафаэль одним плавным движением встает, блеснув в свете свечи каменьями на шелковом одеянии, и бесшумно идет впустить посетителя. Вошедший Энцо приносит с собой аромат ветра, ночи и смерти. Он одет во все темное. Рафаэль почтительно склоняется.

Энцо прикрывает за собой дверь.

— Турнир Штормов, — тихо произносит он. — Всё подтвердилось. Король с королевой будут присутствовать на нем вместе. Это отличный шанс убрать их обоих.

— Прекрасно, — кивает Рафаэль.

Энцо, нахмурившись, рассматривает его.

— У тебя усталый вид, — замечает он. — Тебе нездоровится?

Последний клиент Рафаэля ушел уже больше часа назад.

— Я в порядке, — помедлив, отвечает Рафаэль.

— Ты пообщался сегодня с Аделиной?

— Да.

— И?

Рафаэль рассказывает Энцо о проведенном тесте и о том, что показал каждый из самоцветов. Отмечает он и ошеломляющую реакцию Аделины на притяжение камней-близнецов. Заинтересованный прищур Энцо вгоняет Рафаэля в дрожь. Именно этого он и боялся — вызвать у Энцо интерес. За последние годы он собрал немало Молодой Элиты, но никто из членов общества «Кинжала» не отреагировал на алмаз так же, как Энцо, не показал такой же ярой амбициозности. О, ощущать его энергию упоительно.

— Страх и Ярость, — задумчиво произносит принц. Его глаза блестят. — Что ж. Она первая.

Рафаэль глубоко вздыхает.

— Ты уверен, что ее стоит обучать? — спрашивает он.

— А ты что предлагаешь? — Энцо закладывает руки в перчатках за спину.

— Избавиться от нее. И поскорее.

— Ты просишь меня убить Аделину после всех трудностей, что мы испытали, спасая ее?

— Энцо. — Голос Рафаэля тверд, хоть в нем и слышится горечь. — Каждое из ее воспоминаний подернуто тьмой. Ее разум болен. С ней что-то не так. Ее сила должна была проявиться очень рано, еще в детстве, но она стала обретать ее лишь сейчас. Копившаяся в ней годами энергия видоизменилась, и меня это беспокоит. Аделина сама еще не осознает того, как алчет ее использовать. Я не знаю, как она отреагирует на наше обучение.

— Ты боишься ее, — заинтригованно говорит Энцо. — Или боишься своей увлеченности ею.

Рафаэль молчит. «Нет. Я боюсь твоей увлеченности ею».

Взгляд Энцо смягчается.

— Ты знаешь, что я тебе доверяю. Всегда доверял. Но избавиться от нее — слишком расточительно для нас. Потенциал Аделины принесет нам большую пользу.

— Она принесет нам пользу, — соглашается Рафаэль. Сапфировые пряди в его волосах ловят отсвет свечи. Он бросает на Энцо взгляд искоса. — Если будет тебе подчиняться.

— Скоро я верну себе трон, — тихо отвечает Энцо. — И мальфетто более не будут жить в страхе. — От его тела исходит тепло огня, и Рафаэль это прекрасно ощущает. — Аделина обладает силой привести нас к нему, даже если эта сила окутана тьмой. Мы все видели, на что она способна. И у нее нет причин идти против нас.

Рафаэля всё равно гложут сомнения.

— Не оступись, Жнец. Мы пока не знаем пределов ее силы.

— Вот и займись ее обучением. Посмотрим, как она будет справляться. Если ты не изменишь своего решения, мы избавимся от нее. Но до тех пор, — взгляд Энцо становится жестким, — она останется с нами.

«Мы совершаем ужасную ошибку», — думает Рафаэль, но почтительно склоняется перед принцем:

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Его волосы при поклоне соскальзывают вперед, обнажая шею. Придвинувшись, Энцо мягко отодвигает воротник Рафаэля в сторону и видит на его шее жуткие бордовые синяки, как будто его кто-то пытался душить.

Только теперь, приподняв подбородок Рафаэля и развернув его лицо к свету, Энцо замечает в уголке его рта кровоподтек.

— Это сделал кто-то из твоих клиентов? — спрашивает он, глядя Рафаэлю в глаза.

Не поднимая взгляда, Рафаэль поправляет воротник и перебрасывает блестящую волну волос через плечо. Он ничего не говорит, зная, что его молчание само ответит на вопрос Энцо.

— Его имя, — приглушенно требует принц.

Рафаэль не сразу отвечает. Большинство его клиентов нежны с ним, даже в страсти. Но не все. Возвращаются воспоминания о прошедшем вечере, о грубых руках на шее, об ударе о стену, о пощечине, об оскорблениях, злобно выплевываемых ему в ухо. Такое случается довольно редко, и Рафаэлю не нравится беспокоить этим Энцо.

Работа Рафаэля очень важна для общества «Кинжала». Он не наделен такой силой, как другие, и не может убивать, но он может обольщать. Многие из клиентов, потеряв голову от любви к нему, становятся верными покровителями общества. В его постели заключаются политические союзы.

И всё же. Эта работа таит в себе свои опасности. «Нужно сначала рассказать обо всем мадам. Она сама уладит этот вопрос. Возьмет с него дополнительную плату за насилие и запретит ему встречаться со мной». Но Рафаэль встречает взгляд Энцо, и его чуткое сердце черствеет. Нет, не в этот раз. Некоторые заслуживают наказание посерьезнее штрафа.

— Маурицио Салдана, — отвечает он.

Энцо кивает. Выражение его лица не меняется, однако в глазах вспыхивают ярко-красные крапинки. Он прижимает палец к груди Рафаэля. Его голос тих, но не требует пререканий:

— В следующий раз ничего от меня не скрывай.

* * *

Утром Инквизиторы находят графа Маурицио Салдана прибитым к парадной двери его собственного дома. Его рот открыт в безмолвном крике, а тело обуглено до неузнаваемости.

Магия — сокращенный термин, взятый из книги «Трюки Магиано», в которой описаны деяния известного молодого шарлатана Магиано, так и не пойманного Инквизицией.

— Из очерка Рафаэля Лорана Бассета.

Аделина Амутеру

Виолетта боялась грозы.

Когда мы были маленькими, она при первом же раскате грома тайком пробиралась в мою спальню. Забиралась в мою постель, будила меня и прижималась своим худеньким телом ко мне. Снаружи бушевала гроза, а я, обняв сестру рукой, тихо пела ей мамину колыбельную. Хоть мне и неприятно признаваться в этом, но мне нравилось ощущать ее беспомощность. В эти мгновения я чувствовала себя сильной и считала себя лучше сестры.

Так начинается мой сон. За окном грохочет гром. Во сне я просыпаюсь в своей спальне и обнаруживаю прильнувшую ко мне сестру. Она лежит под одеялами, повернувшись ко мне спиной и дрожа, ее темные локоны красивой волной лежат на моей подушке. Я сонно улыбаюсь.

— Не бойся, Виолетта, — шепчу я. — Это всего лишь гроза. — Я обнимаю ее за плечи и запеваю колыбельную.

«Это больше чем гроза», — шепотом отвечает она мне. У нее странный голос. Шипящий. Нечеловеческий.

Я обрываю песню. С моих губ сходит улыбка.

— Виолетта? — Я переворачиваю сестру лицом к себе.

У нее нет лица.

Внезапно кровать рушится подо мной, и я падаю. Падаю, падаю, падаю. Кажется, я буду падать вечно.

Всплеск.

Я отчаянно рвусь вверх. Выплыв на поверхность, хватаю ртом воздух и вытираю с глаз воду. Где я? Меня со всех сторон окружает спокойная гладь океана, ни одного островка на виду. Над головой угольно-серое небо. Вокруг — черный океан.

Я в водах Подземного мира. Мира мертвых.

Я сразу же это понимаю, потому что свет здесь совсем не такой как в мире живых — яркий и чистый, отгоняющий тени своим теплом. Тут свет мертвый, настолько слабый, что всё кругом окрашено серым. Нет ни цвета, ни звуков. Только неподвижный океан. Я вглядываюсь в темную воду, и желудок сжимается от страха. Черная, безбрежная океанская глубь заполнена скользящими, призрачными силуэтами монстров.

«Аделина», — шепотом зовет меня кто-то.

Я поднимаю взгляд и вижу девочку, идущую ко мне по поверхности океана. У нее бледная, фарфоровая кожа, костлявое тело, прикрытое белыми шелками, и длинные черные волосы, застилающие водную гладь бесконечной паутиной. Это Формидите, ангел Страха, дочь Смерти. Мне хочется кричать, но из горла не выходит ни звука.

Она наклоняется ко мне. Там, где у нее должны быть глаза, нос и рот, я вижу лишь кожу, словно на ее лицо плотно натянута ткань. Это она, а не Виолетта прижималась ко мне в спальне.

«Страх — это сила», — шепчет она.

Костлявая рука хватает меня снизу и утаскивает под воду.

* * *

Я сажусь в постели, дрожа всем телом. Океан исчез, его заменила моя пустая спальня во дворце Фортуны. Тихо стучит в окна дождь.

Чуть успокоившись, я устало опускаю голову на руки. Перед глазами стоит образ сестры из сна и призраки. Идет ли дождь там, где сейчас Виолетта? Мучает ли ее бессонница из-за грозы?

Что мне делать? Я пытаюсь (уже в который раз!) ухватить спрятанную в глубине меня энергию и вытащить ее наружу, но опять безрезультатно. Что, если я уже никогда не смогу этого сделать? В какой-то степени это хорошо. Возможно, мне не стоит больше использовать свою силу. И в то же время от этой мысли екает сердце.

Что, если мне сегодня сбежать? Скрыться от общества «Кинжала»?

В голове крутятся зловещие слова Рафаэля. Он сказал, что народ Снежных земель чтит мальфетто и Элиту — я могу сначала спрятаться в Кенетре, а потом уплыть на север. Однако, даже обдумывая эту возможность, я всё равно понимаю, что бежать — бессмысленно и опасно. «Не горячись, Аделина», — говорю я себе. Если мне и удастся убежать, то меня быстро догонят. Молодая Элита отточила до совершенства способность управлять своей силой. Я — нет. Что я буду делать, если Главы Инквизиции сядут мне на хвост? Скорее всего, в этот самый момент они как раз прочесывают юг Кенетры и ждут, когда я сделаю неверный шаг. Если мне не удалось скрыться от Инквизиторов, то глупо надеяться на то, что я смогу удрать разом и от них, и от Элиты. Общество «Кинжала» не успокоится, пока не поймает меня и не заткнет мне рот до того, как я выдам его секреты. Вероятно, меня поймают прежде, чем я успею добраться до гавани. Если же мне удастся сесть на судно, плывущее в Снежные земли, Элита запросто схватит меня там. Они и сейчас, наверное, за мной следят. Если сбегу, придется всё время их опасаться. Да и шансы на побег почти равны нулю.

Я перехожу к обдумыванию второго варианта развития событий. Что, если я стану одной из них? Разве мне есть что терять? Мне везде грозит опасность — что с ними, что в одиночестве. Однако если я хочу выжить, то должна остаться и доказать, что мое место рядом с ними. И чтобы сделать это, нужно не только научиться контролировать свою силу, но еще и найти себе союзников. Друзей. Я уже пыталась справиться со всем одна, и ничем хорошим это не окончилось. Меня передергивает от воспоминаний о том, как я отреагировала на ночной камень, и как Рафаэль всколыхнул и поднял таящуюся внутри меня тьму.

Что, если я именно такая и есть? «Будь сама собой», — сказала мне однажды Виолетта, когда я тщетно пыталась расположить к себе отца. Это расхожая фраза. Все часто ее говорят, ничего под ней не подразумевая. На самом деле, никто не хочет, чтобы ты была сама собой. Все хотят, чтобы ты была такой, какой нравишься им.

Так тому и быть. Если я хочу нравиться и быть любимой, значит нужно сделать вот что: добиться одобрения Энцо. Впечатлить его.

Я чувствую себя изможденной, когда в комнату начинается просачиваться рассвет, заливая ее бледно-золотистым светом, и замираю, услышав тихий стук в дверь.

— Входите, — зову я.

Дверь приоткрывается. Это не служанка. Ко мне пришел Рафаэль. Сегодня он в красивой черной одежде с золотым узором по краям, с широкими и свободными рукавами. Тонкие золотые цепочки охватывают его лоб и шею. В свободно заплетенной, лежащей на плече косе цвета воронова крыла посверкивают сапфировые пряди. Глаза толсто подведены темным. Он выглядит еще ослепительней, чем я запомнила его, и, поймав себя на том, что уставилась на него, я смущенно отвожу взгляд.

— Доброе утро, — говорит он и, подойдя ко мне, целует в обе щеки. От него веет спокойствием. Ни следа не осталось от сомнений, выказанных им после происшествия с самоцветами. — Энцо и остальные вернулись. — Рафаэль серьезно смотрит мне в глаза. — Давай не будем заставлять их ждать.

Я поспешно одеваюсь. Рафаэль снова ведет меня по потайному туннелю, в том же направлении, в каком мы шли к комнате, где он проводил тест на определение моей энергии. Правда в этот раз мы минуем ее и идем дальше, пока нас не поглощает темнота. В тишине слышно эхо наших шагов. Кажется, что потолок становится всё выше и выше. Тут холодно и влажно. Пахнет затхлостью.

— Какой же длинный этот туннель, — шепчу я.

— Под улицами Эстенции проложены катакомбы мертвых, — льется на меня сверху певучий голос Рафаэля.

Катакомбы. По телу пробегают мурашки.

— Эти туннели проходят через весь город, — продолжает он. — Они соединяют некоторые из наших убежищ, домов и особняков покровителей. Под городом так много туннелей и склепов, что о большинстве из них уже давно забыли.

— Здесь влажно.

— Весенние дожди. К счастью, мы находимся на возвышенности.

Наконец мы подходим к высоким двойным дверям. В тусклом свете блестят врезанные в дерево драгоценные камни. Такие же, какие использовал Рафаэль, тестируя меня.

— Я попросил вставить их в эту дверь, — объясняет Рафаэль. — Взаимодействовать с этими самоцветами может только Элита. Получив энергию от прикосновения, камни взамен своей энергией открывают замки в дверях. — Он кивает мне. — Вырази свое почтение, Аделинетта. Мы сейчас в мире мертвых.

Он произносит короткую молитву богине мертвых Моритас и просит у нее позволения пройти внутрь. Я вторю ему. Закончив, Рафаэль кладет ладонь поверх одного из вделанных в дверь самоцветов.

Все камни начинают светиться. Друг за другом раздаются щелчки, словно деревянные двери сами собой отпираются изнутри. Я потрясенно смотрю на них. Гениальнейший замок! Рафаэль бросает на меня взгляд, и в его глазах светится понимание.

— Будь храброй, — шепчет он и толкает двери.

Нам открывается большой грот размером с бальный зал. Факелы на стенах высвечивают собравшиеся на полу лужицы воды. Каменные арки и высокие колонны выглядят так, словно их вырезали много веков назад — большинство из них целы, но некоторые обрушились, рассыпавшись осколками по полу. Вода поблескивает, отражая льющийся на нее бледный свет, и тот падает на окружающий камень подрагивающей паутинкой. Всё здесь отливает зеленым. Откуда-то издалека доносится звук капающей воды. Стены украшают фрески с богами — их краски, в былое время яркие, поблекли от собирающейся здесь столетиями воды. Я сразу понимаю, что этим фрескам несколько веков — они нарисованы в стиле другой эпохи. Ниши стен заполнены пыльными погребальными урнами, хранящими прах забытых поколений.

Но что действительно привлекает мое внимание, так это маленький полукруг людей, ожидающих нас с Рафаэлем. Их четверо, не считая Энцо, одетых в темно-синюю мантию общества «Кинжала». Они разворачиваются в нашу сторону. Их лица непроницаемы и в тусклом освещении жутковаты. Сколько им лет? Они должны быть моими ровесниками — в конце концов, в кровавую лихорадку выжили только дети. Один из них просто громадный, его мантия не может скрыть мускулистые руки, которые, кажется, спокойно разорвут человека на части. Рядом с ним уперла руку в бедро невысокая хрупкая девушка. Она одна кивает мне в знак приветствия. На ее плече восседает огромный золотистый орел. Я нерешительно улыбаюсь ей в ответ, нервно уставившись на птицу. Бок о бок с ней стоит стройный худощавый парень, а около него — широкоплечая девушка с длинными волнистыми волосами и слишком светлой для кенетреанки кожей. Девушка из Снежных земель? Она с интересом рассматривает меня, скрестив руки на груди и чуть склонив голову на бок, и в ее глазах холод. Моя улыбка тает.

Впереди них стоит Энцо — волосы цвета крови, руки сложены за спиной, жесткий взгляд прикован ко мне. Сегодня он совсем не такой, каким был при нашем первом разговоре в моей спальне. Его лицо безжалостно и сурово — молодого принца сменил хладнокровный наемный убийца. Свет факелов отбрасывает на его глаза тень.

Мы останавливаемся в метре от них, и Рафаэль заговаривает первым:

— Это Аделина Амутеру, — произносит он своим чистым, певучим голосом. — Новый потенциальный член нашего общества. Она обладает силой создавать иллюзии, способностью изменять у людей восприятие реальности.

Я чувствую, что должна что-то сказать, вот только не знаю что. Поэтому, собравшись с духом, просто храбро смотрю им в лица.

Энцо переводит взгляд на меня. Не знаю почему, но меня тянет к нему так же, как в нашу первую встречу. Он держится так по-королевски — прямая осанка, гордо поднятая голова… При виде его во мне просыпается стремление к власти.

— Скажи мне, Аделина, — начинает он, и его слова эхом разносятся по гроту, — ты когда-нибудь слышала стих:

«Рожденный младенец впервые вздохнет,

И бурю тем вздохом он призовет,

Смертельным дождем зарыдает гроза

И многим навеки закроет глаза».

— Да, — отвечаю я.

— Все взаимосвязано. Любое твое действие, даже самое незначительное, влияет на что-то в мире ином. В каком-то смысле ты уже связана со всеми нами.

Энцо делает шаг ко мне. Остальные не двигаются.

— Ты первая из Элиты, так отреагировавшая на ночной камень. В тебе есть тьма, что-то, что наделяет тебя невероятной силой. — Он сужает глаза. — Сегодня я хочу вытащить ее на поверхность и научить тебя вызывать ее по собственному желанию. Научить тебя подчинять ее своей воле. Ты согласна?

А у меня есть выбор? Секунду помолчав, я поднимаю подбородок.

— Да, Ваше Высочество.

Энцо одобрительно кивает.

— Тогда мы должны использовать все наши силы, чтобы пробудить твою.

Рафаэль отходит от меня, и я остаюсь одна. Сомнения сдавливают грудь, и я вдруг осознаю, что хочу, чтобы он — единственный человек, который не пугает меня здесь — стоял рядом со мной. Остальные тихо переговариваются между собой. Я оглядываю полукруг из их лиц, ища помощи, но крупинку доброты получаю лишь от девушки с орлом на плече. Видя, что я нервничаю, она мне еле заметно, подбадривающе кивает.

Энцо поднимает руку вверх.

— Начнем.

Он щелкает пальцами, и все факелы одновременно тухнут.

Грот погружается во тьму.

На мгновение меня охватывает паника. Я совершенно ничего не вижу. Накатывает страх. Мой самый худший кошмар — что я когда-нибудь потеряю свой единственный глаз и всю оставшуюся жизнь проведу в полной темноте. Я дико озираюсь, моргая. Вокруг — тишина. Потом я чувствую порыв холодного ветра, слышу чье-то дыхание и эхо шагов. Сердце гулко бьется в груди. Пожалуйста, пусть зажжется свет. Я усиленно всматриваюсь во тьму, заставляя зрение адаптироваться к темноте.

Начав слабо различать каменный пол под ногами, я замечаю, что все исчезли.

Откуда-то из темноты раздается голос Энцо:

— Паук. Звездная воровка.

Я напрягаюсь, но ничего не происходит.

Затем новый порыв ветра приносит из ниоткуда шум хлопающих крыльев. И внезапно их тысячи, миллионы — пронзительно визжащих созданий, бьющих меня мясистыми крыльями, невидимо кружащих вокруг меня во тьме. Закричав, я падаю под их напором на колени, пригибаюсь и прикрываю голову руками. Летучие мыши. Это летучие мыши. Их крошечные когти царапают мою кожу. Я крепко зажмуриваюсь.

Что-то большое яростно отбрасывает меня назад. Пролетев несколько метров, я больно падаю на пол. Удар вышибает из легких весь воздух, и я судорожно пытаюсь вздохнуть. Кожу предплечья вспарывает острый металл. Вскрикнув, я прикрываюсь руками, и вторую руку постигает та же участь. Из порезов сочится теплая кровь. Я неистово кручу головой, ища нападающего. Ничего не вижу. Кто-то бьет меня ногой по спине, и я выгибаюсь от боли. Еще один пинок, а за ним грубые руки хватают меня и вздергивают в воздух. Я отчаянно взываю к своей силе, жаждая вытащить ее наружу, но у меня ничего не выходит. Я вырываюсь из жесткой хватки, когда у моего лица раздается низкий голос:

— И это волк? — рычит Паук. — Нет, всего лишь овечка.

Сжав зубы, я брыкаюсь в попытке высвободиться, но молочу ногами по голому воздуху. Наконец, я падаю на пол.

— Она ранена, — говорит кто-то. Кажется, Рафаэль.

Загорается один факел, и я осматриваюсь, щурясь. Тысячи летучих мышей визжат, неистово хлопая крыльями, раздраженные источником света, а затем сплошной массой улетают в темноту одного из туннелей. Словно их здесь никогда и не было. Недалеко от меня стоит здоровяк — должно быть, Паук — и девушка с орлом. В тенях у колонн я замечаю остальных. Один парень тихо посмеивается. По моим рукам текут тонкие струйки крови. Порезы оказались меньше, чем я ожидала, учитывая то, как жжет рассеченную кожу. «Они даже не напрягаются, — думаю я лихорадочно. — Они просто играют со мной. Как Паук видит меня в такой тьме?».

Свет гаснет. В этот раз зрение быстрее привыкает к темноте, и я вижу силуэт пригнувшегося Паука. Сорвавшись с места, он мчится на меня, но, не добежав, скрывается из виду. Я озираюсь, проклиная отсутствующий глаз и скудную видимость.

Он появляется сзади и обхватывает меня за шею прежде, чем я успеваю среагировать. Мускулы на его руках напрягаются. Я вырываюсь, задыхаясь. Зрение. Внезапно я понимаю, что его сила дает ему способность видеть тогда, когда другие зрения лишены.

— Сегодня пол моей спальни застелет овчинка, — насмехается он.

Я со всей силы бью его локтями. Должно быть, он не ожидал от меня особого сопротивления, потому что одним локтем я заезжаю ему прямо по кадыку. Поперхнувшись, он выпускает меня из рук, и я падаю на колени. Резко развернувшись, Паук с яростью смотрит на меня сузившимися глазами, и я морально готовлюсь к следующему нападению.

— Достаточно, — повелительно произносит Энцо. В его голосе, доносящемся из теней, слышится неодобрение.

Паук отступает. Я облегченно расслабляюсь, глотая воздух окружающей тьмы. Снова загораются факелы. Мы с Пауком пристально смотрим друг на друга: в его зеленых глазах — злость, в моем — шок. Я не ощущаю ничего, кроме громко стучащего в груди сердца.

Паук выпрямляется и убирает свой клинок в ножны. Он не удосуживается помочь мне встать.

— Одноглазая слабачка, — с презрением выплевывает он. — Лучше бы оставили тебя Инквизиторам. Чего ради мы тебя спасали? — Он отворачивается от меня.

Меня охватывает ярость. Я представляю, как душу его, как мои тени-иллюзии просачиваются в его горло, перекрывая доступ воздуху. Обладаю ли я подобной силой? Таящийся в сознании шепот, голодный и алчный, отвечает мне: «да». Да, да, да.

— Трус, — выдыхаю я в спину Пауку.

Он меня не слышит, в отличие от девушки с орлом. Она удивленно моргает.

Энцо с интересом разглядывает меня, пока Рафаэль говорит ему что-то на ухо. Они одобряют? Мгновением позже Энцо возвышает голос:

— Шагающая по ветру.

Шагающая по ветру? Я осматриваю грот, ища своего нового противника. Наконец, вижу ее. Это высокая, бледная девушка, та, что не похожа на кенетреанку. Она идет ко мне тихо посмеиваясь, гибкая и пугающая. Я отступаю.

— С превеликим удовольствием, Ваше Высочество, — отвечает она Энцо.

Мой пульс учащается. «Успокойся. Сосредоточься», — говорю я себе, однако всё еще дрожу после столкновения с Пауком, а от предчувствия того, что меня ожидает, по коже бегут ледяные мурашки. Паук обладал способностью видеть в полной темноте. Какой силой одарена Шагающая по ветру? Может, она летает?

Слух пронзает оглушительный крик. Вздрогнув, я вскидываю руки, закрывая уши ладонями в напрасной попытке приглушить звук, но он лишь становится громче. Этот звук разрушает всё вокруг меня, ослепляя, окрашивая мир в красные тона, заполняя собой разум. Я не могу видеть. Не могу думать. Острый как бритва крик режет уши точно нож. Они, наверное, кровоточат. Я смутно ощущаю кожей холодный камень. По щекам текут слезы. Я отрешенно осознаю, что упала.

Что-то в глубине меня шевелится, я тянусь к нему, но промахиваюсь. Что это за сила такая? Как с ней сражаться? Как оборвать крик, идущий из твоей собственной головы? Я пытаюсь подняться, но крик отвлекает, мешает. Он снова и снова вспарывает воздух, грозя меня поглотить.

Каким-то образом через весь этот хаос я слышу голос Шагающей по ветру. Она словно стоит рядом со мной. Дернув головой в сторону, я вижу ее.

Она смеется.

— Смотри под ноги, волчонок, — усмехается она.

Внезапно меня обхватывает и отрывает от пола воздушный кокон. Руки Шагающей по ветру вытянуты в моем направлении. Подняв меня выше, она делает резкое, режущее движение ладонью. В ушах свистит ветер — я лечу в другой конец грота. Ударившись спиной о стену, я сломанной куклой падаю на пол. Крик не прерывается.

Совершенно ничего не в состоянии сделать, я сворачиваюсь в клубок, когда Шагающая по ветру подходит ближе. Она опускается передо мной на колени, и всё, что я вижу — ее ухмылку. От боли в спине прерывается дыхание, а крик в сознании выматывает душу. Этот крик похож на мой собственный. Я вижу, как отец, глядя мне в глаза, тащит меня за волосы под дождем. Виолетта за нашими спинами умоляет его остановиться. Он не обращает на нее внимания.

Больше я терпеть этого не буду. Во мне растет ярость, и я тянусь к неподдающейся моей воле силе. Надо мной нависает призрак отца, нас с ним пеленой окружает крик сестры. Дезориентированная, я со сдавленным стоном хватаюсь руками за воздух.

Ладонь что-то задевает. Крик неожиданно обрывается, и отец с сестрой исчезают. В этот раз я не слышу никаких смешков. Шагающая по ветру согнулась в метре от меня, держась за шею. Струйка крови течет по ее руке в том месте, где я расцарапала ее ногтями. Я пораженно осознаю, что ударила ее, думая, что бью отца. Внутри меня всё еще бурлит ярость — черная, жгучая… почти податливая.

Я сжимаю зубы.

— Ну и как тебе? — зло цежу я. — Нравится нападать на меня, пока я беззащитна?

Шагающая по ветру молча смотрит на меня. Затем отнимает от шеи ладонь, показывая мне глубокие порезы.

— Ты далеко не беззащитна. — Подойдя, она помогает мне встать на подгибающиеся ноги. — Неплохо. — В ее голосе нет ни толики злости. — Вижу, любишь, когда тебе бросают вызов.

Моя ярость постепенно сменяется смятением. Это что, был комплимент?

— Что, — удается выдавить мне, — у тебя за сила такая?

Шагающая по ветру смеется, видя недоуменное выражение моего лица. Ее, похоже, совсем не волнуют раны на шее, и почему-то она кажется мне дружелюбной.

— Сила ветра. Я могу всё, что может он. Выть, шуметь, отрывать от земли.

Она оставляет меня. Другие перешептываются между собой, их тихие голоса эхом отдаются в пустом пространстве грота. Энцо выходит вперед, спокойно заложив руки за спину.

— Уже лучше. — Он поджимает губы. — Но недостаточно хорошо.

Я жду продолжения, покачиваясь на ослабших ногах и пытаясь отдышаться. Взгляд Энцо прожигает душу, и меня затопляет волной страха и возбуждения.

— Проблема в том, Аделина, — говорит он, подходя ко мне, — что ты просто не боишься.

Сердце подпрыгивает и начинает неистово биться.

— Я боюсь, — выдыхаю я, но мой голос выдает сомнения.

Что он собирается сделать со мной?

— Ты знаешь, что твоей жизни ничего не грозит, — продолжает Энцо. — И не примешь тьму внутри себя, пока не посмотришь в глаза смерти. Именно поэтому ты не можешь использовать силу ярости и страха. — Он расцепляет руки. — Посмотрим, смогу ли я тебе в этом помочь.

Вокруг нас встает стена огня, освещая весь грот. Языки пламени поднимаются до самого потолка. Ощутив кожей жар, я в ужасе шарахаюсь в сторону. В горле зарождается крик. Нет, нет, нет. Только не огонь. Что угодно, только не он. Всё, что я вижу — глаза Энцо, смотрящие на меня — темные и решительные. Как много огня.

«Я не привязана к столбу, — успокаиваю я себя. — Всё в порядке. Мне не страшно». Но я не верю самой себе. Мысленно я уже на месте своей предстоящей казни — Инквизиторы убьют меня на глазах у всех, наказывая за смерть отца и наслаждаясь тем, как пламя пожирает мою плоть. Боги, спасите меня. Нападения Паука и Шагающей по ветру блекнут в сравнении с этим. Мне кажется, что огонь сужает круг. Так и есть. Мне трудно дышать.

Энцо напоминает мне, каково это — смотреть в глаза смерти.

Пламя ревет вокруг нас. Энцо подходит ко мне так близко, что я чувствую исходящий от его тела жар — чистую энергию, скрытую в нем. Страх, растущий в моей груди с самой первой атаки Паука, затопляет меня с головой. Я деревенею. Энцо касается рукой моей поясницы. Всё тело опаляет жаркой, жгучей волной. Языки пламени лижут края моих рукавов, и я с ужасом смотрю на то, как ткань сворачивается и чернеет. Энцо излучает опасность. Он всем своим видом говорит о том, что готов убивать во имя справедливости. Мне отчаянно хочется отстраниться. И прижаться к нему. Меня разрывают эти противоречивые желания, и я не могу унять дрожь.

— Я знаю, что ты боишься. Страх — твоя сила. — Дыхание Энцо обжигает мою обнаженную шею. — Дай себе волю. Взрасти свою силу, возлюби ее, и она усилится десятикратно.

Я стараюсь сосредоточиться, но всё, что чувствую — жар. Столб, поленья под ногами. Взгляд мертвого отца, преследующий меня в моих снах. «Ты убийца», — шепчет его призрак. Но скольких убили Инквизиторы? Разве я сама не стала бы одной из их жертв, если бы меня не спасла Молодая Элита?

Меня трясет после всего пережитого. Окружающий меня огонь, опаляющая ладонь Энцо на моей пояснице и его слова помогают наконец страху, ненависти, злости и желанию слиться внутри меня воедино. Я ощущаю неумолимо растущую во мне тьму, миллионы ниточек соединяющих в этом мире одно с другим, жестокость в душе Энцо и пороки всех вокруг нас. Теперь я могу дотянуться разумом, ухватить эти нити и притянуть к себе. Тьма кланяется мне, жаждая моих объятий. Я закрываю глаз, открываю свое сердце новому для меня чувству и с восторгом окунаюсь в него.

«Покажи мне, на что ты способна», — шепчет призрак отца.

С пола поднимаются черные силуэты — жуткие, с алыми глазами и клыками, с которых капает кровь. Они собираются вокруг нас, становясь всё выше и выше, пока не достигают потолка. Они терпеливо ждут моего приказа. Ощущение силы пьянит, кружит голову, но и пугает тем, что я сама нахожусь в полной ее власти.

Энцо убирает руку с моей поясницы.

Я теряюсь, внезапно потеряв с ним контакт, и силуэты демонов мгновенно испаряются, просочившись сквозь пол. Исчезает и стена огня Энцо. Мы стоим в тишине грота, без пламени снова вернувшего себе жутковато-зеленый цвет. Я устало сутулюсь. Больше никто не смеется. Я бросаю взгляд на Рафаэля. Он выглядит потрясенным и в то же время печальным.

Энцо отходит от меня, и я разворачиваюсь на подкашивающихся ногах. Я не уверена, но, кажется, он и сам немало удивлен.

В чем я уверена — так это в том, что хочу снова это пережить. Хочу почувствовать прикосновение Энцо. Окунуться в ощущение власти и силы. Увидеть страх на лицах Молодой Элиты.

И еще я хочу чего-то гораздо большего.

Бессмысленно верить в то, что ты видишь,

Если ты видишь только то, во что веришь.

— «Реквием по богам», том XI — «Адмирал».

Переведено Кевалле.

Аделина Амутеру

Спустя два дня после моего тестирования толпа пьяных картежников сожгла мальфетто прямо посреди рыночной площади. Через несколько дней произошло еще одно убийство. Как будто наше истребление могло вернуть городу былое величие. Стоя во внутреннем дворике, открывающим вид на Эстенцию, я видела, как орава кричащих людей тащила по главной улице свою рыдающую жертву. Проходящие мимо Инквизиторы не обратили на это ни малейшего внимания.

Мне нужно поскорее всему научиться. Мир ополчился против нас.

— Обоих мальфетто обвинили в том, что они обладают сверхъестественными способностями, в том, что они — Элита, — рассказывает мне Рафаэль. Мы с ним расположились перед зеркалом в моей спальне. — Это, конечно же, неправда, но родственники несчастных всё равно их оклеветали. Инквизиторы хорошо платят за подобную информацию, а в такое тяжелое время, как сейчас, люди не упускают возможности озолотиться.

Скользнув взглядом по расставленным на комоде кремам и пудрам, я смотрю на свое отражение в зеркале. Моя служанка сегодня сводила меня в дворцовую купальню и отмыла чуть ли не до блеска. Кожа теперь пахнет медом и розами. Удивительно, как быстро я привыкла к роскоши.

Переведя взгляд на Рафаэля, я спрашиваю:

— Почему общество «Кинжала» не спасло их?

Взяв в руки баночку с кремом, Рафаэль дает один из тех ответов, которые ничего не объясняют:

— Такая травля случается очень часто. При необходимости мы реагируем.

Я стараюсь не выдать своего раздражения его ответом, размышляя над значением его слов. Мы не рискуем спасать их, потому что они — не Элита.

— Что ты хочешь со мной сделать? — спрашиваю я.

— Ты находишься во дворце Фортуны и должна выглядеть соответствующе.

Мысль о том, чтобы стать похожей на консорта, вызывает у меня отвращение. Рафаэль, должно быть, чувствует изменение моей энергии, потому что добавляет:

— Или ты предпочтешь быть узнанной Инквизиторами? — Он легкими прикосновениями наносит мне на лицо крем. — Никто не тронет тебя, даю тебе слово. Зато выглядя как мы, ты получишь некоторую свободу.

Кожу пощипывает от крема, и я пораженно наблюдаю за тем, как на моих оливковых щеках проступает румянец. Рафаэль втирает в мои ногти розовую мазь, чтобы они заблестели, а затем начинает причесывать меня расческой из слоновой кости. Время от времени его пальцы задевают основание моей шеи, посылая по спине приятную дрожь. Его аккуратные, бережные прикосновения красноречиво говорят о талантах консорта. Я думаю о том, какового быть его клиентом, ощущать его теплую кожу, его мягкие губы, его руки — нежные и умелые, ласкающие.

Глядя на меня в зеркало, Рафаэль выгибает бровь.

— То, о чем ты думаешь, будет стоит тебе по меньшей мере пять тысяч золотых талентов, Аделинетта, — дразнящим тоном произносит он, чуть склонив голову.

К моим щекам приливает кровь. Пять тысяч золотых талентов?

— За ночь? — выдыхаю я.

— За час, — отвечает Рафаэль, всё еще причесывая меня.

Пять тысяч золотых талентов за час. Рафаэль зарабатывает за ночь больше, чем мой отец за год.

— Наверно, благодаря тебе дворец Фортуны стал богатейшим дворцом в стране, — подшучиваю я.

Рафаэль смущенно улыбается, но за его улыбкой я чувствую скрытую грусть, и моя собственная улыбка тает.

Втерев в кожу головы масло, Рафаэль заканчивает заниматься моими волосами и принимается за лицо. Он наносит мне на веки и ресницы черную блестящую пудру, скрывая их серебристый цвет, приглаживает брови. Я подрагиваю от прикосновений его пальцев к моим губам, когда он наносит на них розовый блеск, подчеркивающий их полноту. Интересно, есть ли среди его клиентов — покровителей общества «Кинжала» — такие, чье великодушие проистекает из соблазна получить богатства, которыми может вознаградить их Энцо, сев на трон? Может быть, они все такие. А может, они понятия не имеют, кто стоит во главе общества «Кинжала», и просто поддерживают профессионального наемного убийцу, стремящегося свергнуть с трона короля.

— Как ты узнал столько всего об энергии? — решаю я спросить Рафаэля, пока он занят наведением моей красоты.

Он пожимает плечами.

— Методом проб и ошибок. Мы — первые. Нам не у кого было учиться. С каждым новичком из Элиты я чему-то учусь, экспериментирую и всё записываю. Кто-то должен передать знания следующему поколению. Если таковое будет.

Я восхищенно слушаю его. Значит, и тут он в каком-то роде Посланник.

— Ты знаешь, откуда взялись наши силы? Я знаю, что всё началось с кровавой лихорадки, но…

Рафаэль берет маленькую кисть.

— Всё началось не с кровавой лихорадки. Всё началось с энергии, со связи, проведенной богами между ними самими и миром смертных.

— С энергии, — эхом повторяю я.

— Да. Она создает землю, воздух, воду и все живое. Она вдыхает в нас жизнь.

— И наделяет нас силой?

Рафаэль кивает. Он опускает кисть в блестящую пудру, а потом проводит ею по краю века моего здорового глаза. Я хмурюсь, пытаясь представить себе эту странную, невидимую энергию. Кисточка на секунду замирает.

— Закрыв глаза, ты видишь разноцветные всполохи? — спрашивает Рафаэль.

Я прикрываю глаз, чтобы проверить. Да. Во тьме то вспыхивают, то гаснут разноцветные линии — голубые, зеленые, красные, золотые.

— Да.

— Ты видишь энергетические нити. — Рафаэль осторожно касается моей ладони, и вверх по руке бежит приятный холодок. — Мир состоит из бесчисленного числа нитей, соединяющих всё и вся. Эти нити дают миру цвет и жизнь. — Он движением головы показывает на окружающую нас спальню. — Прямо сейчас ты неким образом связана со всем, находящимся здесь. С зеркалом, стенами, воздухом. Со всем. Даже с богами.

Его слова растревоживают память. Мне вспоминается ночь смерти отца, когда замерли дождь и ветер, всё вокруг стало черно-белым и в воздухе замерцали полупрозрачные нити. Вспоминается, как я была привязана к столбу, и мир сначала потерял все свои краски, а потом снова их обрел.

— Большинство людей не обладает достаточной энергией, чтобы управлять нитями, связывающими одно с другим. И мы не должны были ею обладать. Но затронувшая меня и тебя лихорадка изменила что-то в нас. Неожиданно она связала наши тела с миром так, как мы никогда не должны были быть с ним связаны. — Рафаэль поворачивает мою ладонь тыльной стороной вверх и проводит своими пальцами линию от запястья к кончикам моих пальцев. Я судорожно вздыхаю, покраснев. — Мы из Элиты все разные, и каждый из нас по-особому управляет нитями. Шагающая по ветру, например, воздействуя на нити, создает ветер. Энцо дергает за нити тепла — идущие от него самого, солнца, огня, любых живых созданий. Я слышал, что кто-то из жарких земель может превращать обычный металл в золото. По слухам, один из Элиты — Магиано, так часто ускользал из рук Глав Инквизиции, что от его имени произошло слово «магия». В каждом из нас циркулирует разного вида энергия. И этих видов бесчисленное множество. Я могу только представлять себе, на что способна Элита, еще не обнаруженная нами. Говорят, что есть человек, способный воскрешать людей.

Сколько же еще есть таких как мы, существующих вне общества «Кинжала»? И есть ли соперничающие общества?

— А ты? — спрашиваю я Рафаэля.

— Я вижу и чувствую все виды энергий, — отвечает он. — Каждую из нитей, соединяющую одно с другим. Я могу лишь слегка за них потянуть, но чувствую их все.

Замолчав, он смотрит мне прямо в глаза, и меня вдруг охватывает трепет. При одном взгляде на него сладко сжимается сердце. И тут я всё понимаю. Вот почему от одного его прикосновения по моему телу пробегает дрожь.

— Не удивительно, что клиенты теряют голову от любви к тебе. Ты не только внешностью одарен, но и можешь в буквальном смысле слова играть на сердечных струнах.

Рафаэль смеется своим красивым мелодичным смехом.

— Когда-нибудь я тебя тоже этому научу, если ты этого захочешь.

От его слов взволнованно бьется сердце. Повлиял ли снова на него Рафаэль?

— А что ты скажешь обо мне? — спрашиваю я, недолго помолчав. — О моей силе?

— Из всей Элиты мы с тобой вдвоем очень схожи. Мы чувствуем неосязаемое. — Рафаэль снова переводит взгляд на меня. В свете солнца его глаза блестят и меняют оттенки. — Подумай о младших богах: Формидите — ангеле Страха, или Кальдоре — ангеле Ярости. О Лаэтесе — ангеле Радости. Денариусе — ангеле Корысти. Энергетические нити соединяют не только вещи, но и эмоции, мысли, чувства — страх, ненависть, любовь, радость, печаль. Ты обладаешь способностью управлять нитями страха и ненависти. Невероятно мощный талант, если ты сможешь эту силу себе подчинить. Чем больше вокруг тебя страха и ненависти, тем сильнее ты сама. Страх создает самые внушительные иллюзии. В любом из нас есть тьма, пусть даже и спрятанная глубоко внутри.

Рафаэль мрачнеет, и у меня по коже бегут мурашки. Какая тьма может скрываться в его доброй душе?

— Первым из Элиты ты встретил Энцо? — тихо спрашиваю я.

— Да.

Меня внезапно одолевает любопытство.

— Как вы с ним познакомились?

Рафаэль начинает убирать пудреницы.

— Он заплатил за мою невинность.

Я резко разворачиваюсь на стуле, чтобы посмотреть на него.

— Т…твою невинность? То есть, ты с Энцо…

— Это не то, о чем ты думаешь. — На его губах появляется игривая улыбка. — В семнадцать лет, когда я достиг совершеннолетия, я стал официальным консортом дворца Фортуны. Дворец устроил в честь моего дебюта пышный бал-маскарад с торгом.

Я представляю себе эту сцену: Рафаэль — мой ровесник, молодой и невинный, прекрасней которого нет на этом свете, стоит перед морем знати в масках, готовясь отдать себя кому-то из богачей.

— Наверное, весь город пришел поучаствовать в этом.

Рафаэль не возражает, тем самым подтверждая мое предположение.

— Энцо пришел на маскарад тайно, разыскивая себе подобных. — Рафаэль на секунду замолкает, будто вспоминая. — Я почувствовал его сразу же, как только он прибыл, хотя он держался в тени и не показывался на глаза. Никогда в жизни я еще не встречал кого-то с энергией как у меня. Я тогда впервые увидел энергетические нити, сиянием обволакивающие его, сплетающиеся и расплетающиеся. Должно быть, он заметил мою заинтересованность им. Он предложил через слугу свою цену за меня и выиграл.

— Сколько он заплатил?

— Неприлично много. — Рафаэль опускает взгляд. — Знаешь, я ведь очень боялся, наслушавшись историй о дебютных ночах других консортов. Но, придя ко мне в спальню, Энцо хотел лишь поговорить. Вот мы и говорили. Он показал мне, что управляет огнем. Я признался в том, что чувствую других. Мы оба знали, что рискуем собственной жизнью, говоря открыто о своей силе.

Я вдруг осознаю, что Рафаэль не использовал свои таланты на одном-единственном человеке. На Энцо.

— Почему ты доверяешь ему?

В моем вопросе звучит подозрительность и резкость, и я тут же жалею, что его задала. Однако Рафаэль спокойно встречает мой взгляд, оставаясь невозмутимо любезным.

— Если Энцо станет королем, — отвечает он, — я смогу уйти от того образа жизни, который сейчас веду.

Я вспоминаю его недавнюю улыбку, за которой таилась грусть, а потом представляю бесконечный парад аристократов, плативших за то, чтобы он их развлекал — и за пределами спальни, и в ее пределах. Рафаэль тоже в какой-то мере лишен свободы. Никто не станет по своей воле консортом, даже если это сулит шикарную жизнь.

— Прости, — тихо извиняюсь я.

Рафаэль отрывается от своего занятия, чтобы бросить взгляд на мое лицо — его изуродованную часть. Я напрягаюсь. В его глазах я вижу что-то похожее на сочувствие. Он прикасается рукой к моей щеке, и я чувствую в груди легкое тянущее ощущение. Тревожность уходит, и на сердце теплеет. Прикосновение Рафаэля ласково и нежно, и я чувствую странное успокоение. Мы с ним вдвоем не такие уж и разные.

Вернувшаяся с шелковыми одеждами служанка прерывает приятное мгновение. Рафаэль оставляет нас, чтобы она помогла мне переодеться в потрясающее золотое платье, сшитое в тамуранском стиле. Шелковая ткань восхитительно холодит кожу. Просторная одежда Солнечных земель всегда намного удобней кенетреанских платьев с жесткими корсетами на шнуровке.

Перед уходом служанка ставит на комод бархатную коробку. Вернувшийся Рафаэль кивает, одобряя мой внешний вид.

— Амутеру, — произносит он тягуче, смакуя экзотичность моей фамилии. — Я вижу в тебе тамуранскую кровь.

Я в изумлении смотрю на него через плечо.

Рафаэль снова расчесывает мои волосы, пока они не начинают струиться по спине серебристой волной, затем по тамуранской моде собирает их в гладкий пучок, берет две широкие длинные ленты — белую и золотую — и аккуратно обматывает ими мою голову, скрывая волосы за ажурным переплетением шелковых тканей, спадающих сзади солнечно-снежной завесой. Потом он прикалывает к лентам драгоценные камни. Мне никогда еще не удавалось так искусно сделать тамуранскую повязку. Наконец, Рафаэль обвивает мою голову тонкой серебристой цепочкой, с которой на лоб свисает алмазная слезинка.

— Ну вот, — произносит он удовлетворенно. — С сегодняшнего дня ты будешь так скрывать свои метки.

Я потрясенно смотрю на себя. Все преобразилось — линия скул, нос, разрез глаза. Я выгляжу как самая настоящая тамуранка. Впечатляющая маскировка.

Рафаэль улыбается, видя выражение моего лица.

— У меня для тебя есть подарок, — говорит он. Поворачивается и открывает стоящую на комоде бархатную коробку.

Мое сердце пропускает удар.

В ней лежит белая фарфоровая полумаска. Края ее окантовывают посверкивающие на свету алмазы, а на гладкую ровную поверхность нанесены сложные узоры из яркой блестящей краски. Изгиб маски, ведущий к виску, украшают крошечные белые перья. Я не могу отвести от нее глаз. Никогда в жизни я не носила столь изысканного украшения ручной работы.

— Я заказал ее для тебя, — поясняет Рафаэль. — Не желаешь примерить?

Я киваю, всё еще не находя слов.

Рафаэль надевает на меня маску. Она плотно и удобно прилегает к лицу, словно давно утерянная, но вновь обретенная часть меня самой. Теперь белоснежный фарфор с блестящим рисунком полностью закрывает шрам на месте глаза, и без этой отвлекающей метки проглядывает естественная красота моего лица.

— Аделинетта, — выдыхает Рафаэль, наклонившись. Его теплое дыхание касается моей кожи на шее. — Ты воистину поцеловала луной и водой.

Я молча смотрю на него в ответ, ощущая, как внутри меня просыпается что-то очень мощное — погребенный огонь, потушенный в детстве и позабытый. Я всю свою жизнь жила в тени отца и сестры. Сейчас, впервые выйдя на свет солнца, я осмеливаюсь думать о себе иначе.

Изуродованная бабочка вновь прекрасна.

Из коридора доносятся голоса. Прежде чем мы с Рафаэлем успеваем как-то среагировать, двери распахиваются и входит Энцо. Мои щеки моментально вспыхивают, и я слегка наклоняю голову, надеясь, что принц этого не заметит.

— Она готова? — останавливает он взгляд на Рафаэле. Затем замечает меня.

Что бы он ни собирался сказать, слова застывают у него на языке. На его лице мелькает тень какой-то эмоции, спрятанной глубоко внутри.

Рафаэль внимательно за ним наблюдает.

— Потеряли дар речи, Ваше Высочество? Приму это как комплимент.

Мгновенно придя в себя, Энцо обменивается с ним взглядами. Я смотрю на них, не уверенная в том, что означает их молчаливый диалог. Наконец Энцо отворачивается от нас, намеренно избегая моего взгляда.

— Она начнет обучаться завтра, — бросает он перед уходом.

Терен Санторо

Когда Эстенция окунается в лучи заката, Терен закрывается в своей спальне. От досады на его щеках играют желваки.

Со времени побега Аделины с места ее казни прошло уже несколько недель, а он всё еще не нашел ни единого следа. Если верить слухам, она где-то здесь, в Эстенции — это всё, что удалось узнать его патрулям. Но Эстенция — огромный город. Ему нужна более точная информация.

Терен расстегивает золотые пуговицы на своей инквизиторской мантии, скидывает ее и снимает надетые под нее доспехи. Затем стягивает через голову тонкую льняную рубашку, обнажаясь по пояс. Падающий из окна оранжевый свет обрисовывает его плечи и очертания твердых мышц спины.

И высвечивает покрывающие его тело, пересекающие друг друга шрамы.

Вздохнув, Терен прикрывает веки и поводит шеей. Его мысли уносятся к королеве. На сегодняшнем заседании совета король был мертвецки пьян. Он высмеял опасения своих людей относительно возрастающего недовольства голодающих высокими налогами. Ему не терпелось вернуться к своей послеполуденной охоте и борделям. Всё заседание королева Джульетта просидела молча. Ее взгляд был спокоен, холоден и темен. Если муж ее и раздражал, то она ничем это не выказывала. И, конечно же, она никоим образом не выдала, что прошлой ночью призывала Терена в свои покои.

При воспоминании о том, как он держал ее в своих объятиях, тело Терена охватывает дрожь желания.

Он смотрит на лежащую на постели плеть, изготовленную специально по его заказу: с девятью хвостами, на конце каждого — длинные лезвия из заморской платины, со стальной, остро заточенной кромкой, способной вспарывать кожу при легком соприкосновении с ней.

Подобное оружие одним ударом разодрало бы спину обычного мужчины в лоскуты. Даже Терену, наделенному демонически твердой кожей и плотью, лезвия девятихвостки наносят серьезные раны.

Терен подходит к постели и опускается на колени. Берет плеть. Задерживает дыхание. Потом замахивается и опускает плеть на спину через плечо. Лезвия проходятся по коже и плоти, взрезая их и оставляя глубокие, неровные порезы. Затопившая боль вырывает у Терена судорожный вздох, но раны тут же начинают затягиваться.

— Я урод, — одними губами, беззвучно произносит он, повторяя слова, когда-то произнесенные им — двенадцатилетним, учеником Инквизиции, стоящим на коленях перед шестнадцатилетней принцессой Джульеттой.

Он прекрасно помнит тот день.

Джульетту только что выдали замуж за влиятельного герцога. Юный Энцо — всё еще наследный принц, лежал в королевской лечебнице. Ему посчастливилось выжить, отведав отравленного супа. А старый король уже умирал.

Наклонившись и задумчиво разглядывая Терена, Джульетта подняла пальцем его подбородок, чтобы его светлые, бесцветные глаза встретились с ее холодными, темными.

— Почему ты боишься взглянуть на меня? — спросила она.

— Вы избраны богами, Ваше Высочество, — ответил Терен. — А я мальфетто, хуже собаки. Я недостоин находиться рядом с вами. — Он надеялся, что она не догадается о его ужасном секрете. О странной, демонической силе, недавно проявившейся в нем.

Джульетта улыбнулась.

— Если я прощу тебя, мальчик, за то, что ты мальфетто, ты обещаешь мне свою вечную преданность? Ты будешь готов сделать для меня всё что угодно?

Терен с отчаянной надеждой заглянул в ее глаза. Она была такой красивой. С нежным личиком в форме сердечка, обрамленным темными кудрями. С королевской кровью. Без единой метки. Само совершенство.

— Я готов на всё ради вас. Готов отдать всё, что у меня есть, Ваше Высочество. Мою жизнь. Мой меч. Я в полной вашей власти.

— Хорошо, — кивнула она. — Скажи мне, кто, по-твоему, должен править этой страной?

Терен льнул к ее руке, но ее вопрос его смутил.

— Наследный принц, — ответил он. — Это его право по рождению.

Взгляд Джульетты ожесточился. Неправильный ответ.

— Ты сказал, что ты — мальфетто. Хуже собаки. Ты действительно хочешь, чтобы мальфетто стал королем?

Терен не задумывался об этом. Они с Энцо часто спаринговались в дворцовых садах, пока отец Терена руководил главами Инквизиции. Они были друзьями, во всяком случае — приятелями, и их всегда ставили в пару во время тренировок на мечах. Терен колебался, разрываясь между мыслями о том, что в Энцо течет чистая королевская кровь, и тем, что тот осквернен метками, оставленными на нем кровавой лихорадкой. Наконец, он покачал головой.

— Нет, Ваше Высочество, я этого не хочу.

Глаза Джульетты потеплели, и она снова улыбнулась. Правильный ответ.

— Я — первенец. Так что права на трон по рождению принадлежат мне.

У Терена мелькнула мысль: не она ли отравила ядом суп Энцо?

Джульетта наклонились еще ниже и произнесла слова, навсегда завоевавшие его сердце:

— Делай, как я повелю тебе, маленький Терен. Помоги мне избавить мир ото всех мальфетто, и, будь уверен, боги простят тебя за твое уродство.

Воспоминание блекнет. Терен снова и снова поднимает плеть.

— Во искупление заключенной в моем теле мерзкой магии я посвящу день и ночь делам Инквизиции. Я буду служить королеве, законной правительнице Кенетры, верой и правдой. Я очищу этот мир не только от Молодой Элиты, но и ото всех мальфетто.

По его изорванной спине течет кровь, тело отчаянно пытается исцелиться. Он покачивается, терзаемый мучительной болью. Из глаз неестественно светлого цвета — его метки — текут слезы. Но Терен лишь сжимает зубы и улыбается. Его мысли возвращаются к Аделине. Она не могла раствориться в воздухе. Она где-то здесь, рядом. Нужно просто лучше искать. Опросить каждого городского оборванца и попрошайку. За дешевую еду они выложат всё что знают. Его глаза загораются в предвкушении. «Да. Тысячи шпионов. У меня на тебя планы, Аделина». Будь его воля, Терен истребил бы всю Элиту, а затем побросал бы всех мальфетто в темницы. Он бы сжег их на костре всех до единого. Они все осквернены. Если бы только он мог заставить их это понять.

«Я найду вас всех. Использую всю свою силу и власть, чтобы спасти ваши души. Я рожден для того, чтобы вас уничтожить».

Во времена хороших дней на пир знать в замках собиралась,

Любовь и смех царили там, с хмельным вином еда вкушалась.

Но лишь плохие времена неслышным шагом подкрадутся —

Друг друга режут не щадя — вновь за мечи они берутся!

— «Взаимоотношения между Кенетрой и Бельдайном»,

из «Странствий Элайды Элеанор».

Аделина Амутеру

Моя жизнь во дворце Фортуны довольно быстро налаживается.

Две недели Рафаэль обучает меня искусству передвижения по дворцу. Грациозной походке. Утонченной улыбке. Тому, как отклонять ухаживания нежеланных клиентов, ссылаясь на то, что я лишь готовлюсь стать консортом и еще не достигла совершеннолетия. В теории всё это кажется просто, однако за непринужденным изяществом Рафаэля кроется тысяча мимолетных жестов, которым мне невероятно тяжело подражать.

— Ты сравниваешь две недели с годами обучения, — смеется Рафаэль, когда я жалуюсь на то, какой неуклюжей чувствую себя рядом с ним. — Не волнуйся так. Ты знаешь достаточно для новичка, и тебе этого хватит.

Так и есть. Я уже привыкла каждое утро обвязывать голову шелками, надевать блестящую маску и блуждать по коридорам дворца. Я следую советам Рафаэля, и на меня мало кто обращает внимание. «Ты — несовершеннолетняя. Во дворце у тебя нет еще имени, и тебе запрещено общаться с любым, кто хочет стать твоим клиентом. Говори так, если пожелаешь отклонить нежеланные предложения».

Вкус свободы приятен. Утренние часы я провожу в гроте, наблюдая за собирающейся там Элитой, и узнаю всё больше о каждом из них. Объединившись, Энцо с Рафаэлем первой нашли Звездную воровку. Принц назвал так девушку в честь фольклорной героини из историй Тристана Кирсли, которая могла украсть всё что угодно, так как обладала способностью управлять разумом животных. Ее метка — багровое пятно на лице.

После нее к ним присоединился Паук, бывший учеником кузнеца. Темные, неравномерные метки спускаются по его шее к груди. Шагающую по ветру изгнал сюда из Снежных земель народ Бельдайна. Не знаю, из-за чего. Одну из ее рук обвивают темные линии. Последний из них — Зодчий — парень, обучающийся в университете Эстенции художественному мастерству. Прикоснувшись к чему угодно — камню, мечу, любой вещи — он способен перенести их в другое место. Энцо назвал его Зодчим, когда он врезал в дверь, ведущую в грот, самоцветы. Ногти на его пальцах испещрены полосами синего и черного цвета.

Всего их шестеро. Надеюсь, что я выживу и буду седьмой.

Обедаю я в одиночестве в своей спальне, а потом, когда мне не сидится на месте, брожу по коридорам и балконам дворца. Остальные из Элиты почти со мной не говорят. Энцо я вижу редко. Наверное, даже сосланный принц должен выполнять свои дворцовые обязанности, но, не встретившись с ним в гроте, я ухожу разочарованной. Временами мне кажется, будто по потайным коридорам дворца блуждаю я одна.

Я стала с нетерпением ждать ежевечерних представлений — красивых и замысловатых танцев консортов, ради которых потенциальные клиенты съезжаются со всех уголков города. У большинства консортов есть метки. Все они, как и я, носят декоративные маски. Многие изысканно обрамляют волосы шелковыми повязками. Каждый из них — произведение искусства.

Моя единственная цель сейчас — подчинить себе свою силу, примкнуть к обществу «Кинжала» и принять участие в их секретных миссиях. Я начинаю забывать о том, что на меня охотятся Инквизиторы. Начинаю забывать о том, что у меня когда-то была сестра. Я вспоминаю об этом лишь в тишине ночи. В любом случае, сестра, скорее всего, спокойно живет себе дальше без меня.

Терен Санторо

— Мастер Санторо.

— Да. В чем дело?

— Этот уличный мальчишка, попрошайничающий у Красного квартала, говорит, что видел кое-что у дворца Фортуны, что может вас заинтересовать.

— О? Это так? Говори же, мальчик, и если мне придется по нраву твой ответ, то ты получишь горячий ужин и место для ночлега.

— Д…да, сэр. Эм. Это было вчера. Я слышал от других мальчишек, что Инквизиторы ищ…щут девушку со шрамом вместо левого глаза.

— Так и есть. И?

— Я… я не уверен… но, кажется, видел…

— Или ты уверен, или нет. Что ты видел?

— Простите, Мастер Санторо. Я… я уверен. Уверен, что видел девушку, гуляющую на верхнем ярусе балконов дворца Фортуны. Том, богатом… на холме…

— Я знаю. Продолжай.

— Д…да, простите, сэр. Волосы этой девушки убраны под повязку, поэтому я не видел их цвет.

— Убраны в тамуранском стиле?

— Не знаю. Наверное.

Терен откидывается на спинку стула. Долгим и внимательным взглядом изучает стоящего на коленях, дрожащего мальчика. На его губах появляется улыбка.

— Спасибо. — Он коротко машет рукой Инквизитору. — Золотой талент, горячая еда и комната в гостинице. — И кивает, видя просветлевшее лицо мальчика. — Пусть знают, что я щедр.

Повстречался мне мужчина в лесу,

На плече держал дорожную суму.

Поманил к себе он, головой кивнув,

Показал товар свой, хитро подмигнув.

Предложил мне три желанья загадать,

Я не стала долго думать и страдать:

Красота, любовь, богатство — вот мечта!

Обратил меня он в каменную деву навсегда.

— «Жадный Дух Кипарисовой рощи» — известная народная песня.

Аделина Амутеру

Еще один вечер во дворце Фортуны. Еще один вечер сверкающих одежд и чувственных танцев.

Я невероятно хороша в драгоценностях и шелках. Рафаэль помогает мне подготовиться, а потом ведет по тайным коридорам в главный зал. Сегодня тот убран особенно пышно, обставлен бархатными кушетками и низкими круглыми столиками с жасмином, высокие окна занавешены арочными шелковыми шторами. По углам расставлены вазы с ночными лилиями — их пурпурные лепестки раскрыты, воздух наполнен мускусным ароматом. Наряженные консорты собираются группками. Некоторые уже окружены клиентами, в то время как другие тихонько смеются между собой.

В центре зала стоит низкая круглая платформа, вокруг нее разложены мягкие темно-красные подушки для гостей. Половина их уже занята.

— Я оставлю тебя здесь, — говорит Рафаэль, когда мы останавливаемся за шелковой завесой перед залом. — Ты знаешь, что будет дальше.

— Ты сегодня выступаешь? — спрашиваю я.

Рафаэль дарит мне легкую улыбку, а затем целует в обе щеки.

— Жди меня.

Он уходит, не сказав больше ни слова.

Отодвинув завесу, я вхожу в зал и сразу же направляюсь к другим консортам-ученикам, расположившимся на подушках в задней его части. Несколько клиентов задерживают на мне свои взгляды, но потом отвлекаются на доступных консортов. Один мужчина, с ног до головы одетый в блестящий темный бархат, с черной маской, скрывающей все его лицо, разглядывает меня, не проявляя особого интереса к разговору со своими компаньонами. Я смотрю прямо вперед, не оглядываясь по сторонам. На таких представлениях мне всегда требуется время, чтобы перестать нервничать и расслабиться.

Другие консорты-ученики обмениваются со мной взглядами, но никто из нас не заговаривает. Я выбираю подушку с краю и, устроившись на ней, наблюдаю за тем, как зал заполняется консортами и клиентами в масках.

Наконец слуги гасят несколько висящих на стенах светильников. Зал погружается в полумрак, разговоры стихают. Другие слуги зажигают светильники, расставленные вокруг платформы. Я выпрямляюсь, гадая, как сегодня будет выглядеть Рафаэль. Спустя пару минут у платформы, пройдя через столпившихся людей, останавливается мадам — высокая и величественная, всё еще красивая в своем преклонном возрасте, с посеребренными сединой волосами. Она разводит в стороны руки. В следующий раз спрошу у Рафаэля, является ли она покровителем общества «Кинжала». Должно быть, да.

— Добро пожаловать во дворец Фортуны, гости мои, — произносит она. У нее теплый, грудной голос, и все в зале подаются вперед, будто притянутые им. — Вечер тих и прохладен — чудное время для нашей встречи. И я знаю, зачем вы все здесь собрались. — Она улыбается, умолкнув. — Вы хотите насладиться танцем сверкающей жемчужины нашего дворца.

Ей отвечают тихими аплодисментами.

— Тогда не буду вас томить, — продолжает она. — Вкусите вечерние удовольствия, гости мои, и грезьте о нас сегодняшней ночью.

После этих слов гаснут все настенные светильники. Теперь освещена только платформа в центре зала. Раздается барабанная дробь. За ней — еще она. Меня охватывает трепет, тело страстно отзывается на музыку барабанов, и я ощущаю внутри себя всплеск энергии. Молодой консорт скользящей походкой проходит сквозь темноту и толпу. Когда он достигает платформы и входит в освещенное пространство, у меня перехватывает дух.

Рафаэль одет в светлые шелка, контрастирующие с его темными волосами. Его грудь обнажена, посередине торса нарисована золотистая дорожка, ведущая к низу живота. Он замирает на платформе, прикрыв веки, а затем плавным движением опускается на колени, сложив руки перед собой. Широкие рукава свисают к полу, одежды обвиваются вокруг него шелковым озером. Несколько секунд он сидит неподвижно, но когда барабанный бой становится громче, поднимается на ноги и начинается медленно двигаться по кругу. Его движения завораживают. Гипнотизируют. Никогда еще я не видела такого чувственного и изысканного танца под песню одних лишь барабанов, и может быть больше никогда не увижу. Я обвожу взглядом клиентов. Они потрясены и безмолвны. Постепенно, с ускорением барабанного ритма, к Рафаэлю на платформе присоединяются еще два консорта — девушка и парень. Они кружат вокруг друг друга с сияющими глазами и текучими движениями. Эти два консорта прекрасны, но на фоне Рафаэля теряются и бледнеют. Нет никаких сомнений в том, за кем следуют взгляды собравшихся в зале. Я зачарованно смотрю на Рафаэля, но потом вдруг вспоминаю грусть в его глазах и меня до костей пробирает холод.

Кто-то садится рядом. Сначала я не обращаю на это внимания — комната заполнена покровителями и клиентами, и внимание всех приковано к платформе. Но когда рядом сидящий заговаривает со мной, у меня останавливается сердце.

— Я не причиню тебя вреда, Аделина. Просто послушай меня.

Голос раздается у самого моего уха, так близко, что я ощущаю на коже теплое дыхание говорящего. И он так тих, что я едва различаю его за боем барабанов. Я слышала этот голос один раз в жизни, но узнаю всегда и везде.

Терен.

Энергия во мне вспыхивает огнем, и я испытываю непреодолимое желание закричать. Он нашел меня. Краем глаза я вижу, что он одет не в свою инквизиторскую мантию и доспехи, а в черный бархат, и лицо его скрыто за маской, как у всех присутствующих здесь. Это он чуть раньше разглядывал меня. Как он нашел меня? Я была беспечна и неосторожна. Он заметил меня во дворце? Узнал, увидев на балконах? Он один? Тут есть другие Инквизиторы? Мое сердце неистово колотится в груди. Они ждут подходящего времени для нападения?

— У тебя нет причин доверять мне, я знаю, — тихо говорит он, пока продолжается представление. — Но я выследил тебя не для того, чтобы арестовать. Я пришел заключить с тобой сделку. И если ты согласишься на нее, то лишь выиграешь от этого.

Я молчу. Лежащие на коленях руки бьет неконтролируемая дрожь, и я крепко сжимаю ладони, чтобы никто этого не заметил. Я не отрываю взгляда от Рафаэля. Кто-нибудь еще узнал Терена? Рафаэль видел его? «Помогите мне», — безмолвно молю я, обводя взглядом зал. Если я сейчас устрою переполох и разоблачу Терена, то кто помешает ему отволочь меня к Инквизиторам или убить на месте? Меня тут некому защитить — Рафаэль не может, а остальных из Элиты здесь нет. Я могу рассчитывать только на себя.

— Скажи мне, — шепчет Терен, — Молодая Элита взяла тебя под свое крыло?

В ушах бьют барабаны. Я цепенею, у меня отнимается язык.

— Судя по тому, что ты жива и здорова, полагаю, что да. — Мне не нужно видеть лицо Терена, я и так знаю, что он улыбается. — Ты уверена, что тебе известны их намерения? Ты так легко доверилась своим спасителям?

Если бы я не была объята ужасом, то рассмеялась бы на эти слова. Как будто Инквизиторы достойны большего доверия.

— Говори, Аделина, — угрожающе произносит Терен. — Мне бы очень не хотелось устраивать тут сцену и арестовывать тебя.

Я наконец обретаю способность говорить. Слегка наклоняю голову в его сторону и тихо, сдавленным голосом, тонущем в стуке барабанов, спрашиваю:

— Что тебе нужно?

Ритм барабанной дроби меняется, и Терен отвечает мне сквозь ее оглушающий бой:

— Ты у них еще новенькая. И, наверное, мало что знаешь об их внутренних делах. Но, подозреваю, вскоре узнаешь. — Он придвигается ближе ко мне вместе с ускорившимся, бешеным стуком барабанов. — И я скажу тебе, как мы можем друг другу помочь.

«С чего мне хотеть тебе помогать?». Я задерживаю дыхание в тщетной попытке успокоиться. В темных углах зала таятся мои воспоминания о том, как меня чуть не сожгли, о том, как пронизывающе смотрел на меня Терен своими бесцветными глазами.

— Внимательно все подмечай, — шепчет он в мое ухо. — Смотри, слушай и запоминай. Теперь я знаю, где ты, и время от времени буду тебя навещать. Я ожидаю, что ты будешь делиться со мной узнанной информацией.

Сердце исступленно бьется в такт дикой барабанной брови. Я не могу вздохнуть.

— В этом случае я не только сохраню тебе жизнь, но и щедро вознагражу. Я гарантирую, что исполню любое твое пожелание. — Терен улыбается. — Подумай хорошенько. Ты можешь не только спасти себя, но и в глазах богов стать спасителем, а не выродком. — Он замолкает. На платформе Рафаэль притягивает к себе девушку-консорта. Они кружат вдвоем. Оторвавшись от нее, он точно так же танцует с парнем-консортом. Продолжая разговор, Терен понижает голос: — Если же ты откажешься мне помогать, то я уничтожу тебя и всё, что дорого тебе.

В груди поднимаются волны страха и ярости, сплетаются воедино и заполняют сознание шепотом.

— Что ты знаешь о том, что дорого мне? — резко отвечаю я.

— А ты уже забыла о своей младшей сестренке? Какая черствость.

Виолетта. Сердце сжимают ледяные когти страха. Я внезапно возвращаюсь в свой кошмар. За окном бушует гроза. Я обнимаю рукой хрупкую сестру, поворачиваю ее к себе лицом и вижу, что это совсем не она.

Нет. Он пытается обманом заставить меня себе помогать.

— Что тебе может быть известно о моей сестре? — ожесточаюсь я.

— Достаточно много. Она пришла ко мне в утро твоей казни с мольбою тебя пощадить. Ты знала об этом? Теперь твоя очередь оказать ей подобную услугу.

Он лжет.

— Она не у тебя, — тихо говорю я.

— Ты действительно хочешь поиграть со мной в эту игру? — забавляется Терен.

Моя решимость гаснет. Закрадываются сомнения. Неужели Виолетта пошла к нему? Что, если Терен говорит правду? Что, если она пришла к нему и он ее не отпускает? Невнятный шепот затуманивает разум, пропитывает всю меня страхом. А я-то думала, что она спокойно живет без меня, возможно даже вышла замуж за богатого мужчину. Что, если все эти недели ее держали у себя Инквизиторы?

Как же так, Виолетта? За что ты так со мной?

— Я не верю тебе, — шепчу я.

Терен не отвечает, и долгое мгновение мы слушаем барабаны. У меня уже мелькает мысль, что он ушел, когда он говорит:

— Твоя сестра у меня, хочешь ты верить в это или нет. И я с удовольствием помучаю ее так, что ты будешь слышать ее крики, прогуливаясь по красивым балконам дворца Фортуны.

Он лжет. Лжет. Он, наверное, лжет.

Я представляю искаженное ужасом лицо Виолетты, текущие по ее щекам слезы. Представляю кровь.

— Дай мне время, — наконец отвечаю я, не зная, что еще сказать.

— Конечно, — мягко отзывается Терен. — Мы на одной стороне. Ты вскоре поймешь, что борешься за правое дело. — Его тон становится благоговейным. Торжественным и серьезным. — Ты можешь помочь мне очистить этот мир, Аделина.

Я попалась в паутину, и меня опутывают ею всё крепче и крепче.

— На следующей неделе, — шепчет Терен. — Я хочу видеть тебя в Башне Инквизиторов. Принеси мне информацию, которую я найду полезной для себя.

— Откуда мне знать, что ты не схватишь меня сразу же, как я приду?

— Глупая девчонка, — цедит Терен. — Если бы я хотел тебя арестовать, то сделал бы это прямо сейчас. Зачем мне сажать тебя в темницу, если ты можешь стать моей помощницей? — Он придвигается очень близко ко мне, так, что его горячее дыхание касается моего уха. — Если мне понравится то, что я услышу, то твою сестру будут холить и лелеять до следующей нашей встречи. Если же ты не придешь… — Он делает многозначительную паузу, и краем глаза я вижу едва заметное пожатие плеч. — Тогда я тоже не стану выполнять свою часть сделки.

Тогда он ее убьет.

У меня нет выбора. Я просто киваю.

В ответ — молчание. Я более не ощущаю жар его дыхания на своем ухе, кожу покалывает холодный воздух. Барабанная дробь обрывается. На платформе Рафаэль с двумя консортами кланяются зрителям. Тишина взрывается аплодисментами, клиенты вскакивают на ноги, громко выражая свои восторги. Я лихорадочно озираюсь посреди всего этого хаоса, пытаясь отыскать в толпе лицо Терена.

Но он уже исчез в море людей, прячущих свои лица за масками, как будто его здесь никогда и не было. Остались лишь его слова — эхом отдающиеся у меня в голове, терзающие мою душу.

Меня против желания сделали шпионкой.

О боги, помогите мне! Пусть все узнают — я не предатель. Я не шпион.

— Надпись, вырезанная на каменной стене в тюремной камере Эстенции узником, чье имя неизвестно.

Аделина Амутеру

Не сказав никому ни слова, я тороплюсь уйти из зала в свою спальню. Рафаэль хмуро провожает меня взглядом. Сдавленно улыбнувшись ему, я спешу прочь. Он догоняет меня в тайных коридорах, и тогда я всё-таки вынуждена повернуться к нему лицом.

Рафаэль искренне беспокоится за меня, и от этого мое сердце сжимается. Он невесомо проводит по моей щеке подушечками пальцев. Его глаза всё еще выделены золотыми тенями, а ресницы длинны и черны.

— Ты выглядела испуганной на представлении, — тихо говорит он. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Выдавив улыбку, я отстраняюсь от него. Последнее, что мне сейчас нужно — чтобы он почувствовал, как сильно я дрожу.

— Да, — отвечаю я, надеясь, что он не почувствует лжи. — Просто во время представления мне было не по себе. Я ощущала себя беззащитной. Наверное, это нервы. — Я снова пытаюсь улыбнуться. — Никогда не видела, как ты танцуешь.

Рафаэль приглядывается ко мне, и я стараюсь успокоить себя тем, что он может чувствовать изменения в моей энергии, но не в силах читать мои мысли. Если ему кажется, что я странно себя веду, то пусть думает, что это из-за того, что я вышла на люди.

Или рассказать ему о случившемся? Признаться в том, что Терен нашел меня, загнал в ловушку и приказал на них доносить? В конце концов, Энцо спас мне жизнь.

Но в голове тут же всплывает угрожающее предупреждение Рафаэля, данное мне во время тестирования самоцветами. Что, если Элита убьет меня? Они знают меня недостаточно хорошо для того, чтобы мне доверять. Что, если произошедшее лишь убедит их в том, что меня рискованно оставлять в живых? Нет. Нельзя им ничего рассказывать. Если расскажу, то к утру, скорее всего, буду мертва. А Виолетта так и останется в лапах Инквизиторов.

Рафаэль, видимо, решает не давить на меня. Положив ладонь мне на плечо, он произносит:

— Отдыхай, Аделинетта. — Успокаивающе целует меня в щеки и, развернувшись, уходит.

Я смотрю ему в след, не зная, поверил он мне или нет.

Ночью меня мучает бессонница, и я лежу, уставившись в потолок. Воображение рисует мне мою сестру — дрожащую в той же холодной, темной темнице, в которой держали меня. Она и правда приходила молить о том, чтобы мне сохранили жизнь? Готова ли я рисковать для спасения ее жизни? Откуда мне знать, что она действительно у них? Смею ли я сомневаться в словах Терена?

Я должна вскоре встретиться с ним. Что мне делать? Как тайком выбраться отсюда?

На следующий день Рафаэль опять интересуется тем, как я чувствую себя, и я отвечаю, что намного лучше. Он бросает на меня взгляд искоса, но больше ни о чем не спрашивает.

Проходит день. Первоначальная паника сменяется постоянной смутной тревогой. Может, мне всё это приснилось и никакой Терен во дворец не приходил? Эта мысль столь заманчива, что я почти позволяю себе поверить в нее.

На третий день ко мне возвращается способность здраво мыслить. Чтобы выжить, я должна сыграть в эту игру. И сыграть хорошо.

* * *

Проходит пять дней.

Мы с Рафаэлем снова в гроте. Он разглядывает меня, в то время как я наблюдаю за тренировочным боем между Энцо и Пауком, пытаясь понять, как проявляется их энергия. Из головы не выходят слова Терена, не дающие забыть о том, чего он ждет от меня. Неделя почти истекла. Как мне выскользнуть из дворца и пробраться в Башню Инквизиторов?

Я силюсь сосредоточиться на чем-то другом.

— Где он научился так биться? — спрашиваю я Рафаэля, глядя на то, как Энцо кружит вокруг Паука.

— Он должен был стать королем, — напоминает мне Рафаэль, записывая что-то на листе бумаги. Прервавшись, он макает перо в стоящую на полу чернильницу. — Ребенком он тренировался вместе с Инквизиторами.

Энцо ждет, когда его противник первым нанесет удар. Остальные из Элиты свистят и улюлюкают, подбадривая обоих. Долгую минуту ничего не происходит. Затем Паук внезапно бросается вперед, целя деревянным мечом в левый бок принца. Левая сторона — мое слабое место. Движение это настолько быстро, что я вижу его размытым, но Энцо как-то умудряется предугадать удар и в последнюю секунду уходит из-под него. Вспыхнувшие на ладонях принца языки пламени заключают всё его тело в огненный кокон. Паук отпрыгивает. Его реакция была мгновенной, но края одежды всё равно опалились. Энцо тут же устремляется к Пауку, одновременно унимая охватывающий его тело огонь — словно скидывая с себя золотисто-оранжевый покров. Он наносит подряд три удара. Отразив их один за другим, Паук уходит назад. Оба продолжают напряженный бой. Звук от ударов их мечей эхом разносится по гроту.

В конце концов, Энцо захватывает подуставшего Паука врасплох. Выбив из руки противника меч, он приставляет деревянное острие своего меча к его шее. У всех вырываются пораженные возгласы, а у Паука — раздраженный рык. Дуэль окончена. Я прерывисто вздыхаю, когда оба отступают друг от друга.

Энцо весь в поту, его волосы растрепались, он напряжен и натянут как стрела. Белая льняная рубашка — влажная и просвечивающаяся — прилипла к спине. Насколько я поняла, только с Пауком Энцо тренируется в полную силу. Поправляя перчатки, принц бросает на меня взгляд и замечает, что я на него смотрю. Я опускаю глаз, представляя, что он сделает со мной, узнав о моей встрече с Тереном. Превратит меня в живой факел!

Вежливо кивнув мне, без тени улыбки на лице, Энцо идет к Пауку убедиться, что тот не пострадал. Звездная воровка — сегодня в компании двух койотов вместо орла — одобрительно хлопает. Потрясенный скоростью Энцо Зодчий зарывается руками в волосы. Шагающая по ветру интересуется у Энцо тем, как он проделал свой последний удар. Даже Паук теперь, обмениваясь с ним словами, которых я не слышу, держится уважительно.

Прочистив горло, я возвращаю свое внимание к Рафаэлю, неспешно заканчивающему свои записи.

— Надеюсь, эта дуэль не сильно тебя отвлекла, — спокойно произносит он.

Я заливаюсь краской на его поддразнивание. Рафаэль сейчас знакомит меня с понятием энергии, учит видеть ее потоки в воздухе.

Я выкидываю Энцо из мыслей, сосредотачиваюсь на своем внутреннем «я» и ищу в себе тьму, стремление к власти, жажду знаний, страх. Представляю, как вырываюсь из тела и парю в воздухе, всматриваюсь в глубину душ бьющейся друг с другом Элиты, анализирую их короткие, едва уловимые движения, пытаюсь уловить всполохи их энергии, а затем проникаю в них, желая разглядеть поблескивающие нити силы, оплетающие их сердца и разум. Я сжимаю зубы.

Ничего.

Я вздыхаю.

Мне нельзя встречаться с Тереном лицом к лицу в таком состоянии. Я беззащитна и слаба.

— Ты сказал мне, что я должна подчинить себе свою силу, чтобы примкнуть к вашему обществу, — замечаю я, повернувшись к Рафаэлю. — Как я смогу чему-либо научиться, если вы держите меня в стороне от остальных?

Лицо Рафаэля остается невозмутимым, но в глазах мелькает холодная расчетливость.

— Амбициозность сегодня не дает тебе покоя. Однако самый верный путь замедлить прогресс в обучении — напрашиваться на то, к чему ты еще не готова. — В его голосе появляются твердые нотки. — Будь терпелива.

«Осторожно, Аделина! Ты же не хочешь, чтобы Рафаэль заподозрил тебя?».

— Почему у меня получается вызывать свою силу, только когда мне угрожает опасность? — спрашиваю я. Краем глаза я вижу, что Энцо уходит из грота, и разочарованно опускаю плечи.

— Вспомни об одном событии, — говорит Рафаэль. — Сотню лет назад, когда бельдийцы пытались захватить наши северные острова, отряд из сорока кенетреанских солдат удерживал четыре сотни бельдийцев. Он был обречен, но благодаря ему кенетреанцы успели привести подкрепление. Иногда твое тело обретает силу, которой до этого не обладало. Ты меня понимаешь?

Я киваю. Всем известна битва за остров Кордонна.

— С твоей сверхъестественной силой происходит то же самое. Когда тебя доводят до крайней ярости или внушают тебе сильный страх, твое тело усиливает таящуюся в нем энергию десятикратно. А то и стократно. Это не у всех так — уж точно не у меня и не у Звездной воровки. Она берет свою силу в радости, и теряет ее, испытывая страх или злость. Но ты… — Откинувшись назад, Рафаэль задумчиво рассматривает меня. — Нам нужно лишь выяснить, как тебе призывать свою силу без того, чтобы при этом не висеть на волосок от смерти. Энцо бы предпочел, чтобы тебе не приходилось рисковать своей жизнью каждый раз, как потребуется воспользоваться твоими способностями.

Я прислоняюсь спиной к колонне. Мне смешно. Если для усиления моих способностей мне необходимо находиться в опасности, то сейчас я должна была бы купаться в своей силе.

Рафаэль наблюдает за мной с легкой улыбкой на губах, от которой учащенно бьется сердце. Сегодня он одет в светло-золотые одежды и почти не накрашен — только глаза выделены блестящей пудрой. Как такая малость может столь сильно подчеркивать его красоту? Я заметила, что никто не может противостоять его обаянию. Даже полная сарказма Шагающая по ветру заливается румянцем, стоит ему ей кивнуть, а когда Рафаэль поддразнивает Паука, этот здоровяк даже против желания смущенно закашливается. Последние несколько дней я время от времени замечала Рафаэля с его клиентами у входа во дворец. Вчера он был с прекрасной молодой леди. Позавчера — с красивым вельможей. И не важно, кто его клиент. Одна лишь улыбка с его стороны или взмах ресниц — и они им покорены. Каждый раз на их лицах отражается страстное желание. И каждый раз я готова поверить всей душой и сердцем, что он в них влюблен.

Рафаэль поднимает с пола несколько гладких камешков. Раскладывает их в линию передо мной.

— Давай начнем с простого, — говорит он. — Используй тьму внутри себя, прежде чем выплеснуть ее на мир вокруг себя. — Он кивает на камешки. — Они — светло-серые. Я хочу, чтобы ты убедила меня в том, что они черные.

Я перевожу внимание на них. «Используй тьму внутри себя». Я сосредотачиваюсь, думая о своем страхе и ненависти, вытаскивая свои темные мысли и воспоминания на поверхность. Затем тянусь к ниточкам энергии внутри меня. Я чувствую их, но достать не могу. Рафаэль рядом со мной что-то записывает. Вне всякого сомнения, заметки о моем прогрессе и изменениях в энергии.

Через несколько минут я сдаюсь, вздыхаю и поднимаю взгляд. Рафаэль кивает мне.

— Не унывай, Аделинетта, — утешает он. — Ты смогла призвать силу при первом испытании. Просто не спеши и продолжай попытки.

Я снова концентрирую свое внимание на камушках, только теперь закрываю глаз. В окружившей меня темноте отстраняюсь от звуков проходящей рядом тренировки и вызываю в памяти ночь смерти отца. От отца мысли перетекают к сестре. Всплывают воспоминания о нашем с ней детстве. О том, как она заправляла пряди волос мне за уши, как дремала на моем плече, разомлев в тепле полуденного солнца. Эти воспоминания сменяет образ Виолетты, забившейся в угол темной тюремной камеры. За моей спиной стоит Терен. Он шепчет мне на ухо слова, загоняющие меня в ловушку. Внутри меня пробуждается ярость, и я позволяю ей разрастаться, распространяясь по телу, пока не чувствую знакомого тянущего ощущения в груди.

Распахнув ресницы, я заглядываю в саму себя. На этот раз я ощущаю туго натянутые во мне энергетические нити, и прохожусь своим сознанием по ним, словно пальцами по струнам арфы. Я обхватываю эти нити, но их трудно удержать, и я сосредоточенно хмурюсь, пытаясь не выпустить их из рук. Камушки передо мной все так же серы как и раньше… но в метре от них с земли поднимается узкая полоска тьмы. У меня вырывается вздох.

— Рафаэль, — зову я. — Смотри!

И в ту же секунду теряю концентрацию. Нити энергии выскальзывают из моей хватки, иллюзия просачивается в землю. Я медленно выдыхаю. Внутри меня еще подрагивает страх. Рафаэль молча за мной наблюдает. Я делаю еще одну попытку. Касаюсь сознанием энергетических нитей и снова обхватываю их.

Внезапно передо мной мелькает серебристая сталь клинка. Я инстинктивно пригибаюсь. Кто-то смеется, возвышаясь надо мной, и я понимаю, что это Паук.

— Всего лишь клочок тьмы? — презрительно выплевывает он. — Трясусь от страха.

Рафаэль бросает на здоровяка предупреждающий взгляд.

— Не делай этого, — говорит он.

— А то что, консорт? — ухмыляется мне Паук, убирая свой клинок в ножны. — Напугаю маленькую овечку?

Рафаэль выгибает бровь.

— Хочешь пообщаться по этому поводу с Энцо? Я бы не стал играть на его нервах накануне Турнира Штормов.

Турнир Штормов? Что они планируют на самый большой праздник в году?

Паук колеблется, и его лицо на секунду выдает сомнения, но он их тут же скрывает.

— Говори Энцо что хочешь, — рычит он и поворачивается к нам спиной.

Затопившее меня раздражение выносит на поверхность сдерживаемые всю неделю тревогу и страх. Не задумываясь о том, что делаю, я встаю и мысленно тянусь к энергетическим нитям, соединяющим меня с Пауком. Я дергаю за них. Перед Пауком мгновенно вырастает темный силуэт, преграждая путь. Он прозрачен и едва ли способен сильно напугать, но он тут. Бесформенный фантом обнажает зубы и шипит. Паук молниеносно обнажает кинжал.

Я не удерживаю нити, и иллюзия испаряется. Я оцепенело стою, не в силах поверить в то, что только что подняла с земли тень. Остальные из Элиты отвлекаются от своих тренировок, чтобы посмотреть, что случилось. Звездная воровка глядит на меня, в беспокойстве нахмурив брови.

— Оставь ее в покое, — говорит она Пауку, но он ее игнорирует.

Он разворачивается ко мне, улыбаясь, а через секунду уже приставляет к моей шее клинок. Холодный металл касается кожи.

— Поосторожней, девочка, — тихо угрожает он. — Со своими силуэтами.

— Вскоре я буду управлять не только силуэтами, — отвечаю я так же тихо. Создание иллюзии придало мне храбрости, и я сжимаю зубы, жаждая расправы. — Подожди и увидишь сам.

Губы Паука изгибаются, но я бесстрашно смотрю ему прямо в глаза.

— Не будешь, — улыбается он, а затем, нагнувшись, шипит мне в ухо: — И когда это станет всем очевидно, я наслажусь тем, как Энцо перережет тебе глотку. — Лезвие его кинжала впивается в кожу. Я воображаю, как его же клинком медленно перерезаю его горло от уха до уха, как из его рта капает кровь. Этот образ молнией проносится в голове, окатывая меня ужасом и одновременно чистейшим восторгом. Восторгом отца. «Давай же! Хочу посмотреть, как ты это сделаешь». Может, назвать Терену его имя в Башне Инквизиторов?

— Хватит! — рявкает Рафаэль, и я вздрагиваю от резкости в его голосе.

Наверное, меня еще никто не защищал так решительно и твердо.

Паук со смехом отстраняется.

— Я просто дурачился, — беззаботным тоном говорит он. — Ничего с ней не случилось.

Меня передергивает. Не думаю, что Рафаэль слышал слова, сказанные мне Пауком. И надеюсь, он не почувствовал того, о чем я фантазировала.

Стоящая в другом конце грота Звездная воровка бросает на меня сочувствующий взгляд и, посмотрев на Паука, закатывает глаза.

— Ты в порядке? — спрашивает меня Рафаэль.

Я с трудом киваю, и он вздыхает.

— Прости. Он бесится из-за того, что Энцо так заинтересован тобой. Паук всегда считал себя лучшим бойцом Энцо, и ему неприятно, что принц обратил внимание на кого-то другого. Дай ему время.

Я благодарю его в душе за беспокойство. Мое сердце замирает при мысли о том, что Энцо заинтересован во мне. «В моей возможной силе», — поправляю я саму себя. Слова Паука не дают мне покоя, а тело помнит ощущение прижатого к шее холодного клинка. Неужели Энцо и правда перережет мне горло?

Как по команде двери в грот распахиваются. Я вскидываю голову.

Заходит Энцо, и его мантия скользит за ним по каменному полу. Остановившись, он молча обводит взглядом грот. Затем поворачивается к Звездной воровке.

— Пора, — произносит он. — Как ты себя чувствуешь сегодня?

Звездная воровка шепотом велит койотам оставаться на месте, а потом поспешно подходит к принцу.

— Прекрасно, — отвечает она, склонившись в поклоне. — Как и всегда.

На губах Энцо играет легкая улыбка.

— Отлично. Тогда идем.

Лицо Звездной воровки сияет, и она взмахом руки зовет остальных. Как уж тут не поверить Рафаэлю, что она берет силу в радости. Рафаэль плавным движением поднимается на ноги и кивает мне.

— Если хочешь потренироваться, задержись тут еще. Мы вернемся вечером.

Они уходят из грота, не сказав больше ни слова. Я остаюсь одна. Энцо даже не взглянул на меня, и я осознаю, что задержала дыхание. Тьма шевелится во мне, и я ее не унимаю. Я понятия не имею, куда все ушли, но ясно, что на какое-то задание.

Вот он — мой шанс встретиться с Тереном.

При этой шокирующей мысли ноги слабеют. Неделя подошла к концу. Если Элита до вечера будет занята своими планами, то я должна воспользоваться выпавшей мне возможностью покинуть дворец. Я оглядываюсь, испугавшись вдруг, что кто-то мог прочитать мои мысли. Мне вспоминается убийство мальфетто, увиденное мной несколько дней назад. Затем угроза Паука.

Сестра.

«Я лишь приближусь к Башне. Если мне покажется что-то подозрительным — уйду. Внутрь не пойду. Я просто…» Мои мысли заглушает громкое биение сердца.

Я встаю. Передвигаю ноги. Я уже не уверена, сама руковожу своим телом или инстинкты взяли вверх и тело руководит сознанием. Я поднимаюсь по лестнице и пересекаю главный двор дворца. Мне видны улицы, переполненные людьми, гуляющими в праздничных одеждах. Небеса над головой зловеще темны. Что-то важное происходит сегодня в городе.

Элита начала действовать. Начну и я.

Кенетреанцу больше золота неси — и будет он дела с тобой вести.

А если хочешь ты кого отправить в Рай, то чистокровку-жеребца ему в подарок дай.

— Высокий суд Бельдайна, Комиссия по обвинению Марана и его пособника.

Аделина Амутеру

Выбравшись из дворца Фортуны на главную улицу, я сразу же ощущаю смутное беспокойство.

Улицы заполнены людьми в красочных одеждах и торговцами, снующими вокруг и предлагающими маски на любой вкус, как это обычно происходит на весеннем маскараде в Далии. Все улыбаются и смеются. Стены домов зелены и красивы от оплетающих их цветущих лоз. Лошади везут по широким дорогам кареты и ящики с грузом. В речных каналах выстроились гондолы с пассажирами. Один мужчина, толкая перед собой корзину с фруктовыми пирожками, поет народную песенку, и за ним приплясывает кучка ребятишек. Аромат масла и специй вплетается в смешанные запахи толпы.

Однако небо затянуто покрывалом облаков, теперь уже более темных, чем раньше. Воздух влажен и холоден, в нем чувствуется напряжение, резко контрастирующее с всеобщим праздничным настроением и разноцветными лентами, украшающими балконы. Улыбающиеся люди в маскарадных масках кажутся мне пугающими. Словно каждый из них знает, что я собираюсь сделать и куда направляюсь. Я опускаю голову, пряча лицо.

На каждом перекрестке висят объявления Глав Инквизиции, призывающие сообщать о любых подозрительных мальфетто. Я затесываюсь в толпу, инстинктивно пытаясь скрыться из вида. Все идут в одном направлении, и я вливаюсь в общий поток, затерявшись среди блестящих одежд и ярких масок, стуча каблуками туфель по булыжной мостовой. «Что Эстенция празднует?» — задаюсь я вопросом, проходя по узкой улочке. Низко свисающие со стен лозы почти касаются моей головы.

— За Красный квартал! — кричит кто-то позади меня, махая над головой платком из красного шелка.

И только тогда я осознаю, что все в толпе машут платками разного цвета: красного, зеленого, золотого и синего.

Вдалеке, рядом с гаванью, блестит на солнце крыша Башни Инквизиторов.

Меня теснят и толкают. Наконец мне удается выбраться из основной людской массы на узкую и тихую аллею. Я осторожничаю, стараясь оставаться в тенях. Если бы я умела пользоваться своими способностями, то, наверное, смогла бы неплохо спрятаться за темными силуэтами. Я снова пытаюсь воззвать к своей силе, однако нити энергии дразнят меня, но не поддаются.

До Башни я добираюсь взмокшая от пота и дрожа всем телом. К счастью, в этой части города мне почти никто не встречается — все ушли праздновать. Уставившись на вход в башню, где на карауле стоят Инквизиторы, я представляю за ее стенами Виолетту и колеблюсь, заламывая руки.

Что, если у Терена нет Виолетты? Какую ловушку он мог для меня подготовить?

Закусив губу, я думаю о том, что Терен не арестовал меня во дворце, о его угрозе убить мою сестру, если я к нему не приду. Я так напряженно смотрю на Башню, что в глазах все начинает расплываться. Когда улица совсем пустеет, я торопливо и неслышно подхожу ко входу.

Мне преграждают путь стоящие на страже Инквизиторы.

— Чего тебе? — ворчит один из них.

— Пожалуйста, — хрипло выдавливаю я, ощущая себя страшно уязвимой. Если кто-то из Элиты увидит меня здесь… — Я пришла к Мастеру Терену Санторо. Он меня ждет.

С подозрением оглядев меня, Инквизиторы обмениваются взглядами.

— Я сообщу о твоем приходе Мастеру Санторо, — говорит один из них мне. — Жди здесь.

— Нет, — вырывается у меня. Я в страхе оглядываюсь. На лбу выступает испарина. — Мне необходимо встретиться с ним прямо сейчас, — добавляю я тихим, умоляющим голосом. — Меня не должны здесь увидеть. Пожалуйста!

— Ты будешь ждать здесь, — рявкает Инквизитор, окатив меня раздраженным взглядом и оттолкнув в сторону. — Пока не…

Дальнейшие слова Инквизитора обрывает распахнувшаяся за его спиной дверь. За ней в небрежной позе, сложив руки за спиной, стоит Терен. При виде меня на его лице появляется улыбка.

— В чем проблема? — обращается он к стражам.

Оттолкнувший меня Инквизитор растерянно оборачивается. Недовольство тут же сходит с его лица, и он поспешно кланяется Терену.

— Сэр, — начинает он, — эта девушка сказала, что пришла к вам. Мы…

— Так и есть, — прерывает его Терен, глядя на меня своими светлыми глазами. — Я увидел, как ты идешь к башне. — Он жестом подзывает меня подойти.

Тяжело сглотнув и опустив голову, я быстро прохожу мимо двух Инквизиторов. Как только захожу в башню, Терен закрывает за мной дверь. Я с облегчением расслабляюсь, зная, что теперь меня никто не увидит, а затем содрогаюсь при виде главного коридора, убранного и украшенного такими же мехами, гобеленами и символами вечного солнца, что и коридор в башне, где держали меня в Далии.

Пройдя по нему, мы сначала сворачиваем в более узкий коридор, а затем в комнату с длинным столом и стульями. Там Терен выдвигает для меня стул и предлагает сесть. Я слушаюсь его, всё еще дрожа. В горле пересыхает. Терен садится рядом со мной и откидывается на спинку стула в расслабленной позе.

— Ты сдержала обещание, — через некоторое время произносит он. — Это очень хорошо. Тем самым ты избавила меня от ненужных хлопот.

Мне не хочется спрашивать, что бы ему пришлось сделать, если бы я не пришла.

— Моя сестра в безопасности? — тихо спрашиваю я, посмотрев ему в глаза.

Терен кивает.

— Она в безопасности и невредима… пока.

— Позволь мне увидеться с ней.

Он смеется на это, но смех не касается его глаз — напротив, их холод промораживает меня до костей.

— Как насчет того, чтобы для начала сказать мне то, что я хочу услышать? — спрашивает он.

Я молчу, не зная, что ответить. Мысли путаются, несясь стремительным потоком. Какая информация удовлетворит его? Что гарантирует сестре безопасность? Я делаю глубокий вдох и, набравшись храбрости, говорю:

— Я ни слова не скажу тебе, пока ты не докажешь, что моя сестра у тебя.

Улыбка Терена становится шире, и он окидывает меня заинтересованным взглядом.

— Торгуешься? — Помолчав долгое мгновение, он запускает пальцы под свой наручный доспех. — Я этого ожидал.

Он вынимает из-под доспеха какую-то вещь и кидает на стол. Она звякает, ударившись о твердую поверхность.

Я приглядываюсь. Это сапфировое ожерелье, которое любит носить Виолетта. Но не только оно. К длинной серебряной цепочке привязан темный локон сестры.

Сердце подпрыгивает к горлу.

— Прежде чем ты начнешь, — прерывает поток моих мыслей Терен, — я хочу, чтобы ты кое-что уяснила. — Он наклоняется вперед, впиваясь в меня взглядом. — Я всегда держу свое слово, так что не приобретай привычки проверять сказанное мной. И даже не думай лгать мне. У меня в этом городе множество глаз. Если ты солжешь мне, я об этом узнаю. Если ты не дашь мне того, что мне нужно, твоя сестра пострадает. Ты меня поняла?

Она действительно здесь, у него.

Я прижимаю ладони к платью, пытаясь унять дрожь.

— Да, — выдыхаю я, не смея больше задавать вопросов.

— А теперь, так как ты, видимо, не знаешь с чего начать, я тебе помогу. — Терен сцепляет пальцы рук, уперев локти в колени. — Чем ты всё это время занималась у Элиты?

Я снова глубоко вздыхаю.

— По большей части отдыхала, — отвечаю я, удивленная тем, насколько ровным голосом мне удалось это произнести. — Я много дней была без сознания.

— Да, конечно, — чуть ли не сочувствующе соглашается Терен. — Ты сильно пострадала.

Я киваю.

— Они еще пока мне не доверяют, — решаю я сказать. — Они… носят серебристые маски. Я не знаю ни их имен, ни как они выглядят.

Терен не выглядит раздраженным.

— Что тебе известно?

Я сглатываю, с трудом проталкивая воздух в легкие. Я должна ему хоть что-то сказать. Словно во сне я ощущаю, как с моих губ срываются слова:

— Они навещают меня время от времени во дворце Фортуны.

Терен улыбается.

— Они действуют оттуда?

— Я не уверена в этом. — Я слышу стук собственного сердца. Голову туманит растущая внутри тьма. Я покачиваюсь на стуле, остро желая использовать свою силу. «Как бы мне хотелось обладать способностями Энцо, — внезапно думаю я, и во мне пробуждается жажда власти. — Как бы мне хотелось обладать силой спалить всю эту башню дотла».

— Скажи мне, Аделина, — наблюдая за мной, с интересом спрашивает Терен, — что они планируют?

Огромным усилием воли я унимаю поднимающуюся во мне тьму. Я не могу использовать свою силу против него. Я еще слишком слаба. К тому же, что сделает кучка теней? Я прочищаю горло. Что сказать ему такого, что не сильно навредит Элите?

— Они готовят что-то на Турнир Штормов, — выдавливаю я. — Не знаю, что именно.

Терен некоторое время обдумывает мои слова, затем хлопает в ладони. Мгновением позже дверь открывает Инквизитор:

— Сэр?

Терен взмахом руки показывает, чтобы тот подошел к нему, после чего говорит ему что-то на ухо. Мужчина бросает на меня настороженный взгляд. Наконец, Терен отстраняется от него.

— Немедленно сообщи об этом королю, — приказывает он.

Инквизитор низко кланяется:

— Конечно, сэр. — И поспешно уходит.

— Это всё? — спрашивает меня Терен.

Воображение рисует мне доброе лицо Рафаэля, и меня пронзает чувство вины. Я ведь почти ничего не рассказала Терену. Пожалуйста, пусть этого будет достаточно!

— Это всё, что я знаю, — еле слышно отвечаю я. — Мне нужно больше времени.

Терен долгое мгновение не двигается. Я уже думаю, что он потребует рассказать что-то еще, когда он расслабляется и отводит от меня взгляд.

— Ты пришла ко мне сегодня, — говорит он, — и это хорошее начало. Спасибо за информацию. Ты сдержала свое слово — я сдержу свое. Твоя сестра будет в безопасности.

На мой глаз наворачиваются слезы, и я обмякаю на стуле.

— Будет в безопасности, — многозначительно повторяет Терен, — пока ты будешь помогать мне. — Он опять смотрит на меня. — Когда я увижу тебя снова?

— Через две недели, — хрипло отвечаю я. — Дай мне две недели. — Он молчит, и я опускаю взгляд. — Пожалуйста.

Наконец, Терен кивает.

— Хорошо. — Он встает. — Ты можешь идти.

На этом всё заканчивается.

Терен выводит меня из Башни через задний вход, скрытый за воротами и аллеей. Прежде чем отпустить меня, он берет мою руку в свою и, наклонившись, целует меня в щеку.

— Ты очень хорошо постаралась, — шепчет он и целует меня во вторую щеку. — Продолжай в том же духе.

Затем он оставляет меня одну, и я иду по городским улицам на подгибающихся ногах. Я предатель. Что я наделала?

Я потерянно бреду, пока не осознаю, что вернулась в ту часть города, где собирались празднующие. Здесь тихие улочки сменяются шумными, переполненными гуляющими людьми, и не успеваю я оглянуться, как завернув за угол, оказываюсь в ревущей и радующейся толпе. Через страх и сомнение просачивается любопытство. Ради чего все тут собрались? Чтобы вернуться во дворец Фортуны мне нужно пробраться через всех этих людей.

Повернув за очередной угол, я вместе с толпой выхожу на самую большую рыночную площадь когда-либо виденную мной, с трех сторон окруженную водными каналами. Люди примостились везде, где только можно, но большая часть площади отгорожена толстой и длинной веревкой. Пространство за ней осматривают Инквизиторы. Вдоль натянутой веревки шествуют наряженные в вычурные костюмы люди с изысканными масками на лицах: знаменосцы, герольды, жонглеры, аристократы со своими слугами — все они машут веселящимся зрителям. Пройдясь взглядом по толпе, я замечаю, что она неравно делится на людей, машущих в воздухе красными, синими, золотыми и зелеными платками. Балконы вдоль площади тоже переполнены празднующими, и на каждом из них висят красочные знамена, потерявшие яркость на фоне темного неба.

Скачки. Я была на нескольких в Далии, правда не таких зрелищных. Я оглядываю площадь, ища путь, каким могла бы возвратиться во дворец. Наверное, миссия общества «Кинжала» как-то связана со всем этим.

Вновь подняв взгляд вверх, я вижу королевские места — в здании, расположенном прямо перед огороженной территорией, с балконами, украшенными золотыми и белыми шелками. С них открывается отличный вид, но короля с королевой там нет. Может быть, эти места только для виду?

По городу проносится низкий раскат грома.

— Леди и джентльмены! Уважаемые зрители! — поднимает руки мужчина в праздничном костюме. Герольд, официальный распорядитель скачек. Его зычный голос тут же утихомиривает толпу. Парад из пестрых костюмов замирает, и радостный хаос вокруг сменяется тихим предвкушением. Стоящие вокруг Инквизиторы готовы в любую секунду, если нужно, навести порядок. Над головой грозно, словно предупреждая о чем-то, гремит гром.

— Добро пожаловать на скачки Эстенции! — объявляет герольд. Он поворачивается кругом, чтобы каждый мог его видеть, и встает лицом к пустым королевским балконам. Низко кланяется, витиевато взмахнув рукой. — Да пройдут они в честь наших королевских величеств и процветания, что несут они Кенетре!

Ответ толпы на это удивляет меня — она не взрывается громом рукоплесканий и радостными криками. Слышны лишь несколько приглушенных возгласов: «Да здравствует король и королева!». В Далии люди жалуются на короля, здесь же они выказывают открытую неприязнь. Я представляю на троне Энцо — наследного принца и законного правителя. Он так естественно смотрелся бы на нем. Сколько присутствующих здесь зрителей ему верны? Сколько поддерживают Элиту?

На мгновение я позволяю себе представить на королевском балконе и себя. Я дрожу от одной мысли о возможности обладания такой властью.

Герольд возвращает внимание к толпе:

— Сегодня мы узнаем, кто из самых быстрых наездников Эстенции примет участие в летнем Турнире Штормов. Из каждого квартала города было выбрано по три наездника — всего двенадцать. Согласно традиции, трое лучших продолжат борьбу на Турнире. — Он расплывается в широкой улыбке, сверкая из-под блестящей полумаски белоснежными зубами, и театрально прикладывает к уху ладонь: — Так в каком же квартале лучшие наездники?

Вот теперь толпа взрывается, выкрикивая названия своих кварталов и неистово махая в воздухе яркими шелковыми платками.

— Я слышу Красный квартал! — поддразнивает герольд, вызывая этим новую волну радости от одних, в то время как другие протестующе кричат, чуть ли не срывая голос. — Подождите-ка… теперь я слышу Синий квартал. Однако Зеленый и Золотой кварталы осчастливили нас выводками прекрасных жеребцов-трехлеток. Так кто же это будет? — Он высокопарно взмахивает рукой. — Может, посмотрим на наших наездников?

Толпа ревет. Я цепенею. Турнир Штормов. О нем говорил Рафаэль. Это из-за него Элита здесь — это их миссия. Они хотят попасть на Турнир через эти скачки, скорее всего, чтобы убить короля прямо на глазах у всех. От шока у меня кружится голова. «А я предупредила Терена!».

Выезжают первые три жеребца. Жители Красного квартала оглаживают их по лоснящимся бокам и машут в воздухе платками. Наездники направляются сквозь толпу к месту скачек. Я отвлекаюсь от своих мыслей — мне стоит кинуть лишь один взгляд на жеребцов, чтобы понять, что в них течет та же превосходная кровь, что и в жеребцах, выводимых отцом. Это чистокровки из Солнечных земель, с красиво изогнутой шеей, трепещущими ноздрями и глазами, в которых всё еще горит дикий огонь — тот огонь, что мои лошади утратили. Они взмахивают украшенной красными лентами гривой, в то время как их наездники, с такими же лентами, приветствуют тех, кто их поддерживает.

Затем настает черед наездников Зеленого квартала и их жеребцов, идущих легкой рысцой. У меня перехватывает дыхание.

Один из наездников — Звездная воровка. Багровая метка на ее лице ничем не прикрыта и бросается в глаза.

— Леди Джемма из Дома Сальваторе верхом на великолепной жеребце Мастера Аквино — Кипсейке!

Герольд перечисляет их прошлые победы, но я его больше не слушаю. Посреди шумящей толпы я вдруг осознаю, что семья Джеммы, наверное, очень богата и могущественна, раз ей — мальфетто — позволено участвовать в состязаниях.

Нужно вернуться во дворец Фортуны до того, как кто-либо хватится меня. Но как отказаться от такого зрелища? Ноги словно прилипают к земле, а взгляд — к девушке, известной мне под именем Звездная воровка.

Появление Джеммы вызывает у толпы целую бурю чувств. Я слышу гневные возгласы: «Мальфетто!» и громкий гул неодобрения. Приглядевшись, замечаю людей, глумливо нарисовавших на своих лицах фальшивые багровые метки. Один из них даже бросает в Джемму гнилой фрукт.

— Мерзкое отродье! — кричит он, с перекошенным от гнева лицом.

Джемма не обращает на него внимания и едет на жеребце с высоко поднятой головой.

За первым оскорблением тут же следуют другие.

И так оскорбляют благородную леди? Меня охватывает резкий приступ злобы, и я прикусываю щеку изнутри, а потом пораженно вижу, что есть и те, кто громогласно защищает Джемму.

На самом деле полно людей машет знаменами в ее поддержку, большинство — из ее Зеленого квартала, но и из других кварталов тоже. У меня замирает сердце, и злость сменяется замешательством, а потом — возбуждением. Я с восторгом смотрю, как Джемма кивает поддерживающим ее людям. Никогда в жизни я такого не видела. В воздухе потрескивает напряжение между теми, кто за Джемму и кто против нее — первая искра возможной гражданской войны, — и я делаю глубокий вдох, словно пытаясь вобрать в себя его силу. «Не все ненавидят мальфетто», — как-то сказал мне Энцо. Я перевожу взгляд на Инквизиторов, готовых в любую секунду утихомирить толпу.

Джемма купается во всеобщем внимании. Перебросив темные волосы через плечо, она улыбается тем зрителям, которые что-то одобрительно кричат. Затем она одним плавным движением вскакивает на спину жеребца. Гибкая и изящная она некоторое время стоит так, довольно сложив руки на груди, затем машет рукой и возвращается в сидячее положение. Всё это время ее жеребец ведет себя идеально спокойно. Из всех наездников Джемма пока единственная мальфетто.

После этого друг за другом выезжают всадники из других кварталов, и все двенадцать выстраиваются в линию в конце площади. Народ оглушительно ревет. Джемма поглаживает шею своего жеребца, и тот в нетерпении перебирает копытами.

— Наездники, будьте готовы! — призывает герольд.

Толпа замирает, не желая пропустить ни секунды начала скачек.

Герольд поднимает ярко-желтую шелковую ленту с завернутым в нее для утяжеления камнем и бросает ее вверх.

— Вперед! — кричит он.

Лошади срываются с места. Толпа ревет.

Облако пыли покрывает огороженную площадь, когда всадники делают первый круг. Я прищуриваюсь, чтобы хоть что-то за ним разглядеть, и, наконец, различаю зеленый шелк одежды Джеммы. Она среди тех, что отстает, но ее лицо освещено широкой улыбкой.

Первый круг. Впереди всадник из Красного квартала, Джемма — девятая. Я молча поддерживаю ее.

Вокруг меня все орут, выкрикивая имена своих любимчиков. Этот хаос напоминает мне о дне моей казни, и внутри начинает собираться тьма. Рафаэль учил меня смотреть в пустоту, выискивая в воздухе энергетические нити.

Лошади поворачивают и проносятся мимо меня. Джемма запрокинув голову хохочет, темные волосы вуалью стелются за ее спиной. Я сосредоточенно смотрю в пространство между ней и другими наездниками. Краем глаза улавливаю мерцание. Однако оно исчезает при первой же попытке прямо взглянуть на него.

Лошади несутся по дороге, завершая второй круг. Остался последний. Джемма все еще девятая. Потом она внезапно приходит в движение — тянет своего жеребца за гриву, прижимается к его шее и шепчет что-то ему на ухо. В то же самое время по площади проходит порыв ветра. Шагающая по ветру. Должно быть, она наблюдает за скачками, заняв для этого удобное место.

Джемма делает рывок вперед. Она мчится очень быстро. Теперь она уже не девятая, а седьмая. Затем шестая. Пятая. Четвертая. Третья. Зрители с зелеными платками ликуют. Мое сердце бешено бьется в груди. При помощи Шагающей по ветру и своих способностей Джемма уже стала второй. Я задерживаю дыхание. «Сосредоточься», — говорю я себе, не отрывая взгляда от Джеммы.

На короткое мгновение я, кажется, вижу мерцающие в воздухе нити — тысячу различных оттенков, двигающиеся и переплетающиеся как на ткацком станке.

Всадники из Красного квартала — первый и третий — пытаются перекрыть Джемме путь, зажимая между собой. Но она рвется вперед, а их лошади испуганно взмахивают головами, когда под их копытами встает столбом пыль. Шагающая, вероятно, сбила их порывом ветра.

Осталась четверть круга. Внезапно жеребец Джеммы мощным рывком вырывается вперед — на первое место. Другие пытаются ее догнать, но уже слишком поздно. Она пересекает финишную черту. Герольд снова подбрасывает в воздух желтую ленту, и воздух прорезают восторженные крики. Зеленый квартал — море танцующих шелковых платков.

Она выиграла.

Я не могу сдержать улыбки облегчения, хоть и пытаюсь выглядеть подавленной, как остальной народ из Синего квартала, среди которого я нахожусь. С той информацией, что я дала Терену, всё что он теперь в состоянии сделать — отослать на Турнир больше Инквизиторов. Наверное, я всё же не нарушила планы Элиты.

Повсюду слышны освистывание, неодобрительные высказывания и яростные крики: «Дисквалифицируйте ее!» и «Мальфетто», обвинения в том, что она из Молодой Элиты. И всё же никто не осмеливается оспаривать ее победу. Мы все видели, как она выиграла заезд.

Герольд подходит к стоящей на спине жеребца и раскланивающейся Джемме и с церемониальным поклоном протягивает ей желтую ленту. Он делает это торжественно, но избегает смотреть Джемме в глаза, и тут же отдергивает свою руку, чтобы не запятнать ее прикосновением к мальфетто. Уголки губ Джеммы дрогнули, показывая, что ей не безразлично подобное отношение, но высоко подняв голову, она скрывает свои чувства за широкой улыбкой. Затем герольд проходит к другим наездникам и вручает каждому из них по зеленой ленте. Традиция тут та же, что и в Далии: проигравшие всадники должны в течение трех дней носить на руках повязки цвета квартала победителя, как соперники, умеющие благородно принимать поражения.

— Леди Джемма из Дома Сальваторе! — озвучивает герольд имя победительницы.

— Соблюдайте порядок! — призывают Инквизиторы, сдерживая людей перед огороженной территорией, но их мало кто слушает. Зеленый квартал стоит на ушах. Другие — возмущаются между собой.

Я начинаю проталкиваться сквозь толпу. Если скачки закончены, то я должна вернуться прежде, чем обнаружат, что я ушла.

— Порядок, я говорю! — рявкает Инквизитор.

Я замираю на месте. Все выходы с площади перекрывают Инквизиторы. Один из них отзывает герольда в сторону, говорит ему что-то, чего не слышит толпа, а затем, к моему удивлению, приказывает двум другим Инквизиторам снять Джемму с ее жеребца. Остальные наездники поспешно присоединяются к народу. Толпа затихает, когда еще один Инквизитор выезжает на коне на середину площади. Он поднимает руки, требуя тишины.

— Леди и джентльмены, — начинает он, — я поздравляю Зеленый квартал и их мальфетто с эффектной победой.

Джемма неловко переминается с ноги на ногу, стоя в одиночестве и теперь явно чувствуя себя неуютно под всеобщим вниманием.

Мне нужно выбираться отсюда. Сейчас же.

— Однако я принес новости из дворца. Его Величество приказал не допускать более мальфетто на Турнир Штормов.

Красный и Синий кварталы взрываются восторгом, в то время как Зеленый разражается гневными криками. Джемма напрягается.

Я тяжело сглатываю. Меня накрывает чувство вины. Это я натворила.

Герольд растерянно обменивается словами с Инквизиторами. Потом обходит всех наездников, забирает у них зеленые ленты и протягивает им взамен красные, признавая тем самым победителем того, кто пришел к финишу вторым. Зеленый квартал возмущенно ярится. Кто-то в толпе уже затеял драку.

Я смотрю на одинокую фигурку Джеммы, растерянную и беспомощную, и на секунду она напоминает мне о сестре. Инквизиторы держат ее на дорожке, в стороне от всех, словно боятся, что она придет в бешенство и устроит сцену. Герольд протягивает ей красную ленту. Я так сильно вцепляюсь пальцами в шелк своего платья, что, клянусь, ногти через ткань раздирают кожу на ладонях. В воздухе посверкивают нити энергии — отблески людской и моей растущей ярости. Кончики пальцев покалывает от возрастающей во мне силы. В толпе то и дело появляется и исчезает призрак моего отца. Он скользит между людьми, не отводя от меня глаз, усмехаясь.

Щеки Джеммы вспыхивают. Над площадью воцаряется тишина. Один из Инквизиторов повязывает красную ленту на ее правое предплечье. Джемма стоит, опустив глаза и прикусив губу. Обернув ленту три раза вокруг ее руки, Инквизитор так ожесточенно завязывает узел, что Джемма охает и морщится.

— Сэр Барра из Красного квартала! — объявляет герольд, и победитель вскидывает вверх руки.

Джемма не поднимает глаз.

«Уходи оттуда», — молча молю я ее, жалея, что она не может меня услышать. Площадь затягивает миллион энергетических нитей.

Кто-то из толпы вдруг бросает в голову Инквизитора камень.

Инквизитор успевает отбить его мечом, и тот, звякнув о металл, падает на землю, не причинив ему не малейшего вреда. Инквизитор обшаривает взглядом толпу, ища виновника, но видит лишь море потрясенных лиц, притихших и побледневших. Я напрягаюсь вместе со всеми. В Далии подобное карается смертью.

Инквизитор кивает своим соратникам, и Джемма протестующе вскрикивает, когда они заставляют ее встать на колени. У толпы вырывается вздох. Даже на лицах смутьянов, тех, кто ранее так свободно оскорблял Джемму, сейчас отражается неуверенность. К моему стыду вместо ужаса я ощущаю расцветающее в груди возбуждение, кончики пальцев вновь начинает покалывать. Тьма внутри меня — поднимающаяся буря, черная, как небеса над головой. Она наполняет все закоулки моего сознания, и от напряжения внутри меня натягиваются энергетические нити. Элита, должно быть, готова уже что-нибудь предпринять. Они же должны спасти Джемму? Да? Рафаэль сказал, что от страха Джемма теряет всю свою силу.

— Возможно, сегодняшним зрителям требуется жесткое напоминание о правилах поведения, — гневно выплевывает Инквизитор. Он прижимает лезвие меча к шее Джеммы, и на ее коже выступает кровь.

Где ты, Энцо?

Я не могу больше сдерживаться. Я должна что-то предпринять. Не задумываясь, я тянусь сознанием к нитям энергии внутри меня. Мне дается это легко и просто, и я ощущаю восторг. Тут всё пронизано напряжением, злостью, мерзкими, темными чувствами. В голове всплывают слова Рафаэля. Я сосредотачиваю свое внимание на определенных нитях и тяну за них, прекрасно зная, что хочу сделать. Нити упрямятся, не желая повиноваться, но я подчиняю их своей воле.

На крышах домов поднимаются силуэты-тени.

У меня на лбу выступают капельки пота, но я не позволяю себе потерять концентрацию. Я с трудом удерживаю нити — их так много! Сжав зубы, я заставляю силуэты сменить форму. И они впервые слушаются меня. Десятки их, приняв облик Элиты — темные капюшоны, серебристые маски, — приседают на крышах молчаливыми стражами, черными на фоне грозового неба. Я удерживаю их там, прерывисто дыша. Такое чувство, будто я часами бежала. Некоторые из силуэтов подрагивают, едва способные сохранять форму. «Держитесь». Тени обретают устойчивость. У меня дыхание перехватывает от их вида — настолько натуральными они кажутся.

Инквизиторы смотрят на крыши. От шеи Джеммы убирают меч.

— Элита! — восклицают несколько человек в толпе, указывая на мои иллюзии. — Они здесь!

Люди разражаются криками. Лошади испуганно пятятся. Джемма с широко распахнутыми глазами вскакивает на ноги и, воспользовавшись переполохом, скрывается в толпе. Тьма вихрится во мне, пьяня и дурманя, и я принимаю ее, позволяя заполнить меня изнутри как чернилами. Такая власть над всеми этими людьми! Это восхитительно.

Но я не в силах долго удерживать иллюзии. Силуэты рассеиваются, как только я отвожу их назад, пряча из вида. Вместе с остальными я принимаюсь отчаянно выбираться с площади. На смену внезапной браваде приходит злость на саму себя. Теперь Энцо точно узнает, что я здесь была… и может выяснить, для чего я на самом деле вышла на улицы города. Они могут обнаружить, что я встречалась с Тереном и что рассказала ему о них. Меня подташнивает. Нужно скорее вернуться во дворец.

Толпа пытается покинуть площадь. Инквизиторы перекрывают выходы, но нас слишком много, а их — недостаточно. Я держусь ближе к стенам зданий. Вокруг меня хаос из цветных одежд, лиц в масках и чужого страха. В воздухе мерцают нити энергии.

Затем вдруг грудь Инквизитора пронзает прилетевшая откуда-то стрела. Она с такой силой пробивает его, что опрокидывает с седла. Находившиеся рядом с ним люди крича разбегаются. За первой стрелой летит вторая и третья. Внимание Инквизиторов теперь занимают невидимые нападающие, и люди наконец прорываются через перегороженные ими участки и убегают прочь с площади. Я вижу кровь. Сердце гулко бьется в груди.

Здесь Элита.

Я вместе со всеми, спотыкаясь, оставляю площадь. За спиной слышны крики Инквизиторов, призывающих к порядку. Судя по звукам, они уже начали арестовывать разбегающийся народ. Я прибавляю ходу. По венам текут потоки неослабевающей энергии, подпитывая меня, хоть я и пытаюсь игнорировать наполняющую меня силу. Несмотря ни на что я ощущаю странный восторг.

Я создала весь этот хаос.

До дворца я добираюсь вся в поту, запыхавшись. Обогнув угол, оказываюсь у торцевой стены, выходящей на узкою улочку. Я забираюсь на нее по плющу и спрыгиваю с другой стороны. Падаю во дворе, поднимаюсь, отряхиваю с рук грязь и отворяю боковую калитку, ведущую внутрь. Наконец я достигаю тайной стены. Толкаю ее, вхожу и спешу в свою комнату. «Ну вот. Я успела вернуться раньше остальных». Я направляюсь к себе, но…

Кто-то уже ждет меня в коридоре. Энцо.

От неожиданности у меня екает сердце. Надежда на то, что мне удастся избежать гнева принца, тает при взгляде на его лицо. Его глаза пылают, красные вкрапления в них горят ярче обычного.

— Ты должна была оставаться здесь, — произносит он пугающе спокойным тоном. — Почему ты ушла?

К горлу подкатывает паника. Он знает.

Что-то движется за его спиной. Глянув поверх его плеча, я вижу Шагающую по ветру, без маски. Чуть дальше, скрестив руки на груди, прислонился к стене Паук. На его лице написано самодовольство. Он ждет не дождется, когда меня накажут.

— Смотрите-ка, — насмехается он, — овечка попала в беду.

Пытаясь не отвлекаться на него, я думаю, что ответить Энцо. Что угодно, лишь бы защитить себя.

— Я… я хотела помочь…

— Ты устроила бедлам, — прерывает меня Паук. — Ты хоть когда-нибудь задумывалась о том, что может случиться, потеряй ты контроль над своей силой?

— Я заступилась за Джемму, — внезапно злюсь я. — Я не собиралась оставаться в стороне и смотреть на то, как ее убивают.

Паук кривит губы.

— Может, пора научить твой прелестный ротик держать слова за зубами?

— Не зли меня, — ровно отвечаю я. — Если не хочешь пострадать. — Я даже не знаю, откуда взялись эти слова. Они срываются с губ прежде, чем я успеваю себя остановить.

Энцо качает головой, заставляя нас обоих замолчать.

— Данте, — говорит он, даже не бросив взгляда через плечо. У меня уходит целая секунда на того, чтобы осознать — принц открыл мне настоящее имя Паука. — Ты свободен.

Лицо парня выдает потрясение — то ли он не может поверить в то, что Энцо назвал его имя передо мной, то ли в то, что принц его отсылает, то ли в то и другое разом.

— Ты позволишь этой девчонке вести себя, как ей вздумается? — вскидывается он. — Из-за нее мог погибнуть кто-то из нас. Она могла провалить всю нашу миссию!

— Нашу миссию провалили Инквизиторы, — прерывает его Энцо. Он не сводит с меня глаз, и я ощущаю в сердце уже знакомый трепет. — Ты свободен. Не заставляй меня повторяться.

Данте еще мгновение мешкает, затем отрывается от стены.

— Я бы на твоем месте поостерегся, овечка, — бросает он, прежде чем уйти.

Поглядев ему вслед, Шагающая по ветру пожимает плечами и обводит меня подозрительным взглядом.

— Теперь что, Жнец? — спрашивает она. — Будем готовить новый план для Турнира?

— В этом нет нужды.

Она фыркает.

— Они дисквалифицировали Джемму. Она не сможет приблизиться к королю и королеве, если не будет участвовать в скачках.

Энцо смотрит на меня так пристально и напряженно, что мои щеки покрываются румянцем.

— Сможет, если изменить ей внешность.

Я моргаю. Голова идет кругом от того, что мне открывают. Сначала настоящее имя Паука. Теперь это. Принц что… доволен мной? Он готов посвятить меня в планы общества «Кинжала»? Если потренироваться, я смогу изменить облик Джеммы. Я могу изменить облик любого из них, чтобы они приняли участие в скачках.

Энцо подходит ко мне почти вплотную. Исходящий от него жар обжигает кожу сквозь ткань платья. Протянув руку, принц прикасается к застежке, скрепляющей плащ на моей шее. Металл раскаляется добела. Опустив взгляд, я вижу на плаще опаленные и разошедшиеся нити. У меня от страха сжимается горло.

— Ты хочешь быстрее всему научиться? — спрашивает Энцо.

Я поднимаю подбородок, стараясь не выдать своего страха.

— Да.

Он секунду молчит, затем убирает руку от моей застежки, и расплавленный металл мгновенно остывает. Я поражена тем, что на моей коже не осталось ожога. Подняв взгляд на Энцо, я замечаю в его глазах искру какого-то чувства… чувства, от которого по моему телу разливается покалывающее тепло.

— Значит, так тому и быть, — отвечает принц.

Мое сердце подпрыгивает.

— Но предупреждаю тебя, Аделина. Данте прав. Есть грань, которую нельзя пересекать. — Его глаза сужаются. Он складывает руки за спиной. — Не вздумай больше подвергать мою Элиту опасности.

Его слова, в которых он отделяет меня от остальных, ранят меня. Но ведь так и есть. Я не с ними. Я предательница и шпионка. К тому же, что, если я поступила опрометчиво, применив свою силу? Если бы меня не было на площади, другие из Элиты, вероятно, защитили бы Джемму, а они-то уж точно умелее меня. Что, если Джемма пострадала из-за моего неразумного вмешательства, потому что я сама не знала что творю? Что, если Инквизиторы обвинят ее в появлении на крышах Элиты?

Что, если меня видел там Терен?

— Простите, — тихо говорю я, опустив глаза и надеясь, что по моему голосу невозможно понять, за что именно я извиняюсь.

Энцо ничем не показывает, что принял мое извинение. Его пронзительный взгляд, кажется, вот-вот прожжет мою кожу.

— Это был последний раз, когда ты ослушалась меня.

Он произносит это так уверенно и спокойно, что я с ужасом понимаю — Энцо действительно имеет в виду то, что говорит. Если он узнает о Терене, то на самом деле меня убьет.

— Завтра, — жестко и отрывисто продолжает он. — Приходи в грот на рассвете. Посмотрим, как быстро ты сможешь учиться. — Он отводит от меня взгляд, делает шаг в сторону и уходит.

Шагающая по ветру ненадолго задерживается. Скупо улыбнувшись, она слегка толкает меня локтем в бок и протягивает руку:

— Лусента, — представляется она.

Я пожимаю ее руку, не уверенная в том, что сказать в ответ. Разрушен еще один барьер между мной и Элитой. Не знаю, радоваться мне этому или чувствовать вину.

— Кстати, он таким образом выразил тебе благодарность, — добавляет Шагающая прежде, чем отвернуться. — Мои поздравления. Он сам тебя будет обучать.

Терен Санторо

— Ты имеешь хоть малейшее понятие, кто такая леди Джемма?

— Да, Ваше Величество, — остается склоненным перед королем Терен.

— Ты понимаешь, что ее отец — барон Сальваторе?

— Я приношу свои извинения, Ваше Величество.

— Ты чертов идиот, а не Главный Инквизитор. Я не могу позволить себе злить такого аристократа, как барон Сальваторе. А он в бешенстве. Недопустимо, чтобы твои Инквизиторы прилюдно запугивали его дочь и позорили меня. Даже если она — мальфетто. Ты меня понял?

— Но ваш приказ, Ваше Величество?..

Король с отвращением фыркает.

— Выполняй мои приказы благоразумно. — Он откидывается на спинку стула. — И на скачках объявилась Молодая Элита. Несмотря на то, что они напали на Инквизиторов, вы до сих пор ни одного из них не поймали.

Терен подавляет поднимающуюся внутри него бессильную ярость.

— Да, Ваше Величество.

— Тебя бы следовало бросить в темницу.

Терен не отрывает взгляда от мраморного пола тронного зала.

— Да, Ваше Величество, — сжав зубы, цедит он. В груди бушует злость, в голове — гневные мысли. «Король — болван. Хочет, чтобы Элиту поймали, но боится рисковать политическими связями. Боится вести полноценную войну против мальфетто». Терен, конечно же, не говорит королю, что его Инквизиторы специально запугивали леди Джемму. Что это была идея королевы. Что игра, которую они ведут, ужесточается. «Восстанови знать короля против него, и он станет слаб».

И как только он получит новую информацию от Аделины…

Стоящая рядом с королем королева Джульетта наклоняется и шепчет что-то на ухо мужу. Король лишь недовольно отмахивается. Ярость Терена вспыхивает с новой силой. Джульетта бросает на него мимолетный взгляд.

«Терпение, мой дорогой Терен, — кажется, говорят ее глаза. — Вскоре всё изменится».

— Еще раз опозоришь меня, — продолжает король, — и лишишься головы.

Терен склоняется еще ниже.

— Следующего раза не будет, Ваше Величество, — громко отвечает он.

Король выглядит довольным. Он не улавливает в словах Терена двойного смысла.

Настоящим обетом клянусь верой и правдой служить обществу «Кинжала»,

Наполнять сердца тех, кто правит Кенетрой, страхом,

Не зная снисхождения забирать то, что принадлежит нам по праву,

Сделать так, чтобы каждый мужчина, женщина и ребенок узнали о силе Элиты.

Если же я нарушу свою клятву, пусть заберут у меня то, что я принял при вступлении.

— Вступительная клятва общества «Кинжала», данная Энцо Валенсиано.

Аделина Амутеру

Всё небо на следующее утро затянуто грозовыми тучами, и когда я спешу на встречу с Энцо через главный двор к тайному входу, на меня падают крупные капли дождя. Я спускаюсь по ступеням, стараясь не думать о той ночи, в которую бушевала такая же буря.

Сегодня я никак не маскировала свою внешность. Мои стянутые на затылке волосы под пасмурными небесами приняли сизо-серый оттенок, ресницы — дымчатый. Я даже не надела маски. Моя одежда — не тамуранские шелка, а простой кенетреанский наряд: темно-синяя рубашка поверх белых льняных брюк и черные сапоги с серебристой отделкой. Я стряхиваю с волос дождевые капли.

Энцо уже ждет меня в гроте. Больше никого нет. Он весь в черном, откинутый капюшон плаща открывает ярко-красные волосы. В отличие от вчерашнего вечера его взгляд не горит, а напротив — холоден и суров. Я не совсем понимаю, чего он от меня ожидает, поэтому останавливаюсь в нескольких шагах от него и обозначаю поклон кивком головы.

— Доброе утро, — говорю я. — Вы велели мне прийти, Ваше Высочество, и я здесь.

Энцо разглядывает меня, а я жду, упомянет ли он о том, как я вчера управляла своими иллюзиями. Воспоминания об этом наполняют мою грудь гордостью. Принц тоже должен бы гордиться мной, несмотря на то, при каких условиях я воспользовалась своей силой.

— Ты ждешь вызова, — помолчав, произносит Энцо, и его голос раскатистым эхом отдается в пустом гроте.

— Да, — вздергиваю я подбородок. Мой голос звучит твердо и ровно.

В глазах Энцо вспыхивают красные искорки.

— Тебя будоражит чувство страха?

Я не отвечаю, но его слова напоминают мне о хаосе, окружавшем меня вчера на скачках, и при воспоминании об этом во мне кипит сила.

— Чему ты столь отчаянно хочешь научиться, Аделина? — спрашивает Энцо.

— Всему, — отзываюсь я, глядя ему в глаза, удивленная своим собственным спокойствием.

Принц вытягивает руки ладонями вверх. В воздух от его перчаток поднимаются завитки дыма.

— Я не Рафаэль, — предупреждает он. — Приготовься.

Два огненных столба встают внезапно с обеих сторон от меня — они с ревом вырастают до потолка и вытягиваются в две длинные линии, заключая меня в огненный коридор. Я отступаю, пытаясь сосредоточить свое внимание на Энцо. «Ты сделала это вчера, сможешь и сегодня», — говорю я себе и тяну за видимые мне энергетические нити. С земли начинает подниматься огромный силуэт монстра.

Однако Энцо не дает мне больше ни секунды, молниеносно нападая — в его ладонях блестит металл двух обнаженных клинков. Я тут же отвлекаюсь на него, и моя иллюзия испаряется. Я бросаюсь на землю и откатываюсь, уходя с пути принца. Подошвы сапог касаются пламени. Я морщусь, почувствовав жар, и лихорадочно отползаю в сторону.

Не успеваю опомниться, как Энцо снова нападает. Перед глазом мелькает сталь. Я вскидываю руку, чтобы защититься, и лезвие оставляет на моей ладони неглубокий разрез. Руку опаляет болью.

Энцо не знает пощады. Это даже не ускоренная тренировка, это урок.

— Подожди, — прошу я.

— Вставай, волчонок, — рявкает принц. В его красных волосах играют блики огня.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. На земле остается кровавый отпечаток от моей ладони. Боль и страх вспыхивают во мне, давая силу, которую я так жажду, и в этот раз я порождаю черного волка — его глаза горят золотом, пасть распахнута в рыке. Он прыгает на Энцо.

Принц проносится прямо через него, рассеивая моего волка и мою концентрацию в дым. Нити энергии выскальзывают из моей хватки. Я снова их подцепляю, и клок черной дымки начинает принимать образ демона в плаще с капюшоном. Энцо выбрасывает руку в мою сторону, извергая перед моим лицом пламя. Я испуганно оступаюсь и, упав, больно ударяюсь спиной о землю. От нехватки воздуха горят легкие.

Рядом со мной возникает темный плащ Энцо. Подняв взгляд, я вижу на лице принца холодное, безжалостное выражение.

— Вставай, — командует он.

В голове проносятся слова Данте о том, что я никогда не смогу управлять своей силой, только произносит их почему-то голос отца. Неужели я способна только на создание силуэтов и теней, принимающих чужую форму? Во мне снова разгораются ярость и страх. Я поднимаюсь. Довольно с меня безобидных иллюзий. Я слепо тянусь ко тьме и поднимаю руки над головой.

Энцо атакует меня прежде, чем я успеваю совладать со своей силой. В его клинках отражается огонь. Еще один порез — в этот раз на предплечье. Руку обжигает болью, перед глазами вспыхивают звезды. Страх затуманивает разум. Энергетические нити все здесь — мерцают во мне и вокруг меня, — но я не могу сосредоточиться настолько, чтобы их схватить.

Очередная попытка, и в воздухе появляются силуэты. И опять Энцо начисто разбивает мою концентрацию. Он безжалостно и стремительно нападает на меня, снова и снова сбивая с ног, стоит мне только подняться. Мои волосы, стянутые на затылке в пучок, растрепались, и пряди прилипли к лицу.

— Вставай, — каждый раз приказывает Энцо, как только я падаю.

Вставай.

Вставай.

Вставай.

Вставай.

Я стараюсь, правда. Очень стараюсь. Но каждый раз терплю неудачу.

В какой-то момент я не выдерживаю и, увернувшись от клинков, поворачиваюсь и бегу прочь по огненному коридору. Мой разум мечется. Я бросаю попытки призвать свою силу. Впереди вход в грот, двери плотно закрыты. Я не успеваю добежать до них — передо мной вырастает огненная стена. Я спотыкаюсь и падаю на землю. Теперь пламя окружает меня с трех сторон. Резко развернувшись, я вижу идущего ко мне Энцо — плащ вздымается за его спиной, на лице ни капли жалости. Огненные языки опаляют края моих рукавов. Я сжимаюсь в комок, дрожащая и растерянная. Я не могу сосредоточиться, чтобы сделать хоть что-нибудь. Энцо срывает все мои попытки. Как я чему-либо научусь, когда мне не дают даже собраться?

Но я, конечно же, понимаю, что таким образом принц преподает мне урок. Это не игра. Это реальность. И всё будет именно так, когда я окажусь в центре битвы. Всхлипнув, я закрываю глаз, съеживаюсь еще больше, пытаясь спрятаться от ревущих вокруг меня огненных стен. По моим щекам текут непрошенные слезы.

Я чувствую возле себя Энцо. Открываю глаз и вижу его, опустившегося передо мной на одно колено. Он с горьким разочарованием рассматривает мое заплаканное лицо, и мне от этого гораздо больнее, чем от порезов.

— Сдалась так легко, — презрительно произносит он. — Всё-таки ты еще не готова.

Огненные стены исчезают. Энцо встает и, задев меня плащом, направляется к выходу из грота.

Я, брошенная, лежу на земле. На лицо падают пряди волос, по щекам катятся слезы. «Нет. Я так легко не сдамся. Я никогда не сдамся». Я найду способ выбраться из той неразберихи, в которую сама себя вовлекла, найду способ высвободиться из инквизиторской хватки и стать наконец свободной.

Сквозь застилающие глаз слезы я смотрю на удаляющуюся фигуру Энцо. Меня наполняет ярость. Она тьмой пропитывает всё мое существо, пока ее не начинает источать каждая клеточка тела. Нити энергии натягиваются до такой степени, что, кажется, могут порваться. Моя сила растет. Краем глаза я замечаю, что мои волосы стали серебряными. Я дрожу. Ладони прижаты к земле, и я провожу по ней пальцами как когтями. Сломанный палец простреливает боль.

От земли поднимаются жуткие тени. Их десятки, сотни, тысячи. Заполнив собой весь грот, они ползут по стенам. Между ними капает иллюзорная кровь — имитация того, как сочится ею моя пораненная ладонь. Меня накрывает огромная тень. Мне нет нужды смотреть вверх, я и так знаю, что создала — за моей спиной распахиваются громадные, чуть ли не вовсю длину грота, черные крылья-фантомы. Низкое шипение заполняет грот, эхом отражаясь от стен.

Энцо останавливается и оборачивается ко мне. Его взгляд всё еще холоден и тяжел. Мои гигантские крылья разбиваются на миллион кусочков, и каждый из них трансформируется в темный осколок стекла. Я все их посылаю в Энцо. Они пролетают сквозь него, ударяются о стену и разлетаются сверкающей пылью.

Энцо не вздрагивает, но на секунду неосознанно закрывает глаза. Осколки выглядели достаточно реальными, чтобы он хоть как-то отреагировал. Сложив руки за спиной, он смеривает меня внимательным взглядом.

— Уже лучше.

Он снова идет ко мне. На его пути поднимаются тени, тянутся к нему скелетообразными руками и пытаются ухватить за ноги. Я упиваюсь восторгом, передо мной мерцает миллион нитей, готовых подчиниться любой команде.

— Сплети нити вместе, — приказывает Энцо, приближаясь. За его спиной вспыхивают языки пламени.

Поднявшись с земли, я пячусь, пока не упираюсь спиной в стену.

— Давай же. Сотвори для меня что-нибудь посерьезнее темных силуэтов. Добавь красок.

Всё еще находясь во власти злости и страха, я обхватываю нити и переплетаю их, пытаясь создать то, что рисует мне воображение. И медленно, с трудом передо мной возникает мое новое творение. Энцо почти дошел до меня. Я рисую между нами что-то красное и такое яркое, что этот цвет меня слепит. Это красное превращается в лепестки, лежащие один на другом и покрытые росой. Под ними — зеленый шипастый стебель. Энцо останавливается рядом с висящей в воздухе иллюзией. Некоторое время разглядывает ее, затем прикасается. Я тяну за нити в воздухе. На его перчатках расцветает кровь. Она капает с ладоней на землю, как капает сейчас кровь с моей руки. Мне вспоминается день, когда я сжала в ладони колючий стебель розы в саду отца.

Эта имитация того, что я видела в реальной жизни.

Энцо шагает вперед, проходя через иллюзию розы, и останавливается рядом со мной. Кровь исчезает с его перчаток. Я угрюмо смотрю на него, готовая защищаться. Сердце смакует переполняющие меня до краев темные эмоции. От жара танцующих за спиной принца языков пламени краснеют щеки.

Энцо кивает.

— Очень хорошо, — тихо произносит он.

Я впервые вижу его таким впечатленным.

— Я готова, — зло говорю я. Мне неприятно то, что мои щеки всё еще влажны от слез. — Я не боюсь тебя. И если ты дашь мне шанс, я покажу тебе, на что я способна.

Энцо молча смотрит на меня. Вглядываясь в его глаза, я снова замечаю в них что-то странное, не сочетающееся с ледяным выражением его лица, что-то, говорящее о нечто большем, нежели одном желании использовать мою силу. Что-то, что почти похоже на… теплоту. Мы долгое мгновение просто глядим друг на друга. Потом Энцо нежно стирает с моих щек слезы.

— Не плачь, — твердо говорит он. — Ты сильнее этого.

Когда мир был юн, боги и богини подарили жизнь ангелам: Радости и Корысти, Красоте, Сочувствию и Печали, Страху и Ярости — искрам человеческих чувств. Ощущать эти чувства и быть человеком — значит, быть ребенком богов.

— «Рождение Ангелов», труд нескольких авторов.

Аделина Амутеру

Буря наконец-то прошла, оставив после себя опустошенную Эстенцию: разрушенную кровлю, затопленные храмы, выброшенные на берег и потонувшие суда, мертвых и умирающих. Одни люди собираются в храмах, другие стекаются на площади города. Терен выступает перед самой большой из толп собравшихся. Я наблюдаю за этим с балкона дворца Фортуны.

— Мы допустили, чтобы мальфетто выиграли скачки, и посмотрите, как боги покарали нас за это! — взывает он к людям. — Они злятся на то, что мы позволяем этим меченым разгуливать среди нас.

Кто-то слушает его в мрачном молчании, кто-то в ответ кричит и потрясает в воздухе кулаками. Позади Терена три юных мальфетто — один почти еще ребенок. Их, наверное, вытащили их городских трущоб. Они привязаны все вместе к столбу, установленному в центре площади, во рту у них кляпы, стоп не видно за уложенными внизу поленьями. По бокам от них стоят два священника, выказывая свое молчаливое одобрение относительно происходящего.

Терен поднимает факел. На светлой радужке его глаз отражаются оранжевые блики от огня.

— Эти мальфетто обвинены в том, что они — Элита, в том, что они были среди тех, кто напал на Инквизиторов во время скачек. Инквизиторы доказали их вину. И наша обязанность — вернуть их в Подземный мир, чтобы нашему городу больше ничего не угрожало.

Он бросает факел на поленья. Мальфетто кричат, невидимые за огненной пеленой.

— С этого дня, — повышает голос Терен, чтобы перекрыть рев бушующего пламени и крики сжигаемых, — все семьи, в которых есть мальфетто, и все магазины, в которых те работают, будут платить в королевскую казну двойные налоги в качестве компенсации за несчастье, принесенное ими нашему обществу. Отказывающиеся платить будут немедленно арестованы.

С балкона я не вижу Элиту, но знаю, что они наблюдают за сожжением мальфетто с крыш. Знаю, что прямо сейчас Данте вставляет в лук стрелу, готовый избавить каждого из них от страданий. Я не хочу думать о том, почему они не рискнули их спасти.

На следующий день разъяренная толпа разносит магазины, принадлежащие семьям, в которых есть мальфетто. Улицы усыпаны битым стеклом.

Мое обучение ускоряют.

Энцо сам занимается им, приходя во дворец либо поздним вечером, либо ранним утром. От Джеммы я узнаю о том, что он никогда и никого еще так не тренировал. Она хотела меня этим поддержать, но вышло иначе — теперь я лежу ночами без сна, уставившись в потолок, со страхом ожидая новой встречи с Тереном.

Чтобы отточить мои навыки по созданию иллюзий Энцо вызывает Зодчего — Мишеля.

— Какая нелепость, — говорит тот в первую нашу совместную тренировку, разглядывая критическим взглядом художника мою работу. — И это, по-твоему, роза? Тени наложены неверно. Лепестки слишком толстые, а текстура — грубая. Где ее нежная хрупкость? Где натуральность и живость?

Мишель заставляет меня создавать маленькие иллюзии, самые крохотные, какие только могу. Это помогает мне без особых затрат энергии полностью сосредотачиваться на том, что я создаю, на деталях, которые обычно остаются без моего внимания. Я учусь творить иллюзии цветков, перьев, ключей, передавать текстуру деревянных щепок и кожи на пальце. Мишель повторяет мне, что, создавая копию реального объекта, я должна видеть его глазами художника: гладкий камень вовсе не гладок, а покрыт крохотными ямками и бороздками; белый цвет вовсе не белый — он состоит из десятка оттенков желтого, серого, синего и фиолетового; цвет кожи меняется в зависимости от того, как на нее падает свет; лицо не может быть неподвижно, как маска, его мышцы постоянно двигаются, даже если это и не заметно. Имитировать лица труднее всего. Малюсенькая ошибка, и лицо выглядит неестественным, жутким, искусственным. Внести искру жизни в человеческие глаза кажется мне непосильной задачей.

Слова Мишеля эхом вторят словам Рафаэля. Я учусь видеть. Начинаю замечать то, на что не обращала внимания раньше. Со всем этим приходит мысль: если я смогу управлять своей силой, то, возможно, смогу в следующий раз удивить Терена не предательской информацией, а кое-чем другим. Возможно, в следующий раз я смогу его атаковать. Эта мысль подстегивает меня, и я лихорадочно работаю над собой.

Я практикуюсь каждую свободную минуту. Когда остаюсь одна и когда наблюдаю за спаррингами между Энцо с Лусентой и Данте. Время от времени, пока другие сражаются, меня отводит в сторону и тренирует Джемма. Именно она учит меня тому, как успокоить разум, чтобы лучше почувствовать тех, кто окружает меня.

— Почему ты не участвуешь в поединках? — спрашиваю я ее.

Сегодня она пришла в компании с котом, огромным, диким и злобно рычащим.

Джемма, улыбнувшись, опускает взгляд на кота. Он спрыгивает с ее коленей и подбегает ко мне. Я дергаюсь в сторону от его дикой мордочки, но он лишь трется об меня и устраивается возле моих ног.

— Я не боец, — отвечает Джемма. — Папа считает, что у меня красивые руки, и не хочет, чтобы я изуродовала их, пока не найду себе подходящего жениха. — Она выразительно поднимает руки, и, действительно — они красивые и изящные. На короткое мгновение я позабыла, что Джемма, в отличие от Лусенты и бывшего солдата Данте, — леди, рожденная в аристократичной семье. Это позволило ей избежать гнева Инквизиторов после инцидента на скачках. Я испытываю внезапную зависть, понимая, что ее семья добра к ней и поддерживает ее. Мне и в голову не приходило, что кто-то может по-настоящему любить своих детей-мальфетто.

Обойдя мои ноги, кот шипит на меня и возвращается к Джемме. Глупое существо. Я смотрю на Джемму.

— Почему с тобой всегда разные животные?

— Они сами идут за мной. Кого-то из них мне легче привязать к себе, так что порой это происходит само собой. Этот кот шел за мной хвостиком от папиного особняка. — Джемма любовно чешет его мордочку, и он мурчит ей в ответ. — Он не останется со мной, но какое-то время порадует меня своей компанией.

Я перевожу взгляд на спаррингующихся. Мы некоторое время молча наблюдаем за дуэлью, а потом Джемма прочищает горло и я снова гляжу на нее. Беззаботное выражение ее лица сменилось серьезностью.

— Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты сделала на площади после скачек, — говорит она. — Это было дерзко, смело и захватывающе. Мы с папой оба благодарны тебе.

Должно быть, ее отец — покровитель общества «Кинжала».

От добрых слов Джеммы становится тепло на сердце, и я отвечаю на ее улыбку улыбкой. Тьма во мне на мгновение светлеет.

— Рада была помочь. Ты там казалась не очень-то радостной.

Джемма морщит носик:

— Не самый лучший момент в моей жизни. — А затем смеется звонким, радостным смехом. Смехом человека, которого любят. Он так заразителен, что я не могу удержаться и смеюсь вместе с ней.

* * *

— Я смотрю, тебе всё больше нравится Джемма, — говорит мне Рафаэль на следующий день, когда мы вместе идем по катакомбам. Сегодня он собрал свои темные волосы в высокий элегантный пучок, обнажив изящную шею, и надел синие одежды с серебряным узором. Мне виден лишь его профиль в тусклом свете светильника, и это нервирует меня. Создается ощущение, что темнота пытается поглотить нас целиком.

— Она не может не нравиться, — через некоторое время отвечаю я. Это признание не радует меня. Я не должна сближаться ни с кем из Элиты.

Рафаэль поворачивается ко мне с легкой улыбкой, затем снова смотрит вперед.

— Здесь туннели еще раз расходятся. Видишь? — Замолчав, он поднимает светильник, развевая мрак, и я вижу разветвляющийся перед нами путь и стены, уставленные рядами погребальных урн. Рафаэль сворачивает вправо. — Сейчас мы находимся под Площадью Двенадцати Богов — самой крупной рыночной площадью города. Если прислушаешься, то услышишь суету и шум. Это место неглубоко под землей.

Мы оба, остановившись, прислушиваемся, и действительно, постепенно я улавливаю тихие крики торговцев, предлагающих купить их добро: чулки и сладости, зубной порошок и орешки в меду. Я киваю. В последнее время я с Рафаэлем изучаю катакомбы. Оказалось, что основная часть подземных ходов соединена с лабиринтом туннелей, которые простираются гораздо дальше, чем я думала.

Мы продолжаем идти, и я запоминаю одно ответвление за другим, переплетение тихих ходов, тянущихся параллельно поверхности земли с ее шумным, суетливым миром. Я разглядываю роспись на стенах, исказившуюся от времени. Кажется, что стены сдвигаются вокруг, готовые погрести меня вместе с прахом прошлых поколений. Я совершенно точно знаю, что без помощи Рафаэля, умерла бы здесь, потерявшись в жутком лабиринте.

— Этот путь ведет к тайной двери под храмами, — сообщает Рафаэль, когда мы проходим один из туннелей. — Другой его конец приведет тебя в северный особняк Энцо. — Он кивком головы указывает на темный проход впереди. — Раньше здесь даже был туннель, проходящий прямо под Башней Инквизиторов, но он уже многие десятилетия перекрыт.

Я ничего не отвечаю на упоминание о башне, и Рафаэль замечает мой дискомфорт. Мы долгое время идем сквозь тьму молча.

Наконец мы останавливаемся у тупика. Рафаэль, едва прикасаясь, проводит пальцами по краю стены. Нащупывает маленькую выемку в камне и хорошенько толкает. Стена медленно отодвигается, и в туннель льется свет. Я жмурюсь.

— А это, — говорит Рафаэль, беря меня за руку, — мой любимый подземный коридор.

Мы выходим из туннеля и оказываемся у каменных ступеней, уходящих в воду канала — в тихом, укромном местечке, открывающем вид на главную гавань и начало Солнечного моря. По золотистой воде скользят в отдалении гондолы.

Я восхищенно ахаю, на секунду забыв обо всех проблемах.

— Как красиво.

Рафаэль садится на ступеньке, находящейся прямо над водой, и я следую его примеру. Некоторое время мы сидим не разговаривая друг с другом и слушая лишь шелест лижущих камень волн.

— Ты часто сюда приходишь? — спрашиваю я потом.

Он кивает. Его взгляд устремлен на виднеющуюся в отдалении пристань, где возвышаются смутные силуэты дворца. Его ресницы высвечены солнцем.

— В тихие дни. Тут славно думается.

Мы сидим в уютном молчании. До нас доносятся песни плывущих в нашу сторону гондольеров. Сама того не замечая, я начинаю им подпевать, губы машинально подхватывают мелодию маминой колыбельной.

Рафаэль смотрит на меня со свойственной ему легкой улыбкой на губах. В его глазах светится интерес.

— Ты часто поешь эту песню, — говорит он. — Колыбельную речной девы. Я ее знаю. Приятная песня.

Я киваю.

— Мне пела ее мама, когда я была совсем маленькой.

— Я люблю, когда ты ее поешь. Она успокаивает твою энергию.

Смутившись, я замолкаю. Должно быть, последние дни Рафаэль чувствовал мою возросшую нервозность. Приближается моя следующая встреча с Тереном.

— У меня не очень хорошо выходит. Я не обладаю таким голосом, какой был у мамы.

Я уже готова рассказать ему о своей сестре, о том, как голос Виолетты похож на голос нашей мамы, но вспоминаю о том, где моя сестра находится сейчас. И проглатываю готовые сорваться слова.

Рафаэль не говорит ничего о том, что моя энергия изменилась. Может быть, он решил, что меня опечалили мысли о маме.

— Ты можешь спеть ее для меня? — спрашиваю я у него, чтобы отвлечься. — Я еще не слышала, как ты поешь.

Он чуть склоняет голову в мою сторону, и одно это движение вгоняет меня в краску. Во мне просыпается склонность к страсти. Рафаэль начинает с короткого напева мелодии, а затем поет первые куплеты колыбельной. Я приоткрываю рот при звуках его голоса, нежности мелодии, словах, замирающих в воздухе, светлых и чистых, полных желания. В моих устах эта песня — просто слова, в его — чарующая музыка. Я слышу в его пении маму. Мне приходит воспоминание о теплом дне и купающемся в лучах солнца саде, где мы с мамой танцевали под звуки этой колыбельной. О том, как она обхватила меня сзади, а я повернулась и обняла ее в ответ, зарывшись лицом в ее платье.

«Мамочка, тебе будет очень грустно, когда я вырасту?» — спросила я.

Мама наклонилась и коснулась моего лица. Ее щеки были влажны.

«Да, моя милая, — ответила она. — Мне будет очень грустно».

Песня заканчивается, и в воздухе растворяются последние ноты. Рафаэль бросает на меня взгляд. Осознавая, что зрение затуманивают слезы, я поспешно их вытираю.

— Спасибо, — тихо благодарю я.

— Пожалуйста, — улыбается он, и я вижу в его глазах искреннюю теплоту.

На мгновение я ощущаю что-то, чего не чувствовала вне общества «Кинжала». Что-то, что нашла только сейчас, окруженная молодыми незнакомцами, напоминающими мне меня саму. Доброту. Безо всяких условий.

Я почти вижу свою жизнь здесь, среди них, одна из них.

Это очень, очень опасные мысли. Как я могу быть их другом с тем, что делаю? Чем ближе я к ним, тем сложнее мне будет в следующую нашу встречу с Тереном, ожидающим от меня то, что я обещала. Но чем дольше он не трогает меня и чем сильнее я себя ощущаю, тем храбрее становлюсь.

Я, как и Рафаэль, смотрю на море, но в голове роятся мысли. Мне нужно найти выход из создавшегося положения, найти Виолетту, не давая Терену интересующую его информацию. И единственный способ это сделать — набраться храбрости и рассказать правду Элите.

* * *

Занятия с Рафаэлем пробуждают во мне страстность натуры, но ничего, что бы я ни делала с другими, не сравнится с тренировками Энцо.

Энцо сильно давит на мои эмоции. Он обучает меня, как правдоподобно имитировать огонь, трепет его язычков, изменение цвета от красного к золотому, от голубого к белому. Я сплетаю и сплетаю огненный узор, пока мои силы не иссякают.

— У тебя ненаправленные удары, — резко говорит он одним вечером, обучая меня основам боя на деревянных мечах. — Сосредоточься.

Удары мечей эхом заполняют пустой грот. Непринужденным ударом Энцо выбивает у меня из руки меч, подбрасывает его ногой в воздух и, поймав, кидает мне. Я бросаюсь вперед, чтобы его поймать, но из-за недостатка зрения промахиваюсь на несколько добрых сантиметров. Дерево ударяет меня по запястью. Я морщусь. В этот поздний час мне хочется только одного — лечь спать.

— Прошу простить меня, Ваше Высочество, — отвечаю я, стараясь не обращать внимания на боль. Чтоб он провалился в Подземный мир — всегда атакует меня с невидимой мне стороны. Я знаю, он специально пытается меня разозлить, чтобы увеличить мою силу, но мне от этого ничуть не легче. — Я дочь торговца и к дуэлям меня не готовили.

— Ты и не на дуэли. Ты изучаешь основы защиты. У Молодой Элиты полно врагов. — Энцо направляет на меня меч. — Еще раз.

Я наношу удар. Создаю темный силуэт волка и посылаю на принца в надежде, что тот его опрокинет. Этого не происходит. Энцо с легкостью уходит из-под моего удара и наносит свой. Он напирает на меня, и наши мечи дважды скрещиваются, прежде чем я оказываюсь прижатой спиной к стене. Крутанувшись, принц выхватывает из сапога кинжал, и через секунду лезвие оказывается всего в волоске от моего горла.

Во мне вскипает ярость. Какой смысл выставлять овечку против опытного ассасина? Нас обволакивает сотворенный мною дым, а затем я делаю то, чему Энцо меня учил — перехватываю его кинжал, чтобы приставить к его горлу.

Пальцы принца тут же впиваются в мое запястье, тело опаляет жаром, и что-то острое утыкается в мою грудь. Опустив взгляд, я вижу прижатый к моим ребрам меч.

— Разбираясь с одним оружием, никогда не забывай о другом, — поучает Энцо. В его глазах мелькает одобрение. — Или тебя мигом прирежут.

— Тогда может быть тебе стоит понимать, какое из этих оружий реально? — отвечаю я. Клинок, который я держу у его горла, рассеивается дымком, а настоящий — отнятый у него — утыкается принцу в бок.

Энцо несколько секунд задумчиво рассматривает меня, а затем улыбается — искренней улыбкой, полной радости и удивления. Выражение его лица смягчается и светлеет. Мой страх внезапно сменяется восторгом и удовлетворением от того, что мне наконец-то удалось угодить Энцо. Он роняет деревянный меч, отводит мою руку от своего бока и сжимает пальцы на моей ладони, держащей ручку кинжала. По телу проходит жаркая волна. Грудь Энцо прижата к моему плечу, рука в перчатке накрывают мою ладонь. Тьму во мне прорезает вспыхнувшая страсть, и цвет дыма вокруг нас меняется с черного на алый.

— Вот так, — тихо говорит Энцо, поправляя мои пальцы на ручке клинка и показывая, как его нужно правильно держать. Он ничего не говорит о смене цвета дыма.

Я молчу, послушно позволяя ему управлять моей рукой. Тепло, передающееся от его пальцев моим подобно горячей воде, дарящей наслаждение уставшему и ноющему телу.

— Сотвори еще раз кинжал, — шепчет Энцо. — Я хочу хорошенько его разглядеть.

Во мне всё еще бурлит не утихшая ярость, а от прикосновений Энцо по телу бегут мурашки, но я собираюсь. Сейчас нити поддаются мне быстрее, и перед нашими глазами появляются очертания кинжала. Имитация подрагивает и мерцает, еще не созданная до конца, а потом я наполняю ее деталями: красный цвет и желобки на рукояти, блестящую гладкость лезвия и кровостоки на нем. Уплотняю ее. Заостряю край лезвия. Разворачиваю кинжал в воздухе, чтобы конец лезвия был направлен на нас.

Разницы между настоящим кинжалом и иллюзорным практически нет.

Посмотрев в сторону, я вижу, что взгляд Энцо прикован к имитации клинка. Сквозь ткань одежды я ощущаю ритмичное биение его сердца.

— Потрясающе, — выдыхает принц.

Он отпускает меня и молниеносно убирает кинжал. На его лице больше нет улыбки.

— На сегодня достаточно. — Энцо не смотрит мне в глаза, но тон его голоса изменился. Стал мягче. — Мы продолжим завтра.

У меня в сознании мелькает образ Терена, а затем — сестры. И внезапный импульс, рожденный из склонности к страсти или амбициям — я не знаю, — побуждает меня потянуться энергией к принцу. Энцо останавливается и оглядывается на меня, удивленно приподняв бровь.

— Да? — просто спрашивает он.

Я молчу. Напряжение, копившиеся во мне последние две недели, душит меня, не давая сказать ни слова. «Расскажи ему. Это твой шанс».

«Расскажи ему правду».

Энцо терпеливо, проницательно смотрит на меня.

Слова уже на самом кончике моего языка. «Инквизиторы заставили меня следить за вами. Мастер Терен Санторо держит в заложницах мою сестру. Ты должен мне помочь».

А потом, глядя в глаза Энцо, я вспоминаю жар его силы. Снова пытаюсь заговорить. И снова слова застревают в горле.

Наконец, мне удается произнести хоть что-то, однако совсем не то, что я собиралась сказать:

— Когда я пойду на задание?

Энцо сужает глаза. Делает несколько неспешных шагов ко мне, пока не оказывается рядом. Мое сердце неистово бьется в груди. «Я идиотка. Зачем я это сказала?».

— Если тебе приходится спрашивать об этом, — отвечает Энцо, — значит, ты еще не готова.

— Я… — Момент упущен. Правда, уже почти готовая сорваться с губ, снова погребена под ворохом страхов. Мои щеки горят от стыда. — Я подумала, ты захочешь, чтобы я пошла с тобой, — удается закончить мне.

— Почему я должен хотеть, чтобы ты отправилась на задание со мной, волчонок? — тихо спрашивает Энцо.

По телу стремительным потоком течет страсть, взрезающая скопившееся в груди напряжение.

— Потому что я тебя впечатляю, — отвечаю я.

Энцо какое-то время молчит. Потом упершись одной рукой в каменную стену, другой прикасается к моей щеке и мягко наклоняет мою голову в сторону. Я трепещу. Что это за необычный свет в его глазах? Он смотрит на меня так, словно давно уже знает. Я подавляю порыв прикрыть изуродованную, шрамированную часть моего лица.

— Ты так думаешь? — тихо спрашивает Энцо и наклоняется ко мне, наклоняется так близко, что его губы почти касаются моих, дразняще замерев перед самым поцелуем. Наверное, он опять проверяет меня. Если я сдвинусь хотя бы на миллиметр, наши губы соприкоснутся.

Жар, идущий от его руки, вливается в меня, заполняя собой все мои вены и опаляя легкие огнем. В ушах ревет моя собственная энергия. Я словно нахожусь в самом центре океана, омываемая со всех сторон горячими течениями. В то же время я ощущаю что-то новое, то, что ощутила слегка и лишь однажды, когда меня тестировал Рафаэль. Пробуждается та частичка меня, которая откликнулась на притяжение самоцвета розеита — страсть и желание. Их энергия стремительным потоком приливает к груди, грозя прорваться сквозь кожу, лишая управления моей силой. Вокруг нас появляются иллюзии — лес и ночь, и темный океан. Слава богу, у меня за спиной стена. Если бы я не прислонялась к ней, то рухнула бы на колени.

В моем воображении Энцо спрашивает меня: «Есть что-то такое, что мне стоит знать?». Это представляется мне так явно, что уже кажется, что он действительно сказал это вслух, и я чуть не признаюсь ему во всем.

Затем Энцо отступает. Бегущий по венам жар испаряется, когда он забирает и свою энергию, оставляя меня изнывающей в холоде. Мои иллюзии рассеиваются. Впервые за всё наше знакомство Энцо не похож на хладнокровного, уверенного в себе, смертельно опасного Жнеца… Я вижу в его глазах уязвимость, даже вину. Мы в смятении смотрим друг на друга. Мои щеки всё еще горят. Что между нами только что произошло? Он — лидер общества «Кинжала», наследный принц, печально известный убийца, потенциально будущий король. И всё же я каким-то образом нарушила его спокойствие, а он — мое. Между нами темной пропастью разверзается невысказанная тайна.

Через мгновение Энцо обретает прежнюю отчужденность и невозмутимость.

— Мы подумаем о том, чтобы дать тебе задание, — произносит он как ни в чем ни бывало. Как будто между нами ничего не случилось. А может, и правда, ничего не случилось? Наверное, пережитое нами мгновение было всего лишь случайно созданной мной иллюзией, как и все остальные, окружавшие нас в тот момент. Как и призрак моего отца.

Я устало ссутуливаюсь, осознавая, в каком опасном положении находилась. И ничего не говорю в ответ. Вероятно, я только что едва избежала неминуемой смерти.

Энцо учтиво кивает, разворачивается и уходит из грота, оставляя меня в одиночестве, с гулко стучащим в груди сердцем. Глянув в сторону, я замечаю на стене черный и обугленный отпечаток ладони принца.

Рафаэль Лоран Бассет

— Ты изменил свое мнение о ней? — тихо спрашивает Энцо.

Рафаэль отворачивается от принца. Они оба стоят у входа в грот, наблюдая за тренирующейся Элитой. Их взгляды устремлены на Аделину, сидящую в углу с Мишелем и практикующуюся в сплетении нитей энергии для создания маленьких знакомых предметов. Золотого кольца. Ножа. Кружевного лоскута. С каждым ее движением Рафаэль чувствует изменение в ее энергии. Наблюдение за тем, как она учится творить иллюзии напоминает ему о том, что похожую энергию он ощущает, наблюдая за работой Мишеля. Пытающегося имитировать жизнь. Мишель сопровождает все действия Аделины равнодушными и обидными замечаниями, но Рафаэль видит, что молодой художник впечатлен ею. Находящаяся поблизости Лусента перестает тренироваться и подкидывает Аделине задачки посложнее: «Сделай золотой талент! Сделай птицу! Сделай статую!». Аделина принимает вызов, и ее иллюзии становятся всё более замысловатыми. Лусента восхищена.

— Аделина была права, — наконец отвечает Рафаэль, подмечая растущую дружбу между девушками. Наверное, он недооценил Аделину. — Я слишком медленно учил ее управлять силой.

Энцо согласно кивает.

— Она обучается с невиданной скоростью.

От этих слов Рафаэлю становится не по себе. Он вспоминает о том, как Аделина отреагировала на янтарь и ночной камень, о том, как он предостерегал тем вечером Энцо и советовал избавиться от нее. Он думает о тревожащих его изменениях во внутренней тьме Аделины в последнее время, о том, как новая скорость ее обучения влияет на ее энергию, о том, как часто она кажется взволнованной, напуганной и одинокой. Эмоции так и сочатся из нее. Что-то в Аделине… что-то есть за темной стеной, которую она выстраивает вокруг себя — слабый свет, то разгорающийся, то притухающий.

— Я не просто так тренировал ее медленно, — говорит Рафаэль через некоторое время.

Энцо переводит взгляд на него.

— Ты сдерживал ее по какой-то причине.

— Я сдерживал ее, чтобы защитить нас. — Следующие свои слова Рафаэль подбирает очень осторожно: — Это правда, что она может стать самой сильной из нас. Она уже может создавать иллюзии, обманывающие людские глаза и уши. Постепенно она осознает, что может так же обманывать и с запахом, вкусом, прикосновением. — Он искоса смотрит на Энцо. — Ты же понимаешь, что это значит?

— Она сможет сделать так, что испытывающий жажду человек выпьет жидкий металл. Сможет заставить почувствовать несуществующую боль.

По телу Рафаэля при мысли об этом пробегает дрожь.

— Сделай всё, чтобы умение владеть своей силой не пошатнуло ее верность тебе. На Аделину больше всего влияют страх и ненависть, но она так же подвластна страсти и амбициям. Это сочетание ведет к безрассудству и жажде власти, делая ее ненадежной.

Энцо смотрит на то, как Аделина медленно создает детализированную иллюзию волка, настолько реалистичную, что кажется — на полу грота действительно стоит настоящее животное. Мишель одобрительно хлопает в ладони.

— Она будет великолепна, — отвечает он.

В этот раз Рафаэль чувствует изменение в энергии Энцо — проблеск эмоции, не выказываемой обычно Жнецом. Годы не проявлявшейся у принца. «Что-то произошло между ними, — осознает он. — Что-то опасное».

— Она не Дафна, — мягко напоминает Рафаэль.

Энцо снова переводит взгляд на него, и в этот момент Рафаэль ощущает к молодому принцу глубокое сочувствие. Он вспоминает, как сопровождал Энцо в аптеку, чтобы тот встретился с молоденькой помощницей аптекаря и сделал ей предложение. Пусть на улице и шел тихий дождь, солнце пробивалось сквозь облака, обволакивая мир поблескивающей золотистой дымкой. Дафна шутила о ничем не прикрытой влюбленности в глазах Энцо, поддразнивала его за звучавшую в голосе нежность, и он смеялся вместе с ней. Рафаэль видел, как она касалась щеки принца, как притягивала его к себе.

«Выходи за меня», — сказал ей Энцо.

И она поцеловала его в ответ.

После ее смерти Рафаэль ни разу до этого момента не ощущал чувства, всколыхнувшегося в сердце принца.

Энцо коротко кивает, прощаясь, и поворачивается, чтобы уйти.

— Подготовь ее, — говорит он напоследок. — Она едет с нами на праздник Весенних Лун.

Я впервые побывал на празднестве Весенних Лун и словно попал на незнакомую мне землю. Люди приняли вид фейри и вурдалаков, и я не мог решить, хочу остаться или уйти.

— Письмо Амендара Оринджа сестре, написанное во время его второго путешествия по Эстенции.

Аделина Амутеру

Было время в моем детстве, недолгое время, когда отец был ко мне добр. Ночью мне снится об этом сон.

Мне тринадцать. Отец просыпается в хорошем настроении, приходит в мою спальню и открывает занавески, чтобы впустить солнечный свет. Я настороженно наблюдаю за ним, не зная, что привело к внезапной перемене. Ему сказала что-то Виолетта?

— Одевайся, Аделина, — говорит он, улыбаясь. — Сегодня я возьму тебя с собой в порт. — И уходит, напевая себе под нос песенку.

Мое сердце замирает в предвкушении. Это всё взаправду? Отец всегда берет с собой в порт Виолетту, чтобы дать ей полюбоваться судами и накупить подарков. Я же всегда оставалась дома. Я некоторое время продолжаю сидеть в постели, всё еще не веря в происходящее, а затем соскакиваю на пол и бегу к шкафу. Я выбираю свое любимое платье из голубовато-бежевого тамуранского шелка и завязываю волосы высоко на затылке двумя длинными синими лентами. «Может быть, Виолетта поедет с нами», — думаю я и спешу к ней в комнату, ожидая увидеть ее собранной и готовой в путь.

Виолетта все еще в постели. Когда я говорю ей, куда мы едем, она сначала выглядит удивленной, а потом — обеспокоенной.

— Будь осторожна, — советует она.

Но я так счастлива, что лишь усмехаюсь. Она строит из себя добренькую, завидуя, что не едет с нами. Я отворачиваюсь, и предостережение Виолетты тут же испаряется у меня из головы.

День чудесен и полон ярких красок. Отец берет меня с собой в поездку по каналу. Помогает сойти с гондолы. Порт забит людьми, купцы выкрикивают указания, куда доставить их товары, лавочники у свои прилавков зазывают к себе любопытных прохожих, дети гоняются за собаками. Отец держит меня за руку. Я стараюсь поспевать за его широкими шагами, смеюсь его шуткам и улыбаюсь в те моменты, когда от меня ждут улыбки. В глубине души я напугана. Происходящее ненормально. Отец покупает нам по чашке мороженого со вкусом молока и меда, и мы вместе сидим, наблюдая за плотниками и конопатчиками, строящими новое судно. Отец увлеченно рассказывает мне, как строго в Эстенции относятся к качеству судов, как на все паруса, канаты и бобины ставятся разноцветные тавро, указывающие на то, какие мастеровые ответственны за их изготовление. Я понимаю не всё, что он мне говорит, но не смею его прерывать. Я жду, когда он ожесточится, но отец выглядит таким беззаботным, что я, сама того не желая, попадаю под его чары и позволяю себе всецело поверить в то, что он наконец-то мной доволен.

Может быть, теперь всё изменится? Может быть, до сегодняшнего дня я просто постоянно совершала какие-то ошибки?

Когда солнце начинает клониться к закату, мы садимся в гондолы и плывем домой.

— Аделина, — говорит отец, сидя рядом со мной. Течение покачивает поскрипывающую гондолу и нас вместе с ней. Отец берет мое лицо в свои ладони. — Я знаю, кто ты на самом деле. Тебе не нужно бояться.

Улыбка остается на моих губах, но сердце сжимается в груди. Что он имеет в виду?

— Покажи мне, на что ты способна, Аделина. Я знаю, ты способна на что-то особенное.

Я в неловком молчании гляжу на него с глупой, застывшей на губах улыбкой. Когда я ничего не отвечаю, нежность на лице отца начинает таять.

— Ну же, тебе нечего бояться, — уговаривает он, понизив голос. — Покажи, что ты не какая-то там обычная мальфетто. Давай же.

Я медленно начинаю понимать, что своей добротой отец пытается добиться от меня проявления моей силы. Возможно, он даже заключил с кем-то пари, с тем, кто заплатит ему, если я смогу продемонстрировать необычную способность. Улыбка дрогнула на моих губах, и сердце вместе с ней. Отец пробовал добиться своего насилием, но у него не вышло спровоцировать меня и пробудить во мне силу. Теперь он хочет достичь желаемого нежностью и добротой. «Будь осторожна», — предупредила меня Виолетта. Какая же я дура!

И всё же я пытаюсь. Я так сильно хочу отцу угодить!

На следующий день повторяется то же самое. Отец необычайно нежен и заботлив, он относится ко мне так, словно видит вместо меня Виолетту. Сестра больше ничего мне не говорит, и я чувствую облегчение. Я знаю, чего отец от меня хочет. И я так изголодалась по ласке, что ради притворной доброты пытаюсь каждый день, изо всех сил, вызвать в себе что-то, что порадует отца.

Этого не происходит.

Наконец, недели спустя, у отца лопается терпение. Мы едем домой в карете, и он в последний раз мягко берет мое лицо в свои ладони. Просит меня показать, на что я способна. И мне снова ничего не удается. В карете повисает неприятное и тревожное молчание.

Спустя какое-то время отец убирает ладони от моего лица. Отодвигается от меня, вздыхает и смотрит на сменяющийся за окном пейзаж.

— Никчемна, — произносит он так тихо, что я едва его слышу.

На следующее утро я лежу в постели, ожидая, когда отец снова войдет в мою спальню с улыбкой. «Сегодня тот самый день», — убеждаю я себя. Я решительно настроена порадовать отца. Его доброта сегодня обязательно вызовет во мне что-то особенное. Но отец не приходит. Когда я встаю с постели и нахожу его, он не обращает на меня никакого внимания. Он бросил свои попытки найти меня хоть в чем-то полезной. В коридоре я встречаюсь с Виолеттой. Мне кажется, что нас разделяет непреодолимое расстояние. Ее глаза, темные и огромные, смотрят на меня умоляюще. Ее лицо, как и всегда, идеально. Я молча отвожу от нее взгляд.

* * *

Две недели быстро пролетают.

И за всё это время я не нахожу ни единой возможности прийти к Терену в Башню Инквизиторов. А, может быть, нарочно их избегаю. Я не знаю. Всё что я знаю — данное мне время истекло и Терен будет меня ждать. И еще я прекрасно знаю, что случится, если я вскоре не покажусь.

А сегодня я вместе с членами общества «Кинжала» иду на свое первое задание.

Как я поняла, план заключается вот в чем:

Ежегодно, весной, проводится праздник Весенних Лун. Празднования длятся три ночи — по одной ночи в честь каждой из лун. Каждый вечер в Эстенции у вод самой большой из гавань устраивается грандиозный бал-маскарад. В полночь с шести судов над водой устраивается ослепительный фейерверк.

Однако Элита собирается поджечь эти суда до фейерверка, чтобы и разрушить их, и учинить эффектные взрывы. Это будет демонстрация наших сил, открытый вызов королю и свидетельство его слабости. И я буду в этом им помогать.

— Город превратился в пороховую бочку, — объясняет мне Рафаэль, когда мы выходим из его покоев. Сегодня он одет в зеленое с золотым. Часть его лица скрыта полумаской филигранной работы, щеки и брови припудрены блеском. — Король стремится сжечь нас на кострах, и мы ему ответим на это. — Он улыбается мне своей профессиональной улыбкой — застенчивой, лукавой и безупречной. — Люди устали от слабого короля. Когда на трон сядет Энцо, они будут готовы к переменам.

Я слушаю его вполуха, думая о своем. На мгновение представляю себя на троне, а не в ловушке чужих прихотей и блажи. Что бы я чувствовала, если бы мне кланялись другие, если бы они подчинялись любому моему приказу? Каково это — иметь такую власть?

Я впервые буду гулять по Эстенции ночью. В канал у дворцовой улицы приплывают гондолы, и консорты занимают их, разбившись на группки. Я спускаюсь с Рафаэлем и двумя другими консортами в одну лодку и осторожно сажусь на поскрипывающее сиденье. От моего движения по воде бежит рябь. Отчалив, гондола скользит к гавани, а я, восхищенно открыв рот, разглядываю город.

Никакие ночи не могут сравниться с красотой ночей в праздник Весенних Лун, и ни один город не сравнится с потрясающей воображение Эстенцией, превратившейся в светящуюся страну чудес.

Все мосты украшены светильниками, и их золотисто-оранжевое свечение, отражаясь в воде, подрагивает в волнах. По каналам скользят гондолы, играет музыка, кругом слышен смех. Этим теплым вечером на улицах собирается множество людей в масках. Над головой почти идеальным треугольником висят три ярких, огромных луны. Блестящие, прозрачные крылья летящих по небу балир светятся в лунном свете. До приезда в Эстенцию я видела их только издалека, и меня всё еще ошеломляет такая близость к ним. От вида их парящих на фоне лун длинных и блестящих тел у меня захватывает дух.

В отдалении я замечаю в гавани силуэты шести груженых фейерверками судов.

Инквизиторы — верхом на лошадях и пешие — патрулируют мосты. Они единственные, кто не прячет лица за яркими и блестящими разноцветными масками, и их фигуры в бело-золотых одеждах сразу бросаются в глаза. Сегодня они везде, и в воздухе чувствуется повисшее напряжение. Я медленно отворачиваю от них лицо. Как сказал Рафаэль, город превратился в пороховую бочку, и мы сегодня ее подожжем.

Когда мы приплываем в главную гавань, уже вовсю идут празднования. Стоящие вдоль площади статуи ангелов и богов с головы до ног покрыты цветами. Несколько гуляк в масках, несмотря на ранний вечер уже пьяных, забрались на статуи и машут улюлюкающей толпе. Глубоко вздохнув, я улавливаю запахи моря, сладкой и соленой выпечки, жареной свинины и рыбы.

Рафаэль ждет, пока остальные не сойдут с гондолы. Потом грациозно сходит сам и протягивает мне руку. Я присоединяюсь к нему. Консорты постепенно расходятся, встречаясь с ожидающими их в гавани клиентами. Проведя меня сквозь толпу, Рафаэль сжимает мою ладонь.

— Иди, — тихо говорит он. — Если забудешь путь назад, вернись через катакомбы.

Он разворачивается и сливается с толпой. Я остаюсь одна, потерянная в мелькании красок. Оглядываюсь, и сердце начинает громко биться в груди. Я так привыкла к наставничеству Рафаэля, что его внезапное отсутствие поначалу выбивает меня из колеи.

Почувствовав руку на своей талии, я смотрю в сторону. Это Энцо.

Если бы наша встреча с ним не была запланированной, то я не узнала бы его. Волосы Энцо убраны под маску, превращающую его из молодого принца в лесного фейри с блестящими, загнутыми над головой рогами. Маска украшена свисающими серебряными цепочками, посверкивающими на свету. Всё что мне видно — губы и глаза, цвет которых не очень заметен в тенях. Маска скрывает выражение его лица, но я чувствую, что принц впечатлен моим внешним видом — искусно повязанной, в тамуранском стиле, лентой на волосах, золотистым шелковым платьем, белой фарфоровой полумаской, закрывающей изуродованную часть лица. Губы Энцо приоткрываются, будто он собирается что-то сказать.

Затем он кланяется мне.

— Чудесный вечер, — говорит он.

Я отвечаю ему улыбкой, и, поцеловав меня нежно в щеку, он предлагает мне взять его под руку. У меня замирает дыхание от короткого, но жаркого прикосновения его губ.

Энцо ведет нас сквозь скопление гуляющих людей, держась от меня на почтительном расстоянии. Мы соприкасаемся лишь руками, но даже так я ощущаю исходящее от него через ткань одежды тепло — нежное и приятное. Я стараюсь успокоиться и сосредоточенно гляжу вдаль на силуэты стоящих в гавани судов.

Мы достигаем места танцев. Тут и там под дробь барабанов и серенады кружат в море блеска и смеха танцующие парочки — консорты со своими клиентами или покровителями. Краем глаза я замечаю Рафаэля под руку с роскошно одетой леди, но ни он, ни Энцо ничем не выдают, что знают друг друга. За всем этим со своих скакунов наблюдают Инквизиторы.

Энцо бросает на меня взгляд. Притягивает меня к себе и кладет ладонь на мою поясницу. Мир вокруг нас полон ярких красок и веселого безумства. Принц улыбается мне искренней и теплой улыбкой, которую крайне редко можно увидеть на лице Жнеца.

— Станцуй со мной, — тихо просит он.

«Это всё часть нашего плана. Часть нашей маскировки». Я без конца твержу это себе, но ничего не могу с собой поделать — льну к нему, позволяя словам растревожить таящееся внутри желание. Если он это и замечает, то никак не показывает… однако стоит ко мне ближе, чем это необходимо, и смотрит на меня так, как никогда не смотрел.

Мы танцуем с другими парами в большом круге. Постепенно танцующих становится всё больше, и они теснят остальных. Одна за другой пролетают минуты. Движения Энцо плавны и безупречны, и я обнаруживаю, что, ведомая им, танцую столь же безукоризненно. Энцо отпускает меня в танце к другим партнерам, а затем мы снова и снова соединяемся в расширяющемся круге танцоров. Мое сердце бьется в одном ритме с барабанной дробью. Я кружусь и кружусь, пока вновь не оказываюсь в паре с Энцо. Он улыбается мне, и мне хочется коснуться рукой его лица. И я вдруг вспоминаю, что притворяюсь его консортом и что такой жест не будет выглядеть странным. Поэтому я слушаюсь веления сердца. Смеясь, прижимаюсь к Энцо и провожу кончиками пальцев по его щеке. Может быть, это лишь мое воображение, но мне кажется, что взгляд принца теплеет. Он не отстраняется. Он подыгрывает мне. И мне это приятно.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что танец закончился. Все вокруг нас целуют своих партнеров, выказывая этим жестом гармонию между любовью и процветанием. Зрители свистят и хохочут. Всё это — дань традиции. Я бросаю взгляд на Энцо, внезапно смутившись. Что я олицетворяю: любовь или процветание?

Улыбнувшись, он притягивает меня к себе и наклоняется. Его маска с изысканным узором касается моей кожи, и у меня мелькает мысль: оставит ли она на моем лице золотую пыльцу? Я закрываю глаз. Мгновением позже губы Энцо накрывают мои.

Это лишь легкое прикосновение, и, должно быть, короткое — возможно, секундное, — но мне кажется, что поцелуй длится вечность, что принц не сразу отрывает свои губы от моих. Меня опаляет знакомый жар — невероятно сладостное ощущение, как от горячей ванны в холодную ночь. И, прильнув к Энцо, я отвечаю на поцелуй, смакуя его огонь.

А потом поцелуй обрывается. Я смотрю в глаза принца и вижу, что алые крапинки в его радужках ярко светятся. Его губы всё еще очень, очень близки.

Начинается новая песня. Отстранившись от меня, Энцо выводит нас из танцующего круга. Теперь мы почти у гавани, и только деревянные перила отделяют нас от причалов, где стоят суда. Я хихикаю, все еще запыхавшаяся и немного одуревшая от танца, и Энцо смеется вместе со мной — сплетая свой бархатный голос с моим. Кажется, до этого я не слышала его смеха. Он успокаивающий, нежный и в то же время неуверенный, смех человека, который раньше много смеялся. Рука принца по-прежнему надежно лежит на моей талии. Мои губы покалывает. Если Энцо продолжает играть свою роль, то это выходит у него просто великолепно.

У пляжа толпа редеет. Лишь несколько человек, устроившихся на камнях или песке, любуются застывшим в небе треугольником лун. Инквизиторы охраняют причалы, ведущие к шести судам. На тех лежат длинные тени.

У меня внутри беспокойно ворочается энергия. Почти настало время моего дебюта. Я вскользь гляжу на крыши ближайших зданий. Никого там не вижу, но знаю, что Элита расположилась на них, наблюдая за нами и ожидая первого сигнала.

Мы направляемся к причалам. Свет городских огней прорезает тени, отбрасываемые ближайшими к берегу зданиями, и я дрожу от ночной прохлады. Энцо притягивает меня к себе, чтобы тихо сказать:

— Первый причал. — Я чувствую на его губах легкую улыбку.

Я громко хихикаю в ответ, словно он только что прошептал мне на ухо что-то романтичное. Один из Инквизиторов у первого причала бросает на нас скучный взгляд и отворачивается.

Мы медленно, но верно приближаемся к причалу, продолжая весь путь разыгрывать нашу маленькую шараду, изображая из себя влюбленных. Во всяком случае, для Энцо это шарада. Но мне нечего жаловаться — смех, который он вызывает у меня — настоящий, как и румянец на щеках. Его ладонь горяча на моей пояснице, а исходящие от нее потоки тепла невероятно приятны в холоде ночи.

Наконец я спотыкаюсь о камень и падаю, смеясь, в руки Энцо. Мы теперь в дальнем конце причала, и два охраняющих его Инквизитора стоят всего в метре от нас. Один из них поднимает затянутую в перчатку руку:

— Сюда запрещено заходить.

Разочарованно вздохнув, Энцо кладет ладонь на плечо Инквизитора. С его лица сходит напускная беззаботность, и в одно мгновение безобидный улыбающийся парень превращается в хищника.

Инквизитор бросает удивленный взгляд на руку Энцо на своем плече, но не успевает скинуть ее. Его глаза ошеломленно расширяются. Его напарник, почувствовав неладное, спрашивает:

— Ты чего?

Он вынимает меч, но прежде чем успевает что-то сделать, меч исчезает прямо на его округлившихся от страха глазах. Возникнув в десятке метров от нас, он падает на песок. Тут рядом, во тьме, Мишель.

Энцо касается другой рукой плеча второго Инквизитора. Оба стража открывают рты в безмолвном крике.

Принц плавит их изнутри. Я знала, что это входит в наш план, но мне всё равно становится нехорошо. Я в ужасе смотрю, как лица Инквизиторов багровеют и искажаются в агонии. Изо рта одного течет кровь. Их тела трясутся.

— Действуй, — тихо велит мне Энцо.

Я тянусь к своей внутренней энергии в тот момент, когда колени Инквизиторов подгибаются и они оба падают на деревянный настил. Я создаю вокруг нас видимость пустого причала. Теперь мы все — я, Энцо и мертвые Инквизиторы, скрыты иллюзией. Вместо нас с Энцо виден лишь воздух, вместо стражей — доски причала. Тьма возрастает во мне, наполняя восторгом сердце, и я с радостью принимаю даримое ею наслаждение. Поверх одной иллюзии я творю другую — стоящих как ни в чем не бывало двух Инквизиторов в белых одеждах. Вблизи видно, что эти поддельные стражи ни что иное как дым и воздух, их лица слишком просты, чтобы быть настоящими. Но если кто-то взглянет на причал издалека, то не заметит ничего необычного. Со стороны всё выглядит так, будто нас никогда здесь и не было. Словно я не стою рядом с трупами.

Какая сила! Она кружит во мне и вокруг. Мои челюсти сжаты, губы изгибаются в торжествующей улыбке, несмотря на то, что в глубине души я испытываю отвращение к тому, что мы только что сделали. Я ощущаю контроль над своей силой и в то же время беспомощность перед ней.

Я чувствую сквозь свой невидимый щит, что Энцо кивает мне, и киваю ему в ответ, давая знать, что готова. Он вытягивает руки, и из его ладоней вырывается пламя. В тенях я вижу вскидывающую руки замаскированную фигуру — должно быть, Мишеля. Языки огня исчезают с ладоней Энцо и возникают на палубе первого судна, рядом с ящиками с фейерверками. И Мишель, и Энцо исчезают в темноте. Секундами позже с судна доносятся перепуганные крики.

Мои руки дрожат. На меня, затуманивая мысли, обрушиваются воспоминания о той ночи, когда я убила отца. Призрак отца в моих мыслях улыбается мне. Кажется, я даже вижу его стоящим на причале. «Ты убийца, Аделина. Приятно видеть, что ты наконец-то стала сама собой».

Я теряю концентрацию — иллюзорные доски на телах Инквизиторов исчезают, являя мертвые тела миру. Я бегу ко второму причалу. В памяти словно каленым железом выжжены образы убитых нами мужчин. «Беги. Останавливаться нельзя». Я переключаю внимание на здания у гавани и Инквизиторов, патрулирующих остальные пять причалов. Делаю глубокий вдох и призываю свою энергию. Нити в сознании натягивают, протестуя.

Я подчиняю их себе, заставляю ослабнуть, а затем переплетаю.

Мимо стен домов бегут силуэты людей с темно-синими капюшонами на головах. Создается ощущение, что Элита везде, заполнила все причалы. Инквизиторы поднимают тревогу. Я сплетаю новые иллюзии, а сама продолжаю бежать ко второму причалу. Мой страх возрастает, а с ним возрастает и количество ближайших ко мне силуэтов. Инквизиторы зовут на помощь, сражаясь с фантомами-Элитой. Под покровом невидимости я достигаю второго причала как раз в ту секунду, когда загорается палуба второго судна.

— Они ненастоящие! — кричит один из Инквизиторов после того, как его меч проходит сквозь одну из моих иллюзий. Он призывает других стражей перестать сражаться, но им, ослепленным страхом от моего наваждения, не до него. — Остановитесь! Найдите виновника, того, кто это…

Он не заканчивает фразы. Кто-то из Элиты бросается к нему со скоростью нападающей змеи и пронзает его грудь своим мечом. Это не иллюзия. Это Данте. Остальные стражи разворачиваются на крик Инквизитора и атакуют Паука, но он слишком быстр для них. Он разбирается с ними серией стремительных ударов. Его движения размыты в ночи, и хотя я убрала уже свои фантомы, кажется, что он не в одиночку сражается с Инквизиторами. Последний страж решает спастись бегством, но Данте настигает его и перерезает горло кинжалом.

Празднующие на площади в конце концов замечают, что происходит.

Поднимается крик, а следом начинается хаос.

От всего этого у меня кругом идет голова. Я бегу к третьему причалу, а потом — к четвертому. Мы безжалостно убиваем Инквизиторов, спешащих с празднований к нам. Как много смерти!

Я пробегаю взглядом по ближайшим крышам зданий и в этот раз вижу приходящую в движение Элиту. Настоящую, во плоти, со скрытыми за масками и синими капюшонами лицами. Один из них поднимается, накладывает стрелу на тетиву и целит в Инквизиторов. Джемма. Над ней кружит воронье. Когда она отпускает стрелу, вороны падают вниз, летя вместе со стрелой к врагу. Мои фантомы, имитирующие Элиту и двигающиеся вдоль стен, колеблются. Стиснув зубы, я усиливаю концентрацию внимания, и они снова обретают плотность. К ним бегут стражи.

Инквизиторы теперь в пределах досягаемости той Элиты, что прячется на крышах. Внезапно одного из них невидимая глазу сила вздергивает в воздух — он сдавленно вскрикивает, — и, подняв выше зданий, с высоты бросает вниз. Я морщусь, и мои иллюзии снова расплываются. Это была работа Лусенты. Сверху сыпется дождь из стрел, одна их которых протыкает горло очередного Инквизитора.

«Поторопись, Энцо!». Элита безжалостно и жестоко расправляется с Инквизиторами, и я в отчаянии сжимаю зубы. Мне хочется поскорее убраться отсюда. Я бросаю взгляд на стоящее у первого причала судно.

И вижу Энцо. Теперь всё его лицо скрыто за капюшоном и серебристой маской. Он мелькает в чернильной тьме ночи. Проходит одно мгновение, затем другое. Пора убираться отсюда.

Меня хватает за руку Данте и срывается с места, увлекая за собой. Мы так быстро бежим, что ветер хлещет по щекам. Всего за какие-то секунды мы пересекаем песок и траву и вбегаем в тени установленных у гавани праздничных лотков. Со всех сторон раздаются крики. Я отпускаю удерживаемые мной иллюзии. Энергетические нити возвращаются на свои места, и я охаю, ощутив внезапную пустоту.

Взрывается первое судно.

Взрывная волна сбивает меня с ног. Дрожит земля. Все вокруг кричат. Я прикрываю глаз ладонью, защищая его от ослепительного сияния. Щурясь, смотрю сквозь расставленные пальцы на пылающий ад. Радужный фейерверк расцвечивает ночное небо, демонстрируя наш наводящий страх и ужас триумф. Пламя пожирает палубу судна. Воображение рисует Энцо, поджигающего каждое из судов, его фигуру — тень в ночи.

Грубые руки вздергивают меня на ноги.

— Беги к Посланнику, — шипит Данте и, устремив взгляд на Инквизиторов, смешивается с толпой.

Я пробираюсь сквозь толчею, помня свой следующий шаг: «Встреться в конце площади с Рафаэлем. Он проводит тебя в безопасное место». Воздух наэлектризован энергией — я почти ощущаю запах людского ужаса, — сила потрескивает вокруг меня блестящим водопадом энергетических нитей. Тьма во мне жаждет ее, желает освободиться, и мне приходится подавлять в себе непреодолимое желание заполонить всю площадь иллюзиями монстров из преисподней. Как много силы вокруг! И она пропадает зазря. Я пытаюсь сделать себя невидимой, но меня задевает слишком много людей, и каждый раз, стоит мне накрыть себя иллюзией, как она вновь соскальзывает. В конце концов, я бросаю эту затею и просто продолжаю бежать.

Я не сразу осознаю, что в толпе кто-то радуется происходящему. Люди одобрительно машут в воздухе кулаками и наблюдают за ослепительным представлением с улыбками на лицах. Мне вспоминаются слова Рафаэля: «Пусть Главы Инквизиции полюбуются тем, что случится, когда мы отплатим за свои унижения». Находящиеся здесь люди одобряют действия Молодой Элиты. Аплодируют устроенному ей пожару.

У причалов взрывается второе судно. Затем третье. Неостановимая цепная реакция идет по воде от судна к судну, пока взрывающиеся фейерверки не поглощают всю гавань, превращая ночь в день. Куда ни посмотри — всё оранжево-золотое. Земля трясется от выплескиваемой в небеса энергии. Взрывы, рев пламени, крики тысяч людей — всё это сливается в оглушающий хаос. Такой паники я и вообразить себе не могла. Людской страх наполняет меня, вливается черным и мощным энергетическим потоком.

Мне нужно найти Рафаэля. Пытаясь скрыться от обезумевшей толпы, я поворачиваю за угол и выхожу на узкую аллею. На мгновение я оказываюсь в полном одиночестве. Я почти на месте. Наступаю в лужу, и холодная вода брызжет на лодыжки.

У лица мелькает что-то белое.

Прежде чем я успеваю хоть как-то отреагировать, мою шею обхватывает чья-то рука и припечатывает к стене. Перед глазом мелькают звездочки. Я слепо отбиваюсь.

На мои слабые попытки освободиться отвечают смехом. Я цепенею, узнав голос смеющегося. Мелькнувшее передо мной белое пятно принимает очертания одежд Инквизитора, которые ни с чем другим нельзя спутать.

— Так, так, так, — произносит голос. — Тамуранская девушка.

Я смотрю в лицо Терена.

Нет. Не здесь. Не сегодня.

Этого достаточно, чтобы я спустила с поводка энергию. Я обнажаю в ухмылке зубы, когда красноглазый демон выпрыгивает из стены позади меня, с визгом кидаясь на Терена. Тот вздрагивает, но хватки на моем горле не ослабляет. Его глаза удивленно расширяются.

— Что это? — улыбается он. — В прошлый раз ты не была столь дерзкой. — Он приподнимает арбалет. — Еще одна такая выходка, и я могу решить, что твоей сестре пора умереть. Я дал тебе две недели. — Его улыбка становится жесткой. — И ты опоздала.

— Прости, — поспешно выпаливаю я. Мысли несутся вскачь. — Пожалуйста… не причиняй ей боли. Я не могла найти подходящего времени, чтобы встретиться с тобой. Меня с утра до ночи тренируют. — Я бросаю взгляд на главную площадь. — Если кто-то из Элиты увидит меня говорящей с тобой, то меня убьют и ты не получишь…

Терена совершенно не трогают мои слова. Он продолжает удерживать меня. Его хватка неестественно сильна, а лицо слишком близко.

— В таком случае, — обрывает он меня, — тебе лучше начать говорить. Ты задолжала мне информацию.

Я тяжело сглатываю. Элита наверняка где-то поблизости. Они знают, что я пойду в эту сторону, и если я вскоре не покажусь, меня начнут искать. И найдут здесь.

Пальцы Терена сильно сжимают горло, причиняя боль, и мои руки непроизвольно тянутся к шее. Терен зло сужает свои бесцветные глаза.

— Назови мне их имена.

— Я… — Что я могу сказать ему, не навредив обществу «Кинжала»? Мой мозг лихорадочно ищет решение.

— Я видел, что ты пришла на праздник с консортом из дворца Фортуны, — добавляет Терен. — Я видел его с тобой и раньше. Он один из них?

Нет. Я отрицательно качаю головой, предваряя ложь:

— Он просто меня сопровождал.

Цепкий взгляд Терена блуждает по моему лицу.

— Просто тебя сопровождал, — задумчиво повторяет он.

Глаз заволакивает слезами. «Нет. Пожалуйста, только не Рафаэль».

— Да, он просто меня сопровождал.

Терен издает раздраженный звук.

— Говори. Леди Джемма… тебе знакомо это имя? Тебе известно, почему она участвовала в скачках?

Я опять мотаю головой.

— Кто их лидер?

Нет. Нет. Я не могу этого сказать.

— Я не знаю. Правда, не знаю!

Терен снова сужает глаза. Он поднимает одной рукой арбалет и направляет его прямо мне в глаз.

— Ты лжешь.

— Нет, — выдыхаю я.

— Ты же знаешь, что за твою ложь заплатит Виолетта. Не ты. А твоя сестра. — Он наклоняется ближе, его голос сладок как мед: — Хочешь послушать, что я собираюсь с ней сделать?

Он шепчет мне в ухо, как именно будет мучить ее, перечисляя пытки одну за другой, вызывая у меня рыдания. Я не знаю, что делать. Мысли путаются в голове. Виолетта. Я вновь смотрю на творящийся на площади хаос. Где он держит сестру? Во мне плещется энергия, подпитываемая жутким страхом. Она просится наружу, но я крепко держу ее внутри.

— Прошу тебя… — умоляю я. — Я расскажу тебе всё, что знаю, только дай мне еще одну неделю. Пожалуйста. Нельзя, чтобы меня увидели здесь с тобой. Это не нужно ни тебе, ни мне. — Я осматриваю аллею. — У нас нет времени. Они здесь. Они не могут…

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, Терен поднимает взгляд вверх. Я тоже. И вижу на крышах темные мантии. Меня пронизывает ужас. Элита. Они идут сюда. Они нас увидят. Другие Инквизиторы унимают возникший хаос. У Терена с собой недостаточно людей, чтобы встретиться лицом к лицу с Элитой. Я почти ощущаю, как он взвешивает возможные варианты, решая, успеет ли вытащить из меня ответы на интересующие его вопросы до того, как за мной придут.

«Пожалуйста. Пожалуйста, отпусти меня!».

Покончив с колебаниями, Терен хватает меня за ворот платья и притягивает ближе.

— У тебя три дня, — тихо говорит он. — Если ты снова нарушишь свое слово, я всажу стрелу в горло твоей сестры. И ей очень повезет, если это будет первым, что я сделаю. — Он улыбается, сверкая в ночи белыми зубами. — Мы можем быть врагами, Аделина, или можем быть лучшими друзьями. Поняла?

Это всё, что он говорит. Взглянув на крыши, я вижу присевшего на корточки Данте. Он смотрит на нас сквозь прорези в маске, натянув тетиву.

Мелькает сапфировая ткань, и кто-то сбивает Терена с ног, освобождая меня. Я хватаюсь за стену. Передо мной сплелось белое с синим — Терен скидывает с себя напавшего на него Энцо и вскакивает на ноги. Оба встают лицом к лицу. У Энцо в руках клинки.

— Жнец! — восклицает Терен, направляя арбалет на принца и доставая меч. — Всегда приходишь на помощь мальфетто?

Клинки Энцо раскаляются сначала докрасна, потом — добела. Он бросается на Терена прежде, чем тот успевает выстрелить из арбалета, целя кинжалами в глаза. Терен уходит из-под ударов с шокирующей меня легкостью и выписывает мечом полукруг, чуть не задевая грудь Энцо. Вырвавшееся из ладоней принца пламя обволакивает обоих огненным коконом. Сквозь это палящее марево я вижу, как Терен и Энцо скрещивают мечи.

Огонь странно действует на Терена. Его кожа сгорает, но мгновенно восстанавливается, гладкая и невредимая. Я холодею при виде этого. Это явно не игра света — пламя на самом деле не причиняет ему вреда.

Такое невозможно. Если только он не…

— Беги! — кричит мне Энцо.

Клинки мечей скрещиваются, сталь ударяется о сталь. Снова и снова. Прилетевшая сверху стрела вонзается Терену чуть ниже шеи. Он охает от боли, но, к моему ужасу, обхватывает ее и, выдернув без усилий из тела, отбрасывает в сторону. Рана тут же, за секунды, затягивается, пока от нее не остается лишь пятно крови.

Терен — Молодая Элита.

Придя в себя от шока, я несусь прочь. Подняв взгляд, мельком вижу Лусенту, натянувшую тетиву лука и пытающуюся понять, куда в Терена стрелять.

Грубая ладонь обхватывает мое предплечье. Повернувшись, я смотрю прямо в серебристую маску Элиты.

Данте.

— Может, сделаешь нас невидимыми, чтобы мы могли убраться отсюда?

В его голосе слышится что-то такое, от чего у меня по спине пробегает холодок. А что-то в его взгляде говорит мне о том, что он видел гораздо больше, чем мне бы того хотелось.

Вокруг нас крики и паника, в гавани ревет бушующее пламя фейерверков. Я заставляю себя сделать то, о чем говорит Данте, — обволакиваю нас иллюзией невидимости и следую за ним к ближайшему входу в катакомбы. Позади нас Энцо уже и след простыл, он исчез так же быстро, как появился. В моих ушах всё еще звучит голос Терена:

«Три дня».

Они были лучшими друзьями, не ведая о том, что им суждено стать врагами. Губительная правда вскоре всё расставит по своим местам.

— «Братья по огню», Эдтаре.

Аделина Амутеру

Я отдыхаю в своей комнате.

На улицах города люди выступают за и против короля, за и против Элиты.

Меня приходят проведать служанки, чтобы убедиться, что ночью меня не ранили, но я отсылаю их прочь и остаюсь лежать в постели, укутавшись одеялами. Каждый раз, как они подходят к моей спальне, я вздрагиваю от мысли, что это Данте, узнавший о моем предательстве и желающий меня убить. Один раз до меня доносится из коридора голос Энцо: он спрашивает слуг, в порядке ли я. Джемма пытается вытащить меня из постели, но я не поддаюсь. Я так и лежу, пока солнечные лучи не передвигаются на другую сторону комнаты. В голове сменяют друг друга воспоминания о Виолетте вперемешку с ужасными картинами того, что обещал с ней сделать Терен.

У меня всего три дня. Три дня для того, чтобы или рассказать Элите правду, или окончательно ее предать.

Я в красках вспоминаю, как на плече Терена заживала рана от стрелы Данте. Терен одержим мыслью уничтожить всю Элиту, истребить всех мальфетто, хотя сам такой же. Я долго обдумываю эту мысль, но никак не могу найти в ней смысла. Ничего удивительного, что Энцо даже не пытался атаковать Терена в день моего сожжения. Ничего удивительного, что Элита и раньше не нападала на Терена.

Сквозь потрясение медленно просачивается отчаяние. Если даже Элита не может причинить Терену вред, то что уж говорить обо мне.

Из раздумий меня вырывает Рафаэль, который приходит на закате.

— Ты проснулась, — мягко произносит он. — Одевайся и идем со мной.

Меня тянет рассказать обо всём Рафаэлю — об угрозах Терена, о том, что он удерживает мою сестру, о его предложении. «Вы можете помочь мне! Мы можем все вместе спасти мою сестру!». Но каждый раз думая об этом я медлю. Цель Элиты — захватить трон. Спасение Виолетты из лап Инквизиторов будет значительным и опасным отклонением от нее. Достаточно ли я важна для них, чтобы они рисковали из-за меня всей своей миссией? Кроме того, я понятия не имею, где моя сестра. Терен может убить ее прежде, чем мы ее найдем.

Рафаэль внимательно наблюдает за мной. Надеюсь, он не понимает, почему так сильно меняется моя энергия.

— Пришло время? — слабо спрашиваю я.

— Да, — кивает он.

Поперек горла встает ком. Я так ждала этого дня. А теперь не уверена, хочу ли этого.

Уже почти отвернувшись, Рафаэль снова оглядывается:

— Я знаю, прошлой ночью ты сильно испугалась, — говорит он. — Это нормально, Аделинетта. Никто тебя ни в чем не упрекнет.

Он думает, что я плохо чувствую себя из-за вчерашних убийств, из-за того, что на меня напал Терен. Он не знает того, что сказал мне Инквизитор. Молча кивнув, я опускаю взгляд.

Мы идем с Рафаэлем по теперь уже знакомым мне коридорам, выходим во двор и спускаемся в грот. В полном молчании.

Второй раз за всё время я вижу всю Элиту в сборе. Не хватает только Энцо. Как только я вижу, что его нет, меня охватывает паника. Я пытаюсь себя успокоить: он, наверное, в королевском особняке или собирает своих покровителей, или… Что если Терен раскрыл его личность? Что, если сейчас за ним гонятся Инквизиторы?

Рафаэль кивком головы показывает мне выйти вперед. Я послушно делаю несколько шагов, отходя от него. Все члены общества «Кинжала» смотрят на нас. Джемма и Мишель — с улыбками. Я натянуто улыбаюсь им в ответ. Стоящий в другом конце грота Данте глядит на меня мрачно и зловеще. Я пытаюсь не обращать на него внимания, но выражение его лица напоминает мне о словах Терена и к горлу подступает тошнота. О чем он думает? Что он видел? Я вглядываюсь в лица остальных. Они что-нибудь знают?

Подойдя ко мне, Рафаэль протягивает мне аккуратно сложенную ткань и снова отходит в сторону. В ткань завернута и серебристая маска. Я в полной тишине достаю ее и держу перед собой. Им пока ничего не известно.

Мои руки безудержно дрожат. В груди восторженно замирает сердце. Это моя маска, моя мантия. С этого дня я буду одной из них. Впервые в жизни я принята другими людьми.

Однако восторг тут же сменяется страхом.

— Повторяй за мной, — говорит Рафаэль.

Я безмолвно киваю. В горле пересохло. Слова Рафаэля эхом прокатываются по гроту:

— Я, Аделина Амутеру…

«…за твою ложь заплатит Виолетта. Не ты. А твоя сестра».

— … клянусь верой и правдой служить обществу «Кинжала». Наполнять сердца тех, кто правит Кенетрой, страхом…

«Я расскажу тебе всё, что знаю, только дай мне еще одну неделю. Пожалуйста».

— Не зная снисхождения забирать то, что принадлежит нам по праву. Сделать так, чтобы каждый мужчина, женщина и ребенок узнали о силе Элиты.

«У тебя три дня. Если ты снова нарушишь свое слово, я всажу стрелу в горло твоей сестры».

— Если же я нарушу свою клятву, пусть заберут у меня то, что я приняла при вступлении.

Я повторяю за ним слова. Каждое из них. Внутри меня кружит тьма. «Если же я нарушу свою клятву, пусть заберут у меня то, что я приняла при вступлении».

Закончив, Рафаэль склоняет голову.

— Добро пожаловать в общество «Кинжала», — улыбается он. — Белая волчица.

* * *

Позже я переодеваюсь в красное струящееся платье и снова иду вместе с Джеммой в грот. Элита уже собралась там вместе с незнакомыми мне аристократами — покровителями? — и несколькими консортами из дворца Фортуны. Члены общества «Кинжала», облачившись в кенетреанские наряды для торжественных случаев, сидят посреди подземной гостиной на поставленных в круг диванах. Они общаются, не обращая внимания на подносы с виноградом и винами. Несмотря на напряженные разговоры, в воздухе отчетливо ощущается радость, испытываемая Элитой и богато одетыми незнакомцами: их цель близка. Это ощущение радости мало сочетается со стоящими вдоль стен урнами с прахом. Со всех сторон слышны тихие, возбужденные разговоры. Я смотрю на всё это, как на красочный сон. Всё это кажется мне нереальным. А где-то за этими стенами возвышается Башня Инквизиторов.

Ну как мне отсюда сбежать?

Я нахожу взглядом среди собравшейся Элиты Энцо. Рафаэля нигде не видно. «Возможно, он не придет на эту встречу, или занят», — пытаюсь я сама себе объяснить его отсутствие.

— Аделина, — прорывается сквозь вихрь моих мыслей голос Джеммы.

Улыбнувшись, она ведет меня к сидящей в середине гостиной Элите. Незнакомцы бросают на меня любопытствующие взгляды. Я тоже разглядываю их и только одно лицо нахожу знакомым — мадам из дворца Фортуны сегодня наряжена в шелковое золотисто-синее платье.

— Это наши знатные покровители, — шепчет мне Джемма, когда мы садимся на диван. — Им не терпится с тобой познакомиться.

Значит, именно эти люди поддерживают Энцо и хотят возвести его на трон. Оживленно болтая, Джемма представляет меня им, в особенности — своему отцу. Я с улыбкой знакомлюсь с каждым из них, ощущая на себе долгие оценивающие взгляды. С другой стороны круга, откинувшись на спинку дивана и скрестив ноги в сапогах на низеньком столике, с бокалом вина сидит Энцо. Его лицо частично скрыто маской. Мимолетно взглянув на меня, он возвращается к своей беседе.

— Я слышал, что король не может отменить Турнир, — говорит один из покровителей Энцо. — Сделав это, он выставит себя дураком перед народом и покажет свою слабость. Согласно традиции он обязан появиться на Турнире вместе с королевой.

— И сам себя загонит в угол, как нам того и нужно, — добавляет другой.

— Твоя создательница иллюзий может провести нас во дворец? — спрашивает третий. Он вперивает в меня свой взгляд, и мне становится не по себе. — Люди готовы к перевороту, особенно после вчерашнего представления. Мы можем начать действовать до Турнира, прямо сегодня.

Энцо отрицательно качает головой.

— Моей сестры не будет рядом с королем. Их покои находятся в противоположных концах дворца. Аделина недостаточно владеет своей силой, чтобы удерживать иллюзии так долго и в таких стесненных условиях. Турнир — самое подходящее для этого место.

Остальные начинают разгоряченно перешептываться.

Мишель, словно извиняясь, приподнимает в сторону Энцо свой бокал вина:

— Если бы я только мог переносить живых, то с превеликим удовольствием сбросил бы для тебя королевскую семейку с обрыва.

Раздаются смешки.

Лусента, накручивающая на палец светлую прядь волос, закатывает глаза:

— А я остаюсь при своем: давайте забудем о спасении этой чертовой страны, уплывем в Бельдайн и будем жить как короли. Там народ знает, как нужно обращаться с мальфетто!

Все разражаются смехом, а Мишель с нежностью подтрунивает над бельдийским акцентом Лусенты.

Я скованно наблюдаю за всем этим, пытаясь вести себя естественно.

— Однажды он сможет, — тихо говорит мне Джемма.

Я вздрагиваю от ее голоса, а затем осознаю, что она, должно быть, думает, что я сбита с толку разговором.

— Я о Мишеле. Однажды он поймет, как переносить живые создания. Он говорит, что пока ему мешает это сделать энергия души.

Энергия души. Если бы Мишель взглянул на энергию моей души, то что бы он увидел?

Я слышу, как кто-то вновь упоминает меня:

— А она сможет управлять своими иллюзиями на Турнире? — интересуется один из покровителей у Энцо.

— Да, Ваше Высочество, сможет ли она управлять ими до самого конца миссии?

— Мы хотим демонстрации.

— Аделина, — внезапно говорит Энцо, переведя взгляд на меня. Вельможи тоже оборачиваются ко мне.

Я моргаю, застигнутая врасплох.

— Да?

— Создай для нас иллюзию человека.

Я медлю, волнуясь. Затем глубоко вздыхаю и сосредотачиваюсь на тьме внутри себя. Медленно сплетаю в воздухе лицо Энцо — те же глаза, нос, губы, волосы, узкий шрам на щеке. Аристократы перешептываются. Лицо получается недостаточно хорошо: некоторые детали недоработаны, глаза стеклянны и лишены искры человеческих чувств, текстура кожи не идеальна. По иллюзии проходит легкая рябь. Время от времени она становится прозрачной. В тесном помещении сразу будет очевидно, что это не человек. Но для нас хватит и этого. Я еще мгновение удерживаю иллюзию, а потом отпускаю.

Энцо улыбается мне.

— Когда наступит Турнир Штормов, — произносит он, — король с королевой объявят начало скачек, после чего будут наблюдать за ними с ближайшего места, дающего наилучший обзор. Благодаря твоим иллюзиям Джемма сможет подъехать к королю и королеве и выстрелить. Справишься?

Этими словами Энцо дает всем понять, что я приму участие в последней миссии. Мое сердце трепещет в груди, а потом болезненно сжимается — мне снова вспомнились слова Терена.

— Да, — отвечаю я.

Аристократы взбудоражены. Энцо обменивается с ними довольными улыбками и чокается бокалами, но даже здесь, в безопасности грота, в окружении покровителей, в нем ощущается какая-то зажатость и тревожность человека, озабоченного другими проблемами.

А может ли он чувствовать что-то подозрительное во мне? Слава богу, тут нет Рафаэля, способного видеть мою вихрящуюся темную энергию. Наверное, он сегодня с клиентом.

Пряное вино слегка снимает мое беспокойство, и я неосознанно протягиваю бокал, чтобы консорт вновь его наполнил.

— Ты кажешься не таким уж и радостным, — тихо говорю я Энцо, когда его беседа с покровителями ненадолго прерывается.

Он смотрит на меня некоторое время, обдумывая ответ, а потом решает плавно его обойти:

— Душа просит праздника, Аделинетта? — кивает он на консорта, уже второй раз наполняющего мой бокал. От звуков моего уменьшительно-ласкательного имени из его уст сердце начинает биться как сумасшедшее. — Осторожнее. Это крепкое вино.

Он прав. Но вино придает мне храбрости, помогает забыться.

— Я Белая волчица, — отвечаю я. — Это стоит хорошенько отпраздновать.

Уголки губ Энцо изгибаются в улыбке, и я чувствую возрастающее и непреодолимое притяжение к нему. Как мне сказать ему об Инквизиции?

Принц обводит взглядом Элиту.

— Ты права. — Он поднимает свой бокал, и вельможи вторят его движению. — За Белую волчицу! — провозглашает он тост, глядя на меня. — И за начало новой эры!

Джемма, наклонившись, делает глоток из моего бокала.

— Он тебе нравится, — поддразнивает она меня, ощутимо ткнув кулаком в ребра.

Поморщившись, я отпихиваю ее локтем и шиплю:

— Тише.

Джемма озорно смеется, видя выражение моего лица, отодвигается и босая запрыгивает на диван. Охнув, я не могу сдержать улыбки. Конечно же, она дурачится.

Энцо удивленно переводит на нее взгляд, и Джемма скрещивает руки на груди:

— Я тренируюсь, Жнец, — заявляет она. — Смотри!

Сузив глаза, она указывает на него пальцем. Я с любопытством наблюдаю за ней.

— Ты! — велит она. — Подай мне лимонную дольку!

Энцо выгибает бровь.

— Нет, — спокойно отвечает он, и покровители хохочут. Отец Джеммы снисходительно улыбается.

Джемма и сама смеется, а потом, возведя глаза к потолку, плюхается обратно на диван.

— Ну ничего, подождите, — говорит она. — Мужчины не намного сложнее животных. Я узнаю, как ими управлять.

Ее выходка вызывает у Энцо нежную улыбку, и его напряжение немного спадает.

— Я ничуть не сомневаюсь в этом, Звездная воровка, — отвечает он, и ее лицо озаряется ослепительной улыбкой.

Со стороны Элиты и покровителей снова раздаются смешки. А я пытаюсь подавить в себе зависть к Джемме, смеющейся вместе с отцом.

Вдруг хлопает в ладоши девушка-консорт.

— Игра! — восклицает она и передает нам длинные золотые цепочки.

Мне не знакома эта игра, но другим, видимо, она хорошо известна: кто-то присвистывает, а кто-то ахает. Заметив мой растерянный взгляд, девушка с улыбкой объясняет:

— Наденьте цепочку на того, к кому вы неравнодушны. Выигрывает тот, у кого окажется больше всего цепочек.

Все кричат и громко смеются. Джемма выхватывает цепочки из чужих рук, пытаясь забрать их все себе, но Лусента подбрасывает их в воздух и порывом ветра играюче сбивает Джемму на диван. Аристократы восхищенно хлопают, переговариваясь о том, как Элита продемонстрирует свои силы на Турнире. Несколько консортов надевают цепочки на Мишеля, и он расплывается в широченной улыбке. Даже Данте, как всегда хмурый, позволяет девушке-консорту надеть на себя цепочку и обнимает ее рукой за талию.

Джемма отдает свою цепочку мне, как и один из мужчин-консортов. Зардевшись, я смеюсь. Энцо невозмутимо наблюдает за нами, погрузившись в свои мысли и накрутив свою цепочку на пальцы.

— Ну же, Ваше Высочество! — взывает к нему Мишель, обернув три цепочки вокруг руки. — Отдайте кому-нибудь свою цепочку, если только, конечно, не обожаете больше всех себя самого, — усмехается он.

Снова взрыв беззаботного смеха. Улыбнувшись Мишелю, Энцо подбрасывает свою цепочку в воздух:

— Лови, — отвечает он.

Мишель взмахивает ладонью в сторону цепочки, та испаряется в воздухе и материализуется на его запястье. Он скидывает ее с руки и с победной ухмылкой надевает на шею. Энцо отсылает консортов, пытающихся отдать ему свои цепочки, и наблюдает за развернувшимися баталиями, где каждый с энтузиазмом хочет урвать себе побольше цепочек.

Никто из играющих не знает, что в это мгновение творится у меня в голове. Никто из них не знает, что в то время как они празднуют, я думаю о том, что делать с Тереном и как проникнуть в Башню Инквизиторов, чтобы спасти сестру. Как я думаю о том, как всех их предам.

Я покачнулась. Никто этого не замечает, кроме развернувшегося ко мне Энцо. Отставив бокал, я делаю глубокий вдох, но это не помогает. В животе набухает тьма, жадно подпитывающаяся страхом. Мне невыносимо здесь находиться. Я хочу уйти.

Лишь через секунду я осознаю, что Энцо встал. Подойдя, он протягивает мне руку в перчатке и помогает подняться. Снова покачнувшись, я прислоняюсь к нему. Смех затихает, и все смотрят на нас.

— Тебе нехорошо, Аделина? — спрашивает Джемма.

Мне трудно сосредоточиться, поэтому ответить не получается. Энцо уводит меня, обняв одной рукой и бросив остальным:

— Продолжайте праздновать. Я скоро вернусь. — И, понизив голос, говорит мне: — Похоже, тебе необходимо отдохнуть.

Я не возражаю. Когда звуки веселья затихают и слышно лишь эхо наших шагов, я медленно оживаю. Тьма унимается, и сердце бьется в унисон с сердцем Энцо. Кожа от соприкосновения с рукой принца горит. Ноги слабы, но Энцо крепко держит меня, не давая упасть. Я ему по плечо и чувствую себя совсем маленькой.

— Кажется, я всё еще не отошла от прошлой ночи, — тихо извиняюсь я. Это хорошее оправдание моему состоянию.

— Не извиняйся, — отвечает Энцо. — Терен не тот Инквизитор, о котором с легкостью можно забыть.

Я поднимаю на него взгляд. Меня мучает любопытство.

— Твой огонь не причинил ему вреда. Тебе было известно… о его способности?

— Я с детства его знаю, — помедлив, отвечает Энцо. И в его голосе сквозит сочувствие к Терену. — Он единственный из Элиты, кого не чувствует Рафаэль.

Рафаэль.

— Где он сегодня?

— Мадам передала мне, что Рафаэль был вызван на дом к одному из клиентов. Я уверен, что с ним всё хорошо. — Однако что-то в его тоне дает мне понять, что к этому времени Рафаэль должен был уже вернуться.

Я опускаю взгляд, пытаясь не думать о худшем.

Мы доходим до стены, открывающей дверь к дворцовым фонтанам. Моросит дождь, ночной воздух прохладен. Я достаточно пришла в себя, чтобы дальше продолжить путь одной. Остановившись, я наслаждаюсь тихим танцем дождя на моей коже. Энцо терпеливо ждет. Я поднимаю лицо к небу и закрываю глаз. Капли дождя холодят, и голова проясняется. Край платья мокнет на влажной траве.

— Мне уже лучше, — говорю я, и почти не кривлю душой.

Энцо любуется поблескивающей от дождя ночной красотой, думая о чем-то своем. Наконец он поворачивается ко мне. Я вижу, что он хочет спросить, что меня тревожит, словно знает, что дело не только во вчерашней ночи, как утверждаю я.

«Могу ли я открыться тебе? Отвернешься ли ты от меня, узнав обо всём?».

Энцо молча смотрит на меня. Его лицо окружено влажным золотистым ореолом от светильников на дворцовой стене, в темноте поблескивают капельки воды на его волосах. Он поразительно красив. Не так, как Рафаэль, его красота другая — темная, яркая, опасная и даже пугающая, — но я вижу в нем нежность и растущее желание. И что-то таинственное в глазах.

Выпитое вино придает мне храбрости. Я порывисто снимаю свою золотую цепочку и надеваю ее на Энцо. Руки слегка касаются его темно-красных волос, его кожи на шее. Я почти ожидаю, что Энцо меня оттолкнет, но он не делает этого. Не останавливает меня. Его глаза — расплавленная тьма с мерцающими алыми искрами, обрамленная длинными ресницами, прекрасная и полная чувств и желания.

Я сглатывают, осознав вдруг, какую страсть вызываю. Затем поднимаюсь на носочки, мягко тяну цепочку на себя и касаюсь своими губами губ Энцо.

И так и застываю на секунду, потрясенная своим собственным порывом. Энцо никак не реагирует на поцелуй. К моему удивлению и смятению, я не чувствую прилив тепла от нашего с ним соприкосновения. Всё совершенно не так, как было на празднике Весенних Лун, когда Энцо меня поцеловал. В его сердце страх. Он сдерживает свою энергию. Понимание этого возвращает меня к реальности. Какая я глупая! Тот поцелуй был необходимостью, частью нашего прикрытия. Вот и всё. Я отстраняюсь. Дождь холодными каплями танцует на моем лице. Глупо, как глупо. У меня нет сил вести себя подобающе — слишком много мыслей в голове, и я жутко устала от них. И мне слишком стыдно смотреть Энцо в глаза, поэтому я просто делаю шаг от него.

Он останавливает меня, положив ладонь на мою поясницу. Я замираю, дрожа. На ресницах Энцо поблескивают капли дождя. Другой рукой он приподнимает мой подбородок. Я лишь на секунду успеваю взглянуть на него, прежде чем он накрывает мои губы своими. А потом целует меня, по-настоящему целует — страстно и жадно.

Меня опаляет жар, он заполняет меня, течет огнем по венам так стремительно, что я не могу дышать. Я открываю рот, пытаясь вздохнуть, но Энцо снова овладевает моими губами. Его ладонь нежно гладит мою щеку, и несмотря на то что он сдерживает свою смертоносную силу, я ощущаю, как она бурлит внутри него.

Толкнув меня к стене, он прижимается ко мне всем своим телом, и все мысли мгновенно вылетают у меня из головы. Поднявшись на носочки, я обвиваю его шею руками. Льну к нему и чувствую сквозь камзол и рубашку его грудь, его крепкое мужское тело.

От поцелуя затуманивается разум. Моя рука соскальзывает с затылка Энцо и ложится на неприкрытую рубашкой кожу спереди на шее. Я отодвигаю ткань рубашки, еще больше обнажая его бронзовую кожу, открывая сначала ключицы, а затем и изгиб плеча. Пробегаюсь пальцами по шраму на нем. Энцо обхватывает мою руку и прижимает к стене у меня над головой. Он с поцелуями опускается вниз по моей шее, и от каждого прикосновения его губ по коже кругами расходится тепло. У меня подгибаются колени. Я бы упала, если бы он меня не держал. Влажные юбки задираются, оставляя на ногах влагу. Я ощущаю руки Энцо. Нежную кожу перчаток на моей собственной коже. По телу снова прокатывает волна жидкого огня, и я уже ни о чем больше не могу думать. Крошечные капли дождя льдинками кусают разгоряченную кожу. Я наслаждаюсь этим контрастом. Приоткрыв ресницы, вижу пар, вырывающийся у меня изо рта и колечками поднимающийся в ночное небо. Пальцы ног начинает странно пощипывать. Мысли путаются, но я понимаю: я теряю контроль над своей силой. Нити энергии просачиваются из моей груди, тянутся к сердцу Энцо и сплетаются с его собственными нитями, обволакивая их тьмой.

Меня пронзает понимание, что это опасно, и, собравшись с силами, я подчиняю свои иллюзии себе.

— Остановись, — шепчу я, отталкивая Энцо.

Он тут же отстраняется, забирая с собой и жар своей энергии. Телу становится холодно. Энцо выглядит растерянным, как будто не совсем понимает, что только что произошло. Он жадно вглядывается в мое лицо, будто не узнавая. А на меня, стоило всему закончиться, снова обрушиваются мучительные мысли. Я чувствую слабость и тошноту. Кожу пощипывает. Что моя энергия пыталась сделать? Я до сих пор ощущаю, как ее нити жаждут опутать Энцо.

— Мне еще нет семнадцати, — выдавливаю я. — Я не могу себя отдать.

— Конечно, — кивает Энцо, очнувшись и словно узнав, наконец, меня. Уголки его губ изгибаются в легкой, извиняющейся улыбке. — Тогда не будем гневить богов.

Мы покидаем двор и молча идем по коридорам дворца. Я слышу лишь собственное сердце, стучащее в такт нашим шагам. Когда мы подходим к двери моей спальни, принц не задерживается ни на секунду. Учтиво поклонившись, он желает мне спокойной ночи. Я провожаю его взглядом, пока он не заворачивает за угол и не исчезает из вида. Потом захожу в спальню.

В комнате темно. Отблеск от бьющего по стеклу дождя рисует на стенах движущиеся тени. Я некоторое время стою у двери, вспоминая наш с Энцо поцелуй. Мои щеки горят. Тянутся долгие минуты. Не знаю, как долго я так стою. Неужели я и правда провела пальцами по его коже, по ключице, по обнаженному плечу? Неужели и правда моя энергия вышла из-под контроля, жаждая его оплести?

Мне нужно ему всё рассказать.

Теперь я Элита. Теперь я могу рассказать обо всём обществу «Кинжала». Энцо доверился мне, признавшись, что их с Тереном связывает что-то с самого детства. Если я кому и должна рассказать о словах Терена, так это — ему. Сама не осознавая того, я иду к двери. Выхожу из спальни и направляюсь обратно в грот. У меня никогда не будет лучшей возможности, чем эта.

Небеса уже совсем почернели, свечи на стенах зажжены, и по крышам размеренно стучит дождь. Я иду по ведущим в грот коридорам, и до меня доносятся разговоры и смех. Все еще там, и, судя по всему, вино льется рекой. Мои руки дрожат.

Дойдя до грота, я останавливаюсь за последней колонной. Отсюда виден весь зал. Краем глаза замечаю темно-красные волосы Энцо. Мое сердце гулко бьется в груди. «Теперь я одна из них. Они — мои друзья и союзники. Они заслуживают знать правду».

Уже начав выходить из-за колонны, я застываю.

Данте отводит Энцо в сторону. Они обмениваются несколькими словами, а потом Данте кивает на коридор. Они идут в моем направлении, чтобы уединиться и побеседовать наедине. Я напрягаюсь. Они увидят меня тут. Не знаю почему — из страха, любопытства или подозрений, — я отступаю в тень и накрываю себя покровом невидимости. Сплетаю поверх себя иллюзию пустого коридора, полностью сливаясь с тенями у стены и колонны. После чего задерживаю дыхание.

О чем они говорят?

Рядом без предупреждения появляется призрак отца, его раздробленная грудь вздымается, рот изогнут в неприятной ухмылке. Он кладет скелетообразную руку на мое плечо и указывает на приближающихся Энцо и Данте. «Видишь это?» — шепчет он в мое ухо, отчего внутри меня всё леденеет. — «Давай послушаем, чем враги ответят на твою любовь».

Я не хочу обращать на него внимания, но когда Данте с Энцо выходят в коридор и останавливаются в нескольких метрах от меня, я слышу их разговор. И говорят они обо мне.

И Моритас поднялась из Подземного Мира с такой яростью в глазах, что все видящие ее падали на колени и рыдали, моля о прощении. Но Моритас не желала никого прощать. Она воззвала к земле, и та задрожала, и горы обрушились, погребя под собой деревню, обратив все в прах и камень.

— «Запись о разрушении на Острове Теаца», сделанная капитаном Икацара Теруне.

Аделина Амутеру

Сердце так громко бьется в груди, что я молюсь о том, чтобы его не было слышно.

— … проблема в том, что ее узнали, — говорит Данте.

Меня трясет от злости от одного лишь звука его голоса, который приносит воспоминания обо всех угрозах Паука.

— И не только узнали. Я видел, как они говорили друг с другом. — Он хмурится. — Она рассказала тебе, о чем они говорили?

— Он прижимал ее к стене. Она пыталась его атаковать.

Данте скрипит зубами.

— Они говорили гораздо дольше. Где она сейчас?

— Отдыхает.

Данте ждет дальнейших объяснений, но Энцо молчит, и тогда он злобно продолжает:

— Раньше ты убивал таких, как мы, если они подвергали опасности нашу группу.

Энцо ничего не отвечает. У него такое выражение лица, словно ему напомнили о том, о чем он предпочел бы забыть. Мои руки сжимаются в кулаки.

— Ее присутствие здесь подвергает нас всех опасности, — злится Данте. — До Турнира Штормов осталось всего несколько дней, нельзя допустить, чтобы Аделина была снова узнана.

— Может быть, лишь с ее помощью нам удастся приблизиться к королю и королеве.

— Может быть, она предательница. Разве не странно то, что Инквизиторы запретили мальфетто участвовать на Турнире в тот же самый день, когда Аделина вопреки твоей воле пошла смотреть скачки?

— Если бы она хотела нас предать, тут повсюду бы уже были Инквизиторы. — Энцо складывает руки за спиной. — Нас бы уже всех давно схватили.

— Дело только в этом, Ваше Высочество? — искоса смотрит на него Данте.

Энцо сужает глаза.

— На что ты намекаешь?

— Я видел, как ты провожал ее. Подозрения есть у всей Элиты, но я-то знаю тебя годы… И всё вижу по твоему лицу.

— Тут нечего видеть.

— Она напоминает тебе Дафну, да? Ее тамуранское личико?

Я обмираю. Дафна. Кто это?

Сквозь охватившее меня оцепенение чувствую поднимающуюся в сердце Энцо ярость, неукротимую и желающую излиться наружу. Я охаю, ощущая силу его энергии, и тут же зажимаю рот рукой. Сердце колотится как сумасшедшее.

— Ты ступил на опасную почву, — угрожающе тихо произносит Энцо.

Данте колеблется, на секунду потеряв решимость. Затем хмурится и продолжает совсем другим тоном, в котором удивительным образом заносчивость и враждебная напористость сменяются искренним беспокойством:

— Пойми, мы все любили Дафну. Я не знаю ни одного не-мальфетто, кто был бы лучше ее. Она выходила меня… без нее бы я умер. Думаешь, я не знаю, сколько раз ты оставлял дворец Фортуны и свои особняки, чтобы повстречаться с ней? Думаешь, мы не знаем, что ты хотел жениться на ней?

Жениться на ней?

Голос Данте ожесточается:

— Думаешь, я не скорблю по ней? Не хочу убить за нее каждого Инквизитора в этом городе?

Энцо с каменным лицом молча слушает его. Он поставил вокруг своей энергии стены, отрезав меня от своих эмоций. Я с трудом удерживаю над собой покров невидимости. «Почему ты не назовешь его лжецом, Энцо? Потому что, конечно же, это всё правда». Не удивительно, что Энцо порой смотрит на меня так, будто видит перед собой другую. Он и видит другую. Девушку, которая когда-то была жива, которую он когда-то любил и которую любит до сих пор.

Данте наклоняется вперед, внутри него плещется злость.

— Аделина — не она. Да, я согласен, в ней есть огонь, и она красива даже несмотря на метку. Но они совершенно разные, Жнец. И я могу сказать тебе совершенно точно, что в то время как Дафне доверяли все, твоей новой девчонке не доверяет никто. Мы все просто терпим ее. — Умолкнув, Данте поднимает два пальца. — Она нарушила твой приказ и общалась с твоим врагом. Ты и за меньшее убивал. Ты прощаешь ей то, что не простишь никому другому. Ты размяк. Я не люблю подчиняться, однако подчиняюсь тебе. Не для того я столько лет выполнял твои приказы, чтобы теперь смотреть на то, как ты теряешь голову из-за девчонки, напоминающей тебе твою мертвую возлюбленную.

Энцо прожигает Данте таким взглядом, что тот невольно отступает назад.

— Я прекрасно осознаю, — очень тихо отвечает принц, — кем Аделина является, а кем — нет.

— Не тогда, когда вам мешают трезво мыслить вспыхнувшие к ней чувства, Ваше Высочество.

— Мои чувства — не твое дело.

— Мое, если они отвлекают тебя от достижения нашей цели.

Энцо зло щурится.

— Она ничего для меня не значит, — отрывисто отвечает он, небрежно взмахнув рукой. — Во всяком случае, не больше любого нового члена нашего общества. Она — часть наших планов.

Лед в его голосе отзывается болью в моей груди. Рвет мое сердце.

Данте фыркает.

— Если это так, то тебе не составит труда прислушаться к совету другого члена твоего общества. — Он указывает на себя.

— И что же ты советуешь?

— Я обещаю, что буду терпеть ее столько, сколько будешь терпеть ее ты. Используй ее, как пожелаешь. Но когда наиграешься с ней и сядешь на трон, избавься от нее. Она недолго будет тебе верна.

Я дрожу, ощущая, как проснувшиеся в сердце Энцо тьма и ярость затмевают радость и смех празднующих рядом покровителей и Элиты, как его гнев заполняет коридоры и грот.

— Я ценю твою заботу обо мне, — медленно и раздельно произносит Энцо не предвещающим ничего хорошего тоном. — Но больше говорить на эту тему не намерен. Этот разговор окончен.

— Как вам будет угодно, Ваше Высочество, — неприязненно отвечает Данте. — Возможно, вы приговорили нас всех.

Он разворачивается и возвращается в грот. Оставшись в коридоре, Энцо задумчиво провожает его взглядом. В моей груди словно проворачивают нож — так больно осознавать, что, возможно, он обдумывает слова Паука.

Наконец Энцо тоже присоединяется к празднующим. Я же сижу возле входа в грот, дрожащая и укрытая покровом невидимости, одинокая, в то время как рядом все веселятся. Слова, заготовленные для Элиты, тают на языке. От воспоминаний о недавнем поцелуе с Энцо меня бросает в холод и дрожь.

Я не чувствую злости. Не чувствую зависти. Я чувствую лишь… пустоту. Невыносимую, пробирающую до костей потерю. Доносящиеся до меня остроты Джеммы и смех покровителей почему-то теперь неприятны. «Джемма по-дружески относилась к тебе. Рафаэль взял тебя под свое крыло». Я отчаянно цепляюсь за эти мысли в поисках успокоения и попытках убедить себя, что Данте лгал. Не получается.

Они хорошо относятся ко мне только потому, что я им нужна. Как и Энцо. Это доброта, вызванная обстоятельствами. Разве бы они дружили со мной, будь я им бесполезна?

Я нахожу в себе силы встать и пойти в спальню. Вокруг меня кружат иллюзии. Если бы кто-то шел мне навстречу, то заметил бы постоянное движение в воздухе и странные тени, скользящие по коридору.

Я вхожу в свою спальню, затворяю дверь, отпускаю иллюзии и падаю на колени в изножье кровати. И только тогда даю волю эмоциям. По лицу ручьями текут слезы. «А я думала, что могу всё им рассказать!».

Проходит время. Минуты, часы — я не знаю. Лунный свет, льющийся в окна, переместился. Я мысленно оказываюсь в своей детской спальне, спрятавшаяся от отца. Потом у перил на лестнице — слушающая, как отец продает меня гостю. Или слушающая, как Данте обвиняет меня перед Энцо. Они говорят обо мне. Они всегда говорят обо мне. Я изменила свою жизнь, но не избежала своей судьбы.

Из стены выходит призрак отца. Опускает передо мной на колени и берет мое лицо в свои ладони. Я почти ощущаю его легкое прикосновение, трепетный холод смерти. Он улыбается. «Теперь ты понимаешь, Аделина, — мягко говорит он. — Понимаешь, что я всегда заботился о тебе? Всё, чему я учил тебя — правда. Кто полюбит такую мальфетто, как ты?».

Я крепко зажмуриваюсь, обхватив голову руками. Энцо не такой, как они. Он верит в меня. Он принял меня и заступается за меня.

Я вспоминаю, как он танцевал со мной на празднике Весенних Лун, как защитил меня от Терена. Все наши совместные тренировки, нежность его поцелуя, его добрый смех. Я прокручиваю и прокручиваю всё это в своей голове, пока картинки не смешиваются во что-то неузнаваемое.

«Но для тебя ли он всё это делал? — шепчет отец. — Или для себя?».

Я не знаю, сколько времени прошло, но понимаю, что скоро начнет светать. Может, до рассвета остались считанные минуты. С каждой секундой всё хорошее во мне медленно, но верно подергивается чем-то дурным. Грусть уступает место злости. Подползает тьма. И, измотанная, я отдаюсь в ее власть.

Я поднимаюсь. Ноги сами собой несут меня к двери. Я снова выхожу в коридор, но направляюсь не туда, где все празднуют. Я иду в противоположную сторону, в ту, которая ведет из дворца на улицы, к каналам.

К Башне Инквизиторов.

Терен Санторо

Этой ночью свечи во дворце горят слабо. Терен идет по пустым коридорам по давно знакомому пути. Его поступь легка, и звук касающихся каменного пола сапог едва слышен. В конце коридора располагаются покои короля, за дверями которых всегда стоит стража. Терен направляется туда, но не прямо — он сворачивает в другой, более узкий коридор, и нажимает на невидимую в стене панель, открывающую проход в королевскую спальню.

Потайная дверь беззвучно открывается. Терен устремляет взгляд на кровать и видит в свете луны похрапывающего короля, чья грудь мерно подымается и опускается под покрывалами. Рядом с ним в постели сидит королева Джульетта. Она так редко приходит в покои короля, что Терену странно и непривычно видеть ее здесь. Взглянув ему в глаза, Джульетта подзывает его кивком.

Король окутан облаком винных паров.

Терен шагает ближе. Вопросительно смотрит на королеву.

Она отвечает ему спокойным взглядом.

Терен вытаскивает из-за пояса нож. Это необычное оружие — нож такой тонкий и узкий, что его мог бы использовать при операциях врач. Держа его в одной руке, другой Терен достает из-под плаща тяжелый деревянный молоток.

Терен научился этому в детстве, когда его отец лежал на смертном одре, а сам он стоял рядом, рыдая. Тогда доктор избавил его умирающего отца от страданий. Быстро и безболезненно. И что важнее всего: без крови и ран. Когда Инквизиторы хоронили его отца, казалось, что тот просто умер во сне — его тело было нетронутым и невредимым.

Терен подносит похожий на длинную иглу нож к внутреннему углу правого глаза короля. Сначала примеривается молотком к задней части рукоятки, а затем отводит его назад. Джульетта молча наблюдает за ним.

Джульетта — законная правительница Кенетры. Так решили боги, прокляв принца Энцо и пометив его как мальфетто. Боги дали Кенетре этого слабого короля, герцога Эстенции, вельможу, в котором нет ни капли королевской крови. Но Джульетта чиста. Она должна править Кенетрой. С помощью Аделины Терен уничтожит Молодую Элиту. А с поддержкой Джульетты они очистят от мальфетто всю страну. Эта мысль вызывает у Терена улыбку. Сегодня Джульетта призовет охрану и скажет, что король внезапно перестал дышать. Объявят, что король умер естественной смертью, от чрезмерного употребления вина или остановки сердца. И сегодня же вечером Терен начнет очищать город от мальфетто.

Он собирается с силами. Затем опускает молоток на рукоятку ножа. Лезвие входит в голову. Тело содрогается и бьется в конвульсиях, но постепенно затихает.

Король мертв. Да здравствует королева.

Любить — значит, бояться. Страшно бояться того, что что-то случится с тем, кого ты любишь. Представь себе возможные несчастья. Твое сердце сжимается от боли? Если да, то это, друг мой, любовь. Она порабощает нас всех, потому как невозможно любить и не бояться.

— «Из частных хроник любовных похождений трех королей», баронесса Саммарко.

Аделина Амутеру

Я почти не бывала на улицах Эстенции, но полагала, что в столь поздний час они пустуют. Однако сегодня мне не везет. Весь город запружен стражами. Невозможно завернуть за угол и не увидеть патрулирующих улицы Инквизиторов. Я иду медленней, не желая привлекать их внимание. Что-то случилось. Но что?

Зажав свою серебристую маску под мышкой, я ухожу в тень и накрываю себя покровом невидимости. Я истощена, и это дается мне с трудом и не сразу. Я часто останавливаюсь в темных аллеях, чтобы собраться с силами. Создание иллюзии невидимости забирает много энергии, как и набрасывание на себя личины другого человека. Окружающая обстановка меняется с каждым моим шагом, и мне приходится менять свою иллюзию вместе с ней. Если я делаю это недостаточно быстро или аккуратно, то в воздухе можно заметить рябь. Невидимость требует постоянной концентрации, до такой степени, что я начинаю забывать, как на самом деле выгляжу. Хорошо хоть, что сейчас ночь. Днем было бы намного сложнее.

Я снова прячусь, когда мимо торопливо проходят Инквизиторы. Откуда-то издалека доносятся крики. Я прислушиваюсь. Сначала никак не разберу, что кричат, а потом всё-таки улавливаю слова:

— Король умер!

Я застываю. Король… умер?

Мгновением позже эти же слова подхватывает другой голос. Затем еще один. И среди этих выкриков слышна вдруг другая фраза: «Да здравствует королева!».

Король умер. Да здравствует королева.

Я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть. Неужели Элита решила действовать сегодня? Нет, это вряд ли. Они не планировали такого. Король умер, прежде чем они добрались до него.

Что произошло?

«Терен», — шепчут голоса в моей голове. Но почему? Зачем ему смерть короля?

Я не рискую плыть на гондоле, поэтому лишь через час вижу возвышающуюся в отдалении Башню Инквизиторов. Перед ней стоит дворец, и, если я не ошибаюсь, толпы Инквизиторов стекаются именно к нему.

К тому времени как я достигаю квартала с башней, у меня на лбу выступает холодный пот. Я останавливаюсь в тенях у ближайшего магазина, сбрасываю с себя покров невидимости и глубоко вздыхаю. Я никогда еще так долго не держала иллюзию, и теперь меня покачивает и сильно кружится голова. Когда мне было девять лет, я зашла в кабинет отца и порвала письмо, предназначенное местному доктору, в котором отец просил посоветовать лекарства для моего усмирения. Конечно же, отец об этом узнал. Он велел Виолетте запереть меня на три дня в моей спальне, оставив без еды и воды. Найдя меня на второй день без сознания, сестра умоляла отца отменить наказание. Он сжалился над ней. А затем, улыбаясь, спросил меня, наслаждалась ли я голодом и жаждой. Пробудили ли они во мне что-нибудь?

Головокружение, испытываемое мной тогда, когда я, прижимаясь к запертой двери, до хрипоты просила сестру меня освободить, похоже на то, что я испытываю сейчас. Однако это воспоминание придает мне сил. Я собираюсь еще несколько минут, потом выпрямляюсь и устремляю взгляд на Башню.

Короткая дорожка ведет от главной площади к деревянным дверям башни, и во всю ее длину выстроились Инквизиторы. Вход освещает висящий над дверями большой круглый светильник. Я снова начинаю сплетать невидимый покров, но затем прерываюсь. Зачем мне еще больше себя истощать? Даже если я подойду к дверям невидимой, то чтобы войти мне придется их открыть, чего я сделать незаметно никак не могу. Поэтому я просто иду к стражам, по пути вспоминая о том, как обезумел от проходящих скачек город, когда я приходила сюда в последний раз.

Два Инквизитора тут же вынимают мечи. Я заставляю себя смотреть прямо в их лица.

— Я пришла встретиться с мастером Санторо, — говорю я. — Он лично просил меня прийти.

При упоминании имени Терена на лицах стражников отражаются сомнения. Их эмоции пробуждают мою энергию и усиливают ее. Я хмуро гляжу на Инквизиторов. Воспользовавшись их кратковременным замешательством, достаю из-под плаща серебряную маску.

— У меня есть для него сведения о Молодой Элите. — Мой голос на удивление ровен. — Вы на самом деле желаете рискнуть и спровадить меня?

Глаза стражников расширяются при виде знакомой маски, и моя энергия снова усиливается. Я чувствую, что обретаю контроль над стражником, вынуждая его делать что-то против его воли.

— Будешь ждать его возвращения.

«Терен сегодня не здесь».

Меня хватают за руки и ведут в башню. Цепкие пальцы стражей на моих запястьях напоминают о дне, когда меня должны были сжечь. Оглянувшись через плечо, я вижу, что еще больше Инквизиторов выходят на улицы. Воздух наполнен энергией страха. Она пульсирует во мне, обостряя все чувства.

В башне меня заталкивают в комнатушку, расположенную недалеко от главного коридора и усаживают на пол. Затем окружают и направляют на меня мечи. За дверью встает еще несколько стражей. Я смотрю на них, не выказывая никаких эмоций. Где-то под нами находится темница, если эта башня устроена так же, как та, в которой держали меня. Где Терен держит Виолетту… если она вообще у него.

Не знаю, как долго я так сижу, считая минуты. Инквизиторы стоят неподвижно. Их этому обучают? Стоять часами без движений? Я чувствую их тревожное беспокойство, запрятанное глубоко внутри, но всё равно просачивающееся наружу. Я улыбаюсь им. Их страх возрастает. Мое возбуждение возрастает вместе с ним.

Внезапно с улицы доносится звук бьющегося стекла. Потом — крики. Я поворачиваюсь в сторону этих звуков. Стражи на мое движение поднимают мечи, но я продолжаю смотреть в окна. Слышны бегущие шаги десятков ног, затем голоса, затем хаос. В темном оконном стекле отражается золотисто-оранжевое свечение. Всё это связано со смертью короля? Элита знает, что случилось? Энцо уже обнаружил, что я убежала?

Дверь с шумом распахивается. Торопливо вошедший Инквизитор шепчет что-то на ухо ближайшему стражу. Я тщетно пытаюсь услышать, что он ему говорит. Ночь прорезают пронзительные крики.

А потом я слышу его — знакомый голос в коридоре. Я дергаю головой в его направлении. Терен вернулся.

Он входит в комнату с важным видом, гордо поднятой головой и ледяной улыбкой на губах. Замирает при виде меня. У меня сжимается горло. Внезапно все мои планы — все мои силы — блекнут в его присутствии.

— Ты пришла, — наконец произносит Терен, останавливаясь передо мной. — Очень вовремя. Я был уверен, что придется сегодня тебя убить. — Он скрещивает руки на груди. — Ты избавила меня от ненужных проблем.

— Я слышала, что король умер, — тихо отвечаю я.

Терен кивает.

— Внезапная болезнь. — В его голосе нет ни капли печали. — Мы все скорбим.

«Разве, Терен?». Меня передергивает. Его совершенно спокойный ответ подтверждает мое предположение, что Элита не имела никакого отношения к смерти короля. Но то что Элита не убивала короля… совсем не значит, что он не убил его сам. «Внезапная болезнь»… Звучит очень подозрительно.

— Ты обещал, что с моей сестрой ничего не случится, — говорю я, уставившись взглядом на его кроваво-красную одежду. — Что она будет в безопасности. — Что, если сейчас использовать против него мою силу? Но что потом? Я могу лишь создавать иллюзии. Я не могу ему навредить. Даже Энцо не может ему навредить.

— Я, как и ты, держу свое слово, — отзывается Энцо, награждая меня многозначительным взглядом. — Однако мое терпение не безгранично.

Что бы ни совершил сегодняшней ночью Терен, это принесло в город страх и хаос. Внимательно рассматривая его, я чувствую кружащую в его сердце тьму, вижу светящееся в глазах безумие.

«Соберись. Сконцентрируйся». Мое сердце — сталь, мой страх — острый как бритва клинок.

— Отведи меня к моей сестре. Или я тебе ничего не скажу.

Терен склоняет голову на бок.

— Стала требовательной? — сужает он глаза. — Что-то произошло с тобой с тех пор, как наши пути пересеклись в последний раз.

Во мне просыпается властность.

— Ты хочешь поймать Молодую Элиту или нет?

Мои слова вызывают у Терена короткий смешок. Улыбка сходит с его губ. Теперь уже он смотрит на меня серьезно и кажется менее сумасшедшим.

— Что заставило тебя пойти против них?

Я обдумываю свой ответ, не желая вспоминать и передавать подслушанное.

— А разве недостаточно того, что ты угрожал жизни моей сестры? Или того, что набросился на меня?

В его глазах разгорается любопытство.

— Нет, дело не только в этом.

В памяти непрошено расцветает воспоминание о жарком поцелуе с Энцо, о том, как нежен был его взгляд, о том, как он прижал меня к стене… и разговор между ним и Данте. Я подавляю вызванные им чувства и качаю головой.

— Сначала дай мне увидеться с сестрой, — повторяю я.

— А как тебе такой вариант: если ты сейчас не дашь мне того, чего я жду, то я велю своим людям ее убить?

Я стискиваю зубы. «Будь храброй».

— Тогда я никогда не заговорю.

Я смотрю ему прямо в глаза, отказываясь отступать. В последнюю нашу встречу он застал меня врасплох, и я струсила. Сейчас я не могу себе этого позволить.

Терен кивает, зовя меня за собой.

— Идем раз так, — соглашается он, рукой показывая Инквизиторам отойти. — Давай сыграем в твою игру.

«У меня получилось!».

Инквизиторы опускают мечи и поднимают меня на ноги. У меня в груди начинает концентрироваться энергия. Я должна собрать ее столько, сколько смогу. При ее недостатке у меня с Виолеттой не будет ни единого шанса сбежать из этого места.

Терен ведет меня по коридорам в темницу — вниз, вниз, вниз, пока я не сбиваюсь со счета бесконечного числа каменных ступенек. Как глубоко она находится под землей?

До меня доносится плач узников с разных ярусов — скорбный хор стенающих голосов. Я задерживаю дыхание. Никогда в жизни я не чувствовала столько страха и ярости в одном месте. Эмоции вьются вокруг меня, побуждая ими воспользоваться. Меня грозят захлестнуть мои собственные страх и ярость. Я сдерживаю себя, стиснув зубы. Я на многое тут способна! Я могу создать такую иллюзию, которую никто из них даже представить себе не может.

Но я продолжаю сдерживаться. Сначала я должна увидеть Виолетту.

Мы спускаемся в еле освещенный коридор. Здесь тише, чем на остальных ярусах темницы. Деревянные двери вдоль стен защищены железными прутьями. Пройдя дальше по коридору, мы останавливаемся у двери в самом его конце. Меня чуть не шатает — настолько сильна тут моя тьма. Однажды я уже была в таком месте.

— Твоя сестра, — говорит Терен, насмешливо мне поклонившись.

Один из Инквизиторов отпирает дверь, и та со скрипом открывается.

Я моргаю. За тяжелой дверью находится крошечная, тесная камера. На стенном выступе горят свечи. В углу, на охапке сена, служащей постелью, сидит девушка с красивым нежным лицом и спутанными, тусклыми темными локонами. Худенькая и хрупкая, она дрожит от холода. Она поднимает на меня свои огромные глаза, и мне становится стыдно от охвативших меня смешанных чувств — радости, любви, ненависти, зависти.

— Аделина? — выдыхает моя сестра.

И я внезапно вспоминаю ту ночь, когда собиралась убежать из дома, а она, стоя у двери моей спальни, потирала заспанные глаза.

Виолетту сразу окружают вошедшие в камеру Инквизиторы. Дернувшись от них в сторону, она подтягивает к подбородку колени, и я замечаю на ее запястьях и лодыжках кандалы. Она прикована.

Во мне ревет тьма. Какая иллюзия позволит нам выбраться отсюда, прежде чем ей причинят вряд? Я измеряю взглядом расстояние между нами, количество шагов, отделяющих Инквизиторов от меня. От меня и Терена. В памяти всплывает всё, чему меня учили Рафаэль и Энцо.

Терен ждет, когда я зайду в камеру, затем закрывает за собой дверь. Он подходит к Виолетте, и я чувствую вспыхнувший в ней страх — а вместе с ним усиливается и мой. Критично осмотрев ее, Терен снова оборачивается ко мне.

— А теперь Аделина, — говорит он, пристально глядя на меня, — назови мне их имена.

Я открываю рот.

«Расскажи ему об отвратительном Пауке, — побуждает меня радостный шепот в голове. — Ну давай же. Он это заслужил. Выдай ему Энцо, и Мишеля, и Лусенту. Выдай Джемму. Ты лишь выиграешь от этого». Воображение рисует, как я рассказываю Терену всё, что мне известно:

— Где Молодая Элита? — спрашивает он.

— Во дворце Фортуны, — отвечаю я.

— Где именно?

— В нем много потайных ходов. Они пользуются катакомбами, расположенными под дворцом. Ты найдешь вход в них в самом маленьком саду.

— Назови мне их имена.

И я называю.

Картинка в голове блекнет, и я снова вижу стоящего перед собой Терена. Почему-то признание так и не сошло с моего языка.

Терен сохраняет спокойствие даже несмотря на то, что я молчу.

— Я впечатлен, Аделина. С тобой действительно что-то произошло.

В голове звенит предупреждающий звоночек.

— Тебе нужны их имена, — произношу я, продлевая игру.

Терен с интересом разглядывает меня. Уголки его губ дергаются вверх.

— Всё еще сомневаешься?

Он медленно обходит меня. Так близко, что одеждой задевает мою кожу. Это напоминает мне о том, как при первом тестировании кружил вокруг меня Рафаэль — оценивая, взвешивая мои возможные способности. По спине пробегает холодок.

Терен останавливается передо мной. Вынимает меч и наставляет его на Виолетту. Мое сердце сжимается.

— Почему ты хранишь им верность, Аделина? Что они пообещали тебе, когда ты вошла в их круг? Внушили тебе, что они — благородные герои? Что они убивают во имя благой цели? Думаешь, их выходка на празднике Весенних Лун не унесла жизни невинных? — Он впивается в меня взглядом своих бледных глаз. — Я видел, на что ты способна. Знаю, что в твоей душе тьма. Ты хотела убежать от них. Готов поклясться, что ты им не доверяла. Но сейчас что-то в тебе изменилось. Ты ведь не нравишься им, я прав?

Откуда он это знает?

— Что ты пытаешься этим сказать? — цежу я сквозь сжатые зубы.

— Ты сейчас здесь, потому что знаешь, что тебе нет места среди них, — невозмутимо отвечает он. — Послушай меня, Аделина. Нет ничего постыдного в том, чтобы предать кучку преступников, жаждущих только одного — стереть с лица земли весь свой народ. Думаешь, они защитили бы тебя, если бы тебе грозила опасность? — Он разворачивается, но не спускает с меня взгляда.

Я же думаю о том, сколько мальфетто сгорело на кострах, и том, что общество «Кинжала» предпочло их не спасать. Потому что они — не Элита.

— Они пришли в тот день за тобой, потому что им было нужно что-то от тебя, — говорит Терен, словно слыша мои мысли. — Никто не выбросит то, что ему полезно — пока оно будет полезным.

Он прав.

— Я проникся чувствами к тебе за время нашего знакомства, — продолжает он. — Ты когда-нибудь размышляла о мифе об ангеле Радости и его брате — ангеле Корысти? Помнишь историю Денариуса, сбросившего Лаэтеса с небес и обрекшего его бродить по миру человеком, пока тот не умер и снова не вернулся к богам? Ангел Радости возомнил себя самым любимым ребенком богов, и Денариус излечил его от чрезмерной надменности. — Терен наклоняется ко мне. — В мире нарушено равновесие, так же, как оно было нарушено на небесах, когда те лишены были ангела Радости. Мы видим предупреждающие знаки — демоны, живущие среди нас и бросающие вызов естественному порядку вещей. Иногда единственный путь всё исправить — самый сложный. И только им мы можем выразить нашу любовь. — Его лицо больше не выражает ни толики притворных чувств. — Для этого я и был послан сюда богами. И я чувствую, что ты сюда послана по той же причине. Ты, маленькая мальфетто, горишь желанием всё исправить — ты умнее остальных и понимаешь, что с тобой что-то не так. Это ведь мучает тебя? Ты ненавидишь себя, и я восхищаюсь этим. Вот почему ты продолжаешь возвращаться ко мне. Единственный способ избавиться от терзающего тебя чувства вины — загладить ее — это спасти своих собратьев по несчастью. Помочь им вернуться в Подземный мир, где им и место. Сделай это вместе со мной. Мы с тобой можем восстановить равновесие в этом мире, и когда это произойдет, боги даруют нам прощение. — Его голос становится мягче. — Я знаю, тебе кажется, что так нельзя поступать, что это неправильно и жестоко. Но так должно быть. Ты понимаешь?

Что-то в его словах имеет смысл. Они крутятся у меня в голове и сердце, пока я не нахожу в них логики. Я — выродок, даже для остальных из Элиты. Может быть, и правда, мой долг — всё исправить. «Я поступаю так, потому что люблю тебя, — шепчет голос отца. — Может быть, ты этого сейчас не понимаешь, но я поступаю так ради тебя. Ты — чудовище. Но я все равно тебя люблю. Я всё исправлю».

Серьезное выражение лица Терена сменяется на сочувствующее. Такое я видела у него в день своей предстоящей казни.

— Если ты присягнешь на верность Инквизиции и мне, то, клянусь, я использую твою силу и знания, чтобы загнать всех мальфетто обратно в Подземный мир, и одарю тебя всем, что ты когда-либо хотела. Я исполню любое твое желание. Деньги? Власть? Уважение? У тебя всё это будет. — Он улыбается. — Ты можешь изменить свою судьбу, стать в глазах богов не выродком, а спасительницей. Ты можешь помочь мне очистить этот мир. Представь только, что тебя больше никто не будет преследовать. — Он умолкает, а когда заговаривает вновь, в его голосе слышна искренняя, болезненная печаль: — Мы не должны были существовать, Аделина. Никогда.

Мы — ошибка природы.

— А теперь, Аделина, — мягко, ласково произносит он, — расскажи мне всё.

Я хочу — боже мой, как же я этого хочу. Терен обеспечит мне и Виолетте легкую и безбедную жизнь, если я дам ему то, что ему нужно. Планы Элиты и так разрушены. Король и так мертв. Мне больше не за чем оставаться верной обществу «Кинжала». Я открываю рот. В памяти еще свежи слова Данте, и поднявшиеся во мне злость и горечь стремятся излиться наружу. Я могу всех их сейчас уничтожить всего лишь парой фраз.

Но они не идут у меня с языка. Вместо этого я думаю о нежности в глазах Энцо и о легкой улыбке Джеммы. О нечаянной дружбе Лусенты и творческих тренировках Мишеля. И я думаю о Рафаэле, завоевавшем мое доверие: о его грациозности, доброте, терпении, верности. Если бы он сегодня был во дворце, то, может быть, я бы доверилась ему. Он бы помог мне. Всё бы сложилось по-другому, будь он сегодня на праздновании. Меня связывает что-то с членами общества «Кинжала», что-то помимо устного договора, по которому я должна делать то, что они мне велят.

Затуманенное словами Терена сознание немного проясняется, и я уцепляюсь за пробившуюся в него мысль. Терен говорит, что Элита использует меня. Но он ведь тоже меня использует. И именно поэтому я не желаю ему давать того, чего он так хочет. А не потому, что я решила защищать общество «Кинжала».

Я просто устала от того, что меня используют.

Вздохнув, Терен качает головой. Кивает одному из стражей. Тот вынимает меч и идет к Виолетте.

Я бросаю взгляд на сестру, и она понимает, что я готова действовать. Собрав свою силу, я тяну энергетические нити.

Меня мгновенно накрывает покровом невидимости, имитирующим стену за мной и пол подо мной. Такой же покров я набрасываю на сестру. Другие люди теперь видят вместо нее пустое место.

Терен впервые выглядит удивленным.

— А ты чему-то научилась, — отрывисто бросает он. Вытаскивает меч и приказывает Инквизиторам: — Довольно игр. Найдите ее!

Они все двигаются в моем направлении, но и я не медлю. Снова дергаю за нити, затягивая каждого из стражей в их собственные кошмары — с орущими демонами, чьи пасти раззявлены, а режущий уши вой напоминает скрежет металла по металлу. Несколько Инквизиторов падают на колени, зажав уши или лица ладонями. От их ужаса у меня захватывает дух. Как же это приятно!

Мы с Тереном одновременно оказываемся возле моей сестры. Он слепо выбрасывает руку и хватает сестру за плечо. Вздергивает Виолетту на ноги и приставляет меч к ее горлу.

— Не стоит тебе этого делать, — кричит он в воздух.

Он в ярости, но даже несмотря на это я чувствую, что чем-то завораживаю его. Сосредоточив свое внимание на нем, я тянусь к его органам чувств, намереваясь погрузить его в иллюзии, как проделала это с его людьми.

И натыкаюсь на стену.

Никогда и ни у кого я еще не ощущала подобного. Что-то твердое и непробиваемое, вроде глыбы льда, защищает его энергию от моей. Сцепив зубы, я сильнее давлю на него своей силой, но его энергия всё равно отталкивает меня. Терен чувствует, что я пытаюсь пробиться сквозь его защиту, и на его лице расплывается улыбка. Я видела, как ему ничуть не навредил огонь Энцо, и слышала, как принц рассказывал о том, что Терена нельзя ранить. Теперь, впервые, я столкнулась с этим сама.

— Еще одна попытка, и я перережу ей глотку, — предупреждает он.

Виолетта крепко зажмуривается. Глубоко вздыхает.

И случается странное. Терен на секунду каменеет. Его начинает трясти. Я чувствую, как защищающая его стена трещит, а затем разбивается вдребезги. Издав жуткий стон, он выпускает Виолетту и падает на колени. Внезапно я вижу все его энергетические нити, его страх и тьму, нити, связывающие его чувства, которые я теперь могу схватить и переплести, как сделала это с другими стражами. Но как? Как это случилось?

Кто-то лишил Терена его способностей.

Я потрясенно смотрю на сестру и встречаю ее не менее пораженный взгляд. И тогда я понимаю. Понимаю мгновенно.

Моя сестра — Элита.

И она только что забрала у Терена его силу.

Дав волю своим иллюзиям, я бросаюсь к Терену и срываю с его шеи ключ. Затем кидаюсь к сестре и на миг снимаю с нее покров невидимости. Ее всю трясет, над изящной бровью выступили капельки пота, а глаза всё еще устремлены на корчащегося на полу Терена. Дрожащими пальцами я пытаюсь сунуть ключ в замок на железных оковах. Искривленный палец простреливает болью, и я морщусь. Боги, помогите мне! У меня почти не осталось сил. Я даже не осознавала, сколько энергии использовала, и сейчас практически опустошена. Меня подгоняет лишь страх.

В конце концов, кандалы спадают. Виолетта вскакивает на ноги, забрасывает мою руку себе на плечи и, поддерживая, ведет к двери. Я делаю нас невидимыми. Остановившись у двери, бросаю на Терена взгляд через плечо. Он усмехается. Вокруг него уже по кусочкам восстанавливается ледяная стена.

— Аделина, — восклицает он. — Ты не перестаешь меня удивлять. — И смеется как безумец.

Мы выходим в коридор, а Терен начинает звать стражей.

Молча и хрипло дыша мы поднимаемся по ступеням. Моя энергия совсем ослабла, даже страха уже недостаточно для поддержания иллюзий. Невидимый покров над нами мерцает. Мимо бегут Инквизиторы. Я берегу силы, чтобы сохранить невидимость при них. Когда мы поднимаемся на главный ярус башни, наше перемещение можно проследить за идущей по воздуху рябью.

— Держись, Аделина, — подбадривает меня сестра.

Мы спешим выйти на улицу, в творящийся там хаос.

Везде разбитое стекло. Крики. Улицы заполнены столькими Инквизиторами, сколько я не видела за всю свою жизнь. Они выдергивают мальфетто из домов — как есть, в ночных рубашках, — и тащат к площади, по пути нещадно избивая и надевая на них цепи. Я, спотыкаясь, заворачиваю в ближайшую аллею. И здесь, наконец-то, отпускаю свою энергию и, скользнув спиной по стене, подтягиваю коленки к подбородку и обхватываю себя руками. Виолетта без сил опускается рядом со мной. Мы с ужасом смотрим на разворачивающуюся перед нами сцену. Один из Инквизиторов протыкает мечом молодую девушку с золотистой прядью в черных волосах. Она сдавленно вскрикивает, на мостовую течет ее кровь.

— Король умер! Король умер! — доносится то тут, то там с площади.

Как всё это неправильно. На моих глазах Инквизиторы убивают мальфетто, одного за другим. Я цепенею. Что-то пошло не так. И это ужасно.

Я притягиваю к себе Виолетту.

— Не смотри. Думай о чем-нибудь другом, — шепчу я ей в ухо, ощущая, как ее бьет крупная дрожь.

Я вбираю в себя витающие в воздухе ужас и зло, чтобы усилить ими тьму во мне и создать иллюзию спокойствия вокруг сестры. Я отсекаю от нее крики. Сплетаю темное покрывало, закрывающее от нее собранных на площади, плачущих и кричащих, мальфетто. Должно быть, подобное творится во всей Эстенции, а может — и во всей Кенетре. Виолетта рыдает на моем плече, а я смотрю ради нее на жуткое зрелище.

Какая ирония. Я должна вобрать в себя такое зло, чтобы защитить от этого же зла свою сестру.

Сквозь весь этот ужас в мое сознание пробивается воспоминание о катакомбах под городом. Я касаюсь лица сестры.

— Нам нужно идти, — твердо говорю я. Беру Виолетту за руку, поднимаюсь и веду ее за собой…

… пока не заворачиваю за угол и не натыкаюсь на Данте. Его лицо скрыто в тенях, но взгляд направлен на меня.

— Смотри-ка, — недобро тянет он, — так и знал, что найду тебя здесь.

Он чувствовал в легком дуновении ветерка энергию бури, словно тот был живым существом, вдыхающим в него жизнь и страх.

— «Сказания о лорде Данре», Эпаре.

Аделина Амутеру

Моя первая, лихорадочная мысль: Данте за мной следил.

Каким-то образом увидел, как я ухожу из дворца Фортуны. Проследил за мной до башни, и теперь знает, что я ходила к Инквизиторам. За долю секунды в голове проносится сотня мыслей. Если он вернется к своим, то расскажет им обо всём. Нет… нельзя допустить, чтобы они узнали об этом именно так. Я открываю рот, судорожно думая, что сказать.

Он не дает мне возможности что-то придумать, кидаясь ко мне, чтобы схватить. Виолетта кричит, и у меня в ушах взвывает энергия.

Я поспешно набрасываю на нас с сестрой покров невидимости и падаю на землю. Мои силы быстро слабеют, и иллюзия постоянно соскальзывает. Я вскакиваю на ноги как раз в тот миг, когда Данте снова бросается на меня. На сей раз — с клинком. Моя иллюзия сбивает его с цели, но лезвие всё равно проходится по моему бедру, разрезая одежду. Я морщусь от боли. Тьма ревет внутри меня, подпитываясь яростью Данте. Моя сила вновь крепнет.

— Предательница! — направляет на меня кинжал Данте. — Энцо следовало сразу же избавиться от тебя.

Как ты смеешь! Я защищала вас всех!

— Я не сделала ничего плохого! — кричу я в ответ. — Я ничего им не сказала!

— Ты ждешь, что я поверю тебе? — Данте вращает клинок.

— Дай мне всё тебе объяснить, — прошу я, вытянув руку. — Я ничего им не рассказывала. То, что ты видел на празднике Весенних Лун…

Губы Данте злобно кривятся.

— Я прекрасно знаю, что видел. Как давно ты служишь Терену?

— Я не служу ему! Он нашел меня… некоторое время назад, во дворце… — Я не знаю, как рассказать ему о случившемся так, чтобы не казалось, будто во всём виновата я сама. А я сама во всём и виновата.

— Но ты не рассказала об этом никому из нас. Почему ты это скрыла?

— Я не хотела этого скрывать! Но я боялась за себя. Моя сестра…

Данте презрительно усмехается:

— Я знал, что ты никчемна. Наверное, нужно отрезать тебе губы, чтобы ты перестала лгать.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты должен поверить мне, — прерывисто прошу я. — Я ничего ему не рассказала.

— Ты говорила ему о Турнире Штормов?

— Я…

Я мешкаю, и Данте замечает заминку. Его глаза сужаются.

— И ты выдала Рафаэля?

Я пораженно моргаю. Что? Рафаэля?

— Рафаэль не вернулся?

Мне не нужен ответ Данте. Рафаэль не праздновал вместе с нами и не вернулся от своего клиента. Нет, только не он! Мысль о том, что Рафаэль пострадает первым…

Данте опять бросается на меня. Сбивает с ног и пригвождает к земле. У меня нет сил бороться с ним. Виолетта приглушенно вскрикивает.

— Я притащу тебя к Энцо, — рычит Данте, недобро прищурившись. Его ладонь давит на мое горло, душит меня.

Нет, этого не будет. Я сама должна ему всё рассказать. Я, а не ты.

— И ты ответишь перед ним, жалкая трусиха.

«Если ты не сделаешь так, как я велю, то я тебя убью».

Слова отца, сказанные им в ту роковую ночь, эхом отдаются в моей голове, заполняют слух и возвращают меня на залитую дождем рыночную площадь, где он умер. Вспоминается и то, что Данте говорил Энцо. Тьма, растущая во мне с той самой минуты, как я ушла из дворца, теперь терзает меня изнутри, жаждая свободы — она растет и растет, питаясь страхами и ненавистью Данте и Инквизиторов, ужасом находящихся на улицах людей. Тьма вокруг нас. Я более не вижу над собой Данте… вместо него я вижу отца, и его рот искривлен в жестокой улыбке.

Хватит! Я сплетаю вокруг себя поблескивающие нити энергии — ее внезапно так много, что у меня кружится голова. Столько силы! Мне кажется, будто я парю, оторвавшись от собственного тела. Рафаэль однажды показал мне, как создавать иллюзии прикосновения. Получится у меня сейчас ее сотворить?

Оскалившись, я спускаю с поводка свою злость.

На одно жуткое мгновение вижу каждую из энергетических нитей, соединяющих меня с Данте. И вижу те, что тянутся от меня к его болевым ощущениям. Я неосознанно дергаю за них. Сильно.

Данте отскакивает от меня, убрав руку с шеи, и я отчаянно хватаю ртом воздух. Глаза парня округляются. Он роняет свое оружие и издает леденящий душу стон. Меня накрывает таким возбуждением, что я дрожу с головы до пят. Иллюзия прикосновения, иллюзия боли. О, как же давно я этого желала! Я тяну за нити сильнее, скручиваю их, укрепляя веру Данте в то, что его мучит дикая боль — что ему одну за другой отрывают конечности, что с его спины сдирают кожу. Данте падает на землю и корчится. И кричит, жутко кричит.

Всё, что я чувствую от него сначала — ярость. Он прожигает меня убийственным взглядом.

— Я убью тебя, — шипит он, превозмогая боль. — Ты не на того напала.

Я холодно смотрю на него. «Нет, это ты не на ту напал».

И тогда его ярость сменяется страхом. Подпитываясь сочащимся из него ужасом, я становлюсь лишь сильнее. И направляю всю энергию на то, чтобы мучить его. Часть меня ужасается тому, что я делаю. Но другая часть — часть, которой я пошла в отца, — восторгается. Я пьяна от наслаждения. Я купаюсь в нем, пока не начинаю ощущать себя совершенно другим человеком. Я подхожу к извивающемуся Данте и с интересом смотрю на него, склонив голову на бок. Открываю рот, и из него льются слова отца:

— Покажи мне, на что ты способен, — шепчу я в ухо Данте.

Краем подернутого тьмой сознания вижу забившуюся в угол Виолетту. Ее полный ужаса взгляд прикован ко мне. «Она обладает силой, способной меня остановить, — осознаю я сквозь пьянящий дурман. — Но не делает этого».

Остановить. А почему я должна останавливаться? Этот парень посоветовал Энцо меня убить. Он угрожал мне с той самой минуты, как я присоединилась к обществу «Кинжала». Он пытался убить меня прямо сейчас. Как и все остальные. Я имею полное право мучить его. Он заслуживает смерти от моих рук, и я уж точно сделаю так, что он прочувствует каждое последнее мгновение на этой земле. Злость и горечь, копившиеся в моем сердце, переливаются через край. Выгнувшегося от боли Данте снова заменяет образ отца. На мои губы возвращается улыбка, и я дергаю за нити сильнее, сильнее, сильнее.

Я уничтожу тебя.

— Хватит, пожалуйста!

Сначала я думаю, что это просит Виолетта, но потом осознаю, что это отец. Он умоляет меня о пощаде. Его сердце бьется в ненормальном ритме.

Что-то внутри меня вопит, что я зашла слишком далеко — я ощущаю, как тьма завладевает всеми моими чувствами. Мой отец — Данте — охает. Он кричит, и его лицо застывает искривленной маской. Я безуспешно пытаюсь обрести над своей силой контроль. Не могу. Из уголков губ Данте течет кровь. Внутри меня всё дрожит. Этого не должно было случиться. Я — создатель иллюзий. Разве иллюзия боли может по-настоящему убить? Я пытаюсь остановить себя, но призрак отца лишь смеется, и ему вторит ликующий шепот у меня в голове.

«Продолжай, Аделина, и больше никто не посмеет командовать тобой».

Я чувствую, как что-то лопается в сердце Данте — это рвутся нити.

Он замирает. Его рот раскрыт в беззвучном крике, губы окрашены красным. Пальцы еще дергаются, но взгляд уже стекленеет. Тьма, затмившая мое сознание, мгновенно испаряется. Я падаю на колени, задыхаясь, и обессиленно прислоняюсь к стене. Я ощущаю себя так, словно опять вернулась в свое тело. У меня совсем не осталось энергии. Призрак отца исчезает, и его голос растворяется в ночи. Виолетта так и сидит, забившись в угол, молча и потрясенно уставившись на тело Данте. Я тоже смотрю на него. В уши еле-еле пробивается царящий на улицах шум — как будто я слышу его, находясь под водой.

Я хотела причинить ему боль. Защитить себя. Отомстить. Сбежать. Но я не просто причинила ему боль. Я сделала так, чтобы он больше никогда в жизни не коснулся меня и пальцем.

Охваченная яростью, я убила его.

Балиры жестоки, если их разозлить. Но если будешь с ними тих и молчалив, то увидишь, как обнимают они крыльями свое потомство, и поймешь, что в их огромных телах бьются трепетные сердца.

— «Существа из Подземного мира», сэр Аламор Керана.

Аделина Амутеру

Не знаю, как долго мы сидим так в аллее. Может быть, минуту. Может, часы. Время ненадолго теряет свое значение. После, еще не до конца придя в себя и вцепившись в руку Виолетты, я покидаю узкую улочку. За нашими спинами лежит труп, и я не смею оглянуться.

Нам каким-то образом удается держаться в тенях, и тому помогает творящийся в городе хаос. В самом сердце Эстенции, ранее охраняемом обычными патрулями, потоком разлилось бесчисленное множество Инквизиторов. Никогда в жизни я не видела столько белых мантий. Улицы устланы битым стеклом. Магазины, принадлежащие мальфетто, разгромлены и сожжены — их владельцы подняты с постелей и в чем было вышвырнуты на улицу. Дворец мстит за то, что Элита учинила в порту.

Мы с сестрой не останавливаемся. Небо начинает светлеть. Уже рассветает? Должно быть, мы подзадержались в аллее. На меня накатывает внезапная слабость, и я прислоняюсь к стене, чтобы переждать приступ головокружения. Что-то случилось в той аллее. Что? Почему всё расплывается и я никак не могу собраться? Туманными обрывками возвращается воспоминание о том, что я будто бы видела чужими глазами. Кто-то был в аллее. Парень. Он пытался нам навредить. Больше я ничего не помню. Что-то точно случилось. Но что? Я перевожу взгляд на Виолетту, и она смотрит на меня в ответ расширившимися от страха глазами. Я не сразу понимаю, что она боится меня.

Наверное, я все же не забыла, что произошло. Наверное, я просто не позволяю себе это вспомнить.

— Идем же, Аделина, — шепчет сестра, нерешительно беря меня за руку. Я оцепенело следую за ней. — Куда нам?

— Во дворец Фортуны, — бормочу я. Мое сознание затуманено. — Сюда.

Мне бы только поговорить с Рафаэлем. Я ему всё объясню, а Энцо потом выслушает его. Я не должна была ничего от них скрывать. Всё это — жуткая ошибка.

Я веду нас сквозь светлеющую темноту, мимо горящих зданий и рыдающих людей. Весь воздух пропитан ужасом и страхом. Я вновь останавливаюсь, когда становится почти невозможно сдерживать переполнившую меня тьму.

— Подожди, — прошу я, и прежде чем сестра успевает ответить, я наклоняюсь, и меня выворачивает. Кашляя, я опустошаю и так неполный желудок. Однако тьма не унимается. Бурлит и кружит во мне, принося с собой успокоение и тошноту. Меня одновременно и мучают спазмы, и греет радость.

Сквозь дурноту ощущаю, как Виолетта поддерживает меня, обхватив рукой за плечи. Я поднимаю на нее взгляд и встречаюсь с ее печальными глазами.

— Кто это был? — тихо спрашивает она.

Я слышу в ее голосе обвинительные нотки. Меня сбивает это с толку.

— Кто?

В ее глазах отражается шок.

— То есть, ты даже не…

Наверное, так себя чувствует человек, теряющий разум. Сбросив с себя руку сестры, я оглядываю улицы и резко отвечаю:

— Я не хочу об этом говорить.

Я жду, когда Виолетта скажет что-нибудь в ответ, но она молчит, и мы не обмениваемся ни словом, пока не добираемся до арок дворца Фортуны.

К этому времени город уже утопает в криках, и оранжевыми лучами пробивается слабый рассвет. Мы останавливаемся на узкой улочке, чтобы передохнуть. Совершенно обессилев, я даже не пытаюсь создать для нашей защиты иллюзию. Виолетта избегает моего взгляда, ее лицо напряжено.

— Назад, — вдруг шепчет она.

Мы отступаем в тень. В ближайший к нам магазин с главной улицы вбегают Инквизиторы. Мгновением позже они вытаскивают на улицу женщину-мальфетто и так резко отпускают, что она падает на четвереньки. Женщина рыдает. За ее спиной в магазине мелькают белые мантии, и в стеклах отражаются языки огня. Мы с Виолеттой молча смотрим на это с вставшими поперек горла сердцами. Женщина молит о пощаде. Один из стражей готовится проткнуть ее мечом. Соседи наблюдает за происходящим из окон своих домов. На их лицах написан ужас. Но они молчат, как и мы, и не стремятся помочь.

Собирающийся убить женщину Инквизитор внезапно отлетает назад, словно снесенный с ног порывом ветра. Затем какая-то сила вздергивает его высоко в воздух, над крышами домов. Я потрясена. Шагающая по ветру. Здесь Элита. Инквизитор на секунду зависает в небе, а потом падает на мостовую. Раздается отвратительный хруст. Виолетта, вздрогнув, утыкается в мое плечо. В то же самое время в магазине затухает огонь, оставив после себя лишь черный дым. Стражи поднимают тревогу, но где бы Элита до этого ни была, здесь ее уже нет. Я прячусь в глубине теней, вдруг перепугавшись, что меня найдут члены общества «Кинжала».

В отдалении слышны крики мальфетто:

— Молодая Элита!

— Они здесь! — громко отзывается женщина, стоящая на коленях. — Они нас спасут!

Ее слова тут же подхватывают. В голосах мальфетто столько отчаяния, что у меня на шее поднимаются дыбом волоски. Но ничего больше не происходит. Инквизиторы прочесывают улицы, ища Элиту, однако никого не находят.

— Нужно уходить отсюда, — шепчу я сестре. — Иди за мной. Мы спустимся под землю.

Мы с Виолеттой отступаем назад и сворачиваем на более тихую улочку, удаляясь от места кровавой расправы.

К дворцу Фортуны мы выходим, когда уже взошло солнце, и я столбенею, не веря тому, что вижу. По-королевски красивый дворец теперь обуглен и разрушен Инквизиторами. Мостовая у входа залита кровью. Члены общества «Кинжала», должно быть, оставили его — все их планы, их миссия, их безопасный дом рухнули. За одну ночь.

Ничего не осталось.

Когда аристанцы подчинили себе саланов, они забрали у них всё — их драгоценности, их честь, их детей — и некоторых прямо из утробы.

— «Хроники первой гражданской войны Амадеры, 758—762 годы», Мирейна Великий.

Аделина Амутеру

Я не рискнула идти во дворец Фортуны. Я не знала, закончили ли с обыском Инквизиторы. Не знала, готова ли увидеть, обнаружили ли они потайные комнаты Элиты или нет, и есть ли там тела тех, кто мне знаком. Я не хотела этого знать.

Вместо этого я взяла Виолетту за руку и спустилась с ней в единственное, по моему мнению, безопасное место. В катакомбы.

В глубине туннелей под городом людские крики с поверхности земли кажутся нам странным приглушенным эхом — шепотом призраков, блуждающих по темным и узким проходам. Из маленьких решеток сверху падает тусклый свет, и всё вокруг подернуто дымкой дождливого утра. Я не знаю, куда еще идти. Мы провели тут целый день, убежав от разрушенного дворца и найдя убежище посреди самой смерти. Мы слышали отсюда голос Терена, кричащего на дворцовой площади, видели кишащих на улицах Инквизиторов. От воспоминаний о прошедшей ночи в груди неприятно, болезненно ноет. Я должна была остаться и помочь людям на улицах. Но у меня совсем не было сил.

Где сейчас Энцо? Дворец разрушен, король мертв. Что теперь будет делать Элита?

Здесь нельзя долго прятаться. Может быть, Инквизиторы уже нашли потайные проходы во дворце Фортуны и поняли, что Элита пользовалась катакомбами. Может быть, они прямо сейчас обыскивают туннели. Однако мы с сестрой слишком изнурены, чтобы продолжать путь, поэтому просто пока отдыхаем.

— Ты в порядке? — спрашиваю я сестру

Мы с ней обе сидим, обессиленно прислонившись к стене. В горле пересохло, и голос у меня слабый и хриплый. Да и тихо идущий наверху дождь приглушает мои слова.

Виолетта кивает. Она отстраненно рассматривает мою новую маску, прикрывающую отсутствующий глаз.

Вздохнув, я убираю с лица мешающуюся прядь и начинаю заплетать волосы в косу. Воцаряются долгие минуты молчания. Я сплетаю косу, расплетаю и снова сплетаю. Мы так и не нарушаем молчания, но я не чувствую неловкости от него, наоборот — оно напоминает мне о днях, проведенных с сестрой в нашем саду. Наконец я смотрю на нее.

— Как давно Терен держал тебя в темнице?

— С того дня, когда ты избежала казни, — тихо отвечает она. Умолкает, и продолжает только через какое-то время: — Инквизиторы в Далии искали тебя целыми днями. Они перевернули весь город в поиске мальфетто с серебристыми волосами. Вместо тебя убили двух других девушек. — Виолетта опускает взгляд. — Все это время они располагались у нас дома, поэтому я не могла уйти. Потом за мной пришел Терен. Он сказал, что отвезет меня в столичный порт.

— Он… причинял тебе боль?

Сестра отрицательно качает головой.

— Нет. Не физически.

— Он хотя бы подозревал, что ты обладаешь силой?

— Нет, — шепчет Виолетта.

С трудом усевшись поудобней, я смотрю ей в лицо. Она приподнимается на локте.

— А ты сама?

Сестра молчит, но я и так вижу ответ в ее глазах.

— Ты знала, — еле слышно говорю я. — Когда? Как давно?

Виолетта подтягивает колени к подбородку.

— С детства.

Я цепенею. Не могу дышать.

— Случайно обнаружила это однажды. Сначала подумала, что ошиблась. — Сестра робко встречает мой взгляд. — Ведь на мне не было ни единой метки. Как тогда я могла быть мальфетто с демоническими… — она тут же поправляется: — … с необычными способностями?

Я пытаюсь не обращать внимания на шум в своих ушах.

— Когда?

— В тот день, когда отец сломал тебе палец. — Ее голос становится совсем тихим. — Помнишь, как ты вырвалась? Ты хотела спрятаться от него за темной завесой. Буквально. Я это чувствовала.

Только Рафаэль на это способен.

— Ты чувствуешь меня?

Виолетта кивает.

— В тот день я не хотела, чтобы ты еще больше разозлила отца. Я знала, что если ты совершишь что-то необычное, то он или убьет тебя, или продаст, или сделает что похуже. Поэтому я потянулась к тебе… — Она замолкает, словно подбирая слова, чтобы понятнее мне всё объяснить. — И подавила твою силу. Я остановила тебя.

В памяти всплывают слова Рафаэля: «Что-то очерняет твое сердце, что-то темное и мучительное». Отсюда все мои жуткие мысли? Из-за сдерживаемой многими годами энергии, что пыталась прорваться наружу?

Теперь всё понятно. Рафаэль удивлялся, почему моя сила не проявилась раньше. А она проявлялась. Только я об этом ничего не знала, потому что ее постоянно подавляла Виолетта. Помнится, на следующий день после того случая с моим сломанным пальцем, она слегла в постель.

И я впервые использовала свои способности как раз в ту самую ночь, когда мы с ней расстались. Попрощавшись с Виолеттой, я ощущала себя так, словно с меня сняли колпак. И в день предстоящей казни я тоже применила свою силу.

И Рафаэль… Я мотаю головой.

— Нет. Что-то ты не договариваешь. У нас — у общества «Кинжала» — есть Посланник. Тот, кто ощущает Элиту. Тебя он не почувствовал. Как такое возможно?

У Виолетты, конечно же, нет на это ответа. Не знаю, с чего я вообще задала ей этот вопрос. Она лишь беспомощно глядит на меня. «Рафаэль не почувствовал ее, — внезапно приходит мне мысль, — потому что она неосознанно подавила и его способности тоже. Это единственное объяснение. Для Рафаэля сила Виолетты невидима».

— Когда ты освободила меня? — тихо спрашиваю я.

— Когда тебя арестовали Инквизиторы, — глухо отвечает она, — я снова подавила твою силу. Я не хотела, чтобы ты спустила ее на них, сидя в темнице. Я думала, что они отпустят тебя, когда не смогут доказать, что ты совершила что-то сверхъестественное. Но потом я услышала о твоей казни, увидела, как они выводят тебя на площадь. Я не знала, что еще можно сделать… поэтому освободила твою силу. И ты воспользовалась ей. — Сестра опускает глаза. — Я не знаю, что было с тобой после того, как тебя забрала Молодая Элита.

Мое сердце гулко бьется о ребра. Вдали от сестры я при помощи Элиты впервые научилась управлять своей силой. Я беру Виолетту за руку и прижимаю ее ладонь к своей груди.

— Я хочу увидеть, как ты это делаешь, — прошу я.

Сестра несколько секунд колеблется, затем делает глубокий вдох и закрывает глаза. Я охаю, почувствовав, как она давит на меня. Такое ощущение, будто у меня из легких выбили воздух и вытянули всю жизненную энергию. И она теперь мне недоступна. Я ошеломленно откидываюсь на стену, ощущая в груди непривычную пустоту. Как странно. Не помню, чтобы я ощущала такое когда-то в прошлом. Наверное, невозможно почувствовать отсутствие чего-то, что для тебя не существует. Но теперь я знаю о своей силе и ощущаю ее отсутствие. Я осторожно тянусь к своей энергии, ища обычно заполняющую грудь тьму, и меня пронзает страх, когда я ее не нахожу.

Посмотрев на сестру, я шепчу:

— Верни мне ее.

Виолетта отпускает мою энергию, и я ошеломленно охаю. В меня врывается воздух, жизнь и тьма — сладостные и дурманящие, и внезапно я опять вижу все энергетические нити, чувствую, как они напрягаются и натягиваются, знаю, каким образом их схватить и дернуть. Я облегченно вздыхаю, наслаждаясь удовольствием, что дарит мне сила. Испытующе создаю маленькую розу и медленно поворачиваю ее перед нашими глазами. Виолетта потрясенно смотрит на меня. Она еще больше ссутулилась, как будто совсем обессилила, воспользовавшись своей энергией.

Она может отбирать способности Элиты и возвращать их вновь. Всё это время моя младшая сестренка обладала силой, превосходящей силу всех остальных. В моей голове мелькают сотни возможностей использования этой силы.

— Ты мальфетто, как и я, — шепчу я, рассеянно глядя на висящую перед нами розу. — Ты — Элита.

Виолетта отводит взгляд, и я осознаю, что она стыдится.

— Как ты могла держать это в секрете от меня? — Мой голос резок от злости. — Как могла смотреть на то, как я страдаю одна?

— Я боялась, — отрывисто отвечает сестра. — Я не хотела тебя обнадеживать и знала, что случится, если отец узнает о моих способностях. Ты защищалась по-своему. Я — по-своему.

Кажется, теперь я понимаю Виолетту лучше, чем раньше. Я всегда считала ее доброй и наивной. Но, возможно, доброта и наивность были ее своеобразным щитом. Возможно, она всегда знала, как нужно себя вести. Я отталкивала от себя людей, она же защищала себя, стараясь всем понравиться. Если ты нравишься, то к тебе относятся хорошо. Она держалась тихоней, и от отца доставалось мне одной.

— Я видела, как с тобой обращается отец, — тихо признается Виолетта и ненадолго умолкает. — Я боялась, Аделина. Отец любил меня… так как я могла ему об этом рассказать? Иногда я воображала себе, как говорю ему: «Папа, я мальфетто. Я обладаю сверхъестественной силой, потому что могу забирать и отдавать силу Аделины». Я была ребенком. Напуганным ребенком. Я не хотела его потерять. Поэтому убедила себя, что не похожа на других мальфетто, что я лучше их, потому что у меня нет меток. И как я могла рассказать об этом тебе? Ты бы захотела поэкспериментировать, и отец мог застать нас вдвоем за этим занятием.

— Ты не стала мне помогать, ты хотела, чтобы я справлялась сама, — шепчу я.

Она избегает моего взгляда.

— Прости, Аделина.

Прости. Как всегда. Да чем помогут все эти извинения?

Я закрываю глаз и опускаю голову. Плещущая внутри меня тьма омывает берега сознания, жаждая освободиться. Я столько лет страдала в одиночестве, глядя на то, как отец обласкивает вниманием дочь, которую считает нетронутой и невинной, одна страдала от вспышек его гнева, думая, что сестра, в отличие от меня, чиста и безупречна. А она смотрела на это, не желая ничего менять.

— Я рада, что ты убила его, — тихо добавляет Виолетта. Ее лицо непривычно ожесточается. — Я об отце. Я рада, что ты это сделала.

Я не знаю, что на это сказать. Никогда не думала, что услышу такое от своей сестры. От этих ее слов тяжесть, сдавившая грудь, чуть отпускает. Я напоминаю себе, что сестра пошла к Терену умолять о том, чтобы мне сохранили жизнь. Что она рисковала собой. Я напоминаю себе, как она заплетала мои волосы в косу, как спала со мной в грозовые ночи.

И могу лишь кивнуть.

В мои мысли врывается поднявшийся над нашими головами шум. Звонят колокола на Башне Инквизиторов. Должно быть, Терен собирается произнести речь. Мы обе некоторое время прислушиваемся к доносящимся до нас звукам, но разобрать слов не получается. Более-менее слышен только колокольный звон и приглушенный топот сотен шагов.

— Там готовится что-то важное, — говорю я и показываю, чтобы сестра вставала. Нужно подняться повыше, если мы хотим узнать, что происходит. — Сюда.

Мы идем дальше по туннелю, пока он не разветвляется на три узких коридора. Я выбираю левый. Пройдя пятнадцать шагов, останавливаюсь и шарю по стене ладонью в поиске небольшой двери. Пальцы касаются врезанного в дерево необработанного самоцвета. Я отдаю ему энергию, и дверь открывается. Мы с Виолеттой поднимаемся по крохотной лестнице и выходим в темную аллею, граничащую с главной рыночной площадью. Мы идем дальше, до боковой улочки, и оттуда уже выглядываем на площадь, укрывшись в тенях.

Площадь заполнена людьми. Те со всех сторон окружены Инквизиторами. В каналах лениво покачиваются гондолы. Движение по воде в это утро запрещено.

— Что происходит? — спрашивает Виолетта.

— Не знаю, — отвечаю я, оглядывая толпу и Инквизиторов.

Придется подождать. Я истощила свои силы, поэтому нам нельзя появляться открыто на площади с таким огромным количеством людей и рисковать быть узнанными кем-нибудь из стражей. Я задерживаю дыхание, когда отряд Инквизиторов строем проходит мимо нашей улочки. Я так сильно вжимаюсь спиной в стену, что кажется, могу в ней раствориться.

Стражи не замечают нас, и я тихо выдыхаю.

Хватаю сестру за руку и тяну нас в тени. Мы медленно и осторожно петляем по извилистым улицам, пока не оказываемся прямо рядом с главной площадью. Здесь мы приседаем, прячась в тенях моста через канал, и наблюдаем за тем, как площадь еще больше заполняется людьми.

Так много людей обычно собирается на площадях в рыночные дни, но этим утром все ведут себя пугающе тихо, со страхом ожидая, что же огласят Инквизиторы. Я обвожу взглядом крыши, выступы которых украшают статуи богов. Сегодня их заняли Инквизиторы, но даже несмотря на это, где-то там, среди черепицы и дымоходов, должно быть, притаилась Элита.

Я всё еще слаба, но воздух на площади потрескивает от страха — темного и вибрирующего. И он подпитывает меня.

Я улавливаю на балконе Башни какое-то движение. Мелькает бело-золотая мантия — блеск одежд Главного Инквизитора Кенетры, идущего в сопровождении солдат. Я напрягаюсь. Мгновением позже на балконе появляется Терен.

На нем официальный наряд для торжественных случаев — блестящие белые доспехи под струящейся белой мантией с золотыми узорами. Плотный плащ крепится на его плечах и лежит за спиной тяжелыми складками. На балкон как раз падают солнечные лучи — что и было задумано дворцовым дизайнером — и Терен сияет, озаренный их светом.

Затем я замечаю, что он привел с собой пленника.

У меня вырывается вздох, сердце сжимается.

Два Инквизитора удерживают между собой закованного в цепи парня с длинными черными волосами. Его дорогие алые одежды порваны и испачканы. Он запрокидывает голову, когда Терен приставляет к его горлу меч. Его лицо угрюмо, но я сразу его узнаю.

Рафаэль.

Это по моей вине он тут.

Терен поднимает свободную руку.

— Граждане Эстенции, — обращается он к народу. — С тяжелым сердцем приношу я вам эти новости. — Он делает паузу. — Король умер. Править будет Ее Величество королева Джульетта. Завтра вечером на арене Эстенции пройдут похороны короля. Ваше присутствие обязательно.

Он снова на несколько секунд умолкает, чтобы потом продолжить:

— С предателями и мечеными мы теперь будем разбираться по-другому. Ее Величество не потерпит преступлений против короны.

Если бы Энцо успешно завершил свою миссию, то он убил бы и свою сестру, королеву. Его богатые покровители оказали бы ему поддержку. И сейчас бы он уже действовал. Но этого не будет. Не тогда, когда в заложниках у них Рафаэль. И тут я осознаю, почему именно Терен, а не Джульетта обращается к толпе. Она знает, что должна себя защищать.

Смерть короля предстает передо мной в другом свете. Сейчас я понимаю, кому она была нужна.

Терен давит лезвием меча на шею Рафаэля, и тот морщится.

— На колени, — приказывает ему Терен.

Рафаэль опускается на колени, и алая ткань обтекает его подобно воде. Энергия внутри меня болезненно дергается.

Терен кивает толпе.

— С этого дня, — говорит он, — всем мальфетто запрещено появляться в городе. Они изгоняются на окраины и отделяются от общества.

Молчание толпы нарушается. Слышны вздохи. Шепот. Потом — выкрики. Мы с Виолеттой смотрим на происходящее, в ужасе схватившись за руки. Что Инквизиторы сделают с мальфетто, как только выгонят из города?

Терен повышает голос, чтобы перекричать поднявшийся гам:

— Любой, кто приведет к Инквизиторам непокорных мальфетто, будет вознагражден золотом. Любой, нарушающий приказ, касающийся мальфетто, или укрывающий таковых, будет казнен.

Я могу дотянуться до Рафаэля? Кто-нибудь из нас может? Я осматриваю площадь. Невозможно подойти ближе, не привлекая тем самым внимания. А ошибиться нельзя. Одно неверное движение — и Терен перережет Рафаэлю горло. Площадь окружают Инквизиторы, я не смогу подобраться ближе, особенно в своем состоянии. А отсюда спасти Рафаэля не выйдет.

Виолетта поворачивает голову. У нее странное, задумчивое выражение лица.

— Здесь еще есть Элита, — шепчет она.

Я не сразу соображаю, что сестра способна на то же, что и Рафаэль — она чувствует поблизости других из Элиты. Я вскидываю на нее взгляд.

— Помимо Терена?

Сестра кивает.

— Сколько?

Сосредоточившись, Виолетта мысленно подсчитывает их, и наконец отвечает:

— Четверо.

Четверо. Остальные здесь. Энцо тоже смотрит на это.

Терен обводит взглядом толпу. Его голос разносится над площадью:

— Мальфетто — бич нашего населения. Они хуже собак. Презренны. — Наклонившись, Терен хватает Рафаэля за волосы, вздергивает его на ноги и снова надавливает мечом на горло. — Такие люди — проклятье нашей страны. Они — причина того, что вы бедствуете. Чем больше мальфетто мы уберем, тем богаче станет наша страна. Тем богаче станете вы. — Он возвышает голос: — Ты видишь это, Жнец?

Терен пытается выманить нас. Толпа колышется, встревоженная и взвинченная до предела. Люди шарят взглядами по крышам и ближайшим аллеям. Как на той рыночной площади, где меня собирались казнить.

Терен сужает глаза.

— Я знаю, что вы наблюдаете за происходящим. Слышал, что этот никчемный мальфетто вам дорог. Я предлагаю вам сделку. Покажитесь. Иначе я распотрошу этого парня прямо здесь, на этом балконе, у вас на глазах.

Энцо не поддается на провокацию. Мы загнаны в ловушку. Я с отчаянием перевожу взгляд с Рафаэля на крыши, где наверное лежит в ожидании принц. Рафаэля невозможно спасти. Никак. Его, действительно, убьют прямо на наших глазах.

И только я думаю о том, что всё кончено, как в толпе кто-то кричит. Затем кричит кто-то еще. На крыше здания рядом с площадью поднимается темный силуэт.

Это Энцо.

Его лицо скрыто за серебряной маской, но слова доносятся до нас четко и ясно. Я смотрю на него с бьющимся в горле сердцем.

— Я предлагаю свою сделку, Главный Инквизитор, — ледяным от ярости голосом произносит он. — И мы поклянемся выполнить ее перед лицом богов. Я вызываю тебя на дуэль. Мы встретимся с тобой в открытом бою на арене Эстенции, утром, в день похорон короля. Я буду биться с тобой один.

Толпа на площади хранит полную тишину, ловя каждое слово Энцо. Инквизиторы спешат к нему по крышам, но я знаю, что стоит кому-то из них приблизиться, и он в мгновение ока исчезнет. Терен, должно быть, тоже это знает, потому что останавливает стражей поднятием руки.

— Если выиграю я, — продолжает Энцо, — тогда Инквизиция освободит того, кого ты держишь пленником. С него будут сняты все обвинения в грехах и неправедных действиях, и он будет отпущен целым и невредимым. — Он надолго замолкает. — Если выиграешь ты, то я умру.

Это будет бой не на жизнь, а на смерть.

Терен с Энцо долгие секунды смотрят друг на друга, ничего не говоря. А потом по лицу Терена медленно расплывается улыбка. Он кивает принцу.

— Договорились, Жнец. Между нами состоится дуэль, и пусть боги будут ее свидетелями.

Давным-давно один принц безумно полюбил демоницу из Подземного мира. Когда она вернулась в морские воды, он так страдал, что ушел в море вслед за ней, и никто его больше не видел.

— Отрывок из кенетреанских сказок различных авторов.

Аделина Амутеру

Мы с сестрой возвращаемся в безопасность катакомб, и только с наступлением вечера, бросившего на город длинные тени, я осмеливаюсь оставить туннели и вывести Виолетту наверх.

— Куда они направляются? — спрашиваю я сестру.

Мы почти вслепую бежим по темным улицам, уповая на то, что не заблудимся.

— Я слабо чувствую их, — отвечает мне сестра прерывистым, напряженным голосом. Она старается поспевать за мной, держа меня за руку. — Направо. Думаю, они идут туда. — Виолетта указывает на ряд зданий, окруженный арочными проемами. Университет.

— Это одно из их убежищ.

Мне не следовало бы возвращаться к членам общества «Кинжала», но Рафаэля держат в заложниках, а Энцо готовится к завтрашней дуэли с Тереном, и я остро ощущаю узы, связавшие нас за последние несколько недель. Мой шаг ускоряется. Я не могу просто уйти, оставив Рафаэля умирать. Возможно, Данте единственный, кто хотел избавиться от меня. Возможно, я им не безразлична и всё еще могу быть членом их общества.

«Снова обманываешь саму себя, дорогуша?» — шепчет в голове голос отца.

Я его игнорирую.

— Сюда, — говорю я сестре, и мы торопливо продолжаем путь.

Дойдя до университета, я останавливаюсь, чтобы отыскать вход в катакомбы, и мы опять спускаемся вниз. Зайти в университет в открытую слишком опасно, там могут рыскать Инквизиторы. В катакомбах я нахожу потертые ступени, ведущие в темный угловой коридор университета. Я поднимаюсь по лестнице осторожно, чтобы не споткнуться и не упасть. За мной устало плетется Виолетта. Должно быть, ее сила забирает гораздо больше энергии, чем моя. Она совсем изнурена.

— Они здесь, — выдыхает она.

Остановившись перед дверью наверху ступеней, я кладу ладонь на врезанный в дерево самоцвет. Дверь открывается.

Мы выходим в коридор. Тут так тихо, что слышен шум за стенами университета: строевой шаг патрулирующих улицы Инквизиторов, гул толпы. Следующее, что долетает до моего слуха — голоса внутри здания, знакомые мне голоса. Я отступаю в тень, и сестра поступает так же.

Первым я узнаю голос Лусенты. Судя по всему, она в панике:

— Он убьет его до утра! Как ты можешь верить его словам?

Я пережидаю еще пару секунд, собираясь с силами, а затем спешу на голоса.

Виолетта следует за мной. Голоса приводят нас в главный зал университета, двери которого запираются на засов. Сверху сквозь витражное стекло льется слабый свет. И здесь, в середине тускло освещенного зала стоят несколько хорошо знакомых мне людей.

Они замолкают, видя нас.

Глубоко вздохнув, я выхожу из теней.

* * *

— Где ты была? — спрашивает Лусента.

Я понятия не имею, как ответить на этот вопрос. С чего начать? Энцо собрал нас всех в тесной комнатушке жилого крыла университета, и теперь мы с Виолеттой переводим дух на крошечных односпальных кроватях. Лусента стоит в дверях, скрестив руки на груди. Энцо расположился в стоящем в углу одиночном кресле. Джемма с Мишелем примостились на краю одной из постелей. Виолетта держится рядышком, на соседней со мной кровати, притихшая и подрагивающая. Я рада, что она чересчур напугана для того, чтобы говорить.

Я перевожу взгляд на Энцо, наклонившегося вперед и положившего подбородок на сцепленные пальцы. Он молча наблюдает за мной.

— Терен пригрозил, что убьет мою сестру, — начинаю я. — Он держал ее в темнице в Башне Инквизиторов.

Энцо сужает глаза.

— Когда ваши с Тереном пути пересеклись?

Недели назад. Я не в силах в этом признаться.

— На празднике Весенних Лун, до того, как вы с ним начали сражаться.

Мишель хмурится:

— Почему ты нам ничего не рассказала?

Помедлив с ответом, решаю ответить:

— Я думала, вы не станете мне помогать. — И это правда. — Вовлекать кого-то в это накануне Турнира Штормов было слишком рискованно.

Лусента, фыркнув, поворачивается ко мне профилем. Она считает меня предательницей. Не говорит этого вслух, но показывает всем своим видом. Шагающая по ветру не доверяет мне. Ее уважительное отношение ко мне тает, освобождая место подозрениям. Я говорю себе сохранять спокойствие. В эту секунду я чувствую облегчение от того, что здесь нет Рафаэля, хотя и вернулась к Элите по большей части потому, что его захватили.

Он наверняка бы почувствовал ложь, которую я плету вокруг себя.

Мое внимание возвращается к Энцо, всё это время остававшемуся безмолвным. Он не высказался ни за, ни против меня. Наконец, он выпрямляется в своем кресле и обводит нас всех тяжелым взглядом.

— Вне всякого сомнения, Терен не сдержит свое слово, — произносит принц. — Он воспользуется нашей завтрашней дуэлью, чтобы убить не только меня, но и всех остальных. Он не освободит Рафаэля. Терен знает, что мы все придем на арену, и хочет разом покончить со всеми нами. Завтра нам предстоит ожесточенный бой.

Энцо включает меня в свои планы. Я всё еще одна из них.

— Каков план, Жнец? — спрашивает Лусента. — Король мертв, а твоя сестра держит Терена под каблуком. Инквизиторы хватают каждого попавшегося им на глаза мальфетто. Как быть с Джульеттой?

— Джульетты завтра на арене не будет, — отвечает Энцо. — Ее спрячут и будут охранять. Завтра утром те покровители, что еще остались у нас, отправят на арену своих солдат. Мы спасем Рафаэля, и я убью Терена. — Его скулы напрягаются. — Мы объявим войну. — Он смотрит на меня. — Мне нужна твоя помощь.

Когда мы целовались во дворе, в бликах дождя и золотистом ореоле от светильников, это было по-настоящему? Для чего я нужна тебе на самом деле?

Я коротко киваю.

Рядом со мной напрягается Виолетта, и взгляды всех устремляются к ней. Она молчит, и тогда я говорю вместо нее:

— Я привела сюда сестру не только для того, чтобы ее защитить, но и потому, что она может нам помочь. Она обладает силой, способной преломить ситуацию в нашу пользу.

Мишель недоверчиво разглядывает ее, ища и не находя метки.

— Ты мальфетто?

— Она — Элита, — отвечаю я за сестру. — И на ней нет меток благодаря тому, что она умеет делать. — Я смотрю на Энцо. — Она обладает способностью забирать чужую силу.

Повисает молчание. Всё внимание приковано к нам. Энцо подается вперед, задумчиво глядя на меня с сестрой, затем поджимает губы. Я знаю, что все думают одно и то же.

Виолетта может помочь нам убить Терена.

— Что ж, — произносит Энцо, — давай посмотрим, на что она способна.

* * *

Этой ночью Виолетту продолжает лихорадить. В полубессознательном от жара состоянии она время от времени что-то мне шепчет. Я держу ее за руку, пока она не успокаивается и ее дыхание не выравнивается.

В жилом крыле университета очень тихо. Остальные, наверное, ушли в свои спальни, но я сомневаюсь, что кто-то из них спит. Мне хочется выйти из комнаты, ненадолго побыть наедине с самой собой и подышать прохладным ночным воздухом, чтобы прояснилась голова. Однако Элита заперла нас в нашей спальне. Лусента сказала, что это ради моей безопасности, но в ее словах проскользнули еле различимые нотки страха. Между нами медленно растут стены.

Мое внимание привлекает звон стали. Я встревоженно сажусь. В первое мгновение я думаю, что это Инквизиторы. Что они узнали, где мы скрываемся, и пришли за нами. Но чем дольше я прислушиваюсь, тем больше осознаю, что звук, эхом доносящийся каждые несколько секунд из далекой спальни, издает один единственный меч. Я встаю с постели и приникаю ухом к двери. Кажется, кто-то фехтует. Я прислушиваюсь, пока звуки не стихают.

В коридоре раздаются шаги, и я отхожу от двери и сажусь. Мгновением позже кто-то тихо стучит.

— Да? — не сразу отзываюсь я.

— Это я.

Энцо. Я молчу, и через пару секунд слышу щелчок открываемого замка. В щели приоткрытой двери видна часть лица принца. Он некоторое время смотрит мне в глаза, а потом его взгляд падает на хрупкую фигуру сестры.

— Как она? — спрашивает Энцо.

— Ей просто нужен отдых, — отвечаю я. — Я не раз видела ее в таком состоянии. Похоже, она чувствует себя так после того, как использует свою силу.

— Идем со мной, — зовет меня Энцо.

Оставив дверь приоткрытой, он показывает мне рукой следовать за ним.

Я медлю, вдруг испугавшись, что настал момент, когда Энцо раз и навсегда избавится от меня. Но он терпеливо ждет меня, и, в конце концов, я встаю и выхожу из спальни. Один взгляд на Энцо — и по моему телу проходит волна тепла, от которой вспыхивают щеки. Принц одет в льняную свободную рубашку, сквозь развязанную шнуровку которой видна обнаженная кожа. Распущенные волосы закрывают плечи темно-красной вуалью. В одной руке меч. Это его я слышала ранее. Вероятно, Энцо готовился к предстоящей дуэли.

Тихо ступая, я иду за принцем по коридору до его спальни.

Мы молча заходим в нее, и я останавливаюсь у двери. Здесь Энцо едва освещен мягким светом свечи. Мое сердцебиение учащается. Принц подходит к столику рядом с кроватью, и под влиянием его энергии свеча разгорается. Между нами стоит плотная тишина.

Энцо показывает на кресло за столом.

— Сядь, пожалуйста. — И сам садится на край постели.

Я опускаюсь в кресло. Опять повисает долгое молчание. Сейчас, когда мы одни, я вижу во взгляде Энцо нежность — не привычную уже, неумолимую жесткость, а теплоту, что видела в его глазах, когда мы с ним целовались. Он неторопливо разглядывает меня. Его обволакивает облако страха, легкое, но заметное. Он боится меня?

— Скажи мне, почему ты на самом деле убежала? — спрашивает он. — Не только ведь из-за своей сестры. Была же и другая причина?

Он знает. Меня затопляет внезапный ужас. Но он ведь не может знать о Данте? Он говорит о чем-то другом. Я мысленно возвращаюсь к ночи, когда покрыла пол своей спальни иллюзорной кровью, когда исписала стену полными ярости словами.

— Это правда? — задаю я ему встречный вопрос. — То, что сказал тебе той ночью Данте? О том… чтобы избавиться от меня?

Энцо не выглядит удивленным. Он и так подозревал, почему я сбежала.

— Ты была в коридоре, — говорит он.

Я молча киваю.

Принц прочищает горло.

— Этого хотел Данте. Не я. — И уже мягче добавляет: — Я не причиню тебе вреда.

«Хотел». Меня бросает в дрожь, как будто в комнате резко похолодало.

— Что-то случилось с Данте? — спрашиваю я.

Энцо не сразу отвечает, задумавшись. Потом смотрит на меня. Он рассказывает мне, как они прочесывали город, когда улицы наводнили Инквизиторы. Как они разделились. Как все из них вернулись, кроме одного. Как Лусента нашла тело Данте на аллее.

Рассказ пробуждает шепот в моей голове, и на какое-то мгновение он так заполняет все мои мысли, что я перестаю слышать Энцо. «Данте это заслужил», — шепчут голоса. Сквозь застилающий сознание туман я бормочу слова соболезнования, и Энцо бесстрастно их принимает.

Как долго я смогу лгать?

Мы опять надолго замолкаем. Секунды тянутся за секундами, и вдруг я ощущаю исходящую от Энцо энергию — слишком знакомую мне, но чуждую для него. Я некоторое время гляжу на него, пока не убеждаюсь в том, что не ошибаюсь в том, что чувствую. Он боится.

— Ты готов к завтрашнему дню? — тихо спрашиваю я.

Энцо колеблется. Мне так непривычно чувствовать вокруг него ауру страха, что мое сердце болезненно сжимается. Я встаю с кресла, чтобы подойти к нему. Данте был не прав. Наверное, я что-то значу для Энцо. Наверное, я ему небезразлична.

Энцо смотрит, как я подхожу, но не отодвигается. Когда я сажусь рядом с ним, его напряжение немного спадает и выражение лица смягчается.

— Меня учил сражаться отец Терена, — спокойно признается он. — Я хороший боец. Но Терен лучше меня.

Я вспоминаю их столкновения — сначала на месте моей предстоящей казни, затем — на празднике Весенних Лун. Их стычки длились всего лишь секунды. Что же случится завтра утром, когда они будут сражаться не на жизнь, а на смерть?

— Он всегда так сильно ненавидел нас?

Энцо криво улыбается.

— Нет. Не всегда.

Я жду, и через какое-то время Энцо начинает говорить. Он раскрывает мне их с Тереном историю, и я погружаюсь в нее, слушая так внимательно, что мир вокруг меня блекнет, и я словно оказываюсь во дворце, годы назад, рядом с юным принцем и сыном Главного Инквизитора, стоящими друг напротив друга в солнечный полдень. Они были почти детьми: Энцо — восемь лет, Терену — девять. Оба без меток. Кровавая лихорадка еще не прошлась по Эстенции. У Терена темно-синие глаза, но в них уже горит огонь. Мальчики сражаются, и их наставляет наблюдающий за дуэлью бывший Главный Инквизитор Кенетры. Он осторожен в выборе слов по отношению к принцу, но не сдерживается со своим собственным сыном, и на того потоком сыпятся жестокие слова. Энцо несколько раз возражает Инквизитору, вставая на защиту Терена. Терен же хвалит Энцо, кланяясь ему после каждого боя.

Слушая Энцо, я вижу разницу между ним и Тереном. Энцо сражался как юный мальчик, но Терен… у него было не детское отношение к дуэли, даже пугающее.

— Он сражался так, словно хотел убить, — говорит Энцо. — Мне нравилось тренироваться с ним, потому что он был намного лучше меня. Но он не был жестоким. Он был обычным мальчишкой.

Энцо умолкает, и образы перед моими глазами тают.

— Спустя годы, Эстенцию захлестнула лихорадка, — продолжает принц. — Мы оба выжили, но получили метки. Отец Терена умер. Я бродил по дворцу, но Терен, когда-то обожающий наши дневные дуэли, не приходил. Все дни напролет он проводил в храмах, молясь и оплакивая отца, всё больше и больше ненавидя себя самого и принимая инквизиторскую доктрину, по которой мальфетто объявлены демонами. Не думаю, что тогда он ненавидел нас, пока еще нет, потому что никто из нас не знал о наших способностях. Но я видел, как он меняется. И видел, как меняется моя сестра. — На его щеках начинают играть желваки. — Он охотится на Элиту и тех, кто ей помогает, с тех самых пор, как стал Главным Инквизитором.

Что-то в его словах тревожит мою память. Собравшись с духом, я спрашиваю:

— Дафна?

Энцо поднимает на меня взгляд. В его глазах отражается знакомое чувство — как бы мне хотелось, чтобы я его не знала! Испытываемая им боль, тьма и злость, вина и скорбь мерцают в воздухе бесчисленными энергетическими нитями.

— Ее звали Дафна Коуриана, — отвечает Энцо. — Тамуранская девушка, как ты сама понимаешь. Она была помощницей в местной аптеке.

Его слова взрезают мое сердце, отделяя от него кусочек за кусочком, напоминая мне, что то, что ему нравилось во мне, может быть вовсе не было мной. Должно быть, Энцо видел Дафну в моем лице, в моей оливковой коже. Должно быть, он видел ее каждый раз, когда смотрел на меня.

— Она тайком выносила из аптеки запрещенные травы и пудры, помогающие мальфетто маскировать их метки, — продолжает Энцо. — Краски, временно меняющие цвет волос, крема, временно избавляющие от темных меток на коже. Она была нашим другом. Когда мы нашли раненого в битве Данте, она практически вернула его к жизни.

— Ты любил ее, — мягко говорю я. Его потеря вызывает у меня грусть, моя — горечь.

Энцо не слышит этого в моем голосе, да и не нужно.

— Принц-мальфетто всё еще принц. Я не мог жениться на ней. Она была не из знатной семьи. В конечном итоге, оказалось, что всё это не имеет никакого значения.

Я не хочу узнавать подробности того, что случилось с ней. Вместо этого я почтительно склоняю голову

— Мне очень жаль.

Энцо кивает в ответ, принимая мое сочувствие.

— Нам всем очень жаль. Но мы должны жить дальше.

Он вымотан. Не знаю, измучили ли его мысли о Дафне, или сожаления, связанные с Тереном. Наверное, и то, и другое.

В последующем молчании он наклоняется ко мне, и теперь нас разделяют всего лишь миллиметры. Свет в его глазах манит меня. В их глубине тьма и печаль, которые я, может быть, никогда не познаю. Энцо касается моего подбородка. В меня вновь течет его жар, и я вдруг понимаю, как истосковалась по этому ощущению.

— Я осознаю, что ты — это ты, — шепчет Энцо, словно читает мысли в моей голове:

«Ты так относишься ко мне из-за того, что я напоминаю тебе Дафну?».

Нет. Он так относится ко мне, потому что я — это я.

Понимание этого накрывает меня головокружительной волной, пробуждает все мои чувства. Поцелуи Энцо — один за другим — нежны и неспешны. Скользнув ладонями по моим рукам, он притягивает меня к себе. Нас разделяет лишь тонкая ткань моей ночной сорочки и его льняная рубашка, и когда он заключает меня в объятия, его сердцебиение вспышками опаляет мою кожу. Страсть бушует во мне, и энергия рвется наружу, отчаянно жаждая сплестись своими нитями с нитями Энцо, опутать его и навсегда привязать к себе. Опьяненная, я ощущаю себя так же, как той ночью в аллее, ночью, которую заставляю себя позабыть. Я теряю контроль над своей энергией. И не могу ее остановить.

Энцо отстраняется. Утыкается своим лбом в мой и вздыхает.

— Останься, — выдыхает он.

Его по-прежнему окружает аура страха. Страха за завтрашний день, за то, что может случиться со всеми нами, за то, что, возможно, мы не сможем спасти Рафаэля, за то, что он не сможет победить Терена, за то, что утром он выйдет отсюда и никогда уже не вернется. Он боится, и поэтому уязвим и открыт передо мной. Пытаясь забыть о своих собственных страхах, я касаюсь ладонями его лица, а потом провожу ими вниз и оставляю на шее.

Не говоря ни слова, киваю.

Я сворачиваюсь калачиком на его постели, и Энцо устраивается рядом со мной. Он убирает с моего лба прядь волос, и я неосознанно вздрагиваю, когда его взгляд опускается на изуродованную часть моего лица. Он нежно проводит подушечками пальцев по моим шрамам, оставляя после себя дорожку приятного тепла. Меня это успокаивает и убаюкивает. Через какое-то время его глаза закрываются, дыхание выравнивается. Меня тоже одолевает дрема. Наслаждаясь ощущением уюта, я погружаюсь в тревожный сон с кошмарными демонами, сестрами, отцами и словами молодого Инквизитора со светло-голубыми глазами.

Я слышал в ночи завывания сестер. Они узнали, что я совершил, и возненавидели меня за это.

— «Дантелле», Боран Вальимере.

Аделина Амутеру

Сегодня должен был начаться Турнир Штормов. Вместо этого наступила завершающая фаза борьбы с Инквизицией.

Главная площадь Эстенции, обычно открытая и пустующая, преобразилась. Вся в разноцветных флагах и самодельных деревянных лавочках она превратилась в огромный рынок. Возвышающуюся над гаванью арену окружило море магазинчиков и людей. Но Турнир обернулся похоронами короля и дуэлью с Элитой, и несмотря на множество собравшихся в одном месте людей, на площади стоит жуткая тишина и царит зловещая атмосфера. Везде расставлены наблюдающие за толпой Инквизиторы. Терен хочет, чтобы народ увидел нашу смерть, чтобы нас убили прямо у всех на глазах.

Мы с Виолеттой пробираемся сквозь толпу. На этот раз без покрова невидимости. Мне тяжело удерживать иллюзию, которую нужно постоянно менять, так долго, сколько нам потребуется. Да и у людей возникнут подозрения, если они будут натыкаться плечами на кого-то невидимого. Мне нужно сберечь энергию для нашего нападения. Однако я сплела маскирующую иллюзию, и теперь у нас с сестрой другой облик. У меня вместо темного глаза и шрамов — ярко-зеленые глаза со светлыми, но не серебристыми ресницами. Кожа не темно-оливковая, а нежно-кремовая, губы — розоватые, волосы — золотисто-рыжие. Даже строение лица у меня совершенно другое. У Виолетты тоже кожа бледная, как у бельдийки, а волосы сменили темный цвет на медный.

И всё же наш облик не идеален. У меня не было времени на то, чтобы потренироваться в создании иллюзий лиц, и хотя я довольно быстро совершенствую свои способности, неточностей в имитациях избежать не могу. Если не приглядываться к нам, то ничего не заметишь, но если задержать на нас взгляд, то что-то зацепит внимание и покажется неестественным, поэтому мы не стоим на месте, а постоянно двигаемся.

Когда мы приближаемся к арене, по моей спине течет пот.

Арена громадна. Это, наверное, самое огромное строение, какое я когда-либо видела. Ряды и ряды арок, водруженные одна на другую, образуют гигантское каменное кольцо. У арены количество Инквизиторов увеличивается. Терен расставил здесь всю королевскую армию. Я иду с опущенным лицом, как и остальная толпа, и прохожу мимо стражей, не поднимая на них взгляда. Каждый раз я ожидаю, что кто-то из них узнает меня, увидит меня сквозь мою мерцающую иллюзию, но, глядя на меня сверху вниз, они не замечают в моей внешности ничего необычного. Они высматривают союзников общества «Кинжала». Вся площадь затянута покрывалом из нитей страха, которое утолщается прямо в центре арены.

— Стой, — приказывает мне Инквизитор.

Я замираю и, изобразив растерянность, смущенно поднимаю на него взгляд. Он смотрит мне в лицо. Виолетта останавливается рядом. Задержав дыхание, я все силы сосредотачиваю на том, чтобы усовершенствовать свою иллюзию, показать малейшее движение лицевых мышц, поры на коже и крапинки в глазах.

— Имя? — хмурится Инквизитор.

Я поднимаю подбородок и со всей возможной уверенностью отвечаю:

— Анна из Дома Тамерли. — Киваю на Виолетту, красиво присевшую в реверансе. — Моя кузина.

— Где остановились?

Я называю местную гостиницу, мимо которой проходила на скачках.

— Мой отец тут ведет дела уже несколько месяцев, — добавляю я. — Мы слышали, что этим утром похороны короля будут сопровождаться казнью. Это правда?

Инквизитор снова бросает на меня подозрительный взгляд, но за нами уже толпится народ, и он не может более тратить на нас свое время. Он машет нам рукой, позволяя пройти:

— Ступайте. Но вряд ли вам понравится то, что вы увидите, бельдийки.

Я не оглядываюсь, но слышу, как за нашими спинами он задает вопросы кому-то другому.

Арена была построена так, чтобы собирать здесь десятки тысяч людей. Арочные ярусы поднимаются к небесам и спускаются вниз, поэтому войдя и оказавшись у каменных скамеек, мы видим десятки рядов под нами. Скамейки окаймляют арену кругами и образуют внизу широкий, свободный центр. Толпы народу движутся по проходам. Среди них солдаты наших покровителей. Я не знаю, как они выглядят, но они здесь, где-то среди всей этой людской массы. Ждут сигнала Энцо. Я озираюсь в поисках принца. Виолетта качает головой, показывая, что не чувствует его.

— Идем, — шепчу я и тяну ее за руку. — Давай проберемся поближе.

Мы спускаемся, пока не оказываемся почти в самом низу. Там занимаем места в первом ряду.

Перед нами простирается центр арены. Он затоплен водой — глубоким озером с каналами, выходящими в Солнечное море. Под водой кружат темные тени балир. Над озером проложена широкая каменная дорожка. Она тянется от наших с Виолеттой мест к противоположному краю арены. В середине озера установлена большая круглая платформа. Обычно на Турнире Штормов наездники, стоя на платформе, зовут своих балир, и когда те выскакивают из воды, они прыгают на их спины и выделывают на радость зрителям ошеломительные акробатические трюки. А по каменной дорожке, поражая великолепием и сиянием красок, шествуют люди в масках и вычурных костюмах.

Но не сегодня. Сегодня по обоим концам дорожки выстроились Инквизиторы в белых мантиях. В воде кружат балиры, их зов приглушен, далек и призрачен. Отвернувшись, я осматриваю арену. Всю ее обволакивает облако страха и тревожности. Некоторые из зрителей взбудоражены и беспокойны в ожидании обещанной крови. Другие угрюмо сидят на своих местах, перешептываясь между собой. Мне передается всеобщая тревожность. В воздухе маняще посверкивают нити.

Я учащенно и неровно дышу, удерживая на наших с сестрой лицах иллюзии. Коснувшись моего плеча, Виолетта кивает на противоположную сторону арены.

— Там, — шепчет она.

Я прослеживаю ее взгляд. Энцо где-то там, в толпе.

Элита, должно быть, уже заняла свои позиции, как и ее покровители.

Наконец, когда, кажется, проходит целая вечность, все стоящие у арены Инквизиторы вынимают мечи и поднимают их в традиционном приветствии вверх. Народ затихает. Я смотрю на королевскую ложу, где однажды весь в золотом и с короной на голове сидел король.

Ложа пустует. А на другом конце арены, с Инквизиторами по бокам, появляется Терен. У него на голове шлем, прикрывающий глаза и придающий ему пугающий, какой-то нечеловеческий вид. Прямо перед ним, закованного в цепи, с завязанными глазами и кляпом во рту, солдаты ведут Рафаэля. Мое сердце громко бьется о ребра.

Терен останавливается в середине платформы и поднимает руки.

— Мои дорогие сограждане! — обращается он к толпе, и его голос разносится по всей арене. — С тяжелым сердцем мы собрались сегодня здесь. Не для того, чтобы праздновать, а для того, чтобы оплакать короля. — Недалеко от него Инквизиторы заставляют Рафаэля опуститься на колени, достают мечи и приставляют лезвия к его горлу. — Теперь, кенетреанцы, править вами будет королева. И в ознаменовании новой эры вы станете свидетелями исторического события, когда наша величайшая и выдающаяся нация очистится от демонов, которые вгоняют вас в ужас.

Виолетта вцепляется в мою руку. Опустив взгляд, я вижу, что костяшки на ее пальцах побелели.

Терен важно поворачивается кругом, улыбаясь притихшим зрителям. Его белая мантия скользит по камню.

— Жнец! — кричит он. — Сделка есть сделка. У меня тут твой дружок-консорт… — Он насмешливо кланяется Рафаэлю. — И мы оба ждем тебя. Выходи, демон! — Улыбка сходит с его губ, и лицо приобретает ледяную бесстрастность. — Выходи, пора поиграть.

Я задерживаю дыхание. Мгновение стоит мертвая тишина. Люди ерзают на своих местах, ища взглядами Энцо. Мое внимание привлекает длинный ряд Инквизиторов, выстроившихся по краю каменной дорожки на воде.

Один из них выходит из строя, и пройдя вперед, останавливается всего в нескольких метрах от Терена. Часть стражей вынимает мечи, но большинство мешкает, всё еще думая, что этот человек — один из них.

Сжав зубы, я снимаю с вставшего напротив Терена стража иллюзию маскировки. На меня накатывает облегчение. На глазах у всех одетый в белую мантию Инквизитор превращается в высокого парня в темной одежде, с низко надвинутым на лицо капюшоном и серебристой маской. Энцо.

Инквизиторы на платформе достают мечи, но Терен поднимает руку и поворачивается к принцу. Толпа разражается криками, и я закрываю глаза, смакуя поднявшуюся волну страха. Моя сила крепнет.

Терен с Энцо долго смотрят друг на друга, ничего не говоря. Затем Терен, вздернув подбородок, кричит:

— Откуда мне знать, что это действительно ты? Остальную Элиту тоже скрывает где-то здесь твоя маленькая создательница иллюзий?

Инквизиторы за его спиной сильнее давят мечами на шею Рафаэля.

— Ты знаешь, что это я, — звонким голосом отвечает Энцо.

— С чего я должен тебе верить?

— А с чего мне верить тебе? — с издевкой вопрошает принц.

Тогда Терен снимает с головы шлем, демонстрируя волосы пшеничного цвета. Шлем он откидывает в сторону.

— Покажи мне свое истинное лицо, Жнец, — кивает он на маску Энцо. — Или твой дружок умрет.

Не колеблясь, Энцо сбрасывает с головы капюшон, открывая свои кроваво-красные волосы, а затем полностью разоблачает себя перед народом, убрав с лица маску. Он тоже отбрасывает ее в сторону.

— Сделка есть сделка, — повторяет он слова Терена.

Тот глядит на него с непроницаемым лицом. Все потрясенно молчат, устремив взгляды на Энцо. Меня покачивает. От растущего в воздухе напряжения слегка кружится голова. Краем глаза я замечаю, что наши с сестрой иллюзии мерцают.

— Это принц! — кричит кто-то.

Его крик подхватывают другие, и это ошеломляющее открытие передается из уст в уста, взбудораживая зрителей. Теперь я чувствую не только переполняющий и омрачающий людей страх, но и искры возбуждения, эмоции, идущие от солдат наших покровителей и тех, кто поддерживает мальфетто. Не обращая внимания на переполох, Терен говорит Энцо:

— Никто не вмешается в наш бой. Я буду сражаться с тобой один, если тебе достанет храбрости поступить так же.

Энцо в ответ коротко кивает.

Терен, конечно же, лжет. Как и мы. Этот бой потребует всех наших сил, с обеих сторон.

— Давно не виделись, Ваше Высочество, — указывает мечом на Энцо Терен. В его фразе нет ни насмешки, как того можно было бы ожидать, ни веселья. Он абсолютно серьезен. К моему удивлению, он с искренним уважением склоняет голову перед Энцо. — Посмотрим, насколько лучше ты стал сражаться.

Принц вынимает из ножен на спине два длинных блестящих клинка. Металл обоих раскаляется докрасна, потом — добела. Вырвавшееся из ладоней Энцо пламя заключает его с Тереном в широкий круг, отделяя их от всех остальных. Зрители кричат.

Терен бросается вперед.

Энцо тоже нападает, целя кинжалами в глаза Терена, но тот успевает закрыть лицо предплечьем и клинки уходят в сторону, не причиняя жесткой коже вреда. Откатившись, Энцо вскакивает на ноги и снова разворачивается лицом к врагу. Они медленно кружат друг напротив друга. Принц вращает в руке один из клинков.

— Ты сегодня какой-то нерешительный, — говорит ему Терен.

Он с умопомрачительной скоростью нападает. Энцо уходит из-под удара его меча и, крутанувшись на месте, со всей силы бьет своими кинжалами. Один из них вскользь, как по мягкому дереву, проходит по боку Терена. У того вырывается вздох, но стоит клинку соскользнуть, как Терен широко усмехается.

— Используй свой огонь, Жнец, — издевается он. — Мне нужен достойный противник.

Энцо вновь атакует Терена. Его охваченные пламенем кинжалы рисуют в воздухе огненные узоры. Он делает ложный выпад влево, затем на полпути разворачивается и выкидывает руку с клинком в лицо Терена. Тот, конечно же, дергает головой в сторону, но Энцо, не теряя ни мгновения, вторым клинком наносит еще один удар, целя ему в глаз. Инквизитор успевает увернуться в самый последний момент, и пламенеющий кинжал взрезает кожу на его щеке. Рана тут же затягивается.

— Уже лучше, — ухмыляется Терен.

Мой черед. Глубоко вздохнув, я убираю маскировку с себя и сестры и сразу накидываю на нас покров невидимости. Люди вокруг нас потрясенно ахают, но мы не сидим на месте. Я спешу к маленькому проходу, ведущему к каменной дорожке озера. Вдоль нее стоят Инквизиторы, готовые в любой момент по команде атаковать. Мы с сестрой осторожно продвигаемся вперед.

— Скажи мне, — перекрикивает Энцо рев пламени. — Почему ты пошел против тех, кто такой же, как ты?

Терен отвечает ударом меча. Энцо отпрыгивает в сторону, однако лезвие задевает его руку. Порожденное им пламя поглощает Терена целиком, но Инквизитор не подает ни единого признака боли. Он выходит из огненных всполохов с неприятной улыбкой на губах, его кожа потрескивает, темнеет, а затем принимает свой обычный цвет. Края его мантии обгорели, но одежда, прикасающаяся к коже, осталась цела, словно находилась под какой-то защитой.

— Я не пошел против них, — отзывается Терен. — Я единственный, кто хочет им помочь. Посмотри на нас, Жнец. Мы прокляты. Наши силы происходят из Подземного мира, и мы используем их, чтобы разрушать всё, к чему ни притронемся.

— Разрушение — это выбор. — Энцо вскидывает руку, и Терена окутывают языки пламени, раскаленные до яркого, ослепительно-белого цвета. Если Терен не сможет видеть, то не сможет и нападать. Энцо поднимает кинжал. Огонь внезапно исчезает, и в ту же секунду Энцо посылает клинок Терену в глаз.

Терен отбивает его мечом, ловит на лету и швыряет обратно. Энцо молниеносно пригибается, избегая клинка.

— Я проклят, так же, как и ты. Но пока ты продолжаешь защищать тех, кто рожден кровавой лихорадкой, я делаю то, что предназначено мне богами. — Бледные глаза Терена, кажется, впитывают в себя окружающее пламя, придающее им жуткий оттенок. Его губы изгибаются в усмешке.

Меч Терена сталкивается с клинком Энцо. На руках принца вздуваются мышцы. Инквизитор слишком силен. Я вижу, что Энцо уступает этой силе. И всё же слышу его разносящийся по арене зычный голос.

— Возможно, ты делаешь это, потому что наслаждаешься своей силой, — громко подначивает он Терена. — И хочешь быть единственным, кто ей одарен.

Улыбка Терена испаряется.

— Как мало вы знаете обо мне, Ваше Высочество, — отвечает он. — Даже после всех этих лет.

Энцо новым выпадом пытается всадить Терену кинжал в глаз, и лезвие задевает край века. Застелившая глаз Терена кровь окрашивает светлую радужку в ярко-красный цвет.

Бросившись к Энцо, Терен уходит в бок и протыкает плечо Энцо мечом. У меня вырывается вздох. Языки пламени вокруг них слабеют. По телу принца проходит крупная дрожь, но ему удается сделать рывок назад. Лезвие выходит из его плеча. Мы с Виолеттой уже так близко от них, что чувствуем жар от огня. Мы занимаем свои позиции. Надеюсь, что все остальные тоже.

Глаза Терена горят. Встав перед Рафаэлем, Энцо разворачивается лицом к Терену, готовый к новой атаке. Из его плеча течет кровь. Затем… он поднимает высоко в воздух кинжал и делает взмах.

Сигнал нам.

Одновременно происходит несколько вещей. Инквизиторов, держащих Рафаэля, пронзают стрелы. Порыв ветра сбивает с ног ближайших к Рафаэлю стражей и, кричащих, сносит в воду. Из глубины озера, разбив водяную гладь, поднимаются две балиры, и их просвечивающиеся тела аркой застывают с разных сторон каменной дорожки. Мы с сестрой припадаем к камню. Балиры бьют крыльями, заливая платформу волнами, и по всей арене разлетаются поблескивающие брызги. Одна из балир, зависнув в воздухе, своими громадными мясистыми крыльями сметает в воду Инквизиторов, находящихся в конце дорожки. Потом огромное крыло, пролетев над нашими головами, сбивает в озеро ближайших к нам стражей.

На другой балире сидит наездник. Джемма. Она разворачивает балиру, хватает за руку Рафаэля и поднимает его на спину огромного создания. Теперь он в безопасности.

Наш черед. Виолетта тянется к Терену своей энергией, а я — своей. Сестра забирает его силу. У стоящего на платформе Терена округляются глаза. Он, пошатнувшись, делает шаг назад и падает на колени, словно его кто-то сильно ударил. Виолетта резко выдыхает. Долго подавлять его энергию она не сможет.

Я скидываю с нас покров невидимости, и мы оказываемся на виду у всех. Сосредоточившись, я тянусь к энергии Энцо. В мгновение ока он становится точной копией Терена.

На арене творится хаос. Где бы ни находились Инквизиторы, их атакуют перешедшие в наступление солдаты покровителей Элиты. Людей охватывает паника. Несколько еще оставшихся на каменной дорожке Инквизиторов готовы вмешаться в дуэль между Тереном и Энцо, но те теперь идентичны, и не понятно, кто из них кто.

Энцо не ждет. Сжав в руке кинжал, он бросается вперед. Терену удается поднять свой меч как раз вовремя, чтобы встретить клинок Энцо, но не отбить — этому мешает внезапная слабость. Оба падают на платформу, и Терен кричит — принц наконец-то вонзил клинок ему в плечо — раскаленный добела, режущий и обжигающий плоть. Второй кинжал Энцо пытается воткнуть ему в сердце. Терен яростно отбивается мечом. Даже сейчас, ослабленный и лишенный энергии, он отталкивает принца и поднимается на ноги. Лишь через секунду я понимаю, что он смеется. Заметив у края платформы меня с Виолеттой, он хмурится.

— Пора действовать, — перекрикивает он царящий на арене шум.

Не успевают слова слететь с его языка, как я замечаю Инквизиторов — сотни, тысячи стражей льются рекой на арену. Мы приготовились к битве с ним, а он приготовился к битве с нами. Люди вокруг вскакивают на ноги, кричат, торопятся бежать к ближайшему выходу, но Инквизиторы перегораживают все пути. Выиграем мы или нет, тут будет кровавая бойня.

Я сужаю глаза. Меня переполняет крепчающая тьма, подпитываемая нарастающим страхом и ужасом людей. Удерживая внутри себя энергию, я тянусь к Терену, нахожу его и дергаю за нити.

Он застывает, готовый нанести удар мечом, падает на колени и кричит от боли, когда я навожу на него самую мучительную иллюзию, на какую только способна. Энцо обдает его огнем и бросается вперед, чтобы воткнуть в его глаз клинок.

Вот и всё.

Мое сердце подпрыгивает в предвкушении.

Энцо убьет сейчас Терена.

Что-то ледяное с силой отталкивает мою энергию. Я охаю. Терен борется со мной. Насланная на него иллюзия меркнет и тает. Виолетта, пошатнувшись, отступает и касается лба ладонью.

— Я не могу его сдерживать, — хрипло говорит она мне, прежде чем рухнуть на колени.

На платформе Терен глубоко и облегченно вздыхает, его обожженная кожа исцеляется. Он парирует все удары Энцо. Смертельно ранить его теперь невозможно. Я смотрю на сестру. Ее глаза закатились. Истощенная, она лишается чувств, и я тут же отвлекаюсь.

— Виолетта! — хватаю я ее за руку. Затем бросаю взгляд на сражающихся Терена с Энцо. Моя маскировка принца под Терена тоже исчезла, и его одетая в темное фигура ярко контрастирует с белой мантией Терена.

— Оставь ее!

Подняв взгляд, я вижу стоящего рядом Мишеля. Его глаза расширены. Он поднимает Виолетту на руки.

— Мы пробьемся через один из выходов. Я вытащу ее. Иди!

Я медлю всего лишь секунду, потом киваю. Мишель уходит с моей сестрой на руках, а я оглядываю арену. Никогда в жизни я не видела такого количества Инквизиторов. Наводнив все проходы, они бьются с солдатами покровителей Энцо. В этом хаосе я перелезаю через низкую стену, отделяющую зрительские места от платформы, приземляюсь на разделяющей воду каменной дорожке, накрываю себя невидимым покровом и бегу к сражающимся Энцо и Терену. Подгоняемая страхом, я полностью сосредотачиваюсь на Энцо, и он снова становится зеркальным отражением Терена.

Но я тоже устала. И теряю контроль над собственной силой.

Я останавливаюсь недалеко от них. Соединяю ладони, тянусь к нитям и сплетаю вокруг Терена энергетический кокон. Я создаю десятки копий Терена, во всем идентичных ему, и каждый бросается на него с обнаженными клинками. Иллюзия кратковременна, но она срабатывает. Терен на мгновение теряется, не зная, куда смотреть. Враг в его обличии внезапно оказывается повсюду.

Энцо — настоящий Энцо — обхватывает Терена за шею и пытается проткнуть его глаз, но Терен выворачивается в последнюю секунду. Лезвие кинжала скользит по его шее, оставляя глубокую рану, которая незамедлительно начинает затягиваться. Издав какое-то булькающее рычание, Терен откидывает голову назад, заставляя Энцо выпустить его, а затем, шатаясь, отходит и сплевывает кровь. Я более не могу удерживать десятки иллюзий. Копии принца исчезают, и Энцо снова остается с Тереном один на один.

Терен тяжело дышит. Даже у него есть предел возможностей. Он впивается в меня взглядом, и я осознаю, что слишком устала, чтобы сохранять иллюзию невидимости.

— Вот ты где, — сипло говорит он. Его точеное лицо пугающе перекошено. Отвлекшись от Энцо, он делает шаг ко мне. — Маленькая создательница иллюзий.

И тогда-то всё и происходит.

Терен бросается на меня. Его меч полосует мою грудь поперек, разрезая ткань и кожу. Меня обжигает боль. Я падаю. Сильно ударяюсь головой о камень, и мир вокруг начинает вращаться. Всё вдруг замедляется. Я поднимаю руку и вижу, что она в крови. Пытаюсь дотянуться до своей энергии, но делаю это крайне медленно, так как не могу мыслить четко и связно. Меня окружают кривые иллюзии, сила становится непослушной и неуправляемой. Сквозь застилающую глаз пелену я вижу, что Энцо встает передо мной, преграждая путь Терену. Я… ударилась головой. Терен кидается на меня с мечом. Всё, что я вижу — его светлые разъяренные глаза. Мой ночной кошмар.

Я слепо насылаю на него свои иллюзии. Терен здесь. Я вижу его расплывчато. Пытаюсь закричать на него… но не могу сформулировать мысль. Моя сила бушует, и я не контролирую ее. Терен принимает облик Данте, после чего снова оборачивается Тереном. В голове по кусочкам складывается разбитое воспоминание, и я вдруг вижу перед собой миллион посверкивающих нитей. Я убила его в той темной аллее, в ночь, когда умер король. Я убила его иллюзорной болью.

Из последних сил я заглядываю в глубину себя, нахожу нити, связывающие меня с Тереном, и дергаю за них. Пусть почувствует такую боль, какую никогда не испытывал. Пусть страдает. С дикой ненавистью я насылаю на него самые жуткие иллюзии.

Терен душераздирающе кричит. Падает на колени.

Нет. Что-то не так.

Я моргаю, сбитая с толку, пытаясь прояснить затянутые поволокой мысли. Мои иллюзии продолжают мучить его, рассвирепевшие и вырвавшиеся из-под контроля, ослепшие. Ослепшие. Сознание пронзает мысль: как я могу воздействовать на Терена? Ему нельзя навредить. И здесь нет Виолетты, которая могла бы забрать его силу.

И тогда я в ужасе понимаю, что вместо Терена атаковала Энцо. Это он загородил меня собой, защищая от Терена. Это его я в жутких муках поставила на колени.

Я тотчас отпускаю нити, но уже слишком поздно. Терен — настоящий Терен — не упускает возможности и вонзает меч в грудь Энцо. Мой взгляд скользит по кровавому острию, торчащему между лопаток принца.

Нет.

У Энцо вырывается жуткий хрип. Губы Терена сжимаются. Он торжествует. Схватив Энцо за ткань на груди, он дергает его на себя, нанизывая на меч. Я не могу двигаться. Не могу думать. Не могу даже кричать. Я тяну к нему дрожащие руки, но слишком слаба, чтобы сделать что-то еще. Моя сила покинула меня в тот момент, когда я нуждалась в ней больше всего. Я пытаюсь подчинить ее, хоть и понимаю, что это уже ничего не изменит. Энцо подрагивает, нанизанный на меч. Терен притягивает его к себе и наклоняется к его уху. И почему-то, несмотря на застилающий арену шум, я ясно слышу слова Главного Инквизитора.

— Я выиграл, — произносит он.

На мгновение их глаза встречаются: бледные, безумные — Терена, и красные, умирающие — Энцо. Затем Терен вытаскивает из Энцо меч, и принц падает на платформу. Я бросаюсь к его поникшему телу. Может, всё это — иллюзия? Но он лежит неподвижно.

— Спасибо за помощь, — долетает до меня голос Терена.

Я обхватываю лицо Энцо ладонями. Его имя срывается с моих губ полным боли вздохом. Я выплеснула на него всю свою ярость, предназначавшуюся Терену. Или я неосознанно хотела причинить боль ему? За то, что он использовал меня, за что, что командовал мной?

Может быть, еще не всё потеряно?

Собрав последние силы, борясь с болью, Энцо поднимает на меня взгляд. Что я вижу в нем? Вопрос, предала ли я его? Я рыдаю. Слезы застилают глаз и текут по щеке. Ничего уже невозможно сделать.

Глядя на меня, Энцо пытается что-то сказать, но из уголков его губ, вспениваясь, течет кровь. Он кашляет, и на мою руку падают красные капли. Я неверяще смотрю принцу в глаза. В последний раз. В них потухает свет жизни. Вот и всё.

Мое сознание цепенеет. Мир погружается в тишину.

Небеса над нашими головами мерцают и принимают темно-бордовый цвет — цвет крови. Сгорбившись, я впиваюсь пальцами в камень. Мои эмоции и энергия хлещут через край. Никогда еще я не ощущала такой силы. Я останавливаю взгляд на Терене. Швыряю в него всю свою энергию, тщетно пытаясь пробить брешь в его неуязвимости, отчаянно стремясь хоть как-то достать его, навредить ему, навредить, навредить. Но не могу. Я никчемна.

Он мог бы зарубить меня сейчас, если бы хотел. Но на его лице нет больше ни жуткой улыбки, ни леденящего веселья. Он выглядит серьезным, печальным и задумчивым.

— Твое место не с ними, Аделина Амутеру, — говорит он. — Твое место — рядом со мной.

Откуда-то прилетает ветер, обволакивает меня и поднимает в воздух. Я вырываюсь, не желая покидать арену. Желая уничтожить Терена. Но я чувствую руки Лусенты. Она обхватывает меня и усаживает на спину балиры. Мы поднимаемся вверх, оставляя под собой кровавую арену — с мертвыми и умирающими людьми, дымом, побоищем, скоплением белых мантий и телами тех, кто сражался за Энцо.

Теперь это всё не имеет значения. Принц мертв.

Терен Санторо

Терен провожает взглядом улетающую Элиту, уносящую с собой тело принца. Их преследуют на балирах Инквизиторы. Еще одно долгое мгновение он смотрит им вслед, представляя мертвое лицо Энцо. Серое и безжизненное, с закрытыми глазами. Сердце молодого принца не билось. Платформа арены залита его кровью.

Терен молчит. На его губах нет улыбки. Энцо, которого он помнил с детства, мальчик, защищающий его перед отцом. Какая жалость, что именно он оказался Жнецом. Терен сделал то, что следовало сделать. Грязные мальфетто. Теперь мир очистится, и Джульетта сможет спокойно править. На лице Терена — каменная маска, но в глубине души — боль потери.

Какая жалость.

Падая в бездну, тянуться друг к другу руками —

Суть доверия между нами.

— Сборник амадеранской поэзии.

Аделина Амутеру

Я погружаюсь и выныриваю из странного тревожного сна, полного призраков. Или иллюзий? Не могу уже их различить.

А может быть, разницы в них и нет.

Иногда я вижу зависшего сверху надо мной отца, его лицо кривится в усмешке. Иногда — залитое слезами лицо Виолетты. И Энцо. Энцо. Он тоже парит в воздухе, но в отдалении. Я плачу и зову его, пытаясь порвать невидимые путы, чтобы дотянуться до него. Он жив. Он тут. Откуда-то издалека доносятся крики. «Держите ее!». Я словно в каком-то полузабытье, и не могу задерживать внимание ни на чем, кроме огромных созданий, несущих нас через море, и молчаливой неподвижности сидящих рядом со мной. Я хочу что-нибудь сказать. Что угодно. Но не в состоянии сделать этого — горло сковано. Я провожу рукой по своей груди — ее чем-то перевязали, чтобы остановить кровотечение.

Я силюсь разглядеть окружающих, но перед глазом всё плывет. Я возвращаю взгляд к вечернему небу. Мир посерел со смертью Энцо. Единственное, что я сейчас ощущаю — руку Виолетты в своей. Сестра сжимает мою ладонь, и я слабо отвечаю ей тем же. Развевающиеся на ветру пряди волос мешают зрению. Они темно-серые, темнее, чем когда-либо.

Я смутно воспринимаю наш полет на спине балиры и меняющийся под нами ландшафт. Вечерний свет косо падает сквозь кроны деревьев, в темноте танцуют светлячки. Время от времени сверху видны то обширные холмы, то нежные, сочно-зеленые равнины. Окраины Эстенции?

На меня накатывает тошнота, и, прикрыв глаз, я проваливаюсь в сон.

Проснувшись, обнаруживаю себя в сумраке какой-то спальни. Сизый вечер перетекает в ночь. У меня вдруг возникает ощущение, что я перенеслась во времени назад — в тот день, когда члены общества «Кинжала» спасли меня от казни и забрали с собой во дворец Фортуны. Спальня здесь почти такая же. И если я немного подожду, то зайдет и улыбнется служанка, а вслед за ней придет Энцо — с настороженным и печальным взглядом и горящими ярко-красными крапинками в глазах. Он наклонится ко мне и спросит, хочу ли я наказать тех, кто причинил мне зло.

Спальня медленно меняется у меня на глазах и теперь уже не кажется знакомой. Со мной снова играют шутки иллюзии. Мне требуется долгое мгновение, чтобы осознать, что я нахожусь не во дворце Фортуны, а в каком-то незнакомом особняке, и что я совсем не одна, а окружена Элитой. Застонав, я перевожу взгляд на того, кто сидит со мной рядом.

Стоит мне шевельнуться, как все в комнате напрягаются. В руках присутствующих появляются кинжалы. Я застываю. Их движения посылают по моим венам возбуждение, их страх стимулирует мою энергию. Затем все ощущения испаряются, смятенные болью. Мои бывшие друзья. Боятся меня.

Ближе всех ко мне сидит Рафаэль. Он единственный, кто не дергается от меня. Он покрыт синяками и ссадинами — на скуле сине-фиолетовый кровоподтек, губа рассечена, шея вся в порезах. Когда Джемма подходит, чтобы отвести его от меня, он поднимает руку, безмолвно останавливая ее. Она отступает. Я молча наблюдаю за ними.

— Где моя сестра? — шепотом спрашиваю я. Это мои первые слова.

— Отдыхает. — Видя мое встревоженное выражение лица, он кивает: — Она в порядке.

Я остро ощущаю выросший между нами барьер, и сквозь туман в голове осознаю, что Элита еще не поняла, какую роль я сыграла в смерти Энцо. От этой мысли я кривлюсь. Моя энергия пробуждается, и Рафаэль сжимает челюсти.

— Это ты убила Данте? — спрашивает Лусента. В ее голосе нет ни привычного мне насмешливого веселья, ни толики дружелюбия и доверия, которые я уже начала завоевывать. Ничего, кроме злости, сдерживаемой только из уважения к Рафаэлю. — Как ты это сделала?

Я открываю рот, но из него не выходит ни звука. Я действительно убила Данте. Сделала это, наслав на него иллюзию настолько жестокой боли, что его сердце истекло кровью. Мое молчание — всё, что нужно Лусенте. Ее губы сжимаются, и комнату затягивает пелена страха и беспокойства.

— Это вышло случайно, — сдавленно говорю я. Больше я пока ничего не способна сказать.

— Ты служила Терену? Это к нему ты бегала из дворца Фортуны? — набрасывается на меня с вопросами Лусента. — Ты доносила на нас Инквизитору? Ты о чем-то с ним договорилась? — повышает она голос. — Он поблагодарил тебя за помощь над телом Энцо. Ты…

— Нет! Я могу всё объяснить. — Подобные предположения вызывают во мне ярость, и иллюзии грозят снова выйти из-под контроля. Я вовремя подчиняю их себе. Рафаэль улавливает это, и останавливает на мне встревоженный взгляд. Джемма изучает меня, покусывая губу. От нее тоже исходит страх. У меня сжимается сердце. — Я бы никогда такого не совершила. Это вышло случайно. Клянусь богами!

— Рафаэль? — зовет Мишель, прорезая повисшую после моих слов тишину. — Что теперь будем с ней делать?

То, как Мишель обращается к Рафаэлю, и то, как Джемма подчиняется одному лишь жесту его руки, показывает, что общество «Кинжала» выбрало себе нового лидера. Рафаэль качает головой. Его глаза полны грусти.

— Ты сказала, что можешь всё объяснить, — говорит он. — Так расскажи же нам, что случилось.

Я начинаю рассказывать ему о том, как иллюзорно изменила внешность Энцо, но Рафаэль прерывает меня поднятием ладони.

— Нет, — твердо произносит он. — Расскажи обо всём с самого начала.

Мои губы дрожат. Он хочет знать всю правду. Я как всегда колеблюсь.

Но затем я не выдерживаю и, запинаясь, наконец во всём признаюсь.

Я рассказываю Рафаэлю о том вечере во дворце Фортуны, когда впервые увидела его представление. О том, как ко мне подошел Терен и пригрозил жизнью сестры. Я рассказываю, как воспользовавшись скачками пошла к Терену и дала ему информацию о Турнире Штормов. Рассказываю, как Терен нашел меня на празднике Весенних Лун, и как я подслушала разговор между Энцо и Данте. Как я отправилась в Башню Инквизиции, чтобы забрать свою сестру. Как убила на темной аллее Данте. Освобождаясь от всех своих секретов и лжи, я чувствую облегчение и опустошение. Я рассказываю о том, как Терен бросился ко мне на арене, как я вскинула руки, защищаясь, и обрушала на него иллюзию невыносимой боли. Как я осознала, что атаковала не его, а Энцо.

На этих словах у меня дрогнул голос. Пересказ случившегося рождает в моем сердце такую боль, что я едва могу дышать. Объятая горем, я вижу призрак Энцо, то появляющийся в комнате, то исчезающий, взгляд его темных глаз не отрывается от меня. Я ощущаю излучаемую всеми подозрительность, их невысказанную мысль, что я в ответе за то, что случилось. Что я — монстр.

Мне так жаль. Как же мне жаль.

Наверное, Терен всегда знал, что я совершу что-то подобное.

Когда я замолкаю, все молчат. Лусента смотрит на меня со смесью отвращения и страха. Джемма отошла назад, встав за ее спиной. А Мишель, кажется, готов броситься на меня, если я вдруг захочу им навредить. Я знаю, о чем они думают, хоть они и не говорят об этом вслух. Они хотят, чтобы я умерла. Моя смерть принесла бы им облегчение. Во мне поднимается густая, темная ярость. Я цепляюсь за нее. Разум проясняется. Сила вспышками растет во мне, пробиваясь сквозь горе и одолевающую тело от потери крови слабость.

Потом заговаривает Рафаэль и сразу становится очевидно, что группа полностью ему доверяет и глубоко его уважает. С первыми же его словами остальные немедленно успокаиваются и поворачиваются к нему, словно в надежде на то, что он обладает силой всё исправить. Его голос тих, но ровен:

— Когда я впервые тестировал тебя, — начинает он, беря меня за руку, — ты откликнулась на страх и ярость, страсть и жажду знаний. Ты это помнишь?

Он действует на меня своей энергией. Я чувствую, как он мягко тянет за мои сердечные нити, успокаивая меня, вынуждая оттаять. Неосознанно стремясь к его прикосновениям, я сильнее сжимаю его ладонь. Наша первая встреча с ним, кажется, произошла совсем недавно.

— Помню, — отвечаю я.

— Твоя реакция на ночной камень и янтарь, тьма в тебе, напугали меня, — продолжает он, и в его голосе явно слышится грусть. — Они очень сильно напугали меня. И всё же мне хотелось верить в то, что тебе каким-то образом удастся обуздать свою темную силу. Ты хоть понимаешь, какой властью могла бы обладать, если бы контролировала свои эмоции и научилась управлять как своими страхом и яростью, так и чужими? Я верил в тебя. Я думал… — он медлит пару секунд. — Я думал, что тебя спасет твоя страсть. Энергия страсти яркая и теплая, как и цвет выявляющего ее самоцвета. Страсть — это свет в темноте, огонь в ночи. Я решил, что в окружении тех, кто тебя любит, ты будешь чувствовать себя в безопасности, что ты сможешь обратить свою внутреннюю тьму на пользу себе. Я думал, страсть сначала смягчит тебя, а потом и поможет тебе.

Слезы жгут глаз. Я уже понимаю, куда ведет Рафаэль.

Он опускает взгляд.

— Я ошибался. Страсть яркая и теплая… но и у нее есть своя темная сторона. Она связана со страхом. Наши сердца наполняются ужасом при мысли о том, что кто-то причинит боль нашим любимым. Нельзя любить и не испытывать при этом страха. Эти два чувства сосуществуют. Страсть в тебе подпитывает и твой страх, и твою ярость. Она наоборот взращивает в тебе тьму. Чем сильнее ты кого-то любишь, тем более неуправляемой становится твоя сила. Твоя вспыхнувшая страсть к Энцо пошатнула твою стабильность. Она привела к тому, что ты потеряла контроль над своей силой — силой, ставшей опасной и мощной. Это, вкупе с твоими яростью и злостью, сделало тебя невероятно непредсказуемой.

— Что ты хочешь этим сказать? — шепчу я сквозь слезы.

От нежных прикосновений Рафаэля к моим энергетическим нитям, мое тело омывают волны грусти, и я вдруг понимаю, что он чувствует себя виноватым.

— Аделина, — тихо говорит он, и меня пронзает острая боль.

Удивительно, что именно это в конце концов разбивает мне сердце. Рафаэль никогда, никогда не называл меня Аделиной, даже при первой нашей встрече. Сейчас он разрывает связывающие нас узы привязанности.

— Я с самого начала советовал Энцо тебя убить. Он отказался.

Я начинаю плакать. Приходит воспоминание о том, как однажды мы сидели с Рафаэлем у золотистых вод каналов Эстенции, глядя на проплывающие мимо гондолы, и как он пел мне колыбельную моей мамы. Данте был прав. Рафаэль — красивый, добрый, чувствительный Рафаэль, — за которого я всей душой переживала, единственный во всем мире человек, которому, как я думала, я могу доверять, тот, ради спасения которого я вернулась в общество «Кинжала», никогда мне самой не доверял.

Его доброта ко мне была вынужденной.

Он был тем, кто вывел меня к свету. Без него я бы быстро скатилась в бездну, туда, откуда никогда бы не смогла уже выбраться.

— Даже ты, — шепчу я, плача. — Как ты мог? — Мне нет нужды спрашивать его о том, кто посоветовал Энцо убить мальчика, способного вызывать дождь, но не сумевшего подчинить себе свою силу, я и так знаю ответ. В каком-то смысле Рафаэль всегда был лидером общества «Кинжала». — Ты хоть когда-нибудь был мне другом? — слабо спрашиваю я. — Хоть когда-нибудь я была тебе небезразлична?

Рафаэль морщится. Я вижу, что ему больно говорить мне правду, что даже несмотря на желание успокоить меня, он сдерживается, ожесточая свое сердце.

— Я всегда считал, что Энцо должен был последовать моему совету. И тренировал тебя медленно, потому что не хотел, чтобы ты вошла во всю свою силу. Я с самого начала знал, что она принесет страдания всем нам… включая тебя.

«Кто захочет тебя, Аделина? Ты и правда думала, что сможешь сбежать от самой себя? Ты нигде и никогда не найдешь себе места», — появляется рядом призрак отца. Его тяжелое и холодное дыхание касается моей кожи, знакомый голос шипит в мое ухо. Однако никто из присутствующих не реагирует на его появление. Он — иллюзия, что мучает лишь одну меня.

— Мы можем всё исправить, — говорю я, сжимая ладонь Рафаэля в последней, неистовой попытке. — Ты когда-то рассказывал мне о том, что по слухам существует человек, способный возвращать мертвых к жизни.

Рафаэль качает головой.

— Ты заблуждаешься, Аделина, — мягко отвечает он, и я знаю, что он говорит не о возможности воскресить Энцо. Он говорит о любви Энцо ко мне.

Я не была ему безразлична. Он рисковал своей жизнью ради меня.

В отчаянии я тянусь к своей энергии и создаю вокруг Рафаэля иллюзии эмоций, пытаясь убедить его, что Энцо меня любил — даже если недолго, даже если в момент своей слабости, — пытаясь убедить, что я не была ему безразлична. Слова льются из меня рекой:

— Я научусь сдерживать свою силу… Я обещаю. В следующий раз у меня всё получится. Только дай мне еще один шанс!

Рафаэль закрывает глаза. Я чувствую, как он сопротивляется сотканным вокруг него иллюзиям.

— Не надо, — шепчет он.

— Пожалуйста, — шепчу я в ответ надломленным голосом. — Ты всегда был добр ко мне, Рафаэль. Не оставляй меня, умоляю тебя. Я без тебя пропаду. Что я буду делать? Как чему-либо научусь?

Когда Рафаэль снова открывает глаза, они блестят от непролитых слез. Он нежно убирает прядь волос с изуродованной стороны моего лица.

— В твоем сердце есть доброта, — говорит он. — Но твоя тьма поглощает всё хорошее, что в тебе есть. Твоя жажда причинять боль, уничтожать и мстить гораздо сильнее твоего желания любить, помогать и прощать. Я достиг предела своих знаний. Я не знаю, как тебя обучать.

«Красота и боль идут рука об руку», — поговаривал мой отец. Воображение на мгновение рисует мне, как я возвращаю Рафаэлю боль, причиненную им сейчас мне, как заставляю его в агонии корчиться передо мной. Какое удовлетворение это принесло бы мне! Моя энергия крепнет в предвкушении этого. Затем я понимаю, какое жуткое действие вызвало в моей душе радость, и меня охватывает ужас и омерзение. Рафаэль прав насчет меня. Он с самого начала был прав.

Рафаэль сжимает губы. Слезы больше не блестят в его глазах. А может, они были лишь плодом моего воображения.

— Ты можешь остаться здесь на ночь, — произносит Рафаэль. — Но утром вам с сестрой придется уйти. Моя работа — защищать наше общество, а я уже не чувствую, что находясь рядом с тобой мы все будем в безопасности. Прости.

Он изгоняет меня. Я теперь не одна из них.

Плещущая во мне тьма омывает берега моего сознания. Мне вспоминаются все наши с Энцо тренировки, как он спас мне жизнь и принял меня, как мы целовались, его подсвеченный в темноте силуэт, его спадающие на плечи распущенные волосы, нежность в его глазах. Затем мне вспоминается грозовая ночь, когда отец заключил сделку о моей продаже, то, как я под проливным дождем впервые в жизни создала иллюзии — настоящая причина, по которой Энцо решил спасти меня в день моей предстоящей казни, — все мгновения, когда меня оскорбляли и причиняли мне боль, оставляли или бросали, железный столб, огонь и беснующийся народ, пришедший поглазеть на мое сожжение и желающий мне смерти, пронизывающие меня светлые глаза Терена, члены общества «Кинжала», мое обучение, ухмыляющееся лицо Данте, предательство Рафаэля. Раненое самолюбие требует возмездия. Печаль вытесняется яростью, ненавистью и страхом, страстью и жаждой власти. Шепот в уголках моего сознания обретает образы, и они вылезают на поверхность, цепляясь когтями на длинных костлявых пальцах, радуясь подаренной им свободой. «Разве члены общества «Кинжала» чем-то отличаются от твоего отца, который хотел продать тебя, чтобы избавиться от своих долгов? — шипят они мне. — От Терена, который хотел использовать тебя против общества «Кинжала»? Тот же грот для обучения Элиты, спрятанный под землей, не очень-то отличается от темницы Инквизиторов».

Похоже, я просто сменила одну темницу на другую. Никто и никогда не одаривал меня добротой без надежды на что-то взамен.

«Разве они чем-то отличаются друг от друга?».

«Они все одинаковые».

«Они все хотят только использовать тебя, использовать, использовать, пока не получат того, что им нужно, а затем выкинут тебя за ненадобностью».

Всё, что Рафаэль увидел во мне в день, когда тестировал меня — правда. Все мои эмоции сливаются в единое целое, кружат во мне меняющейся, мощной энергией. Я дрожу.

Рафаэль чувствует возрастающую во мне силу, потому что я ощущаю в его энергии нотку страха. И всё же он не отстраняется. Он с мрачной решимостью разглядывает меня, отказываясь отступать. «Нет. Сосредоточься. Контролируй себя». Единственный способ усмирить мою энергию — избавиться от эмоций, поэтому я подавляю их, одну за другой. Моя печаль оборачивается злостью, потом — спокойно-ледяной яростью. Душа съеживается, чтобы защититься. Меня нет. Меня больше нет.

И мне не жаль.

— Вы не имеете права меня судить, — тихо произношу я, обводя всех взглядом. — Вы принадлежите обществу, наживающемуся на убийствах. Вы ничем не лучше меня.

Лишь Рафаэль стойко встречает мой взгляд. Он кивком показывает, чтобы остальные уходили. Лусента хочет возразить, но, вздохнув, бросает на меня последний взгляд и выходит вслед за Джеммой и Мишелем за дверь. Мы остаемся с Рафаэлем вдвоем. На мгновение, пусть и короткое, его лицо ожесточается, и в глубине глаз мелькает безжалостная тьма.

— Мы убиваем для достижения своей цели, — говорит он, склонив голову на бок. — А не ради удовольствия.

Если вы вышвырнете меня из общества «Кинжала», то я создам свое собственное. Я устала терять. Устала от того, что меня используют, ранят и бросают.

Настал мой черед их использовать. Мой черед ранить.

Мой черед.

— Ты совершаешь ошибку, не убивая меня сейчас, — ровно и холодно произношу я. Мой голос — голос незнакомого мне человека.

— Нет, — отзывается Рафаэль. — Не совершаю.

Он поднимается и выпускает мою руку. Со свойственной ему грацией идет к двери. Возле нее останавливается.

— Аделина, — говорит он, обернувшись. И я вижу в его глазах такое, что внутри у меня всё переворачивается. — Я тоже его любил.

Затем он уходит, и я остаюсь совсем одна.

Я посвящаю себя обществу «Розы» до конца моих дней. Клянусь:

Глазами видеть всё, что происходит вокруг,

Ушами слышать каждую тайну и секрет,

Устами склонять на нашу сторону других,

Руками уничтожать своих врагов.

Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы сокрушить всех, кто встанет у меня на пути!

— Вступительная клятва общества «Розы», данная Аделиной Амутеру.

Аделина Амутеру

С наступлением ночи снова воцаряется тишина. Снаружи, в садах особняка, мерцают зажженные в честь траура по Энцо свечи. Я не знаю, где сейчас остальные из Элиты. Возможно, давным-давно покинули это место. Возможно, полетели в Снежные земли, где им дадут пристанище бельдийцы. Завтра утром всё изменится — бунт был подавлен, править Кенетрой будет королева Джульетта, а Терен обрушит свой гнев на мальфетто. Покровители Энцо, затаившись, зализывают свои раны. Мы с Виолеттой уйдем из Эстенции. Не знаю пока, куда. Я подумываю отправиться в другой порт, тот, что подальше отсюда. Может быть, я создам свое собственное общество, чтобы нанести Терену ответный удар. Может быть, встречу на своем пути еще кого-нибудь из Молодой Элиты. Не только же члены общества «Кинжала» обладают сверхъестественными способностями.

Я сижу в своей спальне, перед трюмо с зеркалом, устало откинувшись на спинку стула. Каждый вздох отзывается болью в груди. Кинжал в сапоге — единственное мое оружие. Я вынимаю его и кладу на поверхность трюмо, направив острие на себя. В окно видны темно-синие силуэты садов. Энцо прохаживается по их дорожкам, гуляет по лужайкам, окружающим главные фонтаны особняка. Его сапфировая туника скользит вслед за ним. Я знаю, что он — ненастоящий, что это всего лишь еще одно видение, не поддающееся моему контролю.

Обо мне будут говорить. История о том, как умер принц, распространится по стране со скоростью пожара — Лусента уже отправила голубей доставить новости другим покровителям общества «Кинжала». Пойдут слухи, что принц влюбился в меня, и что я убила его, чтобы помочь Терену захватить трон. Меня обвинят в том, что я обольстила Энцо, а потом попыталась лишить его власти. Обо мне будут шептаться. И в каждой тени меня будут поджидать мои враги.

Пусть болтают. Пусть боятся меня всё больше и больше. Я с удовольствием вберу в себя их страх.

Я молча смотрю на свое отражение в зеркале, изучая длинные серебристые локоны и изуродованную сторону лица, освещенные голубовато-белой луной. Мне вспоминается ночь, когда я крича разбила свое зеркало расческой. Хоть что-нибудь изменилось с тех пор? Призрак отца то отражается в зеркале, то исчезает, паря в воздухе за моей спиной. Его лицо — портрет тьмы и жестокости. Я тщетно пытаюсь заставить его убраться. Сила переполняет меня, создавая иллюзии, которые я не желаю видеть.

Повинуясь порыву, я сжимаю в ладони лежащий на трюмо кинжал, хватаю несколько локонов и лихорадочно их отрезаю. Блестящие пряди волос, мерцая подобно нитям энергии, падают на пол. Меня бросает в жар. От резких движений рана под повязкой раскрывается, но я не обращаю на это внимания. Я ненавижу все свои метки, хочу избавиться от них — это они принесли в мою жизнь боль и страдания, это из-за них я теряю всё, что имеет для меня значение. В эти секунды моя сила ничуть не радует меня. Я всё еще одинока, несчастна и изувечена — бабочка, трепыхающаяся в траве и изо всех сил борющаяся за жизнь. Может, будет лучше, если выиграет Терен? Пусть он уничтожит нас всех. Пусть сотрет все наши метки с лица земли и окончит нашу борьбу.

Избавиться, избавиться от этих меток. Я неистово режу прядь за прядью, и рваные, серебристые локоны летят вниз, устилают пол вокруг моих ног. В исступлении, я задеваю лезвием кинжала кожу на голове и пальцах, оставляя на них порезы. Резко развернувшись на стуле, падаю на пол. Перед глазом всё расплывается, красное сливается с серым.

— Аделина! — пробивается сквозь охватившее меня безумие тихий и ясный голос.

Виолетта в моей комнате, ее нежные руки обнимают меня, голос молит о чем-то, но я не слушаю, о чем. Я вырываюсь из ее рук, вскакиваю и продолжаю кромсать свои волосы.

— Не лезь ко мне, — шиплю я и ощущаю на своих губах соленую влагу.

Кто-то выхватывает кинжал из моей руки, оставляя меня безоружной. В слепой ярости я напускаю на сестру иллюзии. Пусть вернет мне клинок! Однако Виолетта забирает у меня мою силу. От внезапной потери энергии у меня перехватывает дыхание. Застонав, я вцепляюсь руками в трюмо, колени подгибаются. Обняв меня, сестра помогает мне опуститься на пол. Его покрывают пряди моих волос, серебристо-серые в свете лун. Виолетта притягивает меня к себе и крепко сжимает. Я льну к ней, охваченная ужасом.

— Я чувствую, как схожу с ума, — шепчу я. Мой голос надламывается от душащих меня рыданий. — Тьма с каждым днем всё больше просачивается в мою душу. Что я наделала? Как я могу быть такой?

— Я могу всё это остановить. Я могу научиться тому, как забрать твою силу навсегда. — Тихие слова Виолетты ядом проникают в сознание, перекрывая злобный шепот. — Я могу спасти тебя, — помедлив, добавляет она.

Я дергаюсь, слыша из уст сестры слова Терена.

— Нет, — ярюсь я. — Верни мне мою силу.

Глаза Виолетты блестят от слез.

— Она тебя погубит.

Пусть. Мне всё равно.

— Верни мне ее, умоляю тебя! Я не могу жить без нее.

Сестра всматривается в мое лицо. Я редко нахожу сходство между нами, но сейчас, в бледном свете луны… ее глаза, ее волосы похожи на мои, и отражающаяся на ее лице печаль разбивает мое сердце так же, как, вероятно, моя печаль разбивает сердце ей.

Наконец Виолетта возвращает мне силу, и энергия потоком вливается в меня, даря жизнь и свободу. Я крепко обхватываю энергетические нити. Они — всё, что у меня есть.

— Оставь меня, — прошу я, — просто оставь меня в покое…

Виолетта обрывает мои слова, снова обнимая меня руками.

— Аделинетта, — шепчет она в мое ухо. — Помнишь, как мы лежали в высокой траве, считая появлявшиеся в вечернем небе звезды?

Я киваю, уткнувшись в ее плечо.

— Помнишь, как танцевали в спальне мамы? А как прятались в шкафу, воображая, что живем далеко-далеко от нашего дома? — Ее голос начинает дрожать. — Помнишь, как я ночью сидела с тобой, осторожно перевязывая твой сломанный палец? Помнишь?

Я киваю, глотая слезы. Да. Помню.

— Ты не одна. — Сестра сжимает меня в своих объятиях. — Я всю свою жизнь пыталась тебя защитить.

И в эту секунду я осознаю, что всё, что мне когда-либо было нужно — доброта безо всяких условий. И получала я ее только от одного человека — Виолетты. Не знаю, почему я никогда не видела этого. Во всем этом мире только она делала что-то для меня — хорошее или плохое — не ради своей выгоды или пользы. Мы — сестры. Несмотря на то, через что нам пришлось пройти, и то, в чем мы винили друг друга, мы — сестры, до самой нашей смерти.

Что-то ломается во мне, и мерзкий шепот в голове, мучающий меня секундами ранее, рассеивается, а долго сдерживаемые слезы прорываются наружу. Я обнимаю сестру так крепко, словно погибну, если мне придется ее отпустить. Переполненная печалью, я начинаю переплетать энергетические нити. Я окружаю нас иллюзиями, видениями из снов и тем, чего не существует. Комната подергивается рябью и исчезает — ее заменяет купающийся в лучах солнца сад в нашем старом доме. У меня не серебристые, а темные волосы и ресницы, как у сестры и мамы, идеальное лицо более не испорчено шрамом. Виолетта, смеясь, засовывает мне за ухо цветок. Из дома к нам выходит папа — чудесное видение, мечта о том, кого я никогда не знала, — смеющийся, пахнущий ветром и деревом, а не привычным винным перегаром. Рядом с ним мама, и на ее губах играет улыбка — видение женщины, какой когда-нибудь стану я и моя сестра. Я бегу в их объятия. Мама берет мое лицо в свои ладони и целует меня. Папа обнимает и высоко поднимает. Он кружит и кружит меня. Откинув голову, я смеюсь вместе с ним, потому что я — его дочь, а он — мой папа, и он не стыдится меня. Он всем сердцем любит меня, как это и должно было быть.

Я удерживаю эту иллюзию так долго, как только могу. Я бы вечно ее не отпускала, счастливо затерявшись в ней до конца своих дней.

В конце концов, я разжимаю пальцы на нитях. Иллюзия медленно блекнет вокруг нас, солнце и трава сменяются лунным светом и деревянным полом, мама и папа — Виолеттой. Она всё еще сжимает меня в своих руках, ее кожа тепла. Растратив всю свою энергию, я льну к ней — слабая и истощенная, в крови. Мы обе молчим.

Завтра утром мы покинем Эстенцию. Я найду других таких же, как мы. Я обрушу на Терена такую ярость, что он будет молить о прощении. С завтрашнего дня начнется новая жизнь. И меня будет не остановить.

Но сегодня мы еще побудем здесь, в объятиях темноты и друг друга.

Эпилог

Город Аденбури

Север Бельдайна

Снежные земли

Мэв Жаклин Келли Корриган

На севере, далеко от островной Кенетры, на Снежных землях народа Бельдайна, наследная принцесса Мэв опускает руки в священную воду, готовясь к казни узника. Она бросает недовольный взгляд на закрывшие небо облака, а затем — на длинный мост, ведущий от нее и ворот Аденбурского дворца в город. В этот летний день ветер разгулялся не на шутку. Он свистит и протяжно завывает за ее спиной, и собравшийся посмотреть на казнь народ сбивается в кучу по другую сторону ворот, бросая вызов ветру и с любопытством глазея поверх голов солдат.

Мэв поднимает окутывающие шею меха повыше и, стойко выдерживая порывы ветра, переводит взгляд на закованного в цепи мужчину, распростертого у ее ног. Крохотные украшения в ее волосах тихо позвякивают на ветру. Третий узник за день. Она вздыхает. Весь день кого-то убивать. Уж лучше это делать на поле битвы. Пускать стрелы в слабых, изможденных людей — какая в этом забава?

За ее спиной, выстроившись в линию, стоят шесть ее старших братьев. Томно сидящая рядом с ней бельдийская тигрица лениво разглядывает узника своими золотистыми глазами. Ее длинный и густой белый мех испещрен золотыми полосами. Такие же нарисованы на лице у Мэв. Поразительно, как исхудавшая юная тигрица из северных лесов выросла за год.

Мэв опускает ладонь на рукоять меча.

— Ты готов к признанию? — спрашивает она узника. — Ее голос, низкий и резкий, как у матери, достаточно громок, чтобы его услышала собравшаяся у ворот толпа. — Говори, чтобы я могла решить, заслуживаешь ли ты быстрой смерти.

Узник плачет, и Мэв не разбирает его ответа. Он подползает к ней насколько возможно ближе, пока стоящая по бокам от него стража не оттаскивает его назад. И всё же он успевает коснуться грязными пальцами носков сапог Мэв.

— Ваше Высочество, — удается выдавить ему дрожащим голосом.

Запрокинув голову, он смотрит на нее влажными умоляющими глазами и вытирает с лица грязь и кровь. Мэв в отвращении морщит нос. Трудно поверить, что этот мужчина когда-то был вельможей.

— Я готов. Я… осквернил эту землю, благословленную Святой Фортуной. Я не заслуживаю жизни. Я… Ваше Королевское Высочество, я ваш покорный…

— Ваше признание, сэр Бриаде, — прерывает она его скучающим тоном. Сегодня ее косы уложены вверх, как у воина — разделенные на пробор и сплетенные жгутами локоны подняты, как шерсть на загривке у волка. С одной стороны головы волосы светлого цвета, с другой — полночно-черного. Великая богиня Фортуна, хранительница Бельдайна, помимо всего остального благословила Мэв еще и меткой.

Узник продолжает рыдать. Трясущимися губами он говорит что-то о прелюбодеянии и изменах, о ярости и убийстве, о том, как он ударил кинжалом свою неверную супругу в спину. И как колол и колол ее даже после того, как она умерла.

Народ перешептывается, слушая его речь. Когда он заканчивает ее, Мэв обводит взглядом собравшихся, раздумывая над подходящим для мужчины наказанием. Мгновением позже она опускает глаза на узника.

— Сэр Бриаде, — произносит она, снимая со спины тяжелый арбалет. — Я предложу вам сделку.

Мужчина вскидывает на нее глаза, освещенные надеждой.

— Сделку?

— Да. Обернитесь. Видите этот длинный мост, на котором мы стоим? Как он соединяет дворец с городом? — Мэв кивает в сторону последнего и кладет стрелу на тетиву. — Если вы добежите до конца моста до того, как я сосчитаю до десяти, то ваше наказание ограничится лишением титула и изгнанием.

Узник ахает. Снова подползает к Мэв и зацеловывает ее сапоги.

— Я согласен, — поспешно говорит он. — Благодарю вас, принцесса, благодарю вас, Ваше Высочество.

— Что ж… — Мэв ждет, когда стража поставит мужчину на ноги и отойдет, оставив мужчину одного. Ее пальцы сжимаются на арбалете. — Лучше бы вам поторопиться.

Она поднимает арбалет и начинает отсчет:

— Раз. Два.

Узник паникует. Развернувшись, подхватывает цепи и припускает по мосту. В спешке он спотыкается о цепи, но умудряется сохранить равновесие. Толпа скандирует, затем кричит. Мэв, сузив глаза, прицеливается и продолжает считать:

— Семь. Восемь. Девять.

Узник слишком медлителен. Мэв выпускает стрелу. Как сказала бы мама: наказание, равное преступлению.

Стрела попадает в голень. Закричав, мужчина падает, но тут же лихорадочно поднимается и, хромая, идет вперед. Мэв спокойно накладывает на тетиву еще одну стрелу, поднимает арбалет и снова стреляет. Она целит в другую ногу узника и точно в нее и попадает. Мужчина падает как подкошенный. Воздух пронзает его вопль. Толпа в восторге. Узник уже в нескольких метрах от последнего опорного столба моста. Он пытается ползти на локтях.

Они всегда так отчаянны, когда смотрят в лицо своей смерти.

Мэв мгновение наблюдает за ним. Затем опускается на колени рядом со своей тигрицей.

— Взять! — командует она.

Тигрица срывается с места, и секундами позже подвывания узника переходят в дикий крик. Мэв смотрит на радующийся и одобрительно хлопающий народ. Ей эта картина не доставляет ни малейшего удовольствия. Протянув руку, она призывает всех к молчанию, и выкрики немедленно смолкают.

— Это не повод для рукоплесканий, — выказывает она свое неодобрение. — Королева не терпит хладнокровных убийств в великом и славном Бельдайне. Пусть это будет для всех вас уроком.

Один из ее братьев выпрямляется, сменяя позу, и похлопывает ее по плечу. Августин. Он передает ей пергамент.

— Новости из Эстенции, Малышка Жак, — говорит он. — Утром принес голубь.

У Мэв подпрыгивает в груди сердце. Детское прозвище всегда напоминает ей о времени, когда она в своих платьях и мехах ходила по пятам за братьями, во всем им подражая. Затем она напрягается. В последнее время Августин звал ее Малышкой Жак, только если приносил ей плохие новости — например, про болезнь их матери.

Мэв молча читает послание. Оно от Лусенты, и предназначено принцессе, а не дворцу. Мэв долго ничего не говорит, после чего раздраженно вздыхает.

— Похоже, у Кенетры новый правитель, — наконец, произносит она и недовольно цокает языком. Затем свистом подзывает тигрицу.

— Что случилось? — наклоняется к ней брат.

— Короля убили, — отвечает Мэв. — И не наследный принц, а Главный Инквизитор Кенетры. И принц тоже мертв.

Выпрямившись, Августин кладет руку на рукоять меча.

— Это меняет наши планы?

Мэв кивает, не отвечая, сжав губы в тонкую линию. Будучи одной из самых влиятельных покровительниц общества «Кинжала», она надеялась, что, сев на трон, Энцо сдержит обещание и возобновит торговые связи между Кенетрой и Бельдайном. «Если я и обрету контроль над Кенетрой, то пусть это будет постепенно, нежели ценою жизни тысяч солдат». К тому же, она предпочитала видеть на кенетреанском троне того, кто поддерживает мальфетто. Однако теперь наследный принц мертв.

— Всё усложнилось, — наконец, говорит она. — Но может это и к лучшему.

— А что за Белая волчица упоминалась в письме?

— Новенькая из Элиты, — отстраненно отвечает Мэв, перечитывая послание. «Они убивают избранников Фортуны? Эти кенетреанцы с каждым годом всё больше дичают». Принцесса оборачивается и отдает пергамент брату. — Передай королеве.

— Конечно.

— И собери остальных, — добавляет она. Настало время использовать ее собственную Элиту. — Если мы всё еще намерены действовать, то пора начинать.

Улыбнувшись, Августин скрещивает руки на груди.

— С удовольствием, Ваше Высочество.

Мэв провожает его взглядом. Как же она скучает по Лусенте! По их задушевным беседам, дружеским дуэлям и приключениям в лесах. Лусента бы выследила оленя, а Мэв бы убила его точными выстрелами, Лусента бы разозлилась, а Мэв бы ее поддразнила. Лусента бы опустилась на колени, дать клятву верности короне, а Мэв бы подняла ее с коленей. Лусента бы отстранялась, избегая ее поцелуев, а Мэв бы притягивала ее обратно к себе.

Лусента отправилась в Кенетру после того, как ее изгнала королева. И Мэв без нее стала тиха и холодна.

Стражи остаются очищать место казни, а Мэв возвращается в Аденбурский дворец. Ее братья направляются в спальню матери, возбужденно обсуждая новости, но Мэв сворачивает, выбирая другой путь — ведущий из дворцовых покоев во двор, и через него к небольшому, стоящему в стороне особняку. Ее мама дважды выходила замуж и, прежде чем родить дочь, подарила жизнь семерым сыновьям. Мэв всю свою жизнь ждала вступления на престол, который должен перейти ей по праву наследования… но стать королевой Бельдайна она сможет лишь после смерти матери. При этой мысли она кривится.

Тем не менее Мэв не испытывает желания идти сейчас вместе с братьями к умирающей королеве. Она не в настроении выслушивать очередные поучительные разговоры о том, что ей нужно побыстрее выбрать достойного мужа и родить наследницу.

Пара солдат, охраняющих особняк, низко кланяются ей. Они провожают ее по знакомым коридорам до нужного этажа. Здесь Мэв сама выходит вперед, а нервничающие стражники стараются держаться в нескольких шагах позади. Она подходит к узкой деревянной двери с железной решеткой и достает висящий на шее ключ. Принцесса слышит, как с другой стороны двери шевелится человек. Солдаты отступают. Даже любимая тигрица Мэв отказывается подойти ближе.

Замок щелкает, открываясь. Мэв толкает дверь, и та с тихим скрежетом отворяется. Мэв заходит внутрь одна и плотно притворяет за собой дверь.

В комнате темно, сизый свет просачивается сквозь железные решетки на окнах. Человек на постели при ее появлении приподнимается и садится. Высокий и худой, с взъерошенными волосами. Младший из ее братьев.

— Это я, — мягко говорит Мэв.

Молодой человек сонно моргает. На свету его глаза сияют каким-то неземным цветом. Он не отвечает ей.

Мэв останавливается в метре от изножья его кровати. Они смотрят друг на друга. Мэв знает, что если откроет дверь этой спальни и отдаст брату команду, его глаза почернеют и он убьет всех, кто находится во дворце. Но она не делает этого, и парень спокойно сидит.

— Выспался, Тристан? — спрашивает Мэв.

— Вполне, — отвечает брат.

— Знаешь, что я сегодня узнала? У Кенетры новый правитель, и Молодая Элита страны объявила ему войну.

— Печально, — односложно отзывается брат. За последние месяцы их разговоры свелись к коротким предложениям. Каждый день светящийся взгляд брата становился всё более отстраненным.

Мэв сглатывает, пытаясь не обращать внимания на то, как от их молчания сжимается ее сердце. Тристан, всего лишь на год старше ее, раньше был таким болтливым, что ей приходилось кричать на него, чтобы он оставил ее одну. Они дни напролет проводили с Лусентой в лесах. Мэв закрывает глаза и вспоминает о том, что произошло пять лет назад. Трагичный случай. Смерть Тристана. Изгнание Лусенты. Открытие Мэв.

Она всё еще помнит, как в своих кошмарах спустилась в Подземный мир вскоре после того, как Тристан погиб. Ей до этого уже снился мир мертвых, но в эту ночь всё было по-другому. Она была там, физически была, плыла в темных водах, ища своего погибшего брата. Мэв нашла его. И вытащила на поверхность. Чудо. Сила богов. Магия, как называют это теперь люди. Дар Молодой Элиты. Но она никогда и никому не рассказывала, что совершила — все просто решили, что Тристан на самом деле не умер. Мэв ни с кем не поделилась своей тайной — даже со своей матерью, даже с Лусентой, которой писала редкие письма. О ее силе знает только созданное ей общество из Элиты. Если о ней станет известно, у ворот соберутся толпы людей со всех концов света, и все они будут умолять вернуть им любимых. Лучше уж держаться в тени.

В первые несколько лет после своего возвращения Тристан был самим собой. Живым. Нормальным.

Потом, медленно, он начал меняться.

Грустно улыбнувшись на молчание брата, Мэв касается его щеки. Даже сейчас она ощущает его силу — странную, потустороннюю силу, которую только она одна, вернувшая его из мира мертвых, способна по желанию спустить на своих врагов.

— Идем, — говорит она, — мне нужно нанести визит в Кенетру.

Notes

[

←1

]

Юно - соответствует нашему Июню.

[

←2

]

Проспери, эва, мора, сапьен – названия дней недели.

Content

Лу Мари Молодая элита (ЛП)

Мари Лу Молодая Элита

Аделина Амутеру

Энцо Валенсиано

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Рафаэль Лоран Бассет

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Терен Санторо

Аделина Амутеру

Терен Санторо

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Терен Санторо

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Рафаэль Лоран Бассет

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Терен Санторо

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Терен Санторо

Аделина Амутеру

Аделина Амутеру

Эпилог

Notes