Дэвид Кроненберг

Употреблено

DAVID GRONENBERG

CONSUMED

© 2014 by David Cronenberg Productions, Ltd.

© Л. Тронина, перевод на русский язык, 2015

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2015

© ООО “Издательство АСТ”, 2015

Издательство CORPUS ®

1

Наоми оказалась внутри монитора. Точнее, внутри квартиры в окошке QuickTime на мониторе – маленькой убогой квартирки ученых Селестины и Аристида Аростеги. Она оказалась там, прямо напротив них, а они сидели бок о бок на старом диване – кажется, бордовом, кажется, в рубчик – и беседовали с невидимым в кадре интервьюером. Наоми вошла и в акустическое пространство дома Аростеги – воткнула в уши белые пластиковые “затычки”.

Она ощущала глубину пространства, и головы супругов виделись ей объемными – эти двое, глубокомысленные, с чувственными лицами, походили друг на друга, как брат с сестрой. Она обоняла запах книг, втиснутых в книжные полки за спинами Аростеги, чувствовала исходящий от Селестины и Аристида неистовый интеллектуальный пыл. В кадре все было резким – дело в видеосистеме, думала Наоми, в маленьких CCD– и CMOS-сенсорах, в свойствах канала передачи информации, – вот почему ощущение пространственности комнаты, и книг, и лиц усиливалось.

Говорила Селестина, в пальцах ее тлела сигарета “Голуаз”. Ногти Селестины были покрыты лаком свекольного цвета – а может, черного (монитор у Наоми слегка маджентил), – волосы стянуты на макушке в живописный небрежный пучок, кончики выбившихся прядок вились у горла.

– В общем, когда никаких желаний у тебя больше нет, ты мертв. Даже желание иметь продукт, товар лучше, чем совсем никаких желаний. Желания купить фотоаппарат, например, пусть дешевый, пусть пижонский, достаточно, чтобы отогнать смерть. – Она лукаво улыбнулась, округлив губы, сделала затяжку. – При условии, конечно, что желание подлинное.

Бесшумно выдохнула дым, хихикнула.

Селестине было шестьдесят два, однако она относилась к интеллектуальной разновидности шестидесятилетних, в европейском духе, а не к той, что часто встречается в супермаркетах Среднего Запада. Наоми изумлялась приятности этой женщины, витавшему вокруг нее духу изящества и трагизма, тому, как дерзко она откидывалась на диван, отчего украшения ее будто оживали. Она никогда еще не слышала, как Селестина говорит, немногочисленные интервью появились в Сети только сейчас, само собой, из-за убийства. Голос у Селестины был хриплый, волнующий, а английский уверенный, бойкий и убийственно правильный. Эта женщина, теперь уже мертвая, смутила Наоми.

Селестина томно обернулась к Аристиду. Вырвавшийся из ее рта и ноздрей дым поплыл в его сторону, Селестина будто передавала супругу призрачную эстафетную палочку. Он набрал воздуха в грудь, одновременно вдыхая дым, и продолжил ее мысль:

– Даже если никогда не получишь этого или, получив, не сможешь воспользоваться. Все равно, главное – желать. Посмотрите на маленьких детей. Их желания неистовы.

Говоря, Аристид принялся поглаживать свой галстук, заправленный в ворот элегантного кашемирового свитера с V-образным вырезом. Он будто ласкал одного из этих неистовых малышей, тем, вероятно, и объяснялась разливавшаяся по его лицу блаженная улыбка.

Селестина смотрела на мужа, дожидаясь, пока он оставит в покое галстук, затем снова повернулась к невидимому интервьюеру.

– Вот почему мы считаем, что подлинной литературой современной эпохи может называться только руководство пользователя.

Селестина потянулась вперед, к объективу, продемонстрировав пикантные веснушки в глубине декольте, пошарила за камерой в поисках чего-то, затем откинулась на спинку дивана, держа в руке вместе с сигаретой пухлую белую брошюрку. Она бегло перелистывала страницы, близоруко склонившись над ними – а может, вдыхала запах бумаги, типографской краски? – наконец нашла нужное место и начала читать.

– “Автоматическая вспышка без подавления эффекта «красных глаз». Используйте этот режим, чтобы делать фотографии, на которых нет людей, или если хотите сделать быстрый снимок”.

Она рассмеялась низким, хрипловатым смехом и повторила, на этот раз с драматической интонацией:

– “Используйте этот режим, чтобы делать фотографии, на которых нет людей”, – покачала головой, прикрыла глаза, чтобы полнее почувствовать насыщенность этой фразы. – Хоть один автор прошлого столетия написал что-нибудь столь провокационное, столь желчное?

Кадр с супругами Аростеги съежился, стал размером с ноготь и переместился в левый нижний угол окошка, выпуск новостей меж тем продолжался. Крошечные Аристид и Селестина по-прежнему говорили охотно и непринужденно, один подхватывал слова другого, как опытный гандболист подхватывает брошенный мяч, но Наоми больше их не слышала. Теперь она слушала подчеркнуто серьезный голос диктора, появившегося в основном кадре: “В этой самой квартире Селестины и Аристида Аростеги неподалеку от знаменитой Сорбонны, являющейся частью Парижского университета, и была сделана страшная находка – части расчлененного женского тела, позже признанного телом Селестины Аростеги”.

В маленьком окошке показали крупным планом Аристида, продолжавшего благодушно о чем-то болтать. “Разыскать и допросить ее мужа, известного французского философа и писателя Аристида Аростеги, пока не удалось”. Тут монтажер безжалостно резанул Аристида, и того не стало, а вместо него на экране появились кадры (съемка явно велась с рук), сделанные в крошечной, слишком ярко освещенной кухне, по-видимому, в ночное время. Изображение затем развернули во весь экран, а окошко с диктором ушло в правый верхний угол.

Судмедэксперты в черных хирургических перчатках доставали из холодильника заиндевевшие полиэтиленовые пакеты, фотографировали закопченные кастрюли и сковородки на плите, осматривали тарелки и столовые приборы. Диктор в миниатюре продолжал: “Источник, пожелавший остаться неизвестным, сообщил нам следующее: улики позволяют предположить, что некто приготовил куски расчлененного тела Селестины Аростеги на ее собственной плите и съел”.

Далее в кадре – общий план величественного казенного здания с надписью по-французски “Префектура полиции Парижа”. “Вот как прокомментировал префект Огюст Вернье предположение о том, что Аростеги бежал из страны”. Репортаж продолжился фрагментом интервью со сдержанно-любезным префектом в очках. Дело происходило в битком набитом журналистами помещении, по-видимому, в вестибюле. Голос француза, выражавший сложную гамму эмоций и искреннее чувство, быстро стих, а вместо него довольно равнодушно заскрипел американец: “Мистер Аростеги – наше национальное достояние, равно как и мадам Селестина Моро. Они, супруги-философы, были воплощением французского идеала. Смерть Селестины – национальная трагедия”.

Оператор повернулся к ощетинившейся кинокамерами и диктофонами буйной толпе журналистов, которые наперебой выкрикивали вопросы, затем обратно к префекту. “Аристид Аростеги выехал из страны за три дня до того, как были обнаружены останки его жены. Он намеревался прочесть курс лекций в Азии. В данный момент у нас нет определенных оснований рассматривать его в качестве подозреваемого, хотя, конечно же, здесь не все ясно. Мы действительно не знаем, где именно он находится. Мы его ищем”.

Визг зуммера, означавший, что заработал багажный транспортер, вырвал Наоми из префектуры парижской полиции и вернул в зону выдачи багажа аэропорта Шарля де Голля. Полотно конвейерной ленты дернулось и пришло в движение, только того и ждавшие пассажиры толпой устремились вперед. Кто-то задел ноутбук Наоми, и тот заскользил вниз по ее вытянутым ногам, “затычки” выскочили из ушей Наоми. Она сидела на краешке транспортера и поплатилась за это. Вывернув стопы пальцами вверх, Наоми ухитрилась спасти драгоценный “Макбук Эйр” – он зацепился за носки ее кроссовок. Репортаж об Аростеги, однако, продолжался как ни в чем не бывало, но Наоми захлопнула “Макбук”, до поры до времени погрузив супругов Аростеги в сон.

По рингтону айфона Натан понял, что звонит Наоми: аудиофайл с трелью африканской древесной лягушки она прислала ему как-то по электронной почте. Бог знает почему эти звуки казались ей возбуждающими. Натан сидел на корточках в заднем коридоре клиники Мольнара, на сыром, шершавом бетонном полу, и копался в сумке для фотоаппарата, пытаясь кое-что найти, но это кое-что, подозревал он, взяла Наоми, и понятно тогда, почему она звонит именно сейчас: ее телепатический радар функционирует, как обычно, в весьма оригинальном режиме.

Одной рукой Натан продолжал рыться в сумке, большим пальцем другой нажал “Ответить”.

– Наоми, привет. Ты где?

– В Париже, наконец. Еду на такси в “Крийон”. А ты?

– В премерзком коридоре клиники Мольнара в Будапеште и никак не могу найти в сумке с фотоаппаратом тот 105-миллиметровый объектив для макросъемки, который купил во франкфуртском аэропорту.

Еле уловимая пауза – Натан знал это – могла и не означать, что Наоми повинна в пропаже макрообъектива, скорее всего, разговаривая с ним, она одновременно строчила кому-то на своем “Блэкберри”.

– М-м, можешь не искать, он на моем фотике. Я позаимствовала его у тебя тогда, в Милане, помнишь? Ты сказал, он тебе не понадобится.

Натан глубоко вздохнул, проклиная ту минуту, когда убедил Наоми перейти с “Кэнона” на “Никон”, чтобы можно было обмениваться оптикой и всем прочим; страсть к определенным брендам – вот на чем замешана эмоциональная близость в парах, где и он, и она отчаянные фанаты всяческой электроники. Да, свалял дурака. Натан бросил копаться в сумке.

– Так я и думал. Просто понадеялся, что вся эта история мне привиделась. Мне, знаешь ли, часто снится, что я сам отдаю тебе свои вещи.

Наоми фыркнула.

– Тебе в самом деле без него не обойтись? Зачем тебе вдруг понадобилось макро?

– Буду снимать операцию. Думал, меня в жизни туда не пустят, а они так обрадовались: хорошо, говорят, что можно все это зафиксировать. Хотел поставить макролинзу на запасной фотоаппарат. Эти венгерские медики такие чудны́е, наверняка роскошные крупные планы получились бы. Может, миру оно и ни к чему, но для истории пригодится. Для наших архивов.

Пауза – Наоми по-прежнему работала в мультизадачном режиме, разговор подвисал, отчего Натан приходил в бешенство. Но это же Наоми, так что будь добр, скушай.

– Ну прости. Кто же мог знать?

– Не бери в голову. У тебя потребность, конечно, острее.

– Мои потребности всегда острее. И вообще я очень требовательна. А макролинза мне нужна для портретов. Организовала парочку конфиденциальных встреч с кое-какими типами из французской полиции. Хочу, чтобы на их лицах каждая пора была видна.

Натан прислонился спиной к сырой стене коридора. Итак, в наличии только зум 24–70 миллиметров на основном фотоаппарате – D3. Какое приближение может дать эта штука? Вероятно, вполне сносное. А если нужно будет еще приблизить, можно кадрировать изображения с D3. Поживешь с Наоми – научишься быть изобретательным.

– Однако я удивлен, радость моя, что ты решила пачкать ручки, имея дело с живыми людьми. А как же информация из Сети? Что сталось с виртуальной журналистикой? Ведь ею так удобно заниматься, даже из пижамы необязательно вылезать. И в Париж ехать не надо. Можно быть где угодно.

– Если можно быть где угодно, я предпочитаю Париж.

– Погоди, ты сказала “Крийон”? Ты намерена там остановиться или встречаешься с кем-то?

– И то и другое.

– У них же бешеные цены.

– А у меня там свои люди. “Крийон” не будет стоить мне un seul sou[1].

По давней уже привычке Натан немедленно активизировал встроенный подавитель всякого рода подозрений. Нет, “свои люди” Наоми не были сплошь мужчинами, но все они оказывались какими-то пугающе сомнительными, опасными. Чтобы отслеживать непрерывно ветвившуюся сеть знакомств Наоми, пришлось бы импортировать этой девушке весьма замысловатую программу – генератор фракталов, которая бы ежеминутно фиксировала и преобразовывала данные о ее действиях.

– Что ж, наверное, это хорошо, – сказал Натан без особого энтузиазма, пытаясь тем самым предо стеречь ее.

– Да, здорово, – Наоми не обратила внимания на его тон.

Рифленая металлическая дверь в дальнем конце коридора открылась, и освещенный сзади мужской силуэт в операционном халате поманил Натана.

– Пора одеваться, мистер. Доктор Мольнар вас ждет.

Натан кивнул и поднял руку: понял, спасибо, мол. Мужчина помахал ему, призывая поторопиться, и исчез, закрыв за собой дверь.

– Ладно, мне пора. Опухоль вызывает. Расскажи, что у тебя, за пару секунд, а лучше быстрее.

Снова раздражающий мультизадачный сбой – или Наоми просто собиралась с мыслями? – а потом она сказала:

– Аппетитнейшая сексуальная история с французскими философами, убийством, а то и самоубийством и каннибалами. Что у тебя?

– Все то же. Венгерская онкобольная и спорный метод лечения рака груди путем имплантации радиоактивных зерен. Я тебя обожаю.

– Je t’adore aussi[2]. Позвони потом. Пока.

– Пока.

Натан отключил телефон, опустил голову. Замуруйте меня в этом затхлом коридорчике и не ищите больше. Вот он, всегда он – миг яростного внутреннего сопротивления и страха перед необходимостью осуществить нечто, возмущения и даже обиды за то, что нужно совершить некое действие, приняв и риск, и возможность провала. Опухоль, однако, требовала внимания Натана, и требовала настойчиво.

В маленькой, но шикарной мансарде отеля “Крийон” Наоми разлеглась на изящной кушетке рядом с низенькими, узкими застекленными дверьми, ведущими на крошечный, размером с половичок, балкон. С балкона она уже успела снять внутренний дворик и замысловатой конструкции сетку у себя над головой, защищавшую дворик от голубей, уделив, comme d’habitude[3], особое внимание свидетельствам того, что все вокруг приходит в упадок. Как ни роскошен “Крийон”, уж будьте спокойны, время и здесь оставляет следы, замечательно фактурные. Теперь же, привычно устроившись в импровизированном гнезде, сооруженном из коммуникатора, фотоаппаратов, айпада, флеш-карт CF и SD, объективов, коробки с одноразовыми салфетками, сумочек, ручек, маркеров, косметических принадлежностей (минимального набора), чашек, стаканов с остатками кофе и разнообразных соков, а также из зарядных устройств всевозможных форм и размеров, двух ноутбуков, увесистого цифрового магнитофона Nagra Kudelski в матовом алюминиевом корпусе, блокнотов, ежедневников, журналов – свалиться на пол всему этому не давали большая спортивная сумка и рюкзак, – Наоми листала последние сделанные фотографии в Adobe Lightroom и одновременно смотрела новый ролик об Аростеги, только что появившийся на YouTube.

А в третьем окошке, рядом с фотографией изжеванной гнилью рамы гостиничного окна да выцветшего козырька в белую и зеленую полоску над ним, который из-за тонкого металлического каркаса покрылся к тому же полосками ржавчины, была еще одна занятная картинка: сферическая панорама квартиры Аростеги. Наоми лениво водила пальцем по сенсорной панели, зумила, скролила, перемещаясь в тесноте и беспорядке профессорского дома.

Уже знакомый ей диванчик был в узорах из квадратов солнечного света, лившегося сквозь три маленьких окошка, а за ними на другой стороне улицы виднелся кусочек Сорбонны, во всяком случае, так решила Наоми. За диваном стояли перенаселенные книжные шкафы; развернувшись на девяносто градусов, она увидела и другие шкафы, а также стопки бумаг, письма, журналы, документы, которыми было завалено все вокруг – мебель, пол и даже раковина в кухне.

Никакой современной электроники, отметила с улыбкой Наоми, только кассетный магнитофон, маленький телевизор 4:3 с кинескопом – неужели правда черно-белый? – проводной телефон, и все. Ей это понравилось: так и следовало жить двум одержимым французским философам, больше, конечно, походившим на Сартра и Бовуар, чем на Бернара-Анри Леви и Ариэль Домбаль.

Аростеги, казалось, принадлежали к поколению пятидесятых, а то и более раннему (Наоми представила в роли Селестины знойную Симону Синьоре, при условии, конечно, что той удалось бы перевоплотиться в интеллектуалку Бовуар; а вот кто сыграл бы Аристида?). Внедриться в их жизнь значило внедриться в прошлое, и именно туда Наоми хотела попасть. На этот раз ей не нужно было отражения действительного.

В комментарии под окошком сообщалось, что на панораме в самом деле квартира Аростеги до убийства, запечатлел ее какой-то продвинутый студент Аристида (очевидно, с помощью Panorama Tools и “рыбьего глаза”, отметила Наоми) для магистерской диссертации, в которой аскетичный – относительно – стиль жизни Аростеги рассматривался в контексте их теории эволюции консьюмеризма.

Автор комментария замечал сухо, что несчастный аспирант, Эрве Блумквист, ученой степени так и не получил. Наоми наткнулась в интернете на форум студентов Селестины, атмосфера которого напомнила ей французское кино шестидесятых, фильмы “новой волны”. Блумквист был активным участником форума и представал этаким классическим французским озорником в духе Жан-Пьера Лео.

Блумквист намекал, что студентом состоял в любовной связи с обоими супругами и оба его обожали, а позже был наказан, поскольку, имея касательство к частной жизни Аростеги, посмел использовать ее в качестве материала для диссертации, как он сам признавался, “жалкой, жиденькой и паразитической”. Наоми отправила сама себе по электронной почте напоминание связаться с Блумквистом – только эта мнемотехника, кажется, работала. Все остальное терялось в неразберихе Большого гнезда – так именовал Натан опутывавший ее клубок хаоса.

В окошке YouTube тем временем прокручивалась запись интервью супругов, работавших в доме, где жили Аростеги, сделанная в кухне странной планировки в цокольном этаже. Большую часть помещения занимал огромный бетонный цилиндр: по всей видимости, шахта винтовой лестницы, расположенной снаружи, была наполовину вдавлена внутрь кухоньки.

У этого-то покрытого бледно-зеленой штукатуркой столба низенькая крепкая француженка и ее застенчивый усатый муж разговаривали с невидимым интервьюером. Голос женщины, звучавший на удивление молодо, тут же свели с голосом переводчицы, и второй наплыл на первый. Голос переводчицы, солидный, более подобающий зрелой даме, скорее соответствовал образу говорившей.

“Нет, – сказала переводчица. – Этих двоих никто не мог разлучить. Конечно, у обоих было много любовников. Парни, девушки ходили к ним в квартиру, она прямо над нами находится. Мы с Маурицио, бывало, сидим за завтраком здесь, на кухне, и слышим, как они по лестнице спускаются, смеются. Маурицио – мой муж, – женщина робко улыбнулась. – Он мексиканец”.

Маурицио очень мило смутился, взволнованно помахал рукой в камеру и сказал по-английски: “Привет-привет”.

Женщина, о которой только сейчас в строке субтитров жирным шрифтом сообщили неуклюже, что это “мадам Третьякова, хозяйственное обслуживание”, продолжила: “Они здесь ночевали. И жили здесь. Да, были среди их любовников и студенты. Но не только, – она пожала плечами. – Студенты, конечно, делали это из политических и философских соображений. Как всегда. А они были просто вместе. Жили в согласии. Как-то Аростеги все объяснили нам с Маурицио, и мы подумали, что это хорошо, правильно”.

Наоми развернула окно. Изображение заполнило экран целиком, и она очутилась в кухне, стояла рядом с камерой, смотрела на супругов, на облупившуюся эмаль плиты, на кухонные шкафы из ДСП, местами вздувшиеся от влаги, на влажные кухонные полотенца, выплеснувшиеся из открытых ящиков. Она ощущала запах жира и царившую под лестницей сырость.

Оператор, будто почуяв, что Наоми увеличила картинку, тут же стал медленно наезжать камерой на лицо мадам Третьяковой – увидел ее увлажнившиеся глаза и набросился, как акула, почуяв запах крови. Кусая дрожащую губу и проливая слезы, мадам худо-бедно перетерпела крупный план. К счастью, дрожь в ее голосе переводчица передать не пыталась.

“Такие умные, такие интересные, – говорила женщина. – Невозможно представить, чтобы они ревновали друг друга или друга на друга злились. Они были как одно целое. А она болела, это же очевидно. Чем-то неизлечимым. Я по ее глазам поняла. Вероятно, рак мозга. Она так много думала. Все писала, писала что-то. Мне кажется, он убил ее из сострадания. Она сама его попросила. И он убил. А потом, конечно, съел”.

С этими словами мадам глубоко, прерывисто вздохнула, утерла слезы потрепанным кухонным полотенцем, которое держала в руках во время интервью, и улыбнулась. Ошеломленная Наоми, уставившись в окошко почты, открытое в углу экрана, тут же принялась анализировать услышанное. “Не мог же он оставить ее там одну, – пояснила мадам. Она улыбалась блаженно, она делилась откровением. – А как еще он мог забрать Селестину с собой? Вот он и съел ее, а потом бежал и унес ее внутри себя”.

Медицинские защитные очки все портили. Натан ничего не мог разглядеть толком в видоискатель древнего “Никона D3”, пластиковые линзы были слишком далеко от его глаз, очки крутились и соскакивали с носа, когда Натан прижимал к ним фотоаппарат, резинка цеплялась за волосы и мяла светло-голубой бумажный хирургический колпак.

– Все изменилось с появлением СПИДа, – объяснял ему доктор Мольнар. – Теперь кровь опаснее дерьма. Нельзя, чтобы она попала в глаза, в носослезные каналы. Вот мы и надеваем в операционной лыжные очки и катимся с горы, – тут он как-то чуднó покрутил бедрами и руками, – подскакивая на телах пациентов.

А затем Мольнар наклонился к висевшему у Натана на шее диктофону Nagra SD в чехле БДСМ-стиля – черная кожа, ремешки – и задышал в кардиоидный стереомикрофон, похожий на хвост омара:

– Не стесняйтесь, Натан. Я, знаете ли, отъявленный честолюбец. Подойдите ближе. Заполните кадр. Это ведь правило номер один для фотографа, а? Заполнить кадр?

– Говорят, да, – откликнулся Натан.

– Итак, вы писали, что были медицинским журналистом, которого “неудержимый поток мультимедийных технологий” заставил сделаться заодно фотографом, оператором и звукорежиссером, поэтому вам сейчас, вероятно, тяжеловато. Я подскажу.

Наоми тоже, не сговариваясь с Натаном, купила диктофон – модель ML, теперь уже снятую с производства (новость эта однажды ее убьет), – в амстердамском аэропорту Схипхол. Они стали завсегдатаями магазинов электроники в аэропортах, правда, чаще бывали там порознь.

Дошло до того, что среди коробочек со штепсельными адаптерами и картами памяти Наоми и Натан буквально могли различить следы присутствия друг друга. Они обсуждали наборы запасных линз и фотоаппараты-мыльницы в Ферихеде, Схипхоле, Да Винчи. Отправляли друг другу списки покупок в электронных письмах и эсэмэсках, сообщая о самых низких ценах и скидках.

– Я бы снял очки, доктор Мольнар, ей-богу. Они явно не предназначены для фотографов.

– Для вас просто Золтан, Натан. Конечно, снимите. Этот здоровенный фотоаппарат защитит ваши глаза, если что.

Доктор Мольнар рассмеялся – желчный, нехороший смех, подумал Натан, – и унесся вихрем к противоположному краю операционного стола мимо вереницы открытых окон, в которые проникали приглушенное жужжание городского улья и брызги утреннего света, живописно ложившиеся на грязный щербатый кафель.

Натан сделал несколько снимков кружащего у стола Мольнара, который, судя по его телодвижениям, позировал с удовольствием.

– Открытые окна в операционной – это необычно, – не удержался от замечания Натан.

– С коммуникациями в больнице беда, знаете ли, кондиционеры не работают. Слава богу, окна есть. Здание очень старое.

Наконец доктор занял свое место у стола – два ассистента расположились по бокам – и взмахнул над ним руками, будто призывая духов.

– Но оборудование, как видите, превосходное. Первоклассное, ультрасовременное.

Натан послушно принялся тщательнейшим образом фотографировать оборудование и постепенно дошел до головы пациентки, которую скрывала, отделяя от тела, рамка, завешенная куском медицинской ткани, тоже светло-голубой. Автономная голова казалась погруженной скорее в дремоту, чем в анестезиологический сон, и была очень красивой. Короткие темные волосы, славянские скулы, большой рот, изящно заостренный подбородок с ямочкой. Натан ее чуть не сфотографировал.

– Вы, вижу, не меняете объективы. У последнего фотокорреспондента, что тут снимал, был целый патронташ объективов. То один прикрутит, то другой – кино…

– Вы весьма наблюдательны, – заметил Натан. Комплименты доктору Мольнару, очевидно, не надоедали, а Натану доставляло извращенное удовольствие находить способы неявно ему польстить. – Иногда я ношу с собой второй фотоаппарат с макро. Но вообще современные объективы с зумом в основном качественнее старых с постоянным фокусом. Изучали фотографию?

Доктор Мольнар улыбнулся под маской.

– Я совладелец ресторанчика при гостинице в Пеште. Непременно заходите. Будете моим особым гостем. Так там все стены увешаны моими фотографиями обнаженной натуры. Но такие штуковины, – зажимом причудливой формы доктор указал на “Никон”, – я не использую. Я поклонник аналоговой техники. Пленка среднего формата, и больше мне ничего не нужно. Фотоаппарат медленный, громоздкий, неуклюжий, но на фото изумительна каждая деталь. Ее можно лизнуть. Можно попробовать на вкус.

Маска доктора оттопырилась – совершая движения языком, он демонстрировал свой подход к фотографии. В первых беседах с Натаном Мольнар уже заявлял, что первоначально хирургия привлекла его именно как тактильная сфера; соображениями тактильности он руководствовался во всем. И не упускал случая напомнить Натану об этом.

Затем, не меняя тона, плавно – плавность эта показалась Натану исключительным умением венгров – доктор Мольнар перешел к другой теме и спросил:

– Вы знакомы с нашей пациенткой, Натан? Она из Словении. Une belle Slave[4].

Мольнар глянул за рамку и весело, с обезоруживающей словоохотливостью обратился к отделенной голове:

– Дуня, познакомься, это Натан. Ты дала письменное согласие на его присутствие, и вот он здесь, с нами. Поздоровайся же с ним.

Сначала Натан подумал, любезный доктор шутит; Мольнар всячески подчеркивал, что его подход к хирургии не лишен известной доли легкомыслия, и болтать со спящим под наркозом пациентом было, без сомнения, в духе Мольнара. Однако, к удивлению Натана, веки Дуни неуверенно задрожали, она пошевелила языком и губами, словно хотела пить, и сделала короткий быстрый вдох – почти зевнула.

– Проснулась, – сказал Мольнар. – Прелесть моя. Здравствуй, милая.

Между пациенткой и доктором пробежало что-то глубоко интимное, какая-то волна, и Натан деликатно отступил назад. Ноги в бахилах скользили по полу. Неужели у этих двоих была связь? Вряд ли все можно списать на своеобразный стиль общения с больными, принятый в Венгрии. Обтянутыми латексом кончиками пальцев Мольнар коснулся своего скрытого маской рта и приложил стерильный поцелуй к Дуниным губам. Она хихикнула, затем коротко отключилась и снова пришла в себя.

– Поговори с Натаном, – предложил Дуне Мольнар и, кивнув, отошел: ему было чем заняться.

Дуня с трудом сфокусировала взгляд на Натане – механически, словно наводила объектив на резкость. А потом сказала:

– Да-да, сфотографируйте меня в таком виде. Это жестоко, но я так хочу. Золтан гадкий. Гадкий доктор. Приехал побеседовать со мной, остался, и мы долго были вдвоем у меня дома, в моем родном городе…

Снова полупьяный смешок.

– …где-то в Словении. Не помню, как он называется.

– Любляна, – подсказал Мольнар. Вместе с ассистентами он стоял в изножье операционного стола и раскладывал инструменты.

– Благодарю, гадкий доктор. Это, знаете ли, ваша вина, что я ничего не помню. Вам только бы меня одурманить.

Натан принялся фотографировать Дунино лицо. Она повернулась к объективу, как подсолнух к солнцу. Натан, человек щепетильный, решил в поездках не снимать видео, слишком много хлопот: носители, периферия, прочие технические премудрости, и сейчас пожалел об этом. Если бы, конечно, он мог позволить себе новый D4, который и видео прилично пишет… Но угнаться за технологическим прогрессом, неудержимым, как вулканическая лава, Натан не мог при всем отчаянном желании. А Наоми вовсе не была такой разборчивой. Такой недоверчивой. Она уже купила в Хитроу новую видеокамеру неизвестного китайского производителя с высоким разрешением, скачала какой-то мутный, азиатских разработчиков видеоредактор для тяжелых видеофайлов. Она бы и на свой коммуникатор записала Мольнара и его шутливый треп, пусть даже картинка – сплошное зерно. Ну ладно, ничего не поделаешь. В конце концов, есть диктофон со стереомикрофоном, а если прижмет, можно воспользоваться микрофоном для фотоаппарата и после добавить к каждому снимку звуковой файл.

– Вы очень красивый, Натан, – сказала Дуня и тут же впала в забытье.

Натан присел, чтобы снизу сделать широкоугольный снимок: на переднем плане – Дунино лицо, на заднем – анестезиолог, крепкий, волосатый, безмолвный.

– Забудьте о лице, Натан. Нас интересует грудь. Подойдите, встаньте рядом.

Натан сфотографировал, встал, подошел к Мольнару. Доктор откинул салфетку из медицинской ткани – на сей раз оранжевой, прикрывавшую Дунину грудь. Груди у нее были очень полные и в холодном свете хирургического светильника, возвышавшегося над столом, казались голубоватыми и нереальными. Натану хотелось передать производимый этим освещением эффект, именно поэтому он редко снимал со вспышкой, которая перебивала внешний свет. С десяток прозрачных пластиковых трубочек, тонких, как проволока, торчало из каждой груди, что придавало им вид зонтиков, вывернутых наизнанку сильным ветром.

– Снимите лучше это. Если хорошо получится, напечатаю и повешу у себя в ресторане.

– У вас в ресторане висят снимки из операционной?

– Нет-нет. Ваш будет первым. Думаете, испортят аппетит?

– Мне испортят, за это я вам ручаюсь.

Доктор расхохотался. От его упругого смеха маска надувалась и опадала. Мольнар согнулся пополам. Натану показалось, маска сейчас лопнет по шву. Он обвел взглядом остальных. Кто-то подмигнул Натану и пожал плечами. Мольнар, что тут скажешь. Обычное дело. Наконец доктор выпрямился и с некоторым усилием взял себя в руки.

– Я вас шокирую? А мы тут любим пошутить. В операционной это очень даже кстати. Операция, в конце концов, тоже шоу.

– Да, – кивнул Натан, – вы мне уже говорили.

Он поднес фотоаппарат к лицу, посмотрел в видоискатель, пожалел, что нет макрообъектива. Придется взять как можно крупнее, насколько позволит фокусировка, а потом обрезать кадр. В приближении груди показались Натану живыми существами, морскими животными, прикрепленными, например, к автокормушкам. Может, он надышался анестетика, пары которого витают в палате, поэтому в голову приходят такие странные образы? Натан тряхнул головой.

– Вам ведь хочется меня шокировать, а, доктор? – Натан медленно перемещал “Никон” над грудью, утыканной трубочками, плавно поворачивая пальцем кольцо зуммирования. Нос его расплющился о жидкокристаллический дисплей на задней поверхности фотоаппарата – Натан смотрел в видоискатель левым, более острым глазом и, когда произносил что-нибудь, кривил рот, как делают курильщики, разговаривая с сигаретой во рту, чтобы не дышать дымом на собеседника. – У меня такое чувство.

– Мне лишь хочется быть забавным. – Мольнар взял в руки ванночку из нержавейки, поковырял в ней указательным пальцем, словно старатель, моющий золото. – Для вашей будущей статьи в “Нью-Йоркере”. Всегда мечтал стать героем “Медицинской хроники”. Честолюбие тешит, и для дела польза.

Натан засмеялся, но снимать не перестал.

– Попасть в “Нью-Йоркер” – все равно что джек-пот сорвать. Этот репортаж я делаю наудачу.

– “Сорвать джекпот” – симпатичное выражение. Но человек должен надеяться. Я надеюсь на “Нью-Йоркер”.

– Честно говоря, и я надеюсь. Увы, профессиональная репутация у меня неважная. Медицинский факультет я так и не окончил.

Мольнар перестал возиться с ванночкой и посмотрел Натану в объектив.

– Положим, и я не окончил. Что не помешало мне сделать блестящую карьеру. И вас, я уверен, это тоже не остановит.

Натан не удержался, посмотрел на Дуню: слышала ли? Та в беспамятстве мотала головой, беспрестанно шевелила губами, улыбаясь на все лады, но глаз не открывала. Она летала где-то далеко. Мольнар сразу уловил, что означает взгляд Натана.

– Дуня все про меня знает. Когда я учился на медфаке, в Восточной Европе настали неспокойные времена. Беспорядок был в порядке вещей. Американцам не понять. Хотите взглянуть? Можно сделать хороший снимок.

Мольнар протянул ему ванночку, и Натан увидел десятки крошечных металлических гранул. Доктор потряс ванночку, гранулы засверкали, загремели. Кадр и впрямь вышел бы отличный – с макрообъективом 105 мм, который был у Наоми. Натан покрутил кольцо зума, установил фокусное 70 мм, затем повернул обратно – на 24 мм: приближение все равно недостаточное, чтобы получить идеальную картинку загадочного содержимого лотка. Тогда возьмем в кадр руки Мольнара, они тоже интересны, особенно когда доктор помешивает гранулы пальцем. Даже в перчатках видно, какие узловатые, артритичные у Мольнара кисти. Пальцы с неестественно раздутыми суставами похожи на гоблинов, одетых в полупрозрачные платья из латекса. (Опять анестетические пары´?) Да, теперь объектом съемки стали именно руки. Насколько ловки эти больные пальцы во время операции? Может, где-нибудь рядом с отелем есть магазин “Никон”? Сдерут, конечно, втридорога, но кто знает, когда теперь они с Наоми увидятся. А макролинза ему необходима. Натана все больше интересовал макроскопический уровень медицины, правда, он не знал, какую пользу можно извлечь из этого интереса. Врачей-специалистов много, но их инструменты прозаичны, как инструменты ремесленников, даже уродливы. Они не художники. А Натан?

– Симпатичные. Что это, Золтан?

– Я готовлюсь провести иссечение множественных опухолей. У пациентки в груди много отдельных новообразований, но они не очень агрессивны, поэтому повяжем розовые ленточки[5] и сохраним ей грудь, удалив только опухоли. Для этого мы имплантируем по 120 радиоактивных зерен, то есть радионуклидов йод-125, покрытых титановой оболочкой, в каждую молочную железу, и разместим их вокруг опухолей. – Взмахом руки Мольнар обвел аппаратуру, мониторы вокруг операционного стола. – Это наша ультразвуковая 3D-система наведения. Каждую гранулу нужно расположить с точностью до сотой доли миллиметра внутри неоднородной ткани. Чувствую себя летчиком, у которого, кроме радара, никаких приборов.

Натан двигался следом за Мольнаром. Обнаружил замечательный ракурс: поблескивающий лоток в руках доктора на переднем плане и Дунины груди, будто опутанные паутиной, – на заднем. Свет хирургического светильника плюс превосходная высокая светочувствительность D3 – глубина резкости получалась достаточной, чтобы взять и передний план, и груди в фокусе. Натан строчил из фотоаппарата, звук щелчков композитного затвора из кевлара и углепластика отражался от облупившегося кафеля на стенах, и палата наполнялась эхом. Мольнар громко крикнул:

– А все-таки хорошо, что вы не снимаете на пленку! Ее грудь скоро станет радиоактивной, и пленка засветилась бы.

2

Наоми думала встретиться с Эрве Блумквистом в маленькой пивной неподалеку от Сорбонны, вроде тех, где сидели герои фильмов Трюффо, за столиком с мраморной столешницей – такое заведение подошло бы французскому хулигану в духе Жан-Пьера Лео, каким Наоми вообразила Блумквиста, читая его в Сети. Но вместо этого теперь ждала в “Л’Обелиск”, одном из ресторанов “Крийона”: услышав, где она остановилась, о другом месте встречи парень и говорить не хотел. Слава богу, мальчишка не знал о “Лез Амбассадор” – ресторане, располагавшемся в бывшей бальной зале герцогов де Крийон, – тот был еще дороже. Небольшое кафе для неофициальных встреч – так писали о “Л’Обелиск” в рекламном проспекте отеля, однако среди обшитых деревом стен и официантов в черных жилетах с золотыми значками “Крийона” – буква C в стиле модерн, увенчанная короной, – Наоми чувствовала себя неловко и немного стеснялась своего наряда. Она достала из чемодана черное прямое платье неизвестной марки – хлопковое, с коротким рукавом, которое возила с собой на крайний случай, выкопала туфли-лодочки с ремешками, на каблуках – но не на шпильках: они застревают в булыжных европейских мостовых, в решетках люков. И теперь сидела в зале ресторана, пылая от смущения.

Днем, когда Наоми стояла у пышного парадного входа в отель через дорогу от американского посольства, прислонившись к зеленой металлической коробке – распределительному щитку, как она думала, и бешено строчила на своем коммуникаторе, договариваясь с Блумквистом о встрече, кто-то слегка толкнул ее в плечо. Обернувшись, Наоми оказалась лицом к лицу с полицейским, вооруженным пистолетом-пулеметом. Он дежурил на углу у посольства, перешел дорогу позади Наоми и теперь стоял у бордюра, грозный и нелепый – в солнцезащитных очках, темно-синей форме, бронежилете и бронированных накладках, напоминающих панцирь рака, на плечах, ногах, ступнях. На плече полицейского висели пластиковые наручники-стяжки, прикрепленные клапаном к бронированной пластине, они в любой момент могли быть пущены в ход. Не хватало только шлема, вместо него страж порядка надел пилотку-лодочку.

– Почему вы здесь стоите? Не нашли другого места поиграться с мобильником?

Молодой красивый полицейский улыбался ей, однако совсем не дружелюбно. Надпись на красно-белом жетоне в форме щита у него на груди гласила: “Национальная полиция, республиканские роты безопасности”. Наоми знала, что это подразделение по борьбе с беспорядками, однако на улице, упиравшейся в площадь Согласия, царил полный покой, по самой же площади бродили толпы туристов. Неподалеку карикатурная компания американцев на сегвеях, готовясь влиться в людской поток, рассеянно внимала наставлениям инструктора.

– Жду знакомого. – Пока еще Наоми говорила по-французски неуверенно. Конечно, проведи она в Париже неделю, все было бы иначе. – Я живу здесь, в “Крийоне”, – объяснила она с грехом пополам, указывая за спину, и тут же разозлилась на себя, что с такой готовностью выложила все полицейскому.

Тот отнял руку от пистолета, махнул на Наоми, отгоняя, будто ребенка.

– Ждите своего знакомого с другой стороны от входа. Подальше от контроллера.

Тут-то Наоми поняла, что прислонилась к контроллеру, который, если прикоснуться к нему специальной карточкой, приводил в действие огромный стальной цилиндр – он поднимался из земли, с забетонированной площадки посреди улицы, и блокировал уличное движение.

Американское посольство, окруженное металлическими заграждениями и частоколом бетонных столбов-тумб с медными набалдашниками в виде желудя, – осиное гнездо. Попробуй влезть. Вернувшись в “Крийон” и вооружившись длиннофокусным объективом, Наоми вволю поснимала посольство из окна коридора – в знак молчаливого протеста. Стекла в окнах посольства были по большей части матовыми, однако Наоми пробирала дрожь: а вдруг через пять минут к ней в номер вломятся полицейские и арестуют ее – грубо, без церемоний, наденут те самые, вовсе не игрушечные пластиковые наручники, а то и накинут мешок на голову. Инцидент с копом взволновал ее, но что тому причиной? Этот островок Америки во Франции, обычное возмущение действиями властей, горячий полицейский или же садомазохистские фантазии, в которых она – жертва, вынужденная подчиняться? Наоми решила изучить феномен сексуальности солдат республиканских рот безопасности и написать об этом. В одном известном ей журнале для геев, издаваемом в Париже, такое с радостью напечатают. Если, конечно, что-то подобное кто-нибудь уже не написал.

Двойник Жан-Пьера Лео стремительно вошел в зал, уселся за ее столик. Улыбнулся и, разумеется, растопырив пятерню, убрал непослушную прядь прямых темно-каштановых волос, упавшую на лицо. К великому удивлению Наоми, на Блумквисте был облегающий костюм и узкий галстук. А также белая рубашка. Скромный темно-коричневый чемоданчик он аккуратно поставил на пол, прислонив к ножке стола. Парень внимательно посмотрел на Наоми, затем протянул руку, ловко просунув ее между стаканами из красно-желтого стекла и свечами, стоявшими на столе. Осторожному, интеллигентному рукопожатию Наоми уже не удивилась.

– Здравствуйте, – сказал он. – Итак, вы Наоми Сиберг. Красивая фамилия, как у кинозвезды. А я Эрве Блумквист, как вы, конечно, догадались.

Обмениваясь эсэмэсками после первого, публичного общения на форуме студентов Селестины, они условились, что говорить будут по-английски. Эрве сказал, ему нужна языковая практика.

– Мне и не нужно догадываться, – ответила Наоми, – я видела вас. Вы сами присылали мне видеозаписи.

Эрве аккуратно отнял руку, опять ухитрившись ничего не задеть. Наморщил лоб, якобы соображая что-то, слегка выпятил губы. Он знал, как продемонстрировать свою приятную наружность.

– Я всегда считал, видео неспособно запечатлеть меня. Мою суть, я хочу сказать.

Двадцатипятилетний Блумквист казался Наоми совсем юным, хотя она была старше всего на шесть лет. Во французской университетской среде он рано освоился, но, вероятно, именно по этой причине в остальном остался сущим подростком, что часто случается. Так писали на форуме благосклонные, но строгие друзья Эрве – писали для него и любопытных троллей, которых это могло заинтересовать. Вроде Наоми.

– По-моему, ваша внешность вполне соответствует вашей сути, – сказала Наоми. – В таких вещах я не слишком проницательна. Ваше лицо… его я узнаю. Не узнаю костюм и галстук. На видео вы всегда в джинсах и футболке. Вы для меня разоделись?

– Я никогда раньше не был в “Крийоне”. Боялся, что меня засекут и выкинут вон. Костюм взял у брата. Он адвокат. Как-то необычно, что журналистка остановилась в “Крийоне”, не находите?

– Если бы журналистка платила за номер в “Крийоне”, вот это было бы необычно.

– А вы не платите?

– Не деньгами.

– А чем? Натурой?

Наоми рассмеялась. Отлично рассмеялась – хрипловато, с неподдельной веселостью, ей всегда хотелось, чтобы смех у нее выходил именно таким. А все потому, что Эрве был так по-мальчишески откровенен и не скрывал надежды.

– Нет, не натурой. Фотографиями.

– Ах да. Фотографиями.

Эрве приложил пальцы к вискам и закрыл глаза.

– Вы кофе пьете? – спросил он.

– Да. Двойной эспрессо. Хотите?

– Глотну вашего, если не возражаете. Мне много не нужно.

Он открыл глаза и улыбнулся.

– Приступ мигрени.

Последнее слово Эрве произнес, растягивая первую гласную, как англичанин.

Наоми пожала плечами, пододвинула ему чашку.

– Прошу.

Блумквист взял чашку и принялся картинно вдыхать аромат кофе.

– М-м-м… Это опасно. Я могу возбудиться.

Он проглотил начало последнего слова, но говорить об этом Наоми не собиралась, хотя в переписке Эрве горячо просил “безжалостно исправлять” его речевые ошибки. Блумквист потягивал кофе с преувеличенным сладострастием, постоянно облизывая губы и пристально глядя на нее. Прикрыв глаза, Наоми покачала головой. Она чувствовала себя его мамочкой. Cнова посмотрев на Эрве, Наоми оказалась под прицелом настойчивого, зовущего взгляда убойной силы. Она достала из сумки диктофон, включила и поставила на стол.

– Эрве, я буду записывать наш разговор, как мы и договаривались, и вот мой первый вопрос: с Селестиной Аростеги вы вели себя так же?

Он замер на мгновение, поставил чашку.

– Что значит “так же”? Вел себя обыкновенно, как всегда. Не понимаю вас.

– Вы пытаетесь меня соблазнить. Вашего профессора вы тоже соблазняли или она соблазняла вас?

– Я понял, – кивнул Эрве. – Хотите быть со мной Селестиной. Играете ее роль.

– Да ничего я не играю. Я на самом деле хочу узнать, каково было с ними, с Аростеги. Узнать от близкого им человека. От вас.

– С ними было много секса, но было и нечто большее. Но вас-то только секс интересует, верно? Хотите взять сенсационное интервью. Хотите их скомпрометировать, верно?

– Почему вы так думаете? – Наоми искренне удивилась его предположению, и Эрве не мог этого не заметить. – Мы ведь все обсудили в интернете. Я думала, мы друг друга поняли.

– Понять-то я понял. Только не поверил вам. Уж такая милая девушка, и так ей понравились Аростеги, так вдохновили ее их философия, история любви…

– Тогда зачем вы сидите здесь и пьете мой эспрессо?

Эрве чуть пожал плечами, как делают французы.

– Хотел посмотреть, какие в “Крийоне” номера.

В конце концов они поднялись в номер и заказали ужин туда. Пока ждали, Наоми попросила Эрве ей позировать, он расположился на кушетке в спальне у открытой балконной двери, а Наоми снимала его, присаживаясь на корточки то там, то здесь, чтобы найти самый удачный ракурс. Ее “Никон D300” – родственник D3, которым снимал Натан, был компактнее, легче, а Наоми ценила непритязательность и мобильность превыше всего. Дневной свет, попадая в колодец внутреннего двора отеля, просачиваясь сквозь натянутую над ним защитную сетку, становился мягким, приглушенным и придавал лицу юноши женственность. Позировал парень умело, как Наоми и предполагала, ведь на форумах студентов Аростеги Эрве Блумквист пиарил себя вовсю, выкладывая бесчисленные видеоролики и фотографии, на которых он, Эрве, был запечатлен в самых разных настроениях, в основном задумчивым на тот или иной лад. Эрве предпочитал образ загадочного скромника, и Наоми знала, как использовать естественное освещение, под каким углом снять его узкое лицо, лоб, карие глаза с влажным блеском под черными густыми бровями, чтоб это все заиграло.

– И зачем же вам мои фотографии, Наоми? – Эрве приноровился к ее темпу и вставлял реплики точно между щелчками затвора, чтобы не выйти на фото с искривленным ртом. – Хотите издать книжку с картинками об Аростеги? Из тех, что лежат в приемных на журнальных столиках?

– Понятия не имею, Эрве. У вас есть предположения?

– Предположение-то у меня есть. Но боюсь, оно вас напугает.

Наоми опустила фотоаппарат, положила на колени. В платье было неуютно, но теперь она хоть туфли сняла. Наоми посмотрела на Эрве – тот, улыбаясь, глядел на нее сверху мягким, затуманенным взором священника. Невозможный человек.

– Подéлитесь?

Эрве встал и принялся развязывать галстук.

– Наверное, эту книгу вы посвятите всем любовникам Аростеги, начиная с меня. Все они будут сняты обнаженными. И расскажут, как именно трахались с Аристидом и Селестиной и как эти двое на них повлияли.

Наоми села на пол, прислонилась к ножке кровати.

– Вы раздеваетесь? – уточнила она.

– Да.

– Хотите, чтоб я сняла вас обнаженным?

– Да.

– Эрве, я не собираюсь заниматься с вами сексом. Правда не собираюсь.

Эрве снял галстук, пиджак, рубашку и теперь возился с пижонским ремнем под крокодиловую кожу – расстегнуть пряжку с двумя язычками и двумя рядами дырочек оказалось непросто. Грудь у парня была узкая, безволосая, как и предполагала Наоми. В полном соответствии с эстетикой фильмов “новой волны”.

– Если бы мы занялись сексом, я бы продемонстрировал вам одну штуку, которая очень нравилась Селестине. Она любила необычное.

Наоми подняла “Никон” и с невозмутимым видом продолжила снимать.

– Отличный фотоаппарат, – заметил Эрве. – Углепластик?

– Нет. Магниевый сплав.

Она опустила “Никон”, взвесила, перекладывала из одной руки в другую.

– Но в следующий раз возьму из углепластика. Этот все-таки тяжеловат.

Наоми снова щелкала фотоаппаратом.

– А как насчет Аристида? Он тоже любил необычное?

Эрве наконец расстегнул ремень, брюки упали на пол. На нем были черные мужские бикини от Кельвина Кляйна. Наоми ждала чего-то более экстравагантного.

– Само собой. – Эрве сделал шаг вперед, оставив брюки на ковре. – Правда, изобразить это будет немного сложнее.

Дуня, подпертая подушками, лежала на постели в послеоперационной палате в цокольном этаже клиники Мольнара. Здесь стояло с десяток допотопных железных кроватей, но сейчас Дуня с Натаном были в комнате одни. Юноша сидел на хлипком пластиковом стуле у постели, фотоаппарат лежал у него на коленях, в сумраке палаты крохотная рубиновая лампочка диктофона, по-прежнему висевшего у него на шее, пятнала красным Дунину простыню. Дуня все еще казалась вялой, но Натан предполагал, что это скорее от нервного истощения, чем от наркоза. Она качнула головой в его сторону.

– Не думала, что вы будете с фотоаппаратом. В операционной. Думала, просто будете делать заметки в блокноте, как обычный журналист.

– Теперь мы все фотожурналисты. Просто писать уже недостаточно. Нужно сделать и фото, и видео, и звукозапись. Надеюсь, вы не возражаете.

Дуня потянулась, и было в этом что-то сладострастное, несмотря на унылый, заношенный больничный халат, несмотря на капельницу.

– Не возражаю. Скоро от меня ничего не останется, кроме ваших фотографий, так что чем больше, тем веселее. Будет обо мне память.

– Почему вы так говорите? Вы разве не верите в Мольнара?

Дуня рассмеялась.

– Взгляните на это место. Мой план под названием “Последняя надежда”. Ни один врач в мире не стал бы делать мне такую операцию. Только у Мольнара хватило самонадеянности. И можете меня цитировать.

– Непременно процитирую.

– А вы? Мольнар вас так впечатлил, что вы приехали из Нью-Йорка писать о нем?

Теперь рассмеялся Натан.

– Я увидел Мольнара в телепередаче о нелегальной пересадке органов. Он показался мне дерзким и очень обаятельным. Приехал поговорить с ним о международной торговле внутренними органами, а тут оказалось, что он еще и операции делает на молочной железе. Пока не знаю, о чем именно собираюсь писать, но у меня так часто бывает.

Натан взял “Никон” в руки.

– Разрешите сделать снимок?

– Конечно, что ж… Пошлете эти фото по интернету прямо в космос, где будет витать мой бесплотный дух.

Натан посмотрел в видоискатель – темно, выставил максимальную светочувствительность – 25 600. (Новый D4, которого у него нет, может снимать с запредельным значением ISO — 409 600, то есть практически видит в темноте, но это сложно себе представить.) Фотографии выйдут зернистыми, с шумами и пятнами, зато похожими на полотна художников – импрессионистов, пуантилистов. В таком режиме фотоаппарат лучше передает чувственное восприятие, становится настоящим инструментом художника. Натан вскинул “Никон” и открыл огонь.

Дуня вздохнула.

– В вечности я останусь, конечно, не в лучшем виде. Хотите, буду позировать? Я не стесняюсь, правда.

Интересно, как бы ответила Наоми, подумал Натан. Фотографировать моделей или даже, подобно папарацци, захваченных врасплох знаменитостей – вот что ей нравилось, и она без всякого смущения воспользовалась бы сговорчивостью Дуни.

– Ведите себя естественно. Будто меня здесь нет.

Натан перемещался вокруг кровати и с широко открытой диафрагмой, с минимальной глубиной резкости снимал постоянно менявшееся Дунино лицо. Каждый кадр, казалось, сохранялся не только на карте памяти, но прямо у него в мозгу. Глаза у Дуни были темные, бархатистые, она смотрела в объектив, словно вовсе его не замечая. Ошеломляюще.

Натан опустил фотоаппарат, вернулся к своему стулу, нашел в сумке вспышку.

– Сниму несколько кадров с отраженной вспышкой – подстрахуюсь. Здесь мало света. – Он вставил вспышку в “башмак”, закрепил. – Делайте все то же самое.

Натан поднял маленький пластиковый отражатель и снова принялся строчить.

– Теперь я чувствую себя кинозвездой, – заметила Дуня. – Поэтому снимите меня во всей красе.

Она расстегнула халат и обнажила груди – в синяках, усеянные крошечными красными волдырями. Натан опустил фотоаппарат.

– Что? – спросила Дуня. – Это ужасно? Безобразно?

– Наоборот. Слишком… эротично. В фетишистском стиле. Или вроде того. Как у Хельмута Ньютона. Сомневаюсь, что такие снимки… ну, вы понимаете, можно использовать для медицинской статьи.

– Тогда сделайте для себя, – предложила Дуня. – Вспомните потом, какой я была симпатичной. – Она улыбнулась ему очень тепло, и из глаз ее потекли слезы. Дуня не стала их утирать. – А этот фотоаппарат под водой работает?

Дуня плеснула водой – целилась в фотоаппарат, но промахнулась, только замочила Натану джинсы на коленях. Даже в сером больничном купальнике, цельном, из хлопка, она выглядела соблазнительной, потому отчасти, что купальник был тоненький, бесформенный и прилипал к ее телу. Медицинская резиновая шапочка белого цвета полностью скрывала Дунины волосы.

– Думала, что уж здесь-то вам точно не позволят снимать, – рассмеялась она. – А вы еще и в джинсах!

Натан сидел на корточках рядом с каменным фонтаном в виде головы льва, который выплевывал в бассейн минеральную воду. Теперь он встал и, осторожно щелкая затвором, двинулся следом за Дуней – она плавала вдоль бортика в неглубокой части бассейна.

– Доктор Мольнар пустил в ход свои связи. Наверное, труднее всего было договориться, чтобы меня впустили в джинсах. А вы-то сами? Все остальные женщины в голубых шапочках для душа. Так что наряд у вас тоже не вполне соответствующий.

– Дежурная в раздевалке очень строгая, но она тоже наполовину словенка, из Есенице, где родился мой отец. Я рассказала ей, зачем мне специальная шапочка и почему нельзя, чтоб вода попадала в уши. Она расплакалась. Теперь она души во мне не чает.

Дуня и Натан были в купальне отеля “Геллерт” в Буде, на правом, холмистом берегу Дуная. Огромное помещение бассейна походило скорее на пышную бальную залу в стиле модерн: мраморные колонны, соединенные попарно и украшенные замысловатой резьбой, просторные галереи, верхняя – с изящными балкончиками, на которых стояли папоротники в горшках и выглядывали из-за перил. Сквозь сводчатую крышу из желтого стекла пробивался слабый утренний свет.

– А этот купальник? Его вы тоже с собой принесли? – поинтересовался Натан.

– Вам не нравится? Их здесь выдают. Такие, наверное, при Сталине шили.

Где-то в утробе выложенного мозаичной плиткой бассейна заработали насосы, и весь он превратился в пенящееся серное джакузи. Дуня нырнула в пузырящуюся воду и исчезла, а Натан шагал туда-сюда вдоль бортика, высматривая ее среди других купальщиков, которые медленно, методично взбивали воду ногами или подставляли свои тела пульсировавшим на дне струям, лавировал между колоннами и пластиковыми стульями с веерообразными спинками, в беспорядке расставленными в нижней сводчатой галерее. Когда смеющаяся Дуня в антиэротичном купальнике коммунистических времен, прилипшем к ней, как вторая кожа, появилась на поверхности, Натан снова принялся снимать, строчил как из пулемета, а до подозрительных взглядов тех, кто попадал на линию огня, ему не было дела. Не переставая позировать, Дуня вылезла из бассейна, села на стул – очевидно, свой, потому что тут же сняла со спинки полотенце и укуталась в него. Натан взял другой стул, сел рядом.

– Так значит, вы живете здесь, в отеле?

– Это входит в пакет услуг клиники Мольнара, – сказала Дуня. – А еще билет бизнес-класса на самолет венгерских авиалиний. Меня доставили сюда прямо из родного города, из самых дебрей Словении. А вы где остановились?

– В “Холидей Инн”. У меня ограниченный бюджет.

– Хорошо там?

– Как вам сказать… Там можно припарковать целый автобус. Для тех, у кого есть автобус, наверное, хорошо.

Дуня стянула с головы резиновую шапочку – та шлепнулась ей на колени, как медуза, – запустила пальцы в короткие черные волосы, пригладила их.

– Все-таки жаль, что вы не остановились здесь. Хотите взглянуть на номер? Напишете о нем тоже. Можно и фотографии сделать. Он в очень… как бы это сказать… старовенгерском стиле.

– А в термальные ванны вы не пойдете? Они, говорят, очень целебные.

– Я была там, когда в первый раз сюда приезжала. Сейчас мне это вряд ли полезно. Да и Мольнар запретил. Наверное, от горячего пара эти маленькие шарики повылезают у меня из груди, как угри. Завтра мне на прием. Не хочу его огорчать. Даже не буду говорить, что плавала.

Дунин номер разочаровал. Большой, уютный, симпатичный вид из окна: часть горы Геллерт – здешней достопримечательности и стратегической высоты – и раскинувшаяся на ее вершине грозная каменная цитадель. Однако Натан рассчитывал увидеть нечто более оригинальное, чем старый добрый буржуазный комфорт. Например, бассейн или роскошную термальную ванну, переоборудованные в гостиничный номер.

Но не разочаровала Дуня. Накинув вафельный банный халат, она разглядывала себя в зеркале над письменным столом. Халат она распахнула и, обхватив руками груди, ощупывала их со знанием дела, как врач, без всякого сладострастия. Сидя на постели, Натан фотографировал Дуню и ее отражение.

– Да, теперь я настоящий источник радиации. Мне нельзя, например, обниматься с беременной женщиной как минимум месяца три. Что вы на это скажете? Как журналист?

– Не знаю даже. А с небеременным мужчиной можно?

Натан все щелкал. Клацанье фотоаппарата стало частью их бойкого диалога. Спуская затвор, юноша будто отстукивал восклицательные знаки, вопросительные знаки, бил палочкой по ободу барабана.

Дуня обернулась к Натану. Она стояла перед ним в распахнутом халате, обхватив руками груди.

– Натан, я очень больна. Это волнует тебя?

Натан продолжал строчить.

– Я уже говорил, что был студентом медфака, но недоучился. Теперь я медицинский журналист. Видимо, болезни и правда меня волнуют.

Дуня подошла к Натану, бережно взяла фотоаппарат у него из рук и положила на стол позади себя.

– А как насчет смерти? Что, если я умираю? Это тебя заводит?

Дуня взяла руки Натана, положила себе на груди.

– Побаливают. Представь, их пронзило двести пятьдесят титановых гранул. Как метеоритный дождь. Посмотри. Следы от иголок. Можно подумать, я чокнутая наркоманка и подсела на титан, – Дуня засмеялась. – Не стесняйся. Если немного надавить, становится легче.

Натан осторожно сжал ее грудь и поцеловал Дуню.

Вскоре она отстранилась.

– Знаешь, в основном болезнь отталкивает мужчин, особенно когда становится заметной. – Дуня снова взяла руки Натана и положила на свой пах. – Чувствуешь, как увеличились лимфоузлы? Мое тело меняет форму. Перестает быть человеческим. В Любляне я встречалась с мужчиной, целых восемь лет. Однажды он нащупал это и сказал, что у него мороз по коже, – так и сказал, по-словенски, конечно. А потом он заметил и это.

Дуня положила руки Натана себе на горло и провела ими вдоль шеи к подбородку.

– Чувствуешь? Какие они твердые?

– Да. Я заметил их, когда ты плавала.

– Портят мне линию подбородка. Она всегда была четкой, изящной. А теперь бугристая, и я похожа на старую жабу. Нет, хуже, потому что эти бугры еще и несимметричные. Значит, на кособокую старую жабу. Поэтому мой парень бросил меня и сошелся с немецкой туристкой, которой показывал город. Он летом подрабатывал гидом. Теперь живет с ней в Дюссельдорфе. В походы ходят. У Марики отменное здоровье. Прислал мне сборник стихов Генриха Гейне, он там родился. Пишет, что уже очень неплохо говорит по-немецки, надеюсь, говорит, тебя лечат как следует. Очень заботливый, правда?

Руки Натана скользнули вниз, и, нежно обхватив ее шею, он крепко поцеловал Дуню в губы. Она снова отстранилась, на этот раз со смехом.

– Ты, наверное, ненормальный. Или это часть твоей работы? Ты всегда спишь со своими героями?

– Мой герой – доктор Мольнар, не ты. А с ним я спать не собираюсь.

– Можешь спросить у Мольнара, почему увеличиваются лимфоузлы. Он говорил мне, что из-за рака, но в чем конкретно причина, якобы никто толком не знает. По-моему, он что-то скрывает. Думаю, опухоль у меня не только в груди, она уже распространилась по всему телу. Взгляни.

Дуня высвободилась из его объятий, передернув плечами, скинула халат и подняла руки.

– Видишь? В подмышках? Очень большие, как будто еще две груди. – Она опустила руки и пожала плечами. – Хотя, может, тебе чем больше грудей, тем лучше.

Дуня повернулась, пошла к кровати.

– Ты займешься со мной сексом, а кто же будет фотографировать?

Она с томным видом легла на постель, подперла голову рукой.

– Если надо, выход всегда можно найти. Есть, например, автоспуск.

У письменного стола стоял шкаф, на верхней полке которого, в нише между двумя миниатюрными деревянными колоннами с каннелюрами – точно греческий оракул – помещался телевизор. Под телевизором было две дверцы. За ними Натан обнаружил обшарпанный мини-холодильник, а в нем – поднос, полный всякой всячины, съедобной и несъедобной. Порывшись в этой куче, Натан извлек картонный футляр, черный с красными полосками, покрутил в руках – нет ли этикетки.

– Хотя хорошие порноснимки, с интересными ракурсами, будет трудновато сделать. Придется консьержа на помощь звать. А может, у доктора найдется свободная минутка? Он же у нас любитель жанра ню.

– Что ты там ищешь? – спросила Дуня.

– Да вот думаю, нет ли у них здесь специального набора для любовников. Презервативы, смазка и все такое.

Дуня села.

– Брось, Натан. В меня уже и так напихали всякой инородной ерунды, – сказала она мягко.

– Правда? А у тебя нет?..

– Ничего у меня нет. За последние два года меня облучили с головы до пят, вдоль и поперек. Во мне ничего не выжило, уж поверь. А о будущем я особенно не беспокоюсь, поэтому, если у тебя сифилис или что похуже, мне все равно.

Эрве сидел по-турецки на кушетке со стареньким “Макбуком Про” Наоми на коленях. На нем была белая рубашка и трусы от Кельвина Кляйна, галстук болтался на шее. Наоми устроилась на кровати и с коммуникатора писала некой доктору Фан Чинь, лечащему врачу Селестины, чей адрес Эрве ей только что дал. Даже в самых смелых мечтах Наоми не могла вообразить, что мальчишка окажется таким полезным. Похоже, Эрве состоял полицейским осведомителем в Сорбонне и доносил на Аростеги, являвшихся, помимо прочего, еще и активистами партийной оппозиции.

“Уважаемая доктор Чинь! – набрала Наоми. – Не будете ли вы так любезны побеседовать со мной конфиденциально о состоянии здоровья Селестины Аростеги. Боюсь, что разные вредные слухи могут испортить репутацию этой прекрасной женщины, и я сама как женщина…”

Вдруг Эрве вскочил и стал обмахивать пах номером “Энрокюптибль” – забавного и независимого французского журнала о культуре и кино, который он принес с собой. В этом номере впервые напечатали короткую рецензию Эрве на какой-то фильм, Блумквист очень ею гордился и нараспев зачитывал Наоми, хохоча над каждым своим тонким и дерзким пассажем.

– Блин! По-моему, твой компьютер хотел схватить меня за яйца.

Не отрывая глаз от экрана, мамочка Наоми сказала:

– Говорила тебе, не сиди так. Когда держу его на коленях, всегда чувствую легкое жжение и покалывание, как от воздействия магнитного поля, и вращение жесткого диска чувствую, а у меня, между прочим, нет яиц. Вот схлопочешь рак яичка, тогда поймешь, что твоя Пейрони еще цветочки.

– У Лэнса Армстронга он был, и ничего. Кстати, во Франции многие считают, что не допинг, а химиотерапия превратила его в научно-фантастического монстра, в супервелогонщика.

– Как знаешь.

Наоми только головой покачала. Лэнс и велоспорт имели непосредственное отношение к неудачной попытке Эрве ее соблазнить. Секретным сексуальным оружием Блумквиста оказалась болезнь Пейрони, которую мальчишка якобы заработал два года назад, проехав на своем Colnago с углепластиковой рамой сложнейшую трассу “Тур де Франс”. Для худощавого юноши у него и правда были необычайно развитые квадрицепсы, настолько несоизмеримые с остальной его фигурой, что производили впечатление имплантатов или графического эффекта. Когда парень спустил штаны, Наоми приятно удивилась, но не настолько, чтобы лечь с ним в постель. Не такая уж и диковина. Да и своеобразный пенис Эрве тоже.

Блумквист изучил свою болезнь, по крайней мере знал, почему она так называется – Франсуа де ля Пейрони служил лейб-медиком Людовика XV (какое совпадение!), – но оказалось, в своих познаниях Эрве весьма избирателен и романтическая сторона вопроса интересует его больше, чем медицинская. Наоми быстренько покопалась в интернете и выяснила, что от болезни Пейрони по неизвестным причинам с одной стороны пениса, под кожей, вырастает жесткая, неэластичная фиброзная бляшка, в результате во время эрекции член заметно искривляется. У Эрве картина была такая: его длинный, тонкий необрезанный пенис искривлялся внизу, примерно в последней трети, на девяносто градусов, в сторону правого бедра. Что это? Рубец после травмы? Член со шрамом, герой эротических схваток – да, некое суровое очарование в этом есть. Или атака аутоиммунных антител? Уже не так привлекательно.

Эрве считал, дело в велосипеде. Он и ноутбук попросил, чтобы показать Наоми снимки своего велосипеда, выложенные на одной из веб-страничек, которых у парня было множество. Голый Эрве развернул к Наоми монитор с драгоценным фото: ярко раскрашенный гоночный велосипед висит на обрезиненных крючках на стене в его гостиной.

– Вот этот велик во всем и виноват. Такой красивый. Даже не верится, что он мог так со мной поступить.

Потом Эрве бегло пролистал крупные планы отдельных запчастей.

– Видишь этот значок с трилистником, значок крестовой масти? Это логотип Colnago. Сиденье неродное. Я его специально подбирал. Тоже из углепластика. Жестковатое, зато невероятно легкое. Я фанат углепластика.

Эрве рассказал ей, как постепенно изменил отношение к своему преобразившемуся члену, который, по-видимому, без всякого предупреждения просто деформировался в одно прекрасное утро, пока хозяин принимал душ и предавался эротическим фантазиям. Сначала Эрве, само собой, пришел в ужас. Ведь очевидно было, что его сексуальной жизни конец: он превратится в посмешище.

– Раньше получал по почте спам с предложениями увеличить пенис, сделать его тверже, толще и потешался. А теперь рад бы был, если бы кто-нибудь предложил мне его выпрямить. Я бы точно купился, даже если бы пришлось отправить свой конец курьерской службой куда-нибудь в Нигерию.

Первая его шутка, насмешившая Наоми.

С того утра Эрве вел аскетическую жизнь, стыдясь не только своего искривленного инструмента, но и самого этого мещанского стыда, от которого он не мог освободиться. Даже мысль об онанизме внушала отвращение. От сексуального кризиса его спасли Аростеги, но это был лишь побочный эффект преодоления – с их же помощью – более серьезного, экзистенциального кризиса. Аростеги часто вели совместные лекции – обычно в скромной аудитории Тюрго с уступчатым полом, с простыми деревянными партами. Но иногда они выступали перед своими почитателями в величественной Большой аудитории со стеклянным куполом, и тогда сотни скамей и стульев, обитых зеленым сукном, заполняли студенты, сидевшие буквально друг у друга на головах. На одной из таких лекций Эрве и пришло в голову попробовать решить свою проблему в процессе написания философской научной работы, где тело рассматривалось бы как предмет потребления – идея, лежавшая в основе концепции Аростеги.

И разумеется, посовещавшись с супругами после лекции, Эрве получил приглашение к ним домой, на один из частных уроков, о которых ходили самые скандальные и соблазнительные слухи. Мужа и жену искренне впечатлил юноша, решивший, оттолкнувшись от реалий собственной жизни, прыгнуть в могучие волны их научной теории. Впечатлили их и гениталии Эрве – Селестина окрестила его пенис “летучей мышкой”, но даже покопавшись в Сети, Блумквист не понял, откуда она взяла это ласковое прозвище. На картинках у летучих мышей, особенно у крыланов, или летучих собак, член был длинный и прямой, похожий на человеческий, убийственно симметричный – Эрве даже покраснел от стыда. Самец летучей мыши, повиснув вниз головой, мог даже облизывать – в гигиенических целях – собственную головку и при этом выглядел очень довольным. Этот первый интимный опыт, означавший, что в жизни Аростеги появилась новая серьезная фигура по имени Эрве Блумквист, парень довольно подробно описал на своей страничке в “Фейсбуке”, сюжет с рукокрылыми он, однако, опустил.

Теперь Эрве стоял на коленях на полу перед кушеткой, отодвинувшись от зловредного ноутбука на безопасное расстояние вытянутой руки.

– Ну что ж, Наоми. У меня для тебя замечательные новости.

Наоми заканчивала прошение к доктору Чинь и только что нашла в Сети ее фотографию. С экрана телефона, с постановочного кабинетного фото, сделанного в целях рекламы частной клиники – компетентные специалисты, внимание к клиенту, – улыбалась миниатюрная, безукоризненно аккуратная вьетнамка в элегантном строгом костюме.

– Какие же, Эрве?

Эрве улегся на ковре, облокотившись на порог балконной двери, в картинной непринужденной позе, хорошо отрепетированной.

– Я только что написал о тебе Аристиду Аростеги. Он хочет встретиться с тобой в Токио.

На парковке у “Холидей инн” стояли громадные пустые туристические автобусы. Натан тащился мимо, закинув сумки с техникой на плечи, с айфоном в руке – он только что высадился из отельной маршрутки. В дороге не было Сети, а Наоми прислала сообщение с просьбой позвонить ей как можно скорее. Выскочив из микроавтобуса, Натан сразу же набрал ее номер.

– Как твой роскошный дорогущий отель?

– Приличный. А твой? – спросила Наоми.

– Как раз смотрю на него. Скажем так… практичный. Приличней твоего.

– Приличней?

– Да, потому что твой слишком хорош для журналиста.

– И не говори. Никак не могу избавиться от замашек богатенькой девочки. Кстати, о девочках. Понравилась тебе твоя пациентка?

– Очень красивая. Правда очень.

– Как все обреченные?

– Как все славянки.

– Да она опасна, – заметила Наоми. И не шутила.

– Она действительно опасна. Радиоактивна в прямом смысле этого слова. Очарование упадка. Что Аростеги? Смотрел его интервью. Неподражаемый. Умопомрачительный, как все французские интеллектуалы, – до тошноты.

– Когда найду его, непременно тебе расскажу. А никто, похоже, не знает, где он, даже префект полиции.

Наоми вдруг расхотелось говорить Натану, что она нашла человека, через которого сможет выйти на Аростеги, хотя именно для этого она и позвонила. Почему? Из-за красивых славянок?

– И все же Селестина будет на сентябрьской обложке. Она еще соблазнительней. Красивые и мертвые – это всегда бомба.

Бомба – вот что нужно было журналу “Дурная слава” (Наоми в основном писала для него), чей главный редактор, Боб Барбериан, и сам пользовался дурной славой за пьяные разглагольствования, превращавшиеся затем в блестящие статьи, которые невозможно было не читать; обычно они не обходились без описания каких-нибудь немыслимых убийств. “Дурная слава” копировала “Конфиденшел” – скандальное издание пятидесятых: яркая, агрессивная обложка, верстка в стиле ретро. Наоми любила “Дурную славу” за бесшабашность, ироничность и простодушие – работа с журналом пробуждала эти качества в ней самой.

– Ясно. А ему действительно есть что рассказать? Я убил свою жену и съел ее. И как ты будешь это развивать?

– Никто не хочет, чтобы он оказался убийцей, – сказала Наоми. – Этой паре вся страна благоволит, уж не знаю почему. Даже полиция не верит в его вину. Я тут кое-что разузнала и, честно говоря, не удивлюсь, если Селестину убил из ревности какой-нибудь любовник-студент.

Может, у Эрве есть соображения на этот счет, вдруг подумала Наоми. А может, он и есть убийца?

– А студенты печально известны тем, что плохо питаются. Захожу в лифт. Если связь прервется, перезвоню.

Натан жил на третьем, последнем этаже, связь действительно прервалась, и он перезвонил Наоми, уже войдя в номер.

– Насколько я понимаю, моим макрообъективом ты снимала только экран своего ноутбука.

– Очень смешно. Ну а ты? Пришлешь мне снимки своей обреченной красавицы?

Лишь самую малость Натан помедлил с ответом, но Наоми была задета.

– Я снимал только во время операции, и то немного. По правде говоря, она мне не позволила. Сказала, что больна и безобразна.

– Раньше тебя это не останавливало, – подначила Наоми.

– А тут остановило сразу.

Наоми долго молчала, а потом сказала:

– Очень хочу тебя увидеть. Амстердам или Франкфурт?

– Буду в Амстердаме. Уже купил билет до Нью-Йорка с пересадкой. Прилетаю в 14:00. Успеешь?

– К двум успею. До встречи, милый.

– Пока, милая.

Натан нажал отбой. Вот она, жизнь с Наоми, – сплошная абстракция. Как добрался до комнаты, Натан почти не помнил, только как отключился телефон в лифте. Ничего не помнил – ни запахов, ни звуков, ни картинки. Разговор поглотил его целиком, голос Наоми звучал у него в голове. Натан включил ноутбук, полистал фотографии Дуни – операция, купальня, номер в “Геллерте”, они вдвоем в постели. Натана не смущало, что эти снимки волнуют его лишь как постороннего зрителя, наткнувшегося на подпольные порнографические фото знаменитостей, которые еще не прогремели, не стали достоянием общественности. Натан был чувственным человеком и ценителем собственной чувственности, все ее проявления увлекали его и доставляли удовольствие. А прекрасная Дуня и впрямь выглядела обреченной, так же как на фотографиях, сделанных позже в ресторане Мольнара в Пеште, на левом берегу Дуная. Она ненормальная, подумал Натан, когда Дуня захотела пойти туда – в ресторан, которым владел ее онколог, где на стенах висели фотографии обнаженных пациентов, да еще во время интенсивного курса лечения от рака. Еще того хуже, Мольнар грозился встретить их там собственной персоной, всячески ублажать, лично подавать им блюда и в самых изнурительных деталях рассказывать, как они приготовлены, а также намекнул, подмигивая с улыбочкой маньяка, что будет стоять над душой, рядом с зарезервированным для них столиком в углу, и наблюдать, как Натан и Дуня открывают ротики и, не торопясь, смакуя, пробуют эти самые блюда.

Но Мольнар их не встретил. За столик в углу Дуню с Натаном не пригласили, оказалось, для них вообще ничего не зарезервировано и метрдотель не получал на их счет никаких указаний. Натан облегченно вздохнул – если бы мест не было и пришлось искать другой ресторан, он бы обрадовался еще больше, – но столик нашелся, точнее, два свободных стула у длинного ряда сдвинутых вместе столиков. Дуня и Натан сели с краю, перед зеркалом в раме и двумя одинокими посетителями, которые ели молча, не обращая друг на друга внимания. Натан и Дуня отражались в зеркале, и, разговаривая, каждый из них смотрел не на собеседника, а на его отражение, как в милом чехословацком кино шестидесятых годов. Лотерея под названием “Свободный столик” также избавила их от необходимости созерцать скандальные, гнусные работы Мольнара (противоположную стену скрывала большая оштукатуренная колонна) – портреты его пациентов, запечатленных в самом беззащитном положении или даже под действием наркоза безжалостным хирургом, охочим до наготы, душевной и телесной. Натан скрепя сердце сунул метрдотелю под нос карточку с именем Мольнара, чтобы получить разрешение снимать в унылом помещении ресторана, непонятно почему называвшегося “Ля Бретон”. Первую его попытку сфотографировать творения любезного доктора пресекли два официанта и уборщик, полагавшие, без сомнения, что эти ценнейшие кадры оказались под угрозой нелегального копирования и распространения. Натан поймал снимки Мольнара в видоискатель и смутился, ощутив глубокую, беспросветную печаль. Снимки Дуни, сделанные им самим, органично смотрелись бы среди этих женских – и только женских – портретов, прибитых к грубым темным деревянным стенам, а значит, Натан Мольнару сродни, поэтому так тошно. Однако следовало признать, что большие черно-белые фотографии, отпечатанные с негативов, великолепны: пленка среднего формата давала мелкое зерно, высокий контраст и едва заметные тени, проявленные на зернистой же бумаге с помощью галогенида серебра, – все это создавало ошеломляющий гиперреалистический эффект.

Из глубины ресторана Натан пробирался обратно к Дуне. Она сидела за столиком, держала в красивых руках бокал красного вина, укачивала его. Кисти у Дуни были большие – больше, чем у Натана, он брал ее за руки и каждый раз удивлялся. Натан вскинул фотоаппарат, ухватив его за ремешок. “Никон” разразился короткой очередью, лязг затвора растворился в гомоне голосов и звяканье посуды. Поймав возмущенный Дунин взгляд, Натан растерялся. Виноватый, он сел рядом с ней и запихнул “Никон” в сумку, которую поставил на пол и зажал между ног, не очень-то доверяя резвым посетителям и официантам, сновавшим за его спиной. На этих-то снимках, в полумраке, в пламени свечи на столе и теплом сиянии бра, Натан увидел Дунину боль и отчаяние – на фотографиях, сделанных в обстоятельствах гораздо более мучительных, он их не замечал. Дуня не сомневалась, что умирает, но от щелчка фотоаппарата мысль об этом вспыхнула с новой силой и теперь жгла ей душу.

– Скажи, я буду первой мертвой женщиной, с которой ты занимался любовью?

Натан ощупью нашел свой бокал, к которому еще не притрагивался.

– Ты себя имеешь в виду? – Он пригубил вина. Слишком терпкое. Ему не понравилось. – Ты очень даже живая. В этом я убедился лично.

– Но после моей смерти ты будешь вспоминать, что был близок с женщиной, которая уже умерла, – вот о чем я говорю. – Коварная невинная улыбка. – Это будет у тебя впервые?

– Ну, если не считать моей матери, да. Она умерла, когда мне было четырнадцать.

– Я о другой близости говорю. По Фрейду. А это не считается.

Дуня помолчала. Натан снова отпил из бокала, чтобы заполнить паузу, и с удивлением понял, что нервничает. Даже голова кружилась.

– Пока ждала тебя в номере, – продолжила Дуня, – смотрела передачу о животных. Лань увязла в глубоком сугробе и не могла выбраться. Серый медведь увидел ее и набросился сзади. Лань попыталась обернуться. Взгляд безумный, глаза горят. Медведь разинул пасть и нежно обхватил морду лани. Так сексуально. Будто вошел в нее сзади и поцеловал. Медведь в самом деле любил эту лань. Потом он разодрал ей горло и страстно, как влюбленный, лизнул умирающую лань. Я подумала о нас с тобой.

Вьетнамка доктор Чинь все время превращалась в японку. В этом, конечно, был виноват Эрве. Мысль о вероятной встрече с Аристидом Аростеги в Токио, подобно объекту с мощным гравитационным полем, искривляла все вокруг Наоми. Сидя в респектабельном, образцовом кабинете доктора Чинь на облюбованной врачами шикарной улице Жакоб в 6-м округе, Наоми наблюдала искажение реальности: мягкие черты вьетнамки неуловимо менялись, делались резче, а причудливый акцент самой Наоми куда-то подевался, и она вдруг заговорила по-английски, как ее давняя подруга из Токио Юки Ошима, то есть как японская школьница. Наоми очень рассчитывала сделать Юки своей главной помощницей в токийской авантюре с Аростеги и теперь не могла отделаться от ощущения, что беспрестанно менявшая облик доктор Чинь – это вроде как та же Юки в Париже. Но помогать ей доктор Чинь не собиралась.

– Пожалуйста, уберите фотоаппарат, – сказала она, увидев “Никон” у Наоми на коленях. – Каждый раз, когда позволяю себя снимать или записывать, потом приходится сожалеть. Я встретилась с вами только для того, чтобы предотвратить последствия, которые могут иметь слова этой слабоумной уборщицы о Селестине Аростеги. Вероятно, об этом я пожалею тоже.

Наоми нежно погладила фотоаппарат, будто желая показать: это существо от природы безобидное.

– Мне просто нужны доказательства, что я действительно беседовала с вами. А то большинство авторов надергают сведений из интернета, слепят в интервью, а потом выдают за материалы конфиденциальной беседы.

Наоми вообразила, как возникший за ее плечом Натан, услышав эти слова, посмеивается и качает головой. Ровесники, они, однако, принадлежали к разным поколениям – Наоми была современнее. А Натан, видимо, усвоил свои представления о журналистской этике из старых фильмов про газетных корреспондентов. Рыться в интернете, собирать информацию – это совершенно законные методы работы журналиста, считала Наоми, и никакие этические соображения не заслоняли от нее бескрайних возможностей, предоставляемых общедоступными ресурсами. Не фотографироваться ежедневно, пусть даже просто делать селфи, не сохранять себя в аудио– и видеоформате, не кружиться в сетевом вихре значило искушать небытие. Конечно, говоря доктору Чинь о доказательствах, Наоми лукавила, но тем больше чувствовала себя профессионалкой. Так поступают в эпоху интернета, в эпоху освобождения.

Доктор Чинь оказалась мягкой только с виду.

– Сейчас и фотографии, и записи легко подделать, что бы вы там ни говорили. Поэтому уберите фотоаппарат и диктофон – я имею в виду эту маленькую штучку у вас на шее, которую рекламируют в модных журналах, – или уходите сейчас же.

Лицо и голос доктора Чинь оставались абсолютно невозмутимыми, а вот щеки Наоми загорелись – она вдруг совсем растерялась и ощутила это кожей прежде, чем пришло понимание, прежде, чем похолодело внутри.

– Что ж, можно и без записи, если вам так спокойнее.

Наоми, усердно изображая безразличие, отстегнула с ремешка черный, глянцевый, как маленькое пианино, мини-диктофон “Олимпус”, предназначенный для того, чтобы записывать тайком, и убрала в сумку вместе с фотоаппаратом. Ее почти маниакальная самоуверенность так легко сменялась отчаянным, сокрушительным ощущением беспомощности – Наоми терпеть не могла эту свою внутреннюю неустойчивость. Таблеток каких-нибудь попить, что ли? Вряд ли поможет. Наоми вздумалось спросить, нет ли у доктора Чинь пациентов с биполярным расстройством – самоубийственное желание, однако вряд ли стоило рассчитывать на отзывчивость собеседницы, не такой она родилась на свет.

– Вся эта история мне совсем не нравится, и вы тоже. Что ж, давайте поговорим о нашей русской, уборщице мадам Третьяковой.

– Да-да. Эта женщина, уборщица… кажется, уверена, что у Селестины Аростеги был рак мозга. – Наконец закончив возиться с сумкой, Наоми подняла глаза и приготовилась совершить изящный ответный выпад. – Доктор Чинь – надеюсь, я правильно произношу, – доктор Чинь, вы ведь не специалист по раковым заболеваниям, не онколог, верно?

Доктор Чинь глубоко вздохнула.

– Что это за значок у вас? Что он обозначает?

Наоми совсем растерялась. Какой значок? Ах да.

– Этот?

Она отстегнула золотую брошку с логотипом “Крийона”, которую подарил ей знакомый из отеля, и бросила на кожаный бювар, лежавший на столе.

– Эмблема отеля “Крийон”. Я там остановилась. Держится на магните, видите? Очень милые ребята в этом отеле. Вовсе не снобы.

Доктор Чинь взяла значок в руки и непонятно почему стала пристально разглядывать. Эта паранойя вдруг воодушевила Наоми, скорее ободрила, чем обидела, вернула ей уверенность. Видимо, доктору Чинь было что скрывать или, по крайней мере, о чем умалчивать.

– А вы думали, это микрофон?

Доктор Чинь бросила значок обратно на бювар и тут же забыла о его существовании.

– Со здоровьем у Селестины Аростеги было все в порядке. Обычные жалобы для женщины ее возраста, не более. Я была ее личным терапевтом. Направляла к специалистам в случае необходимости. Если бы она болела раком или чем-нибудь в этом роде, я бы знала.

Наоми отчаянно хотелось достать из сумки блокнот на спирали в картонной обложке с коллажем из газетных страниц и надписью “Блокнот журналиста / Bloc de Journaliste” – разумеется, его подарил Натан, – однако она нутром чуяла, сколь хрупко достигнутое согласие, и не решалась.

– А какие жалобы вы называете нормальными для женщины ее возраста?

Доктор Чинь даже улыбнулась, но будто бы с некоторой горечью.

– Почитайте в интернете про климакс и все узнаете.

Климакс и преступление – два явления, которые Наоми никогда не связывала, даже умозрительно, вдруг наложились друг на друга, и где-то в глубине ее сознания мелькнула короткая вспышка. Наоми положила себе не забыть об этом маленьком озарении и на досуге углубиться в изучение сложных перипетий, связанных с менопаузой и прочими женскими делами, ранее вовсе ее не интересовавшими. Она установила в своей голове сигнальный флажок – он должен был выскакивать, как только речь зайдет о возрасте Селестины.

– А почему консьержка считает, что у Селестины была опухоль мозга? С чего бы обычной женщине выдумывать такое?

– Вы знакомы с этой Третьяковой?

– Видела интервью с ней.

– Ах да. – Доктор Чинь встала, отряхнула халат миниатюрными ручками, будто мадам Третьякова накрошила ей на подол. – Эта обычная женщина, неосознанно, конечно с помощью интернета создала новый миф о мадам Аростеги. Что доставило мне и моим коллегам-врачам много неприятностей, знаете ли. – Доктор Чинь презрительно фыркнула. – Мадам Третьякова – особа недалекая и верит, что рак мозга бывает, если много думаешь или даже думаешь об определенных вещах. И я хочу, чтобы вы исправили эту ситуацию. Поэтому и согласилась с вами встретиться. – Окончив свою речь, вьетнамка-статуэтка снова села и застыла в прежней позе. – Пресса уже обвинила нас в небрежном отношении к здоровью женщины, считавшейся национальным достоянием. Пишут об ошибочных диагнозах, халатности, о том, что на нас давили сверху, вынуждая закрывать глаза на ее смертельное заболевание, и так далее.

– А ничего этого не было?

– Нет.

– И Селестина не говорила мужу, что у нее рак мозга, и не просила ее убить?

Доктор Чинь печально улыбнулась – вот наконец искренняя улыбка, подумала Наоми, – взгляд ее просветлел, даже ритм дыхания изменился, и в строгом, чопорном кабинете будто явилась вдруг Селестина Аростеги, живая.

– Селестина всегда говорила, что обречена, смертельно больна. Своим студентам, мне – всем говорила. Она не жаловалась, а скорее уверяла, понимаете? И всякий, кто читал ее труды, должен был понять, что она не физическое здоровье имела в виду.

Доктор Чинь опустила глаза и, разглядывая свои кукольные ручки, по-прежнему улыбалась, погруженная в сокровенные воспоминания об обреченной Селестине, настоящей женщине, а Наоми вдруг захотелось их уничтожить и даже наказать за них доктора Чинь. Но еще больше Наоми досадовала на себя – она не удосужилась ознакомиться с трудами Аростеги хотя бы в кратком изложении и не могла теперь обвинить доктора Чинь в том, что та пытается выкрутиться. Однако в арсенале Наоми было и другое оружие.

– Селестина просила кого-нибудь ее убить?

Наоми вдруг вспомнила, что совсем недавно, беседуя с Натаном, который в очередной раз брюзжал насчет своего макрообъектива для портретной съемки – в данный момент объектив стоял на фотоаппарате Наоми, тот лежал в сумке, а сумка стояла у ее ног, – сказала: “Лучше убей меня сразу”. Однако вряд ли Селестина употребляла подобные выражения.

– Нет, конечно.

– Но кто-то это сделал. Кто, как вы думаете?

– Понятия не имею. У нее было много друзей.

– Вы меня удивляете. Хотите сказать, ее убил друг?

– Она общалась с множеством людей.

– Разве не мог убить незнакомец?

– Откуда мне знать?

– Итак, вы, личный врач Селестины, решили, что она говорит о смертельной болезни исключительно в философском смысле. То есть вы не отнеслись к ее словам серьезно?

До этого, отвечая, доктор Чинь обращалась к своим рукам, но теперь взглянула на Наоми, будто пытаясь понять, в самом ли деле перед ней непроходимая дура, недоразвитая, как все американцы.

– Селестина говорила об экзистенциальной болезни, – принялась объяснять доктор, – о смертном приговоре, с которым живем мы все. Она увлекалась Шопенгауэром и впадала порой в своего рода фаталистический романтизм. Я предлагала ей перечитать Хайдеггера. Они, конечно, в некотором смысле похожи, поскольку оба немцы, но у Хайдеггера по крайней мере нет болезненной азиатской склонности предаваться вселенскому отчаянию.

При этих словах доктора Чинь резкий луч дневного света, словно небесное знамение, отскочил от зеркала в углу, упал на стол, маленькое серебряное распятие, висевшее на браслете на левом запястье доктора, блеснуло и ослепило Наоми. Юки Ошима тоже была христианкой, и эта аномалия почему-то разочаровывала Наоми. Синтоизм, конфуцианство, даосизм, буддизм, наконец, ведь гораздо интереснее. Какие браслеты они бы носили тогда?

– Но Селестина не могла уйти от политики – мужской прерогативы, ей не давали покоя нацистские организации, антисемитизм, – продолжила доктор Чинь. – Я считаю, что, увлекаясь политикой, философ перестает быть философом, – тут мы с Селестиной расходились. Она не понимала, как можно отделить одно от другого. Весьма характерная для французов точка зрения, что тут скажешь.

Наоми посмотрела в глаза доктору Чинь, улыбнулась в ответ на ее задумчивую улыбку, однако внутри стремительно разрасталась паника – удалось ли ее скрыть? – а все потому, что Наоми вздумала разговаривать с другим человеком живьем и теперь глубоко в этом раскаивалась. Сиди она перед своим ноутбуком, погуглила бы этих немцев, поняла, с чем их едят, но к жестким условиям устного общения она была не готова – даже не имела представления, как правильно произносить имена и уж тем более как достойно ответить доктору Чинь. Это вам не с Эрве болтать, пусть он и умен. Вот у Натана есть классическое образование, или как там оно называется. Натан книжки любит читать. Где-то он сейчас? Наоми изо всех сил старалась не ударить в грязь лицом. Похоже, единственный способ – затеять скандал.

– Делали ли Селестине вскрытие на предмет опухоли в мозгу?

– На основании диагноза, поставленного уборщицей? Сомневаюсь.

– Есть информация, что убийца или убийцы вскрыли отрезанную голову Селестины и вынули мозг, вы знаете об этом? Зачем, как вы думаете?

Доктор Чинь улыбалась по-прежнему, но уже совсем другой улыбкой, сообщавшей примерно следующее: “Стоило тебе переступить порог, как я поняла, что ты мне враг, – и вот доказательство. Приятно видеть, что я не ошиблась”. Доктор Чинь встала и снова, особенно тщательно, отряхнула крошки с халата, на сей раз крошки были грязные, жирные и противные, а просыпала их сама Наоми. Маленькое серебряное распятие – не французские ли миссионеры-католики крестили Вьетнам? – дергалось на цепочке, как новоиспеченный висельник. Но Наоми уже не могла остановиться.

– Только между нами, доктор Чинь, Селестина просила вас убить ее и съесть? Ну вроде как священный акт милосердия между двумя женщинами?

На этот раз доктор Чинь вышла из-за стола и направилась к двери. Открыла ее, встала рядом, молча предлагая Наоми выметаться. Наоми обратила внимание на обувь доктора Чинь. Туфли на шпильках с ремешком на лодыжке в садомазохистском стиле, которые, несмотря на строгость модели и шва, сочетали шокирующе яркие, как у редкого австралийского попугая, цвета – красный, желтый, голубой, зеленый, черный. Такие туфли что-нибудь да значат, крутилось в голове у Наоми, когда она выходила из кабинета.

3

Доктор Мольнар договорился, чтоб поменяли билет, и Натан вылетал в Амстердам бизнес-классом. Но в комфортабельном зале ожидания “Дунай клаб” молодому человеку не сиделось, он беспокойно слонялся по залам терминала 2A аэропорта Ферихедь с типичным стеклянно-стальным интерьером. В отличие от Наоми, которая, прибыв на место, тут же включала ноутбук и уже ничего вокруг не замечала, Натан в аэропортах любил наблюдать за людьми, но сегодня, в дождливый, холодный летний день, когда сумрак, кажется, вползал снаружи даже в здание аэропорта, Натан видел только Дуню, не сходившую с экрана его мыслей. Он брел, волоча за собой прицеп – красную сумку на колесиках, и слышал ужасающие, жестокие Дунины слова. Такое, призналась она, постоянно лезет ей в голову, но раньше, до Натана, не с кем было поделиться.

– Что я буду делать, когда ты уедешь? Кто еще меня захочет?

– Да во мне нет ничего особенного. Если я тебя захотел… Ты красавица. Любой мужчина будет твоим, стоит только тебе захотеть.

– Сейчас так много женщин болеет раком. Как ты думаешь, может, возникнет новая эстетика? Мода на онкобольных? Считается же, например, что употреблять героин – это особый шик, существует эстетика наркоманов, которые тоже обречены. Представляешь, женщины будут обращаться к пластическим хирургам, чтобы сделать себе искусственные опухоли под подбородком и на шее. В подмышках. В паху. Эти припухлости ведь так сексуальны. Заодно эффект омоложения: коже на шее натянется – и никакого второго подбородка. Кто ж от такого откажется? Или, скажем, ювелирные украшения, пирсинг – титановые шарики в груди. Бэдээсэмщикам понравится.

Дунин голос все звучал у Натана в голове, и он вступил с ней в безмолвный диалог о здоровье и эволюции, о теории, согласно которой понятие красоты возникает не само по себе, но обусловлено тем, что человечество отмечает признаки, свидетельствующие о способности к деторождению, а следовательно, о молодости; об эгоистах-генах, использующих наши тела исключительно как устройства для воспроизведения самих себя; о том, что гены, отвечающие за предрасположенность к раку, в своем стремлении к бессмертию могут самым серьезным образом повлиять на восприятие концепций красоты, ранее считавшихся запретными; о том, что прежде понимание красоты люди связывали с отсутствием признаков болезни, близкой смерти, теперь же, словно по злому колдовству, все извратилось, и красота подчас лишь имитация юности, зрелости, здоровья, поэтому Дунины фантазии о новой эстетике, которая будет основываться на ее несчастье, теоретически могут… В действительности они не говорили об этом, и Наоми на его месте, вероятно, изложила бы свои соображения Дуне прямо сейчас в эсэмэске, электронном письме или мгновенном сообщении в характерном для Наоми формате – потоке полусознания, частенько подхватывавшем Натана на протяжении тех четырех лет, что они были вместе.

Наоми никого не отпускала, а чтобы удержать, использовала свою уникальную и действенную методику – новые технологии плюс чары, Натан же, напротив, только рад был распрощаться с тобой, удалить тебя из списка друзей и оставить болтаться в виртуальном эфире. Наоми считала, что Натан жестоко обходится с друзьями, Натан полагал, что Наоми – маньячка, одержимая чувством собственности. А как же Дуня? Да, у них была близость, секс, но, кроме того, она – героиня его статьи, а его герои часто стремились поддерживать с ним связь, порой с болезненным, пугающим упорством силясь продлить этот исторический миг своей биографии; они не могли согласиться с тем, что их время закончилось, статья о загадочном, сенсационном заболевании опубликована и Натану пора навсегда исчезнуть из их жизни. Героев Наоми обычно казнили или сажали, и обратная связь, как это называл Натан, аккуратненько пресекалась. Дуня считала, что через несколько месяцев умрет, тогда, конечно, связь между ними тоже прекратится сама собой.

В последний раз они беседовали в мрачной послеоперационной палате клиники Мольнара, после того как, согласно процедуре лечения, Дуню снова разрезали и под холодным голубым светом хирургической лампы, превращавшим ее плоть в силикон, а кровь – в пурпурный клейстер, удалили из груди множество маленьких опухолей. Натан сидел на том же пластиковом стуле, Дуня теперь лежала на кровати у двери, а в палате было еще три пациента, которые, кряхтя, ворочались в своих постелях.

– Ты рад? – спросила Дуня. – Теперь у меня есть благодарная аудитория, и тебе легче будет уйти.

– Мольнар, похоже, уверен в успехе. Вот чему я рад, – ответил Натан.

Дуня рассмеялась.

– Мольнар имеет в виду лишь механическое удаление опухолей. Здесь он в самом деле добился успеха. Мольнар знает, что я долго не протяну, но это его уже не волнует.

– Неужели так тяжело настроиться на хорошее?

– Ах, Натан. Тяжело, когда ты становишься сентиментальным, обыкновенным. Ну зачем?

– Эй!

– Удачные фотографии получились? Шокируют? Мольнар повесит их у себя в ресторане, чтоб посетители не скучали, поедая гуляш? Хочешь каламбур? Гуляш – это неверный муж…

– Понял, понял, – Натан терзался, конечно, и не мог улыбнуться. О чем они станут говорить, если Дуня поправится? О ее мечте – вернуться к изучению архитектуры в Люблянском университете и строить элитные дома на берегах Савы вместе с отцом? Ну разве это не сентиментально?

– Я правда сделал пару-тройку удачных снимков во время операции. Понравится ли тебе, не знаю, но пришлю по электронной почте, если хочешь.

Дуня взяла его за руки, притянула к себе. Натан попробовал наклониться вперед, не вставая, но стул был очень уж хлипким, гнулся, корчился, наконец выскочил из-под Натана, и тот остался стоять, согнувшись, как жокей. Дуня снова засмеялась, Натан шагнул вперед и сел к ней на кровать, он пытался устроиться и так и сяк, только прогнувшаяся боковая планка металлического каркаса все равно впивалась ему в бедро.

– Тебя возбуждает, когда Золтан режет мне грудь? Я уговаривала его сделать только местную анестезию, и он почти согласился, но потом придумал какую-то отмазку.

Натану нравились случайные Дунины словечки из лексикона музыкантов-наркоманов шестидесятых, он все хотел спросить, у кого она обучалась английскому, но момент был явно неподходящий.

– Дуня, я не садист. Не псих-бэдээсэмщик. Мне не доставляет никакого удовольствия наблюдать, как тебя режут.

Дуня молчала, не двигалась. Натановы уверения в том, что его сексуальные пристрастия нормальны, ей не понравились – тем самым он будто отверг ее и понимал это. Натан тщательно подбирал слова, ступал по тонкому неверному льду.

– Когда ты выздоровеешь, совсем вылечишься, ты по-прежнему будешь мне казаться невероятно привлекательной. Красивой, сексуальной тебя делают не болезнь, не операции, пойми.

Большими изящными руками Дуня обхватила руки Натана, нежно стиснула их, потянула к себе, медленно покачала из стороны в сторону, словно надеясь таким образом договориться с ним, отправить через сжатые пальцы молчаливое послание прямо к его сердцу.

– Ах, Натан, Натан… Как ты мил, как очарователен. Только у меня есть генетический маркер, предопределивший, что моей опухоли суждено метастазировать, – так и вышло, она повсюду в моем теле, в лимфоузлах. Ты трогаешь их, ласкаешь и знаешь, что это правда. Мне точно не выкарабкаться.

– Но Мольнар сказал…

– Мольнар – странный человек, чудак. Он хирург, то есть техник. Есть вещи, которые нельзя победить с помощью его аппаратуры, но Мольнар об этом и знать не хочет. Я вообще удивилась, когда очнулась и обнаружила у себя грудь. Думала, он увлечется и отрежет ее совсем. Почти разочаровалась, увидев, что все при мне и я почти цела. Мольнар направил меня в другую клинику, на сей раз в Люксембурге. Сомнительное предприятие, впрочем, Мольнар и сам сомнительный, но в голове у меня тоже есть маркер, который означает, что и туда мне суждено поехать и позволить им проделывать со мной всякое, пока не умру.

Натан лишь старался смотреть, не отрываясь, в беспокойные Дунины глаза и чувствовал себя обыкновенным сентиментальным человеком, не способным вымолвить ни слова. Мог ли он заговорить с ней о классических концепциях искусства и, следовательно, красоты, основанных на гармонии, вступавших в противоречие с теориями современности, теориями времен постиндустриальной революции, постпсихоанализа, основанными на болезнях и расстройствах? Мог ли привести аргументы в пользу того, что эта новая, преображенная болезнью Дуня – авангардное воплощение женской красоты? Он не посмел, зато она посмела.

– А пока я жива, мне больше нечем соблазнять, кроме аромата смерти. Моего летального парфюма. И мне хочется, чтобы тебе он казался соблазнительным, понимаешь? Ведь таково мое будущее, а я не хочу остаться одна. Так что я, может, попрошу тебя поговорить со следующим моим любовником. Подбодрить его, сказать, что можно войти в меня глубоко-глубоко и ничего не бояться. Или однажды ночью позвоню тебе и скажу: прилетай, я хочу, чтоб ты вошел в меня сзади и задушил. А почему нет? Зачем упускать такой случай?

Дуня замолчала. На протяжении всего разговора она отчаянно пыталась заглянуть Натану в глаза. И вдруг улыбнулась шокирующей доброй, нежной улыбкой.

– Ты приедешь, Натан? Приедешь, если я позвоню?

Натан направился к раздвижным стеклянным дверям зала ожидания “Дунай клаб” авиакомпании “Малев” и тут вспомнил, что недавно жаловался Наоми на свой телефон, а она сказала: “Лучше убей меня сразу”. Приближаясь к стойке регистрации, Натан вообразил, как входит в Наоми сзади и душит ее. Ее руки связаны за спиной поясом от махрового гостиничного халата. Ее длинная шея целиком во власти его рук. Лицо Наоми искажено прекрасной и пугающей гримасой экстаза, рот приоткрыт, и воображаемый Натан знает: в последний раз они занимаются сексом, после этого секса уже ничего не может быть. У стойки крайне неприятная тетка в униформе самого казенного вида – на ней был даже надоевший красный галстук с узором из стилизованных крылышек разных цветов – объяснила Натану, что копия членской карточки и прочие сомнительные бумаги, врученные ему Мольнаром, недействительны и поэтому она не может допустить Натана в землю обетованную – зал ожидания “Дунай клаб”. Выкатываясь вместе с чемоданом из зала и направляясь к выходу на посадку, юноша только дивился, как по-мольнаровски безупречно все вышло.

В аэропорту Шарля де Голля шла масштабная реконструкция. Сначала Наоми брела, как ей показалось, несколько километров вдоль неработающих травалаторов, затем ей пришлось тащить чемодан на колесиках два пролета вверх по лестнице (маленький остекленный лифт предназначался absolument[6] для инвалидов), потом – через зал с брошенными в беспорядке ресторанными стульями (столов не наблюдалось), который обслуживал один только громадный покосившийся автомат с напитками, далее еще один пролет вниз по лестнице – и наконец она оказалась в толпе отъезжающих, стоявших, оцепенев, в коридоре, где некуда было присесть, неподалеку от выхода на посадку. А самое страшное, что достать и открыть ноутбук, не двинув кому-нибудь по голове, оказалось практически невозможно. Наоми извлекла из бокового кармана сумки “Блэкберри”. Натан пользовался айфоном, Наоми же, чтобы обмениваться сообщениями – а она делала это практически непрерывно, – предпочитала коммуникатор; она любила настоящие, выпуклые кнопки (к тому же невозможно набирать на айфоне, если у тебя приличные ногти), и мысль о возможном скором крахе империи “Блэкберри” приводила ее в ужас. Такова полная опасностей жизнь человека, одержимого современной электроникой.

Наоми завела Q10 и вдруг вспомнила, почувствовав резкий всплеск адреналина, что оставила значок из “Крийона” на столе у врача Селестины – так разволновалась, покидая ее кабинет. И это было досадно, ведь воспоминание о провале у доктора Чинь и так подпортило оставшиеся полтора дня в Париже – Наоми ощущала незнакомый металлический привкус во рту, цвета окружающих предметов казались слишком яркими, словно перед приступом мигрени. Во время визита она не только не выяснила ничего полезного, но еще и с размаху врезалась в стену, обозначавшую границу ее интеллекта, по крайней мере ее просвещенности, и набила шишку.

Или она себя недооценивает? Значок “Крийона”, к примеру. Наоми представила, как доктор Чинь берет его со стола старинными хирургическими щипцами из серебра – такими пользовались восточные медики, – а затем отправляет для исследований в свою любимую лабораторию контрразведки. Однако значок – отличный повод продолжить разговор с доктором Чинь, если бы только Наоми изобрела более эффективную тактику общения с ней. Или послать за значком Эрве, подучить, какие задать вопросы? Если они будут исходить от невинного мальчишки-француза, доктор, глядишь, и не станет осторожничать. Насколько близким сообщником можно сделать Эрве? Будто в ответ Q10 замигал – пришло сообщение по электронной почте. От Блумквиста.

“Доктор Чинь не очень-то лестно отозвалась о тебе, – писал Эрве. – Поспешила связаться со мной и предупредить, чтобы я держался от тебя подальше, ведь ты, ясное дело, хочешь осквернить память дражайшей Селестины. Говорит, ты не показалась ей особенно умной, хотя, возможно, все дело в том, что ты американка, а еще ты используешь тактику сокрушительных ударов, как американцы во Вьетнаме. Я спросил, не согласится ли она позировать обнаженной для моей книги – помнишь, тебе понравилась эта идея? Она сказала, в ее культуре это запрещено. Мы очень мило поболтали о культурной ассимиляции и восточной чувственности. Но вряд ли она согласится”.

Пальцы Наоми запорхали.

“Очень жаль, что у доктора Чинь сложилось такое мнение обо мне. Она действительно припомнила войну во Вьетнаме?”

“Ага, попалась! Нет, это я выдумал. Но она сказала, что не доверяет тебе, и что ты нарочно оставила у нее в кабинете какой-то значок, и ей кажется, это своего рода метка или даже некая форма присутствия. О чем она говорит, ты в курсе?”

“Ты в самом деле просил ее позировать голой?”

“Да. Тут я не соврал”.

“Это означает, что и она была любовницей Селестины?”

“Ага. Однажды мы делали это втроем. Как-нибудь расскажу. Весьма любопытно. Я вспоминал Карла Маркса”.

“У Аростеги вообще были знакомые, с которыми они не…”

Вышло солнце, в коридоре со стеклянными стенами стало невыносимо жарко, к тому же через толпу ожидающих то и дело протискивались сердитые пассажиры, шедшие за своим багажом или на другой рейс, и всеобщая неприязнь усиливалась. Кто-то споткнулся о чемодан Наоми, толкнул ее плечом, да так сильно, что она почувствовала, какие твердые у незнакомца мускулы, какие массивные кости, – он сделал это будто нарочно, будто в наказание, Наоми охнула, отступила и случайно нажала “отправить”. В образовавшуюся брешь вклинились другие пассажиры, отрезали Наоми от ее чемодана. Она поспешно развернулась лицом к людскому потоку и пробилась обратно. А развернувшись, увидела павильон, где торговали электроникой, и, крепко ухватив чемодан за ручку, решительно направилась к этому оазису.

В углу комнаты, между шкафом с телевизором в нише и мини-баром, лежали вповалку нераспакованные сумки – три пары: два рюкзака, два двухколесных кофра для фототехники и два черных четырехколесных самсонайтовских чемоданчика, отделанных под карбон (Натан и Наоми мечтали о немецких Rimowa с ребристыми алюминиевыми корпусами – секси, но им пока не по карману). Дело было не в схожести вкусов, скорее их объединяла страсть к вещам, они покупали одно и то же, что было обусловлено диалектикой консьюмеризма. Так думала Наоми, и мысли ее блуждали, когда в номере 511 отеля “Хилтон” в амстердамском аэропорту Схипхол сосала член Натана, такой прелестный, идеально прямой, без дефектов – даже скучно, классический пенис, обрезанный по последней моде. Наоми вдруг поняла, что мыслит марксистскими терминами, и удивилась, ведь она едва ли и слышала о Марксе и Das Kapital[7] до тех пор, пока в том павильоне с электроникой в аэропорту не обнаружила три книжки Аростеги – дешевые издания на американском английском, отпечатанные наспех, чтобы извлечь выгоду из скандала с философами и людоедами. Но теперь Наоми чувствовала себя прирожденным экономистом-марксистом, будто в этих тоненьких книжках с привлекательным крупным шрифтом, которые так легко читались, обнаружила инструкцию к неведомой ей прежде области собственного мозга. Супруги Аростеги не писали о марксизме, но их концепция – без всякого сомнения, основательная, объяснявшая суть современного консьюмеризма и, как оказалось, самой Наоми, – опиралась на марксистскую терминологию.

Подходящих прямых рейсов не было, и вместо того чтобы переместиться из Парижа в Амстердам одним прыжком – за час с мелочью, Наоми предстояло лететь через Франкфурт и маяться в пути семь часов. Но, странное дело, времени Наоми не заметила – она не слонялась, как обычно, по магазинам электроники, разбросанным тут и там в аэропорту, походившем на огромную ресторанную кухню, где все было из нержавейки, в перерывах не залипала в точках доступа к вайфаю, а села в кресле у выхода на посадку и, продолжая погружение, начатое в самолете из Парижа, окунулась в глубокое таинственное море Аростеги – теплые воды, вскормившие коралловый риф, населенный презанятными экзотическими существами. В Амстердам Наоми вылетела пылкой, оголтелой аростегианкой.

И теперь три эти книги – “Научно-фантастические деньги”, “Апокалиптический консьюмеризм: руководство для пользователя” и “Расчленение рабочей силы: марксистский хоррор” – невинно лежали на полированном столе у окна, а Натан тем временем неожиданно и, прямо скажем, беспардонно кончил, наполнив рот Наоми горьковатой вязкой спермой. А все ее груди, точнее, две пары грудей – Наоми и Дунины, наложившиеся друг на друга, – эта картинка бродила в голове у Натана, и теперь посредством пениса он залил ее в горячий, недоуменный рот Наоми. Или так показалось Натану, которому передалась рассеянность подруги, вызванная сменой часовых поясов, – Наоми сосала, груди ее красиво покачивались, Натан смотрел на них, и ему вдруг мерещились Дунины, большие, истерзанные, а к этой мешанине добавлялись распухшие подмышечные лимфоузлы – шесть грудей? Он сложил руки под головой и даже не дотрагивался до грудей Наоми. Именно поэтому – из-за расстояния – возникала галлюцинация и образ раздваивался, именно поэтому он не смог сдержаться. Или он сделал это нарочно? Решил проучить Наоми и поступил как собачка, которую хозяйка закрыла в кухне, а сама надолго ушла? Наоми глотала, только если была очень пьяна. И конечно, у нее имелся веский аргумент. Ведь когда сперма стекает с ее губ, тянется ниткой к его члену, зарослям на лобке – это совсем как в порнофильмах. Но на сей раз Наоми проглотила. Не то чтобы не спохватилась вовремя, скорее растерялась – Натан так вероломно нарушил заведенный порядок, а ведь они обо всем договаривались заранее, и прежде чем обхватить губами его член, Наоми всегда желала знать, будет ли это только любовная прелюдия, или она должна довести дело до конца. Наоми не любила сюрпризов в постели. Она не прочь была похулиганить, но хотела ясности.

Поэтому Натан очень удивился, когда Наоми, с отсутствующим видом вытирая губы тыльной стороной ладони, спросила:

– Тан, как ты считаешь, есть связь между Марксом и преступлением?

Она не упрекнула его и назвала так по-детски – Тан, а значит, мыслями была где-то далеко и думала вовсе не о сексе.

– Даже не знаю, Оми. Вопрос обширный. Ты что же, изучала Маркса? Впервые, я полагаю?

Наоми распласталась на спине, придавленная грандиозностью затронутой темы. Разводы штукатурки на потолке закручивались водоворотами. И в голове у нее была такая же мешанина.

– Я изучала Аростеги.

– Они марксисты?

– Читала их и поняла, какая я необразованная – страшно подумать! Расстроилась, даже голова разболелась. Я в их книгах без интернета разобраться не могу. Но они просто опьяняют. Не пойму, кто они такие – Аростеги. Были. Потому что она мертвее мертвого. И разрезана на кусочки.

Наоми сложила ладони перед глазами – закрылась от гнетущего потолка.

– Оми, Тан.

Натан небрежно вытирал член попавшимся под руку краем простыни – Наоми заставляла себя считать эту его привычку очаровательной. Такое поведение, наверное, и называется пассивно-агрессивным? Может, когда она глотает, он так не делает? Наоми не помнила.

– Мы с тобой, – сказал Натан. – Оми Тан. Похоже на имя вьетнамского гинеколога.

Не убирая рук от лица, Наоми покачала головой.

– Так странно, что ты это сказал. Очень странно.

– Почему же?

– Потому что я действительно познакомилась с вьетнамкой-гинекологом. Ну, или почти гинекологом.

Наоми опустила руки, повернулась лицом к Натану. Губы ее еще блестели.

– С личным врачом Селестины – доктором Фан Чинь. Влагалище своей пациентки она изучила очень хорошо.

– Это она марксистка? И преступница?

– Доктор Чинь? Нет, я думала об Аристиде, когда тебя спрашивала.

– Он марксист и преступник?

Наоми встала с кровати, присела на корточки возле своего чемодана, расстегнула молнию, принялась копаться в его внутренностях. Несколько капель вязкой жидкости вытекло из нее на ковер.

– Скорее так: марксист и поэтому преступник. Понимаешь, его – их тексты – это что-то сумасшедшее, читаю и чувствую себя мудрой, проницательной, а ты знаешь, как легко меня соблазнить интеллектом, – сам этим воспользовался тогда, в первый раз, чтобы уложить в постель.

Наоми снова плюхнулась на кровать. В руках у нее был серебристо-белый айфон 5s.

– Хочу твой конец сфотографировать.

Натан уставился на нее, не веря своим ушам.

– Таскаешься по всему миру с сумкой, упакованной по последнему слову фототехники, и собралась снимать мое достоинство на мобильник? А откуда у тебя айфон?

– Из Шарля де Голля. Я ведь всегда хотела разоружиться, ты и сам это отмечал, и вот закономерный итог. Заброшу чемодан с фотоаппаратом и всякой всячиной подальше и буду путешествовать только с этой штукой. Даже HD-видео можно снимать. И монтировать прямо на телефоне, в самолете например. Фокус наводится касанием. Двойная светодиодная вспышка. Биометрическая защита. И макро отличное. Смотри.

Она устремилась к его паху, поднесла телефон к головке члена и принялась снимать; телефон издавал восхитительные звуки – клацанье затвора, и Натан вспомнил об австралийском лирохвосте, который имитирует щелчки фотоаппарата (папарацци ведь и по лесам ходят), чтобы привлечь самку. А может, не такой уж он безобидный, этот айфон? Вдруг это существо, выращенное из стволовых клеток, способное к трансформации, насмешка над Натаном и его настоящим фотоаппаратом с настоящим, материальным затвором, чей звук невозможно отключить? И в перспективе этот организм, который может бесконечно видоизменяться, заменит все остальные устройства на земле – пульты дистанционного управления, таймеры, ключи зажигания, колки для гитар, GPS-модули, люксметры, спиртовые уровни и что там еще?

– А теперь mit Blitzlicht[8].

Светодиоды на задней глянцевой панели айфона вспыхнули, окатив кончик его пениса потоком холодного голубого света цветовой температуры 5400 кельвинов. Ничего не почувствовав, Натан даже удивился. Наоми поднесла телефон к его лицу.

– Видишь, если снимать макро, вспышка не такая яркая. Отличная экспозиция, естественная цветопередача, и хозяйство твое вроде бы не оторвало.

Теперь она сама посмотрела на снимок и, восхищенная его безжалостной четкостью, яркостью, поцеловала экран, оставив на нем следы спермы. Товарный фетишизм чистой воды.

Натан перевернулся, лег на Наоми сверху, стал рассматривать фотографии поверх ее плеча. Ему вспомнился снимок с галапагосскими игуанами, совокупляющимися на залитом солнцем камне. Наоми указательным пальцем листала фотографии туда-сюда, но ноготок ее не постукивал привычно по экранчику, – со вспышкой и без, макро, микро – как она успела столько нащелкать? И даже несколько общих планов – с мошонкой.

– Не по себе мне от этого, Оми. Какой-то экзистенциальный дискомфорт.

Она принялась обрабатывать снимки – “состаривать”: вот так симпатично выглядел бы его член, снятый “Инстаматиком” в шестидесятые, а вот так – “Полароидом” в восьмидесятые.

– Красиво говоришь, Натан. А что тебе не нравится? По-моему, чудесно. И, кстати, можешь забирать свой распрекрасный макрообъектив. Мне он больше не понадобится.

– Это самое страшное, что я от тебя слышал.

Он уткнулся Наоми в шею, зарылся носом в ее волосы, засопел жалобно, горестно. И обратился к ее пряному затылку.

– А дальше ты скажешь: можешь забирать свой распрекрасный член, мне он больше не понадобится.

Наоми бросила телефон на подушку, перевернулась на спину, не вылезая из-под Натана, теперь они были лицом к лицу. На этот раз в его памяти промелькнул кадр из французского фильма пятидесятых, где двое совокупляются на пляже в Сан-Тропе.

– Беспокойный ты какой-то. А беспокоиться не о чем.

– Ты говоришь по-немецки. С каких это пор?

– С тех пор как прочитала Аростеги.

– Почему не по-французски?

– Маркс был немцем. Das Kapital. Они его цитируют. Переводят.

– Blitzlicht – это тоже из Маркса? Он увлекался фотосъемкой?

– Он был разносторонним человеком. Латеральным мыслителем.

– Маркс, значит, заставил твоего француза убить и съесть свою жену.

– Ну не заставил, может быть. Побудил. Вдохновил. Так я поняла из книг.

– А, это другое дело. Читаешь ты, прямо скажем, нечасто. Книги, я имею в виду.

Наоми попробовала сбросить его, но Натан обмяк, сделался тяжелым, как та игуана. Наоми приходилось дышать с ним в унисон.

– А где твой “Блэкберри”?

– Мне трудно дышать.

– Мне тоже. Так где?

Наоми взяла Натана за волосы, потянула, и он скатился с нее.

– А я сам тебе скажу – теперь у тебя появилась новая экзотическая игрушка, и ты забыла свой коммуникатор, служивший тебе верой и правдой, своего старого друга, почти любовника, на котором можно было набирать с длинными ногтями. – Натан накинулся на левую руку Наоми, растопырил ей пальцы, принялся поглаживать кончики обрезанных ногтей. – И ногти, с тех пор как мы знакомы, ты впервые обрезала, и вовсе не ради “Последнего танго в Схипхоле”. А чтоб заниматься сенсорным сексом с айфоном. – Он отбросил ее руку, и Наоми от греха подальше спрятала ее себе под бедро. – И насчет того, чтоб отказаться от “Никона”, ты тоже не шутишь. А мы ведь только этот бренд признавали – не “Сони”, не “Кэнон”, это был наш вызов, наш знак профессионализма, наш фетиш. А теперь ты променяла его на модный, попсовый айфон с камерой восемь мегапикселей, эффектом желе, без отражения вспышки. Ты и меня бросишь, улетишь в Токио, свяжешься с этим философом, французским греком, а он потом убьет тебя, отрежет твои груди и съест. И снимет твой труп на твой айфон.

– Ну и гадость! Надо же такое сказать! – Наоми лягнула его двумя ногами, как лежащая на спине кошка. – Никогда еще ты не был таким злым.

Она спрыгнула с кровати, схватила айфон с подушки и принялась один за другим удалять фотопортреты пениса, яростно ударяя подушечкой пальца с коротко обрезанным ногтем по значку корзины и напевая: “Член Натана: стереть, стереть, стереть…”

Но член, само собой, так просто не сотрешь, и Натанов в скором времени уютно устроился внутри Наоми. Однажды, открыв то, что позже назовет тематическим сексом, Натан приятно удивился. Фантастическое, головокружительное ощущение – все равно что заниматься любовью в небезызвестном тематическом номере одного из лас-вегасских отелей (по крайней мере, думая об этом легендарном месте, молодой человек воображал нечто подобное), – а впервые Натан испытал его после просмотра “Мятежа на «Баунти»” (с Брандо), он спал тогда с Шейлой Дамс – темноволосая, темноглазая девушка смотрелась весьма органично в комнате с таитянским колоритом: плеск волн, барабаны, пахнущие мускусом груди, прилипшая к бедрам трава… С Шейлой он будто погружался под воду – было так жарко, так влажно, дул бриз, стучали барабаны, и впервые на своих обнаженных ягодицах чувствовал Натан дыхание Востока. А потом девушка вскочила, пошла в ванную пописать и, наверное, подмыться, как они делали тогда, вернулась сияющая и сказала: на мгновение мне показалось, что ты – Брандо, что на тебе белые бриджи и туфли с пряжками и мы под водой. С Наоми ничего подобного Натану переживать не доводилось. Похоже, от него она впервые услышала о тематическом сексе. Зато ей известна другая разновидность безумного секса, призналась Наоми, имея в виду свои ссоры с матерью и сестрой, когда страсти накалялись до того, что участники испытывали нечто похожее на оргазм. Натан не мог в это поверить, но Наоми клялась: так оно и было. Может, о своих темах она просто молчит? Спит с ним, а представляет себе, скажем, секс со знаменитостью, какой-нибудь юной рок-звездой мужского или женского пола, и не признается в этом? Иногда забавы ради Наоми пыталась угадать, какой сюжет на этот раз вообразил Натан, но тот обычно стремился замять разговор, уйти от ответа, утаить, Наоми ведь тоже считала некоторые свои эротические переживания делом сугубо личным, а Натана это бесило, ему хотелось вторгнуться в каждый закоулок ее души и тела, осквернить его, завладеть им, присвоить. На этот раз темой была, конечно, Дуня – Дуня, хирургия, увечье как нечто возбуждающее, – и Натан вовсе не желал, чтобы ее угадывали, тем более наложение образов Наоми и Дуни его смутило, уж слишком специфический получился эффект. Итак, Натан вообразил себя хирургом-венгром, который вживляет в груди Наоми радиоактивные гранулы – держит их зубами и вталкивает, вжимает в ее плоть. Затем вместо ее грудей появились Дунины, а вместо самой Наоми – причудливая смесь Наоми, Дуни и некой третьей – может, Шейлы, из далекого прошлого заявлявшей о своих правах, – а он, к собственному ужасу, превратился в Аростеги; Натан слушал Наоми, читал в интернете, просматривал (для начала убедившись в том, что ресурс безопасен) фотографии, которые смотреть не хотелось совсем, ведь они будто приклеиваются к черепной коробке изнутри и разъедают мозг, – и сформировал образ этого человека. А еще Натан обнаружил сайт poundofflesh.com, посвященный поеданию молочных желез. Теперь Натан-Аростеги отгрызал грудь Наоми от грудной клетки, рвал ее зубами и кончил так бурно, что даже сам испугался.

Наоми оттолкнула его.

– Что за черт?! Ты меня укусил! – Она приподняла левую грудь и разглядывала следы зубов на нижней ее стороне. – Это ж надо! Просто не верится…

– Это не я. Это Аростеги.

Наоми отмахнулась: что, мол, за ерунда?

– Тематический секс. Знаю, ты этого не понимаешь.

– Не понимаю. У меня не бывает эротических фантазий.

– Тема – это не совсем фантазия…

И вот он уже держит в руках “Никон D300s”, а Наоми позирует обнаженной. Ноги девушки ниже колен Натан обмотал простыней, так что видны были только бедра.

– Ну-ка, попробуй угадать, – предложил Натан, прячась от нее за фотоаппаратом. – Если я готовлю презентацию статьи, а ты – одна из моих героинь, о чем я собираюсь писать?

– М-м-м… Ты накрыл мне ноги простыней…

– Не просто накрыл.

– Ты их… спрятал.

– Не просто спрятал.

“Никон” дал короткую трескучую очередь – Натан расставил точки и многоточия.

Глаза Наоми расширились от удивления.

– Ты их ампутировал.

– Ага.

Наоми поерзала, поправила простыню.

– Ты имеешь в виду ту самую болезнь, когда человек хочет удалить какую-нибудь часть своего тела, потому что она вроде как лишняя?

– И ищет повсюду врача, который согласится отрезать вполне здоровую руку или ногу. Или и руку, и ногу.

– А в противном случае сам отпиливает пилой или отстреливает из дробовика. Да-да. Как это называется?

– Апотемнофилия.

– Точно. Больше известная как дисморфофобия.

– А в качестве психотерапии – ампутация.

– Нарушение целостности восприятия тела, биоэтический вывих. Аппетитно.

– Кстати, об этике, – Натан с фотоаппаратом в руках подошел к ней совсем близко. – По-моему, у меня приступ акротомофилии. Что делать?

Наоми смущенно хмыкнула.

– Я только “филию” поняла.

– Сексуальное влечение к людям с ампутированными конечностями.

Натан принялся тереться носом о ее бедро.

Наоми сдернула простыню, села.

– Мурашки по коже от твоих шуточек. – Она протянула руку. – Отдай фотик.

– Ой-ой-ой!

– Медицина – твоя прерогатива, а меня уволь. Я занимаюсь преступлениями. Это не такое грязное дело.

– Порой одно от другого отделить сложно. Я думал, свой фотоаппарат ты мне отдашь. Ты ведь, кажется, собралась обходиться айфоном. А у меня будет запасной.

Наоми шлепнула его протянутой рукой, и Натан отдал ей “Никон”. Она немедленно принялась удалять снимки.

– По-моему, ты только что пустила коту под хвост мою презентацию. Вот это настоящее преступление.

Наоми спрыгнула с кровати, стала запихивать “Никон” обратно в сумку. Сидя к Натану спиной, она разговаривала со стенкой.

– Слушай, ты ведь собирался в Женеву на эту… как ее? Всемирную конференцию по женскому обрезанию? По-моему, это гораздо интереснее ампутантов. В свое время об этом много писали, потом интерес резко остыл. Медицинские сенсации так быстро сходят на нет… Но практика женского обрезания, мне кажется, все равно тема острая.

– Что ж, спасибо за поддержку. Я думал, апотемнофилия как раз будет плавным переходом к этой теме. Ну да ладно. Женева и обрезание отменяются. Пока не закончу материал с венграми, уезжать из Европы рано – вдруг я что-то упустил, поэтому пока останусь здесь, в отеле. Так и напишу своему агенту, а еще – я ведь парень нескромный – попрошу выбить мне в “Нью-Йоркере”…

– Твой агент по-прежнему Ланс?

– Точно, старина Ланс. А потом, наверное, поеду домой, в Нью-Йорк. Туда, где тебя не бывает.

– Не люблю.

– Что, “Нью-Йоркер”?

– Прощаться с тобой не люблю. – Наоми сидела на полу, играла со своим айфоном, по-прежнему не глядя на Натана.

Он встал, прислонился к подоконнику.

– Однако же оставляешь меня в очередном номере очередного отеля.

Наоми взглянула на Натана и вздрогнула от неожиданности, будто вместо него обнаружила на подоконнике экзотическую птицу. Используя функцию расширенного динамического диапазона, Наоми сняла Натана айфоном без вспышки на фоне светлого окна.

– Бросаю тебя несчастного и возвращаюсь в Париж.

В одиночестве Натан дожевывал заказанный в номер ужин. На сайте mediascandals.com он обнаружил страничку, посвященную доктору Золтану Мольнару. Завибрировал айфон, Натан взял трубку.

– Натан, слушаю.

И услышал в ответ слабый женский голос:

– Натан?

– Да.

– Это Дуня.

– Дуня? Где ты?

– Дома. В дебрях Словении. Припоминаешь?

– Да-да.

Неловкая пауза. Дуня говорила так тихо, что он забеспокоился.

– Ты нормально себя чувствуешь?

Она судорожно вздохнула, и Натан понял: прежде чем позвонить ему, Дуня плакала.

– Натан, я, похоже, тебя заразила. Прости меня.

– Заразила? В прямом смысле?

– Болезнью Ройфе. Мне только что Мольнар звонил. Делал какие-то анализы и совершенно случайно обнаружил…

Тут ее голос прервался и будто завис, бесплотный, в воздухе.

Почти не раздумывая, вернее, совершая сложное мыслительное действие – обращаясь к памяти и обрабатывая полученную информацию, Натан забил в Google “болезнь Ройфе” и мигом подгрузил в разговор нужные сведения. Его пальцы порхали и скользили по экрану.

– Ройфе? – Натан успел кое-что прочитать в Сети и заговорил увереннее. – Случаев этой болезни не отмечалось с 1968-го.

Дуня говорила ровно, тоном, непререкаемым, как сама логика.

– Я долго принимала иммунодепрессанты, и у меня она есть. А теперь и у тебя. Видимо.

– Но тебя ведь облучали.

– От Ройфе это не помогает.

– Да, – сказал Натан. – Вижу.

– Видишь? Где, на компьютере? В интернете?

Фото доктора Барри Ройфе на обложке журнала “Тайм”, май 1968-го. Долговязый, застенчивый – вылитый Джимми Стюарт, только в очках. Желтые буквы кричали: “Доктор Барри Ройфе: секс и болезнь”. Теперь Дуня всхлипывала громко, певуче, эти всхлипы, подумалось Натану, похожи на маленькие шары. А потом на мгновение ему показалось, что всхлипывает сам доктор Ройфе – вместо чудаковатой извиняющейся улыбочки лицо его исказила горестная, пристыженная гримаса.

– Интересно, что с ним стало? – пробормотал Натан.

– С кем? – дрожащим голосом спросила Дуня.

– С Ройфе. С доктором Барри Ройфе.

Натан отправился в туалет. Писать было больно. Натан морщился и приговаривал:

– Больно-то как, мать твою! Что я тебе сделал, Барри?

Моча сочилась тоненькой неуверенной струйкой, затем иссякла и только печально капала. Натан сердито стряхнул, потянулся к своему несессеру. Достал большую лупу в оправе из светодиодов на батарейках, включил подсветку, шлепнул член на край раковины и принялся изучать головку. Вспомнилось нехорошее слово “нагноение”.

– Вот зараза!

Вернувшись в зал ожидания аэропорта Схипхол, Натан сидел угрюмый, с закрытым ноутбуком на коленях, среди пассажиров, которые, уткнувшись в свои компьютеры, деловито что-то читали и просматривали. Материал о венграх, словенцах, о Дуне он не закончил. В номере Натан вдруг почувствовал себя как в инфекционной палате, карантинной зоне, где бушует эпидемия, и поспешил оттуда убраться. Телефон издал лягушачью трель: звонила Наоми. Поменять бы ее рингтон – надо обсудить это. Кваканье вымирающей лягушки – зловеще, символично, в общем, нехорошо. Натан провел пальцем по экрану.

– Алло, привет. Слушаю тебя.

– Судя по звукам, ты в аэропорту.

– Ага. Рано выписался. Ты дома?

– В “Крийоне”. То есть вообще-то от дома довольно далеко. Но здесь уютнее.

– Охотно верю. У тебя встревоженный голос.

На экране ноутбука Наоми под заголовком “Снимки с места убийства Аростеги” расположились в ряд жуткие черно-белые снимки разделанного туловища Селестины – одной груди нет, одной ягодицы, под пупком вырезана часть живота. Все тело в крохотных ранках.

– Опять я в своем номере, опять одна и, честно говоря, пребываю в шоке.

Натан удивился – Наоми заговорила об одиночестве, чего вообще-то никогда не делала. С интернетом, соцсетями, телефоном, фотоаппаратом, диктофоном она, кажется, никогда не чувствовала себя одинокой.

– Да? Это почему же?

– Смотрю фотографии с места убийства Селестины Аростеги. Просто жуть. Неужели он мог это сделать? Не верится. Такой приятный человек, хотя… кто его знает. Все может быть. Ужас. Кину тебе ссылку.

– Может, не надо?

Подошла мулатка-уборщица с тележкой, собрала пустые бутылки, пластиковые чашки, коробки, брошенные газеты, а заодно прихватила стаканчик с остатками капучино, который Натан намеревался допить.

– Нет настроения на это смотреть.

Наоми встала со стула, крутнулась на пятках, упала на кровать. Забралась под одеяло прямо в одежде и обуви.

– Тан, мне нужен твой совет. Ты должен посмотреть. Я не могу одна с этим жить. Он ее ел, понимаешь? По кусочкам. Я, конечно, и раньше об этом знала, но теперь увидела своими глазами.

Натан поднял крышку своего “Мак Эйра” третьего поколения – без слота для карты памяти SD. Он достался ему по наследству от Наоми, которой слот был необходим, чтобы перетаскивать фотографии, ведь теперь эти карты везде и всюду, даже в профессиональных фотоаппаратах. Натан не мог заставить себя нажать кнопку включения.

– Я так сокрушительно одинок, потому что тебя нет, или это режет меня тупым ножом экзистенциальная тоска?

– Просто у тебя аллергия на аэропорты.

– Может, и так.

– Это ты по мне скучаешь, милый. Поэтому не отлынивай. Погрусти вволю.

– Я и грущу.

– Скоро вернешься домой, в нашу квартиру, там тебе будет уютно, – утешила Наоми.

Натан заметил, что другие пассажиры поглядывают на него. Непременно нужно подслушивать?

– Я не еду в Нью-Йорк. Лечу в Канаду, в Торонто. Маршрут изменился.

Лежа под одеялом, Наоми ощутила острый приступ… чего же? Тревоги в разлуке с любимым? Вероятно, в ее гнезде слишком много свободного места. Наоми выскользнула из постели, принялась собирать по комнате многочисленные девайсы и сваливать их на одеяло.

– Но ты еще не вылетел. Как мог измениться маршрут?

– Я сам его изменил. Подробности и мой адрес в Канаде сообщу по электронной почте.

Наоми прыгнула обратно под одеяло, гнездо было восстановлено – крепостные стены, рвы, подъемные мосты…

– А что случилось? Почему Торонто? Едешь в больницу “Саннибрук”?

Натан сбавил громкость. В его мозгу неуклонно, как болезнь Альцгеймера, разрасталась паранойя. Так бывало всегда – Натан нащупывал гениальную идею новой статьи, и его пробирал озноб.

– Помнишь про болезнь Ройфе?

– Конечно. От нее еще Уэйн Пардо умер. Но с ней ведь, кажется, покончено? Ее истребили. Образцы запаяли в металлические контейнеры, поместили в лабораторию. А после этого, насколько я помню, pas grand-chose[9].

– В том смысле, чтоб болезнь распространялась, действительно pas grand-chose. Но истребить ее тоже не истребили.

– А что, у тебя есть интересная точка зрения на это дело?

Натан судорожно вдохнул – не смог сдержаться, но Наоми ничего не заметила.

– Убедительная, скажем так. Убедительная точка зрения.

Теперь Наоми – на сей раз на “Эйре”, не стареньком “Макбуке Про” – листала те же страницы, что и Натан, рассматривала торонтский дом Ройфе в Google Street View. Свежеотстроенное фальшивое шато, псевдовикторианская безвкусица худшего сорта. М-да… А чего вы, собственно, хотели? От старого доктора, канадского еврея, у которого водятся деньжата? Улица, правда, симпатичная, зеленая.

– Ройфе там? В Торонто? И ты хочешь с ним встретиться.

Натан слышал в трубку стрекот клавиатуры, но, чувствуя за собой вину, в которой не мог признаться, хотел похвалить Наоми.

– Для человека, не интересующегося медициной, совсем неплохо. Ну-ка, может, ты и имя Ройфе знаешь?

– С пальчиками или без?

“Пальчики” – это было их словечко, и означало оно – вместо мозгов и памяти использовать Google Search.

– Про имя я поздновато спросил.

– Смотрю на фотографию Барри, – сказала Наоми. – Ну просто Джимми Стюарт в образе раввина. Вспоминаю синагогу “Холи блоссом” и еще кое-что из моего торонтского прошлого. А ты знаешь, как звали Альцгеймера? Без пальчиков.

– Конечно, знаю. Алоис. А ты знала, что Крейтцфельдт был помощником Альцгеймера? Крейтцфельдт из дуэта Крейтцфельдт – Якоб? Коровье бешенство, помнишь? Что-то вроде того?

– Ну да, я совсем забыла, чем ты занимаешься.

Натан сочинял на ходу будущую статью и все, что приходило ему в голову, проговаривал Наоми, как самому близкому человеку, – так он делал всегда, вот только понимала ли она почему? Натан нагнулся, наклонил голову чуть не к самому полу, чтобы никто из пассажиров не смог прочесть слов по губам.

– Если этому Барри Ройфе свезет открыть еще какой-нибудь сенсационный недуг, что будет? Его назовут Ройфе-2?

– Хорошенькое везение.

Наоми отвлеклась, левой рукой набирала на айпаде, правой – на клавиатуре “Эйра”, то читала интернет, то просматривала сыпавшиеся в айфон прелюбопытные эсэмэски. Самая любопытная: “Привет из Токио, Наоми. Вот электронный адрес, который ты просила: hmatsuda@j.u-tokyo.ac.jp. Перезвони”. На аватаре в пузырьке с сообщением было фото симпатичной молодой японки в антикварной картинной раме, на нижней рейке – трехмерная латунная табличка с надписью “Ваша Юки”.

Натан и сам отвлекся, вступив в воображаемый диалог с доктором Ройфе: “Если ваши исследования социально значимы, вам ведь должны выделять гранты, не так ли, доктор?”

– Это и есть твоя задумка? “Ройфе-2: возвращение”?

Вообще-то Наоми не была жесткой – только если защищалась, но, поглощенная интернетом, могла по рассеянности сказать что-нибудь обидное. Однако Натан уже не ее убеждал, а Ройфе.

– Но это же отличная задумка! Столько всего можно затронуть – славу врача и все, что ей сопутствует, систему выдачи грантов на медицинские исследования, ограничение свободы вероисповедания и так далее. Каково это, когда твое имя становится названием всем известной болезни и пугает больше, чем тот же Крейтцфельдт? Какому человеку нужна подобная слава? И расстроится ли он, когда найдут лекарство и его имя исчезнет с передовиц?

– Что ж, и правда может сработать. Думаешь, правда будет сенсация? Уже нашел, куда пристроить?

– Нет, это специальный материал. Сделаю за свой счет. Но тянет на “Нью-Йоркер”, а? В “Медицинскую хронику”?

– Тебя послушать, так всем твоим статьям только там и место.

– На сей раз будет нечто особенное.

– Будоражит тебя эта тема.

– Точно. Еще как.

Вдохновившись сообщением Юки, Наоми бросила Ройфе и откопала еще несколько сомнительных сайтов, посвященных убийству Аростеги, кишевших вирусами и ложными ссылками на русские и китайские ресурсы. Сами интернет-страницы были будто заражены смертельно опасной болезнью, но это казалось правильным, даже как-то успокаивало. Айпад Наоми (она прозвала его Чумазый), будто бы считав ее мысли через кончики пальцев, которыми она прикасалась к сенсорному экрану, выбросил крупный план отрезанной головы Селестины – она лежала в маленьком холодильнике на кухне Аростеги.

– Господи, – простонала Наоми. – Боже. Наткнулась на еще одну жуткую страничку с Аростеги. По-моему, снимал убийца. Судмедэкспертов в кадре нет. Кто же это запостил? Кину тебе ссылку.

Натан встал, потянулся. По залу ожидания прокатился голос диспетчера – объявляли посадку. Рейс был не его, но Натан нарочно отнял трубку от уха, чтобы динамики телефона поймали металлический, искаженный помехами голос – для правдоподобия. От этих болезненных разговоров и ему уже стало не по себе.

– Взгляну, как долечу до Торонто. Пора, мой рейс объявили. Не раскисай. Я тебя обожаю.

– Je t’adore aussi[10].

Наоми нажала красную кнопку “завершить звонок” и немедленно перенеслась обратно в квартиру Аростеги.

4

В Форест-Хилл-Виллидж, в центре Торонто, у входа в ресторан “Дилижанс”, захудалую кафешку с вывеской в форме запряженной четверкой кареты, Натан вылез из такси мятно-тыквенного цвета. Мимо прошаркали старики с ходунками, девчонки в серо-бордовой форме из соседней школы, носившей имя епископа Корнуоллского, зашли в кафе, потом вышли. Убрав подальше фотоаппарат и прочие устройства, способные снимать и записывать, Натан прошел в двойные двери и остановился перед антикварным кассовым аппаратом – медь с чеканным узором, маркированные цветом клавиши со стеклянным верхом, основание из дерева и мрамора.

По лестнице в глубине помещения медленно поднялся мужчина – такой же ветхий, как старички-покупатели, и подошел к Натану.

– Что вам угодно? – Он шлепнул книжечку с бланками заказа на стол рядом с роскошной кассой, ударил по оранжевой клавише “Нулевой чек”. Кассовый ящик открылся, мелодично звякнул колокольчик.

– Могу я видеть доктора Ройфе?

Мужчина – не то хозяин, не то управляющий, – скривив губы, презрительно усмехнулся, не глядя на Натана, откинул зажим для купюр, утяжеленный металлическим грузом, и принялся перебирать банкноты в одном из отделений ящика.

– А по-вашему, тут медицинский кабинет?

– Мы должны были встретиться здесь c доктором Барри Ройфе, – простодушно признался Натан, – но я его что-то не вижу.

– Ну значит, вы слепой, – мужчина по-прежнему не поднимал глаз, зато уставил вверх указательный палец.

– Палец я вижу, – возразил Натан.

Старик опустил палец и указал на незаметный столик в глубине кафе, за которым сидел длинный худощавый мужчина с седой головой, на носу – большие старомодные очки в пластмассовой оправе. На нем была шерстяная кофта, светлые брюки и соломенная шляпа.

– Стало быть, я ошибся. Кое-что вы таки видите.

– Благодарю вас.

Натан подошел к столику, постоял, наблюдая, как Ройфе, уставившись в тарелку и не замечая его, с трудом разжевывает свиную отбивную – всего их было три. Слегка покачиваясь из стороны в сторону, Натан разглядывал доктора. Он, само собой, уже успел просмотреть записи лекций, интервью, новостные сюжеты о Ройфе, даже почитал, его весьма серьезные, без тени юмора научные публикации, которые обычно сопровождались фотографиями Ройфе-выпускника. Он окончил медфак Торонтского университета в 1957-м. Однако Натан не узнал его: поникшие плечи, огромные бифокальные очки, искажавшие его лицо, и эта несусветная шляпа… Наконец доктор поднял голову, глаза его за стеклами очков казались размытыми, сами очки на рябом багровом носу съехали набок. Ройфе выглядел озадаченным. Чего этот юноша все стоит тут? Официант, что ли?

– Доктор Ройфе? Я Натан Мэт. Спасибо, что согласились со мной встретиться.

Короткая заминка, ожидание ответа – как раньше, бывало, когда звонишь за океан, а затем тонкие губы доктора тронула улыбка.

– Ах да. Присаживайтесь, присаживайтесь. Решил съесть парочку отбивных. Жестковаты, но мне как раз нужно упражняться.

Ройфе подвигал челюстью туда-сюда, но получилось не смешно, скорее нелепо. Натан протиснулся за столик, сел и даже через джинсы почувствовал, какая жесткая, изрубцованная под ним скамья.

– Хотите чего-нибудь?

– Нет, благодарю, – сказал Натан. – Надеюсь, я не отвлекаю вас от пациентов.

– Да нет. Надо же человеку и поесть когда-нибудь, верно? К тому же я почти отошел от дел. Так, практикую иногда. Чтобы не терять форму. Я, знаете ли, стал в некотором роде исследователем. Экспериментатором. Объясните-ка мне еще раз, зачем я вам понадобился.

Уже составив о Ройфе определенное представление, Натан решил, что в меру мелодраматичный пролог на тему жизни и работы доктора вызовет нужную реакцию; Ройфе показался ему честолюбцем, хоть и потерпевшим неудачу, но не отчаявшимся.

– В вашей жизни был звездный час, когда вы всех держали в страхе, – начал Натан.

У доктора даже взгляд прояснился – от удивления.

– О чем это вы?

– Болезнь Ройфе. Ваше фото на обложке “Тайм”.

Раздосадованный, Ройфе вновь принялся за отбивные. Похоже, у него была вставная челюсть, впрочем, Натан мог ошибаться. Доктор как-то криво прикусывал, но, может, он и всю жизнь так делал. Ройфе еще помолчал, дожевывая, моргнул и сказал:

– Бога ради, не я, а болезнь. Это ведь не одно и то же, как по-вашему? В Америке вечно поднимают шум вокруг всяких болезней. А тут тебе и секс, и истерия – американцы это любят.

Ройфе вытер губы тоненькой бумажной салфеткой. Она зацепилась за клочок щетины на плохо выбритом подбородке доктора, разорвалась, так что весь жир остался у него на пальцах. Пальцы Ройфе облизывал, подозрительно щурясь, будто силился разглядеть какое-то особенно гадкое насекомое.

– О чем конкретно вы хотите со мной поговорить?

С драматизмом пора завязывать, понял Натан.

– Я готовлю материал о прославленных врачах. Я имею в виду страшную славу. Альцгеймер, Паркинсон… Эти имена приводят людей в ужас. Люди боятся однажды услышать их от своего врача.

Доктор расхохотался коротко, звучно, отрывисто и даже выплюнул ненароком ошметки отбивной.

– От болезни Ройфе только хрен гноится да одно место чешется. Не тот размах.

– Но мог ведь быть и летальный исход, если не лечить. Уэйн Пардо умер от Ройфе.

– Кто?

– Уэйн Пардо. Популярный кантри-музыкант.

– Никогда не слышал. Да он, наверное, от наркотиков умер. Как все они.

– Не страдаете ли вы комплексом неполноценности по поводу болезни Ройфе, доктор? Вам бы хотелось, чтобы ваше имя носила более серьезная болезнь?

– Чуднóй вы, однако, молодой человек. Будто выдаете готовые заголовки для викторианской желтой прессы. Полагаю, вы слыхали о желтой прессе. Вы, похоже, и сами этим занимаетесь.

– А вы спокойно относились к тому, что однажды эту болезнь вылечат совсем? Уничтожат, сотрут с лица земли? Ведь после этого вас как врача, как ученого предали забвению? Теперь вы представляете лишь исторический интерес.

Ройфе тщательно соскреб ножом яблочный соус с оставшейся отбивной, завернул ее в салфетку, сунул в карман. И на кофте наверняка будет жирное пятно, подумал Натан.

– Вам бы с доктором Альцгеймером поговорить, пока еще говорить можете, – сказал Ройфе, поднимаясь с некоторым трудом. – Полагаю, счет вы оплатите.

Натан выскользнул из-за стола и словно ненароком загородил узкий проход. Он достал аккуратно сложенный розовый бланк с результатами анализов и протянул Ройфе.

– Прошу вас, доктор, взгляните на это.

По старинной привычке, превратившейся в рефлекс, Ройфе схватил бумажку, развернул, поднес к самому лицу и принялся читать, поводя головой из стороны в сторону, будто не читал, а обнюхивал. Перед тем как наведаться к доктору, Натан провел в Торонто целую неделю – готовился, заглянул, например, в венерологическую клинику на Квин-стрит, и теперь находился в предвкушении: целый месяц ему предстояло принимать ципрофлоксацин, испытывать легкую диарею, раздражение наружных половых органов, а также – с меньшей вероятностью – страдать от разрывов сухожилий, спутанности сознания и прочих психотических реакций.

– Однако, у вас изрядная Ройфе. Рецидив, я полагаю. И триглицериды понижены.

Доктор взглянул на Натана и прежде, чем отдать бумажку, встряхнул ее, словно хотел избавиться от пыли или блох.

– Так я теперь перед вами в долгу? Или вы передо мной?

Натан попытался заглянуть поверх нижнего каплевидного сегмента линзы, предназначенного для чтения, и увидеть настоящие глаза доктора. Потом ему пришло в голову, что на таком интимном расстоянии, которое Ройфе, казалось, вовсе не смущало, для зрительного контакта нужно смотреть как раз через этот сегмент. Натан дергал головой, как паралитик, демонстрируя чрезвычайную ловкость.

– Я хотел бы обсудить с вами историю моей болезни, – наконец проговорил он, затаив дыхание. В груди у него все сжалось.

Ройфе снова разразился отрывистым смехом, очень похожим на лай терьера.

– Историю болезни… – он покачал головой. – Послушай, сынок. Я давно не занимаюсь венерологией, если ты об этом вздумал писать. Я неинтересен. Вот какая штука. То ли дело был Паркинсон…

– Уж позвольте мне решать. А каких пациентов вы сейчас лечите? С чем экспериментируете?

Некоторое время Ройфе молча глядел на Натана, выпятив подбородок, поджав губы, затем снял очки. Глаза у доктора и без всяких линз были огромные, мутные, но больше всего поразила Натана их изумительная, неестественная голубизна. Эти глаза могут видеть то, чего не видят другие, подумал Натан.

– Если хотите, приходите ко мне завтра. Я живу неподалеку. И пациентов принимаю у себя дома. Завтра. Но не слишком рано. Я, знаете ли, совсем не жаворонок. Просто заходите.

В туалете номера отеля “Крийон”, среди мрамора, Наоми присела на унитаз. Писать было больно. Она посмотрела на себя в висевшее на двери зеркало и вскрикнула громко, как ребенок.

– Ой-ой-ой! Как больно!

Затем глянула на свои белые хлопковые трусики – заметила попутно, что они слегка протерлись на резинке, – и увидела сгусток вязкой жидкости, похожей на майонез.

– Вот зараза!

Теперь Наоми сидела на кровати с “Эйром” на коленях, в чистых трусиках и спортивном трико, в трусики она положила прокладку из салфеток – посмотреть, что будет, – и, чувствуя мягкое между ног, немного успокоилась. Она загрузила очередной ролик с лекциями Аростеги, отключила дребезжащий звук ноутбука и пристально рассматривала Селестину и Аристида, изучала их облик, а затем, вдохновленная увиденным, вскочила с кровати, чтобы устроить свою фотосессию.

Наоми, конечно, и не собиралась всерьез отдать Натану “Никон” и умчаться на закате, оставив себе для съемки только коммуникатор, айфон, айпад и ноутбук – снимать-то в наше время чем угодно можно, – поэтому, покидая номер в Схипхоле, она, ни минуты не сомневаясь, взяла фотоаппарат с собой. Только с “Никоном” Наоми чувствовала себя профи. К тому же без него не удалось бы сделать то, что она делала сейчас. А она установила две беспроводные вспышки Speedlight — с рассеивателями, чтобы приглушить свет, – на стуле и комоде, “Никон” на штативе поставила рядом с ноутбуком, включила таймер и начала фотографировать сама себя, умело используя вспышки и мягкий дневной свет, лившийся из окна.

Позже, снова усевшись на кровать, Наоми просматривала снимки в Photo Mechanic – ее любимой, очень шустрой программке для работы с фотографиями; отобрала те, на которых вышла красивой, но вместе с тем задумчивой и сосредоточенной. Посмеялась над фотографиями топлес, однако рука не поднялась их удалить – так нежно, соблазнительно падал свет на ее груди, а вдруг ей больше не удастся это повторить? Но что такое с родинкой на левой груди внизу? Она, кажется, увеличилась с тех пор, как Наоми в последний раз ее рассматривала. Побагровела? Или, наоборот, порозовела? Стала асимметричной? Наоми увеличила изображение, заключила родинку и окружавший ее чуть заметный ореол в окошко, выставила дату и отправила файл в формате TIFF в папку “Страшное тело”, где хранила снимки самых разнообразных частей своего тела – все, что казалось ей подозрительным, видоизменялось и вообще ее беспокоило. А теперь отставить СДВГ[11]. Сосредоточиться и заняться письмом.

“Глубокоуважаемый господин Аростеги! Пишу вам и прилагаю к письму несколько своих портретов, сделанных только что с помощью того самого объекта, который вы рассматривали в своем впечатляющем, неподражаемом онлайн-эссе «Анатомия совершенного объекта». Цель моя проста, чего нельзя сказать о ее возможных последствиях: я хочу сесть в самолет и вылететь к вам, где бы вы ни находились, чтобы взять интервью и сделать несколько снимков”.

Подавшись вперед, будто и себя желая присовокупить к этому тонкому, изощренному, построенному на инверсии письму, Наоми перечитала текст несколько раз. В упомянутом эссе Аростеги писал об объектах потребления и высказывал предположение о возникновении новой формы красоты, сравнимой с природной красотой или даже превосходящей ее, красоты, актуальной для человека индустриальной эпохи и эпохи высоких технологий. Природная красота превратилась в атавизм, воспоминание. Теперь объектом внутреннего стремления к красоте стали товары, промышленные изделия. Наоми не была уверена, что фотографии, где она запечатлела себя с различными устройствами, составлявшими ее обширное гнездо, имеют отношение к анатомии совершенных объектов, зато была уверена в собственном очаровании и не сомневалась: Аростеги – как-никак француз с греческими корнями – захочет встретиться с ней в Токио. Наоми добавила к прикрепленным снимкам две самые удачные фотографии топлес и нажала “отправить”.

Натан стоял перед домом, который Наоми обозвала фальшивым шато, в центре торонтского Форест-Хилла. Быстро оглядевшись по сторонам, он увидел то же, что и вчера из окна такси. Замок Ройфе оказался не одиноким: в глазах у Натана рябило от облицованных искусственным камнем фасадов, усеченных башенок, крытых медным листом, сланцевых крыш. Похожие на мавзолеи неовикторианские дома также были широко представлены. Натан закинул на плечо сумку со штативом и покатил упиравшийся чемодан по вымощенной булыжником дорожке к парадному входу. Веерообразный, в стиле модерн козырек из цветного стекла затенял каменное крыльцо. У огромной двери из какой-то редкой древесины и рифленого стекла Натан поискал кнопку звонка, но дверь открылась сама, тихо свистнул вакуумный доводчик. На пороге стояла красивая стройная женщина лет тридцати в подозрительно похожем на медицинский халат белом хлопчатобумажном платье с длинными рукавами и высоким воротником.

– Здравствуйте, я Натан Мэт.

Женщина смотрела на него по-прежнему безучастно.

– У меня встреча с доктором Ройфе. – Никакой реакции. – Он мне назначил.

Женщина недоверчиво прищурилась, но ее огромные глаза от этого не стали меньше.

– Доктор вам не назначал.

– Это почему?

– Доктор не берет новых пациентов. А вы новый. Да, пожалуй, новый.

Натан выдохнул.

– А! Нет-нет, – сказал он даже чересчур весело, чтобы приободриться. Вроде бы не делая ничего особенного, эта женщина смущала его. – Я не пациент, я журналист. Пишу на медицинские и социальные темы. Хочу взять у доктора Ройфе интервью. Расспросить о его работе.

– Скажите, что со мной? – почему-то сурово спросила она, убирая назад светлые волосы.

– В смысле?

– Поставьте мне диагноз. У вас ведь есть медицинское образование? Нельзя же написать серьезный материал о докторе, не имея медицинского образования.

– Кой-какое есть. А с вами что-то не так?

– Ну конечно. Иначе я не была бы пациенткой.

– А вы пациентка? Пациентка Ройфе?

Натану показалось, женщина сейчас захлопнет дверь у него перед носом, и он уже прикидывал, что же тогда делать, но тут из глубины комнат раздался резкий голос. Натан буквально услышал, как его рокочущий звук отразился от каждой мраморной плитки в доме.

– Чейз! – кричал Ройфе. – Это кто, наш личный папарацци? Веди его сюда!

– Добро пожаловать, мистер Мэт. Пожалуйста, входите.

Женщина вдруг сделалась радушной. Она распахнула дверь и даже сделала шутливый реверанс, когда Натан боком проходил мимо нее в дом. Сумка со штативом глухо стукнулась о дверной косяк, чемодан запнулся о высокий каменный порог и накренился. Чейз наклонилась к Натану и шепнула:

– Я употребляю.

Ее лицо было так близко, что Натану стало неуютно.

– Употребляете? Пьете, хотите сказать?

Опять шепотом, совсем близко:

– Нет. Я хочу сказать – употребляю.

Она выпрямилась, улыбнулась, уже совсем другим голосом – даже слишком громко и торжественно – сказала: “Прошу за мной”, затем развернулась и прошествовала в дом. Натан едва за ней поспевал. Лестница из полированного дерева, вид сверху на центральный холл, полы из черного мрамора с белыми прожилками. Чейз взяла правее, вошла в гостиную, встала и, демонстрируя крайнюю терпеливость, ждала, пока Натан с чемоданом догонит ее. Комната была обставлена в классическом стиле, опять же в духе викторианской фантазии на тему французского шато, и это усиливало общее впечатление бутафории – словно дом купили вместе с мебелью, которую риелторы расставили в нем для декорации, и больше здесь ничего не трогали. Женщина указала на пухлое кресло с подлокотниками, обитое парчой.

– Вы будете сидеть здесь.

– А вы где будете? – Натан снял сумку с плеча очень осторожно, чтобы не смахнуть керамических зверьков, расставленных на столике рядом с диваном из того же комплекта, что и назначенное Натану кресло.

– В заключении, Натан. Приходите, когда будет на то воля.

Наконец Натан разместил на полу свой арсенал и поднял голову, но женщина уже исчезла, ему оставалось только вспоминать очертания ее лица и гадать, мог ли он ей понравиться. Натан сел в указанное кресло. Странное поведение Чейз воодушевило его, кажется, он все-таки напал на что-то с этим Ройфе, совсем не таким интересным, как Паркинсон.

Доктор появился из застекленных дверей, выходивших в мощенное плиткой патио. Ройфе повернулся, закрыл слегка дребезжащие створки на щеколду и протянул руку Натану, поднявшемуся ему навстречу. После рукопожатия они сели, Ройфе – на диванчик.

– Натан.

– Доктор Ройфе.

– Пожалуйста, зови меня Барри. Мне всегда казалось диким, что американцы до самой смерти именуют экс-президентов “мистер президент”. Я отошел от дел.

– Если не считать… Чейз?

Ройфе был озадачен.

– Чейз?

– Девушка, которая усадила меня в это кресло. Сказала, что она ваша пациентка.

Ройфе согнулся пополам, лег грудью на колени. Натан даже перепугался – уж не сердечный ли приступ? – но доктор выпрямился, сморщившись от беззвучного смеха. И только через пару секунд раздался хохот – звучный, заливистый, искренний, изрытый влажными хрипами.

– Что ж, – Ройфе все еще трясся от смеха, – можно и так сказать.

– То есть она не пациентка?

– От этой девушки, кто бы она ни была, никогда не знаешь чего ожидать. Но такого я еще не слышал. Нет, не пациентка. – Ухватившись за колени, Ройфе подался вперед, ближе к Натану. – Она моя дочь, Натан. Конечно, в каком-то смысле родители всю жизнь ставят детям диагнозы, тебе не кажется? И метафорически она, пожалуй, имела право это сказать. Но такое все-таки впервые слышу.

– Она живет с вами? – Натан посчитал, что, учитывая экстравагантность ситуации, можно и об этом спросить.

Ройфе разжал руки и откинулся на диванные подушки.

– Это и есть начало интервью, я полагаю? И весьма искусное начало. Новый вид искусства – брать интервью. – Доктор махнул рукой в сторону чемодана. – Там твой фотоаппарат? Ты сказал, ты фотожурналист. Хорошее слово. Фотожурналист.

Натан опрокинул и расстегнул чемодан, набитый объективами, вспышками, скрученными кабелями, чистящими салфетками. Вытащил “Никон” с объективом 24–70 миллиметров, похожий на голову носорога, из специальной ячейки с мягкой подкладкой и покачал в руке.

– “Никон”, цифровой однообъективный зеркальный фотоаппарат, если вам это о чем-нибудь говорит. То есть в видоискатель вы видите в точности такую же картинку, как видит объектив. Они уже давно появились, поначалу, конечно, пленочные, теперь цифровые, а это последняя ипостась. Ну, почти. Когда бюджет ограничен, за новыми технологиями поспевать сложно. Он тяжелый и, вполне вероятно, уже устарел. Только он об этом не знает. Но, может, вам неинтересно?

– Да ты что! – Ройфе протянул к “Никону” руку. – Я в свое время был страстным любителем фотографии. Правда, с цифровыми дела иметь не приходилось. – Натану ужасно не хотелось давать доктору фотоаппарат, но он заставил себя. – Может быть, ты, Натан, сможешь меня чему-нибудь научить. Как говорится, услуга за услугу.

Натан всегда беспокоился, когда его техника попадала в чужие руки, и теперь, чтобы отвлечься, занялся диктофоном, который разместил на стеклянном чайном столике. Безумно дорогой швейцарский Nagra с радиокачеством звука, конечно, излишество для пишущего журналиста – хотя в чистом виде таких уже не существует, – но Натан увидел его в магазинчике электроники в цюрихском аэропорту и не устоял. Для них с Наоми техника была вопросом профессионального престижа, и Натан знал, что Наоми никогда в жизни не предпочтет “Никону” айфон – до тех пор, пока айфон не признают профессиональным инструментом. Слишком ненадежно, к тому же чувствуешь себя пижоном. Натан раздумывал, какой микрофон использовать: кардиоидный стерео хорош, если хочешь записать и голос говорящего, и окружающие звуки (что было бы кстати, останься Чейз с ними), а моно подходит для целенаправленной записи голоса, без посторонних шумов, – и краем глаза наблюдал, как доктор неуклюже ковыряет бленду объектива, пытаясь снять с него крышку.

– Хотите убрать крышку? Нажмите вот здесь, посередине. Там пружинка.

Ройфе усмехнулся, снял крышку. Натан передвинул рычажок автоматической регулировки усиления с боковой стороны диктофона в положение “включено”, чтобы не отвлекаться, регулируя уровень записи звука вручную. Доктор тем временем, быстренько изучив множество кнопочек, рычажков и переключателей “Никона”, ухитрился включить фотоаппарат, и не успел Натан глазом моргнуть, как Ройфе уже снимал его, то выдвигая, то задвигая зум, вне себя от радости, словно ребенок.

– Работает, – резюмировал Ройфе, после того как зеркало поднялось и опустилось со щелчком раз тридцать. – Фотоаппарат – он и есть фотоаппарат. Посмотри-ка. Это ты, прямо на маленьком экранчике сзади. М-м-м… Чуток мрачноватым получился. Видишь? В глазах что-то такое…

Ройфе передал Натану “Никон”. Из вежливости нужно было оценить творчество доктора. Да, он прав. Натан и впрямь вышел каким-то недобрым, подозрительным, хотя и не лишенным зловещего очарования.

– Хорошо получилось, – похвалил Натан. – Очень даже.

Напоследок Ройфе сфотографировал крупным планом диктофон и теперь указал на него дрожащим пальцем.

– Ты ведь еще не включил?

– Нет. Позволите?

– Погоди. – Ройфе снова схватился за колени и с заговорщицким видом подался вперед. – Давай заключим сделку.

– Сделку?

– А-га, – протянул Ройфе, забавно подражая уличному выговору. – Сечешь?

Загадочный тон собеседника заставил и Натана переменить позу – он наклонился ближе к доктору и сложил руки замком, как мальчик-певчий.

– Я… ясно.

Ройфе коротко, сухо рассмеялся.

– Пока не очень-то ясно, а? Но скоро станет. Короче. Тебя это, наверное, удивит, но я пробую писать книгу. Писатель я неважный. Одному мне не справиться. Чейз нашла тебя в интернете – она такая умница. Уже прочла половину твоих работ. И мы с ней кое-что придумали. Знаешь книги Оливера Сакса? “Человек, который принял жену за шляпу”? “Пробуждение”? По ней еще фильм знаменитый сняли с Де Ниро. “Антрополог на Марсе”?

– Я знаю работы Сакса и даже лично с ним встречался.

– Неужели? – Кустистые брови Ройфе недоверчиво подпрыгнули.

Нужно было ответить, представить доказательства.

– Ну да. У Сакса загадочная патология – нарушение терморегуляции. Ему всегда жарко. В ресторанах, например, не может сидеть, выходит постоять на улице. Поэтому он любит купаться в холодных горных озерах. Сейчас готовлю к публикации интервью с ним. А еще у него странная обувь.

Натану тут же стало совестно, что он наболтал про Сакса, про проблемы с терморегуляцией. Он не соврал, но все это отдавало отчаянным желанием произвести впечатление.

Ройфе пришел в восторг.

– Супер! Грандиозно! Оливер Сакс – врач-невролог и блестящий писатель. Я врач, ты писатель. Мэт плюс Ройфе равно Сакс. Как тебе это? Я ведь тоже сначала был неврологом, а не урологом, как все думают. Специализировался на болях в области половых органов и вот тут-то – опа! – наткнулся на болезнь Ройфе.

– Не знал.

Натан облегченно вздохнул и сказал, изобразив воодушевление, будто его вдруг озарило:

– Итак, пишем книгу!

Однако тут же встревожился, осознав возможные последствия.

– Слава врача, – напомнил Ройфе. – Это же ваша тема. Хотите изучить ее досконально? Вот вам прекрасная возможность.

– Но о чем вы хотите писать? О вашей жизни? Работе? О том, чем занимались, оставив практику?

Ройфе тяжело откинулся на парчовые подушки.

– Вы, кажется, насмехаетесь?

– Я переживаю. Как бы не попасть в зависимость от собственного героя. На журфаке нас предупреждали, что такое случается. – Натан жалко улыбнулся. Знаю-знаю, мол, поверхностный я человек и вообще параноик. – Будет классический случай.

– Никакой зависимости. Совместный проект. Я вас не ограничиваю, вы меня не судите.

– Идет, – кивнул Натан. – Согласен. Несколько неожиданно, но интересно. Я, в конце-то концов, человек свободный. И сговорчивый. Вы ведь уже знаете, о чем собираетесь писать? О чем конкретно?

– О своих экспериментах. О последней работе. С моим последним пациентом.

– Кто же это?

– Моя дочь, конечно. Чейз. Если не считать вас. У вас отличное чутье. Оно нам пригодится.

5

Наоми летела японскими авиалиниями из Шарля де Голля в токийский Нарита. На откидном столике перед ней стоял ноутбук, на экране был сделанный айфоном снимок изысканной туалетной комнаты в первом классе 777-го “Боинга”. Особенно Наоми растрогала маленькая орхидея, пусть и искусственная, в матовой белой вазочке, приклеенной к зеркалу в уборной.

– Ты пролетела прямо надо мной, а я даже не знал. Ты меня убила, – жаловался Натан ей прямо в ухо.

Наоми тихо отвечала ему по спутниковому телефону, сдерживаясь, чтобы не повысить голос, тонувший в гуле самолета. Она терпеть не могла, когда невольно приходилось слушать чьи-то разговоры по телефону. К тому же ее сосед, гигант-голландец – нидерландский paspoort[12]в бордовой обложке Наоми заметила, когда он случайно выскользнул у мужчины из сумки и упал ей на кресло, – сидел совсем близко, они ведь летели не в первом классе, а в так называемом премиум-экономе, оборудованном сдвоенными креслами Sky Shell.

– Из Парижа в Токио летят на восток, а не на запад.

– Значит, ты улетаешь от меня все дальше и дальше, – вздохнул Натан.

Он сидел за столом в номере “Холидей инн” в Блур-Йорквиле, говорил в микрофон своего ноутбука, используя приложение для VoIP, и старался не унывать. Беседуя, Натан рассматривал фотографию обнаженной Наоми – одну из сделанных в припадке апотемнофилии. Она не успела удалить все.

– С чего ты такой сентиментальный? Что за дела у тебя там в Торонто? Мне начинать беспокоиться?

– Дела странные, и я по тебе соскучился, вот и все.

Голландец заказал мартини с водкой. Уже не в первый раз. Мужчина был высоченный и, может статься, вовсю подслушивал.

– Расскажи про странные дела.

– Синдром Ройфе. Новый, к той старой болезни никакого отношения не имеет. В последние годы Ройфе работал только над этим. Уж не знаю, открыл он его или просто описал. Ни о чем другом разговаривать не хочет, но и о своем синдроме ничего не рассказывает, пока не соглашусь на книгу.

Про затею с книгой, про сделку Натан написал Наоми по электронной почте, хотел узнать ее мнение. Наоми считала, что если представился шанс выйти за рамки привычной журналистской работы, то рискнуть, безусловно, стоит. Книга – это здорово, пусть даже она появится только в Сети.

– Она правда его дочь? Они живут вместе, и Ройфе ее изучает? То есть она тема его работы?

– Чейз. Ее зовут Чейз, – сказал Натан и впервые подумал: Чейз означает “погоня” – забавно, это имя подходит ей как нельзя лучше. – Да, похоже, дело обстоит именно так.

Подоспели мартини с водкой и плошка с закуской – какими-то мелкими ромбиками вроде орешков – для соседа Наоми. Воткнув “затычки” в уши, на мониторе, встроенном в спинку кресла, голландец смотрел экзотическое японское телешоу, и Наоми, впрочем, без особого интереса, задавалась вопросом, а понимает ли он хоть слово. Так или иначе мужчина время от времени фыркал.

– Вкусное извращение, читатели слопают! – одобрила Наоми.

Теперь, глядя в свой монитор, она изучала информацию о Токийском университете. Наоми пробовала представить жизнь Аростеги в изгнании – не получалось. И дело даже не в том, что японцы – закрытый народ. Французский грек, интеллектуал, убийца, поселившийся в Японии, – такое казалось невозможным. И будоражила, конечно. Наоми наткнулась на историю Иссеи Сагавы, японского студента, учившегося в Сорбонне, который убил и съел свою однокурсницу, голландку Рени Хартевельт. Он был признан невменяемым и перед судом не предстал, вернулся домой, свободно разгуливал по Японии и, сделавшись в своем роде знаменитостью, рисовал обнаженную натуру, занимался ресторанной критикой, циркулировал в круговороте ток-шоу. А что, если бы Сагава взял интервью у Аростеги? Эта мысль напугала Наоми, но и взволновала нестерпимо. Вкусное извращение.

– Вообще-то об этой точке зрения я не думал.

– Брось, ты ведь тоже пишешь о чувственной стороне жизни, как и я. Просто у тебя это слегка замаскировано. Только не вздумай ничего подписывать, – добавила Наоми.

– Этот старый чудак себе на уме. Не могу его раскусить.

– Скажи, что тебе нужно получить хоть какое-то представление, понять, тянет ли этот материал на книгу. В крайнем случае статью ты все равно напишешь.

– Если соглашусь, придется торчать тут, в гостинице, несколько недель. А то и больше. Чуть ли не жить с Ройфе придется. Вообще-то он уже показал мне апартаменты своей домработницы. В подвальном этаже.

– Закончу с Аростеги и приеду к тебе в гости.

– И все-таки это ненормально, тебе не кажется? Ты бы как поступила? Переехала бы жить к своему герою? Ходила бы с ним в один душ?

– Будешь внедренным журналистом. Это теперь модно.

– Ты уже договорилась с Аростеги о встрече? Он правда в Токио? Он согласился?

– Я достала электронный адрес посредника. Да, он хочет рассказать, как было дело. Ребята из “Дурной славы” просто счастливы. Давай, говорят, действуй. Он согласен встретиться.

– Слушай, этот Аростеги, вполне возможно, убийца. Где ты собралась с ним встречаться?

– Где – он скажет. Есть предположение, что у него в Токио дом.

– Опасно это.

– Ну, знаешь, он сам опасен. Но в том-то и весь интерес, так?

Неловкая пауза. В голове Натана пронеслось видение: Наоми и французский грек, убийца жены, в японском частном домике, от которого мурашки по коже – а в Токио есть частные дома? – кувыркаются в постели, потом она признается Аростеги, что заразила его Ройфе, а сама заразилась от Натана, Аростеги в ярости убивает ее и съедает.

– Что ты говоришь? – переспросил Натан.

– У меня какие-то выделения. – Наоми, как обычно, косвенным образом читала его мысли. – Не нравятся они мне.

Голландец слегка повернул голову. Услышал, наверное. Ну и пусть.

– Опять твоя молочница?

– Нет. Пахнет по-другому. – Наоми чуть повысила голос – нарочно, чтобы ее сосед услышал. Любопытно, знает он о Сагаве и убитой голландке? Может, в Голландии эта история тоже стала культовой? Интересное направление для исследования. – Придется анализы сдавать. Тоска.

Повисла многозначительная пауза, потом Натан вздохнул. Наоми насторожилась, вся обратилась в слух, на монитор она больше не смотрела.

– В последний раз, когда мы с тобой спали… В “Хилтоне”. В Схипхоле.

– Что? Ну?

– У меня уже была Ройфе, болезнь Ройфе. Ты, наверное, заразилась. Прости меня, я не знал. Вот засада! Сходи проверься.

– Что?! Да ты просто урод! Ушам не верю. Предлагаешь мне пойти к гинекологу в Токио? Да от них неизвестно чего ждать! Охренеть!

Сосед даже наушник вытащил из обращенного к Наоми правого уха – ясное дело, чтобы лучше слышать. Она вперила в голландца свой фирменный убийственный взгляд, мужчина улыбнулся смущенно, отвернулся. Но наушник обратно не вставил.

– Знаю, я…

– Ну ты и засранец! И где же, блин, ты ее подцепил? Хоть знаешь?

– Знаю. У той словенки с раком груди, с которой я работал в Будапеште. Дуни Хочевар.

– Да уж, работал ты с ней плотно! Внедренный журналист, мать твою!

– Я с ней из жалости спал, – оправдывался Натан. – Так увлекся этой историей, меня легко было соблазнить… Не знаю, что и сказать… Она ведь принимала иммунодепрессанты и все такое, понимаешь…

– Слушай, у меня прекрасная идея. Может, тебе Ройфе из жалости трахнуть?!

Наоми швырнула трубку в гнездо на подлокотнике, чуть не опрокинув стакан соседа. Голландец подхватил его в последний момент и улыбнулся ей сальной улыбочкой.

– Все-таки телефон в самолете ни к чему, вот что я думаю, – сказал он, но Наоми уже уставилась в свой монитор и общаться намеревалась только с фотографиями Аростеги.

– Наоми! Я здесь! – Увидев подругу, которая выходила из стеклянных дверей зоны иммиграционного контроля, толкая перед собой багажную тележку с литыми дисками на колесиках, Юки неистово замахала руками. – Как я рада тебя видеть, дорогая моя!

– Привет, Юки! Спасибо, что встретила. Да ты просто куколка!

На Юки было экстравагантное пальто из искусственного меха, темно-коричневого с лиловыми опалинами, кожаные перчатки цвета фуксии, мохнатый пунцовый шарфик в полоску и большие солнечные очки с овальными стеклами в оправе из бесцветного пластика – все это вполне соответствовало ее имиджу. Юки по-прежнему носила длинные волосы, полностью скрывавшие спину, и Наоми обрадовалась, увидев подругу ничуть не изменившейся.

В аэропорту девушки сели в сверхскоростной экспресс, доехали до станции Ниппори, и вот они уже в такси, пробираются по улицам Токио к дому Юки. Белых перчаток на водителе не оказалось, и Наоми огорчилась, однако руль был справа, а спинки сидений и подголовники задрапированы белыми кружевными салфеточками с рюшами в лучших традициях викторианской эпохи – точно как писали в интернете. Юки снимала Наоми на свой айфон, та в ответ без конца щелкала “Никоном”.

– Как приятно снова тебя видеть, – сказала Юки. – Знаешь, а ты повзрослела, уже совсем не та девчушка, что я помню.

– Хочешь сказать, постарела? – уточнила спрятавшаяся за видоискателем Наоми.

– Нет, конечно. И вот тебе фотодоказательство.

Юки полистала кадры, выбрала один и показала подруге. На снимке Наоми выглядывала из-за фотоаппарата, мило улыбалась и в самом деле, даже освещенная прямой светодиодной вспышкой, выглядела хорошо – выглядела живой, подумалось ей, живой во всех смыслах этого слова.

– Нет, правда, сама посмотри, – настаивала Юки. – Эффектная, сексуальная. Замужество пошло тебе на пользу. Натан, наверное, отличный муж, заботливый, и красивый к тому же.

– Юки, мы не женаты, ты прекрасно знаешь.

– Это современный тип брака, – возразила Юки. – Брак видоизменился, поэтому вас вполне можно назвать мужем и женой. Виртуальными супругами. Которые чаще общаются в интернете.

Юки жила в квартале Синсен к западу от станции Сибуя, в маленьком переулке с обветшавшими домами из бетона, голого или облицованного плиткой. У дверей Юки повернулась к Наоми, положила руки ей на плечи.

– Я скажу то, что говорит, приглашая к себе, любая молодая одинокая японка, которая сама зарабатывает на жизнь: квартирка маленькая, страшная, тесная, и мне стыдно тебе ее показывать, а приглашать пожить – и подавно.

Наоми чмокнула Юки в щеку.

– Тогда тем более спасибо. Лучшего места в Токио мне не найти, поверь.

За дверью Наоми обнаружила опрятную, ухоженную современную квартирку, похожую на маленькие студии в Бруклине или Квинсе, и даже расстроилась. Ни тебе циновок, ни футонов, ни ширм. Ничего удивительного, впрочем, ведь и сама Юки была опрятной, ухоженной и современной. Отдавая, однако, дань японской традиции, девушки сняли обувь у входа.

– Так ты прячешься? – спросила Юки, втаскивая на кухню огромный рюкзак Наоми. От спальни, служившей одновременно и гостиной, кухню отделяла только белая прозрачная занавеска. – Даже мои друзья не могут меня здесь найти, так что тебя точно никто не увидит.

– Не знаю даже… – Наоми вспомнила соседа-голландца, который явно ею заинтересовался и, пока ожидали багаж, без конца улыбался, кивал, заглядывал в глаза, будто их связывала какая-то интимная тайна, отчего Наоми стало не по себе, у нее разыгралась паранойя. – Не удивлюсь, если кое-кто из попутчиков хотел пойти за мной следом.

Юки рассмеялась – ерунда, мол, – и закрыла за собой крепкую стальную дверь. Затем взяла Наоми за руку, подвела к кровати, села на нее и похлопала ладонью по покрывалу с подсолнухами. Наоми бросила чемодан и сумку на розовый ковер, присела рядом. Пальто и перчатки Юки не снимала.

– Кровать отдаю тебе. А сама лягу на полу, в спальнике. Мне не привыкать.

– Ну уж нет, – возразила Наоми. – Придумаем что-нибудь другое. Могу лечь на кухонном столе.

– Это идея, – рассмеялась Юки. – Боюсь только, он маловат.

Наоми наконец расслабилась, ведь путешествие закончилось, и сразу ощутила глубокую, свинцовую усталость от того, что преодолела одним махом столько часовых поясов. Она была как в бреду и насчет кухонного стола почти не шутила: представляла себе, как лежит на нем навзничь, свесив ноги, а на них тихо покачиваются тапочки. Глаза у Наоми болели, кажется, даже с обратной стороны, глаза Юки, напротив, блестели от возбуждения.

– Ну так как? Найдется в этой истории что-нибудь для меня? Национальный колорит? Информация, которая тебе не нужна, а мне сгодится? В последнее время босс недоволен моими материалами.

Неплохо бы вознаградить меня за помощь, намекала Юки, но так деликатно, что можно было не обращать внимания, и Наоми не обратила. Однако она и в самом деле оказалась в долгу перед подругой и нуждалась в ней. Юки работала агентом по связям со СМИ в “Моногатари пиар” – одной из крупнейших пропагандистских организаций Японии, специализировавшейся на скандалах, особенно политического свойства, в которые попадали знаменитости, и занимавшейся спиндокторингом. Юки была молодым агентом, но знала всех, кто имел отношение к японским СМИ – замкнутому сообществу, жившему по строгому регламенту.

– У меня здесь встреча с очень опасным человеком. И об этом никто не знает.

– Даже Натан?

– Да нет, этот говнюк знает.

Глаза у Юки сделались еще больше.

– Ого! – Она потупила голову, опять взяла Наоми за руку и, не глядя на нее, сказала тихо: – Может быть, ты напишешь, с кем связаться в случае чего? Кроме Натана?

– Непременно, Юки. Хорошая мысль. Кстати, и ты свяжи меня кое с кем.

– С кем? – Теперь, сказав о том, чего боялась больше всего, Юки снова смогла взглянуть на Наоми.

– Гинеколог у тебя есть?

– У нас была чудесная домработница, португалка, она жила здесь. Но, к сожалению, ей сделали предложение получше, – рассказывал Ройфе.

– Правда? – спросил Натан.

– Да, друг предложил ей руку и сердце. И нашей португалки след простыл.

– Она забыла свой флаг.

Натан кивнул на пластиковый португальский флажок, прикрепленный к стене. Рядом с ним висел плакат с роскошным видом мавританского замка в горах у Синтры, неподалеку от Эшторила; в правом нижнем углу красовался слегка надорванный герб Синтры. В эту минуту, запихивая свое белье в светлый, облицованный березовым шпоном икеевский комод, стоявший под плакатом, Натан понял, как отчаянно не хватало домработнице-португалке окна в подвальной комнате, и тогда вместо него она повесила на стену изображение местности, продуваемой всеми ветрами. Что ж, плакат пусть остается, а вот флаг придется спустить. Кстати, почему здесь нет зеркала?

– Она сбежала ночью. Барахло свое здесь побросала. Горячая была дамочка.

С этими словами Ройфе присел на корточки и принялся без всякого смущения рыться в фотосумке, которую Натан оставил раскрытой на мохнатом ковре. Щетинки ворса маячили у Натана перед глазами. Ковер, наверное, годов семидесятых. Или ворс снова в моде? Ковер был грифельного цвета, что как-то не вязалось с интерьерами семидесятых. Ну не безумие ли? Он правда на это согласился? Он в самом деле сможет здесь заснуть, проснуться и потом нормально функционировать?

Натан решил призвать на помощь чувство юмора.

– Я, пожалуй, смогу частично заменить вашу домработницу, если нечем будет заняться. С метелкой для пыли я неплохо управляюсь.

– Поймаю тебя на слове, так и знай. Здесь страшный бардак. Ух ты, классная штука! – Доктор держал в руках беспроводное устройство для управления вспышками. – Что это за фиговина? “Беспроводной блок управления вспышками «Никон” SU-800», – прочитал Ройфе на этикетке. – Круто.

Чтобы подключиться к беспроводной сети, Натан воспользовался точкой доступа LTE на айфоне. Ройфе дал ему пароль от своего вайфая – “Имя сети: DoctoR. Пароль: inFeKtion!!”, который чья-то трясущаяся рука записала серебристым маркером на обратной стороне десятидолларовой подарочной карты PizzaPizza/ Toys “R” Us.

– Верни мне, когда подключишься, – предупредил доктор.

Опасался, как бы менеджеры бонусной программы PizzaPizza не узнали пароль от его вайфая? Вряд ли. Старикашка уж слишком настойчиво уверял, что с техникой не дружит, а на самом деле, похоже, прекрасно разбирался в айфонах, айпадах и прочей электронике, поэтому паранойя, охватывавшая Натана в доме Ройфе, по-видимому, имела под собой основания. Натан не сомневался: если он воспользуется сетью DoctoR, каждый удар по клавише будет зафиксирован, каждое электронное письмо похищено и помещено в архив, каждый разговор по скайпу расшифрован и сохранен для каких-нибудь дурных целей. Или ему просто хочется думать так, хочется, чтобы эта история оказалась более захватывающей, чем предполагалось?

Сначала Ройфе поднял настоящую бучу: он хотел железобетонный, заверенный юристом контракт, который скрепит их тайный творческий союз, и тогда любые материальные претензии, равно как и разбирательства по поводу ненадлежащего обращения с пациентами и прочие юридические фокусы, связанные с медициной, станут просто невозможными. Но едва Натан согласился переехать к нему, доктор, казалось, беспечно махнул рукой на всю эту затею. Похоже, даже забыл на время, что ни в какую не давал Натану записать хоть слово, сделать хоть одну фотографию, прежде чем они не прогонят свою сделку через какое-нибудь солидное литературное агентство – “может, даже через Эндрю Уайли, агента Сакса”. Теперь он, видимо, был совершенно удовлетворен туманными идеями о том, каким волшебством создастся этот двуединый сплав, новое воплощение Сакса – с кинофильмом, а то и оперой, парочкой тонких пародий и, конечно же, злобными нападками коллег, которые будут горячиться от зависти, вызванной выходом в свет книги под рабочим названием “Употреблено: любопытный случай из практики”. Ройфе уже репетировал, как будет отвечать на обвинения в эксплуатации собственного профессионального опыта: “Мы работаем в русле освященной временем традиции клинических рассказов. Так делал Фрейд, так делал Шарко, так делал Лурия. И так делаем мы! Мы используем познавательный метод, нацеленный на то, чтобы вызвать дискуссию, абсолютно легитимный”. Натан был бы только счастлив, если бы энтузиазм Ройфе помог им продвинуться как можно дальше без бумаг, юристов, сделок, агентов и прочей головной боли. Он хотел знать, что в любой момент, хоть посреди ночи, может уйти, укатив за собой чемодан, не прощаясь и ни о чем не сожалея.

Натан рассказал Ройфе о своем пристрастии к “Нэспрессо”, и доктор, дабы скрепить их соглашение, принес в подземные владения юноши Pixie, кофемашину – личную, из рабочего кабинета, и две длинные коробочки с серыми капсулами Roma. Натан никогда не видел Pixie во плоти. Кофемашина была восхитительного серебристо-белого цвета и подозрительно гармонировала с ворсистым ковром.

– Не благодари. У меня на кухне еще одна стоит, шикарная, здоровенная. Так что без кофеина не останусь.

И теперь Натан пил Roma из белой изящной керамической чашечки с блюдцем – они шли в комплекте с машиной; на стенке чашечки в квадратной выемке со скошенными краями был нанесен логотип “Нэспрессо” – крылатая N, расколотая надвое. Зеленые прописные буквы на донышках сообщали, что это “Коллекция «Нэспрессо», сделано в Португалии”, и мысль, конечно же, возвращалась к плакату и бывшей домработнице. Синхронистичность? Наверное, таким образом космос выражает мне одобрение и не зря я сижу здесь, в подвале у Ройфе, решил Натан. Во всем происходящем, бесспорно, прослеживалась логика.

В маленькую, но толковую кухню бывшей домработницы (по соседству – гостиная с плиточным полом) Натан решил Pixie не относить, а оставить пока что в спальне на комоде. Ему хотелось чувствовать себя искателем приключений, поселившимся в европейском отеле, а не человеком, вынужденным переехать окончательно и бесповоротно – скажем, к своему недавно овдовевшему отцу. Однажды Натану уже пришлось это сделать, и снова испытать такое или подобное он не готов – уж слишком горькой и безысходной была его жизнь тогда. Вероятно, настроившись на волну Наоми, Ройфе объявил со смехом, что отдельного входа в жилище внедренного журналиста нет – тем легче за ним присматривать, однако ванна, душ и все остальное в рабочем состоянии.

Следовало признать: он остался здесь из-за Чейз. Захотел жить с ней в одном доме. Черт его знает почему. Чейз, конечно, привлекательна, но от нее немедленно повеяло легким безумием, а это сразу остужает и говорит о том, что не стоит предаваться напрасным мечтам. Но где она находится? Знает ли вообще о его переезде? Слышит ли его? Придет ли к нему в гости? Допив кофе, Натан попытался связаться с Наоми по электронной почте, позвонил, написал эсэмэску. Нет ответа. Тогда он набрал номер Дуни в Словении, и тоже безрезультатно – после девяти гудков связь прервалась, оставить сообщение ему не предложили, и безутешный Натан подумал, уж не убила ли она себя, не сумев пережить, что заразила его.

Наоми шла по кампусу Хонго Токийского университета, чаще именуемого просто Тодай, вдоль широкой обсаженной деревьями аллеи к лекторию Ясуда, похожему на крепость, облицованному темно-красной плиткой, с каменной аркой над входом, которая совершенно не гармонировала с самим зданием; затем свернула направо и по тропинке, затерянной в чаще, направилась к пруду Сансиро. Она шагала уверенно, ведь прежде чем отважиться выйти из квартиры Юки, где был на удивление устойчивый сигнал беспроводной Сети, само собой, досконально изучила путь на карте Google и в YouTube. Юки отказалась сообщить пароль от своего вайфая и настояла, что сама введет его на многочисленных электронных устройствах Наоми. Внезапная маниакальная недоверчивость охладила теплое чувство Наоми к подруге. Но сейчас она предпочла об этом не думать. Повторяя виртуальный путь в реальности, Наоми испытала дежавю, почувствовала одновременно уверенность и несвободу. Она спустилась по извилистым каменным лесенкам, прошла мимо студентов, кормивших карпов, обычных и парчовых, с больших валунов у берега, мимо маленького водопада и приблизилась к деревянной скамье, на которой сидел профессор юридического факультета Хидеки Мацуда. В электронной переписке, налаженной Юки, Мацуда дал понять, что беседовать в людном месте остерегается, однако не хочет показаться невежливым, и предложил компромисс – встречу у старого пруда на территории университета. Чтобы не спугнуть осторожного профессора, Наоми взяла с собой только айпад в специальной наплечной сумочке Crumpler и черную хозяйственную сумку из парижского магазина La Grande Epicerie, куда положила кое-какие вещи и мыльницу Sony RX100 – на всякий случай.

Профессор поднялся ей навстречу, слегка поклонился, не подавая руки.

– Приятно с вами познакомиться, Наоми.

– Спасибо, профессор Мацуда, мне тоже. Очень благодарна вам за помощь.

Короткую неловкую паузу заполнили доносившиеся с другого берега голоса студентов, которые говорили с рыбками и друг с другом. Наоми понимала: для этого аккуратного, учтивого мужчины лет пятидесяти в безупречном костюме и галстуке, в очках с простой оправой из нержавеющей стали их встреча – изрядный стресс. Наконец Мацуда достал из внутреннего кармана пиджака карточку и обеими руками, как визитку, протянул Наоми. Та взяла ее тоже двумя руками, но оказалось, это просто белая карточка, надписанная от руки исключительно по-японски – возможно, таким образом Мацуда намекал, что не хочет сообщать Наоми о себе ничего, кроме уже ей известного. Да, здесь потребуется помощь Юки. Они присели на скамью напротив маленького островка с пышной растительностью.

– Философа вы найдете по этому адресу, в какое время – я тоже указал. Сейчас он там живет. И хочет с вами встретиться.

Мацуда, конечно, рад был бы на этом и закончить, распрощаться с Наоми сейчас же, а может, немного прогуляться вокруг пруда, подробно рассказать ей, что тот был создан в 1615 году, имеет форму сердца, что его стали называть Сансиро после выхода в свет в 1908 году одноименного романа Нацумэ Сосэки, посвященного Токийскому университету, – словом, поболтать о невинных, милых и приятных вещах. Но Наоми не собиралась быть милой и приятной.

– Профессор, вы близкий друг Аристида Аростеги, верно?

– Нет, близким другом я бы себя не назвал. Мы оба занимаемся философией – он как профессионал, а я… хм, как философ, ведь философия связана с моей специализацией – юриспруденцией и международным правом. Вот что нас объединяет. Мы с ним пересекались время от времени на разных мероприятиях.

Наоми чувствовала, как поднимающийся от пруда сырой тропический жар пышет ей в лицо, наверняка уже красное. А Мацуде, кажется, вовсе не было жарко.

– Вы недавно виделись?

– Недавно? Нет-нет. Мы переписывались по электронной почте. Вы, конечно, понимаете, что в университете отношение к нему неоднозначное.

– Такое же неоднозначное, как к людоеду Иссеи Сагаве?

Мацуда чуть подался назад, словно от толчка в грудь, но в лице не изменился.

– Неуместное сравнение, Наоми.

– Профессор Мацуда, я собираюсь встретиться с мсье Аростеги наедине. Совсем наедине.

– И?

– Следует ли мне опасаться?

Мацуда поправил очки двумя руками.

– Смотря что вы имеете в виду.

– Я имею в виду, что хочу остаться живой и здоровой. Философ опасен? Не в философском или эмоциональном смысле. Я говорю о физической угрозе.

Профессор словно лишился дара речи. Он лишь пристально смотрел на Наоми, а когда стайка птиц взлетела с пруда, моргнул.

– Французская полиция подозревает его в убийстве, – напирала Наоми.

Очевидно, Мацуда не мог больше этого слушать. На лбу у него выступила испарина. Профессор встал.

– Пожалуйста, при встрече передайте мсье Аростеги привет от меня.

Мацуда поклонился, повернулся и зашагал вдоль пруда. Портфель, который Наоми заметила только сейчас, профессор крепко держал у бедра, тот даже не раскачивался.

6

Наоми стояла на улице, а вернее, в узеньком проулке с частными домами в западном районе Токио. Юки заверила ее, что, конечно же, такие дома, самые разные – и большие роскошные особняки, и миниатюрные, красивые, как игрушечки, коттеджи в стиле модерн, – в городе есть и их гораздо больше, чем, скажем, в Париже. Но когда такси, осторожно пробираясь среди велосипедов, цветочных горшков, детских колясок, пластиковых урн, скамеек и стульев, в беспорядке стоявших вдоль улицы, отъехало и Наоми увидела дом Аростеги, он не показался ей ни роскошным, ни игрушечным.

Шел девятый час, быстро темнело. Наоми достала маленький Sony RX100 – лучше пока сойти за туристку – и принялась снимать все вокруг. Света было мало; чтобы при длинной выдержке получить четкие снимки, Наоми фиксировала фотоаппарат, прислоняя его к какой-нибудь стене или столбу. Сгущались сумерки, горели ртутные фонари, из окон лился свет ламп накаливания – картинка получалась замечательная, объемная и сюрреалистичная. Наоми, казалось, слышала, как исступленно жужжат микросхемы RX100, с трудом балансируя цветовые температуры различных источников света.

Запечатлев магазин на другой стороне улочки с загадочными алюминиевыми, керамическими и стеклянными сосудами в запотевших витринах, Наоми обернулась к двухэтажному серому домику Аростеги с унылым палисадником у входа. Стены в грязных разводах, осыпающаяся штукатурка, рябая от ржавчины кованая калитка, чахлый замусоренный сад. Из окон второго этажа пробивался слабый свет, на первом было темно. Наоми уже, кажется, сфотографировала все вокруг, поэтому, пролистав напоследок сделанные снимки – не бросится ли что-нибудь в глаза, положила фотоаппарат в сумку, взяла чемодан за ручку и пошла через улицу, покатив его за собой.

На заборе рядом с открытой калиткой висел почтовый ящик из нержавейки с трафаретной надписью 13–23 в голубом прямоугольнике. Белые японские иероглифы во втором таком же прямоугольнике расшифровке не поддавались. Во внутреннем дворике, где на голых бетонных стенах мигали фонари в оранжевых плафонах, у девушки руки зачесались снова достать фотоаппарат – так много было здесь замечательно депрессивных деталей, свидетельствующих об упадке, в котором находилась жизнь этого человека (в статье она тоже об этом расскажет), – но Наоми удержалась. Не сейчас.

Стоя у входа, перед раздвижной деревянной дверью, Наоми пыталась разглядеть что-нибудь сквозь вертикальные вставки из рифленого стекла, но напрасно. Справа над дверью под конусообразным кожухом из оцинкованной стали висел электросчетчик, который Наоми поначалу приняла за камеру видеонаблюдения. Стены дома были опутаны электропроводкой, проложенной как попало, проржавевшие скобы местами почти отвалились. Наоми поискала звонок или дверной колокольчик, не нашла и постучала в стеклянную панель, та задребезжала. В глубине комнаты зажегся жидкий, тусклый свет, кто-то повозился с замком, и дверь отворилась.

На пороге, пряча лицо в тени, стоял Аростеги – высокий, внушительный, косматый. Наоми удивилась: на видео он показался ей маленьким и изящным. Она даже подумала, что ошиблась адресом, что перед ней кто-то другой, но, внимательно осмотрев девушку с головы до ног, человек заговорил, и по голосу, по акценту Наоми узнала Аростеги.

– Вы с сумкой. Хорошо.

Наоми с беспокойством глянула на свой чемодан.

– Ах, это… Здесь у меня техника. Фотоаппарат, вспышки и все такое. Подумала, пригодится. Мы ведь говорили о съемке, о том, чтобы показать людям, как вы здесь живете…

Аростеги наклонился, взял чемодан за верхнюю ручку.

– Тяжелая у вас техника.

Согнув руку, он откатил чемодан в сторону, коленом открыл дверь пошире, чтобы пропустить Наоми в дом.

– Снимайте обувь и входите, – сказал Аростеги, словно она могла забыть об этой местной традиции, тем более что сам хозяин был в носках, а его темно-красные туфли стояли здесь же, в гэнкане[13], перед ступенью, за которой начиналось пространство дома.

Наоми сидела в приплюснутом кресле-мешке, то есть почти на полу, в маленькой, тоже словно приплюснутой гостиной. Аростеги принес ей зеленый чай. Свет в комнате был таким же тусклым, каким казался снаружи, из-за двери, и сумрак усиливал сковывавшую Наоми тревогу. Задние раздвижные двери, стеклянные, грязные, открывались во тьму. Теперь она разглядела Аростеги: осунувшийся, небритый, седая шевелюра с редкими темными прядями немыта, нечесана, одежда помята – вероятно, он в ней спал. Однако все это почему-то делало профессора еще привлекательней, и Наоми понимала: вот где причина ее беспокойства, а страх здесь ни при чем.

– Спасибо.

Она взяла чашку. Аростеги сидел напротив, на сложенном диванчике-футоне, и, обхватив свою чашку руками, будто греясь, тоже пил чай. От него вроде бы доносился какой-то аромат, вызывавший смутную ассоциацию с Японией и в общем приятный.

– Итак, у вас есть фотоаппарат. Это хорошо. И вы захотите снимать. Я и сам сделал фотографии. Весьма впечатляющие.

После этих слов Наоми поняла, что засевшее внутри беспокойство наконец переросло в испуг, а то и в настоящий страх. Она гнала от себя образ этого человека, который, благоухая ароматными миазмами, скрупулезно фотографирует частично съеденную голову жены. Может, Аростеги и запостил те фотографии? Тогда кто он – наглый убийца или извращенец?

Наоми поспешила заполнить затянувшуюся паузу, пробормотала, слегка запинаясь:

– Вы? Делали фотографии? А… документальные или художественные?

Аростеги нехорошо засмеялся. Долго вытряхивал из пачки, лежавшей рядом на диване, японскую сигарету, закурил, снова засмеялся, выдыхая в сторону Наоми облачка дыма.

– Теперь курю только японские. Хочу стать японцем. Никогда больше не заговорю по-французски. Никогда. Говорят, Толстой выучил древнегреческий очень быстро, как только всерьез им занялся. Я тоже быстро выучу японский. А до тех пор буду говорить только на английском и немецком. Философствовать, по крайней мере, лучше на немецком. Но, может, я сделаю так, что и японский станет важным языком для современной западной философии. Если хватит времени.

– Фотография говорит на языке, понятном всем. Поэтому вы ею занялись? – Наоми прощупывала почву.

– Мне кажется, вы видели мои работы, – сказал Аростеги. – И можете сами сказать, документальные они или художественные. Я думаю, и то и другое.

– Я видела ваши работы?

– В интернете. Знаменитые снимки моей жены. Я выкладывал их в Сеть с университетского компьютера, из Тодая. – Аростеги снова рассмеялся, коротко и сухо. – Об этом еще не известно.

– Вашей жены?

Наоми хотела, чтобы вопрос прозвучал глуповато – так и получилось, – сейчас она прикидывалась наивной американкой, которую легко поразить; занимаясь журналистикой, Наоми часто играла эту роль.

– До и после. В основном после. Вот эти-то последние всех и интересуют. Уверен, вы их видели. На arosteguyatrocity.com.

Аростеги поднялся, наклонился к Наоми, подлил чаю. Хотя ее чашка оставалась почти полной. Зачем он это сделал? Чтобы напугать, спровоцировать? Непроизвольно Наоми слегка отпрянула.

– Не хотите сделать парочку снимков? Сфотографировать меня в день нашего знакомства? Для истории. Вы сказали, у вас есть вспышки. Я не люблю яркий свет в доме. Не могу думать при ярком свете. Но вспышка, озарение нам не помешает.

Наоми разместила в комнате три беспроводные вспышки Speedlight, установила на свой “Никон D300” массивный черный SU-80 °Commander – блок управления, который приводил вспышки в действие посредством инфракрасного сигнала, передаваемого через “башмак” фотоаппарата, и принялась снимать Аростеги, а тот позировал – пил чай, курил и непринужденно разыгрывал потрепанного жизнью мудреца. Пока что Наоми использовала простую схему освещения, без всяких затей: одна вспышка, отражаясь от стены и узкой деревянной лестницы позади дивана, высвечивала фон; другая стояла справа наверху, на аудиоколонке – кажется, одной-единственной – и была направлена на лицо Аростеги; а третья располагалась точно слева, на стопке книг, и выравнивала свет. Диктофон Nagra ML – следующее поколение после Nagra SD Натана – Наоми поставила на боковой столик рядом с диваном и тоже включила. Ловкий доктор философии ухитрялся произносить слова точно между блицами, и ни разу Наоми не поймала его с полуоткрытым ртом или полузакрытыми глазами. Прямо как Эрве. Может, они друг у друга учились?

– Какой большой у вас фотоаппарат. Профессиональный. Этого, конечно, следовало ожидать. Я тоже снимаю на цифровой, только маленький, как говорится, ширпотребный. Мне хотелось бы обучиться у вас приемам профессиональной фотосъемки. Отчасти поэтому я настаиваю, чтобы вы жили здесь, пока делаете интервью. Тогда и мне будет польза.

Наоми ежеминутно отсматривала сделанные снимки на жидкокристаллическом дисплее “Никона” – “обезьянила”, как говорят с усмешкой профи и, конечно, все до единого без конца делают то же самое. Современные дисплеи идеально передают картинку – разрешение, цветá, – и ты видишь в точности, что получилось. Она не знала ни одного человека, которого ностальгия по пленочным фотоаппаратам действительно заставила бы снимать на пленку, разве только в качестве мазохистской ретроакции.

– Мсье Аростеги, извините, но я не согласна жить у вас. И почему вы говорите, что только от уроков фотографии вам будет польза? Мне казалось, вы хотите поведать свою историю. Вы ведь еще никому ее не рассказывали.

– Ари. Называйте меня Ари, если надумаете здесь поселиться. Я пишу книгу и в ней расскажу свою историю. А вы вряд ли сможете представить ее достаточно объективно, вернее, достаточно субъективно.

– Хороший журналист способен рассказать о герое такое, чего он и сам о себе не знал, поверьте моему опыту.

– Правда? Это было бы интересно. Весьма.

Уже через несколько часов Наоми оккупировала шаткий металлический столик на кухне у Юки, разложила на нем всю свою электронику, чтобы упаковать и перевезти к Аростеги. Юки стояла, прислонившись к входной двери, и наблюдала за Наоми, а заодно, конечно, с кем-то переписывалась, сидела в “Фейсбуке”, “Твиттере” и “Инстаграме”, играла в видеоигры и смотрела мультики на здоровенном телефоне-раскладушке неизвестной Наоми модели, корпус которого пестрел наклейками с симпатичными и жуткими персонажами японских аниме и манга.

– По-моему, ты ненормальная, – сказала Юки. – А то и самоубийца.

Кабели-коннекторы-адаптеры Наоми обычно складывала в старые бумажные конверты с мягкой прокладкой и каждый раз, пакуя вещи, сталкивалась с одной и той же головоломкой: что, куда и с чем положить. Сейчас она стояла у стола, уперев руки в бока, смотрела на сваленные как попало конверты, провода и всякую всячину и дожидалась, когда же придет решение. Время от времени Наоми бросалась к этой куче, как баклан бросается в море за угрем, выхватывала из нее что-нибудь и запихивала в подходящий конверт – почему именно тот, а не иной, знала только она, – отходила и ждала следующего озарения.

– Это только самое необходимое. Бóльшую часть вещей я оставлю здесь, если не возражаешь. Он сказал, что хочет брать у меня уроки фотографии.

– Дорогая моя, он хочет заняться с тобой сексом или убить. А может, и то и другое. Одновременно.

– Прекрасно, – ответила Наоми, прежде чем нырнуть опять. – Обязательно пришлю тебе фото графии.

– Кстати, о сексе. Чем закончился твой визит в женскую консультацию? Нашла англоговорящего гинеколога?

– Пришлось удовольствоваться франкоговорящим. Сначала он порекомендовал мне пройти какой-то курс “Голубой лотос”.

– Да. Это для работающих женщин. Я имею в виду офисных работниц, обслуживающий персонал. Нормальный был доктор? Зря я с тобой не пошла.

– Доктор-то нормальный. Но что за дурацкая тема про работающих женщин? Пришлось объяснять ему, что меня интересуют только венерические заболевания. Я его, наверное, шокировала.

– Этот курс еще называется “Германий”. Я его проходила.

– Ты? Правда? Юки!

– Была у меня парочка любовников не очень хороших. Конечно, до твоего философа им далеко…

– Пожалуйста, не беси меня. Но с какой стати “Германий”? Почему в Японии обследование на венерические заболевания носит название какого-то там металла, открытого немцем? “Голубой лотос” звучит намного сексуальнее.

– Японские врачи вообще народ странный, у них нездоровая склонность к поэзии. Про название надо было у доктора спросить.

– Я хотела сбить его с толку. Но он, правда, не без моей помощи, поставил совершенно правильный диагноз: Ройфе – и выписал мне вот это.

Наоми откопала в кармане куртки рецепт и протянула Юки, та едва на него взглянула.

– Сасагаки. Не знала, что он говорит по-французски. Это самый обычный антибиотик. Купим в аптеке по соседству. Пойдем туда вместе. Судя по количеству, здесь месяца на два. Так ты собралась спать с мсье Аростеги? Похоже, придется немного подождать. Хотя, может, с твоей болезнью Ройфе и презерватива достаточно?

– Спасибо за очаровательный поток сознания, Юки. Теперь мне все окончательно ясно.

– Всегда пожалуйста.

Аростеги сделал два захода, чтобы втащить чемодан и спортивную сумку Наоми по узенькой лестнице на второй этаж. Наверху, конечно, тоже были не хоромы – здесь еле уместились две спальни и ванная. Аростеги открыл дверь в одну из комнат, совсем маленькую – он бросил сумку на узкую деревянную кровать прямо с порога и повернулся к Наоми, которая шла следом.

– Решил выделить вам комнату рядом со своей. Вы же хотите знать о каждом моем шаге. Отсюда вам все будет слышно, даже как я встаю ночью в туалет. А я теперь частенько это делаю. Такова мужская доля.

Наоми протиснулась в комнату – Аростеги даже живот пришлось втянуть, чтоб пропустить ее, – сняла сумку с плеча, поставила на столик у окна, выходившего на балкон с парапетом из стальных листов. Попасть на балкон, судя по всему, можно было только одним способом – вылезти через это самое подъемное окно в алюминиевой раме.

– Спасибо. Отличная комната.

– Здесь есть обычная розетка, вон там, на стене, есть телефонная. Беспроводного интернета пока нет. Вы, вероятно, захватили ноутбук и зарядные устройства для аккумуляторов от вашего фотоаппарата.

– Да. Благодарю.

– Я узнал пароли от вайфая двух моих соседей – пожалуйста, можете ими воспользоваться. Паразитируйте на их сетях. Глобальный цифровой паразитизм – это новый троцкизм. Подсоединяйтесь к чему угодно. Я не против.

Аростеги запустил руку в волосы и отбросил прядь, которая упала ему на лицо, пока он возился с багажом Наоми, и мешала смотреть. Затем губы Аристида дрогнули, он улыбнулся с усилием, будто ощутив внезапную боль.

– И пожалуйста, имейте в виду: секс я исключительно приветствую, если, конечно, вы захотите.

Наоми старалась оставаться совершенно невозмутимой. Может, он разговаривал с Юки? На мгновение Наоми показалось, что это возможно, и ею овладела мрачная, липкая паранойя. Подумаем: с Аростеги она связалась через Эрве Блумквиста, который назвал ей только имя профессора Мацуды, но именно Юки разыскала этого профессора, а он сообщил ей адрес Аростеги… Наоми очень не хотелось, чтобы Юки узнала адрес или другие контактные данные Аростеги, ведь Юки работала пиар-агентом и преследовала свои журналистские цели. В некотором смысле Наоми не доверяла подруге и с грустью признавала это. Уж слишком Юки старалась скрыть радость по поводу того, что вышла на скандально известного Аростеги, уж слишком демонстрировала безразличие, и хоть Аристид – гайдзин[14], если бы Юки привела его в “Моногатари пиар” к своему требовательному боссу – как клиента, которому нужно создать в Токио новый имидж, это был бы фантастический успех.

Травяной восточный аромат – запах водяной лилии, а может, листьев гинкго, – тот, что Наоми почувствовала в день знакомства с Аростеги, вновь окутал ее, когда, уже спускаясь по лестнице, Аристид сказал:

– Вы, наверное, захотите пойти поужинать. Или не захотите. Дайте мне знать. Можно и дома поесть. Я приготовлю.

Чуть позже, водрузив ноутбук с фотоаппаратами на столик в спальне и усевшись на кровать (для стула места не было), Наоми обрабатывала снимки с первой фотосессии Аростеги – кадрировала, делала цветокоррекцию в Adobe Lightroom, а затем выкладывала в Dropbox для редактора из “Дурной славы”. На фотографиях Наоми представляла Аростеги в образе драматическом, меланхоличном и давала понять, что этот мужчина, пусть и слегка запустивший себя, на самом деле утонченный, красивый человек.

Наоми лихорадочно стучала пальцем по сенсорной панели, жала “загрузить”, словно опасаясь, что в следующую секунду “Эйр” взорвется, но все исправно работало. Пришлось позволить Аростеги влезть в ноутбук – он включил японскую раскладку и ввел пароль от соседской Сети, а Наоми показалось, он обесчестил ее компьютер, и пусть это произошло по взаимному согласию, однако было неприятно. Фотографии вихрем уносились в эфир, и тут звякнула электронная почта. Писал Натан: “Наоми, хочу поговорить с тобой насчет Аростеги и Ройфе. Здесь много странных, занятных совпадений. Ты говорила, я не смогу дозвониться тебе в Японию, и я не смог. Но у тебя ведь, наверное, уже есть местный номер? Позвони мне. Натан”. Наоми ответила немедленно: “ Ты уже трахался с Ройфе? Пришли фотки, а я позвоню тебе и расскажу, что о них думаю”. Она даже удивилась своему порыву, своей беспощадности, но и обрадовалась тоже.

Наоми отправилась в ванную, наклонившись поближе к зеркалу в пластиковой раме, умело подвела глаза, слегка подкрасила губы. Затем выбрала самый сексуальный наряд, который при этом не мешал бы работать – обтягивающий легкий свитер из бежевой шерсти и черные хлопковые лосины, – запрещая себе думать о том, почему вообще заботится об этом. Она уже начала пить антибиотики.

Наоми разместила три вспышки и диктофон на маленьком камбузе Аростеги – он готовил ужин, она снимала. Свое полное невежество в кулинарных вопросах – часть образа профессиональной журналистки – Наоми, можно сказать, возвела в культ, и манипуляции Аростеги, вооружившегося тонким ножом, с крошечными креветками и пучками зелени – видимо, водорослей – оставались для нее загадкой. У раковины стояли кувшинчик с теплой саке и две вытянутые керамические чашечки от разных сервизов. Аристид и Наоми прикладывались к ним время от времени.

Аростеги даже немного привел себя в порядок – побрился, помыл голову или по крайней мере причесался, хотя Наоми не слышала, чтобы в ванной бежала вода. Он к тому же переоделся и в толстом свитере и вельветовых брюках выглядел настоящим профессором. Увеличив изображение на дисплее D300s – нужно было оценить резкость, – Наоми увидела прозрачные тоненькие проводки, тянувшиеся от линии роста волос к ушам Аростеги.

– Это слуховой аппарат, – поинтересовалась она, – или вы музыку слушаете?

– Бионические усилители слуха. И постоянная связь со спутником.

– Шутите?

– Я лишен чувства юмора. Мой отец-грек, скрипач, и мать-француженка, пианистка, к пятидесяти оба совершенно оглохли и носили слуховые аппараты. Конечно, тогда они были простейшие, аналоговые, а теперь цифровые. Мне больше нравится французское слово – numérique[15]. Оно, по-моему, образнее и не отсылает к иному значению, как английское – к пальцам[16].

Аростеги повернулся к Наоми, поднял руки, пошевелил пальцами – короткими и крепкими, а затем вытащил из левого уха слуховое устройство и подержал перед собой, чтобы Наоми сделала снимок. Изящная серебристая капсула – под цвет волос Аростеги – помещалась за ухом, прозрачная пластиковая трубка с тончайшими проводками внутри соединяла ее с прозрачным же вкладышем – два скрепленных полушария, похожие на крошечную медузу, – который вставлялся в ушную раковину.

– Это “Сименс”. Немецкий, конечно. С настоящими ушами не сравнить, но очень хороший.

Аростеги аккуратно вдавил вкладыш обратно в ухо и снова принялся за готовку.

– Наш разговор напомнил мне об одном замечательном семейном анекдоте парижских времен, когда моя мать готовила обед и, поправляя заколку, случайно выдернула из уха слуховой аппарат, уронила в буйабес и не заметила. А я его съел.

Предавшийся воспоминаниям Аростеги затрясся от смеха.

– Родители, как вы понимаете, несколько обеспокоились, ведь батарейки содержат токсичные вещества. К тому же слуховые аппараты были гораздо больше размером. Однако тогда врачи не имели возможности достать из меня эту штуковину, не причинив серьезного вреда моему юному желудку и кишечнику, поэтому мы просто сидели и ждали неизбежного. Мама сочла весьма неудобным так долго ходить глухой на одно ухо, и ей в конце концов выдали новый аппарат, лучше прежнего.

Увеличив последний снимок, Наоми рассматривала скулу Аростеги – очень красивой формы, портило ее только светлое пигментное пятно, и девушка вспомнила своего деда-дерматолога, который говорил, что, когда человек стареет, его кожа становится рассадником самых необычайных форм жизни. “И тогда начинайте пользоваться тональным кремом, – добавлял он, – бороться с ними бесполезно. Уж больно их, зараз, много”.

– Вы всегда бреетесь по вечерам? – поинтересовалась Наоми.

Она задавала вопросы отчасти для того, чтоб Аростеги повернулся и можно было взять лицо профессора, интересовавшее ее все больше, в новом ракурсе.

– До вас я неделю ни с кем не разговаривал. Даже поразился, как неприлично выгляжу.

– Вы выглядите как шеф-повар французского трехзвездочного ресторана, который готовит у себя дома.

– Плохо дело. Я ведь больше не готовлю ничего французского. Только японское. Пытаюсь во всяком случае. Мой друг Мацуда-сан – замечательный повар. Я учусь у него, но пока умею только самое простое. А он готовит очень изысканные блюда, изысканные и сложные.

– Профессор Мацуда? Мне показалось, он вас сторонится.

– Да, на людях. Но не в личном общении.

– Он, видно, хороший учитель. Вы даже держаться начали как японец. И похоже, свое дело знаете.

– Да. Вы тоже.

– Серьезно?

– Людоед Аростеги готовит пищу. Затем людоед Аростеги поглощает пищу. За такие снимки кто угодно заплатит.

– А как насчет видео? – Наоми приподняла D300s в правой руке. – Эта штука снимает неплохое видео. Подходящий микрофон и наушники у меня тоже есть.

– Может быть. Когда познакомимся поближе. К тому же я должен посоветоваться со своими адвокатами. Ваше появление уже и так их разозлило. Появление некой Наоми. Юристы делают ставку на отсутствие договора об экстрадиции между Японией и Францией, но есть некоторые щекотливые обстоятельства, которые усложняют дело. Общественное мнение и возмущение для меня очень опасны.

– Насчет снимков людоеда вы, конечно, правы. Они произведут сильное впечатление. Однако вы не против? Не возражаете?

Аростеги повернулся к ней и указательным пальцем сдвинул в сторону уголок рта, обнажая зубы. Вид у него при этом был комичный и одновременно жутковатый. Встревоженная Наоми опустила фотоаппарат. Аростеги вынул палец изо рта.

– В глубине людоедской пасти. Не хотите сделать снимок?

– Вы сами-то хотите?

– Хочу.

Он снова растянул пальцем рот. Наоми быстро сменила объектив – поставила самый мощный широкоугольный – и принялась снимать: максимально приближала, визуально растягивала, искажала лицо и рот Аростеги. Тот позировал серьезно, старательно, полностью обнажая и как-то порочно оголяя десны и зубы – хорошие, красивые, лишь слегка пожелтевшие от табака. Наоми опустила “Никон”, посмотрела на экранчик. Снимки получились будоражащие.

– Хватит на сегодня, – сказала она наконец. И потянулась за саке.

– Скажите: Ари.

– Хватит на сегодня, Ари.

Она осушила чашку и налила себе еще.

7

Дверь в спальню в подвальном этаже приоткрылась, луч света хлестнул Натана по лицу, разбудил его, еще одурманенного сном, еще грезившего, что он маленький мальчик, которому c вечера надели на голову белые трусики, чтобы от мокрых волос не намокла подушка, – они придумали это вместе с мамой, ведь она всегда купала сына перед сном. Когда мальчик просыпался, трусики – старые, протертые на поясе до резинки – всегда чудесным образом исчезали, а его волосы были сухими, как и сейчас. Каким-то причудливым и совершенно неприличным образом несказанной сладостью этого сна наполнилась и явившаяся в дверном проеме зловещая тень – помедлив в проходе, она гибко скользнула через порог и мимо туалетного столика. Приблизившись к Натану, тень слилась с комичной фигурой крадущегося на цыпочках Ройфе.

– Натан? Ты спишь?

Гнусавый голос доктора мгновенно нейтрализовал сладость, Натан скис и ощутил легкое раздражение – видимо, так Ройфе действовал на него по умолчанию.

– Вообще-то да. А не должен?

– Тогда просыпайся, хватай фотоаппарат и пошли. Я, конечно, хотел сначала как следует подготовиться, но все уже началось, так что не будем упускать момент.

– Момент?

Ройфе с легким раздражением закивал головой.

– Самое время понаблюдать, как это загадочное существо ведет себя по ночам. Поднимайся, мальчик мой.

Натан по-прежнему чувствовал себя маленьким мальчиком в своей детской спальне; пижама и тапочки, которых он никогда не носил, будучи взрослым, усиливали иллюзию, делали ее осязаемой. Белые тапочки с эмблемой “Крийона” – изящной золотой буквой C, украшенной короной и лиственным орнаментом, разумеется, дала ему Наоми – она ведь знала, что там, где останавливается Натан, бесплатных тапочек не выдают; а скучную фланелевую пижаму в полоску с большими пластиковыми пуговицами белого цвета он купил сам в супермаркете “Хадсон Бэй” и намеревался выбросить сразу же по выселении из хостела Ройфе. Мысль о том, чтобы спать голым в подвале под тонким свалявшимся акриловым пледом, вызывала отвращение. Однако же именно в этом защитном костюме – пижаме и тапочках – Натан пробирался теперь в некое необыкновенное и неведомое место, следуя за Ройфе по темному дому, где тут и там подстерегали предательские, скрытые от глаз светильники. В гостиничных шлепанцах, которые были ему велики, Натан крался вверх по тиковой лестнице, цепляясь за рейку кованых перил – тоже с лиственным орнаментом а-ля модерн, а Ройфе шепотом рассказывал ему, что планировка комнат на третьем этаже, куда они направляются, “не соответствует нормам”. Застройщик ухитрился сделать так, чтобы строительная инспекция приняла дом не совсем готовым, без перегородок между комнатами третьего этажа, а затем преподнес покупателям дома сюрприз – великолепное, красиво оформленное большое помещение со сводчатым потолком и слуховыми окнами – “пространство для архитектурных экспериментов”. Теперь означенное пространство находилось в безраздельном владении Чейз Ройфе. Натан шел за доктором, но одновременно в детских тапочках-мокасинах крался вниз по лестнице вместе с худенькой, тонконогой сестренкой Шелли – освещая себе путь мощными фонариками Eveready с корпусом из хрома и алюминия, они ранним утром держали путь в гостиную, которую почти целиком занимали пианино и рождественская ель, увешанная самыми ходовыми украшениями, по сути вовсе не связанными с Рождеством: леденцовыми тросточками, оленями, феями, мишурой, ватным снегом и пряничными звездами. Под елкой стояли коробки всевозможных размеров и форм – именно они, конечно, и были целью предпринятой операции. Натан отправил Санте телеграмму на Северный полюс, и Санта его не подвел, угодил еще как.

Потом они расположились внизу, на кухне, и в этом, думалось Натану, была своя извращенная логика. Ройфе сидел на табурете с коваными ножками, похожем на паука, елозил и раскачивался в каком-то экстатическом возбуждении; стол-остров, чью обширную, безупречно гладкую гранитную поверхность нарушал единственный изъян – раковина из нержавейки с двумя чашами разного размера, он избрал рабочим местом для проведения “первого оперативного совещания”. Натан сидел рядом на таком же стуле, но не раскачивался, а листал сделанные за последний час фотографии – ноутбук стоял перед ним на каменной столешнице. Электронные часы, которых Натан насчитал в кухне четырнадцать штук (в том числе на своем “Макбуке Про” и фотоаппарате, лежавшем рядом с ноутбуком, а также дверце морозилки холодильника SubZero, кухонной плите Wolf, духовом шкафу Jenn-Air и на руке у Ройфе – старенькие, дешевые, нелепые, с пластиковым браслетом), показывали от шести до девяти минут пятого.

– Ну вот, сынок, теперь ты видишь, с чем мы имеем дело. С чем нам придется разбираться.

– Не совсем, – откликнулся Натан. – Честно говоря, я в легком шоке. Вот с чем мне нужно разобраться.

Ройфе сочувственно покивал – не переставая раскачиваться и не сбиваясь с ритма.

– Ага, понимаю. Ну, этим-то мы как раз и займемся. Хочешь воды со льдом? А может, кофе? Или еще что-нибудь?

– Нет, спасибо. Все норм.

– “Все норм” – забавно. Забавное выражение, по-моему. Мы так не говорили. Мы бы сказали “порядок”, “все путем”. А теперь говорят “все норм”. Итак, что же мы имеем? Что произошло? Что ты увидел? Что снял?

– Я вообще-то смотрю и глазам не верю, – ответил Натан, ерзая на табурете: клеенчатое сиденье с цветочным узором слегка сползло, и он машинально пытался сдвинуть его задом.

– А ты попробуй сформулировать. Объясни просто и ясно, и тогда пойдем дальше.

Ройфе продолжал кивать и раскачиваться, теперь уже с сосредоточенным исступлением, как онанист – по-другому не скажешь, пытаясь и Натана довести до некоего непостижимого мыслительного оргазма, которого тот был явно не способен достичь. Итак, объяснить все просто и ясно.

– Ваша дочь Чейз маникюрными кусачками отщипывала кусочки своей кожи, складывала на игрушечные пластмассовые тарелочки из детского набора, а потом ела вилочкой из того же набора.

– Ага, ага. А каково, по-твоему, было ее душевное состояние в этот момент? Хотела ли она причинить себе боль? Ощущала боль? Наказывала себя за что-то?

Интересно, понимает ли Ройфе, что их разговор записывается, подумал Натан. Он запустил Garage-Band на втором рабочем столе “Макбука”, скрыв окошко программы (чтобы его открыть, стоило лишь провести тремя пальцами по сенсорной панели), а значит, сознательно или не вполне, Натан вел запись тайком. Как и часы, записывающие устройства были повсюду; записывалось все и всегда, словно гигантская дьявольская система резервного копирования Time Machine создавала копии и копии копий, уходившие в бесконечность. Кто воспроизведет эти записи? Кто станет рыться в них, подобно человеку, пережившему страшную бомбежку, который ищет на пепелище клочки одежды, некогда принадлежавшей его матери, теперь мертвой и голой? Натан Мэт сомневался пока, хочет ли стать героем истории под названием “Употреблено: совместный проект”, однако общение с семейством Ройфе – и кто знает, с кем еще – могло в конце концов иметь и юридические последствия, учитывая своеобразие жизни и профессиональной деятельности доктора.

Натан загрузил фотографии в Lightroom и обрабатывал их в процессе просмотра. Вытягивая пересвеченные участки изображения, он обнаруживал пугающие детали выражения лица Чейз, а вскрывая непроницаемые, казалось бы, тени, выявлял подробности ее страдальческих жестов; затем он экспериментировал со снимками как художник, слегка меняя их и придавая новый смысл, пока неочевидный, – однако как включить эти картинки в мифическую книгу Ройфе, Натан не имел представления. Они скорее подошли бы для статьи в “Медицинской хронике”, но и эта воображаемая статья казалась едва-едва брезжившей вдали зыбкой возможностью, превращалась в материал для “Хроник психопатологии”, где фотографий и вовсе быть не могло. Экспериментируя со снимками, Натан наблюдал уже известный ему феномен: в момент съемки он, фотограф, как бы отсутствовал, существовал в другой действительности, и только отсматривая кадры, переживал запечатленное событие, оно в нем разрасталось и приобретало форму – так кристаллизуется перенасыщенный раствор ацетата натрия, если бросить в него маленький кристалл. Но восприятие самого события опосредуется снимком, объективом, фотоаппаратом, реакцией матрицы фотоаппарата на свет – и именно это происходило с Натаном в настоящий момент. Он не был уверен, что видит отснятое обычным взглядом, впечатление обострял звук – щелчки зеркала и затвора, которые Натан слышал и сейчас, глядя на фотографии, – звук становился частью его видения, хотя сама Чейз вовсе на него не реагировала и, кажется, даже не замечала.

Натан четко осознавал, что рассматривает фотографии обнаженной женщины, а рядом сидит ее отец и тоже на них смотрит. Ройфе, ясное дело, был необычным отцом, но некоторые снимки – так уж получилось – вышли эротичными, если не порнографическими, и Натан понимал: как бы сложно и тонко ни были структурированы эмоциональные фильтры Ройфе, он не мог этого не видеть. Вряд ли Ройфе вступал с дочерью в половую связь – пока, по крайней мере, нет, – но Натана беспокоило другое: он сам, вожделея Чейз все больше, будто бы совершал инцест, ведь ее старик-отец, который сидел совсем близко, натужно, прерывисто дышал юноше в щеку и внимательно смотрел на экран, силясь разглядеть нечто неведомое и, может быть, даже возвышенное, не мог не почуять этого вожделения. Опять же случай ретроспективного переживания: фотографируя, Натан, поглощенный процессом съемки, ничего такого не ощущал, но сейчас эти снимки, которые Ройфе увеличивал, уменьшал, просматривал со скрупулезностью хирурга, – снимки подтянутого нагого тела Чейз с бесчисленными микроскопическими увечьями, нанесенными ею себе самой (каждый квадратный сантиметр ее плоти, куда можно было дотянуться, словно подвергся нападению роя мошек; ранки морщили кожу, одни кровоточили, другие уже зарубцевались), возбуждали у Натана тревожные фантазии. Вспоминал ли Ройфе, глядя на обнаженную Чейз, тело своей умершей жены (в девичестве Розы Бликштейн, согласно статье в “Википедии”)? Преисполнялся ли от этих картин горько-сладкими эротическими воспоминаниями, некой кровосмесительной меланхолией?

– Мне кажется, она чувствует боль, – сказал Натан. – Вот здесь, на снимке, это видно. Чувствует боль, чувствует, как отрываются волокна, как острое металлическое лезвие отделяет клеточки кожи, прогрызает ее слои и ткань под ней. Но она смеется от боли каким-то странным беззвучным смехом – посмотрите, здесь это очень заметно. Она чувствует боль и хочет боли, хочет ее испытать, как бодибилдер, который тоже хочет боли и стремится к ней.

– То есть радуется, наказывая себя за что-то? Хочет быть наказанной?

– Кто? Бодибилдер?

– Да какой, к черту, бодибилдер. Девушка.

Натан увеличил фото на экране. Чейз ранила себя, и на лице ее отражалось не страдание, не мазохистское удовольствие, но экстаз. Почему экстаз? Ритуал, погружавший девушку в этот своеобразный транс – возможно, здесь имеет место классический случай того, что в психиатрии называют фугой? – был сложен и имел сюжет, некий утешительный для Чейз сюжет, да-да. Размышляя, Натан мысленно набрасывал короткую заметку. Ему бы записать это, чтоб не забыть, просто произнести вслух, а уж GarageBand запишет, но рядом с Ройфе Натан пока еще ощущал скованность и не готов был свободно делиться своими мыслями, как делают соавторы, – опасался иронии, насмешек старика.

Теперь Натан листал фотографии, где Чейз ела, снова увеличивал масштаб. Надо сказать, за столом вместе с Чейз сидели и другие люди и тоже поглощали частички ее плоти, разложенные по пяти тарелочкам с узором из бабочек и зайчиков. Девушка, похоже, играла разные роли, пододвигая к себе то одну, то другую тарелку: с первой ела аккуратно, со второй – небрежно, с третьей – жадно. Натан снимал с отраженной вспышкой, направляя ее на потолок и стены, и брал чайный столик крупным планом: тарелки и чайничек, чашки и пластиковые кексы со съемными верхушечками – ванильный крем, шоколадный, клубничный (в каждую из них была утоплена красная вишенка, очень похожая на настоящую), а также блестящие вилки и ножи основных цветов. Отражаясь от терракотовых стен, свет вспышки впитывал их теплый оттенок и окрашивал атрибуты таинственного чаепития ровным красноватым цветом глины, колеблющиеся тени придавали этой невинной декорации – чайному столику с детской посудой – зловещий драматизм, кусочки плоти, запачканные кровью, которые при другом освещении потерялись бы на фоне ярких пластмассовых тарелочек “Фишер прайс”, вышли объемными, как на рельефном панно.

Но что действительно завораживало, так это руки Чейз – руки с длинными жилистыми пальцами и на удивление красивыми ногтями, руки, казавшиеся рядом с игрушечной чайной посудой (особенно если свет падал сверху) руками исполинского чудовища, аккуратно нанизывавшего на вилочку ломтики человеческого мяса и подносившего к открытому рту, к высунутому в предвкушении языку. Натан подошел совсем близко, ему все время приходилось менять угол съемки, что весьма нервировало, фотографировать столик и одновременно ловить движения рук Чейз – она протягивала то левую, то правую, словно собирала ягоды на какой-то немыслимо плодородной поляне; перемещая объектив по этой хаотической траектории, Натан вдруг поймал лицо девушки, кажется, раздувшееся от сдерживаемого волнения. Натан слегка надавил на кнопку спуска, и красные лазерные лучи, шедшие из гнезда вспышки, образовали крест – сработала автофокусировка для съемки в темноте. В перекрестье красных полос Чейз казалась диким зверем, росомахой, попавшей в объектив фотоловушки в глухом таежном лесу. От последовавшей затем ослепительной вспышки она лишь моргнула; в безжалостном прямом луче света Натан увидел покрывшиеся корочкой ранки, оставленные кусачками на верхних краях ушных раковин, – обычно их скрывали волосы, которые сейчас были зачесаны назад и стянуты пластмассовой заколкой в виде панциря черепахи – длинные, изогнутые сомкнутые зубья напомнили юноше захлопнутую ловушку венериной мухоловки. Чейз вполне осознает, что делает, подумал Натан, даже, например, не калечит себе лицо и руки – их же не спрячешь, – так где же блуждают ее мысли? Он смотрел на монитор: вот лицо Чейз крупным планом, пугающее и прекрасное, но отразившийся на нем экстаз – лишь маска, щит. А что под ним? Вдобавок ко всему Чейз разговаривала, беседовала с некими невидимыми персонажами, сидевшими вокруг пластмассового детского столика, круглого, бело-зеленого, она общалась с ними без слов, ползая вокруг столика на коленях, переставляя стулья; она хотела увидеть происходящее со всех точек зрения и с неизменным старанием отыгрывала разные роли.

– Ладно, теперь я займусь лечением. А ты продолжай снимать, – сказал наконец Ройфе.

Теперь на экране был он, свет от ночника “Хэлло Китти” на столике в углу падал на доктора сбоку – Ройфе распаковывал бежевый в рубчик несессер с логотипом “Эйр Канада” (такие выдают в бизнес-классе), который прихватил с собой, запихнув в карман темно-синего велюрового халата. Затем доктор встал на колени рядом с Чейз, не обращавшей на него внимания, и бесстрашно, легкой, но твердой рукой прошелся по каждой свежей ранке, обработал спиртом и мазью “Полиспорин”.

– Она, мой мальчик, нас даже не замечает, как видишь, – объяснял Ройфе между делом. – Видишь, уворачивается от меня, будто не осознавая моего присутствия. Маленький такой контемпорари-дэнс.

Натан сфотографировал и это, а теперь, глядя на снимки, где Чейз старалась высвободиться из рук отца, совершая медленные плавные движения, словно мастер некой экзотической разновидности тай-чи, он пожалел, что не мог снять видео.

– У этой безумной вечеринки свой порядок, и она его тщательно соблюдает. Резать, раскладывать по тарелочкам и есть она перестала и теперь ведет милую светскую беседу со своими гостями – беседу без слов.

– И чем все закончится? – Натан без устали щелкал затвором, искал выразительный ракурс, время от времени вынуждая Чейз уклоняться и от него тоже. (В какой-то момент ее рука слегка коснулась его кисти, и Натан почувствовал, что рука эта холодна как лед, хотя в комнате и в доме было очень даже тепло.) А закончилось все вот чем: Чейз поднялась с колен, пошла к детской кровати-раскладушке в другом конце комнаты, легла, натянула на себя простыню с мишками и два покрывала из “Хадсон Бэй”. Лицо ее оставалось совершенно непроницаемым. На снимках удаляющейся Чейз – снова свет вспышки отражался от стен цвета глины – Натану бросились в глаза удлиненная талия девушки, подтянутые, низко посаженные ягодицы и короткие, крепкие ноги – сочетание, всегда казавшееся ему привлекательным, хотя у Наоми, например, талия была высокая, а ноги стройные и длинные.

– Мне кажется, наказание тут ни при чем, Барри. Она, по-моему, заново проигрывает какое-то событие, в котором принимали участие и другие люди. И исполняет роль каждого участника. – Натан облокотился на стол и обращался скорее к монитору, чем к Ройфе, но вдруг выпрямился и повернулся к доктору. – Хотел бы я знать, что это за событие.

Ройфе фыркнул, несколько пренебрежительным жестом, нарочито театральным, поднял очки на лоб обеими руками, выпустив на волю свой бирюзовый взгляд, и сказал:

– Почему бы тебе не спросить об этом ее?

Аростеги приготовил ужин, и теперь они с Наоми сидели за столом. Посуда была старенькая и самая простая, зато еда – очень аппетитная. А еще много теплой саке, которую оба, не стесняясь, подливали в чашечки. Сидели на полу за низким столиком, ели палочками. Фотоаппарат, крепкий, черный, матовый, примостился рядом с блюдом Наоми, как дремлющий кот. Рядом с фотоаппаратом стоял диктофон, голубой светодиодный индикатор уровня звука пульсировал в такт произносимым словам, уставленный в потолок микрофон походил на клюв колибри. Кот и птичка охраняют меня, думала Наоми и, думая так, понимала, что выпила уже слишком много.

– Прошу простить меня за антураж. В этом доме ничего моего. Он долго пустовал. Токио очень дорогой город. – Аростеги подлил им обоим еще саке. – Люблю теплую саке. Напиток, который нужно употреблять, подогревая до температуры тела, – блестящее изобретение. – Профессор покачал головой. – Японцы. Так долго благоговели перед Западом, а теперь уходят навстречу своему драгоценному восходящему солнцу. Или заходящему. Пережили взлет в военной сфере, в экономической, теперь вот – в гастрономической. И мне необходимо стать японцем сейчас, когда все ориентируются на Китай. Я слышал, китайцы называют японцев карликами. Наверное, дело в том, что обитатели островов обычно существа миниатюрные. Надо будет исследовать этот вопрос.

– А почему вам необходимо стать японцем? – Наоми сжала скрещенные палочки в руке и запустила в содержимое тарелки. Повозилась и, ухитрившись не выронить, подцепила креветку.

– Французом я быть уже не могу, а греком никогда не был, разве что в ностальгическом смысле – отдавая дань философии и своей семье. Так кем же мне быть? Я беглец. Этот факт где-то приятен мне – как личная драма, однако терзает душу.

– Вам одиноко здесь.

– Мне и в Париже было одиноко.

– Même avec Célestine? Простите. Даже с Селестиной?

– Оно и было фундаментом нашей любви – наше одиночество. Наше уединение.

– А теперь, когда ее нет? Ничего не изменилось?

– Нет, теперь я… один. Это другое.

Наоми подумала, что, напившись вместе, они как бы заключили соглашение, контракт, условия которого разрешали все, по крайней мере на словах, и чувствовала себя головокружительно смелой.

– Мсье Вернье, le préfet de police[17], похоже, верит в вашу невиновность, верит, что вы не убийца.

Наоми так и подмывало вставлять французские слова, зачем – она и сама не знала. Ей вовсе не хотелось дразнить Аростеги, да тема языка его, кажется, сейчас и не волновала.

– Правда? – Аростеги сдержанно усмехнулся, будто бы жалея себя. До сих пор Наоми казалось, что это ему несвойственно. – Боюсь, я как-то перестал следить за этим делом. Даже сам удивляюсь. Кажется, другим оно важнее, чем мне. Вот вам, к примеру. Вам оно важнее.

– Он говорит, это убийство из милосердия. Интересная версия, как вы считаете?

– Убийство из милосердия, за которым последовал изысканный ужин, так, вероятно? Французы любят кино. Чувствую, скоро меня начнут сравнивать с Ганнибалом Лектером, а то и попросят позировать для фотографов с сэром Энтони Хопкинсом где-нибудь в ресторанчике отеля “Монталамбер”.

– То есть в помощи Вернье вы не нуждаетесь?

Аростеги пренебрежительно отмахнулся.

– Он полицейский. И не просто парижский полицейский. Парижская полиция – часть государственной полиции. Представьте себе его жизнь.

Наоми развернулась, не вставая потянулась к сумке. Нашла айпад, снова пододвинулась к столу, открыла приложение “Заметки” и принялась листать, пока не дошла до фотографии мсье Вернье у здания префектуры парижской полиции на острове Сите и слов префекта.

– Он передал вам сообщение.

– Правда? Он знал, что вы меня увидите? Говорил с вами, зная об этом, а вы его слушали? Теперь у меня такое чувство, словно он сам здесь. Очень странно. Мы ведь трижды дискутировали о Шопенгауэре, Огюст и я, один раз – в телешоу “Беседы в полночь”. Он, по-моему, одержим Шопенгауэром.

Наоми зачитала послание Вернье: “Скажите, что его дело побудило меня начать философское исследование и мне нужна его помощь как профессионала и ученого. А для этого ему нужно вернуться во Францию”.

Картинно взмахнув рукой, Аростеги закинул в рот немного лапши и креветку.

– Смотрите, я ем – видите? – и это кажется вполне естественным. Но теперь, когда я ем что-нибудь, ощущения уже не те, что раньше. После того как все случилось, я неделю есть не мог. Даже воду пил с трудом. Чуть не умер здесь, в Японии, все-таки это совсем чуждая мне страна. Но в некотором смысле именно ее чужеродность и помогла мне освободиться от Европы, от Франции, вырваться из западни, в которую я попал, совершив так называемое преступление.

Наоми положила айпад на пол рядом с собой и снова принялась за еду. Теперь она шевелила губами и языком, работала челюстями, зубами, глотала сознательно, фиксируя каждое движение, и одновременно старалась не думать об этом.

– Итак, вы полностью оправились.

– Да. Надеюсь, вы и сами заметили. Существует некая первобытная жажда жизни, она проявляется даже во мне. Это грубая, безжалостная сила, которую трудно преодолеть.

– Почему вы говорите “даже во мне”?

– Обычное высокомерие интеллектуала. Иллюзия, что у меня в голове больше шариков, которыми можно жонглировать, чем у среднего человека.

Прежде чем ответить, Наоми поднатужилась и съела самую большую креветку.

– Ари, так вы ели тело вашей жены Селестины и сейчас признаете это? – Произнося “тело”, Наоми чуть не подавилась, но сделала вид, что всего лишь выдержала драматическую паузу, а заодно поймала лапшу, едва не соскользнувшую на тарелку. – Monsieur le préfet[18]ясно дал понять, что этот факт не установлен, равно как и факт совершения вами убийства.

Аростеги глубоко вдохнул, затем шумно выдохнул, явно готовясь сообщить нечто важное.

– Скажем так, версию о супружеском каннибализме раздули в СМИ до такой степени, что она превратилась в самостоятельную и мощную реальность, уже не связанную ни с моей жизнью, ни с Селестиной. Я оказался заключенным в этой реальности, она окутала меня и постепенно стала моей реальностью, мои собственные мысли и чувства оказались вытесненными мыслями и чувствами тысяч других людей, о которых я читал в газетах и интернете, в YouTube и “Твиттере”, слышал по телевизору, по радио в автомобиле, в ток-шоу и, конечно, от самих людей на улицах, в автобусах, метро. Мое прошлое – давнее и недавнее, история моей жизни больше не принадлежали мне. Меня подчинили, мной завладели. И тогда я сбросил свою мертвую оболочку, высохшую и сморщенную, оставил ее в Париже, чтобы стать другим. Стать японцем, а если не получится – пока не получается – стать изгнанником, изгоем, отщепенцем. Вот здесь я преуспел.

– И все-таки на мой вопрос вы не ответили. Может, вы сделаете это в своей книге?

Аростеги рассмеялся.

– В своей книге я буду рассуждать о философии потребления. Как вы, вероятно, понимаете, у меня теперь несколько иной взгляд на этот феномен, хотя всю жизнь я только о нем и писал. Потребление… – Он покачал головой, хмыкнул и пристально посмотрел на Наоми – ее даже дрожь пробрала. – Знаете, все, что имеет отношение ко рту, губам, кусанию, жеванию, глотанию, перевариванию, газообразованию, испражнениям, начинаешь воспринимать иначе после того, как отведаешь плоти человека, которого обожал сорок лет. – Аростеги улыбнулся. – Конечно, в интерпретации публики все это превращается в анекдот, а она очень быстро становится единственной существующей интерпретацией – медийной. В интернете мне попадались разные шутки. Есть очень тонкие, забавные. Есть комиксы, даже анимированные.

– Поэтому вы запостили фото частично съеденного трупа жены? – спросила Наоми, затаив дыхание. – Чтобы положить конец шуткам? Вернуть дискуссию, так сказать, в реальное измерение?

Аростеги отложил палочки и, встав на четвереньки, обогнул стол. Опустился на колени рядом с Наоми. Приложил губы к ее левому уху и зашептал. Слова профессора звучали еще отчетливее, еще убедительнее, когда он говорил шепотом.

– Если хотите понять, вы должны почувствовать, что такое этот рот, рот людоеда, рот, кусавший тысячу раз, повинный в тысяче зверств.

Он не дотронулся до нее, не укусил; время застыло, секунды тянулись бесконечно, и наконец Наоми заставила себя повернуться к профессору. Рот ее был приоткрыт, в нем застряла несформулированная реплика. Аростеги с силой прижался открытым ртом к ее рту – не поцеловал, а словно банку накрыл крышкой. Наоми вдруг до смерти перепугалась. Она не смела пошевелиться. Аростеги начал вдыхать воздух ей в легкие и вытягивать обратно. Наоми оставалось только дышать с ним в унисон. Она ждала, что вот сейчас он пустит в дело язык, и не знала, как быть тогда, но профессор этого не сделал. Он отнял губы и осел на пол рядом с ней.

– Как это все убого, – сказал Аростеги, кряхтя. – Как грустно. Избито… Лелеешь свою любовь к классическим образцам в кинематографе, к литературе, а когда сам оказываешься участником сцены из классики, вовсе не испытываешь возвышенных чувств, не ощущаешь причастности к великому. Чувствуешь себя… убогим.

Наоми хотела спросить его, сцену из какого именно произведения литературы или кинематографа они только что воспроизвели, но боялась произнести хоть слово, поэтому повисла тишина, и девушка слышала только тяжелое дыхание профессора, а сама дышала беззвучно. Наконец Аростеги заговорил – спокойно, словно продолжая беседу, из которой Наоми случайно выпала.

– Есть и другие фотографии, вы их не видели. Я покажу, если переспите со мной. Отдам их вам. Хорошие цифровые фотографии, тяжелые, с большим разрешением. Весьма эффектные, они вас наверняка шокируют и прославят. Но мне нужно, чтобы на время вы стали моей любовницей, моей токийской пассией.

– Профессор, я…

– Ари. Вы должны называть меня Ари. Аристид – это Ари. Мы ведь, кажется, договорились. Нет, вы по-прежнему избегаете называть меня по имени. У вас от него неприятный вкус во рту или как? Знаете, Сагава, японский людоед – он и сейчас живет в Токио – рассказывал, что попа той голландки на вкус была как приготовленный для суши тунец. По-моему, этого достаточно, чтобы голландки остерегались соваться в Японию. Сагаву здесь считают своего рода трагическим героем, он медийная персона. Художник. Могу себе представить, как японские мужчины выстраиваются в очередь в ожидании автобусов с туристами из Нидерландов и у каждого наточенный суйсин магуро бочо[19]наготове.

Аростеги отпил саке и, поразмыслив, пробормотал себе под нос:

– Впрочем, она ведь была голландка. Так что, это, пожалуй, уже и не преступление. А может, даже похвальный поступок.

В своей статье об Аростеги Наоми хотела искусно оттолкнуться от истории Сагавы, но сейчас упоминание об этом человеке привело ее в ужас. Самый недвусмысленный, банальный, тошнотворный ужас. Наоми даже смотреть на профессора было невыносимо. Выражением лица он действительно теперь напомнил ей японца.

– Ари, я не могу согласиться, – сказала Наоми тихо, давая понять (по крайней мере, она на это надеялась), что сообщает обдуманное решение, хотя обдумывать тут было нечего. – Не могу.

Аростеги вскочил, пошатнулся, навис над ней, над низким столом. Комната наполнилась его гневным криком.

– Тогда убирайся! Вон отсюда! – заорал он.

Профессор пнул стол, тот подлетел довольно высоко, обрушился на пол – туда же полетели тарелки, еда и фотоаппарат, – а затем Аростеги унесся вверх по лестнице, оставив Наоми одну, дрожащую, с округлившимися от ужаса глазами, в которых закипали слезы.

Она выбежала из дому, волоча за собой чемодан, куда наскоро покидала вещи, – наружные отделения вздулись, как волдыри, из плохо застегнутых карманов свешивались трясущиеся кабели. Взяв разгон, Наоми вылетела на середину улицы, темной, неуютной и совершенно безлюдной. Напуганная, растерянная и теперь уже вполне осознававшая, что пьяна и даже неспособна оценить насколько, она крутилась на одном месте, как флиппер в пинбольном автомате, высматривая такси. Но вокруг никого не было, кроме Аростеги, – он не спеша вышел из дома и направился к ней, подошел совсем близко, как ни в чем не бывало, и заговорил, словно продолжая некий гипнотический диалог, понятный им обоим, который необходимо закончить. Профессор мягко взял Наоми за руку и просто держал, никуда не тянул.

– Мы любили друг друга неистово, отчаянно, будто, овладев ею, я мог забрать ее у смерти, – сказал он тихо. – Но я не мог, конечно. Она умирала. Ее тело менялось. Опухоли, узелки, бугорки, сыпь на коже… Я заставил себя изменить собственные представления об эстетике сексуальности, приспособился к ее новому телу. Необходимо было, чтобы оно по-прежнему казалось мне красивым, а оно менялось с каждым днем, с каждым часом. И наконец, когда все эти изменения подходили к концу, мы решили, что она умрет, занимаясь любовью со мной, а не в больнице, изнасилованная десятками пластмассовых трубок. Мы разработали план и осуществили его.

Профессор нагнулся, взял чемодан, не отпуская руки Наоми, и повел девушку обратно к дому – к распахнутой двери, к лохмотьям сада, которые плавали в бледном свете, лившемся из окон. Наоми послушно шла за Аростеги.

– Я задушил ее, когда мы занимались любовью. Из-за распухших лимфоузлов на шее это было не так просто, зато нетривиально. Вы знаете, что по-французски оргазм – la petite mort, то есть маленькая смерть? И в стихах английского поэта-метафизика Джона Донна “умереть” значит “кончить”, “достичь оргазма”. Тогда я пережил самый яркий, самый острый миг своей жизни. От этого мига невозможно оправиться. Она умирала, а я целовал ее. И видел в ее глазах любовь и благодарность. Ее последний вздох влетел в мои легкие, как тропический бриз.

Наоми остановилась у самой двери, высвободила руку из руки Аростеги. И тихим, слабым голосом проговорила:

– Я боюсь вас, Ари. Не думала, что испугаюсь, а теперь боюсь.

– Итак, она умерла, а я остался один. И что я должен был делать? Попрощаться с ней, как добрый мещанин, и постараться жить дальше? Сослаться на помутнение рассудка, как славный профессор-марксист Луи Альтюссер, который после тридцати лет совместной жизни задушил свою жену в квартирке, где они прожили всю жизнь, при лазарете Ecole Normale Superieure[20], и заявил, что просто делал ей массаж шеи? Годик-другой в психиатрической лечебнице, а затем уютная ссылка в отдаленной провинции?

Аростеги снова взял Наоми за руку и повел в дом. Он говорил и будто вручал ей какой-то жуткий и драгоценный дар. Она не сопротивлялась.

– Нет, я хотел вобрать ее, заключить в своем теле. Я, наверное, убил бы себя, если бы не смог совершить этот ужасный, чудовищный и прекрасный поступок.

С этими словами профессор закрыл раздвижную дверь изнутри.

– Меня отправили в Париж. Я боялась туда ехать.

– Почему?

– Французский…

– Язык? Или местный народ?

– Язык этого народа.

Они сидели в гостиной, диспозиция была точно как во время первого разговора Натана с Ройфе: Чейз на диване, Натан – в кресле с подлокотниками, а включенный диктофон Nagra – на стеклянном столике. Он чувствовал себя крайне неловко, но неловкость эта была волнующего свойства – уж очень необычная сложилась ситуация. Если Чейз действительно находилась той ночью в некоем трансе, в состоянии фуги, то она и не догадывалась, что сейчас Натан буквально видит ее истерзанное тело сквозь легкое платье, свитер и полосатые гетры. Но в самом ли деле не догадывалась? А если догадывалась, заботило ли это ее? И как выяснить? Насколько откровенно можно говорить с ней? А вдруг этот транс – лишь своего рода экстравагантный перформанс? И если так, предназначен ли он только для отца Чейз, или присутствие Натана ее вдохновляло особо? А сам его план, а предлог, чтобы взять сегодняшнее интервью? Чейз знала полуправду: Натан приехал писать книгу об ее отце и в этой книге в качестве предисловия хочет кратко описать семейную историю – не особенно углубляясь, не сообщая ничего сенсационного, и текст, конечно, будет согласован с героями. Только никаких фотографий, сказала она. Слова Натана о том, что снимки, мол, нужны только как памятка, чтобы потом не ошибиться, описывая персонажей, Чейз не сочла заслуживающими доверия, а картинок в книге не предполагалось. Может, она и согласится на фотосессию – постановочную – как-нибудь в другой раз, но говорить и фотографироваться одновременно не будет. После одной парижской истории она по-другому стала относиться к тому, чтобы позировать для фотографии, уже не так по-детски легко и весело. Да, плохо дело, но теперь-то, наверное, все изменилось?

– Чем же вас так пугал французский язык?

– Французский я изучала в Квебеке, когда была студенткой Университета Макгилла в Монреале. Мне страстно хотелось овладеть квебекским диалектом, усвоить этот изумительный, причудливый архаичный выговор, который после Великой французской революции уцелел только в Квебеке. Но в Университете Макгилла преподают и общаются на английском, поэтому квебекский диалект я изучала на улице. Даже еще хуже, ведь лето я проводила в маленьких городках, где квебекский диалект уж совсем ядреный, в Монреале такого нигде не услышишь. Я хотела говорить на первобытном французском и получила, что хотела.

– А почему вы этого хотели? Любопытно.

Чейз хихикнула, а потом, к великому удивлению Натана, полезла в зеленую кожаную сумочку, лежавшую рядом, достала суперсовременные маникюрные кусачки и принялась подрезать ногти. Кусачки были из матовой стали, их рифленая ручка повторяла контур пальца, а подвижные улавливающие пластины напомнили Натану предохранительные щитки локомотива. Молодой человек почти не сомневался, что это те самые кусачки, которыми Чейз пользовалась ночью в спальне, хотя отчетливого их снимка не сделал. Девушка держала кусачки на уровне переносицы и с озорством поглядывала на Натана поверх них.

– В лингвистических поисках выразился мой юношеский бунт, направленный в основном против отца. А отец обратил мое оружие против меня же – решил отправить учиться в Сорбонну с этим моим выстраданным французским. Все смеялся – квебекский, мол, вообще не французский, попробуй заговорить на нем в Париже и увидишь, что я прав. Мне предстояло слушать курс без преувеличения самых передовых ученых, писавших на французском, – конечно, я испугалась. Американская еврейка из Торонто, говорящая на плохом, уличном квебекском диалекте.

– А что вы должны были изучать? И кто эти ученые?

– Философию консьюмеризма. Филокон, как говорили студенты. Припоминаю, что на французском это звучит несколько неприлично, если произнести определенным образом. Вы говорите по-французски?

– Да нет. Но читать с грехом пополам могу. У нас вторым языком обычно выбирали испанский. Так что за ученые читали филокон?

– Аристид и Селестина Аростеги. Слышали о них? Супруги. В научном мире к ним неоднозначно относились. Ай! – Чейз замахала рукой, взяла палец в рот, пососала. – Больно как!

– Что такое?

– Прищемила палец. Наверное, вот этой пластиной. Видите? Чтобы вытряхнуть обрезки, ее нужно отодвинуть. И ногти не летят во все стороны, когда стрижешь. Раньше такое не было предусмотрено. “Салли Хансен”, нержавеющая сталь. Ой, кровь…

Тоненькая струйка крови текла, извиваясь, по безымянному пальцу Чейз. Она размазала кровь о средний палец, а потом взяла оба в рот и принялась сосать, глядя на свою руку.

Похоже, Чейз разработала хитроумный план, может, даже вместе с отцом. Наверняка они нашли Натана в интернете и каким-то образом связали с Наоми и ее затеей с Аростеги. Порой, под настроение, Наоми очень даже неосмотрительно вела себя в Сети, хотя прекрасно знала и о судебных исках, возбуждаемых против пользователей “Твиттера”, и об агрессивных нападках на фейсбукеров. А еще кусачки, кровь… Прекрасно разыгранная миниатюра, и совершенно невозможно поверить, что здесь имели место бессознательные действия, подтверждающие наличие у Чейз психической патологии. Однако отводилась ли и ему роль в этом спектакле, или его всего лишь выбрали зрителем?

– Так вы это сделали? Поехали? Слушали курс Аростеги в Сорбонне?

– Да-да, поехала. Пробыла там с ними два года. Слушала и много других курсов, но в основном их. Аростеги.

– А что же ваш французский? Над вами действительно потешались? И говорите ли вы теперь как парижанка?

Чейз уронила руки на колени, многозначительно вздохнула, а затем – контрапунктом – рассмеялась.

– Я теперь вообще не говорю на французском. Ни в каком виде. Совсем.

– Правда? Почему же?

– Наверное, просто все забыла. Уже целый год, как я уехала из Парижа.

Чейз встала, отряхнула платье, грациозно опустилась на пол и принялась перебирать ворсинки ковра, будто высматривая вшей.

– Уронила несколько обрезков, когда показывала вам, как отодвигается пластина. Отец непременно углядит. Я зову его Рентгеном. Он все сечет. Ща бы папа посмотрел…

К концу этого маленького монолога Чейз умело и забавно пародировала доктора Ройфе, его манеру говорить и двигаться, копировала очень точно его развязные, небрежные жесты и нарочито грубоватую речь. Затем она медленно поднялась на ноги, опершись на столик, встала рядом с Натаном и, держа в согнутой ладошке невидимые обрезки ногтей, осторожно покачала рукой вверх-вниз, будто взвешивала их.

– Все собрала? – спросил Натан.

Ему ничего не оставалось, как подхватить импровизацию Чейз и тоже играть в Ройфе.

– Кажется, все, – пропела Чейз сладким голосом. – Да, точно все.

– Чейз, а вы следили за историей Аростеги?

– Как же это?

– Ну, в интернете, например.

– Я обнаружила, что интернет – место очень даже стремное. Особенно для детей. И больше туда не хожу.

– Но вы не ребенок.

Она рассмеялась.

– А в интернете непонятно, ребенок ты или взрослый. Эй, вы слыхали о 3D-печати?

– Слыхал. А что?

– А о 3D-философской печати на ткани?

– Ни разу.

– Про это и в интернете не найдешь. Сказать почему?

– Почему?

Чейз по-прежнему говорила в бойкой развязной манере Ройфе.

– Потому что мы с друзьями его изобрели, а мы не разговариваем. Может, когда и покажу вам эту игрушку.

Чейз повернулась к Натану спиной, поднялась по лестнице и скрылась из виду.

8

Наоми сидела на диване, открытый “Эйр” стоял у нее на коленях, мерцающий диктофон и импозантный фотоаппарат с запачканным соевым соусом жидкокристаллическим экранчиком были водружены обратно на стол, а профессиональный имидж восстановлен. Аростеги сидел на корточках по другую сторону стола и промокал пролитую саке кухонным полотенцем с узором из пряных трав.

– Я должен рассказать, что было после того, как Селестине поставили диагноз. Он уничтожил наше настоящее время, потому что уничтожил будущее. Нам будто дали яду. И незаметно он уничтожил наши отношения со всеми знакомыми. Каждая шутка стала лживой, каждая улыбка – предательской. Ведь мы решили никому не говорить. Мы понимали, что, если наши друзья обо всем узнают, для них, как и для нас, настоящее время будет уничтожено, и не могли этого допустить. Болезнь Селестины сблизила нас еще больше, но близость наша стала печальной, болезненной, обычное одиночество вдвоем превратилось в совместное безумие.

Он скомкал мокрое полотенце, бросил его куда-то в сторону кухни и совком с бамбуковой ручкой принялся собирать объедки, которые рассыпались по полу, аккуратно укладывая лапшу, креветки, водоросли и тофу в ажурную красную пластиковую корзину для покупок, выстеленную газетой.

– После этого диагноза мы перестали фотографироваться. Каждый кадр был лживым. Каждый был напоминанием о жизни уже закончившейся, фотографией смерти. По сравнению с невинными снимками первых лет совместной жизни фотографии Селестины, которые я сделал… после всего… они честные, в них нет предательства, лжи, лукавства. Они жуткие, но правдивые.

– Ари, а что за доктор поставил диагноз? Знаете, некоторые считают, никакого диагноза и не было. Вы якобы выдумали его, чтобы оправдать убийство жены…

Профессор внимательно осмотрел лежавшую на совке креветку, затем взял ее в руку и отправил себе в рот.

– Кто именно говорит? Доктор Чинь?

– Доктор Чинь в числе прочих.

– А прочие – в интернете? В “Твиттере”? Некоторые даже специально блоги создавали, чтобы отстаивать эту точку зрения.

– Да.

– Интернет превратился в площадку для публичного осуждения… Но вы спросили, кто поставил диагноз Селестине, – продолжил Аростеги. – Доктора, который сказал, что у нее лимфолейкоз в поздней стадии, звали Анатоль Грюнберг, он получил Нобелевскую премию за работы в области онкологических заболеваний крови. Кто станет с ним спорить? – Профессор помолчал в задумчивости. – Они были любовниками, еще когда Грюнберг учился на медицинском факультете – Университета имени Рене Декарта, конечно. Они встречались иногда. Селестине нравилось связывать предмет нашего исследования, столь абстрактный, глубинный, с работой человеческого тела. Так она “заземляла” нашу работу. Политика, которую французы обычно используют для “заземления”, казалась ей даже более абстрактной и изолированной сферой, чем философия. Селестина никогда не интересовалась политикой.

Пальцы Наоми мелькали – она уже искала Грюнберга в “Википедии”. С размещенной в статье фотографии на нее смотрел человек с дикими глазами навыкате, толстыми губами и редеющими спутанными волосами.

– Конечно, я слышала о Грюнберге в связи с тем нашумевшим делом о крушении лодки. Он до сих пор практикует? Как лечащий врач?

Грюнберг едва избежал обвинения в homicide involontaire – непредумышленном убийстве – и приговора после трагикомического крушения лодки на реке Марне, в результате которого двое из трех его незаконнорожденных детей лишились голов, а пьяный доктор не пострадал; за упомянутым инцидентом последовала еще более неприятная публичная дискуссия о том, много ли пользы от гения в реальной жизни.

– На этом и строились его революционные исследования. На пациентах вроде Селестины.

– Вы сами говорили с Грюнбергом об этом диагнозе? – спросила Наоми.

– Нет. Мы, конечно, были знакомы, общались в компании, но относились друг к другу прохладно. Возможно, из-за самой обыкновенной ревности. Мы ведь тоже ей подвержены. Но Селестина все мне передавала. Диагнозы, невразумительные статьи на медицинских сайтах стали нашим хлебом насущным.

– То есть вам лично Грюнберг ничего не говорил? – спросила Наоми недоверчиво.

– Он держался как врач, как специалист. Как суровый профессионал. Он не стал бы обсуждать такое за чашечкой кофе.

– А результаты анализов вы видели? Анализ крови? Результаты сцинтиграфии? Компьютерной томографии? Магнитно-резонансной томографии? Рентгеновские снимки? Хоть что-нибудь?

В ответ на все это Аростеги лишь качал головой – коротко, яростно, надменно.

– Мог доктор Грюнберг солгать? – продолжила Наоми. – Могла Селестина солгать вам? Возможно ли, что на самом деле она была здорова?

– Я рассказал вам, как изменилось ее тело. Это я видел своими глазами.

– А что, если менялось оно по другой причине?

Профессор презрительно фыркнул.

– По какой же? Естественное старение женского организма? Удивительно, сколько всего люди объясняют этим. Они просто отказываются увидеть самое страшное.

– Доктор Чинь сказала, что со здоровьем у Селестины было все в порядке.

– Доктор Чинь влюбилась в Селестину без памяти. Преклонялась перед ней, благоговела, готова была на коленях стоять в ее присутствии. Доходило до неприличного. Словом, доктор Чинь вызывала жалость. После диагноза Анатоля Селестина перестала к ней ходить. И зачем бы Селестина стала лгать мне, говорить, что умирает, если на самом деле это было не так?

– Чтобы заставить вас ее убить, – заявила Наоми с торжествующим видом. – И вы совершили убийство из милосердия, не зная, однако, о настоящих мотивах вашей жены.

– Ну, это уж просто всем извращениям извращение! Блестящий сюжет, Наоми. Я начинаю опасаться вашей писательской фантазии.

Вскоре Наоми свернулась калачиком на диване рядом с Аростеги, он обнимал ее и ласкал ее шею. Тема женоубийства посредством удушения из философских соображений, без сомнения, витавшая в воздухе, им обоим была приятна и вовсе не тревожила, потому что связывалась с драматическими событиями прошлого, весьма фактурными и полными смысла. Наоми прикрыла глаза и говорила сонным голосом.

– Но ведь это наверняка было отвратительно? Когда вы ели? Сам процесс, я имею в виду? Как в фильме ужасов. Разделывать тело… Потом эти фотографии… Ничего не видела кошмарнее. И Сагава, он ведь ел молодую здоровую плоть. Я, конечно, говорю страшные вещи. Потрясена, что мне такое в голову приходит. Но почему-то тот факт, что тело Селестины было испорчено болезнью, делает всю эту историю еще более жуткой. Господи, неужели я правда это говорю?

Короткий смех Аростеги быстро перешел в хриплый шепот – весьма эффектный сценический прием, подумала Наоми, который профессор, вероятно, использовал во время лекций; Наоми и самой понравилось, на мгновение она почувствовала себя студенткой, ни за что особенно не отвечавшей, а это ведь так удобно.

– Здоровые нездоровые мысли, – прокомментировал он. – Непритворные. Но вы говорите так, потому что не знали Селестину. Ее тело не было для вас родным, как для меня. Вы видите труп – нечто мертвое, изуродованное, безымянное и, да, больное – просто тело. А я – нет. Ее тело – как хорошо знакомая местность, в которой я прожил много лет. А когда эта местность изменилась, изменилась и моя жизнь. Но Селестина всегда оставалась моей Селестиной. Всегда.

Аростеги поцеловал Наоми страстно, жадно. Так и она поцеловала его в ответ. И скоро уже они лежали обнаженные – головой на диване, ногами на полу.

– Ты будешь меня кусать? – спросила Наоми.

Он укусил. И она укусила его в ответ – в плечо, в бицепс, в шею.

– А потом съешь?

И он впился ртом в ее грудь, бедра, а потом опустился вниз к ее киске. Наоми остановила его – протянула руку и взяла за волосы.

– Не надо, Ари. Я совсем забыла. Мой парень…

– Твой парень, ну?

– Просто… он сказал мне, что у него болезнь Ройфе. Венерическое заболевание, ты знаешь. У меня, конечно, может, ее и нет, но что-то у меня есть…

Аростеги фыркнул.

– Ты знаешь, сколько мне лет?

– “Википедия” пишет, шестьдесят семь.

– “Википедия” права. Какой, однако, вклад вносит это изобретение в мировую гармонию!

На насмешку Наоми не обратила внимания.

– А как твой возраст связан с моей болезнью?

– Ну я-то тоже нездоров. У меня, скажем, уже не бьет струей. Так, сочится угрюмо, как из лопнувшего прыщика. По-моему, все эти сцены в порнофильмах, когда сперма выстреливает, как из кондитерского шприца, – фантастика, ничего больше, спецэффекты и компьютерная графика.

Теперь, передразнивая Аростеги, фыркнула Наоми.

– Что еще? Ты выдашь мне весь перечень или предоставишь самой сделать волнующие и страшные открытия?

– Со временем половые функции нарушаются – постепенно, и так же постепенно пожилые пары приспосабливаются к этим нарушениям, они не смущают друг друга и даже шутят, что когда-нибудь напишут маленькую семейную комедию на заданную тему, но память, слава богу, уже не та, и они забывают об этом. Однако если молодого бросить в логово старых львов… Порой приходилось нелегко.

– Со студентами.

– На первых порах страстность и дерзость не дают молодым испытать отвращение, но потом…

– Повезло еще, что вас не обвинили публично в неполиткорректности. Теперь от этого никто не застрахован, даже во Франции, и, думаю, так будет долго.

– Драмы разворачивались за сценой. Французские журналисты, пожалуй, несколько сдержаннее своих зарубежных коллег, однако конкурируют с “Фейсбуком” и “Твиттером”… И, конечно, демонстрировать свои необычные сексуальные пристрастия в наши дни смерти подобно.

– А разве у ваших молодых любовников не было сексуальных комплексов?

– Конечно, были, у всех до единого. И мы с Селестиной – во имя терапии и философии – пользовались этим на всю катушку.

– У меня они тоже есть. Что скажешь? Представить тебе мой перечень или предпочитаешь обнаружить их сам?

– Честно говоря, я бы предпочел перечень, по-моему, прекрасная мысль. Мы могли бы обменяться ими, а потом посмотреть, что соответствует действительности.

– Сейчас же примусь за свой. Но вообще-то я не шучу, у меня там тоже сочится что-то. Можно подхватить какую-нибудь гадость. Ты случайно не держишь поблизости упаковку симпатичных японских презервативов? Марки “Хэлло Китти”, например. Что в переводе означает “Хэлло, киска”.

– Так и хочется изречь какую-нибудь фразу, достойную пенджабской эротической сказки в плохом переводе, вроде: “Разве не должен повар любить соус?” А потом попробовать тебя.

– Пожалуйста, не говори ничего такого.

– И, пожалуйста, не делай?

– Этого я не говорила.

– Куда ты собралась? Забронировала номер в отеле? Откуда у тебя деньги? Ты же говорила, что хочешь спрятаться в Токио.

– Я спрячусь еще надежнее. – Наоми распихивала оставшиеся вещи по сумкам.

Юки смотрела на нее, качая головой.

– От меня? Ты мне не доверяешь?

Наоми отвернулась от кровати, которую вместе со столом и кой-какими другими площадями оккупировала, чтобы укладывать вещи, и положила руки подруге на плечи. Юки подняла на нее взгляд, и Наоми удивило читавшееся в нем чувство.

– Нет-нет, Юки. Дело совсем не в этом. Совсем.

Наоми обняла Юки, обмякшую, безучастную, будто всем телом надувшуюся от обиды.

– А что тогда? Не нравятся мне твои глаза. Я помню, как ты потеряла голову тогда, в Санта-Монике…

Юки вспомнила о случае в Санта-Монике, который был краеугольным камнем их совместной истории и мифологии, и в голове у нее что-то щелкнуло, она поняла; воспоминание словно ударило ее, она вздрогнула в объятиях Наоми, высвободилась и медленно отошла к кухне, чтобы взглянуть на подругу со стороны.

– Дело не только в твоем французе, – сказала Юки, вновь покачав головой. – Не только в этом профессоре, убийце и людоеде.

Юки нервно теребила один из своих ноготков, покрытых белым перламутровым лаком, поверх которого были наклеены аппликации в виде черных розочек. Одна из розочек уже частично отвалилась, и Юки пыталась соскрести остатки. Наоми еще раньше заметила, с какими предосторожностями подруга натягивала так ею любимые узкие перчатки.

– За несколько дней мне не узнать всю его историю, нужно больше времени.

– Всю вашу интимную историю, ты хотела сказать! Этот безумец и тебя свел с ума!

Поначалу Наоми хотела увлечь Юки своей токийской авантюрой и поплатилась, ведь Юки получила право ее критиковать – конечно, из лучших побуждений, искренне опасаясь за судьбу подруги, но было тут и другое – вечное их с Юки соперничество, профессиональная ревность, которая прорывалась наружу и жалила ни с того ни с сего – защититься ты не успевал.

Наоми отвернулась и снова принялась укладывать вещи.

– Он удивительный человек. Очень милый, чуткий.

Юки ходила взад-вперед по кухне.

– Наоми, боже, боже… Я ведь даже не увижу твое тело в мешке. Только десяток пакетов на молнии в морозилке.

– Юки, давай без драм. Он вовсе не исчадье ада. Просто человек, однажды совершивший нечто из ряда вон выходящее, оттого что любил страстно и был одержим.

Юки остановилась. Она, кажется, прекрасно понимала язык телодвижений Наоми и без всяких слов знала, что уже случилось, что произойдет дальше и чем все закончится.

– Ты уже спала с ним, да? Провела в его доме всего одну ночь и уже переспала с ним! Это ж надо!

– Ты не поймешь, – сказала Наоми, не оборачиваясь. – Не сможешь. Не поймешь, пока не прочтешь мою статью. Все, что я делаю, я делаю ради нее, это ты упускаешь из виду. Ради этой статьи. Ради этой истории. Она невероятная, и она только моя.

– Ну надо же. Я поражена. А Натан тоже так работает? Вы обмениваетесь впечатлениями после? Разбираете своих героев по косточкам? Смеетесь над ними?

Наоми и правда рассмеялась, по-прежнему стоя к Юки спиной.

– А знаешь, неплохая идея. Пожалуй, я позвоню ему.

Натан бродил по зеленым, тенистым улочкам Форест-Хилла и – невероятно! – беседовал с Наоми. Стояла жара, асфальт покрылся пятнами солнечного света.

– Гуляю по улице. Просто необходимо было выйти из этого дома.

– Знакомое чувство, – ответила Наоми. – Проблема в том, что, когда я выхожу из дома, я оказываюсь в Токио.

Ее голос звучал безмятежно – слишком безмятежно, и Натана это отнюдь не успокаивало. Так говорят, устав от долгих любовных утех. Мысль плавала у кромки сознания, Натан не собирался ее формулировать, но мысль не уходила, грызла его. Ну и пусть грызет своими острыми желтыми зубками. Все равно Натан не мог ее выразить. Ведь это Наоми нарушила в конце концов тупиковое гробовое молчание, воцарившееся после оглушительной ссоры по спутниковому телефону и долгих часов, которые Натан провел в попытках связаться со своей подругой – писал письма, эсэмэски, звонил и оставлял сообщения в соцсетях.

И вот как она его нарушила. Сообщила Натану, что ненавидит его, малодушного слабака, и никогда не простит. Что он смертельно ее ранил, искалечил, изуродовал ее любовь, а уж про венерические заболевания она вообще молчит. Что его спасло только одно: она намерена извлечь выгоду из всей этой жалкой истории и вообще из их отношений, да-да. А он бы должен страдать, и страдать бесконечно, как велосипедист на адской трассе горного этапа “Тур де Франс” hors catégorie[21]– может, на Мон-Венту или Коль-дю-Турмале, – со всех сторон теснимый страшными фанатами в диких костюмах, свистящими ему вслед. Конечно, говоря это, Наоми думала об Эрве, его карбоновом велосипеде и обтягивающих велосипедных шортах с лямками и накладкой из суперсовременных дышащих материалов в промежности, о его искривленном болезнью Пейрони пенисе – эх, надо было переспать с Блумквистом, какая досада! – ведь все, что она знала о велогонках, она знала от него.

И еще одно, призналась себе Наоми, могло склонить ее к примирению – электронное письмо Натана, где он обещал поведать о таинственной и просто невероятной связи между Ройфе и Аростеги; здесь наверняка крылось нечто аппетитное и питательное, ведь Натан был недостаточно хитер и находчив, чтобы просто-напросто все выдумать. И вот Наоми снова с ним разговаривала.

– Говоришь, что твой убийца-людоед Аростеги оказался куда более здравомыслящим, чем можно было подумать, – говорил Натан, – а вот я должен сказать, что мой респектабельный пожилой доктор – законченный псих. Парадокс!

– Правда, что ли? – Наоми лениво и соблазнительно, по-кошачьи потянулась. Или так представилось Натану. – Класс! А я боялась за тебя.

– Боялась? В самом деле?

– Боялась, из твоей затеи с Ройфе не выйдет ничего интересного. Но нет. Это классно.

– Не уверен. Он, по-моему, помешанный. Неужели когда-то он в самом деле был врачом? Трудно поверить. Может, у него Альцгеймер?

– Что же такого безумного он делает? – спросила Наоми, а потом сказала еще несколько слов, но начались помехи, и Натан услышал только кваканье.

– Ты пропадаешь. Слышишь меня? Пришлю тебе фотографии. Фотографии пришлю.

Но Наоми уже пропала – “Разговор завершен”. Натан подошел к дому Ройфе и нажал кнопку звонка, уж больно скромного для шикарной входной двери – черный пластиковый кубик с белой клавишей, спрятанный за наличником из искусственного камня. Кнопка засветилась, однако из глубины герметичного дома-мавзолея Натан не услышал ни звука. Наконец дверь открыла Чейз.

– Привет, Натан. Забыли ключи?

– Хм, у меня нет ключей.

– Если собираетесь здесь жить, вам нужны ключи.

Тело Чейз, как всегда, почти полностью скрывала одежда – расклешенные шелковые брюки, блуза с длинными рукавами и воротником-стойкой, замшевые ботинки. Интересно, скоро она начнет носить рукавицы?

– Да, это… было бы неплохо…

Повисла неловкая пауза. Чейз улыбалась, но не двигалась с места, умышленно загораживая вход.

– …иметь свои ключи…

Снова пауза.

– …от вашего дома.

Никакой реакции. Может, Чейз всегда так встречает гостей у входной двери? Натан решил радикально сменить тактику.

– Хотите прогуляться со мной?

– Ой, нет, я не могу, – сказала Чейз беззаботно. – Я на карантине.

– Vraiment? Il s’agit d’une maladie sérieuse?[22]

Улыбка Чейз исчезла, но больше на ее лице ничего не отразилось, и дверь захлопнулась у Натана перед носом. Вскоре приехал Ройфе на древнем “кадиллаке-севиль” девяностых годов, припарковался на подъездной аллее, вышел из автомобиля с теннисной ракеткой в руке и обнаружил Натана, сидящего на ступеньках крыльца.

– Что, захлопнул дверь и остался снаружи? – крикнул доктор, шагая напрямик через газон, и задорно рассмеялся. В элегантном тренировочном костюме “Пума” щуплый Ройфе выглядел стройным и подтянутым.

– А я и не был внутри.

Взойдя по ступеням портика, Ройфе продемонстрировал бэкхенд – ракетка нахально просвистела у самого лица Натана.

– А госпожа хозяйка тебе не открыла?

– Я заговорил с ней по-французски – похоже, зря, – и она захлопнула дверь у меня перед носом.

Лицо доктора омрачилось, но лишь на мгновение.

– Да уж, хватило у тебя ума… Вот те раз! Зачем ты это сделал?

– Она рассказала мне, что училась в Сорбонне. Комплексовала из-за своего французского. Я решил застать ее врасплох, немного встряхнуть. Встряхнул, видимо. Я правда сделал что-то не то?

– Ну, французский напоминает ей о прошлом, а никаких напоминаний о прошлом на данном этапе лечения быть не должно. Фрейдистам вход воспрещен!

Ройфе шлепнул Натана по спине, предварительно перехватив ракетку Prince EXO3 левой рукой. Натан встал, пожал плечами:

– То есть я облажался? И теперь меня выгонят с ранчо?

– Да что ты! Мы выдадим тебе собственные ключи. Ну? Наверное, от такого журналисты кончают во сне? Ключи от королевства! Надеюсь, ты не злоупотребишь этой привилегией. А то знаю я вас, мальчишек, – хлебом не корми, дай порыться в чужих столах и нижнем белье.

После разговора с Натаном Наоми уснула. Она звонила с телефона Аростеги – необычайно длинной и тонкой японской “раскладушки” LG, чтоб не связываться с роумингом; сам профессор спал внизу на диване, Наоми поднялась в свою комнату и звонила оттуда. Натан, кажется, учуял Аростеги в ее голосе, и довольная Наоми легко погружалась в пространство сна, воздушного, как взбитые сливки.

Но теперь звякнул айпад – пришло электронное письмо, а она была весьма чувствительна к этому звуку и не смогла бы уснуть, не посмотрев, что там, мысленно заключив айпад в непроницаемую защитную оболочку. Он лежал на столе, до которого Наоми дотянулась, не вставая с постели и даже не пододвигаясь к краю. Девушка легла на спину, держа айпад над головой, и светящийся экранчик парил над ней, как добрый ангел, внушая необходимое спокойствие. Взглянув на панель оповещений, Наоми увидела, что это Натан прислал обещанные фотографии. В теме письма значилось: “Шокирующие нереальные фото… и не только!”

Наоми посмотрела превьюшки и растерялась; села, положила айпад на колени, чтобы работать с фотографиями. Кто эта молодая красивая женщина, которая стоит на коленях у детского столика, заставленного игрушечной чайной посудой? (Наоми сразу бросилось в глаза, что сервиз американский, в лучшем случае подделка под английский; она все больше осваивалась в закрытом японском мире, и неяпонская чайная посуда вдруг показалась ей невидалью – это порадовало Наоми: в ней явно происходила социокультурная метаморфоза à l’Arosteguyenne[23].) Но чем занята женщина на фотографиях? Играет в маленькую девочку? Фото в среднем разрешении Натан скомпоновал в три папки и сопроводил комментарием: “Это Чейз Ройфе, дочь доктора Ройфе. Говорит, что училась в Сорбонне у Аростеги совсем недавно, около года назад. У нее, пожалуй, нашлась бы для тебя парочка лаконичных фраз. Не хочешь показать своему новому дружку? Может, он ее узнает? Чую, она может произвести впечатление. А если нет, виной тому только твои прекрасные глаза!”

Вот он, механизм любви и мщения в действии – Наоми немедленно запаниковала, уязвленная предпоследней фразой. Очевидно, Чейз Ройфе произвела впечатление на Натана, и – если принять во внимание ее красоту, обнаженное тело и (давайте уж говорить честно) сумасбродство, на которое Натан всегда был падким, особенно если оно не сопровождалось активным саморазрушением, – Наоми сомневалась, что впечатление это чисто интеллектуальное. Стало быть, биохимическое впечатление, то есть худшего сорта. Но какого рода сумасбродство имеет место?

Самые острые аналитические инструменты были пущены в ход, и выводы оказались неутешительными. Наоми ощущала фотоаппарат в руках Натана, как в своих собственных, и ощущала, как по мере продвижения от общих планов, снятых короткофокусным широкоугольным объективом, к широкоугольным крупным планам, а затем и длиннофокусным интимным макроснимкам эта женщина, эта Чейз Ройфе, все больше привлекает Натана: фотографии были совершенно объективным документальным свидетельством, доказательством любви или по крайней мере сексуального влечения, если не одержимости. Ракурсы, углы съемки поведали Наоми всю историю: сначала ты заинтересовала меня только мимоходом, но теперь я, можно сказать, заинтригован, хотя и начинаю тебя бояться, а сейчас я приближаю тебя и немного нервничаю (снимки получаются очень сумбурными, никакой композиции), но ты хотя бы подпускаешь меня близко и не выказываешь недовольства, и вот ты словно приглашаешь меня рассмотреть твое лицо и тело, и я уверенно нахожу ракурс, который продемонстрирует твою пугающую красоту и возбуждающую таинственность в самом выгодном свете… К концу адского портфолио Натан буквально ползал по лицу и телу Чейз – великолепному подтянутому телу, покрытому… чем? Экземой? Укусами москитов? Мошек? Может, она купалась голой в озерах на равнине Канадского щита? И что такое она ест? Непонятно. Микроскопические ссадины неизвестного происхождения и попытки Натана во всех подробностях запечатлеть, как рука Чейз кладет что-то в рот, – больше Наоми ничего не видела.

Наоми бросила айпад на постель. Натан наверняка переспит с Чейз в самое ближайшее время и тоже скажет: я спал с ней из жалости. А может, эта история станет иллюстрацией нового подхода – журналистской работы с погружением. Наоми, удивляясь сама себе, рассмеялась. Конечно, Натан знал, что она спала с Аростеги, а значит, они перешли на новый, захватывающий уровень игры и теперь впишут в жизни друг друга своих новых любовников. И поглядите, какой эпический размах у этой игры: насколько Наоми понимала, Чейз спала с Аростеги – и Селестиной! – и то, что Натан узнал от Чейз, может пролить свет на семейную сагу Аростеги.

Натану, очевидно, не терпелось и ее приобщить к семейству Ройфе, и все это могло привести к какому-то опасному и будоражащему финалу. Наоми вытянулась на постели, широко раскинув руки и ноги, принимая и боль, и совершенную открытость и осязая всем телом тоненький хлопчатобумажный халат-хаппи, который дал ей Аростеги. Халат с весьма замысловатой эмблемой темно-синего цвета в виде решетки протерся по краям, и, ощущая кожей его неведомую судьбу, Наоми вообразила, что такой халат мог бы носить Сэмюэл Беккет в последние дни своей жизни, когда переселился в унылый казенный приют для стариков Le Tiers Temps (“Третья ступень”) – Беккет называл его “домом старого пердуна”, а в углу его комнаты пыхтел дыхательный аппарат, – это название наводило на мысли об отчаянии и бедности, в японской же интерпретации означало радость и свободу. Ари сказал, что нашел халат здесь, в доме, засунутым в оконную раму для защиты от сквозняков. Образ Беккета тотчас вернул мысли Наоми к Натану, ведь кроме него с ирландским драматургом Наоми ничто не связывало. Однажды Натан упросил ее прочитать свою статью “Последняя лента Беккета”, посвященную последнему году жизни писателя, – после того как они вместе посмотрели на DVD “Последнюю ленту Крэппа” дублинского театра Гейт с Джоном Хёртом; и Наоми понравилось, что память Крэппа – это магнитофонная лента, ведь ее тогда уже очаровало искусство фотографии, способное безжалостно манипулировать человеческой памятью. Для Наоми Беккет был прежде всего волосами, носом, скулами, бровями – ушами! – потрясающим фотошедевром. Она села и схватила айпад; ей хотелось ответить Натану, описать все, о чем она сейчас думала, через океан, через континент дать и ему почувствовать зловещую наэлектризованность, встряхнуть и его, внушить неуверенность, напугать – но вместо этого она просто загрузила фотографии для удобства в Photosmith, после чего встала и крадучись спустилась вниз, сжимая айпад в руке, словно заряженный пистолет.

Футон на низком деревянном каркасе был разложен – нарочно, чтобы заниматься сексом, Аростеги в одной только французской полосатой рубашке в морских тонах – сине-белой, а-ля Пикассо, лежал на боку в позе эмбриона, и у Наоми вдруг подступил ком к горлу от яркого воспоминания об отце, его последних днях в торонтской больнице “Саннибрук”, когда, скукожившийся, желтый, короткими рывками он продвигался к смерти. В то же время ее позабавило, как не по-японски выглядит профессор в этом тесном пространстве – большой европеец с длинными руками, мощными волосатыми ногами и крепкой широкой грудью. Аростеги показал ей японское порно на ламповом телевизоре Sanyo с четырнадцатидюймовым экраном – кассету он вставил в массивный серебристый видеомагнитофон неизвестной марки. В главной роли снимался Шигео Токуда, порнозвезда семидесяти трех лет, человек с умилительно торчавшими вперед зубами, пучками редких волос на голове и трогательным сморщенным старческим телом, а пенис его оказалось сложно различить, поскольку в определенных местах изображение было размыто из соображений цензуры, рябило, как на полотнах Мондриана, и когда этот самый пенис двигался во рту или влагалище большегрудой девицы двадцати с чем-то лет, эффект получался просто завораживающий. Ролик назывался “Как не надо ухаживать за пожилыми: выпуск 17”, соответственно, дело происходило в доме престарелых. Аростеги, по его словам, купил эту кассету, чтобы плавно и с достоинством войти в сексуальную жизнь пожилых японцев, будучи уверенным, что никогда больше ему не придется спать с белой женщиной, и слава богу. Подтекст электронно-лучевого телесеанса был таков: Наоми ненароком воспрепятствовала стремлению профессора отвергнуть, насколько возможно, свою французскость и заменить ее азиатскостью – и здесь, конечно, подразумевался комплимент, но существовал еще и подподтекст, а именно: в постели старики очень даже конкурентоспособны, n’est-ce pas?[24]Наоми нашла Аростеги чрезвычайно привлекательным, еще впервые увидев в YouTube, и никаких доказательств ей не требовалось; а Шигео Токуда показался ей лишь забавным старичком, в некотором смысле близким Аростеги по духу. Наоми стала фотографировать спящего Ари айпадом, звук, имитирующий щелчок затвора, она отключила, почти всерьез беспокоясь, что даже бесшумная работа ее мысли может разбудить и разгневать профессора. А его гнева она боялась. Приблизившись к Аристиду, Наоми услышала тихий храп, замысловатый, неритмичный и оттого необъяснимо выразительный, будто Аростеги говорил через ноздри. Наоми подумала, не снять ли видео, поиграла этой мыслью, но снимать не посмела, хотя мысль о документальном фильме вместо статьи или книги приходила ей в голову. Наоми почти ощущала, как его носовая перегородка трепещет, словно язычок кларнета или сердечный клапан во время приступа мерцательной аритмии – вторая ассоциация снова перекликалась с последними днями жизни ее отца. Наоми сняла тело спящего профессора во всех подробностях. Подошла к изголовью дивана, намереваясь сфотографировать лицо Аростеги крупным планом, и тут увидела, что глаза его открыты и он наблюдает за ней.

Профессор зевнул, потянулся, приподнялся.

– Да, вероятно, снимок сдувшегося члена со следами засохшей спермы, принадлежащего скандальному французскому философу-людоеду, может представлять интерес, даже если фотографировать айпадом.

– Всего пять мегапикселей, но качество съемки хорошее, документальное. Для книги, наверное, другого и не надо.

Аростеги подобрал ноги, чтобы освободить место для Наоми, она села рядом.

– Кстати, о документалистике. Хочу показать тебе кое-что, – она помахала айпадом, – здесь. Или, может, сначала сделать чаю? Я, кажется, научилась управляться с твоими противными ржавыми конфорками.

– Во сне я имел тебя снова и снова.

– Ты очень сексуально храпел.

– Храпел?

Наоми постаралась как можно достовернее изобразить его храп. Удивился ли Аростеги тому, что храпел, или просто не знал этого слова по-английски? Храп профессора в ее исполнении чем-то напоминал издевательское хрюканье зеленой свинки из компьютерной игры Angry Birds, которую Наоми загрузила бесплатно в HD-качестве на этот самый айпад.

Аростеги засмеялся.

– Тебе нужно почаще воспроизводить звуковые эффекты. У тебя большой талант. Покажи мне сейчас то, что хочешь показать. Обычно я просыпаюсь с ясной головой, но ясность эта быстро меркнет, поэтому, наверное, лучше сейчас.

Он обнял Наоми одной рукой и, кряхтя, притянул поближе к себе; объятие Наоми не понравилось – не было в нем ничего французского или японского, скорее тихая безысходность; не вязалось оно с их отношениями, как их ни назови, напоминало скорее объятия отца и дочери с привкусом инцеста (может, что-то вроде этого Натан и имел в виду, говоря о “тематическом сексе”?). Аростеги сидел, расставив бедра, Наоми видела его пенис и яички, сама была голой под коротеньким поношенным халатом-хаппи, и эта сцена приобрела тот самый ультраизвращенный флер, который ей хотелось создать, показывая профессору фотографии Натана (они, конечно, произведут взрывной эффект, но какой именно?).

Она раскрыла экран и повернула его к Аростеги.

– Это снимки моего друга Натана. Он в Торонто, работает над своей статьей.

– Знаю этот город. Очень симпатичный. Дружелюбный. Я был там в 1996-м на Третьем всемирном энергетическом симпозиуме. Что за фотографии? Кто эта девушка? Красивые бедра. А что она делает?

Наоми методично листала фотографии, Аростеги только кряхтел и шумно выдыхал, словно все еще спал, пока не дошла до первого снимка Чейз крупным планом.

– Ари, ты ее не узнаешь?

Аростеги вытянул шею и прищурился, глядя на экран. Наоми пальцами растянула картинку, будто раздвинула невидимый верхний слой, и увеличивала ее до тех пор, пока упоенное лицо приоткрывшей рот Чейз не заполнило целиком окно просмотра. Аростеги дернулся, как от удара по голове, отпрянул, правой рукой больно сжал плечо Наоми. Затем встал, отстранился, чуть не оцарапав ей руки, и попятился прочь от дивана, гневно сверкая глазами. Наоми съежилась подобно пауку, в которого ткнули горящей сигаретой, но у нее хватило духу открыть приложение с голосовыми заметками, после чего она тут же успокоилась, абстрагировалась от происходящего и перешла в безопасное измерение профессионального наблюдателя, поместив Аростеги на поворотную платформу под увеличительное стекло как некий любопытный экземпляр. Профессор ходил взад-вперед, бормоча себе под нос, потом схватил темно-синие узкие вельветовые штаны, лежавшие на полу, рывком натянул на голое тело – трусов он, кажется, вовсе не носил. Экипировавшись, Аростеги сел у окна, выходящего на улицу, выпятил губы, будто про себя репетируя следующую фразу, и сказал:

– Кто этот твой друг, который прислал фотографии?

– Его зовут Натан Мэт. Он журналист. Живет в Нью-Йорке.

Аростеги покивал.

– Твой парень?

Наоми с деланым безразличием пожала плечами.

– Иногда.

– Итак, ты и твой парень. Классическая американская шайка журналистов.

– Ари…

– Зачем вам это? Откуда вы знаете Чейз? И что вы двое хотите сделать со мной?

Он произнес “Чейз” как “Чииз”, и мелодрама для Наоми едва не превратилась в фарс.

– Я ее не знаю. И не была уверена, что ты знаешь. Она находится у себя дома, в Торонто, с отцом, доктором Барри Ройфе. Он вроде бы лечит ее каким-то таинственным способом, а Натан приехал написать статью про них для медицинского журнала и живет в их доме. Чейз рассказала ему, что училась в Сорбонне у вас с Селестиной. Вот и все. Просто совпадение, и никакая мы не шайка.

Аростеги резко, отрывисто, но уже спокойно рассмеялся с влажным кашлем и, закашлявшись, видимо, вспомнил, что пора покурить. Профессор обошел комнату по периметру, отыскал бледно-желтую пачку с крышкой, на которой был изображен ярко-красный японский иероглиф, венчавший английскую надпись RIN, и скоро уже глубоко затягивался. Наоми удивилась, что он курит сигареты с пробковым фильтром. Смутил ее скорее стилевой диссонанс, чем разновидность табачного зелья (ведь сама она никогда не курила). Ему бы курить “Голуаз”, как Бельмондо в фильме “На последнем дыхании”, “Голуаз капораль” без фильтра в классической мягкой пачке цвета парижской лазури с логотипом в виде механического крылатого шлема, хотя, конечно, Аростеги решительно настроен превратиться в японца. Наоми очень захотелось сфотографировать пачку, даже издалека она видела, что красный японский иероглиф был оттиснут и на каждой сигарете прямо над фильтром. Потребительские импульсы, пристрастия и самоидентификация потребителя играли в социальной философии Аростеги первостепенную роль, и Наоми, анализируя психологию супругов, применяла к ним их же подход: выбор и предпочтения потребителя определяли и личность как таковую, и механизмы ее культурной интеграции. Наоми не сомневалась, что и сам Аростеги, пытавшийся – всерьез ли? может, только в ироничном ключе? – стать японцем, переходя на японские товары, осознавал это. Она наблюдала парадоксальную ситуацию с западной и японской традиционной одеждой; профессор был слишком горд, слишком чуток, чтобы превратиться в карикатуру на японца, упорно цепляющегося за традицию – если и становиться японцем, то в современной, прогрессивной версии, – поэтому трансформация осуществлялась посредством перехода к второстепенным товарам японского происхождения – сигаретам и еде.

– Да нет, я даже восхищаюсь тобой и твоим парнем Натаном. Новая, современная версия Les Liaisons dangereuses[25]. Вы пара, весьма характерная для информационной эпохи. Хороший сюжет, скажем, для книги.

– Не понимаю, о чем ты, Ари.

Наполнив легкие дымом, Аристид, кажется, успокоился, его гнев сменился сарказмом, и Наоми вздохнула с облегчением.

– Понимаю, это смешно, но тут не что иное, как совпадение. Натан познакомился с Ройфе из-за болезни Ройфе. Я говорила тебе, он заразился сам, заразил меня, а потом решил изучить этот вопрос. Так все и было.

– Неожиданное совпадение, значит. Хорошо. И оно повлечет за собой неожиданные последствия?

– Какие же, например?

Аростеги затушил сигарету в пепельнице на подоконнике, сложил руки, подумал немного, а затем вернулся к дивану и сел рядом с Наоми. Он спокойно взял айпад, лежавший у нее на коленях, подержал в руке.

– Можно, я их посмотрю? Фотографии Чейз, сделанные Натаном, добрым другом Наоми?

Взволнованная и слегка напуганная Наоми слабо, неуверенно кивнула, глядя на Аростеги расширенными от удивления глазами. Он наклонился к айпаду и принялся изучать фотографии – листал, увеличивал и рассматривал пристально, как эксперт.

– Что ты видишь? – спросила Наоми.

– Вижу, что Аристида Аростеги очень скоро уличат во лжи, поэтому он, пожалуй, расскажет все своей духовной матери прямо сейчас, – ответил профессор, не поднимая головы.

– Что за ложь?

– Да, именно это и нужно знать духовной матери. А процедура саморазоблачения ее не интересует? Например, священник, которого я знал в детстве, его преподобие отец Дроссос – страшный человек, – интересовался именно механизмом – одержимо и даже, пожалуй, болезненно. Конечно, по причинам объяснимым и весьма неприятным.

– Что ж, твоя бывшая студентка Чейз Ройфе в конце концов раскроет Натану твои секреты, он расскажет мне, а я – всему миру.

Аростеги взглянул на нее с благодарной улыбкой.

– Очень хорошо, другого от Наоми, духовной матери, я и не ждал. – Профессор положил айпад на обе ладони и протянул ей, чуть склонив голову, будто ритуальное блюдо или японскую визитку. – Но секреты уже раскрыты без всяких слов, и все они здесь.

– Детишек думаешь когда-нибудь заводить, а, Нат?

Они сидели рядом в замощенном необработанным камнем патио, обозревая сверху узкий длинный бассейн и затейливый, заросший, тоже выложенный камнем пруд – логово наглых карпов кои. За прудом стоял флигелек со сланцевой крышей, весьма аутентичный с виду – словно ему было лет сто, – а над ним возвышался безликий, унылый многоквартирный дом. Натан прикидывал, впрочем, без особого интереса, сколько жильцов следит сейчас за ними в бинокли и телескопы. Он слышал журчание маленького искусственного ручья или водопада, но не видел его со своего места, а сидели они под большим полотняным садовым зонтиком с тиковой стойкой, выраставшей из уплотненного прокладкой отверстия в центре стола, тоже большого и тикового. Маленькая беспокойная азиатка принесла им кофе, орешки и ягоды в мисочках.

– Понятия не имею, Барри.

– Ну постоянная подружка-то есть у тебя, м-м?

Солнце стояло в зените, пекло, и Ройфе нацепил сверху на очки поляризационные солнцезащитные накладки – еще больше, чем сами очки; нижней хромированной кромкой накладки врезались в дряблые щеки доктора.

– Типа того.

Ройфе теребил в руках шляпу Tilley цвета хаки с отверстиями для вентиляции – сгибал и разгибал поля, мял тулью, деформировал, надевал на голову, снимал.

– Что я слышу? Сексуальная амбивалентность? Знаешь, не так давно была мода – терапевты стали заниматься сексотерапией. Правильно ли это, не знаю, но только баловались этим вовсю. Психопатологию можно на раз определить. Я не стал в это встревать. А мои коллеги поимели много проблем. Потому что браки знай себе разваливались.

– Амбивалентность, точно. Но сексуальной я бы ее не назвал.

Голубика оказалась очень вкусная, а вот малина – мягкая, вялая и кислая.

– Не хочу обязательств, вот в чем проблема, по-моему. Не то что обязательств в отношении определенной женщины, скорее в отношении определенного будущего. Банальненько, короче, ничего необычного. – Натан покрутил диктофон, желая удостовериться, что уровень записи звука достаточный, ведь в разгар дня улица шумела вовсю. – А возвращаясь к психопатологии, хочу поинтересоваться, что у вас тут все-таки за дела? Вы вроде как мозгоправ у собственной дочери?

Ройфе фыркнул и налил себе еще кофе трясущейся рукой, расплескав немного на шляпу, которая лежала теперь рядом с его чашкой.

– Ну не нахал, а? Что ж, для начала расскажу, каков мой подход к отцовству. Я от природы аналитик. Я беспристрастный. Таким уродился, ничего не поделаешь. Это не значит, что я бесчувственный, хотя моя несчастная жена, царствие ей небесное, тут, наверное, поспорила бы. Но что бы ты делал на моем месте, скажи на милость? Мы отправили ее во Францию, мы с Розой, с самыми лучшими намерениями, как ты понимаешь, учитывая, сколько это стоило. Чейз выросла такой умной девочкой, и как-то больше ее тянуло к Европе. К Штатам она была равнодушна, не вдохновляли они ее. Отчасти из-за языка. Конечно, в Штатах и на испанском многие болтают, но ей же хотелось все по полной программе – поехать в страну, где на английском не говорят вообще и культура сформировалась на основе другого языка. А потом была тема с квебекским. Рассказывала она тебе про это?

– Рассказывала.

– Ясно. Короче, мы отправили Чейз во Францию, и постепенно она перестала звонить, потом перестала писать, а дальше совсем замолчала. Никаких известий. Потом умерла Роза – такой вот страшный сюрпризец. Большой и толстый. Вообще моя старушка была в отличной форме – об этом можем потом отдельно поговорить, вдруг да пригодится тебе для книги, а с другой-то стороны, может, и ни к чему. Так вот, Роза умерла, а я даже не знал, как сообщить Чейз. Тогда я связался с этим перцем Аростеги, и очень мне от него не по себе стало. Вот я и полетел в Париж ее искать и наконец-таки нашел с помощью одного паренька, студента Эрве Блумквиста – ну и имечко, еле выговорил, – ее однокашника. По-моему, Чейз с ним жила. Произошла с ней какая-то травматичная история, после чего она бросила отличную квартирку на Левом берегу, которую мы ей нашли, и переехала к этому Блумквисту. Наверно, норвежская фамилия или шведская, но мне он показался самым что ни на есть французом. Ну знаешь, такой хлыщ, притом с гонором, но в конце концов нормальным парнем оказался, помог мне. Словом, надо сказать, в общем и целом неплохой малый. Без него бы она точно пропала. Может, захочешь и с ним повидаться, узнать, как он смотрит на всю эту сорбоннскую заваруху. Для книги пригодится.

– Пожалуй. – Натан уже вбивал в свой айфон заметку насчет Блумквиста. – Еще раз, как правильно пишется его имя?

– Вернемся в дом, и сообщу тебе все в подробностях. Я и сам не большой грамотей. Но где-то у меня записано. И его адрес с телефоном тоже. Уже год прошел, но кто знает. Возвращаясь к французскому: когда я забрал Чейз оттуда, она была натуральный псих, и все это – из-за языка, на котором она сначала говорила, потом не говорила, из-за французов и этих Аростеги (их оказалось двое – мужчина и женщина, муж и жена профессоры) – вроде бы говорили они ей на французском какие-то ужасные вещи и нанесли психологическую травму. А когда я спросил, что же такого страшного они могли говорить, Чейз сказала, мол, не помню ничего, они, мол, говорили на французском, а французский из ее головы улетучился – “изгнан”, она сказала, “изгнан из моей головы”, то есть вообще весь французский, поэтому она ничего не помнит. А потом начались странные штуки, эти ее дикие ритуалы, когда она впадает в транс и сама себя ест, в общем, вся эта ерунда, ты и сам видел, и я не могу понять, хоть убей, при чем тут страшные французские слова, которые она слышала. Ну вот, примерно так и обстоит дело. Загадка, спрятанная в непостижимость, или как там говорится. Так-то оно с детишками. Намного сложнее, чем можно подумать. Поэтому я тебя и спросил.

– Барри, в связи с патологией Чейз вы говорили об “экспериментах”. Что вы имели в виду? Какова все-таки ваша методика лечения?

– Меня теснят по всем фронтам, мальчик мой. И с самых неожиданных сторон, уж поверь.

– Например?

– Ну вот, например, эта мансарда на третьем этаже – там Чейз полностью хозяйка. Я вообще-то для нее этот дом купил, да-да. Роза тут не жила. Мы всего год как сюда переехали. Купил со всей мебелью, люстрами, светильниками и прочим, что здесь поставили, чтобы дом покупателям показывать. Как же это называется? А, вот – для демонстрации. Когда увидел, в каком Чейз состоянии, то понял, что нам нужно собственное большое жилье, а квартирка в центре, на побережье, где мы жили с Розой, была слишком маленькая, замкнутое пространство. Риелторы даже не поверили сначала, думали, я шучу, а я сказал: особого вкуса у меня нет, и мне все тут нравится. Одна дамочка со мной спорила, говорила, что эту обстановку они арендовали и она самая простая – нарочно, чтобы не отвлекать внимание от самого дома и внутреннего пространства. Но я на них поднажал, и они согласились, потому что дом этот у них подвис, целый год продать не могли.

Ройфе замолчал и осторожно отпил чуть теплого кофе, вдруг погрузившись в задумчивость. Натан ждал продолжения, но доктор, видимо, посчитал, что ответил на вопрос.

– Барри, так мы говорили о вашем необычном методе лечения.

– Ах да. Мне удалось как-то поговорить с Чейз насчет того, чем помочь ее проблеме, которую она вообще-то никогда не признавала, и тогда она сказала: “Есть одна штука – 3D-принтер. Мне бы хотелось такой, просто для развлечения. Он, наверное, помог бы мне расслабиться”. Так и сказала – “расслабиться”. С тех пор это стало нашим кодовым словом и означает “вылечиться” или, может, “подлечиться”.

– Она говорила про 3D-принтер. Сказала, что покажет его мне.

– Да? Тогда это будет исключительный случай. Мне она никогда не показывала, что там с ним делает, должен сказать. А увидишь ты адскую машинку, черт возьми. Не дешевку, нет. Она настояла, чтоб был самый лучший, а потом, как я и говорил, когда на третьем этаже мы все обустроили и обставили по ее желанию – три комнаты и ванную, не показала мне, что она там с ним делает в своей мастерской, как она называет. Буквально закрыла дверь у меня перед носом. Я мог, конечно, вломиться, но побоялся. Еще вошла бы в такой же непробиваемый ступор, как тогда, после Франции. Видел бы ты ее – лежала как бревно, закутавшись в одеяла, хотя на улице жара стояла, как сейчас. Сказала, значит, что покажет? Поздравляю, тогда ты тоже участвуешь в ее лечении. У нас будет два совместных проекта – Чейз и книга, к тому же в этом случае ей не придется иметь дела с кой-какими папиными заморочками.

Натан вовсе не испытывал желания вникать в папины заморочки, однако догадывался, что причины у них самые глубокие и мучительные.

– Ого! Это уже напряжно, доктор, вам не кажется? Я ведь просто журналист.

– Крутые времена, сынок. Чуешь? Приходится напрягаться, напрягаться до предела. Я, еще когда во второй раз тебя увидел, понял: этот парнишка готов изменить свою жизнь, совершить прорыв. Вот это он и есть, прорыв. Куда только, не знаю.

– Захочет ли вообще Чейз иметь со мной дело? Дверь у меня перед носом она уже захлопнула.

– Просто больше не говори с ней на французском. И все будет нормально. Ты ее вроде как заинтересовал. После Парижа она вообще ни с кем не общалась.

– Вы слышали про книгу Le Schizo et les langues?[26]Написал ее на французском один американец, Луис Вольфсон, – шизофреник, который не мог выносить, когда говорили на английском, и сам не мог говорить, и полностью изолировал себя от этой языковой среды. Разговаривал на других языках, в основном на французском. В его случае заморочки были мамины.

– Ну вот, что я говорил? Судьба послала мне спеца, и это ты, мальчик мой.

“После этого диагноза мы перестали фотографироваться. Каждый кадр был лживым. Каждый был напоминанием о жизни уже закончившейся, фотографией смерти. По сравнению с невинными снимками первых лет совместной жизни, фотографии Селестины, которые я сделал… после всего… они честные, в них нет предательства, лжи, лукавства. Они жуткие, но правдивые”.

Диван опять сложили, и Наоми, теперь облаченная в трико и флисовую толстовку Roots с молнией, захватила его, соорудив баррикаду из всех своих электронных приспособлений; открытая крышка “Макбука” закрывала ее, как щит, на котором горел логотип “Эппл” – оберег для защиты от Аростеги, сидевшего по другую сторону низкого стола, провалившись в вельветовое коричневое кресло-мешок. С самого начала Наоми записывала Аростеги на диктофон, сохранявший звук без сжатия – в формате WAV, – файлы, конечно, получались тяжелые, зато прекрасно сохранялись все оттенки звучания; для расшифровки вполне подошли бы и MP3 с потерей качества, но ей хотелось иметь хрипловатый голос Аростеги в самом высоком разрешении, ведь Наоми рассчитывала как минимум на радиопередачу, если не на документальный фильм. Сейчас, правда, она прокрутила отрывок из исповеди профессора на “Макбуке” – колонки дребезжали, звук выходил плоским, но и этого хватило бы, чтобы упечь Аристида за решетку. Nagra стоял на столе рядом с Аростеги, голубые светодиодные индикаторы модуляции подрагивали в унисон далеким уличным шумам и будто ждали, когда профессор заговорит. Разумеется, он сидел не просто так, а пил чай и курил японскую сигарету, обдумывая ответ, с очаровательной задумчивостью прихлебывал из чашки, вдыхал и выдыхал дым. Наконец Аростеги взглянул на Наоми и улыбнулся нарочито робкой, обаятельной улыбкой.

– Пусть моя духовная мать простит меня. Я ее недооценил. Приравнял к массмедиа, которые из банальной, мещанской истории моей жизни с несчастной, смертельно больной Селестиной выжимают только легко перевариваемое сырье. В рубриках “Наша жизнь” онлайн-газет столько статей и блогов, изобилующих синтетическими эмоциями, прозаическими деталями и описаниями жутких симптомов всех существующих болезней и даже несуществующих. Мы с Селестиной понимали, что постичь суть этого феномена – интернета – необходимо, потому что интернет и потребление слились, превратились в одно целое, хотя в определенном смысле мы рассматривали Сеть как проклятие, нечто губительное для загадочной, замкнутой на самой себе и, да, неминуемо снобистской индивидуальной личностной среды, которую мы столько лет культивировали. Но в то же время мы осознавали: интернет нужен нам, чтобы понять современного человека в его основе, понять, что он представляет собой на самом деле, ведь мы потеряли с ним связь – общаясь со студентами, мы это ясно поняли, – и мы использовали интернет в том числе для того, чтобы исследовать, как другие, нормальные люди исполняют роли, подобные нашей.

Он глубоко затянулся, и были в этом движении невыразимые драматизм и ирония, или так истолковала его Наоми. Ее ввели в заблуждение, обманом склонили заняться сексом из сострадания, и Наоми чувствовала себя оскорбленной, но в то же время торжествовала и предвкушала эксклюзивный материал, которого ни в каком интернете не накопаешь. Без сомнения, именно фотографии Натана – хотя значение их по-прежнему оставалось неясным – подкосили профессора, а это означало, что Натан и Наоми по-прежнему команда, может, и не такого масштаба, как супруги Аростеги, но замечательно уникальная в своем роде, и, может, она даже поощрит Натана переспать с Чейз Ройфе, если он еще не переспал, чтоб заострить параллелизм. Эта мысль взбудоражила Наоми, и где-то внизу стало мокро.

Аростеги, кажется, снова ушел в свои мысли, и Наоми по привычке включила следователя.

– Ари, давай начнем с главного. Доктор Чинь говорила правду? У Селестины не было рака мозга или рака чего-нибудь еще?

Все еще блуждая по неведомой местности, расположенной в его черепной коробке, Аростеги ответил, не поднимая глаз, будто и Наоми гуляла там вместе с ним.

– Да, насчет этого доктор Чинь не лгала.

– Тогда… почему же Селестина Аростеги мертва? Что ее убило?

– Как-то Селестина проснулась среди ночи. Потрясла меня за плечо, разбудила. А когда увидела, что взгляд мой и сознание просветлели, произнесла суровым охрипшим голосом: “Мы должны уничтожить культ насекомых”.

Аростеги поднял голову и взглянул на Наоми, но она поняла, ощутив холод в глубине живота, что на самом деле смотрит он на Селестину.

– Она будто нажала на спусковой крючок и произвела ужасающий выстрел мне в голову прямо из своего рта.

– Не поняла, к чему отсылка.

Аристид рассмеялся, теперь он смотрел на Наоми.

– У тебя, стало быть, спусковой механизм не срабатывает. Потому что ты, очевидно, не читала одно известное эссе.

Теперь он произвел ужасающий выстрел ей в голову прямо из своего рта: спусковой механизм Наоми срабатывал, когда ее уличали в невежестве, в поверхностности. Вот Юки, например, даже кичилась своим скудоумием, умела распространить оболочку на внутреннее содержание – отделанный натуральным шпоном стол и сам превращался в деревянный, – и так же поступали все люди ее возраста и круга, ведь если ты слишком много знаешь, слишком сознателен и образован, ты подвержен особым формам страдания и тоски, и, того хуже, ты не крут. Но то Юки. А для Наоми выяснить, что она незнакома со знаменитым эссе и даже не подозревала о его существовании, было мучительно. Но удивительное дело: о чем бы ни шел разговор, если Наоми и не знала этого, то могла вообразить, вот что всегда ее спасало – проворство и ловкость ума, не знание как таковое, но интуиция и фантазия.

– Наверняка его можно найти в Сети. Как оно называется?

Аростеги затушил уже и так почти погасшую сигарету и сразу закурил следующую.

– Эссе называется “Разумное уничтожение культа насекомых”.

Наоми с бешеной скоростью набирала в строке поиска. Да, вот оно. Вебер. Капитализм. Ватикан. Лютер. Энтомология. Сартр. Консьюмеризм. Беккет. Северная Корея. Апокалипсис. Забвение.

9

Спусковым механизмом был культ груди – текучего участка плоти, предназначенного, чтобы питать и созидать новую плоть. И была определенная грудь – очаровательная левая грудь Селестины, полная, вернее, наполненная, но не молоком, не железой, а жужжащим свирепым роем насекомых всевозможных видов и конфигураций. Да.

– Моя левая грудь – бурдюк с насекомыми. Не знаю, зачем она выросла, мне очень хотелось бы… отделить ее. А ты можешь потом ее съесть. Она ведь так тебе нравится.

Мы тогда приехали на Каннский кинофестиваль, нас пригласили в качестве членов жюри – тех двух его членов, которые не занимаются кино профессионально. За год до этого приглашали американского оперного певца и разработчика компьютерных игр. Уединившись на шикарной вилле, расположенной в горах, что окружают Канны, мы с девятью другими членами жюри, включая президента, сербского актера Драгана Штимаца, должны были не спеша и в самой произвольной форме рассуждать о современном кинематографе и обществе, поедая самые изысканные блюда и гуляя в самых пасторальных садах. А потом сесть вокруг грандиозного стола в шикарном зале и проголосовать за победителей в разных номинациях. Двадцать два фильма претендовало тогда на “Золотую пальмовую ветвь” и другие премии, весьма желанные и присуждаемые только после тщательного рассмотрения.

Говорили, что вилла принадлежит русской графине девяноста трех лет, бывшей красавице, которая скрывалась теперь где-то на территории, пряталась, не желая показываться на глаза, но трепеща от того, что возбуждение, сопровождавшее суд над искусством, наполнило ее комнаты. И вот однажды в помещении у входа в бассейн, помпезном до нелепости – в русском духе, в раздевалке, выложенной изразцами, достойными Эрмитажа, Селестина взяла мою голову, притянула к своей обнаженной левой груди и сказала дрожащим от ужаса голосом:

– Слушай!

Я слушал. И слышал учащенный стук ее сердца.

– Опять тахикардия, – сказал я. – Как ты думаешь, пройдет? Может, принять таблетки?

Страх изуродовал лицо Селестины, признаюсь, смотреть на нее было невыносимо, редко я видел ее лицо таким. Она сжала свою грудь, потрясла, словно мешок с вишнями.

– Энтомология. Бурдюк с насекомыми. Они там, прислушайся. Им хотелось бы выбраться наружу. Особенно перепончатокрылым. Они не любят закрытое пространство. Удивительно, конечно, ведь моя грудь все равно что осиное гнездо, и им должно бы быть там уютно.

Селестина давила, мяла грудь ладонями, тогда я осторожно взял ее за запястья и опустил ее руки к бедрам. Лицо Селестины разгладилось, она вздохнула и тихонько рассмеялась.

Никогда она не говорила ничего подобного. Я был потрясен и напуган. Селестину, казалось, хватил какой-то необычайный удар, и ее изменившееся лицо могло служить тому подтверждением. Напрягся я тоже необычайно, потому что в скором времени все члены жюри во главе с президентом фестиваля уже должны были собраться у того самого стола, спокойно поговорить, подискутировать, а потом приступить к ожесточенной процедуре голосования. Я попробовал превратить все в шутку, в маленький импровизированный перформанс.

– Я понял. Это твой отклик на северокорейский фильм, да? Он так глубоко вошел в тебя, в твою грудь, в твою леворадикальную красную грудь.

Я знал, фильм произвел на нее сильнейшее впечатление и уже потревожил спящих марксистских собак, обычно не покидавших французской интеллигентской конуры. Но она закричала на меня, застонала, и я перепугался, как бы жюри кинофестиваля не превратилось в суд присяжных и не приговорило нас к пожизненному заключению на царской вилле. Однако к нам никто не пришел. Мы слышали много криков, визгов, споров и даже жутких стонов накануне вечером, и ночью, и тем воскресным утром – а вечером нам предстояло определить palmarès[27]. Что тут скажешь, кинематографисты – вспыльчивые творческие натуры.

Так вот, про эссе. На самом деле это было письмо мне, признание, которое она могла сделать, только опубликовав в парижском журнале “Сартр”, и никак иначе, хотя я и говорил: не надо. Это слишком интимное, говорил я. Но она сказала: “Философия вообще вещь интимная, самый интимный акт мышления”. Итак, “Разумное уничтожение культа насекомых”, эссе Селестины Аростеги. Те, кто был тогда в жюри, наверняка увидели связь. Северокорейский фильм назывался “Разумное использование насекомых”, и в своем эссе Селестина признается, что он действительно спровоцировал удар – судьбы? – однако сообщает, что ощущение отторжения груди, как-то связанного с насекомыми, развивалось у нее не один год и приводило в ужас, поэтому она ни с кем не могла обсуждать эту тему – ни со мной, ни со своим обожаемым терапевтом. Дальше она описывает сцену голосования за претендентов на “Пальмовую ветвь”. Президент попросил членов жюри написать название фильма, за который они голосуют, на листе бумаги – особой, с оттиснутой эмблемой золотой пальмы – и передать ему. Увидев листок Селестины с названием северокорейского фильма, он достал из кармана зажигалку для сигар и поджег его, бросив в пепельницу, которую приносил каждый день в конференц-зал Дворца фестивалей, а теперь принес и на виллу в знак неповиновения запрету курить в общественных местах.

– Взять с собой девятимиллиметровый пистолет я не мог, – сказал президент с характерной, сочащейся сарказмом улыбочкой, – так что ограничимся этим.

Представитель организаторов фестиваля – человек из артистической среды, направленный к нам, чтобы удостоверить легитимность процедуры голосования, пришел в ужас от такого варварства и сделал президенту вежливое замечание. Но тот не испугался.

– Если этому присудят “Пальмовую ветвь” или вообще что-нибудь, я уйду с поста президента и всем расскажу, почему это сделал.

Он посмотрел на Селестину. Все отразилось в его взгляде – и угроза, и насмешка, и злость, и ненависть к женскому полу вообще. Я тоже сидел там, конечно. Я не собирался голосовать за северокорейский фильм, но о своем выборе еще не объявил.

Был в нашем жюри пожилой, сердитый кинорежиссер Бак Мун Мок, высланный из Северной Кореи, явно враждовавший с режиссером северокорейского фильма, который участвовал в конкурсе. Этот Бак Мун Мок делал все, чтобы не дать своему земляку, оставшемуся на родине, выиграть приз, и почти в открытую настраивал членов жюри против него. Старик посмотрел на меня и беспомощно, в отчаянии простер ко мне руки. Переводчицей при нем состояла робкая молодая испанка Иоланда с прямыми, коротко стриженными черными волосами – она, вероятно, стремилась походить на кореянку. Даже в складке ее губ угадывалось что-то корейское. Иоланду явно смутили слова Бак Мун Мока.

– Вы философ, – перевела она, но потом остановилась и испуганно посмотрела на корейца, взглядом умоляя его взять свои слова назад и сказать что-нибудь другое. В ответ на такую наглость режиссер взял карандаш – нам всем выдали карандаши и блокноты (так старомодно и очаровательно) – и дважды злобно ткнул им в ее изящную обнаженную ключицу. И хотя на конце карандаша был ластик, на коже Иоланды тут же проступило пылающее красное пятно.

Переводчица снова посмотрела на меня круглыми испуганными глазами и с виноватым видом продолжила:

– Вы философ, и эта ваша жена, мясная собака, тоже философ. Вы оба профессиональные философы, что бы там это ни значило. Так объясните этой суке, что и сам фильм, и даже его название – “Разумное использование насекомых” – не имеет никакого отношения к философии, к искусству, а только к политическому режиму, причем самому худшему – авторитарному. И присудить этому мерзкому, опасному фильму приз – значит заточить искусство кинематографа в стенах политической конъюнктуры.

– “Мясная собака”? – переспросил я у Иоланды. – Он так и сказал? И “сука”?

– Да, он пробормотал это себе под нос. – Голос расстроенной переводчицы дрогнул, в глазах блеснули слезы. – Для начала я убедилась, что правильно его поняла. Потом попросила еще раз обдумать свои слова. Но он повторил то же самое, уже громко.

А потом Иоланда пояснила по-прежнему дрожащим голосом, но уже педагогическим тоном (она получала сертификат на право преподавания во Франции):

– В Корее мясных собак называют nureongi или hwangu, что означает “желтая собака”. Таких не пускают в дом. А “сука” – это собака женского пола.

Он не был тщедушным, этот Бак Мун Мок, но был надменным, а потому никак не ожидал нападения и не успел отреагировать. Брать камеры, фотоаппараты или сотовые телефоны в наше уединенное убежище не разрешалось, поэтому ни фото-, ни видеосвидетельств того, что я делал в приступе гнева, не осталось, зато результат – сломанный нос Бака, синяки под глазами и рассеченную нижнюю губу – как следует зафиксировал фотограф из отделения полиции, вызванный на виллу. А Селестину происходящее вовсе не трогало, она сидела с отсутствующим видом, будто находясь под наркозом собственных впечатлений от “Разумного использования насекомых”, которые, раскручиваясь, проникали все глубже. Говорить о последующем громком и аппетитнейшем скандале я не хочу, все подробности можно найти в интернете. Достаточно сказать, что процедура голосования завершилась весьма необычно, palmarès представлял собой традиционный паноптикум, а северокорейскому фильму присудили утешительную специальную премию жюри – за “изящную и зрелищную художественную провокацию”. Президент Драган голосовал против этого, хотя хлопал в ладоши от удовольствия, когда мы с Баком катались по полу, кричал на разных языках, что это и есть настоящее кино, и призывал остальных членов жюри присоединиться – безуспешно, впрочем. Бак тоже голосовал против премии – голосовал удаленно, из кабинета стоматолога в Кань-сюр-Мер, где ему экстренно лечили передний зуб, расшатавшийся после того, как я тогда в зале приложил его лицом об пол – точную копию мозаичного пола в Зимнем дворце. Когда я схватил его за волосы и потянул к массивной ножке стола для голосования из черного дерева, на мозаике образовалась симпатичная лужица из крови, слюны и слизи, ведь расшатавшийся зуб рассек Бак Мун Моку десну.

Позже Бак уверял, что его неправильно перевели, что он глубоко уважает женщин, в особенности интеллектуалок вроде Селестины, и ему даже в голову бы не пришло называть ее такими словами. Иоланда потом приехала к нам в Париж; формальным поводом было участие в качестве свидетельницы в следствии по делу о причинении мною телесных повреждений, а эмоциональным – желание поплакаться, ведь работы на кинофестивале она лишилась и ее профессиональная репутация в среде переводчиков серьезно пострадала. В конце концов она легла в постель со мной и Селестиной и оказалась ласковой, трогательной, но страстной и сексуальной, чем, конечно, доставила мне большое удовольствие, и в другой раз Селестина тоже оценила бы это, но она по-прежнему пребывала в оцепенении. И только когда я заставил Иоланду описывать наши любовные игры в процессе на испанском и корейском в непристойных выражениях, Селестина немного оживилась.

Я вошел в Иоланду сзади – не в анус, как ты понимаешь, такого она не позволила, – а Селестина прижалась спиной к моей спине. Услышав, как Иоланда отрывисто выдыхает грязные слова, все громче и громче, Селестина повернулась, прислонилась ко мне сзади животом и, протянув руки над моими плечами, вцепилась Иоланде в волосы и ухватила за подбородок. Селестина поворачивала голову Иоланды, и перепуганной переводчице пришлось развернуться ко мне лицом, чтоб ей не сломали шею, а потом, уже глядя ей в лицо, Селестина сказала: “Так в чем же смысл названия? Можешь объяснить, что такое зловещее и губительное, как сказал Бак Мун Мок, зашифровано в нем? Я видела, как ты говорила с ним в залах Дворца фестивалей. Ты кокетничала с ним. Он должен был тебе рассказать”. Сначала Иоланда, понятное дело, растерялась, прежде всего потому, что Селестина говорила с ней на очень плохом испанском, но не в меньшей степени оттого, что уже была на грани ошеломляющего оргазма – в каком-то мавританском духе (но может, мне это только показалось), – а в процессе наших перемещений я выскользнул из нее, и теперь Иоланда лихорадочно терлась одним местом о мое правое колено – больное колено, которое заныло, как всегда, неожиданно, так что мне пришлось подставить ей левое.

В основном вся эта мелодрама, как я уже сказал, вошла в знаменательное эссе – знаменательное и потому, что вскрыло некие индивидуальные процессы, и потому, что содержит радикальный (а некоторые говорят “безбашенный”) подход к философии консьюмеризма. Сказанное Иоландой тогда, в постели, о северокорейском фильме не удовлетворило Селестину. Интерпретация Бак Мун Мока находилась в традиционном политическом русле: в фильме бедные крестьяне, сгибаясь под бременем ужасающей засухи – а живут они в герметичной фантазии на тему вневременной прото-корейской деревни, – вынуждены по приказу правителей восполнять свою низкобелковую диету насекомыми – вредными и отвратительными, по версии создателей фильма, хотя в какой-нибудь другой части мира эти насекомые являются вполне законным деликатесом. (Даже в современной Южной Корее beondegi – куколки тутового шелкопряда, сваренные или приготовленные на пару, в чьих кольчатых тельцах безошибочно угадываются насекомые, – популярная закуска, продающаяся на любом углу.) Слово “разумное” использовалось в ироническом смысле и подразумевало нечто, сделанное от отчаяния, последний шанс. Но в великолепном, блистательном новом мире северокорейского чучхе, или независимости в неосталинистском духе, никто не станет кормить насекомыми собственных детей – эта мысль в самом поучительном и схематичном ключе была проиллюстрирована восстанием крестьян против деревенских старост, сплошь членов жестокой, авторитарной касты шаманов, утверждавшей, что поедание насекомых – священный долг. Разве Селестина не видит здесь самой примитивной пропаганды? Неужели ее так пленила картинка в стиле ретро, необычная цветность и ракурсы съемки, напоминающие о роскошных голливудских мелодрамах Дугласа Сирка пятидесятых годов?

А Селестина увидела произведение, непостижимым образом созданное специально для нее северокорейским кинорежиссером, о котором она никогда не слышала и который, вероятно, если принять во внимание геополитическую изоляцию его страны, никогда не слышал о ней. Как такое возможно? Конечно, Селестина не могла не понимать, что дело тут, скорее всего, в ее солипсистских фантазиях, но в контексте личной драмы это было неважно: для нее фильм имел смысл и давал ей основу для философских разработок. Корейское кино, в особенности северокорейское, превратилось в навязчивую идею Селестины, но развивалась эта идея весьма неординарно. Селестина не принялась, скажем, изучать историю Кореи и даже не смотрела корейских фильмов. Нет. Она занималась исследованиями подпольными, подрывными, и вот прихожу я вечером домой и вижу, например, что в нашей квартире толпятся почитатели Саймона Сина, известного также под именем Син Сан Ок. Син прославился после того, как будущий диктатор Северной Кореи Ким Чен Ир похитил его из Гонконга вместе с бывшей женой, актрисой Чхве Юн Хи. Киноман Ким понимал, какое значение имеет кино для пропаганды, и умел распознать гениальный фильм. В Северной Корее подобного кино не было, поэтому он похитил его из другого места. (Вечер прошел уныло и нескладно, темы для разговора не нашлось, однако присутствие слегка растерянных фанатов Сина все равно приводило Селестину в восторг.)

Она внушила самой себе, что постановщик “Насекомых” вообще не кореец, а похищенный французский режиссер, который хорошо знал ее и с помощью фильма подавал ей сигнал. По словам Бака, фильм продюсировал сам Высший руководитель Ким Чен Ын, верный принципам, изложенным его отцом в книге “О киноискусстве”, и если принять во внимание, что страсть к кино в Пхеньяне не остыла, а эти корейцы – безжалостные неосталинисты, прикрывающиеся идеями чучхе, то почему бы им и не похитить подходящего режиссера, притом самого лучшего? Почему не похитить, скажем, Ромма Вертегаала?

Итак.

– Мы должны уничтожить культ насекомых, – сказала она.

– Тина, ты проснулась? Или говоришь во сне? Ты понимаешь, что говоришь?

[– Тина? – переспросила Наоми.]

[– Сокращенное от Селестины. А еще мы оба любили Тину Тернер, американскую певицу.]

[– Ясно. Стало быть, Тина.]

– Ему сейчас должно быть сорок два, – сказала она.

– Кому? – спросил я, уже зная ответ.

– Ромму. Он был почти ровно на двадцать лет моложе меня.

Тебе нужно знать, что Аристид, конечно, был всегда, но существовали и так называемые лакуны – паузы, когда мы чувствовали необходимость расстаться на время. И Селестина эти паузы всегда заполняла Роммом, гениальным и радикальным молодым режиссером, который бросил Институт политических исследований, чтоб проводить свои взгляды – через кино. Взгляды самые странные, и кино тоже: Вертегаала заклинило на “Айке” Эйзенхауэре, Китае, Америке пятидесятых годов и фильмах Дугласа Сирка. Ромм был студентом Селестины и, естественно, ее любовником на время наших пауз. Этот неимоверно рослый голландец сразу заявил Селестине: я всегда стремлюсь к забвению, вероятно, потому, что нахожусь на такой высоте. Первые битники накалывали на плече “Благословенное забвение”, Ромм сделал такую наколку на сердце. Было ясно: рано или поздно Вертегаал намерен исчезнуть, “забыть” – в конце концов он так и сделал, оставив Селестину безутешной. Мы только что воссоединились, последнюю нашу лакуну заполнили друг другом, мы снова разговаривали, и темой этих разговоров стал он, ее свежеутраченная любовь; неожиданно сильная боль, которую испытала Селестина, затронула и меня тоже, казалось, она никогда не оправится, поэтому, занимаясь любовью, мы каждый раз оказывались в тени этой священной и, несомненно, более великой утраченной любви. Ромм был выдающимся парнем, даже если не брать во внимание его абсурдное, почти сюрреалистическое телосложение. Наверное, его работы можно найти в YouTube. Они впечатляют.

Его друзья не сомневались: Ромм вовсе не исчез, а совершил самоубийство каким-нибудь чертовски изощренным способом, предполагающим полное уничтожение тела, возможно, с помощью химреактивов. Такой же предварительной версии придерживалась и полиция. Селестина, однако, была уверена, что Ромм уехал в Китай и затерялся на просторах этой страны, несмотря на свой рост. А потом вышли “Насекомые”, и она поняла: в конце концов Вертегаал оказался в Северной Корее и снимал пропагандистское кино для Ким Чен Ира, а потом и настоящие фильмы для его, вероятно, более гибкого преемника – юного властителя Ким Чен Ына, – фильмы, содержавшие определенные послания Селестине, вечной любви Ромма, не знающей государственных границ.

Короче говоря, той ночью, когда Селестина растолкала меня и сказала, что нужно уничтожить культ насекомых, я понял: дело плохо. Но я не знал еще, чем это все обернется. Возможно, нам предстояло выйти на каких-нибудь законспирированных представителей Северной Кореи в Париже с предложением организовать особый визит к ним на родину для двух известных французских философов, в ходе которого особое внимание будет уделено философскому аспекту кинематографа. Оказавшись там, Селестина попробует связаться с Роммом Вертегаалом, работающим под псевдонимом Чжо Ун Гю (так значилось в списках имя режиссера “Насекомых”), сбежит с ним, а пожалуй, и выйдет за него замуж с благословения Высшего руководителя Кима, то есть повторится история Саймона Сина и его бывшей супруги, которых после похищения заставили вновь пожениться, но на этот раз брак будет счастливым и станет символом священного единства идеологии и кинематографа в социалистическом раю под названием Северная Корея. Могла ли Селестина и впрямь думать в таком контексте? Процесс мышления у нее всегда сопровождался глубокими эмоциональными переживаниями, но это никогда не мешало Селестине придерживаться кристально чистой логики и строгих теоретических построений. С другой стороны, все, связанное с Роммом, было насквозь пропитано женскими глупостями, расстраивало меня и наши отношения, вносило смуту.

Но я, столько лет вживавшийся в тело и мозг Селестины, и предположить не мог, какой план корейской операции на самом деле возник в ее голове.

В ярко-синем “смарт-форту” мы ехали по Парижу. Я вез Селестину в северокорейский ресторан на встречу с какими-то загадочными людьми, которые принимали участие в ее затее, связанной с Роммом Вертегаалом; ресторан славился своим милитаристским дизайном, художественным и цветовым оформлением в эстетике тоталитарного китча. Селестина попросила меня не ходить с ней и сказала, что позвонит, когда освободится. Я забеспокоился, как бы она не влипла в опасную историю. А вдруг ее саму похитят и увезут в Пхеньян? Селестина не посвящала меня в свои дела, и это тревожило еще больше, поскольку означало, что она каким-то образом общается с Роммом – только на эту тему она не могла общаться и со мной тоже, – конечно, я мучился. Сознаюсь, я припарковал машину неподалеку и слонялся по улице, ведущей к ресторану.

Я курил, прячась у входа в магазинчик с коврами, и думал: странное дело, ведь Ромм в свои юные годы уже носил слуховой аппарат (сначала “Фонак”, а в последний раз, когда я его видел, – “Сименс”) – из-за болезни, перенесенной в детстве. Признав наконец, что и мне такое устройство необходимо, я вспомнил слова Ромма: этот аппарат, говорил он, ловит музыку сфер, а если серьезно и без поэзии – спутниковые сигналы на определенных частотах. Ромм никогда не стеснялся и не скрывал своей глухоты, скорее даже хвастал ею, и весьма агрессивно: он придавал ей политический характер, как и всему остальному, и глухота превращалась в идею. После того как Вертегаал обрабатывал тебя за ужином в каком-нибудь кафе, ты чувствовал, что прямо-таки должен проткнуть барабанную перепонку вилкой и испытать на себе волшебный продукт швейцарских и немецких аудио-технологий. Когда пришло и мое время оснаститься слуховым аппаратом, я, скажем так, отдавая дань уважения Ромму в этой сфере, пошел к его же отоларингологу. К тому времени благодаря цифровым технологиям сложность таких приспособлений уже была за пределами научной фантастики, появилась даже возможность подключать их к сотовым телефонам, GPS и прочим средствам связи. Теперь их именовали слуховыми инструментами – название отсылало к музыке, тогда как аппарат прочно ассоциируется со старостью и немощью. Мой слуховой инструмент “Сименс” оснащен Bluetooth, работает в шести разных режимах (каждый предназначен для определенной звуковой среды), имеет рычажок для переключения режимов и регулировки звука и беспроводной контроллер, похожий на блок дистанционного управления воротами гаража. Мадам Юнгблут уверяла с таинственным видом, что среди ее клиентов есть даже агенты иностранной разведки, у которых нет проблем со слухом.

Конечно, любой из этих агентов стоял бы тут, на углу, и слушал, о чем беседует Селестина за ужином, записывал разговор и передавал на далекий аванпост где-нибудь в Сибири; мне же, убогому, оставалось только догадываться о его содержании. Вдруг роскошные резные двери ресторана распахнулись и показалась Селестина в сопровождении двух корейцев в темных пиджаках и галстуках – один средних лет, другой молодой. Она повернулась к ним и обняла очень тепло и радостно сначала одного, потом другого. Молодой сунул руку во внутренний карман, достал пухлый конверт из манильского картона, передал Селестине, а после того как она запихнула конверт в карман пальто, сложил руки, поклонился и отошел. Его спутник сделал то же самое. Мужчины направились вниз по улице, Селестина достала свою старенькую “раскладушку” Nokia и позвонила мне. Я поскорее отключил звук телефона и повернулся к ресторану спиной.

– Алло?

– Я на улице у “Вечного президента”. Заберешь меня?

– Конечно. Буду через десять минут.

Но я простоял там минут пять, наблюдая за ней, будто шпион, любопытный прохожий или охотник, высматривающий жертву для албанского торговца сексуальными рабами, пытался разгадать язык ее телодвижений, а Селестина ходила взад-вперед, курила и все похлопывала по карману, сжимала его, желая убедиться, что конверт на месте: его неизвестное содержимое, видимо, очень радовало ее и успокаивало.

Мы сели в машину, Селестина выглядела рассеянной и счастливой – такое сочетание меня весьма насторожило.

– Ну и как тебе там понравилось? – спросил я. – В “Вечном президенте”? Никогда не заходил внутрь. Полагаю, назван он в честь Ким Ир Сена. Должно быть, на стенах повсюду его великолепные портреты в сталинистском северокорейском стиле.

Селестина отозвалась не сразу, словно хотела сначала переварить сказанное мной и только потом ответить.

– Не только на стенах, на тарелках тоже. Ким Ир Сен, король-солнце, смеющийся, счастливый, испускающий лучи желтого света, обрамленный красным, взирает на солдат и рабочих всех возрастов, которые кланяются ему. Развлекательная программа тоже была: красивые девушки в беретах и коротких платьях строгого покроя, похожих на военную форму, только из яркой, веселенькой ткани – бледно-салатовой и пурпурной, – исполняли синхронный танец, будто бы пародируя военных в строю, но одновременно как бы и прославляя их. О песнях можно сказать то же самое – эстрадные версии армейских и солдатских песен, веселые, решительные и угрожающие. Диковато, но очень весело.

– А еда? Вы ели?

– Ели, конечно. Рыбу и суп – честно говоря, кажется, из собаки, жареные клецки, оладьи, кимчи и много такого, чего я не смогла распознать. Музыка словно примешивалась к пище, и процесс еды становился веселым, даже ироничным. Мои друзья заверили, что в ресторане готовят аутентичную еду, как в Северной Корее – не в Южной! – но только знатоки, конечно, могут оценить качество блюд, которые там подают.

– Твои друзья – корейцы?

Здесь Селестина посмотрела на меня – впервые с того момента, как села в машину, и, кажется, удивилась, что говорит с другим человеком, а не сама с собой.

– Да-да, корейцы. Они из Южной Кореи, но очень мне помогли.

– Но очень помогли? То есть ты предпочла бы иметь дело с северокорейцами?

– Когда дело касается моего исследования, да. Так было бы лучше. Прямее путь. Но эти тоже очень милые, отзывчивые люди.

Селестина похлопала меня по бедру, чтобы успокоить, но я только больше раздражался и делался еще подозрительней.

– Они занимаются кино?

– Нет, насекомыми. Они из корейского энтомологического общества. Мне было интересно, насколько точен этот фильм, “Разумное использование насекомых”, в фактическом отношении, насколько точно воспроизведен в нем мир насекомых Кореи. Хочу написать статью для “Сартра”. Жан-Луи Коринт, главред, чрезвычайно вдохновлен моим замыслом. Его, правда, все вдохновляет, а потом он видит материал и тут же зарубает. Он ведь уже придумал, как это должно быть, а то, что ты написал, никогда не совпадает с его идеей.

Селестина говорила бессвязно – она уже бродила в глухих лесах Корейского полуострова, отвернулась от меня и не видела улиц, проплывающих за окном. Я подумал, не выпила ли она слишком много. Алкоголь уже тогда плохо на нее действовал, нарушал работу мозга, кратковременную память, эмоциональные реакции. Я попробовал вернуть ее назад.

– Они прояснили тебе что-то? Мир насекомых Северной Кореи действительно такой, как показано в фильме?

Селестина посмотрела на меня, лицо ее раскрылось и расцвело, снова стало веселым и уже не растерянным.

– Они сделали больше. – Селестина полезла в карман пальто и достала конверт, о котором я не смел и спрашивать. – Принесли мне фильм. “Разумное использование насекомых” на DVD.

Приехав домой, мы сразу сели смотреть фильм. Ужинал я кофе и сигаретами, чего обычно Тина не допускала, но в тот момент ни я, ни мое пищеварение совершенно ее не интересовали. Она останавливала запись, включала снова и делала пометки в своем bloc de journaliste[28]на спирали; она максимально сосредоточилась, а глаз ее, казалось, видел недоступное чувственному опыту. Запись “Насекомых” была снабжена французскими и английскими субтитрами, а сделали ее, очевидно, во время Каннского кинофестиваля – видимо, в качестве “экранки” для потенциальных покупателей – торговцев кинопродукцией. Селестина обнаружила на рю де Риволи, над офисом корейского турагентства, парижское отделение корейского энтомологического общества – научный форпост неясного назначения – ну кому он, в самом деле, нужен?

Однако, по-видимому, братство энтомологов и энтузиастов – любителей насекомых обосновалось здесь прочно и, кажется, существовало вне политической конъюнктуры. Как я уже сказал, Селестина пошла туда, желая выяснить, соответствуют ли изображенные в фильме эпизоды сельской жизни, связанные с поеданием насекомых, действительности. Селестина предполагала, что само существование “Насекомых” станет для ее новых друзей-энтомологов новостью, и как же она удивилась, ведь у них нашлась даже запись фильма в нескольких экземплярах, и они очень гордились причастностью к его созданию: общество проводило научные консультации во время съемок, и в конечных титрах ему выражали большую благодарность. Поведав о своих заслугах, двое мужчин, встретившие Селестину в офисе, пригласили ее на ужин в “Вечного президента”, пообещали подробно рассказать об участии в съемках, а потом неожиданно вручили бесценный дар – DVD с “Насекомыми”, которого днем с огнем не сыщешь. Еще они пообещали прислать Селестине новое, переработанное и исправленное издание “Каталога насекомых Кореи”, как только оно появится, а также включить ее в перечень подписчиков журнала “Энтомологические исследования” – Селестина высказала пожелание получать его не в переводе, а на корейском, и заверила, что уже приступила к изучению языка. Корейцы в свою очередь заверили ее, что если яркий луч мысли истинного философа падет на сей предмет – мир насекомых Кореи, то радость – их самих и, без сомнения, всех их коллег – будет беспредельной. Они с нетерпением ждут ее статьи о “Насекомых” в “Сартре” и непременно, даже несмотря на вероятную провокационность такой статьи, рассмотрят возможность ее публикации в своем официальном журнале – скажем, поместят между “Анализом ларвицидного воздействия некоторых опасных для насекомых видов грибов на Anopheles stephensi и Culex quinquefasciatus” и “Влиянием экстракта крестоцветных растений-хозяев и личинок Plutella xylostella, полученного с помощью гексана, на результаты электроантеннограммы и координацию полета Cotesia plutellae”.

Селестина расценила все это лишь как жест изощренной вежливости, но в конце концов не устояла. Свойственный ей интерес к естественным наукам – не такая уж и редкость в среде профессиональных философов, которых часто сносит в абстракцию, в политику, и тогда они тянутся к тому, что на известном расстоянии кажется привлекательным – земным, а потому прочным и неоспоримым. Итак, Селестина, похоже, играла в энтомолога, сидя перед нашим убогим, допотопным телевизором Loewe с электронно-лучевой трубкой (а когда-то это был последний писк); смазанная картинка ее раздражала, иногда она падала на колени и, щурясь, смотрела на экран, жаждала разглядеть детали, изучала среду этого фильма, будто тропический лес в Папуа – Новой Гвинее, жила в нем. Дело явно шло к восьмисотстраничной монографии под названием “Разумное потребление корейских насекомых” – возможно, на корейском, возможно, лет через пятнадцать. Она продолжала работу, и взгляд у нее был тот самый – взгляд в дальнюю даль, в будущее, яростный взгляд, от которого меня бросало в дрожь.

Я смотрел кино под чутким руководством Селестины, которая перематывала назад, потом вперед, останавливала кадр, непонятно чем ее заинтересовавший, и создавала свое, хаотичное и произвольное повествование, и думал, что являюсь свидетелем рождения нового фильма, уже мало связанного с тем, представленным на суд жюри Каннского кинофестиваля несколько недель назад. В этом новом фильме, создававшемся при участии Селестины в нашей сырой и тесной гостиной, просвещенные старосты выдуманной северокорейской деревни Чосон (ироничная отсылка к древнему уединенному королевству с таким же названием, немедленно характеризующая деревню как примитивную, изоляционистскую и не привязанную к определенному времени) постановили, что насекомых всех видов необходимо выращивать и собирать как главный источник питания, а традиционные сельскохозяйственные культуры – рис, кукурузу и капусту – использовать только для прокорма самих насекомых. Эта версия содержала – конечно, в весьма экстравагантном и искаженном виде, не говоря уж об анахронизме, – идеи диетолога Аткинса о правильном питании: живой белок насекомых должен заменить катастрофически неполноценные и уже наполовину разрушенные содержащиеся в зернах углеводы, которые подпитывают зависимость от Запада и его ставленников.

Младенцы, конечно, были освобождены от необходимости питаться насекомыми, так что на экране то и дело появлялась голая грудь какой-нибудь крестьянки, но демонстрировалась она всегда в связи с кормлением – и никакой эротики тут не было, по крайней мере откровенной (одни члены жюри посчитали эпизоды с кормлением грудью чрезвычайно эротичными, другие – нет). Нас заверили, что версия фильма, представленная на суд жюри, является официальной, одобрена Трудовой партией Кореи и ее покажут на всю страну без купюр, но к этим заверениям мы отнеслись весьма скептически, подозревая, что фильм, возможно, липа, сделанная на потребу Западу с его извращенными вкусами. Могут ли в самом деле обнаженные груди и набухшие соски появиться на экранах кинотеатров пуританского Пхеньяна, не говоря уж о Кэсоне и Чонжине? Разумеется, такие сомнения повредили фильму во время голосования, но Селестину, для которой “Насекомые” были любовным посланием от Ромма Вертегаала, это, ясное дело, не заботило.

А скрытый ключ к посланию похищенного кинорежиссера, вероятно, содержался в продолжении, где на счастливую, пышущую здоровьем и обогащенную питательными веществами деревню напало свирепое горное племя жрецов-воинов, которые жестоко расправлялись с мужчинами и отрывали невинных младенцев от блаженных кормящих матерей, оголяя, вовсе не случайно, упомянутые набухшие соски. Жрецы-воины почитали насекомых как священных созданий и верили, что питание ими облагораживает человека и не дает ему превратиться в животное, поэтому даже дети их питались исключительно неприятной черной кашицей из насекомых, составлявшей рацион племени. Итак, жрецы захватили Чосон, а потом время от времени извлекали из лесу отважных матерей, бежавших туда, чтобы вопреки всему кормить детей молоком, а дальше матерей казнили – душили.

Селестину эти сцены ошеломляли, ужасали, хотя в определенном смысле она их и создавала; глядя на экран, она сжимала левую грудь (мою любимицу, которая была больше, чем правая, хотя и не столь совершенной формы, но дело ведь не только в размере – мне нравился сосок и кружок вокруг него, нравилась ее пластичная упругость и родинка, как у Элизабет Тейлор на щеке).

Послание от Ромма, любовное послание, Селестина прочла так: отрежь свою левую грудь, этот кишащий насекомыми бурдюк, потому что, если не отрежешь, они распространят свой культ по всему твоему телу, включая мозг, мозг в особенности. И тогда никаким философом ты больше не будешь и Ромму Вертегаалу тоже станешь не нужна.

Скоро до меня дошло, что это случай болезни, которую мы называли “апо”, то есть апотемнофилии, хоть я и понимал: картина патологии у Селестины нестандартная. Стандартная картина предполагает стремление ампутировать одну и более конечностей, чтобы сделать нормальным тело, не являющееся таковым. Моя левая нога на самом деле не моя, а какой-то внешний придаток. Я хочу от него избавиться, я не ощущаю себя единым целым, не чувствую, что я – это я, пока он при мне. Я настоял, чтобы мы с Селестиной изучили апо вдоль и поперек, ведь мне не верилось, что бывший любовник поставил ей диагноз посредством фильма, в котором непостижимым способом сообщил и о прогнозе, и о радикальном способе лечения, а Селестине все это казалось истинным и возражений у нее не вызывало.

Селестина снисходительно отнеслась к моему желанию убедить ее, что здесь имеет место апотемнофилия, которая является хотя и довольно экзотичным, но известным психическим конструктом, и существование его подтверждено томами специальной медицинской литературы, а также множеством сайтов для страдающих такой патологией. Мы продолжали изучать вопрос. Анализ кожно-гальванической реакции и магнитоэнцефалограмм пациентов, кажется, подтвердил неврологическое происхождение синдрома; можно было допустить, что у Селестины нет невротических фантазий, что проблема здесь в мозгу, она материальна, а потому “реальна”. Но и такая концепция оказалась слишком примитивной применительно к случаю Селестины. Она мягко возразила мне, словно мы мило спорили о каких-то обыденных вещах (этот обезоруживающий прием она часто использовала, общаясь со студентами, и поэтому они любили ее), что ведь в детстве у нее не было грудей, и поэтому, будучи ребенком, она не хотела их отрезать; что стремление изменить форму груди или вообще сделать мастэктомию не относится к апотемнофилии, а скорее связано с желанием изменить пол или половой дезориентацией и так далее, и дело не в том, что она не ощущает левую грудь частью своего тела, а в том, что в груди полно насекомых и она представляет опасность, как протоковая карцинома в том же самом месте или развившийся рак груди, и, стало быть, для удаления этой части тела есть обычные, разумные показания.

И тема с культом тоже никак не соответствовала классическим проявлениям апо. Здесь, конечно, важную роль сыграла книга Селестины “Рот и сосок” об универсальном культе вскармливающей груди. В ней Селестина говорит, что чистый, научный атеизм подразумевает отказ от некоторых культов, которые не считаются культами, но функционируют именно в таком качестве, поэтому их нужно разоблачить и ликвидировать – как культ насекомых, о котором сообщил Селестине в своем фильме бывший любовник-француз, урожденный голландец Ромм, алхимией киднеппинга превращенный в северокорейского кинорежиссера. Теперь ты видишь, с чем я столкнулся, пробудившись от сна – сном оказалась вся наша совместная жизнь до той минуты, до того раннего утра на вилле высоко в горах над Каннами. Словом, безмолвную борьбу с Селестиной мне предстояло вести на двух фронтах: противостоять ее намерению отрезать левую грудь и ее желанию установить связь с фантомом Ромма Вертегаала, известного также под именем Чжо Ун Гю.

В самом ли деле у нее случился удар, внезапное нарушение мозгового кровообращения, когда мы смотрели “Насекомых” в ложе жюри в Каннах? Затмил ли он ее мозг неким грандиозным знамением, пока образы крестьян, жрецов-воинов и полей с насекомыми наплывали на нас? (Мне вспомнился религиозный роман Филипа Дика “Всевышнее вторжение”, написанный им после удара.) Вернувшись в Париж, она шутила о нашем маленьком приключении во время фестиваля и говорила, что этот “филососпазм” случился у нее от перегрева, ведь атмосфера на фестивале была жаркая и агрессивная. Случился ли однажды ночью второй удар, после которого дремавшее несколько месяцев впечатление от фильма ожило? И проявились ли тогда последствия того, первого удара, грянувшего, а потом стихшего, не оставив следа?

Я уговаривал Селестину записаться на КТ-сканирование. И сам пристально изучал ее лицо в поисках признаков недуга – искривленного рта, опустившегося века. Но ничего не нашел, а она ничего не чувствовала и отказывалась идти к врачам. Это лишь череда озарений, сказала она, мы с тобой частенько ими страдали – страдали потому, что подобные откровения всегда поражали вдруг и требовали действия, выводили тебя из равновесия, переворачивали и словно бросали на паркетный пол. Селестина говорила о внезапно наступавшей ясности в отношении каких-либо философских или социальных вопросов, о прорывах сознания, неотделимых от мощных эмоциональных посылок. Часто мы сами провоцировали эти откровения, например, когда путешествовали до изнеможения или писали в условиях жесточайшего политического прессинга. Я не мог отрицать реальность этих непостижимых, приходящих неизвестно откуда событий, мы ведь так много их пережили. На какую-нибудь долю секунды мне как интеллектуалу такое объяснение показалось вполне приемлемым, но в следующий же миг – абсолютным вздором и безумием: отрезать совершенно здоровую грудь потому, что вопреки всякому здравому смыслу ее владелица отреклась от нее и боится ее содержимого?

Я настоял, чтобы Селестина показала мне свою последнюю маммограмму. Она не сопротивлялась. Судя по заключению, все было в норме (с обычной оговоркой врача, касавшейся нетипичной плотности соединительной и железистой ткани, видимо, билатеральной, из-за которой чувствительность маммографии понижается, что может повлиять на результат), но Селестину это не волновало. Этому заключению уже три года, и оно уже содержит зачатки собственной ошибочности; оно представляет лишь несовершенный, осторожный взгляд врача, который не может затрагивать и не затрагивает ту грань существования, по которой движется человеческая жизнь. Были у нас и результаты УЗИ, изображение ее груди изнутри. Мы рассматривали их как старые семейные фотографии. Никаких следов насекомых. Ну конечно, сказала Селестина. Насекомые атакуют внезапно и захватывают разом, как варвары. Это колонизация – то же, что произошло с деревней в “Насекомых”, – сначала захватывается плацдарм, потом происходит тотальное метастазирование и, наконец, полное порабощение. Как же они проникли туда, в этот красиво запечатанный текучий купол?

– Они роют норы. Прокладывают туннели. Они откладывают яйца. Я как раз собираюсь поговорить об этом со своими друзьями-энтомологами, – заявила Селестина. – Мы уже назначили встречу, чтобы обсудить глобальную стратегию насекомых.

– Я тоже хотел бы присутствовать. Хочу запротоколировать это… мероприятие.

– Да-да, конечно. Ты можешь сделать и кое-что еще. Сходи к твоему аудиологу и узнай, не в курсе ли она, где сейчас живет Ромм. Она наверняка поддерживает с ним связь. У них были особые отношения, очень сложные и тонкие, и его слух – а значит, и карьера кинорежиссера – в определенном смысле зависит от нее. Вряд ли Ромм забыл о ней, пусть Пхеньян и далеко от Парижа. Я думаю, они могут даже перепрограммировать твой слуховой аппарат через интернет. Это ведь в общем-то маленький компьютер с Bluetooth и Wi-Fi. Ты, наверное, и сам можешь это сделать? Или уже сделал?

Нет, этого я не сделал, но не сомневался, что такое возможно. Не сомневался я и в другом: если кто и программирует слуховой аппарат кинорежиссера – фаворита Любимого и Уважаемого Вождя через интернет прямо из кабинета в Париже, так это Элке Юнгблут.

10

Мое путешествие в аудиологическую клинику Юнгблут оказалось не просто короткой поездкой в синем “смарте” по Парижу, хотя я думал, что в самом бытовом смысле так оно и будет. “Филососпазмы” происходили у каждого из нас по нескольку раз в год, и мы, так сказать, позволяли друг другу это; бывали случаи обсессивно-компульсивного поведения, часто сопровождавшиеся сексуальными интрижками со студентами, или периоды глубокой депрессии сложной природы, или смелые политические эскапады, которые влекли за собой нападки СМИ и общественности и причиняли множество других неприятностей. Но мы договорились, что в такие времена будем поддерживать друг друга и воспринимать эту сиюминутную реальность как единственно подлинную, каковой тем самым она, конечно, и становилась. Поэтому я ехал по Периферик, высматривая съезд на рю де Вожирар в районе Ванв, где находилась клиника Юнгблут, и вскоре оказался там, в сверкающей приемной с хромированной мебелью в стиле техно, а мою медкарту изучал очень серьезный студент Института политических исследований, работавший здесь по совместительству и якобы со мной незнакомый.

Моя первая вылазка в мир слуховых инструментов вылилась в мытарства по кабинетам, расположенным в домах престарелых, где хотелось немедленно застрелиться, и спрятанным в полуподвалах импровизированных мастерских, напоминавших комиссионные магазины мебели из серии “собери сам”. Словом, технологии сложные, а организация розничной продажи никудышная, дилетантская. И каждый раз, когда ты приходил снова и втыкал “уши” в компьютер аудиолога, аудиолог был уже другой, да и компьютерная программа чаще всего тоже. Аудиологами, как я увидел, работали исключительно женщины, а точнее, в основном девушки – девушки, которые с беспокойным и требовательным стариком вроде меня чувствовали себя неуютно. Они благосклонно помогали твоим трясущимся, узловатым, нечувствительным пальцам вставить в ухо внутриканальный слуховой аппарат; технологию устройства (в изготовлении коего участвовали крупнейшие электронные корпорации, обладающие вычислительным ресурсом, в шесть тысяч раз превышающим тот, что запустил “Аполлон-11” на Луну) они представляли тебе в самом простом виде и ничего не говорили о шести различных программах и бесконечном количестве вариантов их настройки – просто показывали кнопку, включавшую и выключавшую аппарат. Они ведь не хотели тебя запутать.

Только встретившись по настоянию Ромма Вертегаала с Элке, я понял: мир звука может открыться мне по-настоящему и самым волнующим образом после долгих лет, когда я существовал вне его и он казался мне приглушенным, тусклым, забытым. И вот мы снова сидели здесь, в Ванве, на консультации, которая для Элке была самоотверженным актом и частью творческого проекта серьезного масштаба, где переплетались две жизни.

Элке, невзрачная девочка, родилась в семье психоаналитиков-немцев из Кёльна, отец ее был фрейдистом, мать – юнгианкой, и оба страдали нарушениями слуха. Старший брат, музыковед, специализировавшийся на танце елизаветинской эпохи, переехал в Бостон, чтобы преподавать в Консерватории Новой Англии, и тоже плохо слышал. Таким образом, здесь мы наблюдали то, что Фрейд назвал бы чистой воды катексисом, в конце концов породившим феномен Юнгблут. Будучи самым молодым членом семьи и единственным с нормальным слухом, Элке взяла на себя заботу о звуковой среде всей семьи; создать и расширить акустическое пространство для них, а потом и для всех, кого только можно, стало целью ее жизни. Глухой, очевидно, не может работать психоаналитиком, да и музыковедом тоже, однако Элке столкнулась с распространенной (а в данном случае семейной) проблемой неприятия человеком факта собственной глухоты – так выразилась Юнгблут, – и дошло до того, что брат просил ее слушать записи, которых сам практически не слышал, и рассказывать ему о нюансах звучания. А родители иногда втихомолку записывали сеансы психоанализа со своими пациентами, а потом просили Элке расшифровывать записи и пояснять, с какой именно интонацией пациент говорил то или другое. Словом, на Элке легло колоссальное бремя вкупе с гипертрофированным чувством долга и ответственности – замес на редкость крутой. А я извлекал из этого выгоду.

Мы сидели, как всегда, в строгом, но элегантном кабинете Элке. Я назвал ее невзрачной – так оно и было: неправдоподобно худое, вытянутое лицо, блеклые, тусклые, мутно-карие глаза, заметно отличавшиеся друг от друга размером; жидкие, нездоровые волосы, преждевременно и как-то нелепо – пятнами – поседевшие; оттопыренные, забавно навостренные уши; коренастое тело неопределенной формы, кажется постоянно доставлявшее ей страдания неизвестного свойства. Но ее невзрачность я бы назвал интеллектуальной, то есть ее физическая сущность как бы просила не обращать на себя внимания, а вместо этого сконцентрироваться на остром и многогранном уме Элке, на некоем гештальте, который она формировала легко и быстро, и он окутывал тебя, питал и даже оживлял. Говорили мы о Ромме Вертегаале.

– Можете рассказать мне о нем? – спросил я. – Это он меня к вам направил. Или аудиологи тоже соблюдают врачебную тайну? Аудиологи ведь не совсем врачи…

– Слушай сверчков, – Элке кивнула и посмотрела на меня проницательно, будто все-все понимала.

– Кого? Сверчков? Вы имеете в виду насекомых?

Я сразу же подумал о Бадди Холли и Crickets (когда-то их даже называли Chirping Crickets), о прелестной, наивной музыке моей юности – “That’ll Be the Day”, “Oh, Boy!”, “Not Fade Away”, “Maybe Baby” – музыка незаметно вылилась в воспоминания о том, как я штудировал Гегеля, Хайдеггера, Канта, Шопенгауэра, и воспоминания эти, настоянные на сформировавшейся позже чувственности и эмоциональной сопричастности, ожили.

Голова моя наполнялась музыкой – переживания моей молодости прочно вложились в нее, эта музыка всколыхнула мощную волну тоски по уходящему времени, мыслей о бренности; я почувствовал себя маленьким, беспомощным и захотел убедиться, что Элке не имела в виду группу Crickets, хотя и так понимал: этого не могло быть.

Вообрази же мое замешательство, когда Элке поднялась с улыбкой из кресла Aeron (хотя процесс этот явно доставлял ей страдания) – складки на ее теле рельефно проступили сквозь строгую ткань пригнанного по фигуре медицинского халата – пересекла комнату, присела перед шкафчиком из нержавейки, открыла матовую стеклянную дверцу, а затем вернулась, держа в руке виниловую грампластинку классического формата. Неужели она правда говорила о Crickets и держала в руках какой-нибудь неизвестный релиз одного из их альбомов? На картонном конверте темно-синего цвета я прочел белую надпись “Слушай сверчков”, напечатанную размашистым рукописным шрифтом. Под ней располагался высококонтрастный черно-белый портрет мужчины средних лет в очках – не Бадди Холли, а Ромма Вертегаала. А под портретом – иероглифы, объединенные в слоговые группы, – я узнал хангыль, корейское письмо. Может, просто перевод названия альбома на корейский? Представь себе, как я был потрясен, увидев изображение Ромма в связке с корейским письмом, а уж тем более насекомыми. Моя демонстративная акция – безусловно, организованная из снисхождения, хотя и вдохновленная сорока годами любви и интеллектуального родства с Селестиной, – целью которой было подчинить реальность абсурдным фантазиям Селестины о “Насекомых”, Корее и похищенном Ромме Вертегаале, вдруг захлебнулась, сделалась неуместной, ведь появилось подтверждение, пусть и частичное, того, что любой посчитал бы патологической химерой.

– Это Ромм, – больше я ничего не смог сказать.

– Да. Вы удивлены?

– Пока не знаю. А это корейские иероглифы?

Элке тяжело опустилась в кресло, аккуратно положила пластинку на колени, предусмотрительно наклонив ко мне, чтобы я мог насладиться ее великолепным оформлением. Верхний свет упал на обложку, и я увидел, что тени на картинке искусно обработаны краской с металлическим отливом, а поначалу я этого не заметил. Фон мне показался однотонным темно-синим, а на самом деле он изображал поле с зелено-голубой травой: мы сидели в траве вместе со сверчками.

– Одно время Ромм вел бизнес с Корейской Народно-Демократической Республикой, и этот альбом на виниловой пластинке – результат их совместной работы. Дело, конечно, не только в бизнесе. Это демонстрация корейских высоких технологий. Иероглифическую надпись можно перевести так: разумное (или даже мудрое) использование насекомых для слуховых устройств. Северокорейские партнеры Ромма не так эксцентричны и поэтичны, как он.

Элке натянула тонкие тканевые перчатки белого цвета, которые достала из кармана, и торжественно вытащила виниловую пластинку стандарта 33 и 1/3 оборота, черную, блестящую, как лакрица, из конверта.

– Это самый первый выпуск “Слушай сверчков”, вышедший в Европе. Может быть, единственный на сегодняшний день. Но однозначно не последний.

– Но что это? Сборник звуков, издаваемых насекомыми? Это связано с корейским энтомологическим обществом?

– Нет. Это инструмент для программирования слуховых инструментов, да такого, что их разработчики и представить себе не могли бы.

Винтажный винил и высокотехнологичные слуховые аппараты на специальных цифровых платформах – такого сочетания я тоже не мог себе представить. Но мне и не нужно было, потому что через пять минут и меня подключили к северокорейскому проекту Ромма Вертегаала в процессе… настройки.

– Сейчас есть лазерные электропроигрыватели без механических тонармов, алмазных игл и картриджей, – сказала Элке, надевая ремень беспроводного контроллера Connexx мне на шею. – Такой, конечно, облегчил бы жизнь нам, скромным аудиологам, которые хотят использовать систему настройки Вертегаала. Но у Ромма его, видно, не было. И нам всем пришлось потратиться на таких вот экзотических чудищ. Они жутко дорогие и сложные в эксплуатации, поэтому немногие аудиологи делают то, что я собираюсь проделать с вами. Этому механизму, например, больше двадцати лет. Придумала их израильтянка Юдифь Шпотхайм-Корениф из какого-то Эйндховена в Нидерландах. Ромм приспособил “Сверчков” к аудиопараметрам ее проигрывателя – тогда на всю Азию был один такой, и Ромм им воспользовался. Теперь там есть еще несколько.

Мы закрылись в четвертой аудиокабине – это, собственно говоря, та же кабина для звукозаписи – будка, обшитая для звукоизоляции пенопластом. Слова, произносимые в четвертой кабине, звучали неестественно, казались неживыми, неодушевленными объектами. Пол, потолок и стены кабины, не обладая отражающей способностью, не сообщали звукам, исходившим из наших ртов, силы и формы, и геометрия пространства – тоже, от этого смысл и воздействие слов мистическим образом менялись – насколько и как именно, мне трудно определить. Я вдруг понял, что абсолютная нейтральность дестабилизирует коммуникацию между людьми – этому, пожалуй, научную работу можно посвятить.

Передо мной стояло громадное и сложное устройство, по сути просто проигрыватель, однако по виду оно напоминало скорее фантастического представителя зоопланктона невероятных размеров. Массивная вращающаяся платформа, различные блочки и цилиндрики из прозрачного акрилового пластика, грузики из нержавеющей стали, вмонтированные по краю платформы, изящный титановый тонарм с множеством противовесов и тоненькие, как нити, ремни и электрические шнуры – все это вместе взятое превращалось в сверкающий хищный объект, которому самое место среди свирепых обитателей подводного мира. Элке включила контроллер, покоившийся на моей груди, видимо, соединив меня по беспроводной сети с этой штуковиной, а нас вместе со штуковиной – со своим настольным компьютером и обучаемым интерфейсом для программирования слуховых аппаратов Siemens Connexx.

Затем Элке поместила пластинку в моющую машину для винила Spin-Clean Record Washer — желтое пластиковое корытце с роллерами и щетками, наполненное дистиллированной водой с добавлением специальной моющей жидкости, покрутила пластинку на роллерах, нежно дотрагиваясь до нее пальцами (Элке по-прежнему была в перчатках), три раза по часовой стрелке и три раза против часовой, затем достала ее и вытерла, осторожно промокая первозданно чистым кусочком белой ткани без ворса, извлеченным из ящичка с резиновой прокладкой – чтобы не проникала пыль. Потом Элке закрепила пластинку на диске проигрывателя с помощью акриловой шайбы, щелкнула старомодным переключателем-тумблером в стальном корпусе, аккуратно опустила иглу крошечного, похожего на гробик деревянного картриджа из лавра в желобок пластинки, и… ничего. Я ничего не услышал.

– Ничего не слышу, – сказал я непонятно кому, ведь Юнгблут уже вышла из кабины: двойная дверь со свистом вытеснила воздух, и я остался в вакууме.

Теперь я наблюдал через одно из двух окошечек с тройным стеклом, как Элке, не успев даже толком усесться, запустила программу Connexx. Я пришел в клинику Юнгблут (у Элке были напарники, но к ним я никогда не попадал), чтобы прекратить наконец поддерживать фантазии Селестины насчет Ромма, насекомых в груди и Пхеньяна, я надеялся найти доказательства того, что Ромм живет в Париже или Риме, и ни один из Кимов его не похищал, и никаких “Насекомых” он не снимал. И выяснив это, я бы, естественно, попытался вытеснить из головы Селестины убедительный нарратив, возникший из ее телесного опыта, – вытеснить осторожно, а то и с помощью шоковой терапии: связался бы с Роммом и пригласил к нам в гости. Вызвало бы это своеобразный приступ синдрома Капгра, то есть стала бы Селестина отрицать, что Ромм, которого я ей предъявил, – настоящий Ромм? Или заявила бы, что это самозванец, созданный Кимами с помощью пластической хирургии, чтобы обмануть весь мир и главным образом ее, Селестину? Однако именно мои фантазии Элке бесцеремонно разрушила: да, Ромм был в Пхеньяне в качестве технического консультанта, подтвердила она, и даже кино он там, кажется, занимался, а еще он был “похищен…” – Элке вдруг без всякой задней мысли и без намеков с моей стороны произнесла это слово, – “вернее, похищена была его душа, завороженная, восхищенная глубиной и страстностью корейской культуры”, и Ромм даже хотел “остаться в Корее на неопределенный срок”.

Оказывается, бредил я, а не Селестина – во всяком случае, я высокомерно и безосновательно отверг то, что подсказало ей чутье, ее способность воспринимать некую девиантную реальность, которую прежде ни один из нас не мог вообразить. Могла ли левая грудь Селестины стать вместилищем опасных насекомых? Менее ли это вероятно, чем, скажем, вторжение разбушевавшихся атипичных клеток эпителия молочного протока в ткань молочной железы? Ну да, конечно, менее вероятно, но, может, так называемые насекомые – лишь образ, придуманный Селестиной, чтобы выразить нечто более вероятное с медицинской точки зрения? Может, Селестина, обнаружив у себя некую уникальную патологию, только так могла сформулировать ее суть?

Как загипнотизированный, я наблюдал за вращением акриловой платформы аппарата Шпотхейм-Корениф, венок из блестящих грузиков, вмонтированных по краю платформы и похожих на столбики монет, поблескивал, и я подумал об алчном фантастическом наноракообразном. Через иллюминаторы кабины я видел, что окошко программы Connexx на мониторе компьютера Элке сжалось (индикаторы отображали процесс установки настроек и параметров для управления микропроцессорами в моих внутриканальных слуховых инструментах), – его потеснило окошко побольше, где я рассмотрел корейские иероглифы и английские слова. Это запустилась программа для работы со “Сверчками” на неопроигрывателе, разработанная Роммом и его безымянными корейскими друзьями-чучхейцами, которой я согласился доверить перенастройку всего моего звукового пространства. Если верить часам в классическом стиле швейцарских железных дорог на стене кабины, процедура заняла час семнадцать минут, и все это время я провел в мире слегка зловещих звуков – угрожающего жужжания, стрекотания и прерывистого потрескивания, скрипучих нечеловеческих вздохов – вероятно, так воздух проходил через дыхальца с клапанами, а еще текла, пульсируя, какая-то жидкость – видимо, кровь, которую качали многокамерные трубчатые сердца микроскопических размеров.

Мое восприятие мира этих звуков, очевидно, сформировалось под влиянием “Насекомых”, замысловатой патологии Селестины и рисунка на обложке пластинки, и расшифровку моего восприятия вполне можно было выложить в интернет и проанализировать, ведь данные о реакции моих барабанных перепонок и связанной с ними органической машинерии в моей голове на это звуковое пространство, видимо, считывались и обрабатывались северокорейской программой (под безобидным названием “На одной волне с природой”, как я узнал позже), что было равноценно считыванию электрической активности моего мозга, которая была гораздо сложнее и выразительнее, чем на обычной электроэнцефалограмме. Я подумал между делом, не повлияет ли нараставшее давление в моем съежившемся мочевом пузыре на результаты, не помешает ли перепрограммированию – очень хотелось помочиться. Мы с Элке договорились вносить изменения главным образом в программу номер пять – раньше она предназначалась для прослушивания музыки (балансировала звуки музыкальных инструментов и голосов в соответствии с параметрами нормального слуха), – а программу номер один, универсальную, оставить неизменной и потом использовать для сравнения. С помощью тумблера на аппарате для левого уха можно было последовательно переключаться между шестью программами, в том числе “Телевизор” (вторая программа), “Шумная среда” (третья), “Улица и занятия спортом” (четвертая) и “Телефонная катушка” (шестая, для телефонных разговоров). Я попросил Элке назвать пятую программу “Вертегаал” – так она и отобразилась на жидкокристаллическом дисплее беспроводного контроллера Tek.

Я вышел из клиники Юнгблут, переключив слуховой аппарат на безопасную первую программу (гулять по улица Ванва в режиме пятой программы я почему-то опасался, хотя что могло случиться?), и не смог вспомнить, где припарковал “смарт-форту”, – такое происходило со мной все чаще. Слава богу, айфон, теперь частично заменявший мне ухудшившуюся память, сохранил координаты GPS, я включил приложение “Карты” с пошаговым путеводителем и вышел, трижды свернув на углу, к своему автомобильчику – в сменных боковых панелях, матовых, антрацитового цвета, он выглядел очень щегольски. Я понимал, что чрезмерно увлекаюсь техникой и всем, что с ней связано, и нахожу в этом наслаждение – вероятно, таким образом я закрывался от известных мучительных обстоятельств своей жизни, которые, может, и нельзя было побороть – может, мне суждено было переносить жестокие страдания и боль, однако наслаждение я испытывал настоящее и вкушал его жадно. Усевшись в автомобиль, я подумал, а не переключиться ли на пятую программу – “Вертегаал”, чтобы благодаря новым установкам в мои уши и мозг проникли звуки, прежде неведомые, но не переключился. Оправдание было такое: в моем электрокаре слишком тихо, он слишком хорошо изолирован – защищен от перепадов температур (для экономии батареи), но внешние звуки в нем заглушаются тоже, поэтому вряд ли я смогу услышать нечто впечатляющее, и тогда разочаруюсь, расстроюсь. Вот какое оправдание я придумал. Но на самом-то деле процедуру в клинике Юнгблут я прошел ради одного – ради левой груди Селестины, разве нет? Так зачем играть в игрушки?

Я вернулся домой, голова моя гудела, словно тоже была сосудом, наполненным свирепыми насекомыми, – может, это мою голову следовало отсечь? Селестина ушла. Читать я, вероятно, не смог бы. Поэтому включил телевизор и стал смотреть чемпионат мира по мотогонкам MotoGP, транслировавшийся из Арагона с задержкой. MotoGP я видел впервые, но меня сразу заворожили мотоциклы, диковинные кожаные костюмы гонщиков – пухлые и сгорбленные в спине, со скользящими накладками из керамического порошка, закрепленными на коленях липучкой Velcro, – футуристические шлемы и, конечно, сама ожесточенная гонка. Комментаторы говорили, что даже в этих элементарных транспортных средствах все больше сложной электроники – она управляет дросселем, сцеплением, тормозами, наклоном колес и даже определяет угол крена, что вызывает беспокойство: так, глядишь, и в гонщиках надобность отпадет. Само собой, вникая в различные технические тонкости, связанные с мотогонками, я оживился и с радостью отвлекся от всего остального; информация о технологиях MotoGP просачивалась ко мне посредством технологии слуховых инструментов “Сименс”, и скоро мне казалось, что антипробуксовка, антиблокировочная тормозная система, сенсор, замеряющий перегрузку, и электронный блок управления заработали в моих ушах. Я подумал, что колонки нашего несчастного старенького Loewe – самые примитивные стереоколонки, не 5.1, 6.1 и так далее, – еще очень даже неплохие, и захотел переключить слуховой аппарат на пятую программу, просто чтобы посмотреть, как она передаст сверхъестественный рев мотоциклов с многоцилиндровыми двигателями.

Мой указательный палец уже завис над переключателем на левом заушном модуле аппарата, и тут я услышал, как звякнули ключи Селестины – она поднялась на нашу узенькую лестничную клетку. Из-за легкой клаустрофобии Селестина обычно не пользовалась тесным лифтом, она шла пешком по винтовой лестнице, и ее было слышно издалека. Я выключил телевизор в тот момент, когда два ведущих испанских гонщика стартовали в последнем заезде, чем вызвали дикий восторг арагонской толпы, но послевкусие от этого технического коктейля из MotoGP и слуховых инструментов прошло нескоро – период полураспада впечатлений занял какое-то время.

Обычно самые глубокие и отвлеченные интеллектуальные беседы мы вели, лежа в постели, – как правило, одетые, хотя и не всегда. Разговор мог начинаться прозаично, на кухне или перед телевизором, и касаться самых обыденных вещей, но как только он перемещался в определенную плоскость, мы подсознательно это чувствовали и тоже перемещались, будто бы случайно, в нашу маленькую спальню, ложились рядом, ничуть не сбиваясь с ритма беседы (когда я лежал головой на подушке, мой слуховой аппарат начинал порой фонить и недовольно поскрипывать), а наговорившись, иногда предавались сну или сексу – и то и другое восходило к теме предшествовавшего разговора. По всей спальне валялись ручки и огрызки карандашей, ведь мы имели привычку делать заметки для будущих работ, статей, писем редакторам в любое время дня и ночи, в процессе или после наших прений в постели. Порой мы делали попытки приобщиться к технологии распознавания голоса, к заметкам с голосовым вводом на айпаде или айфоне, но неизменно возвращались к рукописному слову. У нас обоих был отвратительный почерк, который даже самому автору приходилось расшифровывать, но и процесс расшифровки доставлял удовольствие – извивы каракуль выражали эмоции и оттенки мысли, которых неспособны воплотить безупречные квадратики пикселей. Произнести слово, думали мы, все равно что выпустить его в пустоту, откуда оно может неожиданно испариться, а записанное слово хранится в надежном месте – внутри черепной коробки – и там спокойно вызревает.

Бросив ключи в деревянную китайскую чашу, стоявшую у входной двери на стеклянном столике в форме полумесяца, Селестина сразу направилась в спальню, сбросила туфли и упала на кровать с долгим, протяжным вздохом. Как обычно, я последовал за ней, тоже разулся и лег рядом, но не растянулся на постели, а сел, опершись на подушку.

Мы оба понимали: разговор пойдет о Ромме Вертегаале, и предисловия – вроде шуточек насчет проблем с парковкой или продуктов, которые мы забыли купить, – сегодня ни к чему. Селестина снова ходила в офис энтомологического общества в надежде, что ее знакомым удалось разузнать, где теперь находится Ромм и чем занимается. Больше ей не на кого было рассчитывать, ведь наши коллеги на Каннском кинофестивале ничего внятного сказать ей не смогли. “Насекомыми” занималось исключительно государственное агентство по кинематографу и СМИ Северной Кореи, а с режиссером они вовсе не общались. Он, кажется, впал в немилость в Пхеньяне, и хорошо еще, что не угодил в тюрьму. Отправиться в Канны представлять свой фильм, как делает большинство режиссеров, ему ни под каким видом не разрешили бы, и организаторы фестиваля согласились с этим жестким условием – они надеялись, что участие “Насекомых” в конкурсе хотя бы поможет установить более тесные связи с творческой интеллигенцией Северной Кореи. Чжо Ун Гю не кореец и вообще не азиат, он гражданин Франции, а по рождению – голландец, уверяла Селестина администрацию кинофестиваля, но ее заявления не принимались во внимание. Селестина умоляла прислушаться к ней – звонила, писала письма, устраивала одиночные пикеты у здания парижской конторы кинофестиваля, ей не верили, отказывались слушать, а потом уже открыто демонстрировали недовольство, то есть Селестина превратилась в настоящее бельмо на глазу, и вспоминать об этом не хочется. Участвуя в общественно-политической жизни, мы оба частенько становились такими бельмами, чем даже гордились, принимали как знак почета – не время думать о своем достоинстве или репутации, когда дело касается больных вопросов, – и это обстоятельство само по себе не слишком тяготило, однако в нынешней истории на кону стояли чувства, и Селестина, лежавшая в постели рядом со мной, казалась изнуренной, подавленной.

– Посмотри, – сказал я и протянул ей свой айфон.

Прикрыв глаза рукой, Селестина напрягала и расслабляла кисть, и мышцы ее предплечья ритмично вздувались – то выпирала боль и досада.

– Не в том я настроении, чтобы отыскивать иронию в твоих фотографиях. Прошу, не сейчас.

Путешествуя по городу, я снимал все, что казалось мне забавным, и приносил показать Селестине – как собака, играя, приносит хозяину палку. Наверное, я делал эти снимки, невинно изумляясь многогранности обыденной жизни, у Селестины же, напротив, каждая фотография вызывала отвращение и экзистенциальное отчаяние. Я уже перестал с ней спорить на этот счет.

Я сполз вниз, улегся рядом с Селестиной.

– В этой фотографии ирония особая. Ты ее оценишь. Обещаю.

Селестина внезапно повернулась и обеими руками ухватила меня за волосы – слуховой аппарат жалобно застонал. Раньше в такие моменты я вытаскивал его и клал на тумбочку, опасаясь, как бы сей инородный предмет не помешал нашей близости, но теперь мы оба так к нему привыкли, что мне это даже в голову не приходило.

– Звучит угрожающе, – сказала Селестина. – А душевное состояние у меня сейчас опасное, неустойчивое. Одно только фото бессмысленных знаков парковки может довести меня до крайности. И обратно я уже не возвращаюсь. – Селестина поцеловала меня крепко, взасос, потом отпрянула, будто ужаснувшись собственной смелости, – теперь она забавлялась. – Ну, давай посмотрим. Меня не так-то легко удивить.

Я отыскал айфон, затерявшийся в складках одеяла, и снова извлек на свет божий фотографию пластинки “Слушай сверчков”. Взмахнув рукой, я передал айфон Селестине.

Найти в Париже Crisco – растительный жир – трудно, но можно, если постараться. Друзья из Америки тоже, бывало, нам его привозили – не в аэрозольной упаковке, а в картонной коробке, белый брикетик весом 454 грамма, завернутый в вощеную бумагу. Однажды мы обнаружили, что этот жир хорош в качестве смазки, а также средства от вагинальной атрофии, и с той поры от одного вида логотипа Crisco (красные буквы в белом овале и золотая капля масла вместо точки над i) у меня случалась эрекция с привкусом меланхолии. В свои шестьдесят два Селестина оставалась сладострастной и чувственной, однако климакс делал свое дело. Селестина все подыскивала метафору или, может, сравнение, которое помогло бы ей принять фундаментальные перемены, вызванные менопаузой, особенно в том, что касалось секса. И нашла – во время кинофестиваля имени братьев Люмьер, где мы принимали участие в панельной дискуссии под названием “Секс и инвалидность в кино”. Свидетельства шестерых участников дискуссии, не специалистов, а просто ценителей кино, которые олицетворяли недееспособность во всем ее многообразии – от в общем-то незначительных дисфункций (нерабочая правая рука после перенесенной в детстве травмы) до весьма серьезных (болезнь двигательного нейрона в таком примерно виде, как у Стивена Хокинга), – немедленно преобразили наш постклимактерический секс. Речь шла о том, что необходимо проявлять крайнюю изобретательность, подкрепленную хорошим чувством юмора, а также преодолевать смущение (ведь порой требуется проделывать самые нелепые акробатические упражнения), а также нужно стремиться понять своего партнера и, более того – что очень даже весело, – обсуждать с наглядными примерами, чего конкретно вы хотите от секса (дееспособные этот аспект интимных отношений, как правило, игнорируют, а жаль), – здесь, видимо, находился ключ к решению и нашей проблемы.

Втайне я желал Селестину так же страстно, как в молодости, – втайне, ведь стареть нам следовало синхронно и уклоняться от этого, испытывая по-прежнему сильное желание, мне не позволялось. Мне позволялось выражать свое желание, но в ответ Селестина должна была недоверчиво смеяться и говорить, что все это, мол, фантазии старика, а пожалуй, и первые признаки старческой немощи, если не маразма, – так подсказывал ей Мудрец – один из архетипов коллективного бессознательного по Юнгу.

Мое неугасающее, юношеское желание словно было упреком Селестине, у которой оно так резко притупилось – нам удавалось разжечь его лишь слегка с помощью хитростей, о которых я сейчас рассказал. Я не мог объяснить ей, что опыт нашей прошлой близости незаметно примешивается к нынешней – так я чувствовал, а ее прошлое тело преображает облик нынешнего. Скажем, анальным сексом Селестина заниматься уже не могла, но мои воспоминания о том, как это происходило раньше, не поблекли, оставались яркими, живыми, и я в определенном смысле продолжал заниматься с ней анальным сексом и теперь, попутно с вагинальным. Конечно, мое тело тоже менялось, о чем, я уверен, ты догадывалась и без всяких фотографий и видеороликов в интернете, то есть климакс я переживал вместе с Селестиной. Трансформация наших тел шла абсолютно синхронно, а может, дело даже не в синхронности: мы были слишком близки во всех отношениях и влияли друг на друга непосредственно, как причина и следствие. Тело Селестины менялось – а перемены эти происходят постепенно, и ты не замечаешь их до того ошеломляющего мига, когда свет из какого-нибудь слухового окна вдруг упадет под неожиданным углом и пройдется безжалостно по коже, набухшим венам, ногтям, и ты прозреешь, и облик любимого человека уже не будет для тебя прежним, – и поначалу я заставлял себя корректировать представления об эстетике женской красоты, чтобы принять метаморфозу Селестины, чтобы она оставалась для меня такой же красивой и желанной, как прежде, хотя она и стала другой. Даже сама эта перемена возбуждала и соблазняла, словно, занимаясь сексом с ней, я одновременно спал с другой, необычной женщиной, с которой в постели нужно вести себя иначе и придумывать новые изощренные способы удовлетворения; а в конце концов мне уже и не пришлось себя заставлять, ведь эстетика эта менялась непрерывно, и теперь я любил не одну и ту же женщину – любопытный феномен, принесший мне облегчение и покой. И вслед за этим я неожиданно пересмотрел эстетику собственного тела – дряблые мускулы, покрытая пятнами кожа, заострившиеся скулы, морщинистое, как у рептилии, тело теперь вписались в канон мужской красоты. Да, мы оба были по-прежнему красивы.

Итак, я описал Селестине во всех подробностях свое приключение в Ванве, актуализировавшее ее навязчивую идею, объяснил, откуда взялась в моем телефоне фотография обложки пластинки, а после мы предались отчаянному, победоносному, праздничному сексу, конечно же, вдохновленному Роммом Вертегаалом и его одиссеей, как нам она представлялась. Когда мы путешествовали в Мексику, где исследовали, что есть левацкая политика и философия à la mexicaine[29], то, занимаясь любовью, обнаружили, как незаметно погружаемся в некую фантазию на тему Диего Риверы и Фриды Кало с привкусом Троцкого (в этой стране эротических галлюцинаций и самоаннигиляции Селестина всегда была Фридой, а я временами – Троцким; потом, когда мы возвращались к заданной теме, порой я становился Фридой, а Селестина – Диего), слегка окрашенную в сюрреалистические тона мексиканского народного творчества. С тех пор, ложась в постель, мы частенько уже сознательно выбирали ту или иную тему, будто художники, которые работают вместе над каким-нибудь проектом – коллажем или скульптурной группой, а потом обсуждали органолептический и тактильный эффект. Мы написали об этом статью для “Нью-Йоркера” (в рубрику “Хроники сексуальности”), она вызвала небольшую дискуссию. Теперь, после истории в Ванве, в сложной, постоянно развивавшейся структуре нашей сексуальной игры (всегда напоминавшей мне о слоях в Photoshop) возник новый слой: необычайная тоска Селестины по Ромму. Я мог стать Роммом в очередной совместной фантазии – его я, конечно, знал лучше, чем Диего Риверу, – но ревность все равно присутствовала, хоть мы и позволяли друг другу иметь любовников во время лакун, ревность растворяла слои – получалась дисгармония и путаница. Кто не ревнует своего любимого к бывшим любовникам? И ревность эта тем сильнее, чем безосновательнее, ведь прошлое осталось в прошлом и, надежно укрывшись в склепе памяти, будто смеется над тобой. Словом, наша победоносная, праздничная близость оказалась, однако, мучительной, во всяком случае для меня, ведь она вызывала эмоции слишком противоречивые, и еще больнее мне стало оттого, что Селестина казалась такой безмятежной, спокойной, даже когда я входил в нее, а теперь это всегда вызывало у нее болезненные ощущения. Нет уж, быть суррогатом Ромма в постели, тем самым позволяя Селестине спать с ним, мне вовсе не понравилось.

Заканчивали мы как-то рассеянно, Селестина прижала мою руку к своей левой груди и стискивала ее отрешенно и безжалостно. Но потом она застонала и громко выдохнула, затем вдохнула с жутким звуком, словно ей не хватало воздуха. Адреналин выстрелил мне в мозг и ослепил знакомым гневом – от такого слетаешь с катушек. Когда я впервые вставил в уши слуховой аппарат, прежде всего усиливавший высокие частоты, которые обычно с возрастом перестаешь воспринимать в первую очередь, окружающий мир тут же сделался громче и агрессивней; человеку, чей акустический ландшафт тускнел и незаметно становился все более приглушенным, трудно поверить, что большинство людей слышит именно так и эта кажущаяся агрессивность – лишь последствие возобновленного восприятия высоких частот. Но больше всего дезориентировало следующее: звуки вызывали теперь слишком много эмоций, имели слишком большое значение – кто-нибудь чихнул, а тебе уже кажется, что он рассержен; громко захлопнули дверь в спальню – значит, произошел разлад и нужно мириться, а если посреди ночи рядом взбивали подушку – это был настоящий взрыв, посягательство на мой покой, и тогда сердце мое невольно подпрыгивало от злости. Перенастроить собственную реакцию на интенсивность звуков было совершенно необходимо, и хотя я постоянно занимался такой перенастройкой, внезапные всплески адреналина не прекращались и сбивали меня с толку. Мне захотелось выскочить из постели, хлопнуть дверью и, разобидевшись, пойти гулять по темным сырым улицам, ворча себе под нос слова об оскорблении и супружеском предательстве. Но я перенастроился.

– Тина…

– Ты ведь чувствуешь их? – спросила она. – Они разошлись не на шутку. Их невозможно не почувствовать.

– Насекомых?

– Да! – выдохнула Селестина, будто выстрелила из мощной винтовки. – Может, на них подействовал гештальт Ромма Вертегаала, поэтому они оживились? Отсылка к энтомологии, к Северной Корее?

Селестина повернулась ко мне. На лице жуткая, неистовая радость.

– Пятая программа, – сказала она. – Переключись, и тогда услышишь. Она затем и нужна, разве нет? Очевидно же! Ромм знал, что эта минута наступит!

– Я не знаю, для чего предназначена пятая программа. Даже Элке толком не смогла объяснить. Я решил настроить ее из-за тебя и твоих навязчивых мыслей о Северной Корее, ну и конечно, мне любопытно было, как она подействует на мой слух. Мы знаем, что Ромм – гений, так пусть его гениальность поможет расширить мои возможности, если получится. Так я думал. Но, честно говоря, я побоялся переключиться на пятую программу, отчасти опасаясь разочароваться – может, она всего лишь смягчит гармонические искажения, и все, да еще неизвестно как. Элке так гордилась, что ей удалось осуществить эту процедуру – перенести информацию с виниловой пластинки в мой слуховой аппарат, перевести аналог в цифру, и мне не хотелось расстраивать ее своими страхами, но я пообещал рассказать ей все в подробностях, как только отважусь поэкспериментировать с программой “Вертегаал”, и она меня отпустила.

Я не мог признаться Селестине, что согласился на авантюру Элке Юнгблут еще по одной причине: я ужасно испугался, что Селестина сдержит свое обещание и отправится в Северную Корею на поиски Ромма, восстановит с ним связь, поведает свою историю с насекомыми – и все это в абсурдном контексте установления добрососедских отношений с северокорейской диктатурой. С одной стороны, ее затея являлась, конечно, чистым безумием, фантазией, но с другой – подумав об этом, я испытал невыносимую боль – подтверждала, что Селестина по-прежнему любит Ромма, как никогда не любила меня, то есть я оказался участником жалкой мыльной оперы, и деваться мне было некуда.

Селестина обхватила левую грудь обеими руками и подалась ко мне.

– Переключайся и слушай, – проговорила она так настойчиво, с такой надеждой, что я окончательно расстроился.

Какому мужу не случалось быть вуайеристом у себя в доме, наблюдать в оконном стекле отражение собственной жены, когда она в ванной, поставив ногу на металлический стул и вооружившись мужниным зеркалом для бритья в хромированной оправе, изучала свое влагалище или анальное отверстие в поисках язвочек, полипов, выделений, красноречивых пигментных пятен – мнимых или существующих? Я часто заставал Селестину за подобным занятием – она исследовала левую грудь, и самым нетрадиционным способом: не рассматривала, а слушала. Приподнимала ее к левому уху, мяла беспощадно, словно в самом деле ощущая грудь не частью своего тела, а имплантатом, вживленным ей по какой-то нелепой ошибке, или вдруг вылезшей злокачественной опухолью, прощупывала ее, чтобы разозлить насекомых, заставить их громко гудеть и записать этот звук на айфон, который стоял рядом, подпертый коробкой с салфетками, – индикаторы уровня громкости в приложении для голосовых заметок подрагивали от каждого шороха. А теперь пришла моя очередь.

Я застыл в нерешительности, словно парализованный. От наших упражнений в постели Селестина вспотела, поблескивающие черные и седые пряди упали ей на щеки. Одну прядку Селестина ухватила губами, и мне померещилось, что это нечаянно вылезла лапка гигантского черно-серого паука, который сидит у нее во рту и терпеливо ждет, когда же появятся насекомые. Я заставил себя протянуть руку, аккуратно вытянул лапку, зажатую между ее губ – губы не сопротивлялись, раскрылись слегка, – и снова заправил ее Селестине за ухо.

– Ты ведь всегда слышала то, чего я услышать не мог, даже со своей сложной бионикой, – сказал я. – А тебе так и не удалось записать, как гудят твои насекомые. Ты и сама это признала.

– Но это изобретение Ромма. Подарок от него нам обоим. Ромм гений и все понимает, поэтому он и создал свою программу. Создал нечто совершенно новое.

Лицо Селестины светилось, и свет этот причинял мне страдания. Она протянула руку (другая ощупывала грудь) и коснулась модуля за моим левым ухом. (Я выбрал темно-серебристый цвет, чтобы слуховой аппарат спрятался в моей буйной седеющей шевелюре – ах, честолюбие! – о которой один из студентов сказал: “Непокорная шевелюра философа, хотя и не столь угрожающая, как у Шопенгауэра”). Я взял Селестину за запястье, отодвинул ее руку от своего уха – рука нерешительно повисла в воздухе, – сам потянулся к переключателю и стал методично листать программы – от первой к пятой. Каждый щелчок сопровождался особым мелодичным сигналом, сообщавшим, в какой программе ты сейчас находишься; Селестина их слышала тоже, и когда я дошел до “Вертегаала”, тут же с любопытством, весело, по-девичьи приподняла бровь.

– Вентиляцию над газовой плитой мы не выключили. Это я теперь слышу, – сказал я.

Селестина рассмеялась, взяла мою голову и с самым беспечным видом притянула ее к своей груди. А потом я услышал их. Насекомых. Они были внутри, и я их слышал.

Насколько я знаю, существуют биомаркеры – их можно выявить в человеческом дыхании с помощь масс-спектрометра и определить развитие разнообразных форм рака и других болезней. Может, нечто подобное содержится и в выдыхаемых, вернее, издаваемых звуках? Может, Ромм Вертегаал и его северокорейские коллеги вырвались в авангард медицины и создали новую, революционную систему диагностики? А мой скромный, утилитарный слуховой аппарат с помощью программы “Слушай сверчков” превратился в аудиоаналог масс-спектрометра? При свете дня такие предположения не выдержали бы критики. Но когда мы лежали в постели с Селестиной, была темная ночь, я слышал насекомых в ее левой груди – живых, существующих, реальных. Я всегда полагал, что насекомым свойственна видовая индивидуальность (моя формулировка) – речь идет о характеристиках, присущих не отдельной особи, но отдельным видам; вот, например, бабочки-нимфалиды – адмиралы, углокрыльницы, многоцветницы: если пытаешься их поймать, садятся тебе на голову, а когда начинаешь дергаться, взлетают, покружат и опять садятся на голову – так никогда не ведут себя, скажем, монархи или парусники. В сжатой груди Селестины, покрывшейся от волнения влажным глянцем, я различил восемь видов насекомых – по издаваемым ими звукам; слушая их, я представлял себе части тела и органы, производившие эти звуки, – стрекочущие лапки и крылья, вибрирующие цимбалы, какие есть у цикад. Увлечение энтомологией было, можно сказать, частью моих философских изысканий, что казалось мне вполне естественным: разве может философа не занимать существование и значение столь мощной и совершенно не похожей на человека формы жизни, как насекомые? Я всегда удивлялся, наблюдая трогательную, отчаянную тоску человечества по внеземным существам, актуализированную в массовой культуре, ведь под ногами у охотников за инопланетянами обитают самые экзотические, причудливые и фантастические организмы, какие только можно вообразить. Но с этим предметом – жизнью насекомых – я, конечно, знаком лишь как студент, как любитель, ведь он неизмеримо глубок. В лекции, которую я прочел в клубе “Здесь и сейчас”, под названием “Энтомология – это гуманизм” (шутливая, но вовсе не бессмысленная отсылка к знаменитой лекции Сартра “Экзистенциализм – это гуманизм”), содержатся основные результаты моих энтомологических штудий, и, ознакомившись с ней, каждый поймет, как поверхностны мои знания. Иными словами, точно определить вид каждого насекомого, наличествовавшего в груди Селестины, я не мог. И сколько их там было? Одна ли особь каждого вида, и тогда получается восемь? Или, согласно концепции Ноева ковчега, каждой твари по паре? Цикада, определенно. Земляная оса. Ктырь. Триатомовый клоп. Несколько видов муравьев. Голова моя переполнилась образами, не относившимися к делу и сбивавшими с толку, – образы эти сопровождались соответствующими звуковыми дорожками: яростные полчища биллионной армии marabunta – кочевых муравьев из фильма 1954 года с Чарлтоном Хестоном “Обнаженные джунгли”; насекомые-паразиты, превращающие своих хозяев в зомби и подчиняющие их своим нуждам, из передачи на “Дискавери”; пародия на “Зеленого шершня” в YouTube, где герой в маске действительно шершень, которого насмерть прихлопнул его японский приятель Като; саундтреком к ролику был “Полет шмеля”, а также звуковой эффект в стиле старых радиопередач – имитация жужжания шершня на терменвоксе (правда ли я смотрел этот ролик, или он привиделся мне в галлюцинации, даже не знаю.)

Я отпрянул от Селестины в ужасе и замешательстве, а она рассмеялась тихим сочувственным смехом и отпустила свою грудь; на миг мне померещилась, что грудь заколыхалась от хаотичного движения, происходившего внутри нее, но затем под воздействием гравитации она приняла свое естественное, безобидное положение и затихла. Левой груди Селестины, как тебе уже известно, я отдавал предпочтение – она была больше размером и покладистей (вообще левая грудь обычно больше – видимо, это связано с сердцем, с тем, как оно качает кровь), но теперь ее отягощали символы и смыслы, не имевшие отношения к тем метафорическим грузам, которые этот многострадальный орган привык нести на себе. Грудь вдруг расплылась у меня перед глазами – почти кинематографический эффект, – а вместо нее возник стремительный круговорот образов – бурдюк, гнездо, яйцо, юрта, улей, и каждый из них причинял мне страдания; в конце концов от полного эмоционального истощения меня пробрала дрожь.

– Теперь ты тоже это знаешь, правда? Теперь ты тоже знаешь, – сказала Селестина, сосредоточенно, с любопытством наблюдавшая, как меня колотит.

Ничего я не знал. По вполне очевидным причинам я не мог поверить своим ушам – в самом буквальном смысле. Мне пришло в голову, что звуки, которые, как я думал, я услышал в груди Селестины, мои слуховые инструменты не просто пассивно воспринимали, а воспроизводили сами. Разве нельзя их было запрограммировать на имитацию этих звуков? Вряд ли вычислительный и креативный ресурс моего слухового аппарата ограничивался обычным функционалом. Мог Ромм совместно с Элке разработать этот невероятно изощренный план с целью свести меня с ума, а точнее, обмануть, чтобы я помог Селестине еще глубже погрузиться в безумные фантазии?

Взгляд у Селестины был такой добрый – нет, даже всепрощающий, как у святой, – без труда выражал одновременно сострадание, понимание и теплоту, и я просто не мог высказать свои претензии к тому, что, очевидно, являлось для нее катексисом почти священного порядка. Опять же я продолжал слышать насекомых, мне даже казалось, они говорят со мной, вот только что говорят, я не разбирал.

Зато разбирал, что говорит Селестина.

– Теперь ты понимаешь, почему ее нужно отрезать. Нужно сделать это, пока они не расселились повсюду. Времени у нас мало.

Она говорила мягко, ласково, без всякого страха. Меня встревожило это “мы” – конечно, моего одобрения и поддержки Селестина искала во всем, и тут ничего удивительного не было, но в данном контексте слово “мы” имело какой-то зловещий привкус, почуяв который я, наверное, даже изменился в лице.

– Я хочу, чтобы ты сделал это сам, – продолжила Селестина. – Зачем доверять такое кому-то другому? Мы говорили об этом, и вот время пришло.

Вряд ли молодым парам приходит в голову, что в один прекрасный день они заговорят, используя разные тональности – шутя, от безысходности, с остервенением, – о том, чтоб убивать или увечить друг друга. Сейчас много пишут о практике и этике эвтаназии, о том, как один супруг отключает другого от розетки, когда медики уже не дают надежды, о том, что муж может сопровождать жену в клинику “Дигнитас” в Цюрихе, где ей предстоит умереть, – и такая система отлажена, а мы с Селестиной частенько обсуждали гипотетические акты насилия в отношении друг друга, лишь отчасти связанные с преклонным возрастом, старческой немощью и легкой смертью. Она кастрирует меня, а я отрежу ей грудь – обе операции легко совершить с помощью столовых приборов, они всегда под рукой. Она задушит меня кушаком от старого банного халата, а я заколю ее остророгой титановой статуэткой, врученной мне в награду за брошюру “Консьюмеризм в кино”. Мы примем смертельную дозу барбитуратов и ляжем вместе в постель, держась за руки, как Стефан Цвейг, автор “Вчерашнего мира”, и его молодая жена в бразильском городе Петрополисе. Каждый день мы беспечно изобретали подобные сценарии, и это вошло в привычку – все начиналось как жесткий стеб, в котором соревновались два суперизощренных ума, а предназначен он был, вероятно, для того, чтобы абсорбировать отраву обычных будничных тревог, непонимания, ревности, обид и микропредательств, но с годами эти разговоры превратились в попытку отгородиться от смерти и, приняв невыносимый факт собственной бренности, все-таки вынуть смертоносные столовые приборы из рук случая и запереть обратно в ящик.

Теперь ты, наверное, начинаешь понимать, какие обстоятельства слились воедино и сформировали наш гештальт. Сначала я потакал Селестине, желая разобраться, впадает ли она в маразм или осознанно развивает некую фантазию, добровольную галлюцинацию, замешанную на уникальном случае апотемнофилии, а теперь я полностью переселился в пространство этого замысловатого психоза. От Селестины нельзя было просто отгородиться, вот что плохо. Она искушала, гипнотизировала, и ты поддавался ее чарам.

Вечерний поезд Париж – Мюнхен отбывал в 20:05, на нем нам предстояло проделать первую часть пути до Будапешта. Мы решили ехать на ночном поезде City Night Line Schlafwagen Cassiopeia со спальными вагонами немецкого оператора “Дойче Бан”, а потом пересесть в австрийский скоростной Railjet, который и доставит нас в Будапешт, на вокзал Келети, ведь Селестина с некоторых пор боялась летать, вернее, боялась, что перепады давления в салоне самолета растревожат маленьких пассажиров ее желудка. Многочасовое путешествие на поезде мы, не стану отрицать, предпочли и по другой причине: транзитный маршрут был своего рода военной хитростью, ведь в поезде есть время поразмыслить, чтобы как следует обосновать цель нашего путешествия, добавить этому предприятию правдоподобия, которого ему явно не хватало. Ведь хочется спросить – и тебе тоже наверняка хочется, – насколько же безумной оказалась Селестина и насколько безответственным я, превратившийся в соучастника ее безумия. Она так убедительно описывала подробности своего недуга и окутывавшей его тайны, что все это приобретало весомость, материализовалось – так создается реальность в блестяще написанном романе или завораживающем фильме: ты, конечно, не веришь, что дело обстоит именно так, но есть непререкаемая правдивость в их органичном мире, она захватывает тебя и втягивает почти физически. Как-то в Лос-Анджелесе – Киноакадемия пригласила меня на вручение “Оскаров” в том году, когда они учредили специальную награду за философское кино, – я пережил маленькое землетрясение, кажется, всего четыре и шесть десятых балла. Совсем небольшое землетрясение, однако осознав, что земля под моими ногами неустойчива, находится в движении, я пришел в ужас и долгое время потом отчетливо ощущал, как земля угрожающе трясется. Это ощущение до сих пор живет во мне, может настигнуть в любой момент – некое особое головокружение, ставшее частью моей физиологии.

Селестину можно сравнить с таким землетрясением. И с ЛСД-трипом, когда где-нибудь в бруклинском магазинчике тебя внезапно накрывает и все цвета переходят в зеленую область спектра, глаза твои превращаются в “рыбий глаз”, искажающий все в поле видимости, звуки становятся пластичными, а время бесконечно трансформируется, и ты понимаешь, что реальность – не абсолют, а лишь продукт деятельности твоей нервной системы. Селестина как индивидуальная точка доступа к вайфаю генерировала сигнал собственной беспроводной сети – и ты подключался к сети Селестины, к ней и только к ней. Конечно, здесь присутствовал и другой мотив: я должен был выразить солидарность со своим главным партнером в авантюре под названием “жизнь”, оказать ему безоговорочную поддержку, и неважно, к чему это приведет нас обоих. Теперь я стоял с Селестиной плечом к плечу на баррикадах, как и она со мной когда-то, во времена моей стремительной и сумасбродной политической карьеры (из-за которой мы чуть не попали в тюрьму и которая преподала нам старый урок о том, что бывает, когда философ приходит в политику).

Мы ехали в роскошном двухместном купе с уборной и даже душевой, снабженной туалетными принадлежностями – мы ими так и не воспользовались. Селестина захотела лечь на верхней полке – обычно она говорила, что чувствует себя там ручной кладью, сложенной в верхний багажный отсек, но на этот раз сказала: я буду парить над зелеными кронами карибского тропического леса. Как восьмилетняя девчонка, впервые отправившаяся в путешествие, она вскарабкалась по белой металлической лесенке, подвешенной к верхней полке нашим веселым и решительным проводником. Должен сказать, замок с перфорированной пластиковой карточкой-ключом и система блокировки двери в купе начисто убили своеобразную атмосферу дружелюбия в духе Восточного экспресса; теперь ощущение было такое, словно тебя поместили в передвижную тюрьму нестрогого режима для “белых воротничков” и везут, может, в помпезную тюрьму Сент-Жиль в Брюсселе. (Почему-то в голове пронеслось, что преступник-философ-писатель Жан Жене тоже ехал в этом поезде-тюрьме и чувствовал себя, наверное, как дома.)

Перед восхождением Селестина села на мою полку, поцеловала меня чувственно и страстно – насколько это возможно сделать с плотно сжатыми губами: теперь она целовалась только так, опасаясь, очевидно, миграции насекомых из тела в тело, хоть и не высказывала своих опасений. Я так соскучился по рту, который буквально распахивался от первого прикосновения моих губ, распахивался и лишался всякой благовоспитанности, любого намека на сдержанность или сопротивление, по рту, который беззаботно призывал – даже просил – вторгнуться в него и завладеть им. Я гадал, станет ли этот рот снова таким. Может, уже на обратном пути из Будапешта? За поцелуем последовала процедура прослушивания груди и брюшной полости – вместо стетоскопа использовался слуховой аппарат, – к тому времени ставшая ежевечерним ритуалом: Селестина задрала рубашку хлопчатобумажной пижамы в тонкую полоску (похожей на домашнюю форму “Нью-Йорк Янкиз”, хотя дома-то как раз Селестина ее и не носила) и подставила мне свою грудь, но уже не как любовнику, а как врачу для обследования. Я слышал вибрацию рельсов, отдававшуюся в ее теле, слышал насекомых, которые расшумелись, требуя моего внимания, и в жарком купе в этом шуме возникали маленькие капсулы звука, складывавшиеся в ритмичную бессмысленную речь, обращенную ко мне, – так слышатся нам порой голоса в шуме мотора беговой дорожки или электрической точилки, грызущей карандаш. Наше желание – вероятно, врожденное – во всем найти смысл слишком велико, и мы конструируем смыслы там, где их нет.

Вот и ритмичная бессмысленная речь, с которой обращались ко мне насекомые изнутри Селестины, уже покинувшей мою полку и переместившейся наверх, в свою кабину пилота, постепенно становилась осмысленной, последовательной, афористичной, наполнялась содержанием. Я продолжал слышать насекомых через верхнюю полку, слышал, как менялась тональность и разборчивость их речи, когда Селестина поворачивалась со спины на бок. Насекомые знали, зачем мы едем в Будапешт, предчувствовали изгнание. Я выключил слуховой аппарат, положил в шайбовидный контейнер с отделениями для каждого модуля, обоих ушных приемников и дополнительных батареек, поставил контейнер на откидной столик, втиснутый рядом с моей полкой, и погасил свет, но громкое эхо голосов насекомых осталось в моих ушах, словно клокочущий, чирикающий нарост ушной серы.

Итак, мы мчались в пританцовывавшем поезде по спящей ночной местности в направлении Мюнхена, а затем утонули в кожаной роскоши салона а-ля модерн скоростного Railjet, который отправился из Мюнхена в 9:27 и прибыл в Будапешт в 16:49, сделав остановки в Зальцбурге и Вене.

Ты знаешь, конечно, Эрве Блумквиста. Он направил тебя ко мне, что вполне соответствует взятой им на себя роли посредника для всех и вся и политпровокатора – особенно важно для него совмещать то и другое. Эрве познакомился с Золтаном Мольнаром, когда этот скандально известный венгерский хирург, которого периодически разыскивал Интерпол (поскольку доктор был замешан в международной торговле внутренними органами для трансплантации) и который имел обыкновение материализоваться как по волшебству где-нибудь в Косове или Молдове в качестве владельца внезапно создававшихся клиник трансплантологии, временами наведывался тайком в Париж и проводил там подпольные конференции, где обсуждалась политизация человеческого тела и способы противодействия ей со стороны международной медицинской элиты. Эрве, как тебе известно, являвшийся интимным членом нашей интеллектуальной семьи еще в бытность студентом, сказал о Мольнаре следующее: он, понятное дело, кровно заинтересован в подрыве системы государственного регулирования торговли внутренними органами и не скрывает этого, хотя в то же время доказывает, используя весьма провокационные доводы, что эта система способна стать гуманитарным благом. Пусть бедняки из нищих стран продают свои почки богачам, говорит он. Это органический капитализм лучшего сорта, это хорошо для всех, эту сферу необходимо монетизировать и индустриализировать по максимуму.

Мы, естественно, по максимуму гуглили милого доктора, прежде чем записаться на мастэктомию в клинику Мольнара на улице Ракоци в Будапеште. Клиника предложила нам приобрести пакет услуг, куда входили билеты на самолет авиакомпании “Малев” и номер в отеле “Геллерт”, но мы отказались: нам все-таки хотелось держаться на некотором расстоянии от энтузиаста-доктора и его системы “все включено”, предполагавшей даже питание в ресторане “Ля Бретон”, – нас словно заманивали в какую-то ловушку, навязывая самое интимное взаимодействие так настойчиво, что это граничило с непристойностью. Однако задуманное нами дело и было интимным, непристойным, нездоровым, и мы понимали: в нашей застенчивости кроется какое-то эмоциональное противоречие, не имевшее рационального объяснения. Один только Мольнар, уверил нас Эрве, из всех его тайных знакомых-врачей, приобретенных в процессе конфиденциальных забав, позволит мне провести Селестине мастэктомию под его руководством. Только доктор Мольнар, сказал Эрве, с его обезоруживающим мальчишеским добродушием, слегка маскировавшим довольно безжалостный ум, только любезный доктор поймет, что основания для удаления груди Селестины, зараженной насекомыми, неврологические, а не психиатрические. Мольнар придерживался теории, согласно которой апотемнофилия развивается из врожденной дисфункции головного мозга и страдания пациента можно облегчить, только исполнив его желание, то есть осуществив ампутацию. Стоит ли говорить, что обоим анархистам-подрывникам – и Мольнару, и Эрве – очень нравилось поддерживать такую точку зрения, и включить Селестину в картотеку своих передовых пациентов Мольнару ничего не стоило. Пока в практике доктора был только один случай апо: двадцативосьмилетний парень из Кельна, работник секс-индустрии, очень хотел отнять свою левую ногу ниже колена, а поскольку ни один доктор не соглашался произвести ампутацию, не видя к тому физических показаний, молодой человек пришел в полное отчаяние и несколько раз пытался засунуть ногу под движущийся трамвай, приводя в ужас работников городского транспорта, не говоря уж о пассажирах. В ярком буклете, присланном по электронной почте, сообщалось, что после посещения клиники Мольнара (открывшейся, согласно буклету, в Румынии) жизнь пациента улучшилась во всех отношениях, включая профессиональную деятельность, ведь в своей новой ипостаси он приобрел многочисленную профильную клиентуру, о существовании которой раньше и не подозревал.

Итак, мы встречались с колоритным доктором в его логове, в дремучем промышленном пригороде Будапешта, приютившем в числе прочих бесчисленных международных корпораций и израильскую фармацевтическую компанию “Тева”. Такое соседство с легальным медицинским бизнесом несколько успокоило нас с Селестиной, хотя сама-то клиника оказалась, конечно, весьма подозрительной – располагалась она целиком под землей, в забетонированных подвальных внутренностях огромного полузаброшенного комплекса зданий. И вот мы сидели в кабинете генерального директора, глухом, без окон, провалившись в красно-желтые складные стулья на металлическом каркасе годов шестидесятых, каким-то чудом уцелевшие, и готовились получить инструктаж от самого шеф-повара. На стенах висели плакаты на нескольких языках, похоже, расписывавшие достоинства лечебного туризма в нескольких странах: Иордании, Южной Корее, Мексике, Индии – и ни слова о Венгрии.

– О, светила! – пропел Мольнар. – Трепещу, видя вас здесь. Перечитал все ваши книги, чтоб подготовиться к нашему блистательному совместному проекту.

– Совместному проекту?

– Простите мне мое воодушевление и самонадеянность! Но вы ведь не можете не согласиться – то, что мы собираемся с вами проделать, нельзя заключить в рамки обыкновенной медицинской процедуры. Вкладывая скальпель в вашу руку, мой дорогой господин Аростеги, я, по сути, совершаю преступление, вы же понимаете. Хоть я вполне понимаю, что эмоциональное право владения грудью принадлежит мужу и жене. И в этом контексте незнакомый врач, пытающийся присвоить чужие права, – насильник и осквернитель. На каком основании ему может быть позволено отсечь эту прекрасную часть тела нежно любимой жены? Кто он, мать его, такой? Нет, только мужу может быть дано право провести эту интимную операцию, столь значимую для семейной биографии. И так далее. Но по закону это преступление. Так какое же решение приходит нам в голову? Мне, например, такое: мы не занимаемся хирургией, мы создаем философско-художественный, преступно-хирургический проект. Мы втроем. Коллектив. Коллективный проект Аростеги. Вы согласны?

Переглянувшись, мы с Селестиной сразу поняли, что наши впечатления совпадают. Мольнар нас поразил, напугал и восхитил. В конце концов, свойственный человеку страх перед хирургической операцией, переворачивающей его жизнь, для Селестины уже не существовал. Если бы хирургия не помогла, она бы тоже, наверное, как тот бедняга из Кельна, положила свою грудь под стальные колеса трамвая. Селестина так зациклилась на желании избавиться от мешка с насекомыми, как она теперь называла свою грудь (мне это казалось отвратительным, но я молчал), что вовсе перестала бояться несчастного случая или смерти на операционном столе. Словом, затейливые рапсодии любезного доктора разбавляли невеселое, в общем, предстоящее событие некоторым количеством веселой, хоть и сомнительной метафизики, что, учитывая сказанное выше, нас удивляло и радовало.

Еще больше нас удивило, насколько серьезно доктор подошел к процессу обучения – он готовил нас несколько дней. Мольнар подгадал и назначил встречу с нами одновременно с операцией, которую делал его коллега – увы, лишь лампэктомия, но все-таки это грудь, и тому, кто никогда не входил в операционную, полезно посмотреть, – и настоял, чтобы мы оба “были на этом представлении вольнослушателями”. Я избавлю тебя от описания деталей, но не своих эмоций: увиденное до того впечатлило, до того опьянило меня, что я усомнился в собственном здравомыслии, а вернее, в душевном здоровье. После “прослушивания” мне не терпелось взять в руки скальпель, и Мольнар позволил мне это сделать, но весьма экстравагантным способом. Дело в том, что он заказал специальное приложение для айпада под названием “Клиника Мольнара” и сам разработал электронный скальпель, с помощью которого можно было провести несколько видов операций на груди – на том же самом айпаде. Это напомнило мне времена, когда появилась возможность препарировать электронных лягушек в интернете, хотя приложение Мольнара оказалось, конечно, гораздо более сложным – шокирующе сложным, ведь в нем были воплощены (уместное слово) груди различных размеров и расовой принадлежности, с разнообразными конфигурациями сосков и ареол.

Селестина тоже жаждала поработать с приложением и в конце концов стала большим специалистом в радикальной мастэктомии, когда удаляется не только ткань молочной железы, но и подмышечные лимфоузлы и даже грудные мышцы. Больше всего ей нравилось оперировать грудь модели-азиатки, что я связал с доктором Чинь, с их сложными отношениями. Селестину мое предположение позабавило, но она не признала его обоснованным. Так или иначе, они с Мольнаром много и горячо дискутировали о необходимости радикальной мастэктомии или отсутствии таковой в ее случае. Селестина понимала, что в конечном счете показаний для этого нет, ведь насекомые – не метастазирующая опухоль, которая может распространиться на лимфоузлы, тут и обычной мастэктомии хватило бы. Мы договорились втроем составить бумагу о том, что пациент осведомлен о характере своей болезни и, соответственно, врач осведомил его о характере необходимого лечения этой болезни.

В процессе нашей клинической практики Мольнар старался, как мог, сохранять видимость профессионализма, а потом напился в ресторане “Ля Бретон”, кажется, своем собственном, и нам пришлось выслушивать, как он едва ли не рыдал от счастья, в очередной раз поднимая за наше здоровье рюмку абрикосовой палинки, обладавшей особыми целебными свойствами.

– Я так вас люблю, так уважаю. Так уважаю, что с трудом поборол желание записывать каждое ваше слово. Но я войду в историю долголетней любви Аристида и Селестины Аростеги и горжусь этим. Я словно стал вашим любовником, как бывало, я читал, вашими любовниками становились студенты. Однако в рамках нашего проекта я – ваш учитель, а вы – мои студенты. И в этом столько пикантности, остроты, что у меня слезы на глаза наворачиваются.

Не такого поведения ждешь от хирурга, и мы с Селестиной встревожились. Ночь в люксе отеля “Коринтия” – нам внезапно повысили класс обслуживания – прошла беспокойно. Но на следующее утро Мольнар руководил учебной операцией, которую я проводил на айпаде, с надлежащей сдержанностью – может быть, потому что, работая с безымянной африканской грудью на дисплее Retina, мы все ощутили эффект отстранения. Мольнар уверял: холодный свет хирургической лампы в операционной и маска на лице моей жены произведут тот же эффект, и я вонжу скальпель в тело Селестины бесстрастно – как первоклассный хирург.

– Видите, руки у вас совсем не дрожат. Прекрасно. Философия – это хирургия, хирургия – это философия. Вы прирожденный хирург. Вы всю свою жизнь готовились к этому дню.

И только после операции, когда, уже в гостиничном номере, я собственноручно удалил на удивление большие и грубые хирургические скобы одноразовым антистеплером с белой пластиковой ручкой – почти такой же можно купить в канцелярском магазине, – хлынули эмоции, затопили обширные, глубокие недра нашей памяти, и осознание того, что мы совершили, захлестнуло нас.

Вот на этом переломном моменте нашей жизни, моей и Селестины, а в некотором смысле и твоей, дорогая Наоми, я заканчиваю свое повествование, свой нарратив, в который погрузился с головой, всплываю на поверхность и возвращаюсь к тебе.

11

– Подло было говорить со мной по-французски. Жестоко. Вы всегда такой жестокий? Вы жестокий человек?

– Вы же сказали мне, что просто забыли французский начисто. Вы не говорили, что он вас травмирует.

– Я думала, вы поняли.

– Я тоже так думал.

Чейз была в джинсах, черных носках, лоферах, обтягивающей черной футболке-стрейч с длинными рукавами и прорезями для больших пальцев на манжетах. Она продела пальцы в эти прорези, и кисти ее наполовину скрылись в рукавах. Натан, кажется, уже видел футболки такого фасона – что-то похожее Наоми купила в магазине COS в аэропорту Шарля де Голля. Обычно он не замечал деталей одежды. Это все равно что не обладать музыкальным слухом – тут ничего нельзя поделать, оставалось только общее впечатление, а деталей он никогда не запоминал. Если Наоми спрашивала: “В чем она была?” – Натан обычно бормотал, пытаясь сформулировать нечто вразумительное, и эта фраза превратилась в самостоятельную шутку, одну из самых востребованных на обширном складе их хохмочек. Но Чейз выбирала фасон с умыслом – она изворачивалась, маскировалась, и Натан заставлял себя фиксировать элементы ее одежды, загружать в свою память и хранить там, а порой, как сейчас, когда они поднимались по устланной ковром лестнице на третий этаж дома Ройфе, тайком прибегал к помощи техники, а именно своего айфона (предварительно отключив звук), – фотографировал Чейз со спины, пока она не видела.

Чейз подтвердила, что доступ в ее владения наверху доктору Ройфе закрыт – “папины заморочки”, коротко пояснила она, – и сообщила, на каких условиях будет допущен туда Натан: не фотографировать, не делать заметок, не записывать на диктофон и ничего не говорить папе. Может, позднее она все это и разрешит, если первый визит пройдет хорошо и она захочет пригласить его снова. Лестница заканчивалась площадкой, с которой открывался вид на атриум, обрамленный дугой лестничного марша. Рассеянный, распыленный свет проникал сюда сквозь потолочный люк замысловатой формы в стиле модерн, на площадку выходило четыре двери, все закрытые, и, вероятно, на замок, подумал Натан.

– Какую дверь открыть, Натан?

Что за одной из дверей, он уже знал – спальня Чейз, сюда приводил его Ройфе посмотреть на чайную церемонию, но говорить об этом сейчас Натан, конечно, не собирался, да и не был уверен, в какую именно дверь они входили, – той ночью он вообще плохо понимал, где находится.

– Это уж вы сами решайте, – ответил он. – Я могу только догадываться.

– Что ж, тогда изложу вам все по порядку, нарративом.

Она достала связку ключей на колечке с плетеным брелоком, повернулась к крайней двери слева и открыла ее.

– Я маркировала ключи, чтоб не путаться. Видите цветные ярлычки? Ну вот. Заходите.

Натан прошел за ней в комнату с низким скошенным потолком и дормером, окошко которого упиралось в крону большого каштана – ощетинившиеся зубчатые листья с пятнами грибка, с ломкими, изогнутыми краями напоминали кисти рук, пораженные контрактурой Дюпюитрена. Чейз включила верхний свет – галогенные подвесные светильники – и взмахом руки указала на некое устройство, стоявшее на полу в дальнем углу комнаты. Оно походило на сушильную машину для белья, только корпус был из стали с суперсовременным порошковым покрытием и лиловой светодиодной подсветкой.

– Что скажете?

– Это ваш 3D-принтер?

– FabrikantBot 2. Напольная модель, большая редкость. Очень большой объем рабочей камеры. В основном эти принтеры настольные.

– Симпатичный. И что же вы на нем фабрикуете?

На тумбочке рядом с FabrikantBot стоял 27-дюймовый iMac, который Чейз пробудила от сладкого электронного сна. Она ввела пароль, на экране тут же загорелась стандартная картинка с зеленым полем, горной цепью в тени, облаками и голубым небом вдалеке, на заднем плане; на периферии этого пейзажа теснились крупные иконки. А на переднем плане, на лужайке, располагался ячеистый графический куб, в котором сидел стилизованный розовый филин. Чейз встала на колени перед компьютером, помассировала беспроводной трекпад, лежавший рядом с клавиатурой. Филин ожил, начал вращаться во все стороны, безукоризненный в каждом из трех измерений.

– Этого филина я загрузила с thingiverse.com. Сайт с открытым доступом, там тысячи 3D-моделей – велосипеды, автомобильные двигатели, все что угодно. Их размещают пользователи, и можно бесплатно качать. Файлы в формате STL – означает “стереолитография” или вроде того, все программы моделирования их распознают. Если здесь, на экране, нажать кнопку “Изготовить”, принтер сделает мне такого филина.

– Здорово, – сказал Натан. – Очень хочется посмотреть, как он работает.

Чейз подтолкнула курсор к иконке Dropbox – значку в виде картонной коробки – на панели меню и открыла папку.

– Хорошо. Вот здесь лежит новая картинка. Один мой друг из Парижа прислал. Пока не знаю, что там. Давайте посмотрим. Файл в формате STL, то есть мы просто перетащим его в программу FabrikWare, в виртуальное рабочее пространство, и тогда сможем менять масштаб и экспериментировать с дизайном. Ой! Простите, ради бога!

Ой-ой-ой. Филин исчез, а вместо него на экране появился диковинный, беззастенчиво торчавший пенис – все в том же неброском, веселеньком розовом цвете. Чейз повернулась к Натану, ее серо-зеленые глаза взволнованно сияли.

– Вас это не смущает, Натан? Чужой член?

Он как-то не замечал до сих пор ее чарующих блестящих глаз – потому, возможно, что слишком много смотрел в объектив.

– Не смущает, если только мне не придется с ним экспериментировать.

Чейз заговорщицки рассмеялась.

– И чей же это член? То есть я хотел спросить, это компьютерная модель или как? По-моему, он какой-то неправильный.

– Нет-нет. Моделировать Эрве не стал бы. Он исповедует философию режиссеров шестидесятых, работавших в жанре cinéma verité[30].

Чейз так забавно произносила французские слова – на английский манер.

– Они ведь стремились запечатлеть подлинную реальность? Даже если снимали игровое кино. Но как это достигается в данном случае?

– Эрве использует ручной лазерный сканер – сканирует реальные объекты реального мира – вместо ручной кинокамеры Eclair NPR, которую использовали режиссеры правдивого кино. Сканер ужасно дорогой, но Эрве получил от министерства культуры грант на исследования в области гуманитарных наук, к тому же обзавелся какими-то подозрительными покровителями. В общем, моделированием он не занимается. Иногда комбинирует и все такое, но в основе всегда реальные объекты.

– То есть он отсканировал чей-то пенис лазерным сканером?

– Если все сделать правильно, это неопасно. В кино так делают постоянно – в кадре голову каскадера совмещают с 3D-моделью лица актера, и кажется, что актер сам выполняет опасные трюки.

– Вряд ли кто-нибудь захочет совместить модель такого члена со своим.

Чейз покраснела.

– Это, конечно, пенис Эрве. А патология его вовсе не смущает, поверьте. Эрве, можно сказать, превратил свой член в популярную достопримечательность. Он не такой кривой, когда не стоит. Тут ему, наверное, кто-нибудь помог. Может, один из его покровителей.

– Ну вот, он у вас на компьютере. И что вы с ним будете делать?

Чейз вернулась к трекпаду.

– Итак, мы помещаем файл в виртуальное рабочее пространство, и появляется панель инструментов, с помощью которых его можно вращать, вот так, крутить, уменьшать, увеличивать. Сделаю его больше натуральной величины – так просто, ради смеха. Если мы выйдем за границы физического рабочего пространства принтера, программа предупредит, так что тут не ошибешься. Потом запускаем делитель изображения, и он шинкует наш виртуальный объект на слои, чтобы принтер потом мог сконструировать физический объект. Это называется быстрым прототипированием – красивый термин.

– А вы знаете, каков он в натуральную величину? Член вашего друга?

– Да-да, я видела его, и не раз. А теперь смотрите.

Она нажала кнопку “Изготовить”, и принтер ожил, печатающая головка на стальных рельсах задвигалась туда-сюда энергично, напористо.

– Видите, сзади к корпусу прикреплена бобина, на ней намотана розовая нить. Чем-то напоминает спиннинг. Нить бывает разных цветов, у меня оказалась ярко-розовая. Она из ПЛА – полилактида, это биопластик из возобновляемого сырья. Печатающая головка тянет нить через прозрачную трубку, видите? Нить идет в экструдер, там расплавляется и выходит через сопло на рабочую платформу – принтер слой за слоем печатает модель, и платформа медленно, почти незаметно опускается. На YouTube можно посмотреть, как работает принтер, в ускоренной прокрутке, там куча таких роликов. Завораживающее зрелище. Очень забавно. Платформа опускается, словно лифт, а на ней появляются грибы какие-нибудь. Эту штуку он будет печатать часа два, слишком много деталей.

Печатающая головка уже заложила основу, то есть основание пениса Эрве Блумквиста – розовый кружок, который на массивной рабочей платформе с подсветкой выглядел маленьким, жалким. Зрелище и в самом деле завораживающее, но еще больше Натана заворожила Чейз, он смотрел на нее через FabrikantBot 2, как через объектив, и не мог оторвать взгляда, сфокусировать его на чем-то другом. Чейз, казалось, была охвачена фанатическим азартом, какого Натан не наблюдал даже у Наоми, а для него это означало только одно – сексуальность в чистом виде, опасную сексуальность.

– Так чем болен ваш друг… как его… Эрве?

– Да, Эрве Блумквист. Мы учились вместе в Париже.

– Он прислал вам свой пенис с какой-нибудь целью? Вы что-то должны с ним сделать?

– Кое-что я с ним непременно сделаю. И Эрве, вероятно, догадывается, что именно.

Натан представил, как Чейз использует вырастающий на рабочей платформе принтера объект в качестве большого фаллоимитатора – больше ничего не шло в голову, – и сразу почувствовал, что и его член вслед за членом на экране наливается кровью – не самое приятное совпадение.

– Так от какой болезни у него пенис загнулся посередине?

– Тому виною три французских доктора.

– Что?

– Эрве говорил, его напасти от трех докторов: Пейрони – его именем и названо искривление пениса, Дюпюитрен – контрактура сухожилий, а потом и пальцев часто сопутствует болезни Пейрони, и руки в результате превращаются вот во что, – Чейз согнула левую кисть как клешню. – И доктор Рейно – у Эрве ступни иногда становятся лиловыми из-за плохой циркуляции крови, как только он замерзает хоть немного. Три французских доктора. Похоже на детский стишок, а?

– Вы, похоже, близко знакомы с этим парнем.

– Да, в Сорбонне мы тесно общались. Интересное было время.

Она сказала “Сорбонна”, как сказал бы житель Среднего Запада, никогда не слышавший французского произношения, с ударением на первом слоге – “cорбн”. Интересно, подумал Натан, Чейз постепенно развивала свой хитроумный метаязык, пытаясь устранить малейшие признаки французского из речи и мысли, подобно le schizo[31]Вольфсону, который превратил свой английский в смесь иврита, французского, немецкого и русского? В определенном смысле похожую инверсивную тактику использовал Беккет, написавший часть работ на французском – избавлялся от языка своей матери, – а перейдя на французский, вынужден был, как он сам говорил, писать яснее и лаконичнее.

Печатающая головка все ездила туда-сюда, накладывая полилактид слоями на рабочую платформу, рывками опускавшуюся все ниже и ниже по мере того, как продукт – пенис из биопластика – вырастал, словно сталагмит на полу пещеры. Принтер работал со сдержанным энтузиазмом, без юмора, радостно творил, экструдировал кривой возбужденный пенис – принтеру просто нравилось творить. Странно, конечно, сравнивать себя с FabrikantBot, но нечто общее у них с Натаном было. Натан знал, какая это радость – творить, неважно что, просто ощущать себя творцом, и радость заглушала его беспокойство насчет проекта Ройфе, химерической книги под названием “Употребленная”, которую, может, FabrikantBot за него напечатает? А почему нет? Видимо-невидимо книг из органического пластика.

– Хорошо бы сделать вены голубыми или фиолетовыми, а головку – розовой или красной, но эта модификация FabrikantBot работает только с одним цветом, разноцветный объект сконструировать не может. Приходится самой раскрашивать, так неудобно. Уговариваю отца раскошелиться на следующую модель, а он ни в какую. У RepliKator 3 двойной экструдер, рабочая платформа подогревается, и он, кажется, может работать с ABS-пластиком, который значительно дороже. Но дело не только в деньгах. Отец хочет узнать, что я делаю на принтере, а я ему не показываю.

– Увидев пенис Эрве, ваш отец вряд ли обрадуется. Он, конечно, много пенисов повидал в свое время, но не при таких обстоятельствах.

– Эрве не только пенисы мне присылает.

Они оставили удовлетворенный FabrikantBot пыхтеть в одиночестве и вышли на лестничную площадку. Чейз заперла дверь, повернулась к соседней.

– Это моя спальня, следующая – ванная, а в эту – она повернулась к двери, смотревшей прямо на них, – мы сейчас пойдем. Здесь моя мастерская.

Чейз щелкнула выключателем, и Натан увидел, что эта комната – зеркальное отражение той, где стоял принтер, только окно в дормере закрыто ставнями. Здесь стояло два необтесанных деревянных стола на козлах: один длиннющий, как стол для пикника, другой квадратный, заставленный жестянками с краской, банками с водой, заваленный тюбиками, кистями, обрывками материи, прямоугольными пластиковыми палитрами с крышкой, шпателями.

– Ну вот, смотрите. Я уже говорила, что сама разукрашиваю модели. Рисовать можно прямо на полилактиде акриловой краской. Можно даже сначала зашкурить, чтобы получить неоднородную фактуру. Жаль, тут раковины нет, вода частенько бывает нужна, но ванная по соседству. Тут у меня бардак, конечно…

Чейз отвернулась от стола с красками и шагнула к длинному столу, на котором под куском холста лежали большие округлые предметы. Чейз постояла немного, глубоко вдохнула – с каким-то даже благоговением, подумал Натан, – затем наклонилась и начала осторожно отворачивать холст. Глазам Натана представали воссозданные в термопластике части изувеченного, расчлененного женского тела, расположенные без видимого порядка. Раскрашены они были грубо, но достаточно убедительно, чтобы Натан испытал отвращение, напомнившее ему страшную мясную лавку, на которую он как-то наткнулся в маленьком испанском городке. Одна отрубленная грудь, обрубки бедра и голени, пальцы, отделенные от кисти, туловище, рассеченное на четыре части, жуткая голова со вскрытой черепной коробкой и распухшим языком, торчащим изо рта. Почти на каждом квадратном сантиметре тела крошечные ямки, будто его покусала огромная стая пираний, и каждая ямка любовно раскрашена темно-красной акриловой краской – цвета омертвевшей ткани.

– Их прислал мне Эрве, кусочек за кусочком. – Чейз бросила аккуратно свернутый холст под стол. – Я их скомпоновала и разукрасила. По-моему, живописно получилось.

Она повернулась к Натану, прислонилась к краю стола, заложив руки назад.

– Знаете, я хотела назвать свое произведение “Употреблено”, но отец меня опередил. Может, вам удастся уговорить его озаглавить книгу иначе?

Натан узнал это истерзанное тело, вернее, его части – он видел их на фотографиях, которые присылала Наоми. В совокупности они были когда-то Селестиной Аростеги.

– Итак, ты все-таки сделал это. Отрезал жене грудь с ее согласия.

Наоми старалась мыслить в жестких категориях журналистской объективности и закона: этой глухой, влажной ночью в конце токийского лета только так ей удавалось сохранять присутствие духа. Они вышли на улицу, в унылый, гибнущий сад, потому что в доме стало невыносимо жарко – тесно, душно, как в мокрой от пота постели. Наоми сидела у дальней стены дома на бетонной в пятнах лишайника скамье, стилизованной под выбитую из камня. Оранжевые фонари под колпаками, похожими на тяжелые веки, то обливали ее резким светом, как медицинские бактерицидные лампы, то бросали ей на лицо глубокие, дрожащие тени, вырезая его из темноты. Аростеги бродил с Наоми по саду, пинал невидимый во мгле хозяйственный мусор, бурлившей у его ног встречным потоком.

– Знаешь, один мой коллега – не буду говорить кто, ты ведь непременно его разыщешь… Словом, как-то нас занесло в караоке – не здесь, в Париже, и мне выпало петь “Je t’aime… moi non plus”[32]– партию Сержа Генсбура, а этот мой коллега пел фальцетом за Джейн Биркин. Петь я согласился исключительно из уважения к Сальвадору Дали – его слова про коммуниста Пикассо обыграны в названии песни[33]. Генсбур хотел, чтобы Биркин пела голосом маленького мальчика, и мой коллега пел так же, причем без видимых усилий. В общем, в тот вечер он открылся мне с неожиданной стороны, и, скажу тебе, я прекрасно прожил бы без такого открытия. Решив, вероятно, что этот пошлый дуэт нас сблизил, коллега поведал мне о своей кровожадной мечте, а именно: в пылу страсти отрезать женщине грудь. Он все искал женщину, которая позволила бы ему это сделать за деньги, и доктора, который бы его проинструктировал. Мой коллега был человек щепетильный и аккуратный. Не знаю, осуществил ли он свою мечту.

– Ты испытал такие же ощущения? Показалась тебе эта процедура возбуждающей? Распалила тебя?

– Я сыграл роль хирурга. Хирурга-преступника. И Селестина как всегда не ошиблась. Мне захотелось сохранить ее грудь, как-нибудь законсервировать – отнести к таксидермисту на рю дю Бак, например, пусть это и абсурд. Я не мог с ней расстаться. Лишившись груди, Селестина утратила нечто важное, нанесла урон не только себе, но и мне, и нашей совместной жизни, сексуальной жизни. Насколько все оказалось бы сложнее, будь у нас дети, выкормленные этой грудью, даже не представляю. Я изложил Селестине свои соображения, однако сохранить грудь она мне не позволила, и Мольнар ее поддержал – от груди надо избавиться из психологических соображений, сказал он, а также из соображений гигиены и закона. Представь, если бы нас задержали на обратном пути в Париж… У Селестины разговор был короткий: уничтожь ее, как осиное гнездо, что стаскивают с карниза рыбацкой сетью и пихают в мешок для мусора. Сожги гнездо, крылатых взрослых ос, и белых червячков-личинок, и яйца. Сожги.

Наоми не сомневалась, что повесть Аростеги – чистый вымысел (за исключением, может быть, описания подробностей их с Селестиной семейной жизни и привычек), что исповедь профессора – ненаписанный роман, художественный проект, и Ари делает ее своим соавтором, который поможет оформить его вымысел, а затем донести до людей. Однако это вовсе не разочаровало Наоми и даже не вступило в противоречие с ее журналистской принципиальностью, если уж говорить честно, всегда существовавшей лишь умозрительно, являвшейся вещью второстепенной, даже третьестепенной, лишь разменной картой в ее профессиональной игре, а первостепенным, как ни странно (об этом никогда не говорилось), был акт творчества, ее творчества, увлекательный и непрерывный. Если вымысел изощренный и захватывающий – а здесь, без сомнения, тот самый случай, – на нем можно построить книгу и в ней неустанно докапываться до некой призрачной правды, увлекая читателя все дальше, сохраняя интригу, однако же так и не объяснить, где эта правда. Можно заставить читателя задаться вопросом, а было ли на фотографиях расчлененного тела Селестины две отрубленные груди, что опровергло бы историю о мастэктомии. Можно выудить у мсье Вернье эту информацию, даже не объясняя, насколько она важна. Или добиться разрешения самой изучить тело Селестины, настоящее тело – будоражащая мысль, только сохранили ли его в качестве улики, или уже захоронили, кремировали? – посмотреть, отсекли ли левую грудь в операционной (остались ли на ней рубцы, швы) или просто зверски отрубили. На фотографиях Наоми видела только левую часть туловища, а место разреза скрывалось в тени. Нарочно ли полицейские сфотографировали тело так? И вообще, полицейские ли фотографировали? Или эти снимки запостил сам Аростеги?

– Но тебе понравилось? – настаивала Наоми. – Резать? Подсознательно ты наслаждался? Зная тебя, могу предположить…

– Хочешь представить себя в моем теле в тот момент, когда я подошел к столу, где лежала Селестина. Хочешь вселиться в меня, как в научно-фантастических фильмах какой-нибудь воин поднимается в огромного робота высотой с девятиэтажный дом и управляет его гигантскими руками и ногами изнутри стеклянной головы.

– Именно так.

Разумеется, Наоми записывала, и Аростеги это знал. Диктофон лежал рядом, на якобы каменной скамье, и радостно подмигивал. Наоми не сомневалась, что выступать без записи Аростеги уже и не стал бы, как менестрель, развращенный прогрессом и звукозаписывающими технологиями, который желает, чтобы теперь все его экспромты были сохранены для потомков.

– Итак, я подхожу к столу и вижу тело Селестины, именно тело: лицо скрыто под шатром из медицинской ткани, воздвигнутым над ее головой. Это и не совсем Селестина, она другого цвета – сине-зеленого, то есть в некотором смысле она уже и не живая, не разумная.

Наоми заметила, что последнее слово, произнесенное Аростеги, французы часто употребляют неправильно: на английском sensible означает “разумный”, “здравомыслящий”, а на французском – “чувствительный”, “восприимчивый”, “ощущающий”.

– И пахнет она не так, пахнет неприятно, дезинфицирующим средством. И хочешь верь, хочешь нет, грудь ее обведена фиолетовым маркером, очерчена замкнутым контуром в форме слезы и разделена напополам пунктирной линией – резать тут! – как в каком-то кошмарном комиксе, а посередине – сосок.

Мольнар навис над моим правым плечом, над правой рукой, в которой я держу скальпель, шепчет мне, своему лучшему ученику, в ухо, подбадривает меня, понимая, что мне страшно, что я не хочу и одновременно – для тебя это не будет сюрпризом – что у меня эрекция; и внезапно мной овладевают те же эмоции, которые, наверное, владели моим коллегой тогда, в караоке, его слова роятся в моей голове и становятся моими словами, моими мыслями, и я уже готов осуществить нашу общую мечту, отрезав своей жене грудь.

Я собираюсь сделать первый надрез. Мольнар предупредил меня: не нужно думать о совершенстве, об идеальном надрезе, иначе совсем ничего не сможешь сделать; плоть все равно идеально не надрежешь.

Посмотрите видеозаписи Пикассо за работой, вещает Мольнар. Никаких колебаний, говорит он. Можно сказать, он вообще не задумывается, полагается только на инстинкт, на желание воплотить линию, чем бы она ни закончилась, и уверен: получится так, как нужно.

Однако меня по-прежнему трясет, когда я погружаю в грудь Селестины раскаленную иглу этого жуткого электронного скальпеля с одноразовым лезвием для одноразовой плоти.

Рассказывая, Аростеги все время ходил, а теперь внезапно остановился, что произвело эффект выстрела.

– Банально, – сказал он.

– Что именно?

– Эти закадровые комментарии. Интервью с “говорящей головой”.

– Да нет, нисколько. А чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты обнажила грудь и я воссоздал события того дня. Мы же соавторы. Этот мастерский ход украсит твою статью или книгу. Как я опасен. Как ты смела. Как все это порочно и в то же время мило.

– Но нас могут увидеть.

– Мы же гайдзины. Им наплевать, что мы делаем друг с другом и даже что с нами делают японцы. Вспомни Сагаву. И многие другие преступления против гайдзинов. Так что не стоит беспокоиться. А операции по смене пола? Это ведь Япония, дорогая моя.

Порывшись в карманах вельветовых брюк, Аростеги извлек короткий толстый японский маркер с очень тонким стержнем и начал размахивать им, будто сигарой.

– Будем играть в больницу. Ты будешь Селестиной, послушной, взволнованной пациенткой. Я срежиссирую твое выступление. А на себя возьму две роли: несколько безнравственного, но очаровательного хирурга-проказника Золтана Мольнара и совершенно безнравственного, категорически неприятного французского философа Аристида Аростеги. Свое выступление я срежиссирую сам, но рассмотрю любые предложения моей партнерши по звездному дуэту, в части, касающейся драматического мастерства. И мы разыграем всю сцену с удалением груди, как я ее запомнил.

Совместное распитие саке уже произвело эффект: у Аростеги заплетался язык, говорил и двигался профессор невпопад. И Наоми от Ари не отставала, опрокидывала чашечку за чашечкой, бокал за бокалом – саке, а потом пиво, – чтоб сохранялся ритм его повествования, а теперь жалела об этом, ведь и у нее синхронизация, вероятно, нарушилась, хоть она и не могла оценить насколько, а это плохой признак.

Расстегивая толстовку, Наоми чувствовала себя дважды потаскухой: она собиралась выставить грудь на всеобщее обозрение где-то на заднем дворе в Токио и делала это только ради статьи, ради книги, желая добавить порочности своему повествованию и обеспечить коммерческий успех проекту Аростеги, и зашла уже так далеко, что ни одно издание, печатное или электронное, вероятно, не сможет остаться равнодушным. Однако Наоми вовсе не смущалась, она радовалась как ребенок, наслаждалась своей греховной продажностью. Над их головами проплыл огромный рекламный дирижабль, на борта которого проецировалось анимированное слайд-шоу, демонстрировавшее линию финского спортивного оборудования. Наоми как во сне смотрела на складную беговую дорожку, предназначенную для небольших квартир, и представляла Селестину и Ари, шагающих по Парижу. Фантазия Наоми будто подтолкнула Аростеги к действию, он решительно шагнул к ней, опустился, тихонько охнув (это заявил о себе бурсит, от которого колено Ари распухло в верхней части), на колени у ее ног, положил маркер на скамейку и взял ее за руки, прежде чем она успела расстегнуть толстовку.

– Дай я тебя распакую, – сказал он.

– Что сделаешь?

– Видела ролики в YouTube, где распаковывают подарки? Образец потребительского фетишизма. Я их обожаю. Какой-нибудь безымянный вьетнамский подросток не дыша открывает только что врученную ему коробку и находит в ней… Ну, например, это.

Щелкнув пальцами, Аростеги указал на диктофон.

– Он в восторге, мы можем заключить это только по его голосу и пальцам (мальчишка определенно грыз ногти от нетерпения), ведь камера ни на миг не отрывается от коробки и ее содержимого, но он к тому же мастер растягивать удовольствие, как и тысячи его зрителей. Специальным ножом для вскрытия коробок он разрежет ленту. Сначала достанет самую маленькую коробку с зарядным устройством, шнурами и руководством пользователя на нескольких языках. Аккуратно взрежет запаянные целлофановые пакетики с аккумулятором, наушниками и переходниками. И, наконец, дрожащей рукой эффектно вытащит сам объект вожделения в пузырчатой упаковке, само электронное устройство, и скажет с напускным безразличием и небольшим акцентом на английском – языке консьюмеризма: “Ну, вот что у нас тут…”

А тут было вот что: левая грудь Наоми, которую Аростеги распаковал дрожащими пальцами – эффектно, но не без усилий: она, так уж вышло, надела компрессионный спортивный бюстгальтер – думала, будет время сделать пробежку в окрестностях, – и металлическую застежку спереди, злостную, как все маленькие механизмы, заклинило, поэтому Наоми пришлось даже выгнуть ее, чтобы расстегнуть; с распаковкой теперь было покончено. На этот раз в дорогу она взяла только два бюстгальтера и предпочла бы, чтобы сейчас на ней был кружевной черный Victoria’s Secret на косточках и со съемными бретельками, однако все происходящее, казалось, разворачивалось в некой интеллектуальной плоскости, и несексуальное белье Аростеги не оттолкнуло.

Она сидела без бюстгальтера, без толстовки, расставив руки и опершись ладонями о скамейку, и – непостижимо – чувствовала себя вполне комфортно; бюстгальтер ее висел на пальце Аростеги и медленно качался туда-сюда, в неверном свете садовых фонарей похожий на диковинную камбалу.

– Мы потом подобрали Селестине специальный бюстгальтер – для женщин с ампутированной молочной железой. С карманом для протеза с левой стороны. Назывался бюстгальтер “Амоена” – красивое название, почти античное. Он имел даже два кармана, словно подразумевалось, что ампутация второй груди – лишь вопрос времени. Чашечка под названием “Сияние энергии” четвертого размера идеально подходила для оставшейся правой груди, хотя удаленная левая была больше. Тут все дело в балансе и симметрии, в весе и в том, как к этому относится общество. Изнутри протез покрывала прозрачная подкладка с пузыриками, похожая на пузырчатую упаковку, – предполагалось, что она пропускает воздух, но тело под ней все равно потело, хотя этот материал, якобы разработанный НАСА, предназначался для поддержания оптимальной температуры груди. Снаружи протез, удивительно пластичный, очень похожий на настоящую плоть, хотя и слишком однородный на ощупь, был телесного цвета с не самым привлекательным соском. Селестина надела бюстгальтер раза два, а потом совсем от него отказалась. Я обнаружил его наброшенным на бутылочку жидкого парацетамола в каморке, где стояла стиральная машина, выглядел он как коническая китайская шляпа. Селестина вообще перестала надевать бюстгальтеры, носила обтягивающие свитера и футболки – пусть все видят, что у нее нет одной груди. Сделала из этого фетиш, говорила: в детстве у меня был кот с одним ухом, а теперь я сама – такой кот.

– Смелая. Я бы так не смогла.

– Ты не знаешь, как повела бы себя, поэтому нам нужно воссоздать ту ситуацию. Мы станем реконструкторами, разыграем свою битву при Ватерлоо – возьмем в руки старинные мушкеты, а в уши воткнем анахроничные синие затычки.

Аростеги принялся невозмутимо и прагматично ощупывать ее левую грудь: приподнял тремя пальцами, словно пекарь, проверяющий, взошло ли тесто, пощипал над и под соском, а потом задрал, чтобы показать, докуда дошел бы шрам. Лицо Аростеги было совсем близко, Наоми кожей чувствовала его дыхание – горячее изо рта, прохладное – из носа. Она вообразила, что вошла в тело Селестины, что левая ее грудь – уже не ее и с нею можно легко расстаться; фантазия эта весьма взволновала Наоми.

– Тина не спала, находилась в полном сознании и сидела так же, как ты сейчас, когда Мольнар размечал ей маркером грудь. Я говорил бы с тобой на венгерском, если б умел, как Мольнар, не оборачиваясь, через плечо, говорил со своими ассистентами, мне хотелось бы доподлинно воссоздать необычайную, магическую атмосферу, царившую тогда в операционной. Мольнар сказал, чтобы мне дали лоразепам, ведь я начал слабеть, как девчонка, терять сознание – не мог преодолеть накатившее волнение. Лоразепам действовал мягко, теперь я четко все осознавал и больше не волновался. Селестина вообще была совершенно спокойна и тревожилась, казалось, только обо мне: улыбалась, гладила меня, жалела, пока великий врач рисовал карту острова сокровищ на ее груди. Вот так.

Аростеги уверенными штрихами изобразил каплеобразный контур – острым кончиком к подмышке, склонился к ее грудине, обвел сосок; маркер обжигал Наоми кожу – видимо, это ощущение возникало от мысли о платиновой игле.

– Вот линия шрама.

– Сосок тоже удаляется?

– Мы обсуждали, оставить ли сосок и можно ли восстановить грудь. Мольнар разразился цветистой речью о социальном значении груди и грудного вскармливания, об эволюционной инновации, которую представляют собой млекопитающие. Тина только смеялась в ответ и говорила, что перспектива частичного превращения в мальчика кажется ей интригующей, что ей хотелось бы иметь с левой стороны мужской, а не женский сосок. Это ведь будет дисбаланс, сказал доктор, а Селестина заявила, что не дисбаланс, а двойственность и что она ждет этого с нетерпением.

Аростеги с маркером в руках отклонился назад, оценивая свое произведение. Наоми посмотрела вниз, приподняла грудь левой рукой, чтобы тоже ее рассмотреть.

– Напоминает татуировку в виде слезы, которые накалывают на щеке заключенные, – сказала она.

– У меня был студент с такой татуировкой. Не самое приятное зрелище. Он наносил тональный крем, чтоб ее скрыть.

– Обычно это означает, что человек совершил убийство.

Аростеги молча размышлял над ее словами; похоже, значение татуировок не очень-то его интересовало, поэтому их смыслы и толкования двигались, перемещались в его сознании в определенной последовательности, как фигурки в “Тетрисе” – любимой компьютерной игре ее детства.

– Наверняка в Токио можно найти мастера, который сделает и тебе такую татуировку, – добавила Наоми задумчиво. – А я пойду с тобой и буду снимать.

Аростеги поднял голову, снова посмотрел на нее и расхохотался во весь голос.

– Не исключено, что мне понадобится две! Начинаю резать тебя. Готова?

Ах, если бы Юки можно было доверять! Наоми листала сделанные Аростеги фотографии: она лежит с закрытыми глазами и приоткрытым ртом на бетонной скамье в саду – притворяется усыпленной наркозом, ее красивая, полная левая грудь размечена маркером, сосок набух (интересно, у Селестины во время операции сосок тоже набух, как бы безмолвно умоляя его не трогать, или, наоборот, утратив смелость, сжался, спрятался?), ее руки прижаты к бокам, чтобы не соскользнуть с узкой скамейки, правая грудь стыдливо прикрыта толстовкой. Увы, умение управляться с фотоаппаратом не дано человеку от рождения – снимки получились размытые, и кадрировал Аростеги неумело; вот искушенная журналистка Юки даже под напором алкоголя и странных эротических фантазий сумела бы сделать четкие фотографии с хорошей композицией, которые можно было бы присовокупить к большой статье или книге. Они прекрасно проиллюстрировали бы подход Наоми к паражурналистике в ее современном виде, которая предполагает, что журналист и его герой создают совместный художественный проект, и из самого понятия которой следует, что далеко не всякие журналист и герой способны спариться для такого совместного проекта. Можно даже имитировать убийство журналиста и предоставить убийце закончить статью и сдать ее в журнал вместе с фотографиями и видеозаписями, подумала Наоми, то есть прибегнуть к радикальному приему в духе “насыщенного репортажа” Тома Вулфа. Она вспомнила, как изучала в торонтском Университете Райерсона концепцию паражурналистики, которая сочетает факты и вымысел и не объясняет, где одно, где другое, однако в их с Ари совместной работе – именно так она ее теперь расценивала – мнимое, то есть авторский вымысел полностью принадлежал ему, а он, как герой, имел право выдумывать.

В техническом отношении фотографии Юки, без сомнения, выигрывали бы, но ее присутствие в корне изменило бы биохимию творческого процесса. Изучив снимки Ари внимательнее, Наоми обнаружила нечто волнующее и ужасное: в сознании Аристида она превратилась в Селестину. Внешне Наоми, конечно, вовсе не напоминала Тину, но в фотографиях профессора было столько страсти – он пожирал ее, как макрофаг, разглядывал, как вуайерист, отчаянно пытаясь воскресить свою мертвую жену. Аристид попросил Наоми установить макролинзу – ту самую, что она взяла у Натана да так и оставила себе наверняка именно ради этого момента, – и снимал в максимальном приближении, врезаясь в ее тело 105-миллиметровым объективом (с неуклюжим названием Micro-Nikkor 105mm f/2.8G IF-ED), будто платиновой иглой гальванокаустического аппарата. Профессор фотографировал и рассказывал Наоми, что во время операции чувствовал запах горелой плоти Селестины, а Мольнар – растянув ткань ее груди двумя зубчатыми ранорасширителями из нержавейки, чтобы было видно, где резать, – велел ему не вдыхать этот, как он сказал, хирургический дым, ведь он токсичен. Никаких записей о своих приключениях в операционной Аростеги не делал, они сохранились только в его памяти, но он не забыл электрохирургический нож Боуви, названный в честь его создателя Уильяма Боуви, все время напоминавший ему о большом, похожем на тесак мясника боевом ноже, названном в честь Джима Боуи, знаменитого защитника Аламо. Выглядел этот нож Боуви – термокаутер безобидно: маленькое плоское лезвие, как у отвертки, закрепленное в желтом гнезде, пластиковая ручка веселенького голубого цвета, желтая кнопка включения и голубой шнур. Врезаясь в плоть, нож высекал лишь маленькие искры, мерцал под полупрозрачным шатром из кожи, растянутой ранорасширителями, как миниатюрная сварочная горелка, отделяя ткань груди слой за слоем, превращая ее в белый дым с тихим звуком, не громче шепота.

– Ткань груди похожа на заварной крем – вот что пришло мне тогда в голову. Ну как тут не сравнить себя с Сагавой?

– Так ты нашел внутри насекомых?

– Нет, конечно, – сказал Аростеги. – Конечно, нет. Но потом, когда Селестина оправилась, она была так довольна, так счастлива, что поднимать этот вопрос не хотелось и отвечать на него тоже.

Разрезав Наоми с помощью фотоаппарата, Аростеги впал в задумчивость, а скорее, даже вошел в ступор – он явно выпил больше нее, и Наоми попыталась вывести профессора из этого сумеречного состояния, предложив нарисовать на его щеке одну или две слезы, а предварительно обсудить, следует ли закрасить слезы, что будет означать совершенное убийство, или оставить контур пустым, имея в виду покушение на убийство. Затем Наоми хотела плавно перейти к обсуждению другого вопроса: почему же Селестина из апотемнофилика с одной грудью, пребывающего на седьмом небе от счастья, превратилась в изуродованный труп, – но после того как Аростеги согласился на две закрашенные слезы (ничего не объясняя насчет двух убийств, которые, как они договорились, такой рисунок должен символизировать) и Наоми нарисовала их на его влажной правой щеке фиолетовым маркером, Аристид обмяк, стал валиться с ног, и пришлось укладывать его в постель, как маленького (в ее постель, настоял профессор), а перед этим помочь ему, шатавшемуся, на заплетавшихся ногах подняться по лестнице, практически взвалив на себя его горячее, потное тело.

Утром Наоми обнаружила, что, по-видимому, заснула рядом с Аростеги. Ноутбук стоял открытым на полу – ночью она сидела там, прислонившись спиной к кровати, упершись ногами в стену, и смотрела фотографии Наоми, исполнявшей роль Селестины на операционном столе. Лежа в постели, Наоми грезила, что она и есть Селестина, разрезанная Тина, только не на операционном столе. Она находилась в легендарной парижской квартире Аростеги и лежала на маленькой, неудобной мраморной столешнице, а слегка преображенный в духе фотореализма Ари разделывал ее и ел, заботливый и благодарный, смакуя и расхваливая каждый ее кусочек, сама же Наоми поощряла его разделывать ее и дальше и, конечно, отрезать ей груди, а в конце концов и голову, которая все прекрасно осознавала и не переставала нежно улыбаться, даже когда профессор принялся есть губы. Когда Наоми повернулась к спящему Аростеги, период полураспада сна еще не закончился – она даже испугалась: вдруг ее голова сейчас отвалится и, ударившись о его плечо, отскочит на пол, как футбольный мяч? Но профессора в постели уже не было. Сделав два шага по направлению к ванной, Наоми ощутила, что ее подхватила мощная волна забвения, поднявшаяся из сна, из глубоких вод бессознательного; несомая волной Наоми переживала катарсис, чувство освобождения, сближавшее ее с Аростеги, от которого это чувство, вероятно, и исходило, ведь он, конечно, искал забвения даже в самых обыденных ситуациях. На раковине, за краном с горячей водой Наоми обнаружила смятую косметическую салфетку в фиолетовых разводах – видимо, Аростеги смывал со щеки нарисованные слезы. Означало ли это, что он очистился от греха убийства Селестины и метафорического убийства Наоми?

На первом этаже профессора тоже не оказалось. Наоми осталась в доме одна. Прошло три дня, Аростеги так и не вернулся.

Оглушительный стук в дверь напугал Наоми; несколько минут он сидела, съежившись от страха, в спальне Аростеги и только потом осмелилась выйти, потихоньку спустилась по лестнице, вздрагивая от каждого нового удара, чтоб посмотреть, кто же вознамерился посягнуть на ее одиночество. Когда-то сама Наоми впервые подошла к дверям дома Аростеги и постучала, и этот эпизод накладывался в ее сознании на сегодняшний визит незнакомца, только теперь уже она превратилась в осунувшегося, небритого отшельника, неврастеника-философа – даже ее немытые волосы словно поседели, – а неизвестный у двери играл, сам того не зная, роль вновь прибывшей Наоми. За три дня она полностью погрузилась в жизнь Ари, которую теперь олицетворял этот дом и вся его обстановка, поэтому отчасти и произошло смещение самоидентификации, а с другой стороны, оно было преднамеренным: Наоми хотелось перевоплотиться в Аростеги. Она еще не смыла с груди хирургическую разметку, как Ари смыл со щеки татуировку убийцы, старательно нарисованную заботливой Наоми. (В этом она увидела оскорбление и даже намек на разрыв.) С того вечера в саду, когда Аростеги оперировал ее, Наоми еще не переодевалась, не выходила из дому, чтоб раздобыть еды, и, что совсем уж ненормально, не лазила в интернете, даже не открывала ноутбук и не включала планшет. Обшарив все ящики, полки, шкафы и комоды в доме, Наоми вовсе не чувствовала себя злоумышленницей, вторгшейся в частную жизнь Ари, – именно потому, что он ушел, не сказав ни слова, и не вернулся, таким образом отказавшись от самого себя, отказавшись от Аростеги, поселившегося в этом домике в Токио, покинул его, как рак-отшельник покидает раковину – свое временное пристанище, когда она становится ему мала. А благодарная Наоми заползла в эту раковину и стала ее новым жильцом – самкой Аростеги, похожей на Селестину, но все-таки не Селестиной.

С тех пор как стемнело, Наоми еще не спускалась вниз. Теперь она зажгла те самые тусклые, бледные лампы, светившие ей, когда она впервые вошла в этот дом, и ощущение дежавю – у входа стоит Наоми – усилилось настолько, что, открывая раздвижную дверь, она уже приготовилась обнаружить за ней саму себя. Увидев на пороге женщину в строгом темно-синем деловом костюме и рубашке с отложным воротничком, явно очень расстроенную и едва сдерживавшую слезы, Наоми пришла в замешательство, ведь она действительно узнала эту женщину и не понимала, как такое может быть. Та смотрела на Наоми во все глаза, ее сжатая в кулак рука, которую она не успела донести до двери, застыла в воздухе, рот приоткрылся от удивления и разочарования – увидеть Наоми женщина явно не ожидала.

– Qui êtes-vous?[34]– спросила она, едва сдерживая непонятное Наоми возмущение.

– Я Наоми. А вы?

Грозная, сжатая в кулак рука медленно опустилась – очевидно, сейчас она жила своей жизнью.

– А где Ари? Ари живет здесь? Вы живете здесь вместе?

Услышав ответ Наоми, женщина перешла на английский и говорила уверенно, решительно, с легким франко-немецким акцентом.

– Да, Аристид Аростеги живет здесь. Но сейчас его нет дома. Скажите, пожалуйста, как вас зовут?

– Я его подруга. Я ждала его, а он так и не пришел…

Ее узкое лицо вдруг сморщилось, она разрыдалась, отвернулась, смутившись, и тогда Наоми увидела смешное оттопыренное ухо и убедилась, что перед ней аудиолог Аростеги – и Ромма Вертегаала – Элке Юнгблут.

Наоми ввела ее в дом, усадила в ячеистое кресло-мешок, принесла чашку горячего чая и пачку салфеток из ванной, с помощью которых Элке решительно разделалась с непослушными слезами и соплями.

– Мне не сразу удалось выйти на профессора Мацуду из Тодая. Ари сказал, через него можно связаться при необходимости. Он не хотел сообщать свой адрес напрямую. Сказал, что не хочет подвергать меня опасности. Я ведь гражданка Франции, а он – подозреваемый в громком убийстве. И так далее. Однако я должна была приехать в Токио, чтобы встретиться со специалистами из Корейской Народно-Демократической Республики. Я аудиолог. Некоторые наши слуховые инструменты производятся в Северной Корее. Ари вам не рассказывал, что носит слуховой аппарат?

– Он говорил, у него немецкий. “Сименс”, кажется.

Элке печально улыбнулась.

– Такой аппарат, как у него, обычно называют китайской подделкой, только он не китайский. Их производят в Северной Корее, и это не просто подделка, это особая корейская модель. Да, логотип на них штампуют сименсовский – корейцы не то чтобы жульничают, скорее маскируются. А у нас есть один французский производитель электроники, который очень хочет попасть на рынок слуховых инструментов. Возможно, бренд будет называться “Голос вечного президента”. – Элке загадочно улыбнулась самой себе. – Мои амбиции выходят за рамки непосредственной профессиональной деятельности, как вы, вероятно, поняли. Так вот, прежде чем выпустить корейский аппарат на западный рынок, мы попросили Ари протестировать его, и Ари согласился. И мы устроили так, чтобы он пришел ко мне в гостиницу сообщить о результатах. – Голос Элке дрогнул. – Но он не появился. Ари писал мне, когда был уже в пути, но так и не доехал. Я привезла с собой аудиологическое оборудование. Мы с корейскими специалистами собирались отладить программное обеспечение, а затем они должны вернуться в Пхеньян. Теперь я в серьезном затруднении. Без отчета Ари я не знаю, что говорить корейцам. Не хотелось бы их разочаровывать, они ведь могут разозлиться не на шутку. А вы новая подружка Ари? Американка, кажется?

– Я родилась в Канаде. У меня двойное гражданство.

Непонятно, почему Наоми посчитала уместным сообщить об этом, вероятно, отсылки к Франции, Германии и Северной Корее навели на мысль о паспортах. Интересно, есть ли у Канады, в отличие от Франции и США, дипломатические отношения с Северной Кореей, подумала она между делом. Можно, конечно, открыть “Эйр” и снова забраться в интернет, правда, последние три дня Наоми жила так, словно интернета нет и в помине, и испытывала от этого такое облегчение.

– Я журналистка. Пишу материал об Аростеги для нескольких журналов. Я тоже удивилась, когда он не явился домой.

Последнее прозвучало двусмысленно, как и хотела Наоми. Ее собственный затрапезный вид, конечно, заставлял усомниться, насколько она объективна в отношении всего, что касается Ари; Наоми и Элке были друг другу под стать.

– Элке, а ваши коллеги из Северной Кореи знают об Ари? Знают, что он тестирует аппарат?

– Конечно. Он ведь знаменитость мирового масштаба, и им известно, какая у него репутация, потому они и заинтересовались. Такой человек предпочел северокорейские технологии, да еще технологии столь приватного свойства. Волнующий мир звука, речи, языка и коммуникации. Вам не попадались философские книжки Ари для детей? С прекрасными иллюстрациями Селестины? Очаровательные и слегка меланхоличные. Говорят, десятилетнему Ким Чен Ыну дали почитать эти книжки, и он проглотил их моментально, вот почему Аростеги в КНДР так уважают. Их там считают ярыми противниками капитализма и потребительства. Однако очень возможно, что корейцы Аростеги недопоняли.

Повисла ироничная пауза, и Наоми успела мысленно выпороть себя за то, что прочла только три книги Аростеги, купленные в аэропорту – можно сказать, книги для начинающих, – и вряд ли разобралась в аростегианской политфилософии лучше десятилетнего наследника династии Ким.

– В этом деле, конечно, замешаны и личные мотивы.

– Ромм Вертегаал, – подсказала Наоми.

Глаза у Элке были не разного размера, как описывал Ари, просто несимметрично располагались на лице – левый значительно выше правого, и казалось, что она все время усмехается, скептически приподняв бровь; а теперь, когда Элке действительно подняла бровь, совокупный эффект получился совсем уж комичный, но и слегка пугающий: такая диспропорция словно указывала на некое психическое расстройство, патологию.

– Вижу, Ари основательно посвятил вас в свои дела. – Элке обеими руками убрала волосы от лица и слегка взбила прическу.

– Он хотел сообщить мне всю необходимую информацию, чтобы я писала… со знанием дела.

– Однако часть этой информации обнародовать не следует.

– Например, ту, что касается программы “Вертегаал”?

– Например, да. Эта программа представляет собой определенную опасность – в коммерческом, политическом и неврологическом смысле, а также – на что неоднократно указывал Ари – в философском.

– Элке, ваши корейцы или сам Ромм знали о встрече в гостинице? Знали, в какое время вы с Ари встречаетесь?

– На что вы намекаете?

– Не планировал ли Ари отправиться в Пхеньян? Может, даже вместе с вами?

Элке опустила глаза и покраснела. Тут Наоми стало ясно: когда-то Элке и Ари были любовниками, несмотря на ее невзрачную внешность, которую Аростеги так забавно описывал.

– Первоначально нет. Но я узнала от профессора Мацуды, что японское правительство хочет депортировать Ари, вернуть во Францию – похоже, в двусторонних соглашениях между Францией и Японией есть какие-то серые зоны… Ари ведь не гражданин Японии. Я предполагала, что ему придется рассмотреть и такой вариант – бежать еще дальше, из Японии в Северную Корею.

– Он ведь сообщил бы вам об этом, так ведь? И взял бы вас с собой.

– Мне бы очень этого хотелось. Но кто-то должен оставаться в Париже в качестве координатора. К тому же, честно говоря, наших в Северной и так уже достаточно.

– Наших? А кто там?

– Ромм, конечно. И Селестина Аростеги теперь тоже.

– В Пхеньяне? Сейчас?

– Да.

– Это невозможно. Селестина мертва.

– Нет-нет. Она с Роммом в Пхеньяне. Я говорила с ней по скайпу сегодня утром. У нее есть выход в интернет – привилегия немногих иностранных знаменитостей. За всеми ее действиями в Сети, конечно, тщательно следят. Селестина обрезала волосы, у нее теперь разрешенная прическа номер три – короткая, гладкая стрижка. – Элке поднесла руку к лицу и произвела энергичные режущие движения пальцами у скулы – изобразила одну из восемнадцати женских стрижек, разрешенных правительством КНДР. – Она теперь выглядит совсем иначе, но прелестна по-прежнему. Просто прелестна. – Элке замолчала, улыбнулась отрешенно, представив себе Селестину в новом северокорейском образе, и слегка покачала головой, удивляясь способности этой фантастической женщины бесконечно приспосабливаться к новым обстоятельствам. Затем Элке взглянула на Наоми – улыбка стремительно угасла. – Селестина не говорила, что Ари собирается приехать.

– Но ведь в Париже ведут следствие по делу об убийстве Селестины и расчленении ее тела. Я видела фотографии.

– Это все Ромм срежиссировал для Ким Чен Ына. Виртуальное убийство. Не спрашивайте как, Ромм в таких делах специалист. Конечно, у него был помощник на месте, в Париже, отвечавший, скажем так, за техническую сторону.

– Какой помощник?

– Один умница-студент Аростеги, влюбленный в Ромма. Он настоящий волшебник.

– Эрве Блумквист.

Смирившаяся с осведомленностью Наоми, Элке рассмеялась.

– Да, Эрве. Французы скорее предпочли бы, чтобы Селестина умерла, нежели сбежала – не только физически, но и в культурном смысле – в Северную Корею. Очень возможно, они знают правду, но предпочитают делать вид, что поверили разыгранному спектаклю: Селестина просто мертва, ее убил муж, тоже изменивший Франции – опять же в культурном смысле, а для французов это страшнее политической измены. Не удивлюсь, если где-нибудь напишут, что Ари похищен северокорейскими агентами и переправлен в Пхеньян – помогать юному диктатору шлифовать идеологическую стратегию. Этакий контрвымысел французов в отместку Аростеги, который искренне пожелал отказаться от старой, насквозь французской жизни ради новой, яркой азиатской. И если он действительно отправился туда, они заживут втроем большой шведской семьей.

Элке, без сомнения, очень хотелось бы зажить вчетвером.

– А вдруг так оно и случилось? Ари похитили? По дороге к вам? Подкараулили его?

– Его могли просто уговорить. Если Мацуда знал о возможной депортации, корейцы наверняка тоже знали. Возможно, этого аргумента для Ари оказалось достаточно.

– Но если Селестина жива, как вы говорите, значит, Ари преступления не совершал. И может вернуться во Францию, раз ни в чем не виноват.

– Это расследование затронуло много чего, не только предполагаемое убийство мадам Аростеги. Много тайн вытащили на свет божий. Он не захотел бы возвращаться.

– Вы имеете в виду секс со студентами?

– Инструмент обучения, признававшийся законным на протяжении трех тысячелетий, который теперь считают дикостью.

Всю свою электронику, включая флешки и карты памяти SD (у Наоми не хватило духу посмотреть, что на них), Аростеги оставил разбросанной по дому, а значит, он собирался вернуться. Также профессор оставил три мобильных телефона, в том числе древний Nokia и доисторический Sagem с черно-белым дисплеем – помятые, ободранные, поцарапанные, с отколотыми краями – словом, запущенные, под стать своему владельцу; глядя на них, Наоми представила, как эти телефоны выпадали десятки раз из самых разных карманов на самые разные твердые и влажные поверхности, и ее пронзила боль разлуки. А с собой Ари, вероятно, взял розовую японскую “раскладушку” LG DoCoMo. Наоми решила, что допускать Элке ко всей этой электронике не стоит.

– Элке, а вы случайно не записывали разговор с Селестиной по скайпу? Удивляюсь, как она могла так рисковать. Ее ведь считают мертвой, неужели она не боится? Или она не знала, что вы записываете? Если это выложить на YouTube…

Элке встала.

– Спасибо вам за теплый прием. Я должна еще раз попробовать связаться с коллегами из КНДР, которые, кажется, исчезли вместе с господином Аростеги. Если этим все и закончится, мне придется возвращаться в Париж и там зализывать свои многочисленные раны. Вы, конечно, меня понимаете.

Элке обошла низенький стол, наклонилась и расцеловала Наоми в обе щеки. От нее пахло сладкой пудрой и анисовой настойкой.

Как только Элке ушла, Наоми снова перевернула все в доме вверх дном, но на этот раз не потому, что тосковала по ушедшему Ари: она целенаправленно искала совершенно определенную информацию, вероятно, очень хорошо спрятанную. Наоми собрала все устройства, способные функционировать в качестве информационных носителей, сложила на столе в гостиной и присовокупила к ним собственный электронный арсенал – на случай, если понадобится освежить в памяти какие-нибудь важные слова Аростеги, правдивость которых подтверждалась только сейчас. Увидев Элке, точно такую, как описал Ари в своей длинной “исповеди” – а она так легко и даже охотно сочла ее ложью или как минимум изощренным бредом, – Наоми будто посмотрела в объектив зеркального фотоаппарата с автофокусом: картинка сразу приобрела резкость.

Программирование слуховых аппаратов, связи с Северной Кореей – самые бредовые, параноидальные фантазии оказались правдой, и это означало, что от целостного представления об истории, которая должна была лечь в основу предполагаемой статьи – а теперь уже совершенно точно книги, – Наоми еще очень как далека.

Сможет ли она сама попасть в Пхеньян, но не в качестве простой туристки, находящейся под неусыпным оком государственной международной туристической компании КНДР? Журналистам, особенно североамериканской их разновидности, северокорейскую визу дают крайне редко, это Наоми понимала. Может, Ромм Вертегаал даст ей интервью по скайпу или, что, конечно, предпочтительней, согласится встретиться с ней на нейтральной территории? Насколько это опасно для нее? И в самом ли деле Селестина жива и находится в уединенном корейском королевстве? Мог разговор Элке с Селестиной по скайпу быть липой? Несложно, наверное, сфабриковать монолог виртуальной Селестины, вдохнуть жизнь в многочисленные фотографии и аудиозаписи, оставшиеся после нее; или, учитывая, как тормозит и заикается звук, когда общаешься по скайпу на таком расстоянии, ловкие специалисты могли создать лишь видимость разговора, лишь видимость того, что это Селестина в характерной для нее манере вставляет реплики и отвечает на вопросы. Если бы Наоми смогла проследить за Селестиной и найти подтверждения того, что та жива, это произвело бы эффект ядерного взрыва. Или Элке просто лгала? Может быть, удастся продолжить разговор с Элке, когда та вернется в Париж?

И в конце концов Наоми нашла красную флешку Verbatim на 64 гигабайта в форме гробика, завернутую в полимерную пленку, – извлекла ее из маслянистого содержимого белой баночки с надписью Kanebo Moistage W-Cold, куда флешку, видимо, спрятали второпях (в баночке, кажется, был кольдкрем на основе оливкового масла, хотя, судя по шероховатой, покрытой красными пятнами коже Ари, он вряд ли пользовался подобными кремами). Теперь сваленные в кучу на столе электронные приспособления уже не представляли интереса – Наоми нужен был только “Макбук Эйр”, чтобы тщательно изучить записанную на флешке информацию. Она нажала слайдер, выдвинула USB-разъем и вставила его в USB-порт “Эйра”. Но только через два дня смогла открыть фотографии, запечатлевшие сцены расчленения и поедания Селестины Аростеги.

12

Наоми боялась все больше, и страх сближал ее с Ари, она почти сливалась с ним, переставала быть самой собой. Вибрации этого страха перед похитителями – агентами КНДР (которые могли маскироваться под энтомологов или аудиологов), видимо, передавались ей от профессора, а от нее обратно ему. Однако слияние с Аростеги могло принести и кой-какую практическую пользу. Флешка оказалась запароленной, и, чтобы разгадать пароль, Наоми требовалось стать Аростеги. Два дня после визита Элке Наоми под микроскопом изучала электронные устройства профессора, но ни одно из них не было защищено даже простейшим паролем. Она прошерстила приложение “Контакты” на его компьютере, электронную почту, рабочий стол, захламленный разнокалиберными значками фотографий (в том числе в 3D, хотя 3D-очков, необходимых для их просмотра, Наоми так и не нашла), иконками папок, обложек журналов, файлов PDF с инструкциями и прочей технической информацией. Она прочесала все сайты, всплывавшие в истории просмотров браузера Safari, пытаясь найти хоть какую-нибудь подсказку насчет пароля от флешки. Исследовала все закоулки старенького “Макбука Про” Аростеги, куда до сих пор и не думала заходить, нашла пароль от дисковой утилиты, от FileVault, ключи восстановления, изучила приложение Keychain Access, предназначенное для хранения всех когда-либо вводившихся паролей. Наоми читала форумы, где писали о защите компьютерных данных, в результате ей удалось добыть несколько паролей, которые профессор использовал для входа на различные сайты, посвященные политике и философии, хотя фаталист Аростеги, по-видимому, беззаботно и даже презрительно относился к тому, чтобы защищать какие бы то ни было данные, и привлекал тучи вирусов и разнообразных сетевых мошенников, готовых сокрушить его, уничтожить компьютер и всю прошлую жизнь профессора, оставить его голым и босым, каким он представал перед Наоми не единожды.

Ясное дело, выйти из дому Наоми не могла. Нельзя было рисковать и самой идти в лапы агентам, которые схватят ее и увезут в Корейскую Народную Демократическую Республику, упекут в один из безвестных гулагов, в концентрационный лагерь, в тюремную камеру и оставят гнить там, пока юное божество Ким Чен Ын матереет и входит в возраст, пестуемый придворными философами Аристидом и Селестиной Аростеги, и не подозревающими, что она, Наоми, находится рядом. Конечно, предполагать такой сценарий смешно, понимала Наоми, но мысль об этом не давала ей покоя, шевелилась внутри, как живое существо, от нее невозможно было отделаться, поэтому, случайно наткнувшись на роскошную официальную веб-страницу Демократической Народной Республики Корея (так государство называлось на сайте, обнаруженном Наоми в истории просмотров браузера Ари, на который профессор заходил много раз, что напугало ее еще больше), она захлопнула крышку ноутбука и отскочила: вдруг веб-страничка поможет выследить ее, передаст координаты ее местонахождения в Токио напрямую беспощадным энтомологам, и тогда они придут, вышибут дверь, а потом затолкают Наоми в ожидающую на улице “ауди”, завяжут глаза, накачают чем-нибудь и в конце концов уничтожат бесследно. Столь изощренная паранойя, очевидно, развилась из-за недостатка белка, ведь три дня из четырех, прошедших после исчезновения Ари, Наоми питалась исключительно пустой лапшой быстрого приготовления – больше ничего съедобного в доме не осталось, а бутылочку соевого соуса Наоми извела в первый же день.

В ванной ей в голову пришло, что флешку мог запаролить кто-то другой, не Ари. Наоми расстроилась и уже подумала, что придется ехать в Париж, просить помощи Эрве Блумквиста, которого Элке окрестила компьютерным гением и у которого были свои причины помочь ей раскрыть загадку судьбы Селестины. А были ли они? Ведь, может, Тина все-таки мертва и Эрве каким-то образом замешан – в самом убийстве или в сокрытии улик. Словом, предприятие это рискованное. Наоми расстроилась еще больше. Она открыла баночку, где, по-видимому, впопыхах спрятали флешку, опустила туда палец и нанесла немного крема себе на щеки, горячие, сухие, зудевшие, как и все ее тело. А потом ввела в строку пароля kanebomoistagewcold, и флешка преспокойненько открылась с приятным звуковым эффектом – металлическим щелчком замка; выскочивший на рабочем столе значок назывался La mort de Celestine[35].

Провокационное название, ничего не скажешь. Почему Ари дал флешке такое имя? Селестина и вправду мертва или он просто иронизировал, имея в виду инсценировку убийства? И сам ли Ари так назвал флешку или кто-то другой? В корне Наоми обнаружила две папки – “Видео” и “Фото”. В папке с видео лежал тяжелый файл в формате QuickTime под названием “Посторонним вход воспрещен”. Он не был защищен паролем и, когда Наоми дважды ударила пальцем по трекпаду, открылся в QuickTime Player на каком-то непонятном кадре, абстрактной картинке в духе Ротко; потом Наоми нажала на треугольную кнопку воспроизведения и поняла, что это шрам на груди Селестины, оставшийся после мастэктомии, а затем камера отъехала, и в кадре появилась сама Селестина, позировавшая спокойно, серьезно, словно находилась в кабинете маммолога. Увидев шрам, Наоми ощутила всплеск адреналина – во-первых, изувеченное тело Селестины ее шокировало, а во-вторых, наличие шрама подтверждало, что исповедь Ари, во всяком случае финальная ее часть, – правда, хотя поводом для ампутации мог быть, конечно, и рак, а не апотемнофилические галлюцинации о жужжащем рое насекомых, угнездившихся в молочной железе. Камера переместилась к правому боку Тины, тогда она взяла уцелевшую грудь обеими руками и поднесла к объективу, сжимая, пальпируя со знанием дела и демонстрируя набухший сосок. Съемка по-прежнему велась с очень близкого расстояния, поэтому понять, где лежит Селестина и лежит ли она вообще, было невозможно, ведь она держала грудь в руках, нейтрализуя таким образом силу тяжести; камера задержалась еще на лице, потом двинулась вдоль тела Селестины, прошлась по лишь слегка выпуклому животу, наконец, достигла редеющих зарослей на лобке, тронутых сединой, и здесь остановилась, а Тина тем временем медленно разворачивала бедра к объективу. По крупному плану волос на лобке, особенно когда камера двигалась, Наоми оценила, что битрейт видео сносный, вероятно, формат AVCHD с потоком 24 мегабита в секунду. Цветность тоже хорошая – дневной свет, по-видимому, проникал в комнату из окна, расположенного справа, и кожа Селестины была нормального, естественного оттенка, без желтизны, какую дает электрическое освещение.

Наконец камера отъехала, вернее, медленно отплыла, и Наоми увидела, что Селестина лежит, но не на постели, а на разделочном столе, установленном на антресолях под балками массивного деревянного потолка. По форме и размеру этих балок из щербатого дуба, покрытого белым лаком, можно было заключить, что постройка старинная, вероятно, средневековая, то есть съемка, скорее всего, велась в помещении, располагавшемся в парижском еврейском квартале Маре. Значит, дело происходило не в квартире Аростеги. Наблюдая за Селестиной, которая лежала раздетой на неструганом разделочном столе и, по-видимому, чувствовала себя вполне комфортно, Наоми смутилась: она-то после мастэктомии ни за что не позволила бы фотографировать себя обнаженной, а тем более не стала бы выставлять на всеобщее обозрение шрам.

В кадре появился голый тонкобедрый парень – Наоми сразу узнала Эрве, еще до того, как он подошел к столу с краю и погрузил свой кривой пенис в рот невозмутимой, покладистой Селестины. В руке молодой человек держал какое-то металлическое устройство серебристо-голубого цвета с черным кабелем, похожее на бластер из научно-фантастических фильмов пятидесятых годов. Мышцы руки у Эрве напряглись – видно, загадочное приспособление немало весило. Вошедшую в кадр справа обнаженную молодую женщину Наоми узнала не сразу, даже когда та опустилась на колени во главе стола и принялась целовать и лизать шрам Селестины, а левую мускулистую руку вытянула и зарылась пальцами в волосы на ее лобке. Только когда камера приблизилась и сняла женщину снизу крупным планом, Наоми рассмотрела Чейз Ройфе, звезду торонтского портфолио Натана, и кой-какие детали головоломки встали на свои места.

Но не все. Эта довольно прозаичная сексуальная игра, напоминавшая скорее светский ритуал, чем разнузданную оргию, длилась не больше минуты, затем Эрве отошел от Селестины и стал возиться с бластером, нажимая на многочисленные кнопки. Чейз тоже отделилась от Селестины, которая, видимо, поняла, что пришло время позировать – для 3D-съемки, как показалось Наоми. Тина отбросила назад свои седые волосы и расстелила их так, чтобы они красиво ниспадали со столешницы. Потом рассмеялась и улеглась в неестественной, изломанной позе. Чейз помогала ей – поправляла, располагала под нужным углом асимметрично согнутые ноги, растопыренные пальцы, вывернутые руки, выгнутую шею. Наоми пришло в голову, что Селестина изображает истерзанный труп для фильма ужасов студии Hammer шестидесятых годов.

Чейз отошла и наблюдала, как Эрве, нажав спусковой крючок на рукоятке бластера, начал водить лазером над телом Селестины; из двух шарообразных, похожих на космические капсулы головок устройства выходили красные лучи и образовывали прицельную сетку, которая волнообразно двигалась по изгибам тела Селестины, словно призрачный скат по неровному морскому дну. Эрве легко касался Селестины лучом, тщательно распыляя на каждый сантиметр ее тела свет, как краску из пульверизатора, а она старалась сохранять прежнее положение, но живот ее сжимался от смеха, потому что за кадром, видимо, шутили и отпускали замечания – Наоми их не слышала. Камера плавно двигалась вокруг троицы, приблизилась, следуя за лазерным лучом, затем поднялась к лицу Чейз, смотревшей на Селестину со сладострастной нежностью, с восторгом и удивлением. Улучив момент, оператор показал крепкие груди Чейз с набухшими сосками, лобок, заросший русыми волосами – не выбритый в соответствии с последними незрелыми тенденциями порномоды, которая так не нравилась Наоми; если не видеть лиц, молодых людей вполне можно было бы принять за брата и сестру – тело Чейз казалось женской версией подтянутого тела велосипедиста Эрве. Чейз закрыла Селестине глаза, словно покойнице, а затем Эрве навел луч лазерного сканера на ее лицо, и тут видео внезапно оборвалось. Наоми сомневалась, что снимал Аростеги (оператор так уверенно двигался и выстраивал композицию кадра), однако он наверняка находился рядом, наблюдал и руководил.

В итоге видео ее разочаровало. Занимались ли они любовью вчетвером после, закончив сканирование, цель которого оставалась неясной? Вот на что интересно было бы посмотреть. Факт интимной связи Чейз с Эрве и Аростеги подтвердился, это важно, – значит, совершить заманчивое путешествие в Торонто, в гости к Ройфе, необходимо. Стало ясно: диковинная психологическая травма Чейз связана со смертью Селестины Аростеги; оральный аспект, отвращение к французскому языку, нанесение увечий себе самой, поедание собственной плоти – все сходится. Наоми закрыла QuickTime Player и, дважды ударив по трекпаду, открыла папку “Фото”, где оказалось еще две папки: Celestine est morte[36]и Des photos pour M. Vernier[37].

В папке “Смерть Селестины” Наоми обнаружила 147 файлов в формате JPEG и решила сразу же закачать их в Lightroom, чтобы упорядочить и присовокупить к остальным фотографиям, накопившимся в процессе работы. Когда значки отобразились в папке импорта, она увидела, что все фотографии черно-белые и качество их специально ухудшено – они “состарены”, как снимки, сделанные “хипстаматиком”: высококонтрастные, виньетированные, с цифровым зерном, создающим эффект 35-миллиметровой панхроматической пленки Kodak Professional Tri-X для быстрой съемки, которую раньше использовали газетные фоторепортеры и журналисты-документалисты. Встроенная вспышка давала резкий свет, как на сделанных на месте преступления фотографиях знаменитого репортера криминальной хроники сороковых годов Уиджи, работавшего с камерой Speed Graphic и импульсной лампой-вспышкой; Наоми пришло в голову, что придать снимкам некоторое сходство с историческими фотографиями криминальной хроники пытались, чтобы они выглядели столь же подлинными, – теперь, когда загрузка завершилась и Наоми просмотрела их в полноэкранном режиме в “Библиотеке” Lightroom, ей стало очевидно: снимки художественные, постановочные, рассчитанные на определенный эффект, и это смутило ее даже больше, чем само содержание фотографий.

Декорации изменились – действие происходило не в мастерской на антресольном этаже, а в уже знакомой квартире Аростеги – почти такой Наоми и запомнила ее по многочисленным роликам с интервью. Подборка фотографий рассказывала следующее. Селестина мертва, тело ее расчленено – точно как на фотографиях, сделанных полицейскими на месте преступления, – части этого самого тела разбросаны по квартире, туловище лежит на диване. Эрве, Чейз и сам Аростеги – дойдя до общих планов, где мебель и прочие предметы обстановки уже не скрывали их тел, Наоми увидела, что они совершенно голые, – по очереди откусывают кусочки от ее бедер, боков, плеч, живота, однако втроем в кадре не показываются, видимо, функцию фотографа тоже берут на себя по очереди. Кровь капает из их ртов, а также из ранок на теле Селестины в местах укусов, их лица – лица зомби – пусты, но при этом выражают некое первобытное удовольствие и деловитость, как морды животных за едой. Отрезанная голова Селестины – волосы откинуты назад, как на видео, но не расправлены, чтоб видно было зверски вскрытую и выскобленную черепную коробку, – стоит на столике рядом со старым телевизором Loewe, наблюдая за жуткой троицей полузакрытыми глазами (мозги Селестины лежат в кухне, на сушилке – это выясняется позже). Но вот что – по известной одной Наоми причине – шокирует больше всего: в начале действа обе груди Селестины целехоньки, а после того, как каждый из трех ртов прикладывается к левой груди, яростно вгрызаясь в нее, разрывая зубами и пережевывая на камеру, на этом месте остается округлая кровоточащая рана с рваными краями – и никакой мастэктомии, никакого аккуратного шва. Правая грудь, тоже искусанная, однако остается на месте.

Без вести пропавшая грудь. Наоми, как одержимая, изучала тело и лицо Аростеги на каждом фото в надежде увидеть хоть намек на озорную шутку, розыгрыш, театральное представление, перформанс. Хотела, чтоб он как-нибудь послал ей месседж примерно следующего содержания: “Историю с мастэктомией и венгерским хирургом я придумал для тебя. Этого не было. А вот сейчас ты видишь, как происходило дело. Мы, три людоеда, сожрали грудь Селестины”. Но ничего Наоми не увидела, только торжественные лица Чейз, Эрве и Аростеги, будто совершавших некий ритуал. Наблюдая голого Аростеги в таких обстоятельствах, Наоми протрезвела, ощутила эффект отстранения по Брехту: это тело, мощное, полное, монументальное, с покатыми плечами, казалось таким родным, что она почти чувствовала его вес, чувствовала зубы Ари, кусающие ее плечо, но все же он был для нее совсем далеким, совсем чужим. Тело Селестины на видео напомнило Наоми известные фотографии обнаженной Симоны де Бовуар, которую американский фотограф Арт Шей снимал в чикагской квартире, в ванной. У обеих красивые, подтянутые ягодицы, тяжеловатые бедра и чуть дряблая кожа под коленями, тонкая талия, хотя грудь у Селестины полнее, и еще Наоми никогда не видела снимков Бовуар с распущенными волосами (даже в чикагской ванной, сразу после душа, Симона встала на высокие каблуки и собрала волосы в тугой пучок). А может, Наоми и преувеличивала сходство, на самом же деле этих женщин связывало другое – обе соблазняли студентов, что даже в те дополиткорректные времена считалось весьма предосудительным, поэтому Бовуар и ее вечный президент Жан-Поль Сартр заслужили дурную славу. Фотографий обнаженного Сартра, крошечного, похожего на жабу, Наоми никогда не видела.

Разгадать зловещий смысл третьей папки под названием “Фотографии для Вернье” можно было и не открывая ее: вероятно, Аростеги, а может, Эрве и Чейз тоже вступили в сговор с префектом полиции Огюстом Вернье и посылали ему фотографии с места своего преступления – так оно и оказалось. На девяти снимках в формате JPEG, содержавшихся в этой папке (цветных и без коварных хипстаматических эффектов), троица уже исчезла из квартиры, оставив несчастный расчлененный труп Селестины в одиночестве. Наоми проверила видеофайлы и фотографии с места преступления, которые были у нее до этого, и удостоверилась, что только эти девять снимков полиция и пресса и выставляют в качестве доказательств убийства Селестины Аростеги; сами полицейские ничего не фотографировали, и Наоми стало интересно, а обнаружила ли полиция собственно тело, или у нее есть только снимки, сделанные неизвестным преступником или преступниками. Только ли эти снимки и исчезновение Селестины заставили префектуру возбудить дело, или нашлись какие-нибудь материальные улики? Видели ли полицейские фотографии из подборки “Смерть Селестины”? По названию папки для Вернье можно заключить, что нет. Если бы они их видели, то, конечно, взяли бы Эрве и допросили, а может, и попытались бы добиться экстрадиции Чейз Ройфе. Зачем же тогда сделали те фотографии? Не с целью ли шантажа? А кто тогда шантажист?

Наоми думала, как славно было бы устроить беседу с Вернье с глазу на глаз, да еще увязать это с путешествием в Торонто, где она проведет собственное тайное расследование в отношении Чейз Ройфе, и тут ноутбук завибрировал, забулькал скайп – такой звук могла, наверное, издавать какая-нибудь страшная инопланетная рыба. Наоми дернулась от неожиданности вместе с ноутбуком и даже не сразу поняла, что случилось: так далеко она витала. Скайп был включен на всякий случай – вдруг Ари выйдет на связь, но звонил Натан. Наоми навела курсор на зеленую кнопку “Ответить”, ударила по трекпаду и тут же увидела весьма обеспокоенное лицо Натана, сидевшего в спальне в подвальном этаже торонтского дома Ройфе.

– Я тебя не вижу, – сказал он.

По умолчанию видео не было подключено. Наоми пододвинула курсор к иконке видеокамеры, перечеркнутой красной чертой, но нанести решающий удар по трекпаду так и не смогла.

– Не нужно сейчас на меня смотреть. – Слова ее звучали отрывисто и словно цеплялись за зубы – Наоми не разговаривала несколько дней. Натан выглядел расстроенным и угрюмым (хотя, может, ей так показалось из-за плохой картинки – связь-то неважная), голос его не синхронизировался с изображением, и от этого внезапная острая боль, которую Наоми ощутила сразу же, увидев Натана – ведь они так давно не виделись и она так давно была одна, – почему-то усиливалась. Она боялась включить видео, боялась маленькой рамочки в нижнем правом углу окошка скайпа, ведь там ее разглядит не только Натан, но и она сама. Наоми не сомневалась, что в этой рамочке появится растрепанный и совершенно растерянный Аростеги в женском обличье, настолько она слилась с ним мысленно. Она не испытывала чувства вины за интрижку с Ари, памятуя о похождениях Натана в Венгрии, но ощущала, что за последние дни пропиталась запахом секса – он укутывал ее, тянулся за ней шлейфом, словно аромат духов, – и Натан непременно его учует, как только увидит ее. А Наоми не хотелось причинять ему боль, по крайней мере сейчас.

– Но почему, Оми? Почему не нужно?

Изображение Натана морщилось и шло полосами, но Наоми увидела, что он опечален, хоть и старается это скрыть, и огорчилась сама.

– Ты разрешишь мне приехать в Торонто? Организуем плодотворное сотрудничество?

Наоми говорила тоненьким, детским голоском, и ее неслыханно смиренный тон очень обеспокоил Натана.

– Что значит “разрешишь”? Ты так никогда не говорила. В чем дело? У тебя неприятности? Хочешь, я приеду? Я приеду, ты же знаешь. Только скажи.

– Просто не хочу отнимать твой хлеб и все такое. У вас там с Ройфе свои дела. Вдруг я тебе помешаю?

– Я очень хочу, чтобы ты приехала. Ты мне нисколько не помешаешь. Так что там про плодотворное сотрудничество? Ты имеешь в виду связь между Чейз Ройфе и твоими французскими философами?

– Да, именно об этом. Она может кое-что знать. Я в тупике, короче. Не знаю даже. Похоже на то.

– Голос у тебя совсем убитый. С тобой все в порядке? Ты здорова? Дай посмотрю на тебя.

Натан подумал, может быть, Аростеги жестоко обращался с Наоми или даже склонил ее к какому-нибудь извращенному садомазохистскому сексу, и теперь она не может работать, и голос у нее тоненький, как у маленькой девочки, тоже поэтому. Он прикрыл глаза на несколько секунд, вообразив, что, когда откроет их, в окошке скайпа выплывает лицо Наоми, избитое, в синяках, со сломанным носом, как на фотографиях подвергшихся насилию знаменитостей на сайте TMZ. Но окошко оставалось темным.

– Я просто устала, переутомилась. Не хочу, чтоб ты видел меня такой. Все нормально.

– Ладно, хорошо. – Давить не надо, это Натан знал. – Ну так как? Ты едешь в Торонто? С Ройфе у нас что-нибудь да получится. Если захотим, можем даже все вместе написать одну большую книгу. Как тебе такое?

Натан знал, что рискует, выдвигая подобное предложение: Наоми горячо поддерживала разделение церкви и государства, любое объединение усилий провоцировало ее глубинный комплекс неуверенности в себе, любое слияние порождало страх, ведь в результате она неминуемо растворится, исчезнет, – словом, обычно Наоми такого не допускала. Но Натану очень хотелось удержать ее, вновь привязать к себе, а другого способа он придумать не мог и, рискуя добиться противоположного эффекта, все-таки решился. Однако Наоми не возмутилась, и Натан понял, что хорошим знаком это считать нельзя.

– Наверное, мне придется заехать в Париж по пути, но да, я еду в Торонто.

Едва успев отключить микрофон, Наоми разрыдалась, слезы брызнули из ее глаз на клавиатуру и трекпад. Она принялась вытирать их рукавом толстовки и нечаянно отключила Натана.

Профессор Мацуда явно чего-то боялся, и страх его передавался Юки Ошима. Он не хотел встречаться ни в лапшичной, ни в кафе, да и вообще в заведении, где едят, хотя и сформулировал это иначе. Как бы то ни было, Юки его поняла, и они договорились встретиться – словно случайно – в модном, гламурном магазине в районе Сибуя, на красной вывеске которого белыми буквами значилось на английском “Фирменный магазин комиксов и кафе”. По доброй воле профессор сюда бы не пришел – Сибую на туристических сайтах описывали как “средоточие всего молодежного и ультрасовременного”, – однако и никто из его коллег не пришел бы. А профессор ведь не хотел афишировать это рандеву.

Мацуда оставался в точности таким, каким Юки его запомнила, – аккуратным, корректным, сдержанным; да и она, без сомнения, оставалась такой же чокнутой, не внушающей доверия, какой ее запомнил он. Во время студенческих волнений в Тодае администрация втайне обратилась к Юки за советом, как им лучше донести до японской молодежи свою консервативную позицию, – нанимать политтехнологов и пиарщиков-“негров”, чтобы те выступали от имени университета, считалось неподобающим, хотя именно так и было сделано, – и Мацуда тогда неохотно, конечно, но принял на себя роль уполномоченного от Тодая в затеянном предприятии; застенчивый, порядочный, скромный и незаметный Мацуда прекрасно подходил для такой роли, но перечисленные качества как раз и делали эту роль для него мучительной. И теперь он стоял плечом к плечу с неприятной ему соратницей (он очень хотел бы никогда больше не видеться с Юки, хотя, конечно, ни за что не сказал бы этого вслух) у книжной полки, глядя на лотки, забитые комиксами, в том числе японскими, скорее напоминавшими книжки в мягком переплете. У него рука не поднималась взять и полистать что-нибудь из представленного красочного ассортимента, как это делала Юки, в том числе потому, что она стояла перед подборкой комиксов “Би-бойз” с бросающимся в глаза логотипом – символом Марса черного цвета в желтом квадрате – и рассматривала книжку, на обложке которой двое мужчин с длинными развевающимися на ветру волосами и откровенно женственными европейскими лицами ехали на мотоцикле, умудряясь при этом обниматься и смотреть друг другу в глаза. Ох уж эти женщины, подумал Мацуда. Могла бы догадаться, что ему будет неприятно.

Когда Мацуда подошел, Юки обернулась, кивнула, опустила глаза и сложила ладони перед собой, плотно закрыв мангу, однако не выпустив ее из рук.

– Профессор Мацуда-сан. Спасибо, что пришли.

Мацуда кивнул в ответ.

– Вы спрашивали адрес французского профессора. Я пытался связаться с ним, хотел получить его разрешение, но безуспешно. Он к тому же пропустил несколько занятий и встреч, и это вызвало некоторое беспокойство. Я согласился встретиться с вами, потому что опасаюсь, не случилось ли какой-нибудь беды, а у вас, может быть, есть сведения, которые рассеют мои страхи.

– У него остановилась подруга из Канады. Она написала, что профессор ушел из дома и его нет уже несколько дней, а потом и сама перестала отвечать на письма, сообщения, звонки, и я тоже за нее тревожусь. Стараюсь не представлять себе всего, что тут можно представить. Я хочу поехать и посмотреть, что в действительности там происходит.

Мацуда взял книгу с полки, не глядя на нее, нервно покачал в руке, будто взвешивая.

– Никакой действительности вы там не увидите, – сказал он и повернулся к Юки с встревоженной, натянутой улыбкой. – Как это ни странно, дом принадлежит японскому обществу врачей-энтомологов. Зачем им понадобился этот дом, ума не приложу, но философу, как я понимаю, общество предоставило его в знак уважения – факультет философии Тодая все устроил.

Он отвернулся и, кажется, собрался уйти, запамятовав, что все еще держит книгу в руке, повернулся обратно, поставил ее на место и пробормотал:

– Философ вообще-то интересовался использованием энтомологического оружия в Китае во время Второй мировой войны, уж не знаю почему. – Мацуда сокрушенно покачал головой. – Когда самолеты сбрасывали зараженных язвой блох и мух на ничего не подозревающее население. Говорил, что в Северной Корее по сей день убеждены, будто бы во время их войны с Югом американцы договорились со своими новыми союзниками-японцами и доставили японское энтомологическое оружие на Корейский полуостров. Странное совпадение.

Рассказ обо всех этих перипетиях заворожил Юки, она уже размечталась, как напишет потрясающий материал, который будет иметь международный резонанс, – если только поймет, что тут к чему.

– Профессор-сан, вы полагаете, между тем, что дом арендован у энтомологического общества, и внезапным исчезновением наших коллег есть какая-то связь? Но какая?

Мацуда не улыбнулся.

– Это дело вы тоже превратите в пропагандистский балаган?

Обычно Мацуда не был таким прямолинейным и даже злопамятным, и Юки восприняла его резкость как свидетельство того, что история с исчезновением Аростеги сложнее и неприятнее, чем кажется, и выходит за рамки скандального бытового убийства во Франции. Наоми мертва, тут же решила Юки, Аростеги убил ее, но по каким-то другим причинам, не имеющим отношения к сексу или психическим отклонениям. По каким, Юки не могла предположить.

– Я просто хочу найти свою подругу, – сказала она.

И вот Юки стояла перед распахнутыми воротами дома Аростеги и фотографировала его, как туристка, которая на съемочной площадке Universal Studios в Голливуде снимает декорацию мотеля Бейтса из “Психо” (такой туристкой она была однажды, во время приключений Наоми в Санта-Монике), – ассоциация не из приятных. Новый фотоаппарат Юки – Sony RX1 – считался особенно подходящим для съемки в условиях низкой освещенности, и Юки не терпелось его испытать, однако она дождалась утра после “случайной” встречи с Мацудой, и лишь когда рассвело окончательно и бесповоротно, отправилась в дом Аростеги. Но едва она, запечатлев замусоренный сад перед домом, открыла незапертую входную дверь, как со всех сторон ее обступила темнота, так что вскоре она выставила максимальную диафрагму f/2.0 и начала фотографировать в режиме Auto ISO, причем иногда значение светочувствительности достигало 6400 единиц при наиболее предпочтительной для камеры выдержке затвора в 1/80 секунды. Максимально допустимое значение диафрагмы, обеспечивающее максимально необходимую глубину резкости. Они с Наоми шутили по поводу сексуальности диафрагм, говорили, что нужно написать монографию о символике и культурной релевантности фотомеханики – в сексуальном контексте – вот, скажем, затемнение 35-миллиметровой линзы изящной фиксированной диафрагмой с девятью лепестками до значения f/16 ассоциируется с упражнениями Кегеля для повышения тонуса мышц промежности. И еще много чего узнала Юки от своей подруги о фотографии, а теперь ей нужно использовать эти знания, чтобы запечатлеть дом Аростеги; фотоаппарат будто впитывал царившую здесь гнетущую, безысходную атмосферу, обычную для японского мегаполиса и вполне соответствовавшую ее внутреннему состоянию, вдыхал через диафрагму, чтобы потом выдохнуть в квартиру Юки – через снимки, которые она откроет на экране своего компьютера.

35-миллиметровый объектив дает не самый большой угол обзора – для архитектурной съемки он, конечно, не годится, поэтому Юки, которая хотела запечатлеть каждый кубический метр и ничего при этом не тронуть, стала склеивать кадры в режиме панорамы, пытаясь хоть отчасти передать ощущение тесноты и ограниченности пространства, а время от времени переключалась, проворачивая среднее кольцо великолепного объектива Carl Zeiss, на режим макросъемки и фиксировала малейшие детали в надежде, что, придя домой, рассмотрит все повнимательнее и сможет приблизиться к разгадке непостижимого исчезновения двух таинственных гайдзинов. Не похоже, чтобы в доме проводили профессиональный обыск, хотя беспорядок, конечно, был полнейший: выдвинутые ящики, открытые банки и тюбики, повсюду книги, бумаги, пустые пакеты из-под лапши и чипсов. С другой стороны, никаких электронных устройств в доме не нашлось, за исключением простенького телевизора с пультом ДУ и приставки к нему. Никаких компьютеров, айпадов, мобильных телефонов, жестких дисков, ноутбуков, никаких кабелей, зарядных и внешних устройств к ним, и вот это уже казалось ненормальным: выходя из дома, можно, конечно, взять с собой парочку электронных устройств, но не настольный компьютер, не факс (который все еще использовался в Японии в отличие от западных стран), не принтер.

Поднимаясь по лестнице, похожей на шкаф с выдвинутыми ящиками, Юки не могла унять паранойю. Вдруг сейчас из дверного проема на втором этаже выскочит Наоми и кинется к ней, зажав в поднятой руке разделочный нож, и вопли скрипок пронзят тишину хищными клювами, или выскочит сам Аростеги, втиснувшийся в платье Наоми, в съехавшем набок, как у безумной старухи, парике? И лучше бы уж так, подумала Юки, не обнаружив наверху никого и ничего. Благополучно добравшись до второго этажа, она сразу почуяла запах Наоми, увидела следы ее пребывания – нижнее белье и косметика валялись повсюду; то же самое Наоми оставила в квартире Юки – частички самой себя, и оставила неслучайно: она заявляла о своем существовании, метила территорию. Она говорила: я еще вернусь. Не забывай меня.

Юки ничего не знала о районе, где жил Аростеги, – сама по себе незапертая дверь могла быть делом обычным, однако, если принять во внимание паранойю, которая, судя по электронным письмам, охватила Наоми и с каждым днем усиливалась, это все-таки удивляло.

Выйдя из дома, Юки обернулась в последний раз, чтобы сфотографировать его с улицы, обнаруживавшей, как и сам дом, лишь дразнящие следы человеческого присутствия – велосипеды на откидных подножках с корзинками из проволочной сетки над передним колесом, связки деревянных досок разных размеров у дверей, растения в горшках, стоявшие тут и там вдоль узкой обочины, – но самих людей и след простыл.

Может быть, все дело было в доме – доме, принадлежавшем японским энтомологам и взятом в аренду беглым французским философом. Может быть, все дело было в нем.

“Хочу спросить тебя: где левая грудь Селестины? Оми”.

Сообщение Наоми плавало в бледно-зеленом диалоговом облаке в цепочке все более грозных серых туч, заключавших сообщения от Натана, желавшего знать, где именно она находится и кому принадлежит незнакомый японский номер, с которого она пишет. Наоми писала с мобильного – как-то она уже звонила ему с похожего номера, с телефона Аростеги (81 – код Японии, 090 – код оператора), и, вероятно, это тоже телефон Аростеги или, может быть, подруги Наоми Юки, но пока Натану не написали ничего более конкретного, он не был уверен, что эсэмэска действительно от Наоми.

Что бы это значило? Он изучил фотографии с места преступления в Сети – левая грудь у Селестины и правда отсутствовала, ни на одном снимке он ее не увидел, однако в этом диком l’affaire Arosteguy[38]дело шло о людоедстве, к тому же фотографий было совсем немного, поэтому странно, что кто-то мог задаться таким вопросом. Тем более Наоми. Неразговорчивый айфон Натана лежал на пластиковой столешнице с рисунком под дерево, рядом стояли белая тарелка с двумя пережаренными свиными отбивными, горсткой кукурузы, тремя дольками помидора и гофрированный бумажный стаканчик с яблочным соусом. Небольшой столовый нож со щербатой ручкой в серых разводах, появившихся после многочисленных моек в машине. Стеклянная миска с зеленым салатом. Он пришел в “Дилижанс” с некой смутной символической целью, но не сел в глубине ресторана, как тогда, в первый раз, с Ройфе, а расположился в передней части зала, у окон, чтоб наблюдать за неспешной жизнью улицы Спадина-роуд. С этой точки район Виллидж[39] действительно казался деревней или центром маленького двухэтажного городка где-нибудь в Индиане. Через дорогу – ресторанчик Edo-ko (японская сеть), кафе What A Bagel!, итальянский ресторан средней руки Primi и магазин One Hour MotoPhoto, никак не желавший примириться с тем, что на пленку давно уже никто не снимает. Натан ясно различал интерьер “Дилижанса”, еду на тарелке, улицу за окном, но сам он находился не здесь. Его реальность заместилась реальностью Наоми – ничего удивительного вообще-то, да и не в первый раз. Или просто ее нарратив оказался более захватывающим, чем его, и Чейз теперь – фигурантка в деле Наоми, а не Натана. Он, конечно, сам этому поспособствовал, посвятив Наоми в парижское прошлое Чейз. Но разве он мог этого не сделать? Она бы сделала то же самое для него. Натан не понимал, что означает пропажа левой груди Селестины Аростеги, но если сообщение действительно от Наоми, то она, конечно, поручит ему осторожно расспросить обо всем Чейз, и он, конечно, это сделает. Когда Натан приступил к еде, уже смеркалось. И чего он тут сидел?

Только он положил в рот кусочек отбивной, которая снова напомнила ему о первой встрече с Ройфе, как тут же материализовался и сам доктор, будто вызванный одним лишь усилием мысли. Доктор шел торопливо, сгорбившись, поправляя нелепую соломенную шляпу на голове (на этот раз не Tilley) – ее нужно было покрутить, чтоб села как надо, – взглядом упершись в асфальт, и только у дверей ресторана резко выпрямился, картинно развернулся и вошел. Натан как во сне наблюдал приближение Ройфе, продолжая есть, и вскоре понял, что доктор ищет его. Войдя, Ройфе сразу взял курс направо, сделал несколько шагов к своему любимому столику в глубине зала, щурясь в свете тусклых ламп – дешевой имитации экипажных фонарей, затем обернулся, тщательно просканировал зал сквозь большие искажающие лицо очки и наконец засек цель. Поскольку Натан занял столик на одного – и сиденье было одноместное, обитое тканью с зелено-розово-черным цветочным рисунком, как и остальные сиденья в кафе, – Ройфе пришлось пристроиться боком на диванчике, стоявшем у окна, и развернуться к Натану вполоборота. Наверняка Ройфе тоже вспомнил их первую встречу, подумал Натан, и сейчас отпустит какую-нибудь едкую шуточку по поводу того, что он ест, а то и пустится в пространные рассуждения о евреях, питающихся свининой, но доктор был серьезен и весьма взволнован.

– Чейз очень расстроена, – сказал он. – Ты, наверное, в курсе.

Прежде чем ответить, Натан дожевал. Однажды он видел, как Ройфе с трудом пережевывал свиные отбивные – похоже, ему мешала вставная челюсть. Теперь, когда вслед за Наоми и доктор стал изъясняться загадками, Натану показалось, что вставная челюсть слетает у него. Говорить было нелегко.

– Чейз? В курсе? Нет. А что случилось?

Ройфе снял шляпу, принялся ее теребить. Свет падал на доктора сзади, и его редеющая шевелюра выглядела совсем уж жалкой, легкой, как облако.

– Это все ее французский профессор. Аростеги. Не слышал? В интернете только о нем и пишут. Скоро и до газет дойдет.

– А что… с ним?

Натану стало как-то нехорошо. Не хочет он ничего слышать, любые новости, скорее всего, означают, что загадочно молчащая Наоми попала в беду, хоть Ройфе вряд ли заговорит о Наоми, он ведь не знает о ее существовании. Натан не рассказывал доктору о токийских событиях, о Наоми: он слишком активно стал бы интересоваться ее делами с Аростеги, может быть, находя в этом какое-то утешение.

Ройфе покачал головой: да, странно, мол, это все, необъяснимо.

– Его наконец нашли. Его тело.

Натан отложил вилку и нож.

– Тело? Что это значит?

Кондиционеры в ресторане не работали, и Ройфе принялся обмахиваться шляпой. Свет, пробивавшийся сквозь ее соломенные поля, мигал, и у Натана в конце концов разболелась голова.

– Он мертв. Вот что это значит. Где-то в центре Токио свалился прямо посреди дороги, на перекрестке. Видели, что из ушей у него кровь текла. По мне, так это кровоизлияние в мозг, хотя черт его знает.

– Но постойте, вы сказали: тело нашли. А его пришлось искать?

– То ли скорая его куда-то не туда отвезла, то ли полицейские забрали втихаря, чтобы сделать вскрытие, не сообщив об этом прессе. Что-то такое. Темная история, короче. Свидетелям сначала тоже велели помалкивать. Он же сбежал. И французские копы хотели заполучить его обратно. Может, дело в этом. В общем, ситуация щекотливая.

– Твою мать.

– А что? Ты его знал?

– Нет. Вы его знали.

– Ну, виделись пару раз. Серьезный был человек. С начинкой. Конечно, насчет Чейз я ему не доверял, но это потому, что я старенький папочка-параноик. Так, кстати, о Чейз. Она хочет тебя видеть. Хочу, говорит, чтобы он меня утешил. Уж не знаю, что это значит. Дело в этом профессоре, точно. Ай, даже думать об этом не желаю. К черту. Никогда не видел ее такой расстроенной. Отцу это тяжко.

Ройфе шляпой указал на отбивные.

– Но ты закончи сначала с этим. Она потерпит.

Натан отодвинул тарелку.

– Лучше пойду сразу. Где она?

– У себя в мастерской. Ты правда не хочешь доесть? Меня-то она все равно не пустит, я там персона нон грата, так что останусь, наверно, здесь.

Натан вылез из-за стола, постоял.

– Иди-иди, чего стоишь.

Ройфе взял тарелку и дрожащей рукой перенес к себе – на стойку, тянувшуюся вдоль окна.

– Само собой, жду подробного отчета. Для книги. Которую мы рано или поздно напишем. А еще скажи, чтоб мне принесли чистый нож и вилку, ладно?

Когда Натан вышел на улицу, Ройфе уже радостно обстригал отбивные по краям – там, где Натан надрезал и, конечно же, заразил мясо, поэтому доктор брезгливо насаживал отрезанные кусочки на вилку и перекладывал в масленку – изолировал. Натан прошел полквартала, пока не оказался вне поля зрения Ройфе, и тогда остановился перед магазином с громким названием “Универмаг Виллиджа – Галантерея / Поздравительные открытки”, чтоб открыть веб-браузер в айфоне. Надо же знать, к чему готовиться. Из старинной зеленой двери магазина хлынули гурьбой хохочущие школьницы с комиксами Archie и шоколадками Kit Kat Mini в руках, толкаясь, пробежали мимо Натана, а он уже смотрел в “Твиттере” мутные снимки Аростеги, лежавшего ничком на брусчатке узкой пешеходной улицы, запруженной людьми, в Акихабаре – Мекке электроники и компьютерных игр рядом с железнодорожной станцией Токио. Скульптурная, красиво вылепленная голова, широко открытые глаза, длинные растрепанные седые волосы, испачканные кровью, вытекшей из ушей Аростеги и запекшейся в расщелинах брусчатой мостовой. Съемка велась ночью, улицу освещали самые разные источники искусственного света, и цвета на фотографиях вышли сюрреалистичными, изображение – размытым, но Натан, кажется, разглядел на плече Аростеги, на куртке, частицы какого-то биологического материала – мозги? ткань внутреннего уха? – пропитанные кровью. Из-за плохого освещения и теснившихся на улице людей единственный видеоролик, найденный по запросу на YouTube, оказался еще более невнятным и сюрреалистичным. Снимали с рук, на ходу, Аростеги стоял спиной, а между ним и камерой – еще двое-трое покупателей, и снимали-то не его, а, кажется, неоновый вихрь над головами. Внизу кадра, вне фокуса, видно было, как из ушей Аростеги вырвался то ли дым, то ли мелкие брызги, словом, облака какой-то неприятной слизи, подсвеченные сзади, и в этот момент голова профессора дернулась, вышла из кадра, а оператор, видимо, оступился, камера резко поднялась к небу, и ролик закончился. Натан счел бы все это розыгрышем, если б сначала не посмотрел фотографии в “Твиттере”, не оставлявшие сомнений в том, что Аростеги действительно умер, и умер страшной смертью.

Сеть, конечно, наводнили самые разные вариации на тему, но по существу известно было только одно: беглый французский профессор-людоед найден мертвым на улице Токио. Что происходило с телом после того, как его погрузили в специальную малогабаритную машину скорой помощи, способную пробраться в любую подворотню, и до того, как появилось сообщение центрального полицейского управления Токио о гибели небезызвестного гайдзина в результате удара, вызванного, по-видимому, фатальным кровоизлиянием в мозг, осталось неустановленным, как и говорил Ройфе.

Президент Франции заявил только, что смерть Аростеги – национальная трагедия, усугубленная страшными обстоятельствами гибели последнего, и тело его, разумеется, нужно доставить во Францию для захоронения на Монпарнасском кладбище, рядом с Сартром и Бодрийяром. Просьбу токийской полиции произвести вскрытие самостоятельно французские власти отвергли.

Чейз окунала L-образный член Эрве основанием в стеклянную банку с клеем ПВА. Раскраской он напоминал личинку-червячка – полупрозрачное желтое тельце с бороздками табачного цвета, обозначавшими сегменты, а на крайней плоти, прикрывающей головку, два овала в черную крапинку – хемосенсорные органы на голове личинки.

– Для Селестины я придумала особенных паразитов. Ей нужны были собственные насекомые, особый вид – она это заслужила, которые заботливо отложили бы внутри нее яйца (как выглядит взрослая особь, мы не видели), чтобы потом вылупились личинки и начали есть ее изнутри. Они все время роют норы в телах хозяев, тихонько отщипывают от них по кусочку, поэтому глаза им не нужны. Ты бы видел, как они вылупляются: удивительное и жутковатое зрелище: пробивают коконы, вылезают и начинают синхронно раскачиваться, словно команда олимпийских пловчих.

Чейз отвернулась от стола с красками и сделала полшага к столу, где лежали отпечатанные на 3D-принтере части тела Селестины, а из них высовывались, подобно огромным личинкам мухи, десятка два членов-близнецов Эрве. Чейз подставила ладонь под член-личинку, который держала в руке, чтобы клей не капал на пол, и, немного подумав, аккуратно поместила свое творение в окровавленную рану с рваными краями прямо над левым коленом Селестины и провернула, как лампочку в патроне. Некоторые члены-личинки Чейз подрезала – одни были длиннее, другие короче, – и вся картина представляла собой диораму, демонстрировавшую, как личинки насекомых-паразитов постепенно вылупляются, хотя Натану казалось, что из-за одинакового фирменного изгиба под углом девяносто градусов члены не очень похожи на настоящих личинок, которые тянутся к свету, извиваясь во все стороны. А еще он думал, что эффект этой композиции усилился бы, если бы части составляли собственно тело, а не лежали бы порознь, как отборные куски мяса в холодильной витрине мясника, – например, символика головы между ног казалась ему слишком очевидной и крайне вызывающей, – но не хотел критиковать работу Чейз по разным причинам, и не в последнюю очередь из страха, что она попросит и его отсканировать свой эрегированный член, чтобы расширить видовое разнообразие личинок. В семействе Ройфе все хотели сотрудничать с Натаном, но он как-то остерегался.

Свет из окна в скошенном потолке изливался на Чейз чистым потоком. Она была в школьной форме, какую Натан видел на девочках школы епископа Корнуоллского, располагавшейся на этой же улице, – в белой матроске с короткими рукавами и ажурным воротничком с полосатой каймой, расстегнутым на шее, полосатом серо-бордовом галстуке, затянутом не слишком туго, и короткой серой юбке в складку. Однако Чейз не надела полагавшийся к костюму бордовый пиджак, серые гольфы и черные полуботинки на шнурках; стояла босая, с голыми руками и ногами, в ярком свете, падавшем сверху, сотни шрамов, оставшихся после ночных чаепитий, были отчетливо видны, и казалось, что по телу ее ползают муравьи цвета засохшей крови. И это роднило Чейз с пожираемой личинками Селестиной – так, очевидно, и задумывалось. Чейз понимала, что Натан внимательно ее рассматривает.

– Я постесняюсь, наверное, разыграть это представление – собрать мою Селестину вживую, на сцене, так сказать. Ты сними меня, а потом мы продемонстрируем это в записи. Я могу разобрать ее и снова собрать. Твой суперфотоаппарат ведь снимает видео?

– Да, конечно, – солгал Натан. – Сейчас все фотоаппараты снимают.

Он так и видел, как видеоролик, снятый Натаном Мэтом, представляют французским судьям, но даже не мог вообразить, какой это вызовет переполох. Да уж, уникальный материал для исчерпывающей статьи о том, что превращалось кое-как в дело Аростеги/ Ройфе/Блумквиста.

– Красивая форма. Ты училась в школе епископа Корнуоллского?

– Да, недолго. А форму мама сохранила. Не ожидала, что влезу в нее. Нашла случайно в подвале, хотя, пожалуй, и не случайно. Лежала в заплесневелой картонной коробке с гербом школы – на нем изображена настоящая епископская митра. А плесенью до сих пор пахнет. – Чейз помолчала. – У меня там был потрясающий учитель рисования.

Так сладко Чейз произнесла это “потрясающий”, так красноречиво облизнула нижнюю губу, что сразу подумалось об очаровательных запретных сексуальных играх учителя и ученицы, на которой, возможно, была эта самая форма. “Изучить вопрос” – мысленно пометил себе Натан.

– Значит, форма – это костюм для вашего представления?

– Азиаты обожают школьниц и школьную форму. Говорят, японцы покупают ношеные девичьи трусики в торговых автоматах. И в подпольных магазинах в жилых зданиях. Эти магазины называют “бурусера”. Здесь важнее всего запах, он придает товару дополнительную ценность. Интересно, что бы сказал на это Маркс? Я не про запах плесени говорю. “Сейлор Мун”. Смотрели? Сначала была манга, потом из нее сделали аниме.

Она пропела первые строчки песенки из мультфильма приятным хрипловатым голосом и лишь слегка фальшивя:

Борется со злом при лунном свете,

При дневном воюет за любовь,

Бьет врага и там и тут,

Сейлор Мун ее зовут!

Натан уже слышал эту песенку. Лесли, его маленькая кузина из Ньюарка, обожала Сейлор Мун – школьницу, которой суждено было стать волшебницей и воительницей, спасающей Галактику, и все время носила матроску того же фасона, что у японских школьниц.

– Откуда вдруг в вашем произведении азиатские мотивы? Неожиданно. Это как-то связано с Токио?

– У профессора Аростеги были причины отправиться в Токио. И никакого отношения к договорам об экстрадиции они не имели. Его всегда интересовала азиатская модель консьюмеризма, в особенности японская, очень сложная. Мы продолжаем переписываться. Это так затягивает.

Переписываться? Сейчас? Откуда, из токийского морга? Натан решил сменить тему.

– Может, вам труп Селестины одеть в костюм Сейлор Мун? Связать, так сказать, все воедино.

Натан подошел к Чейз и быстро взглянул на стол поверх ее плеча, а затем она повернулась к другому столу – с красками, где оставались еще две личинки, уже раскрашенные и готовые для инсталляции.

– Знаете, это очень хорошая мысль, про Сейлор Мун. Она ведь тоже волшебница и воительница – Тина.

– А эти укусы у вас на теле? Они тоже для представления?

Чейз так запросто обнажила свои мини-увечья, будто хотела, чтоб Натан спросил о них, и он решил спросить – тоже запросто. Он легко представил ее на сцене – как она отщипывает кусочки собственной плоти и ест, а труп Селестины смотрит на нее широко открытыми глазами ласково, с одобрением.

– Ого! Ведь я об этом не подумала. Вы даже не представляете, насколько это замечательная идея.

– А хотел бы представить.

– Мне нужно переманить вас у отца – в свой проект. У вас по-прежнему положительный анализ на Ройфе?

Чейз обронила это как бы между прочим, и на мгновение Натан подумал даже, что говорил ей о своей болезни, но потом понял, что узнать о ней Чейз могла только от доктора. Это что, предательство? Значит, отец с дочерью общаются гораздо свободнее, чем рассказывал Ройфе? И с какой стати они об этом говорили? Натану стало ясно: ситуацией в семействе Ройфе он не владеет вовсе.

– Не знаю. Симптомы вроде прошли. Таблетки пить еще три недели. А почему вы спрашиваете?

Чейз шаловливо улыбнулась.

– Помню, читала о дочери Кельвина Кляйна. Каждый раз, стягивая с любовника штаны, она видела на резинке имя отца. Что убивало всякое желание. Вот думаю, каково бы это было – заразиться болезнью, названной именем моего отца?

– Заражаться ею куда приятнее, чем жить с ней. Ну… это тоже можно включить в представление.

– Можно.

– Так в чем же смысл этого представления?

– О смысле думать не нужно. Ари объяснял, что смысл – тоже товар. Одни производят его – посредством религии, философии, национальной идеи, политики, а другие покупают. Но художник – не производитель.

– А оставшуюся часть вашего парижского друга вы пригласите в свое представление?

Как ни странно, Чейз искренне рассмеялась. Взяв предпоследнюю копию члена Эрве, она покрутила им в воздухе, словно футбольным флажком, а затем повернулась к Тине и стала искать в ее теле подходящее гнездо.

– Наверное, нет. Это лучшая его часть.

– Кстати к разговору о частях.

– Да-да. Что за странный вопрос вы задали мне на лестнице: где левая грудь Селестины?

Чейз выбрала рану на щеке Селестины, но вставив в нее член-личинку, похоже, решила, что он чересчур длинный. Вернулась к столу с красками и принялась подрезать член со стороны корня макетным ножом X-Acto.

– Да, именно это я хочу знать.

После разговора с Ройфе Натан ожидал найти безутешную, плачущую Чейз в темной комнате. А Чейз, напротив, сияла, как и собственно комната, и вела себя откровенно игриво.

– Так вы мне ответите?

Чейз отложила нож, повернулась и, сложив руки на груди, похлопала себя по губам головкой биопластикового члена. Краска уже высохла и не оставляла следов.

– Но ведь этот вопрос исходит не от вас, правда?

– Его задала одна журналистка из Токио, которая пишет материал об Аростеги. Об убийстве Селестины. Журналистка.

Натан невольно отмежевался от Наоми, но тут же почувствовал себя виноватым, что никогда не рассказывал Чейз об их отношениях. Хотя рассказ этот был бы долгим. Он решил не будить лихо.

– Журналистка? Вы с ней все время общаетесь? Обсуждаете свои репортажи?

– Журналисты – параноики и никогда не рассказывают друг другу о своих репортажах. Но иногда помогают выяснить кое-какие детали.

Вздрогнув, словно от боли, Чейз отделилась от стола и неторопливо подошла к Натану, не отнимая рук от груди. Усеченный член поник и скрючился у ее левого плеча; хемосенсоры на его головке, казалось, смотрели на Натана.

– А если вы узнаете ответ, если все выясните, вы напишете своей подруге-журналистке? Сошлетесь на меня? И мои слова станут свидетельством в деле об убийстве? Примерно так?

– Я вас не выдам. Вы останетесь анонимным источником.

Чейз стояла прямо перед Натаном, вызывающе близко. Он совершенно не был уверен, что сможет не выдать ее. И в соответствии с каким законодательством будет вестись расследование? С французским? Международным? Канадским? Натан не имел представления. Но теперь, когда увидел пляшущий в ее глазах огонек, еще больше захотел получить ответ на свой вопрос.

– Какой вы милый. Не выдали бы меня. А если я скажу, что никакого дела об убийстве и нет, тогда как?

– Вы имеете в виду, что французской полиции нечего предъявить вашему профессору?

– Нет, я имею в виду, что никакого убийства-то, может, и не было.

– Мадам Аростеги… Миссис Аростеги погибла случайно?

При слове “мадам” Чейз передернуло.

Точно так, наверное, реагировал шизофреник Луи Вольфсон, когда слышал хоть одно английское слово от своей одноглазой матери или отчима, и Натан вдруг разволновался, растерялся. Все это ясно показывало, насколько тесно история Чейз переплеталась с Парижем, Сорбонной, французским языком, Аростеги – иными словами, с французской историей Наоми. Может, и правда, лучшее, что он мог сделать, – объединиться с Наоми, как она и предлагала? Но где Наоми? Страх пронзил его нутро, как острый нож X-Acto. Может, надо было встретить ее в Париже, а не ждать в Торонто?

– Миссис Аростеги вовсе не умерла. Она жива. Вот что я думаю.

– Где же тогда левая грудь Селестины?

– Гораздо ближе, чем вы думаете.

Выскользнув из-под взгляда Чейз, Натан подошел к столу, где лежали части тела Селестины. Вблизи он выглядел как полевой стол для вскрытия с разлагающимися останками жертвы весьма изощренного убийства. Натан снова повернулся к Чейз.

– Тепло?

– Нет, холодно. Совсем холодно. Тепло было, когда вы стояли передо мной.

Натан подошел к Чейз.

– Ладно. Сдаюсь.

Чейз взяла его руку и положила на свою левую грудь. Бюстгальтера на ней не было, а ткань матроски оказалась удивительно грубой на ощупь.

– Чувствуете?

Натан только пожал плечами. Он сдался, он ничего не понимал в этой игре.

– Я ее съела, Натан. Съела ее грудь, по крайней мере, большую часть. Сколько смогла. Наверное, ни одно другое животное не стало бы это есть, молочные железы уж точно. Они отвратительные. А то, что я не съела, мы оставили в квартире, чтобы полицейские смогли сделать анализ ДНК. Вот поэтому они и считают, что произошло убийство.

Рука Натана соскользнула с груди Чейз, он взял ее за предплечье. На ощупь маленькие ранки на ее коже напоминали сыпь от потницы. Чейз вывернулась, направилась к столу, склонилась над частями тела Селестины. Глядя через член, как сквозь видоискатель, Чейз щелкала языком, имитируя щелчки затвора фотоаппарата. Щелк, нога, щелк, рука, щелк, ступня. Затем, крутнувшись на пятках, повернулась к Натану.

– Вот так, а еще мы сделали снимки, весьма впечатляющие.

– Это правда была ее грудь? Селестины? Она была… жива, когда ты ее ела?

– Она все время хотела ее отрезать. Не давала ей покоя эта мысль. Похоже, Селестина страдала какой-то острой формой дисморфофобии. Ари отвез ее куда-то, нашел доктора, который помог ему отсечь Селестине грудь. Нашел единомышленника. Грудь заморозили, привезли домой. А потом положили в морозилку – для копов. Там оставалась часть соска, молочной железы, жировая ткань и кожа.

– Но если Селестина жива, где она?

– Мы не знаем. Она неуловима.

Натан нервно вытер губы тыльной стороной ладони. Жест слишком красноречивый, но ему необходимо было подготовить рот, чтобы произнести следующие слова.

– Ты ведь знаешь, что Аристид Аростеги умер.

– Я прочитала все, что нашла в интернете. Не на французских сайтах, конечно. Сначала эта новость меня потрясла, было очень больно, очень тяжело. Сердце хотелось выплюнуть. Он так много для меня значил. Профессор. Мой философ. Но потом я поняла.

Натану показалось, что лицо ее сейчас отделится от головы и радостно запорхает по комнате.

– Но потом ты поняла…

– Он умер точно так же, как и Селестина. Теперь они вместе где-то, и я снова с ними увижусь. Я не о какой-нибудь там дурацкой загробной жизни говорю. Они позовут меня, когда придет время, когда начнут новую жизнь. И я отправлюсь к ним, где бы они ни были.

И с этими словами Чейз снова повернулась к столу, окунула корень члена-личинки в банку с клеем и поднесла к ране на щеке Селестины, что, видимо, должно было знаменовать начало ее путешествия. Подумав немного, она аккуратно вставила личинку в надлежащее отверстие, торжественно провернула и сделала шаг назад, чтобы окинуть взглядом свое творение. Новая укороченная личинка привлекала не меньше внимания, чем торчавший изо рта опухший, посиневший язык. Чейз тихонько ахнула от восхищения.

Судя по всему, Сэмюэл Беккет страдал контрактурой Дюпюитрена – безымянный палец и мизинец его правой руки загибались вовнутрь, отчего ему было трудно и неловко здороваться за руку. Этот факт порадовал Эрве Блумквиста, который, выясняя, кто из известных людей болел Пейрони (особенно его интересовали звезды велоспорта), обнаружил, что Пейрони часто сопровождалась контрактурой Дюпюитрена, и дело тут скорее в патологии иммунной системы, чем в велосипеде. Теперь, заметив на левой ладони некрасивое вздутие в форме треугольного шеврона, свидетельствовавшее о воспалении сухожильных влагалищ (оно напоминало раскрытую акулью пасть), которое неминуемо приведет к тому, что средний палец и мизинец загнутся вовнутрь и их уже нельзя будет разогнуть (так называемый синдром щелкающего пальца), Эрве и себя мог причислить к этой когорте избранных. Он готов был побиться об заклад, что Беккет страдал и Пейрони – сексуальная жизнь писателя представлялась весьма скудной, – но вряд ли этому удастся найти доказательства. Эрве взял ручной 3D-сканер Creaform, которым сканировал свой член – тот все еще стоял, – и представил, как сканирует члены Сэмюэла Беккета и других знаменитых жертв болезни Пейрони. На сей раз изображение получилось более подробным, чем то, что он отправил сегодня Чейз Ройфе, но ей другого, наверное, и не надо. Эту картинку он отправит Ромму Вертегаалу в Северную Корею – он где-то там, но не в Пхеньяне.

Внизу, на первом этаже, пыхтел FabrikantBot 2 – допечатывал запчасти универсального складного народного велосипеда “Чучхе”, которые должны были заменить дефектные детали велосипедной подвески, причинившие Эрве столько неприятностей, когда он ездил на опытной модели велосипеда по своей квартире на рю Бобур в Третьем округе Парижа. Он попытался сделать крутой поворот, почти как велоакробат, после чего педали застопорились намертво и пришлось полностью разбирать их вместе с рычагами, а потом собирать заново. Эрве сфотографировал и снял на видео бракованные запчасти, послал Ромму по скайпу (разработка велосипеда велась под руководством Вертегаала), и тот сразу же ответил. Доброжелательный Ромм всегда готов помочь и, конечно, заслужил ответный подарок – 3D-модель пениса.

Разумеется, Ромму член Эрве был очень хорошо знаком: он не раз помогал вставлять его во всевозможные отверстия в те безумные дни семинаров Аростеги – слово, конечно же порождавшее кучу прозрачных каламбуров с семенной жидкостью, семенем, спермой и разнообразными производными от них. Корейцы, наверное, пуритане – все-таки живут при авторитарном режиме, и Эрве надеялся, что подарочный член Ромм будет распечатывать в одиночестве – в какой-нибудь выделенной ему убогой студии, однако мысль о том, что какой-нибудь суровый инспектор застанет Ромма с моделью искривленного болезнью Пейрони пениса из ABS-пластика и тогда Вертегаала сошлют в исправительно-трудовой лагерь, какой-нибудь Ченгори № 12 – очень далеко от людей и от столицы, доставляла Эрве извращенное удовольствие и приятно щекотала.

Но может быть, Ромм обработает 3D-модель члена, с помощью каких-нибудь спецэффектов превратит копию из ABS-пластика или биопластика – унылую, невыразительную, характерного серого или бледно-голубого цвета – в нечто яркое, живое, красочное, с красивой пористой текстурой. Эрве, правда, сомневался, что у Ромма имеются такие художественные способности, какие продемонстрировала Чейз, работая под руководством специалистов франко-корейской фирмы, специализировавшейся на изготовлении гигантских моделей членистоногих для школьных кабинетов и научных демонстраций. Выбор по меньшей мере странный, ведь кровь у членистоногих не красная и кожи у них нет, но Ромм настаивал, считал сотрудничество с этой фирмой безопасным; и, надо признать, ее сотрудники действительно помогли изготовить весьма правдоподобные, сочные муляжи частей истерзанного тела Селестины – с разорванными жилами, лопнувшими кровеносными сосудами, вскрытыми железами, растянутыми мышцами, – помогли вдохнуть в них жизнь, и снимки этих частей убедили префекта, что убийство действительно было. Специалисты по сверчкам и омарам тут не подошли бы.

Правда, в основном всю грязную работу выполняла Чейз, ребят из фирмы следовало остерегаться – они ведь могли выдать Эрве полиции, когда в Сети появились снимки с места преступления. Только Чейз можно было доверить создание съедобного протеза левой груди, а также фальшивой раны на теле Селестины, прикрывавшей шрам от мастэктомии на снимках, где они поедали ее тело.

Но именно оригинал этой груди стал решающим доказательством, единственной частью тела, которую и нашли в квартире Аростеги: принадлежность комка истерзанной плоти с половиной соска и следами зубов, найденного в миске в холодильнике, Селестине Аростеги экспертиза установила сразу же (образцы ДНК охотно предоставила обезумевшая от горя сестра Селестины Софи, администратор фирмы, сдававшей в аренду шале в Шамони). Может, у префекта и хватило духу проверить найденную грудь на наличие раковой опухоли, однако публика, очевидно, хотела, чтобы разрабатывалась версия о людоедстве. Конечно, оторванная и съеденная грудь возбуждала общественность больше, чем удаленная хирургическим способом. Сложные сюжеты публика не приветствовала, во всяком случае пока.

Эту улику – грудь в суповой тарелке – не обнародовали (изысканную керамическую мисочку ручной работы Astier de Villatte Селестина выбирала сама, то есть это был не обычный товар категории люкс), но во время допроса, который проводил стильный парень в зауженном двубортном костюме от Costume National на шести пуговицах в черную и серую полоску и черном свитерке на молнии, без галстука (Эрве все думал, не одолжил ли полицейский у кого-нибудь этот костюм, чтобы подозреваемый в его обществе чувствовал себя свободнее), а затем сам префект в сдержанном, строгом темно-синем костюме (вероятно, от Гуччи), Эрве стало ясно: сыр в мышеловке, как говорил Аристид, полицейские проглотили и не сомневаются, несмотря на отсутствие тела как такового, что расследуют настоящее громкое убийство.

Фотографии со сценами людоедства будут явлены миру “в самый подходящий с политической точки зрения момент”, как сказал Ромм (он обещал, прибегнув к цифровым технологиям, изменить на снимках лица Эрве и Чейз, но теперь Эрве решил, что был бы не против оказаться в эпицентре взрыва, который последует за опубликованием фотографий, чем бы это для него ни закончилось). Какой подходящий момент имел в виду Ромм, Эрве мог только предполагать. Он понимал: триумфальное появление беглого Аристида в Пхеньяне будет плевком в лицо французскому правительству, нападавшему сейчас на КНДР из-за проводимых корейцами ядерных испытаний, – даже покруче истории с Депардье, который, возмутившись высокими налогами, отказался от французского гражданства и получил наскоро отпечатанный российский паспорт из рук президента Путина. Но людоедские фотографии? Сама инсценировка смерти Селестины? Что это? Иллюстрации к книжке комиксов об ужасах капитализма, о ненасытном, всепожирающем, потребительском западном духе? Официальное заявление Аристида, которое он сделает, благополучно добравшись до Пхеньяна, конечно, все прояснит.

Эрве провел пальцем по сенсорной панели “Макбука Про” и перетащил файл STL с закодированным пенисом в Dropbox – особую корейскую версию. Они с Роммом договорились, что отправка такого файла вне зависимости от его содержимого будет условным сигналом: нужно связаться по скайпу.

Правительство, конечно, благоволило месье Вертегаалу, однако и за ним постоянно присматривала группа милейших ребят – пять-шесть молодых партийных работников обоих полов, и радиус разрешенного места проживания для него ограничивался тридцатью пятью километрами от центра Пхеньяна, хотя Ромм сказал, что ему разрешено выезжать на велосипеде за границы первого военного периметра, и несмотря на то, что вид западного человека потрясает и приводит в замешательство юных солдат, несущих там службу, они общаются с Вертегаалом исключительно вежливо. Однако в последнее время Ромма сопровождали на элитном автомобиле 2.16 (Ким Чен Ир родился 16 февраля, и роскошные машины с белыми номерами, начинавшимися с этих цифр, не останавливали на блокпостах и контрольно-пропускных пунктах) в какой-то, кажется, исследовательский центр вдалеке от столицы, такой секретный, что о нем Ромм не мог говорить даже с Эрве, который привык служить Ромму этаким предохранительным клапаном. В этом случае клапан был плотно закрыт. Временами присутствие симпатичных соглядатаев Ромма ощущал и Эрве – они маячили с озабоченным видом в окошке скайпа за спиной Вертегаала. В таких случаях Эрве и Ромм говорили иносказательно и часто переходили на английский (поскольку корейцы знали его не очень хорошо в отличие от французского), ссылаясь на то, что обсуждать некоторые технические вопросы на английском удобнее. Наблюдатели мирились с этим, однако весьма неохотно. Эрве опасался, уж не выслали ли Ромма из столицы – такое наказание нельзя, конечно, сравнить с заточением в лагерь для политзаключенных, но все равно страшновато.

Эрве ожидал получить в ответ зашифрованное письмо, где Ромм назначил бы ему время сеанса связи, но скайп почти сразу забулькал, и Эрве увидел задумчивое величественное лицо Вертегаала. Подтянутый Ромм, увешанный значками с портретами династии Ким, выглядел великолепно. Эрве щелкнул по иконке видеокамеры, и в правом углу, рядом с нижней панелью выскочило окошко с его лицом. Он себе понравился и подумал, что они с Роммом – горячие рисковые парни, диверсанты международного масштаба и про них можно снять очень крутое кино.

– Salut[40], Ромм. Ты в Пхеньяне?

– Эрве! Спасибо за картинку, мне понравилось. Веселые воспоминания. Нам нужно наконец обсудить дело с FabrikantBot. Мои коллеги опять обеспокоены санкциями США против КНДР, надо как-то скрыть, что эти принтеры производят в Северной Корее. Может, открыть заводик во Франции, а не в Германии? Есть смысл, как думаешь? В общем, провернуть примерно такую авантюру, как со слуховыми аппаратами “Голос вечного президента” и “Франкофониксом”? Ну, и другие соображения у меня есть. Но сейчас поговорим о местонахождении Аристида Аростеги. Он пропал. Мы не знаем, где он. Ты, конечно, читал о его смерти в интернете, видел фотографии в “Твиттере”. Нас они не убедили. Вся эта история с взорвавшимся слуховым аппаратом настораживает. Он как будто хотел нам что-то сообщить таким образом. Мадам А. крайне встревожена, всю Корейскую ассоциацию дружбы поставила на уши. Она работала над моим новым сценарием для съемочной группы комитета по продвижению идей чучхе, они с нетерпением ждали, когда к ней присоединится месье Аростеги. Ты ведь знаешь, чету Аростеги здесь глубоко уважают, после того как они поддержали “Разумное использование насекомых” на Каннском кинофестивале.

– Ты меня пугаешь, – ответил Эрве. – Эта канадская девушка, конечно, писала мне очень милые отчаянные письма. Философ, мол, ушел из своего дома в Токио и так и не вернулся. Мы знаем, что он якобы поехал встречаться с Элке Юнгблут насчет слуховых аппаратов, а на самом деле у него была назначена встреча с агентами КНДР. Конечно, после этой встречи он и должен был исчезнуть. Я думал, он у тебя, рассчитывал даже увидеть его с тобой сейчас и перекинуться парой слов…

– Мы не знаем, где он. В токийскую гостиницу к этой женщине-аудиологу он так и не явился. А наши агенты ждали вместе с ней – так они договорились с самим Аростеги.

– Может, это электронная атака? Может, что-нибудь сделали с его слуховым аппаратом или вообще заменили, чтобы действительно убить Аростеги? В Сеуле ведь не хотели, чтобы профессор попал в Пхеньян.

– Этого нельзя исключать. Примерно так в 1960-х годах русские убили дирижера Соловьева, бежавшего в Болгарию, – взорвали его наушники. Известная история.

– А канадка? Наоми Сиберг?

– Она скоро будет у нас. Благодаря тебе. Она уже в пути. Правда, из-за кое-каких накладок пришлось слегка изменить план, и теперь она добирается на поезде. Ждем ее в течение недели. Мадам А. не терпится с ней познакомиться.

– Как ее душевное состояние? Девушки?

Эрве хотел подробностей, он имел право их знать. Его мучила совесть, ему было нехорошо оттого, что он впутал Наоми в игры Ромма и корейцев, однако Эрве не сомневался: все эти драматические события захватят ее, и потом она, как говорят, еще скажет ему спасибо. Эрве и сам получал извращенное удовольствие, участвуя во всех этих событиях, они захватили и его, ведь он квазипреступным образом оказывал прямое влияние на международную обстановку. Это он указал Ромму, что Наоми может ненароком сорвать их планы, хотя и сам помог ей выйти на Аростеги. Мотивы Эрве, как обычно, не были ясны даже ему самому – он, как химик, соединял летучие и горючие вещества, а потом отходил в сторону и наблюдал взрыв.

– Подавлена. Наши ребята старались обходиться с ней помягче, но равно у нее сильный стресс. Ей сказали, что она едет к Аростеги, она вроде успокоилась, но теперь, получается, дело обстоит несколько иначе. Интересно посмотреть, как она отреагирует. При случае устрою вам разговор по скайпу.

Эрве смотрел на Вертегаала с грустью: за все время, что тот звонил ему из КНДР, он ни разу не видел прежнего Ромма – озорного, обаятельного, очаровательного интеллектуала. Эрве скучал по тому Ромму и думал, осталось ли от него что-нибудь; он так долго находился под надзором, менял себя в угоду требованиям капризного авторитарного режима, и, может, эта новая личина пристала к нему намертво. Надо как-нибудь самому поехать в Пхеньян, думал Эрве, хоть в качестве просто туриста, и посмотреть, пробудится ли принцесса Ромм от поцелуя принца Эрве.

– Откуда ее забрали? Из аэропорта?

– Как ни странно, ее нашли в том доме в Токио, который сняли для Аростеги наши агенты. Она жила с ним. Собрала чемоданы и сидела у двери – хотела ехать куда-то, сама не зная куда. Я читаю отчет.

Да, Ромм смотрел в сторону – не туда, куда обычно смотрят, разговаривая по скайпу. Мало кто вообще смотрит в камеру или даже знает, где она на “Маке”: крошечная, незаметная, она утоплена в планку корпуса над самым экраном. Ромм в окошке косился влево, щурился, пытаясь прочесть и перевести текст на весьма специфическом северокорейском диалекте.

– Она собрала не только свои вещи, но и все вещи Аростеги, в том числе электронику, что очень хорошо. Нашим людям и дом обыскивать в общем-то не пришлось.

– Еще одна победа кимунизма, – сказал Эрве, понимая, что ступает на опасную дорожку; юмор и ирония в корейском дискурсе не приветствовались, именно поэтому в ходе таких поднадзорных разговоров шутки оказывались очень полезными – в отсутствие подобной практики в повседневном общении корейцы их просто не понимали. Термин “кимунизм” предложил Ари – для обозначения экзотической модели ксенофобского национализма, которую пропагандировала династия Ким и которую нельзя было сравнить ни с социализмом, ни с коммунизмом или даже маоизмом, хотя и в указанных режимах тоже процветал культ личности. Ари полагал, что французских интеллектуалов, не исключая его самого, привлекала в корейской политической системе ее суровость вкупе с фантастической, провокационной гибкостью.

– У нас осталось еще одно незавершенное дельце, – сказал Ромм. – Надеюсь, ты поддерживаешь связь со своей подружкой Чейз Ройфе.

– Само собой. Пару часов назад отправил ей тот же файл, что и тебе.

В лице Ромма произошла резкая и тревожная перемена: обычно в окошке скайпа Эрве видел его безоговорочно веселым, жизнерадостным, бойким, как северокорейские дикторы новостей, теперь же лицо Вертегаала сделалось непроницаемым, он смотрел напряженно, прищурившись. Таким образом он сделал предупреждение Эрве, и тот понадеялся, что кураторы Ромма ничего не заметили.

– Шутки шутками, но поступил ты не очень-то умно.

Эрве не привык слышать упреки от Ромма; в этой игре они, молодые французы-технократы с большим будущим на мировой технополитической арене, где вершилась драма под названием “киберборьба”, были равноправными партнерами. Но когда дело касалось их специфических контактов с Северной Кореей и молодым президентом Ким Чен Ыном, о равноправии речи не шло. Именно Ромм первым отправился в уединенное королевство – ему, техническому специалисту, дали рабочую визу, именно Ромм включился в деятельность только зарождавшегося тогда секретного, полулегального рынка технических разработок – сначала чуть ли не как иностранный диверсант, а потом уже как признанный руководитель революционного сектора прикладных технологий на службе чучхе. Ромм тоже был студентом Аростеги, учился старше курсом и легко склонил Эрве принять участие в его проекте создания собственной маленькой империи в составе северокорейской империи. А Эрве в свою очередь помог ему завербовать и супругов-философов, ведь их размышления о консьюмеризме и политике так красиво переплетались с ретрорадикализмом уединенного королевства.

Теперь Эрве понял, что в самом деле допустил ошибку, и даже не одну. Как ни мучительно это признавать, но он боялся рассказать Ромму о художественном проекте, который они задумали вместе с Чейз, о том, что отправлял ей файлы, а Чейз распечатывала на 3D-принтере части мнимого искалеченного тела Селестины. Таким образом, у Чейз в Торонто, в ее чердачной мастерской, были доказательства того, что Селестина Аростеги жива, что на обличительных фото не части ее тела, а лишь биопластиковые муляжи, подделка, изготовленная командой специалистов по спецэффектам, чтобы инсценировать жуткое убийство с последующей разделкой трупа.

– Я просто хотел напомнить о себе, о наших беззаботных сексуальных играх с Аростеги, чтоб не потерять с ней связь, – оправдывался Эрве. – Чейз впала в депрессию, и я подумал: нужно ее как-то встряхнуть, вывести из этого состояния. Она заявила, что зря я заставил ее есть ампутированную грудь мадам А., что полиция в конце концов обнаружит образцы и ее ДНК. И тут, увы, не поспоришь. Когда мы решали, как поступить с остатками груди, как представить полиции убедительные доказательства убийства и последующего поедания трупа, мы не подумали, что в слюне тоже содержится ДНК.

– Насколько нестабильно, по-твоему, ее состояние?

– Дома у Ройфе вообще неспокойно. Там сейчас живет друг нашей канадки, журналист, готовит материал. И скоро может найти такой материал, о котором и не подозревал. Чейз, например, в состоянии фуги, как она это называет, калечит сама себя – отщипывает кусочки кожи и ест. Понимаю, говорит, что это какой-то пошлый спектакль, но поделать с собой ничего не могу. Отец Чейз показал этому американскому дружку нашей канадки, что делает Чейз. Его зовут Натан Мэт. Обычно пишет на медицинские темы.

Ромм помолчал, потом сказал:

– Надо бы тебе съездить в Торонто, проведать Чейз Ройфе. Оценишь ситуацию на месте. Любую помощь, если понадобится, мы окажем.

– Ага, – согласился Эрве. – Да, пожалуй, это произведет необходимый очистительный эффект. Моя поездка будет финансироваться из обычного источника?

Чтобы получить средства из фондов, выделяемых Вертегаалу на его разработки, требовалось совершить ряд сложных операций: сначала выписывалось платежное поручение для банка “Голомт” в Улан-Баторе – в тугриках, монгольской валюте, затем производились многочисленные переводы из одной валюты в другую, трансферты, пока наконец в банке “Креди Агриколь” (бывшем спонсоре победителей “Тур де Франс”), в филиале на набережной Поля Думера, на коммерческом счету компании Trois Médecins Français[41], принадлежавшей Эрве, не возникал депозит (в евро или долларах, в зависимости от обстоятельств) – нужно ведь было скрыть, что первоначально эти деньги были корейскими вонами.

Ромм в окошке скайпа открыл рот, хотел что-то сказать, но внезапно завис, замер, как компьютерная картинка, а потом осыпался дождем сверкающих пикселей. После многозначительной паузы окошко скайпа тоже схлопнулось, и на мгновение посреди вихревой туманности Андромеды, изображенной на стандартных обоях рабочего стола операционной системы Mac OS X (кодовое имя “Лев”), образовалась квадратная черная дыра. (В последнее время Эрве не устанавливал персональные обои – из соображений секретности; раньше на рабочем столе красовались фотографии симпатяги Colnago.) Тупо уставившийся в очередную черную дыру, возникшую во Вселенной, Эрве почувствовал себя младенцем, которому жестоко обрезали пуповину, и даже усомнился на мгновение, что говорил с настоящим Роммом Вертегаалом.

Примечания

1

Ни единого су (фр.).

2

И я тебя (фр.).

3

Как обычно (фр.).

4

Прекрасная славянка (фр.).

5

Розовая лента – символ движения “Вместе против рака груди”.

6

Исключительно (фр.).

7

“Капитал” (нем.).

8

Со вспышкой (нем.).

9

Ничего не было (фр.).

10

И я тебя (фр.).

11

Синдром дефицита внимания и гиперактивности.

12

Паспорт (нидерл.).

13

Гэнкан – в японских домах и квартирах зона у входной двери, комбинация крыльца и прихожей, где снимают обувь.

14

Иностранец.

15

Цифровой (фр.).

16

“Цифровой” по-английски – digital, от digit – “цифра”. Другое значение слова digit – “палец”.

17

Префект полиции (фр.).

18

Мсье префект (фр.).

19

Нож для тунца.

20

Éсоle Normale Supérieure — букв. Высшая нормальная школа (фр.), педагогический институт в Париже, знаменитый высоким уровнем образования и требований к абитуриентам.

21

Вне категории (фр.).

22

В самом деле? Речь идет о серьезном заболевании? (фр.)

23

В стиле Аростеги (фр.).

24

Не правда ли? (фр.)

25

“Опасные связи” (фр.).

26

“Шизо и языки” (фр.).

27

Список лауреатов (фр.).

28

Блокнот журналиста (фр.).

29

По-мексикански (фр.).

30

Cinéma verité, в дословном переводе “правдивое кино” (фр.), – экспериментальное направление, возникшее во французском кинематографе конца 1950-х – начала 1960-х годов, характеризующееся стремлением режиссера правдиво отражать реальность.

31

Шизофреник (фр.).

32

“Я тебя люблю… я тебя тоже нет” (фр.).

33

В названии песни обыграна фраза Сальвадора Дали: “Пикассо – испанец, я тоже. Пикассо – гений, я тоже. Пикассо – коммунист, я – тоже нет”.

34

Кто вы? (фр.).

35

Смерть Селестины (фр.).

36

Селестина умерла (фр.).

37

Фотографии для мсье Вернье (фр.).

38

Деле Аростеги (фр.).

39

Village (англ.) – деревня.

40

Привет (фр.).

41

“Три французских доктора” (фр.).

Content

Дэвид Кроненберг
Употреблено

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания