Робин Уотерфилд

ГИПНОЗ. Скрытые глубины

История открытия и применения

«Раскройте мир в мимолетной игре света».

Робин Уотерфилд

«Животный магнетизм — самое значительное из когда-либо сделанных открытий, даже несмотря на то, что он породил больше загадок, чем ответов».

Артур Шопенгауэр, «Собрание сочинений», т. IV

«Месмеризм — это слишком вульгарный вздор, чтобы можно было говорить о нем серьезно. Мы рассматриваем его пособников как шарлатанов и обманщиков. Их следует с улюлюканьем прогонять из сообщества профессионалов».

Томас Уэйкли, первый редактор «Ланцета»

«Все подобные науки ведут свое происхождение от магии и суеверий, но в отличие от гипноза ни одна из них не замедлила избавиться от столь дурной связи со своим источником».

Кларк Халл, «Гипноз и внушаемость»

От автора

Как это обычно бывает, у меня накопилось немало обязательств по ходу работы над книгой. И прежде всего я должен выразить признательность Руперту Хифу и Питеру Маршаллу, которые были вдохновителями проекта. Эту книгу можно назвать по-настоящему корнуэльской, так как написана она в основном во время незабываемого двухлетнего пребывания на мысе Лизард. Красота этих мест так естественна, так давно и глубоко укоренилась во мне, что нелегко понять, кого еще, кроме моих великодушных родителей, следовало бы за это благодарить. Я признателен Джереми Треватэну, который был весьма радушным редактором и поддерживал меня в Лондоне, и Тони Бикфорду, который заслуживает титула «патрона искусств». Том Белл — настоящий образец для будущих врачей, в арсенал которых будет входить гипноз — был крайне щедр на время и советы. Я весьма признателен за помощь моему другу, библиофилу Роберту Темплу, который предоставил мне возможность провести изыскания в его великолепном собрании работ девятнадцатого столетия по гипнозу. Как всегда благодарю Ричарда Ли за его постоянную готовность делиться обширными познаниями в области изысканной литературы. Саймон Андерсон Джоунс и Чарльз Дрейзин обратили мое внимание на ряд фильмов, а Саймон даже одолжил для просмотра целую гору видеозаписей. Брайен Ланкастер оказался превосходным, просто профессиональным читателем и внес много ценных предложений. Мелвин Гравитц и Дэвид Шпигель любезно выслали мне копии статей, снабдив их рекомендациями по дополнительному изучению истории болезни Дэвида, а Меган Керр раскопала несколько интересных прецедентов из американской судебной практики. Благодарю Бернарда Карра за направление в библиотеку Общества исследований психических явлений. Невозможно перечислить всех тех, с кем мне довелось беседовать, но я бы хотел вспомнить Рона Александера (Сонливого Сэма), Тома Белла, Салли Гилберт и Дениса Мура за предоставленное время. Кроме того, я обязан многим людям за полный пансион во время моих исследовательских поездок по Лондону и Штатам: и здесь я упомяну Мартина Бакли и Пенни Лоуренс, Стеллу Томашевич и Юргена Квика, Рода Торна, особенно Майкла Брауна с Сильвией Кенник Браун, не забывая Эмили Ченг Ли. Семье я обязан настолько, что не хватит места для перечисления всех ее заслуг: от знания древнееврейского моего сына Юлиана до глубины чувств и красоты моей супруги Ингрид Готшалк.

Предисловие

Год 1784. Тускло освещенный салон особняка одного из зажиточных кварталов Парижа. Председательствует высокий, полноватый мужчина в пурпурном плаще с кружевной отделкой, расшитом оккультными символами. Стены комнаты украшены магическими знаками, окна занавешены плотными бархатными шторами, и лишь случайный солнечный луч может коснуться устланного толстыми коврами пола, а уличные звуки и вовсе не способны проникнуть через эти стены. Из соседнего помещения доносится тихая мелодия фортепьяно. Вы и еще несколько парижан сидите вокруг большой неглубокой крытой емкости, — всего их в комнате четыре штуки: три для богатых и одна для бедных. Однако бедняков здесь немного — им некогда увлекаться модной наукой. Крышку емкости пронизывают металлические прутья, изогнутые под прямым углом. Они настолько подвижны, что сидящий рядом на стуле человек может с легкостью ухватиться за свободный конец прута или прикрепить его с помощью специальной веревки к больному месту. Из объяснения, которое вы получаете, следует, что прутья погружены в специальные склянки с намагниченной водой, а склянки, в свою очередь, стоят в воде, содержащей железные опилки. Управляет всеми этими приспособлениями маг и волшебник по имени Франц Антон Месмер. Образ волшебника дополняет палочка с металлическим наконечником, которую Месмер повсюду носит с собой. Он называет емкости словом «baquet» (что в переводе с французского означает просто «чан», «бак») и уверен в том, что с их помощью при непосредственном участии специально обученного целителя (имеется в виду, конечно, сам Месмер) можно восстановить равновесие магнитного потока, пронизывающего всю Вселенную и дающего жизнь любому существу. Нарушение целостности этого потока, по его мнению, и приводит к утрате здоровья. Клиенты ухватываются за прутья и молчаливо ждут. Атмосфера постепенно накаляется. Время от времени Месмер или один из его ассистентов прохаживается по комнате. Неожиданно его внимание привлекает сидящая рядом с вами женщина, он совершает руками в воздухе за ее спиной какие-то пассы, затем указывает палочкой, и дама вдруг начинает биться в конвульсиях. Ее тело содрогается, дыхание становится неровным и прерывистым, лицо и шея краснеют. В конце концов женщина медленно оседает на пол, откашливая мокроту. Невозмутимые ассистенты уносят ее в соседнюю комнату, вы замечаете, что пол там устлан матрасами, а стены задрапированы мягкой шелковой тканью. Вслед за женщиной уходит и Месмер; он должен убедиться, что пациентка действительно находится на пути к выздоровлению.

Год 1850. Вы находитесь в удобно обставленной гостиной преуспевающего врача-самоучки. Он усаживает вас на стул с прямой спинкой и ставит напротив другой такой же. Если вы — женщина, то точно пришли не одна, и, садясь, он деликатно сдвигает свои коленки в сторону, если же вы — мужчина, то его колени помещаются строго между вашими. Он располагается неприлично близко, ощущение комфорта пропадает, но ведь вы пришли сюда по собственной воле, для месмеризации, так что терпите. Врач мягко просит вас расслабиться и говорит, что вам нечего бояться. Затем наступает тишина. Он выполняет несколько пробных пассов над вашими руками, медленно проводя ладонями от запястий к кончикам пальцев, не прикасаясь, но так близко к коже, что можно почувствовать тепло его рук. К своему удивлению через какое-то время вы начинаете чувствовать легкую прохладу и пощипывание. Удовлетворенный результатом «врач» берет вашу правую руку в свою левую, а вашу левую — в свою правую так, чтобы сжать подушечки ваших больших пальцев, и просит неотрывно смотреть ему в один глаз. Он тоже смотрит вам в глаза, не моргая, несколько минут, и вы чувствуете, как он сосредоточивает свою волю с какой-то непонятной целью. Ваше тело наполняется необычным ощущением тяжести, вас клонит в сон. Не говоря ни слова, «врач» начинает руками делать пассы над вашим лбом, глазами, в направлении шеи. Ваши веки становятся чересчур тяжелыми… и это последнее, что вы запомните отчетливо.

5 мая 2000 года. Я нахожусь в хирургической клинике Тома Белла, который в настоящий момент претендует на пост председателя Британского Общества Использования Гипноза в Медицинских Целях. Он врач общей практики из Оукхэмптона, применяющий гипнотерапию. Обстановка его кабинета вызывает ощущение уюта и не оставляет места сомнениям в профессионализме врача: на подоконнике разложены внушительные тома по медицине, на стенах рядом с семейными фотографиями соседствуют светлые репродукции Гилберта Стера. Комната светлая и солнечная, и пение птиц за окном никак не вяжется со звуками обычной медицинской суеты, доносящимися из коридора. В отличие от соблюдения полной тишины сеансов гипноза восемнадцатого и девятнадцатого веков Том в ходе процедуры постоянно разговаривает, вставляя ключевые слова и фразы, убеждающие меня в том, что я спокоен, расслаблен и владею собой. Голос у него тихий, но властный; и я замечаю, что он практически не использует запрещающие слова «нет» и «нельзя», находя им позитивную замену. Добившись того, что я закрываю глаза, он проводит стандартное упражнение по релаксации, применяемое в йоге, актерском мастерстве и при подготовке к родам. В результате все мышцы моего тела последовательно расслабляются — от кончиков пальцев ног до макушки. Сразу после этого (расслабляться мне не удавалось и в лучшие времена, тем более это необычно сейчас: ведь мои мысли были сосредоточены на том, чтобы не упустить ничего из техники погружения и поместить все происходящее в будущую книгу) Том, завершая данную фазу, внушает мне приятную тяжесть век, да так, что я не могу их разомкнуть. Затем он погружает меня в транс, предложив представить доску, на которой рука выписывает цифры от ста в обратном порядке так, что цифры становятся все бледней до тех пор, пока не исчезают совсем. После того как Том внушил мне, что к моему указательному пальцу на бечевке привязан шарик, наполненный гелием, я почувствовал отчетливый рывок вверх, и постепенно, по ходу продолжения внушения, моя рука без усилий медленно поднялась и повисла в воздухе на уровне плеча. Но поскольку это было лишь только пробным испытанием, все быстро закончилось без внушения терапевтических установок, если не считать за таковые мысль о том, что теперь я смогу почувствовать рывок в пальце, когда захочу, и использовать это в качестве запуска погружения в расслабленное и умиротворенное состояние усилием мысли. Моя рука снова опустилась на колено, и я по мере обратного отсчета вышел из транса.

Последний из описанных случаев взят из моего собственного опыта. Второй пример заимствован из книги «Практическое пособие месмериста с инструкциями по применению месмеризма в лечении болезней и методами воспроизведения месмерических феноменов, предназначенное для бытового использования и обучения начинающих», написанной Джорджем Бартом и опубликованной в 1851 году, а первый основан на рассказах очевидцев практики Месмера. Все три описания показывают, что со времени открытия гипноза в конце XVIII столетия методы введения в транс постоянно менялись.

Эта книга рассказывает историю гипнотизма — практики, вызывавшей как чрезмерное восхваление, так и самую едкую критику, по крайней мере, на протяжении последних двухсот лет.

Я не являюсь ни практикующим гипнотизером, ни гипнотерапевтом, а также ни врачом и ни ученым-психологом. Моя книга — повествование о некоем явлении, которое заслуживает гораздо большего внимания врачей, чем ему уделяется в настоящий момент, даже если все, что о нем сообщалось прежде, наполовину правда. Это нечто предлагает щадящий неинвазивный метод лечения огромного количества заболеваний, совершенно не востребованный в медицине. И зачастую это нечто помогает справиться с глубоко скрытыми причинами болезни, тогда как традиционная медицинская практика имеет дело лишь с очевидными симптомами. Приведем один драматический пример исцеления гипнозом, подробно описанный и вполне достоверный, ибо относится он к недавнему времени; в начале 1950-х годов об этом случае кричали все газеты.

В 1951 году молодому доктору Альберту Мейсону представили больного с тяжелой формой ихтиоза[1], наследственного заболевания, при котором у человека снижено количество потовых и сальных желез в сравнении с нормой, и его кожа становится от этого сухой и чешуйчатой. В данном случае тело пациента, шестнадцатилетнего мальчика, было прямо-таки покрыто толстым, черным, зловонным, твердым слоем ороговевшей кожи, которая местами потрескалась, и сквозь трещины просачивалась сукровица. Он пребывал в таком состоянии с младенчества, и традиционная медицина была бессильна. Его дважды подвергали операции по пересадке, однако каждый раз новая кожа становилась такой же, как и остальные участки тела. Доктор Мейсон, похоже, и не подозревал, что гипноз не показан к лечению врожденных патологий, поэтому и предложил попробовать этот метод. Он загипнотизировал мальчика на глазах у дюжины скептически настроенных докторов в госпитале Ист Гринстеда в Сассексе и внушил пациенту, что его левая рука очистится. Через пять дней почерневшая «чешуя» стала шелушиться и отваливаться, открывая под собой розовую, но во всех отношениях нормальную кожу. В течение десяти дней рука очистилась. Тогда Мейсон поработал с другими частями тела, достигнув тех же поразительных результатов; эффект оценивался в диапазоне от хорошего до отличного. Затем мальчика обучили самогипнозу, чтобы он смог поддерживать достигнутое. Случай был описан с типичной для многих медицинских статей лаконичностью в бастионе традиционной медицины «Британском медицинском журнале» за 1952 год, а еще три года спустя Мейсон написал следующую статью, в которой сообщалось о стабильности улучшения.

Но все-таки в настоящее время вопрос о том, можно ли гипнозом лечить и органические или системные заболевания, а не только психосоматические, остается яблоком раздора. Хотя об успешном применении гипноза при лечении психосоматических заболеваний существует такое количество сообщений, что в них можно утонуть. Поэтому давайте сделаем скептические предположения. Допустим, что у пациента Мейсона произошла спонтанная ремиссия, т. е. улучшение наступило само собой — как на самом деле иногда случается у подростков, которые заболели ихтиозом в раннем детстве. Тем не менее нельзя не признать следующее: во-первых, Мейсон весьма быстро добился больших положительных результатов; во-вторых, традиционная медицина сделала все, что могла, но безуспешно. Таким образом, гипноз может стать мощным оружием в арсенале врача, и этому методу следует как можно быстрее дать широкое применение.

Как это нередко бывает, в вопросе гипноза наука отстала от времени. Множество обыкновенных людей, подобных вам или мне, уверены в том, что гипнотерапия работает (как и некоторые другие так называемые альтернативные методики). Почти каждый знает кого-нибудь, кто посещал гипнотерапевта, например, по поводу пристрастия к никотину. Многие видели в жизни или по телевизору ошеломляющие эффекты, производимые эстрадными[2] гипнотизерами, такими, как Пол Мак-Кенна, и нисколько не сомневаются, что там имело место нечто реальное, хотя, на первый взгляд, и необъяснимое. Эту реальность и исследует данная книга. Прошлое гипнотизма увлекательно само по себе, однако оно может оказать весьма существенное влияние и на нас, и на наше будущее.

Введение

Гипнотизм — предмет чрезвычайно увлекательный; в его истории полно чудаков и оригиналов (реальных и вымышленных), много странных и удивительных событий и фактов. Его изучение проведет нас от периода упадка многочисленных вариантов альтернативной медицины до передовых рубежей экспериментальной науки, от эстрадных представлений к лечебной практике. Поразительно, но все это в полной мере воплотилось в жизни и трудах Франца Антона Месмера, с самого начала истории современного гипноза. Мы столкнемся со сказками о чудесных исцелениях и с научными фактами официальной науки (которые мало кого волнуют), мы встретим литературных героев и прославленных людей, реальных, как Месмер, именем которого было названо новое направление в искусстве врачевания, и на чьих трудах дружно спекулировали в политической риторике времен Французской революции. Встретим таких, как Эмиль Куэ, знаменитый высказыванием: «Каждый день я становлюсь все лучше всеми возможными способами во всех отношениях»; как Фрейд, который в начале своей практики широко, хотя и не совсем успешно, применял гипноз; как Свенгали, герой романа Жоржа дю Морье «Трилби» (1894), дьявольски влиявший на простодушную, но честолюбивую Трилби О’Ферралл (Свенгали со своей остроконечной бородкой и черными немигающими глазами стал героем множества фильмов и породил целый сонм литературных двойников); как Григорий Распутин, безумный монах[3] из России;

Милтон Эриксон, вероятно, самый известный современный гипнотерапевт, который мог бы загипнотизировать человека одним лишь пожатием руки, или постукиванием по столу, или своеобразным изменением интонации голоса. А знаете ли вы, что фильм Джеймса Дина «Бунтовщик без причины» (1955) был основан на материалах одного учебника по медицине, в котором под тем же названием была описана история болезни одного преступника-психопата и его полное выздоровление с помощью гипноза? Знаете ли вы, что Рахманинов через гипноз был выведен из депрессии и так называемого застоя композиторов? Что Сталин, вероятно, почувствовал власть гипнотизма (как тщательно были срежиссированы его редкие выступления, какова была его манера речи — ритмическая, изобилующая повторениями!) и в 1948 году запретил практиковать его в СССР?

Книга посвящена истории гипноза в западных странах. Я не рассматривал никаких аналогичных искусств Востока, практикуемых, например, индийскими факирами. Одного «западного» материала так много, что хватило бы на куда более толстую книгу, чем эта. Кроме того, во многих случаях было бы весьма проблематично отнести восточные методики к гипнозу, а иногда имеет место очевидное влияние Запада на Восток. Так, например, один буклет по методам индийского гипноза, который мне довелось видеть, содержал инструкции, знакомые каждому гипнотерапевту. А поскольку западное происхождение этих методов не вызывает сомнений, — ведь можно проследить их историю, — то очевидно, что индийское пособие было написано как подражание западной практике.

Помимо рассказа об истории открытия гипноза и о людях, которые внесли вклад в развитие представлений о нем, в книге будут затронуты еще две дополнительные темы. Первая касается того, что нового мы можем узнать с помощью гипноза о силе и скрытых возможностях нашего мозга. А вторая — в какой мере техники гипноза усваиваются и отражаются в повседневной культуре. В рамках последней я намерен рассмотреть не только вопросы типа «могут ли производители рекламы нас гипнотизировать», но также и то, что, кажется, в любую эпоху в отношении к феномену гипноза отражались и интересы, и предубеждения тех лет. Например, со времен Месмера до середины девятнадцатого столетия прикладная наука была еще слишком молода и испытывала нервозность по поводу своих ограниченных возможностей, поэтому набирающий силу медицинский истэблишмент, озабоченный своим стремлением оправдать кредит доверия, особенно яростно нападал на Месмера и его последователей. И, наоборот, в периоды роста протестов против технизицма (как в эпоху раннего романтизма) или сциентизма (как сегодня) гипноз ставится в центре внимания «революционной партии». Ближе ко второй половине девятнадцатого столетия произошло столкновение двух противоположных точек зрения на феномен гипноза — точки зрения оккультистов и приверженцев паранормальной парадигмы, с одной стороны, и ученых и практиков — с другой. Именно в это время месмеристы объединились по общим вопросам с протестантами против католиков, поскольку первые в отличие от вторых были склонны приветствовать научный прогресс как своего рода божественное откровение. Месмеристы примкнули также к реформаторам и в других областях знаний. Для последователей идей Французской революции сам Месмер стал чем-то вроде иконы, а вот в Англии девятнадцатого столетия на его учение смотрели, в основном, как на орудие вторжения рабочего класса в медицину, которая являлась, конечно, привилегией людей состоятельных и образованных.

Я не ставил перед собой цели развеять заблуждения о гипнозе. В книге одинаково представлены взгляды тех, кто не верит в гипноз, и мнения его адептов. Принимая существование гипноза как данность, я постараюсь дать ему беспристрастную оценку, рассказать о том, чего можно и чего нельзя добиться с его помощью, особенно в медицине и психотерапии, о возможности применения гипноза в будущем, его истории и некоторых разновидностях. К сожалению, у большинства людей гипноз ассоциируется с чем-то вроде помешательства (то ли потому, что они введены в заблуждение распространенными слухами, то ли по причине принадлежности к убежденным рационалистам). И поэтому одной из важных задач для меня стало доказать, что это не так, что гипноз имеет весьма многочисленные показания к применению (особенно в терапии) и что такой оценке следовало бы получить более широкое распространение.

Но почему же люди думают, что не существует такой вещи, как гипноз? Ведь мы же видели человека, который под гипнозом погружает руку в ледяную воду и не чувствует при этом никакого дискомфорта, ибо ему сказано, что вода теплая, и, наоборот, его лицо искажается от боли при погружении в теплую воду, когда ему внушили, что она холодна как лед. Человек будет танцевать с Мэрлин Монро или вдыхать аромат невиданных цветов, которыми якобы наполнено помещение. Он может припомнить давно забытые события далекого детства и вновь пережить их под гипнозом. В медицине гипнотерапевты добились поразительных результатов при лечении разнообразных болезней и даже проводили хирургические операции различной степени сложности на загипнотизированных пациентах без применения наркоза.

Эти и другие явления, которые будут описаны на страницах данной книги, в полной мере доказывают торжество духа над материей. Но здесь-то и кроется проблема. Ибо существует категория людей — академические ученые в первую очередь, — которые не верят в существование непосредственно действующей силы мысли. Они полагают, что такая вера наивна и все на самом деле можно объяснить как-то иначе. В философии их называют позитивистами[4], а в психологии — бихевиористами[5]. Сила мысли для них — некий «бог из машины»[6], где машина — наше тело. Относительно гипнотических эффектов позитивисты придерживаются такого мнения: гипнотизируемые люди — индивиды с высокой внушаемостью, испытывающие тревогу по поводу того, как бы в них не разочаровались, и играющие роль в соответствии с их собственными представлениями о той модели поведения, которого от них ожидают, откликаясь даже на невольные намеки гипнотизера.

Частично причины такого недоверия заключаются в том, что с самого начала сторонники гипноза приписывали ему фантастические возможности. Так, например, в девятнадцатом веке часто можно было встретить следующее утверждение: индивид с подходящей восприимчивостью под гипнозом способен направлять свой дух куда угодно и таким образом провидеть события. А в наше время описывают случаи вспоминания загипнотизированными людьми своей прошлой жизни, как полагают, путем возврата в детство, затем во внутриутробное состояние, зачатие и далее… в первобытное голубое куда-то там. Это лишь два крайних примера, однако многие практикующие гипнотизеры виновны в распространении пусть и не настолько радикальной, но не менее соблазнительной рекламы своего любимого искусства. Следствием подобных высказываний является неадекватная реакция окружающих, и чрезмерно скептически настроенные исследователи выплескивают вместе с водой и ребенка, отвергая одновременно и столь необыкновенные заявления, и сам феномен гипноза. Большая наука несправедлива к гипнозу, она поместила его на задворки, где о нем можно преспокойно забыть и оставить на потеху любителям, что опять-таки снижает доверие к нему ученых.

Один из главных доводов в пользу того, как важно знать историю гипноза, и на котором следует остановиться подробней, касается неотъемлемого качества человеческой природы — «внушаемости». Это слово часто воспринимается с негативным оттенком, как если бы оно означало «разрешение на использование себя в чьих-то целях», но это такое свойство, без которого нам не обойтись. Никто не может постоянно действовать в одиночку, не прислушиваясь к мнению других людей. Иначе мы никогда не смогли бы поддерживать отношения с семьей и друзьями. Внушаемость ведь тесно связана с другими человеческими качествами, например, с воображением, эмпатией[7] и вообще с чувствами. Тесты показывают, что самыми лучшими объектами для гипноза являются люди с живым воображением, способные представить себя в любой ситуации или «влезть в шкуру» другого человека.

Существует много хороших книг по гипнозу, но большинству из них присущ излишний академизм или, напротив, маргинализм. Тогда как рассмотрение данного предмета должно быть более доступным, особенно теперь, с учетом возрастающего интереса публики к этому вопросу. Исторический подход, предпринятый в этой книге, дает читателю общий обзор предмета во всех его проявлениях. К настоящему моменту представление о гипнозе из-за дефицита информации «обросло» мифами и заблуждениями. Вот наиболее распространенные из них:

1. Находясь под гипнозом, вы спите.

2. Под гипнозом вы находитесь в бессознательном состоянии.

3. Людей с сильной волей нельзя загипнотизировать в отличие от слабовольных.

4. Во время гипноза гипнотизер подавляет легковерных людей и манипулирует ими.

5. Гипноз — это мистическая и магическая сила.

6. Гипнотизер может заставить загипнотизированных людей совершать аморальные и противоправные действия во время гипноза.

7. Люди могут быть загипнотизированы на большом расстоянии: по телефону или посредством телевидения.

8. Человек может оставаться в гипнотическом трансе очень долго, возможно, всю жизнь.

9. Людей может пробудить от гипноза только тот, кто их загипнотизировал. А что будет, если этот человек, оставив их под гипнозом, уйдет или вдруг умрет от разрыва сердца?

10. Гипноз может вылечить почти любую болезнь.

11. Гипноз опасен: он может вызвать побочные эффекты — от головной боли до психоза.

12. Гипноз — это антихристианское явление. Это дело рук дьявола, и во время гипноза дьявол может овладеть вашей душой.

13. Гипноз, особенно самогипноз — то же самое, что и медитация.

14. Под гипнозом люди могут очень точно вспомнить события, которые случились раньше в этой их жизни или в предыдущих.

15. Под гипнозом человек владеет паранормальными, сверхъестественными силами и способностями.

16. Под гипнозом людей можно заставить говорить правду.

Многие из перечисленных опасений и фантазий, связанных с гипнозом, рассеются после того, как суть явления будет должным образом объяснена и воспринята. И хотя книга рассказывает, прежде всего, об истории гипноза, на ее страницах вы сможете найти и разъяснения, касающиеся этого феномена. И к концу повествования каждое из приведенных выше заявлений окажется прямо или косвенно опровергнутым. Жаль, что гипноз в нашем сознании сопряжен с таким количеством страхов: ведь на самом деле он является безопасной формой терапии огромного числа заболеваний и расстройств, гораздо более безопасной, чем медикаментозное или хирургическое вмешательства, часто практикуемые на Западе.

Прежде всего, нам потребуется рабочее определение гипноза. К сожалению, не существует непротиворечивой формулировки, принятой всеми без исключения экспертами в данной области. Здесь мы дадим лишь беглый обзор попыток описания гипноза: магнетизм (де Пюисегюр); моноидеизм (Брейд); особая форма сна (Льебо, Фогт); состояние пассивной внушаемости с выборочным вниманием и сниженной способностью к планированию своих действий (Бернгейм, Гаульд); истерия (Шарко); форма диссоциации (Жане, Майерс, Джеймс, Сидис, Принс, Хилгард); состояние влюбленности, возможно, Эдипово, в своего врача (Фрейд, Ференци); состояние торможения между сном и бодрствованием (Павлов); ничего, кроме мотивации к решению задач (ранний Барбер); ничего, кроме воображаемого ответа на внушаемые тесты (поздний Барбер); ролевая фантазия, обусловленная целью (Уайт, Спанос, Сарбин и Куэ); активация системы скрытой памяти (Шпигель).

Столкнувшись с такой путаницей в определениях, приходится признать, что в области гипноза все весьма противоречиво. Существует множество теорий, объясняющих феномен с точки зрения, например, психологии, неврологии, а возникновение теорий, в свою очередь, связано с подходами, применяемыми теми или иными исследователями (бихевиористский подход, оккультный и другие). Другими словами, никто на самом деле не знает, что такое гипноз. Отчасти именно поэтому иногда кажется, будто данного предмета не существует вовсе. Разумеется, все вышеперечисленные определения могут оказаться неправильными или, наоборот, правильными, но лишь отчасти.

Я не являюсь достаточно квалифицированным специалистом, чтобы в завершение сей чехарды добавить еще одно новое определение гипноза. При написании книги меня больше интересовали не определения, а феноменология предмета. Феноменология — это описательный подход к некоторой области человеческого знания, предпринятый для того, чтобы мало-мальски разобраться в изучаемом предмете. То есть, с нашей точки зрения, не имеет значения, существует ли такая вещь, как гипнотическое состояние, отличающееся от других состояний сознания. Важно только одно — происходит необычное «нечто», следы которого мы обнаруживаем в истории, и в результате действия этого «нечто» люди приобретают разнообразный опыт, в том числе и избавляются от болезней или психических расстройств. Таким образом, гипноз следовало бы признать, прежде всего, мощным средством воздействия, работающим с подсознанием и воображением человека. В любом случае, в своей книге я буду использовать термины «гипноз» и «гипнотизм» в том значении, которое в них вкладывают специалисты, независимо от того, подразумевают ли они «релаксацию и внушаемость» или «специфическое измененное состояние сознания».

Феноменологическая модель, которую я использую в книге, заключается в следующем. Гипнотизм или гипноз — это намеренное введение одним человеком другого человека или группы людей в состояние транса или содействие этому. Состояние транса, коротко, — это когда у человека снижается обычная для него способность ориентировки в реальности, то есть начинают стираться границы между внешним миром и внутренним миром мыслей, чувств, воспоминаний и представлений. Наступающее измененное состояние (или состояния) характеризуется пассивностью, отсутствием инициативы, снижением уровня критического мышления с вытекающей отсюда сниженной восприимчивостью ко всяким нелепым ситуациям («логика транса»). Индивид становится чувствителен к внушению и способен войти в требуемый образ; он отпускает собственное воображение на доселе немыслимую свободу, проигрывает фантазии и заново, очень ярко переживает давно минувшие события; он может осуществлять ранее не характерные для него умственные или физические достижения, изменять объем памяти и отношение к действительности и, в целом, стремится вести себя наиболее подходящим (по его мнению) образом для той роли, которую его просят исполнить.

Все эти феномены гипноза можно рассортировать по трем направлениям — восприятия, диссоциации[8] и внушаемости. Человек под гипнозом стремится полностью включиться в то, что он воспринимает, воображает или выдумывает, при этом он отстраняется от процесса обдумывания, оценки поступков и сравнения их с предшествующим опытом, что имело бы место в нормальном состоянии (так, например, поднятие руки может показаться непроизвольным, как будто она управляется кем-то другим). У индивида наблюдается рост уровня восприимчивости к знаковым требованиям окружения, вследствие чего человек подчиняется всем инструкциям гипнотизера. Здесь необходимо отметить, что субъект вовсе не отдает свою волю в распоряжение гипнотизера, а только приостанавливает на время критическое осмысление происходящего. Под гипнозом человек способен говорить и действовать, а, значит, он не просто спит или находится в бессознательном состоянии. Важно добавить, что участие индивида или индивидов в процессе может происходить только с их согласия (но это не равноценно фразе «индивид должен хотеть», ведь акта осознанного хотения может и не быть): нельзя загипнотизировать того, кто категорически не согласен быть загипнотизированным.

Предлагаемая мною модель одновременно достаточно широка и чересчур узка. Так, например, под нее подпадают проклятия, поскольку при этом происходит прямое намеренное воздействие на индивида. Но она исключает такие феномены, как колдовство, где околдованный человек не осознает, что подвергся преднамеренному воздействию. Как правило, исключительно в «примитивных» сообществах все неудачи относят на счет врагов, которые обязательно обладают способностью накладывать заклятья. В любом случае, если колдовство и имеет место, то оно никак не связано с гипнозом — жертва не предупреждается о времени наложения заклятья и отсутствует прямой контакт между колдуном и объектом колдовства. Эта модель также исключает трансовые состояния, возникающие при просмотре телевизионных программ или при езде на автомобиле («гипноз автомобилистов»). Думаю, что любой водитель когда-либо при размышлении о проделанном пути внезапно осознавал: «Я точно знаю, что проезжал через Ньюкасл, но ничего не помню о транспортных потоках, светофорах, окружных дорогах и т. д. Как же я это проделал?» Лично я не уверен, что по поводу приведенного примера вообще можно говорить о «впадении в транс», в противном случае слишком легко свести к таковому практически любое состояние нашего сознания. Означает ли моя сосредоточенность на написании этой книги то, что я в трансе? Говорить так значило бы злоупотреблять данным термином; в любом случае здесь нет гипноза, хотя бы по той причине, что нет гипнотизера (оператора).

Самогипноз получил свое название на совершенно законных основаниях: здесь один и тот же человек совершенно добровольно совмещает функции оператора и объекта воздействия. Именно двойственность выполняемой работы отличает самогипноз от грез наяву или состояния расслабленности. Таким образом, важно подчеркнуть, что отнюдь не все трансовые состояния тождественны состоянию пребывания под гипнозом. К сожалению, исторический подход к изложению фактов в данной книге не позволил мне подробно заняться вопросами самогипноза. С другой стороны, разве могу я или кто-то другой установить, применял ли к себе какой-нибудь древний египтянин гипноз или нет? Субъективный аспект самогипноза также выводит его за пределы моей книги.

Кроме того, обращаю ваше внимание на то, что в книге ничего не будет сказано о гипнозе животных. Многие люди уверены в том, что можно погрузить в гипнотическое состояние различных животных с помощью разнообразных методик, включающих в себя повторяющиеся стимулы (поглаживание, раскачивание туда-сюда), надавливание на определенные участки тела (чаще всего на брюшную область) или даже опрокидывание бедного создания вниз головой. Описано также несколько впечатляющих примеров, свидетельствующих об использовании самими животными чего-то подобного гипнозу. Так, Гордон Грайс в своей книге «Красные песочные часы: жизнь хищников» очень живописно рассказывает, как вполне определенные осы, называемые истребителями тарантулов, гипнотизируют свою жертву, тарантула, который в противном случае быстро бы с ними разделался. Однако у нас нет способа проверить, действительно ли паук был загипнотизирован. Достаточно ли у него разума для того, чтобы быть загипнотизированным в том смысле, который приложим и к человеку? Располагает ли хоть один вид животных такими силами, при выключении или, наоборот, концентрации которых повышается внушаемость? Я в этом сомневаюсь. Приписывать животным человеческие характеристики, основываясь исключительно на сходстве поведенческих реакций, — весьма распространенное заблуждение. Мы поступаем так даже с растениями. Когда вы касаетесь листьев мимозы (Mimosa pudica[9]), они сворачиваются, как бы стесняясь, но надо быть чересчур смелым для того, чтобы поверить, будто растение и впрямь стесняется. В животном царстве довольно часто встречается реакция, похожая на гипнотическое состояние: например, существо вдруг застывает на месте, притворяясь мертвым, чтобы обмануть врага. Мне кажется, базируясь только на сходстве внешнего проявления, нельзя постулировать существования у животных изощренной психологии, дающего нам право полагать, что их можно загипнотизировать. Тех, кто не согласен со мной и хочет узнать больше о гипнозе животных, отсылаю к книге Ференца Фельгюэзи «Гипноз животных и человека», где автор заявляет о том, что способен загипнотизировать представителя практически любого вида высших существ на нашей планете.

По ходу книги я коснусь некоторых феноменов, связанных с гипнозом, и методов погружения в транс, но основное внимание будет сосредоточено на том, что имеет отношение к сформулированной модели. Следует обратить внимание на одно из следствий такого подхода, оно играет важную роль в истории гипноза: гипнотизер описывается мной как оператор, а второй участник процесса — как объект. Другими словами, гипнотизер активен, а объект пассивен. И это не удивительно, ведь мы берем на себя пассивную роль, посещая врача или попадая в больницу. «Они же специалисты, — думаем мы. — Они нам скажут, что делать». Таким образом, когда мы говорим о воздействии воли гипнотизера на гипнотизируемого и о согласии последнего открыть собственный разум для внушения, мы имеем в виду именно такую пассивность. Согласитесь, степень воздействия оператора не так уж и велика, — по крайней мере, представление о гипнотизере как о дьявольском манипуляторе отвергается напрочь, но волевое неравенство между объектом и оператором действительно существует. Загипнотизированный индивид может выйти из транса в любой момент по своему желанию, но пока он под гипнозом, его разум «приоткрыт» для внушений (только в пределах нравственных и социальных принципов данного индивида). Именно это пассивное состояние внушаемости я и имею в виду, говоря о волевом неравенстве; объект реже, чем обычно, прибегает к свободе выбора, оставляя право принятия решения преимущественно за оператором.

О гипнозе можно сказать точно только то, что это не сон. Правда, слово происходит от греческого hypnos, означающего «сон», но применяется лишь постольку, поскольку сон является ближайшей аналогией гипнотического состояния среди известных нам ощущений. Однако между гипнозом и сном есть существенные различия, главное из которых состоит в том, что, несмотря на транс, ваши органы чувств воспринимают внешние воздействия, например, голос гипнотизера, и к тому же вы можете поддерживать связный разговор. Более того, вы настолько сконцентрированы на голосе оператора, что не отвлекаетесь на разную, обычно привлекательную, ерунду. И в этом смысле ваше состояние находится гораздо дальше от сна, чем обыкновенное бодрствование, и скорее сравнимо с повышенной бдительностью.

Чаще всего противоречия возникают при употреблении слова «гипнотизм». Практически в каждой прочтенной мною работе существует ссылка на шотландского врача Джеймса Брейда (James Braid), предложившего данный термин в книге «Нейрогипнология» («Neurypnology», 1843)[10]. Хотя и это и не совсем точно, ибо Брейд годом раньше уже использовал термин «гипнотический сон» в открытом письме к преподобному Хью Мак-Нэйлу 4 июня 1842 года. В этом письме он пытается защитить себя от обвинений в сатанизме, выдвинутых Мак-Нэйлом (без прямого указания фамилии Брейда), и провести различие между гипнозом и предшествовавшим ему животным магнетизмом, который, по его заявлению, основан на «бессмысленном предположении, не подтвержденном фактами». Там же Брейд дополнительно описывает «оцепенение», в котором оказывается индивид, как «гипнотический сон».

Но хотя именно Брейд популяризовал «гипнотизм» в англоговорящем мире и, по всей видимости, придумал его вполне самостоятельно, сам термин появился на тридцать пять лет раньше во Франции и стал излюбленным выражением одного французского писателя Этьена Феликса д’Энэн де Кувиллер (1755–1841), классического месмериста, издававшего в 1820–23 годах популярный журнал «Успехи животного магнетизма». Позже, когда гипнотизм стал больше ассоциироваться не со сном, а с помешательством, Брейд пожалел о введенном обозначении. Тогда он выдумал еще один термин — «моно-идеизм», которым никто никогда не пользовался. По той же причине, раз гипноз не является формой сна, некорректно говорить о выходе из транса как о «пробуждении»; такое употребление свойственно всем эстрадным гипнотизерам и их литературным двойникам. Некоторые современные специалисты предпочитают термин «дегипнотизация», но готов побиться об заклад, что и он тоже не приживется.

История гипнотизма похожа на приключенческий роман. Среди всех видов живых существ только мы, люди, наделены любознательностью. Мы взбираемся на горные вершины, исследуем глубины космоса и океанов, расщепляем атом, подстрекаемые одной только мыслью: «Что же из этого получится?», а потом нам приходится отвечать за результаты своих действий. Зато в моменты опасности мы загоняем любознательность поглубже, рискуя погрузиться в болото застоя, или предпринимаем безуспешную попытку обратить время вспять. На протяжении многих лет гипноз был основным методом исследования глубин разума, остается он таким и теперь, поскольку о некоторых механизмах собственных психической деятельности и рассудка мы знаем, увы, до сих пор меньше, чем о строении и движении Луны. Итак, не желая прослыть дешевым балаганным гипнотизером, — надеюсь, ваши веки еще не отяжелели, — хочу пригласить вас в занимательное путешествие по истории гипноза.

ГИПНОЗ: РЕАЛЬНОСТЬ И ВЫМЫСЕЛ

Если призадуматься, покажется весьма странным такой факт: от нескольких хорошо подобранных слов многие из нас (возможно, почти все) впадают в похожее на сон состояние и способны при этом на необычные умственные и физические достижения. Такая вот диковинка — напоминание об экстраординарных резервах и способностях человеческого мозга. Мне бы хотелось, чтобы читатель постоянно помнил: каждый из нас представляет собой гораздо больше, чем думает, и способен на большее, чем себе представляет. В книге подобного размера некоторые факты, касающиеся гипноза, от слишком частого повторения начнут казаться обыденными, не будучи таковыми на самом деле. И поскольку необычные феномены гипноза связаны с работой человеческого мозга, следовательно, мозг — ваш и мой — экстраординарен сам по себе.

Хотя моя главная цель — рассказать о гипнозе с исторической точки зрения, все же считаю полезным посвятить предварительную главу изгнанию ряда призраков и наведению некоторых мостов. Прежде всего, есть два заслуживающих внимания вопроса: что люди обычно думают о гипнозе и что он представляет собой в действительности?

Популярные концепции гипнотизма

Все слышали о Свенгали. Вы даже можете обнаружить его в словаре, ибо имя это вошло в английский язык и стало нарицательным. Мой словарь Чембера дает следующее определение: «Человек, который осуществляет полный контроль над разумом другого человека, как правило, со злым умыслом».

Жорж дю Морье, создатель Свенгали, в действительности был преуспевающим карикатуристом журнала Punch. Однажды в конце 1880-х годов он набросал сюжет для рассказа и показал своему другу, американскому новеллисту Генри Джеймсу. Джеймсу замысел очень понравился, и он сказал, что надо обязательно воплотить это в рассказ. «Но я не умею писать!» — запротестовал дю Морье и попытался переложить задачу на Джеймса. Генри Джеймс, в свою очередь, отказался под предлогом, что такой сюжет — слишком ценный подарок, и пришлось дю Морье самому поведать историю, которая была опубликована в 1894 году под названием «Трилби».

В «Трилби» рассказывается о девушке Трилби О’Ферралл, молодой натурщице из Парижа. В нее влюблены три англичанина (студенты художественного училища), и девушка соглашается на помолвку с одним из них, Вильямом Баготом (на протяжении книги все отвратительно называют его «Крошка Билли»). Но отношения между ними расстраиваются, и Трилби попадает в когти к Свенгали, мрачному и худому еврею (в викторианские времена евреям часто приписывали месмерические способности) с остроконечной бородкой, черными глазами и пристальным взглядом. Свенгали — музыкант, родом из Венгрии, и при помощи гипноза ему удается превратить Трилби, у которой красивый звонкий голос, но совершенно отсутствует музыкальный слух, в выдающуюся певицу.

Книга гораздо менее мелодраматична, чем большинство поставленных по ней картин (исключая иллюстрации самого дю Морье). И месмеризм там не такой всеобъемлющий, как в фильмах. В начале книги Свенгали проявляет свою гипнотическую силу, облегчая страдания Трилби, связанные с невралгическими болями. Через некоторое время он снова, уже против воли девушки, пытается ее загипнотизировать, чтобы приобрести над ней власть и сделать своей женой, но его планы расстраивает грубоватый англичанин, который ухаживает за Трилби и очень подозрительно относится к Свенгали. А когда позднее Свенгали и Трилби снова появляются на страницах в виде супружеской пары, — этакая важная примадонна со своим менеджером, — мы понимаем, что его трюк все-таки удался. Во время триумфального путешествия по Европе Свенгали умирает прямо в театре, и дар Трилби моментально пропадает, публика освистывает ее: оказывается, она могла петь, только будучи в трансе, под его пристальным взором. После кончины Свенгали прежняя жизнь звезды кажется девушке совершенно нереальной, она лишь смутно припоминает ее. В памяти Трилби остается только доброе отношение к ней Свенгали, но не его буйный и жестокий нрав. «Было, следовательно, две Трилби» — заключает дю Морье, или, выражаясь психологическими терминами, ее гипнотическое «Я» не было связано с ее же «Я» в состоянии бодрствования.

Роман дю Морье имел огромный успех по обе стороны Атлантики, — только в первый год было продано двести тысяч экземпляров. Песни из его книги распевали социалисты на своих собраниях, и в скором времени «Трилби» была поставлена на сцене. Однако на самом деле замысел ее не столь оригинален, как дю Морье, должно быть, представил Генри Джеймсу. В целом ряде более ранних произведений описывается злой, манипулирующий людьми месмерист или гипнотизер. Шотландский врач Джеймс Брейд, который взорвал миф о магнетизме и ввел термин «гипнотизм», писал в 1850 году о том, как он загипнотизировал музыкально бездарную девушку и провел ее через самые сложные упражнения из репертуара популярной в то время Дженни Линд, певицы-сопрано, известной под именем «Шведский соловей». Более того, в «Записках врача» Александра Дюма, опубликованных впервые во Франции в 1848 году, Йозеф Бальзамо сначала спасает Лоренцу Феличиани от изнасилования, потом месмеризует и женится на ней, пока она находится под его чарами. Личность Лоренцы также раздваивается: в состоянии транса она любит своего мужа и благодарна ему за спасение от бандитов, но когда «просыпается», то ненавидит его и желает, чтобы ее отпустили в монастырь, куда она и направлялась перед нападением.

Однако успех «Трилби» превратил именно Свенгали в прообраз гипнотизера, а его метод введения в транс на долгие годы вперед стал литературным описанием процедуры гипнотизации и, таким образом, покорил целые поколения читателей. Так выдумка дю Морье увековечила два ложных положения: 1) человека можно постоянно держать в состоянии транса; 2) гипнотизер способен заставить нас делать то, чего в обычном состоянии мы не сделали бы. Злодей Медина в триллере Джона Бучана «Три заложника» (1924) также держит своих жертв в состоянии перманентного транса. Полное подавление воли человека под гипнозом выдвигается на первое место не только в дешевых триллерах, но и в произведениях более высокого уровня. Уродливый и хвастливый фокусник и эстрадный гипнотизер Чиполла из романа Томаса Манна «Марио и волшебник» (1930) любит воздействовать на публику и с помощью гипноза заставляет некоторых унижаться на потеху всем остальным. В несколько тяжеловесном рассказе Сомерсета Моэма «Маг» (1908) злодей Хаддо (его прототипом является Алистер Кроули, которого Моэм знал) гипнотизирует Маргарет, чтобы заставить ее уйти от жениха и, таким образом, отомстить парню. Хаддо полностью подавляет волю девушки и своей злостью пробуждает ранее скрытую дьявольскую часть ее натуры. В одном месте блестящего романа «Джек Маггс» Питера Карей (1997) господство гипнотизера над волей субъекта становится настолько всеобъемлющим, что последний издает нечеловеческий вопль: «Разбуди меня!»

Жизнь русского монаха Распутина была сама по себе весьма необычной, а литературные переложения еще более ее приукрасили. В фильме 1966 года «Распутин, безумный монах» (слабый фильм, который спасает только Кристофер Ли, снявшийся в главной роли) он заставляет женщин смотреть ему в глаза: «Смотрите же мне прямо в глаза. Думайте только обо мне. Слушайте и повинуйтесь». В его руках они становятся куклами, существующими лишь для удовлетворения сексуальных похотей и притязаний. Распутин якобы применял гипноз и для того, чтобы заставить одну женщину, наскучившую ему, покончить с собой. В голове многих обывателей и Распутин, и Свенгали, и Дракула часто сливаются воедино из-за однотипности кинообразов: камера, в основном, концентрирует внимание зрителя на глазах героев — лучше всего пристальный взгляд получился у Бела Лугоши в фильме «Дракула» (1931) и Джона Бэрримора в фильме «Свенгали» (1932). Однако, рискуя развеять сложившийся миф, я с сожалением должен констатировать, что в действительности Распутин никогда не практиковал гипноз. Причем я уверен в этом не потому, что Распутин постоянно отрицал свою причастность к использованию гипноза, но потому, что в феврале 1914 года, то есть под конец своей жизни (он был убит в декабре 1916), после многих лет славы целителя Распутин стал брать уроки у гипнотизера Герасима Папандато по кличке Музыкант. Из опасения, что его природные силы иссякнут, он хотел дополнительно овладеть новыми возможностями. Все же я очень сомневаюсь, что режиссеры когда-либо заменят правдой такую чудесную выдумку.

Литература прочно утвердила мнение о том, что женщины легче впадают в транс, чем мужчины. Сексуальный подтекст этого обстоятельства редко выставлялся напоказ (или трактовался, по меньшей мере, весьма деликатно, как в «Маге» Сомерсета Моэма или в рассказе «Профессор Фарго» (1874) Генри Джеймса). Ничего не утаивается, пожалуй, в произведении «Сила месмеризма: Эротическое повествование о фактах сладострастия» (1880), анонимно написанной порнографии викторианских времен. Герой книги освоил гипнотизм еще в школе, гипноз с последующей амнезией нужен ему для соблазна жертв и их постепенного растления. Несколько страниц подряд посвящено занятиям героя сексом, часто групповым; со своей сестрой, матерью, отцом и товарищами по школе. И такие нудные описания разбросаны на протяжении всей книги. Что касается кино, то в фильме «Этот ясный день ты навсегда запомнишь» (1970) Барбара Стрейзанд говорит своему гипнотизеру (Иву Монтану): «Это прямо какое-то оружие! Я полагаю, вы тут хорошо развлекаетесь ночи напролет». Об увлечении кинорежиссеров гипнотизмом свидетельствует тот факт, что уже в 1909 году Д. У Гриффит, который известен своими более поздними шедеврами («Рождение нации» и «Нетерпение»), снял фильм под названием «Криминальный гипнотизер». К сожалению, ни одной его копии не сохранилось. Самой ранней из существующих картин, посвященных гипнозу, является «Кабинет доктора Калигари» (1919) режиссера Роберта Вина. Этот классический экспрессионистский фильм претворяет в жизнь две главные идеи «Трилби» — злого гипнотизера и перманентного транса.

Доктор Калигари появляется на экране в виде ярмарочного торговца, предсказывающего будущее с помощью сомнамбулы Цезаря, который, судя по слухам, находится в трансе уже двадцать пять лет. Но Калигари использует Цезаря и для совершения убийств. Все открывается, когда ему не удается убить Джейн Олсен, подругу героя фильма, Фрэнсиса. Красота девушки выводит Цезаря из транса, и вскоре он умирает. Фрэнсис гонится за Калигари и вынуждает его искать убежище в сумасшедшем доме, которым тот вдобавок руководит. Юноша призывает на помощь персонал клиники, и в кабинете главврача находится неопровержимое доказательство того, как один из пациентов был использован для повторения опытов сумасшедшего монаха одиннадцатого века по имени Калигари, путешествовавшего вместе с сомнамбулой Цезарем, в подтверждение теории, согласно которой сомнамбулу можно заставить убивать людей. Спасающийся доктор переодевается в смирительную рубашку и исчезает среди своих бывших подопечных. И тут сюжет делает крутой поворот: выясняется, что Фрэнсис и Джейн — пациенты этой больницы. Все оказывается больной фантазией двух параноиков!

Существуют и более зловещие, если не сказать жуткие, произведения. В «Истории грядущих дней» Герберта Уэллса (1927) можно обнаружить предчувствие характерного для 1950-х годов страха перед промыванием мозгов — смехотворным последствиям этого ужаса будет посвящена отдельная глава. Повествование построено на том, что в будущем искусство гипноза достигает таких высот, когда полное изменение личности человека за счет стирания или подмены его мыслей и чувств становится необратимым (возврат в исходное состояние возможен только в присутствии того же самого гипнотизера). В результате героиня Уэллса совершенно забывает определенный период своей жизни, а именно тот, что связан с любовником, который не нравился ее отцу настолько, что тому пришлось прибегнуть к услугам гипнотизера.

В коротеньком рассказе Конан Дойля «Великий эксперимент Кайнплатца» (1885) (позднее идея рассказа была позаимствована для романа «Обмен» (1944) Г. Ф. Хэдом) профессор фон Баумгартен считает, что при ясновидении душа отделяется от тела и то же самое происходит под гипнозом. Он гипнотизирует одновременно своего молодого ассистента Фрица фон Гартмана и самого себя, чтобы посмотреть, сможет ли его дух в бестелесном состоянии увидеть дух Фрица. Разумеется, дело заканчивается перепутанными телами. В фильме ужасов «Дьявольская кукла» (1964) идея о перемещении душ обретает новое диковинное воплощение: один гипнотизер крадет душу у молодой женщины и вселяет ее в куклу всего лишь ради фокуса с чревовещанием.

Довольно часто режиссеры обыгрывают возможность (исключительно вымышленную!) дурачить представителей власти при помощи гипноза. Например, в фильме 1972 года «Горячий камень» с Робертом Рэдфордом в главной роли один из служащих банка был загипнотизирован, чтобы помочь шайке грабителей украсть деньги. Главное заключалось в том, что этот служащий должен был забыть о своей причастности к ограблению и, следовательно, не вызвать у полиции ни малейших подозрений. С той же целью в фильме «Водоворот» (1949) (режиссер Отто Премингер; в главных ролях Джин Тирней и Хосе Феррер) гипнотизер (которого играет Феррер) гипнотизирует самого себя перед совершением убийства! В напряженном триллере Майкла Коннелли «Поэт» фактическая недосягаемость убийцы опять объясняется гипнотическими способностями. Но позже мы увидим, что, даже в самом лучшем случае, гипноз оказался бы чрезвычайно ненадежным методом совершения преступлений.

Другой увековеченный писателями и постановщиками фильмов миф касается сверхъестественной силы, якобы просыпающейся в человеке под воздействием гипноза. Он порожден не только и не столько «Кабинетом доктора Калигари» или бесчисленными фильмами о Дракуле, но неожиданно возникает в детской приключенческой литературе. Рассказ Т. Г. Уайта «Мастер» (1957) — яркий тому пример. Мастер обладает способностью гипнотизировать людей (мужчин и женщин, взрослых и детей) и вступать с ними в телепатический контакт, пока они находятся под гипнозом. Без его чар они не способны к телепатии — этот особый дар придает им только состояние транса.

В фильме «Этот ясный день ты навсегда запомнишь» Барбара Стрейзанд сидит на лекции по психологии, рассказывающей о гипнозе, и случайно гипнотизирует саму себя, что ведет к комическим последствиям. Теперь каждый раз, когда раздается слово «среда», она снимает туфли. А в мюзикле 1956 года «Придворный шут» коварный интриган гипнотизирует Дэнни Кая; здесь множество безумно смешных ситуаций построено на идее о том, что один щелчок пальцами способен пробудить у застенчивой личности дерзкое гипнотическое «Альтер Эго», Оба этих фильма спекулируют на другом популярном заблуждении в отношении гипноза — будто бы пусковое слово (типа «среда») или жест (вроде щелчка пальцами), установленные гипнотизером, должны действовать независимо от того, кто это произносит или делает. В реальности все совсем не так: только гипнотизер или весьма ограниченное число людей, которых он сам назначил, могут воздействовать на психику индивида, да и то при его активном содействии. Анализируя беллетристику подобным образом, я рискую разрушить все ее очарование. «Это же выдумки, — скажет читатель, — конечно, я не принимаю их всерьез». Однако здесь-то вы и ошибетесь. Чем легче книга (или фильм), тем легкомысленнее ваше к ней сознательное отношение, — а это как раз то условие, при котором ложные идеи бесконтрольно проскальзывают в наш мозг и застревают там, притворившись истиной.

Эстрадные гипнотизеры

Другим распространенным источником ложных представлений о гипнозе является деятельность эстрадных гипнотизеров. Причем современные шоу чрезвычайно похожи на публичные представления самых первых месмеристов и демонстраторов «биологического электричества»: сходная техника, более-менее одинаковая цель — удивить публику.

Именно благодаря сцене и происходящему на ней мы часто представляем себе гипнотизера колоритной и авторитарной личностью: «Вы заснете прямо сейчас! Вы под влиянием моих чар!» Гипнотизер размахивает руками, как будто действительно управляет некой реально существующей электрической или магнитной субстанцией, и театрально проводит пробы, подтверждающие гипнотическое состояние. Например, проба на левитацию рук или на сцепление ладоней, при которой испытуемый сводит ладони вместе, и ему говорят, что он уже не может их развести. Затем выступающий заставляет загипнотизированных людей производить самые необычайные (а порой и бессмысленные) движения. Обычно выбор сводится к частичной или полной каталепсии, когда человеческое тело напрягается и твердеет. Наиболее впечатляющий трюк в данной области получил название «человек-доска»: испытуемого в состоянии полной каталепсии кладут на два стула так, чтобы его голова покоилась на одном, а щиколотки — на другом. Затем ассистентка (непременно красивая) или кто-нибудь из зрителей может встать на абсолютно твердое тело распростертого человека. Существует и более драматичный вариант, когда на живот «жертве» кладется подушка с булыжником, по которому кувалдой бьют со всей силы. Можно еще заставить парочку-другую испытуемых поболтать на марсианском диалекте, забыть, как считают до десяти или вынудить мужчин повозиться с младенцем.

Другим часто эксплуатируемым гипнотическим феноменом на сцене являются галлюцинации. Человек может, например, танцевать с метлой, думая, что это — Мэрлин Монро. Еще один популярный трюк — анестезия, когда испытуемый с легкостью переносит ощущения, которые при других обстоятельствах оказались бы болезненными; например, протыкает иголкой ладонь, держит руку в ледяной воде и тому подобное. Анозмия — потеря обоняния — заставляет индивида принимать нашатырный спирт за розовое масло. Искусный гипнотизер держит на сцене одновременно несколько испытуемых, играющих разные роли. Он может использовать также постгипнотические внушения, сказав, например, человеку (жертве), что каждый раз, услышав звонок, он будет вести себя как Элвис Пресли.

Гипнотизерам сцены приходится все это проделывать потому, что в первую очередь они призваны развлекать зрителей. Даже если они начинают с мягкой релаксации, то потом им необходимо при первой же возможности перейти к более эффектным внушениям. Приведенные мною примеры в большинстве случаев всего лишь забавны, но существуют также шоу, унижающие личность, эксплуатирующие тему сексуального поведения или поведения, связанного с отправлением туалета. «Вы потеряли одну из ваших грудей. Вернитесь на свое место и поищите ее», — такого рода вещи… Однако есть у подобных эстрадных представлений один маленький секрет: многие испытуемые загипнотизированы не по-настоящему.

Тем серьезно изучающим гипноз студентам, которые хотели бы заняться гипнотическим шоу в развлекательных целях, рекомендуется забыть все попытки законного использования гипноза во время представления… Опыт показывает, что шоу должно быть до некоторой степени сфальсифицировано, тогда публике будет действительно интересно.

В своей автобиографии Марк Твен рассказывает об одном шарлатане, который показывал гипнотическое представление в его родном городе, когда Твен был еще ребенком. Каждый раз, на ночь глядя, он убегал к нему, а однажды набрался мужества и сам вышел на сцену в качестве испытуемого, чтобы испробовать на себе, каково это — совершать странные и неприличные движения. Он не был по-настоящему загипнотизирован и творил на сцене, что хотел, и о каждом его действии «гипнотизер» информировал публику: «Конечно, я только что приказал ему это сделать. Он находится под моими чарами!»

По понятным причинам у гипнотизера во время представления отсутствует возможность введения испытуемого в глубокий транс, что требует времени и терпения. Так публике внушается ложная идея о всемогуществе гипнотизера: «Посмотрите-ка на этого парня! Ему стоит только дотронуться до человека пальцем, и тот уже спит!» В свою очередь, следствием идеи о всевластии является опасение, что какой-нибудь незнакомец может внезапно ввести вас в транс, скажем, в поезде, и использовать это в собственных целях. При просмотре телевизионных версий шоу с применением гипноза следует помнить о том, что, по всей вероятности, первый этап подготовки испытуемых прошел до начала передачи. Во-первых, так экономится эфирное время, а во-вторых, показ по телевизору методики погружения в транс запрещен (по крайней мере, в Великобритании), чтобы исключить возможное влияние на телезрителей и чтобы люди по всей стране не начали практиковаться на знакомых и родственниках. Представьте, как несовершеннолетний подросток внушает отцу: «Пап, ты определенно хочешь увеличить сумму моих карманных денег!»

Иногда выступающий на сцене гипнотизер может пойти «коротким» путем и надавить на сонную артерию возле уха испытуемого. Таким способом быстро достигается состояние псевдотранса, а точнее — легкого обморока, поскольку надавливание на артерию препятствует поступлению крови в головной мозг. Чаще, однако, сажают среди публики парочку «подсадных уток», которые являются либо подходящими для гипноза объектами, либо хорошими актерами. Когда гипнотизер приглашает добровольцев на сцену, эти его приятели поднимаются первыми. Он или действительно гипнотизирует их, или только делает вид; в любом случае, когда при помощи простой пробы проверяется, у кого из вышедших на сцену хорошая внушаемость, такие люди остаются, а остальные отправляются восвояси, ибо индивиды с хорошей внушаемостью способны с успехом заменить настоящих «уток». Они могут быть загипнотизированы или внушить себе, будто загипнотизированы — не важно, поскольку, будучи выбранными, они потехи ради с радостью участвуют в представлении. Мне говорили, что практически любой из нас в состоянии выдержать даже трюк «человек-доска», хотя, вероятно, и не так долго, как по-настоящему загипнотизированный.

Другими словами, успешному гипнотическому зрелищу благоприятствуют следующие факторы. Во-первых, выходящие на сцену уже готовы слушаться гипнотизера. Во-вторых, простые пробы исключают недостаточно восприимчивых людей. В-третьих, нервозное состояние повышает внушаемость испытуемых. В-четвертых, присутствие публики, заинтересованной в проявлении силы гипнотизера, делает людей более склонными к гипнотизации. В-пятых, когда другие видят, как первый человек оказывается под гипнозом, это увеличивает шансы для второго и так далее (эффект домино). В-шестых, если у гипнотизера есть приятели среди зрителей, то на него работают и элементы давления группы.

Когда вы сидите в зрительном зале и наблюдаете за работой гипнотизера, то у вас может сложиться впечатление, будто люди, которые в большей или меньшей степени валяют дурака, абсолютно не осознают, что делают. Однако это не так, и я еще много раз повторю на протяжении всей книги: с помощью гипноза нельзя заставить человека делать то, что не свойственно ему в обычном состоянии. Можно ослабить влияние сдерживающих факторов, свойственных данной личности, или (рассматривая то же самое под другим углом) выявить скрытые таланты человека, но и только. И причина этого кроется в том, что, несмотря на состояние транса, часть вашего сознания постоянно находится в режиме полной боевой готовности. Если человек готов прилюдно дурачиться, ему стоит только уверить себя: «Это же ради смеха, значит, я справлюсь!» Если же попросить его сделать что-нибудь чересчур нелепое или унизительное — он найдет способ отказаться.

Американский психолог Джордж Эстебрукс рассказал интересную историю:

Гипнотизер давал сеанс в провинциальном театре. Один человек из публики, достойный член общества, дьякон местной церкви, оказался очень хорошим объектом.

Оператор заставил его стоять на голове, лаять, бегать по сцене на четвереньках и снять с себя значительную часть одежды, в общем, вести себя крайне неподобающим образом. Затем гипнотизер разбудил испытуемого, и тот моментально сбил его с ног сильным ударом.

Чтобы все вышеописанное могло произойти, объект должен был быть уж очень хорошо поддающимся гипнозу. Во время легкого транса вы находитесь в полном сознании, и вас нельзя заставить делать нелепые вещи. В состоянии глубокого транса вы становитесь более податливыми, но часть вашего сознания остается начеку, и это подтверждается тем, что дьякон запомнил все происходившее. По всей вероятности, хороший дьякон мог бы сопротивляться и, несомненно, сопротивлялся бы выполнению дурацких заданий, но наш герой соглашался с внушениями ради смеха и только в конце так засмущался, что, не выдержав напряжения, накинулся на гипнотизера.

В дальнейшем я еще коснусь вопроса: существует ли для эстрадного гипнотизера еще какая-нибудь опасность, помимо смущения испытуемых? Здесь мне было важно показать, что из таких шоу мы черпаем некоторые ложные идеи о гипнозе. Тем не менее, и эти представления на сцене не лишены значимости. Исторически, во времена, когда гипноз был не в чести у медиков и ученых, выступления гипнотизеров в театрах и цирках сохраняли живым это искусство и подогревали интерес широких масс. И этот интерес не угас. Работа по-настоящему профессионального эстрадного гипнотизера завораживает и помогает нам понять, что многие возможности человеческого мозга в повседневной жизни скрыты.

Отношение христианской религии к гипнозу

Я вынужден посвятить целый параграф первой главы данному вопросу, так как многие люди, родившиеся в номинально христианской среде или действительно верующие, полагают, что их Церковь осуждает гипнотизм как безнравственное и опасное для души учение. У других религий, например, у иудаизма, претензий к гипнозу нет, но они и сами не в ладах с христианством. Однако так было не всегда. В девятнадцатом столетии верили, что совершаемые в состояния экстаза «подвиги» месмеризованных ясновидящих подтверждают существование души и высших сфер; в результате многие люди увидели в гипнозе христианские корни. Как раз это и случилось с доктором Миноретом из романа Оноре де Бальзака «Урсула Мируэ» (1842). Бальзак сам практиковал магнетизм и, похоже, совсем не думал о противоречиях между гипнотизмом и христианской верой. А если его предположение о том, что гипноз доказывает объективное существование трансцендентного мира, верно, то о несовместимости не может быть и речи.

Тем не менее и в девятнадцатом веке кое-кого беспокоила правомерность использования гипноза с точки зрения религии. Дольше всех остальных европейских стран против применения гипноза выступало Папское государство в Италии, и католические клирики со всей Европы обращались в Ватикан за советами и наставлениями. В 1856 году кардинал Винченцо Маччи рекомендовал следующее: «Священники всех епархий должны делать все возможное, чтобы предотвратить злоупотребления магнетизмом и положить им конец, дабы уберечь паству Господню от вражеских атак и сохранить целостность веры и дабы вверенные их попечению прихожане могли быть спасены от растления нравственности». Причем слово «злоупотребления» использовалось в том смысле, что такой чисто физический, по мнению Ватикана, феномен как магнетизм недопустимо привлекать для объяснения сверхъестественного. Иными словами, магнетизм хорош, пока он используется как терапия, но применять его для чего-либо другого — грех. Такой позиции Ватикан придерживается до сих пор, и папа Пий XII в 1956 году еще раз повторил, что католикам следует относиться к гипнотизму так же, как к медицине вообще.

В действительности разные конфессии всегда терпимо относились к существованию различных точек зрения на предмет гипноза (кроме последователей Christian Science[11], которые единодушно прокляли его). В то же время, когда одни клирики девятнадцатого века называли его сатанизмом, другие успешно практиковали. Группа католических теологов в Германии в самом начале девятнадцатого столетия возлагала большие надежды на совмещение священниками деятельности пастора и месмериста.

Самуэль Вилберфорс, епископ Оксфорда, а позже и Винчестера, во второй половине того же столетия самостоятельно разобрался в предмете и не смог найти в нем ничего антирелигиозного. По его мнению, гипноз должны изучать и практиковать именно христиане, такой он обладает силой, а иначе им воспользуются неверующие. Поскольку целительные возможности гипноза казались почти чудесными, некоторые священники, практикующие месмеризм, во избежание недоверия и проклятия со стороны прихожан даже о физических исцелениях возвещали как о духовных событиях. Иерархический аспект месмеризма — явная замена одной воли на другую — внезапно приобрел «высокодуховный» оттенок, когда священники, месмеризуя членов своих общин, клялись быть проводниками воли Божьей и не делать ничего большего, чем сам Иисус и прочие святые во время исцеления больных и увечных. Однако другие церковники и религиозные философы пытались отыскать основания для отделения месмеризма от христианских чудес.

Многие из вселенских и евангелических церквей утверждают, заблуждаясь, что гипнотизм, мол, открывает вас дьяволу. Это отнюдь не ново. В начале девятнадцатого века громкий прецедент был создан в аббатстве Вендель-Вюртц, а в середине столетия обвинение в сатанизме со стороны ливерпульского проповедника по имени Хьюго Мак-Нейл вызвало к жизни знаменитый ответ Джеймса Брейда. Многие аргументы в пользу дьявольской природы гипноза просто не заслуживают внимания и абсолютно голословны. Но если бы мне понадобилось искать корни их происхождения, то я бы указал на христианскую традицию, согласно которой человек сначала идет столько, сколько может, полагаясь только на ресурсы своего сознания, и лишь затем покорно обращается к Богу. А гипноз позволяет человеку проникнуть за границу сознательного и, таким образом, как бы подменяет собой Бога. Подобная проблема возникла не только в отношении гипнотизма, но и психологии в целом, с тех пор как было открыто подсознание и методы проникновения в него. Кстати, люди, подозрительно относящиеся к психологии, существуют в христианской среде и сейчас.

Мысль о том, что загипнотизированный человек находится во власти дьявола, кажется мне настолько безрассудной, что я отказываюсь комментировать ее; замечу только, что интерпретация трансовых состояний всегда была субъективной. Неистовство — пляска св. Витта, — которое охватило южные страны и северную Италию в пятнадцатом веке, приписывали одержимости Сатаной (в Италии — укусу тарантула), несмотря на то очевидное облегчение, которое оно приносило бедным в их несчастье. Тогда как состояние транса, в которое впадали шекеры[12], воспринималось как знак присутствия Бога.

Позже в девятнадцатом столетии гипнотизм был тесно связан со спиритизмом и другими оккультными науками, что могло усилить настороженное отношение к нему христиан. Но (предположим на миг, что оккультизм — дьявольщина) если оккультисты и пользовались гипнозом, то это делает его не более дьявольским, чем использование машины в качестве орудия убийства делает плохой саму машину.

Как обычно, многие возражения против гипноза вырастают из смеси невежества с устаревшими представлениями. Например, вы слышите аргумент, что нужно, мол, подчинить свою волю исключительно Христу, потому что всякое другое влияние — от лукавого. Но во время гипноза вы не теряете свою волю или самоконтроль. Скорее наоборот — многие люди говорят о том, что гипноз вернул им контроль над жизнью, когда помог избавиться от пристрастий. Современная гипнотерапия основана на обоюдном согласии; она не авторитарна, целью гипнолога является не подавление силы воли пациента, а лишь направление ее на исцеление. Так что, в любом случае, это самое далекое от реальности из религиозных возражений. Разумеется, верно, что христианин отдает себя на милость Бога или Иисуса, но это вовсе не означает, что во множестве других ситуаций он не должен покориться также и кому-то еще. Если он отказывается отдавать свою волю зубному или другому врачу, значит, он на пути последователей Христианской Науки: нельзя смотреть телевизор, чтобы не оказаться под влиянием рекламы, нельзя читать ничего, кроме Библии, и так далее.

Христиане не действуют в состоянии полного подчинения Богу, они живут так же, как и все, но только с некоторым дополнением, иногда становящимся жизненным стержнем, — верой в существование Всевышнего. Следовательно, на повседневном уровне они столь же подвержены постороннему влиянию, как и остальные люди. Ничья жизнь не может быть настолько монолитна, насколько предполагает указанное возражение.

Беспокойство христиан или людей других вероисповеданий о том, что во время гипноза им внедрят некое вредоносное внушение[13], основано на очень зыбкой почве. Всех нас постоянно бомбардируют внушениями, а такие массовые собрания, как церковные службы, являются одним из самых продуктивных методов вкладывания чужих мыслей в нашу голову. Лишь одна вещь в этой связи заслуживает беспокойства: терапия души, как правило, является неотъемлемой частью любого медицинского вмешательства (если, конечно, визит к врачу не объясняется абсолютно физиологическими причинами), а у врача из Нью Эйдж, например, понятие о духовных ценностях может не совпадать с христианскими представлениями о них. В этом случае у пациента есть две альтернативы. Поскольку он сознательно участвует в процессе, то может принять физическое лечение, не принимая духовного. Так, иногда доставляет удовольствие фильм, с основной идеей которого вы абсолютно не согласны. Второй путь — найти гипнолога христианской (или другой подходящей вам) веры, их на самом деле великое множество, потому что далеко не все верующие настолько зашорены, чтобы считать гипнотерапию богопротивной.

Опасение подвергнуться внушению извне может сочетаться с простым человеческим страхом пребывания в таком состоянии, о котором впоследствии мало или почти ничего нельзя вспомнить. Но спонтанная амнезия в ходе гипноза — очень редкое явление; обычно гипнотерапевт предлагает вам сделать самостоятельный выбор между тем, насколько много или мало вы хотите помнить о лечении, или оценивает, какой груз воспоминаний вы сможете выдержать, чтобы это не препятствовало процессу лечения.

Я надеюсь, что моя книга поможет христианам избавиться от страха перед гипнозом и понять, что неблагоразумно отказывать страждущим в целительных возможностях этого метода.

Гипнотизер

Коль скоро авторитарные и яркие личности ныне не в моде (если не считать беллетристики), то какова же техника современного гипноза? Оказывается, разные гипнотизеры придерживаются различных техник, но всех их объединяет одно весьма небольшое сходство (или полное отсутствие такового) с методами, описанными в книгах известных писателей или применяемыми во время шоу. Здесь уместно добавить, что применение гипноза в медицинских целях узаконено как Британской медицинской ассоциацией (1955), так и Американской медицинской ассоциацией (1958).

Загляните в «Желтые страницы», посетите интернет или ярмарку Нью Эйдж, свяжитесь с ведущими организациями гипнотерапевтов, и вы сразу обнаружите вокруг массу занимающихся гипнозом людей. Ваш семейный доктор или зубной врач могут считать гипноз подходящей заменой лекарственному наркозу или захотят использовать его при установлении контакта с больным, чтобы тот расслабился. Возможно, ваш знакомый врач специализировался в области гипнотерапии, и аббревиатура на визитке укажет вам, что ему присвоен, например, сертификат Американского общества клинического гипноза (в США), Лондонского колледжа клинического гипноза или Британской ассоциации гипнотерапевтов (в Великобритании). Имеется множество организаций врачей-гипнологов, и, мне кажется, уже настало время подумать об их объединении. Но вам, конечно, следует заглянуть в удостоверение гипнотерапевта и убедиться, что он действительно принадлежит к подобной организации, и даже проверить саму организацию. Ибо гипнотическое лечение весьма недешево, и стоит принять кое-какие меры предосторожности, прежде чем начать процедуры.

Маловероятно, чтобы у вашего гипнолога оказался сильный проникновенный взгляд или вышитый звездами плащ. Но что касается личности гипнотизера (здесь литература ближе всего смыкается с реальностью, хотя, увы, и не совсем), то она неизменно вызывает уважение. Здесь я хочу сказать, что литературные и сценические образы просто преувеличивают черты реально живущих гипнотизеров. Как это отмечалось во введении, между оператором и субъектом существует волевое неравенство, то есть вы до некоторой степени отдаете себя во власть гипнолога. Однако сделать это можно лишь при условии, что вы верите в его добрые намерения, а убедите вы себя в этом, только если он будет излучать уверенность в своих силах. Другими словами, вряд ли личность гипнотерапевта окажется действительно сильнее вашей, но его самообладание и уверенность в себе должны помочь вам успокоиться, так, впрочем, обязан поступать любой специалист своего дела. И это будет уверенность человека, которому вы сможете довериться как консультанту, и вовсе не для того, чтобы он предпринял попытку доминировать над вами.

Способность устанавливать доверительные отношения, таким образом, является главным качеством преуспевающего гипнолога. Еще ему необходимо терпение, потому что на согласие клиента часто необходимо потратить много времени. Он также должен уметь создавать приятную и удобную атмосферу, способствующую успокоению и расслаблению, — приглушенные тона, отсутствие заостренных предметов и острых углов, никакого яркого света. Гипнотерапевт может постараться с помощью специальных приемов заставить клиента почувствовать себя как дома, конечно, без ведома последнего. Один из способов носит название «зеркального отражения», когда терапевт принимает ту же позу, выбирает ту же тональность голоса, тот же ритм дыхания, что и пациент. На самом деле язык тела используется врачами постоянно, чтобы убедить нас в том, что они такие же, как мы, а значит — им можно доверять. Согласно современным исследованиям, для установления доверительных отношений между людьми гораздо более важны телодвижения и интонации, нежели содержание разговора. Так или иначе, без всякой лишней суеты, гипнолог во время сеанса будет полностью сконцентрирован на клиенте, будет прислушиваться к каждому его жесту и вздрагиванию, могущему означать сопротивление или, напротив, помочь понять происходящее.

Гипнотизер использует внушения; это слово будет попадаться вам на страницах данной книги в большом количестве.

Гипнотизируемый поддается внушениям, но не в силу «легковерности» и не по причине того, что психологи называют «гипнотизируемостью», что-то там означающей на шкале «впечатлительности» в тестах. Внушения, которые производит гипнотизер, можно разбить на три основных типа: 1) внушения для погружения в гипнотическое состояние («Ваши веки становятся тяжелыми…»); 2) внушения во время гипноза, предназначенные для немедленного исполнения («Вы не услышите никаких других звуков, кроме моего голоса…»); 3) внушения во время гипноза, которые войдут в силу позже («После пробуждения вы больше никогда не почувствуете тяги к курению»). Последний тип носит название «постгипнотических внушений». Это иногда заставляет ошибочно полагать, что их дают после выхода из транса, но они закладываются гипнотизером во время сеанса, а эффект от них имеет место после.

Техники погружения (индукции)

В автобиографическом произведении «Моаб — мой ночной горшок» комик Стефан Фрай рассказывает о своих визитах к гипнотизеру, предпринятых с целью избавления от страха пения перед публикой.

Мое погружение в транс произошло по-детски просто и до обидного банально. Передо мной не раскачивались карманные часы, не играла фоном специальная музыка или, на худой конец, брачная песнь китов, и никакие месмерические глаза не проникали в мою душу. Мне просто сказали положить руки на колени и почувствовать, как ладони врастают в их плоть. Очень скоро различить, где заканчивается рука и начинается колено, стало невозможно, и откуда-то издалека слышался звучный голос с венгерским акцентам. Он сообщал, что я начинаю чувствовать приятное расслабление и тяжесть в веках. Я словно опускался в колодец, а голос гипнотизера служил веревкой, которая не давала мне почувствовать себя оставленным и впасть в панику.

Или вот наблюдение Уайтли Стрибера:

Процесс введения в гипнотическое состояние мне понравился. Я сел в комфортабельное кресло. Доктор Кляйн встал передо мной и попросил смотреть на его палец, который он помещал таким образом, что моим глазам приходилось поворачиваться чуть ли не внутрь черепа, чтобы увидеть его. Он двигал им из стороны в сторону и внушал мне, что я расслаблен. Мне показалось, что прошло не больше тридцати секунд, а я уже был не в состоянии держать глаза открытыми. Тогда он стал говорить, что мои веки тяжелеют, и они действительно стали тяжелыми. Дальше, насколько я знаю, мои глаза закрылись. В этот момент я почувствовал облегчение и покой, но не заснул. Окружающее осознавалось мной. Я чувствовал, как расслабляется мое лицо, и вскоре доктор Кляйн стал утверждать, что моя правая рука становится теплой. Когда она потеплела, настал черед плеча, потом— всего тела. Я сидел теперь совершенно удобно, погрузившись в тепло. Но я по-прежнему чувствовал собственную волю, это ощущение так и не покинуло меня.

Эти истории достаточно хорошо показывают разницу между реальностью и литературными измышлениями. Современный гипноз основан на согласии и ненапорист, он скорее деликатен, чем авторитарен. Без согласия, в определенном смысле, не может быть и гипноза: вас не загипнотизируют против вашей воли. Фактически есть основания полагать, что роль гипнотизера заключается не в том, чтобы произвести нечто, а в том, чтобы только облегчить ваше самостоятельное вхождение в состояние транса. Возможно, что гипнотическое состояние — это всегда самогипноз. В большинстве случаев состояние легкого транса уже вполне пригодно для достижения терапевтических целей, так что вы вполне осознаете все, что происходит с вами. Все это так расслабляет и умиротворяет, как если бы вы снова оказались в детстве, в своей теплой кроватке.

Введение в транс — индукция — состоит из нескольких фаз. Во-первых, терапевт должен успокоить пациента и снять все его сомнения и подозрения, обсудив с ним, что он ожидает получить от лечения, объяснив принципы гипноза (особенно если пациент черпал сведения о методике из телевизионных шоу или из художественной литературы), короче говоря, первый этап — это установление взаимопонимания. Потом он просит гипнотизируемого молчать и сосредоточиться на его голосе Это важная часть процедуры, ибо, как установил знаменитый русский психолог[14] Иван Петрович Павлов (1849–1936), у животных, включая человека, есть специальный «аппарат»[15], предназначенный для поддержания общей бдительности и ориентирования в реальности. И гипнолог должен каким-то образом «выключить» этот «аппарат», чтобы уменьшить настороженность. А коль скоро глаза у человека являются главным инструментом исследования, следовательно, задача закрыть глаза будет первой ступенью индукции. Одновременно гипнолог должен следить, чтобы информация поступала через глаза и уши монотонно. Ведь ситуация, когда мы знаем, что произойдет в следующий момент, — то есть если все становится предсказуемым — расслабляет нас в том смысле, что мы перестаем чего-либо ждать и даем нашим органам чувств отдохнуть. Гипнотизер может также убедить испытуемого последовательно расслабить все тело от пальцев ног до головы или вывести его из легкого транса, чтобы обсудить с ним это состояние, прежде чем повторить процедуру.

В какой-то момент гипнолог использует одну или несколько проб, чтобы проверить, загипнотизирован клиент или нет. Самыми распространенными являются проба на закрытие глаз, проба на сжатие ладоней, проба на раскачивание тела и проба на левитацию рук. Они все абсолютно просты. Так, например, в пробе на левитацию испытуемому внушается, что его рука настолько легка, что она плавает в воздухе. Если рука испытуемого тут же взмоет вверх, следовательно, он уже под гипнозом. Уверяю вас, это весьма своеобразное ощущение. Вы знаете, к чему все идет, но странным образом не собираетесь останавливать поднимание руки с ваших коленей, хотя и понимаете, что могли бы, если бы попытались. По сравнению с левитацией проба на раскачивание тела кажется чуть более сложной. Клиенту дается указание встать и почувствовать себя твердым, как столб. Затем гипнотизер кладет руку на его спину, слегка надавливая так, чтобы почувствовать сопротивление. После этого сообщает, что когда он уберет руку, то клиента должно потянуть назад вслед за рукой. Так, гипнотизер убирает руку, после чего испытуемый чувствует, как его тянет назад, вслед за рукой. Эти пробы предназначены также убедить индивида в том, что с ним ведется работа, хотя опытный терапевт обычно заранее знает, насколько восприимчив тот или иной клиент, и сразу же заручается его поддержкой, которая является единственным и самым важным фактором успеха гипнотерапии.

Некоторые гипнологи предпочитают добиваться расслабляющего эффекта с помощью дополнительных предметов, а не голоса. Гипнотизируемого просят неподвижно смотреть на что-нибудь блестящее, а через некоторое время ему внушают чувство сонливости. В целом, какова бы ни была техника введения, для углубления транса пользуются исключительно внушениями. Наиболее общий метод — заставить субъекта увидеть ряд ступенек, ведущих вниз и еще ниже, все глубже и глубже. Во время гипноза подобное внушение может быть повторено по необходимости несколько раз, если вдруг окажется, что транс остается поверхностным. Следует отметить, что различные методики углубления транса обладают, по-видимому, равной эффективностью, так что врач и пациент могут пользоваться той, которая им больше нравится. Для проверки глубины транса могут понадобиться и другие пробы. Гипнотизер может, например, внушить, что в комнате летает комар, а клиент сообщит (во время и после сеанса), что слышал его писк.

Не бывает никаких трудностей с тем, чтобы вывести человека из транса; гораздо сложнее удержать его в этом состоянии. Как правило, гипнотизер просто сообщает: «Проснитесь», или обращает вспять одну из проделанных процедур: «Сейчас вы подниметесь обратно по тем ступенькам, по которым раньше спускались. Когда вы достигнете верхней ступеньки, вы проснетесь». Одним из часто встречающихся методов является обратный отсчет, когда гипнолог считает от пяти до одного, и на счете «один» клиент немедленно просыпается, готовый исполнить любое внушение, которое было дано во время сеанса.

Даже оставшись в одиночестве, вы скоро очнетесь от гипнотического состояния. Вы либо просто уснете, либо проснетесь, но в любом случае это не будет тянуться долго. В одном классическом эксперименте психологи Мартин Орн и Фредерик Эванс (Martin Orne, Frederick Evans) загипнотизировали несколько человек, а других попросили симулировать гипноз, далее гипотизер под каким-то предлогом покинул помещение. Через некоторое время все по-настоящему загипнотизированные вышли из транса, а «притворщики» продолжали оставаться в «нем» еще добрых полчаса после ухода гипнотизера, поскольку думали, что именно так должен вести себя загипнотизированный человек. По окончании сеанса гипнотерапевт обязательно обсуждает со своим клиентом состоявшуюся процедуру и, как правило, дает ему упражнения для самогипноза, чтобы в домашних условиях закреплять положительные результаты. Упражнение может быть до смешного простым, например: «Каждый раз, когда вы почувствуете желание закурить, закройте глаза, сосчитайте до десяти и представьте, как в вашем кармане позвякивают деньги, которые вы сэкономили, отказавшись от сигарет».

Методы лечения

Методы лечения можно перечислять до бесконечности. Здесь я хотел бы коснуться только некоторых из них, а гораздо больше информации будет представлено во второй главе. Выбор методики определяется школой, к которой принадлежит врач, и проблемой, которую хочет разрешить пациент. В настоящее время большинство гипнотерапевтов учится, скорее, на практике, нежели в школах, в результате чего каждый гипнолог использует набор методик, как правило, сочетающих в себе терапевтические подходы фрейдизма и бихевиоризма. Фрейдистские (психодинамические) методы хороши для выявления источника проблемы, ее исследования и объяснения, а также снижения вреда от нее. А лечение, основанное на бихевиоризме, помогает разрушить устойчивые модели поведения, обусловливающие проблему. По окончании лечения врач может предложить вам воспользоваться методиками, закрепляющими достигнутый эффект, такими, как самогипноз или визуализация с подкреплением или без него, с формированием позитивного мышления. В идеальном варианте врач должен применять индивидуальный подход в каждом конкретном случае, избирая методики, исходя из особенностей природы и потребностей больного, а не подгонять пациента под рамки своей излюбленной школы.

Довольно распространена техника регрессии, описанная в оскароносном фильме «Седьмая печать» (1946). С ее помощью врач заставляет пациента вернуться в детство, где зачастую и находятся источники мучающих нас синдромов и проблем. Откуда этот страх перед пауками? Отчего вы начали заикаться? Регрессия позволяет добраться до самого «старта» вашей проблемы и таким образом помогает избавляться от нее.

Мне очень нравится техника анаграмм Фрейда: загипнотизированному пациенту велят представить коробку, в которой находятся все буквы алфавита. Он берет наугад пригоршню букв, подбрасывает их в воздух и смотрит, как они упадут. Упавшие лицевой стороной вверх составят слово, которое (так инструктирует врач!) имеет отношение к проблеме пациента. Сходным образом действует методика «символического путешествия»: предметы и животные, попадающиеся вам по дороге, являются рациональными или эмоциональными символами. Все это пути, позволяющие врачу и пациенту проникнуть в подсознание последнего, чтобы принять меры для борьбы с проблемой, какой бы она ни была. Иногда столкновение лицом к лицу с источником заболевания может вызвать у пациента так называемую «абреакцию»[16] — эмоциональную разрядку, сопровождаемую, например, рыданиями. Если что-то подобное произошло, врач деликатно помогает пациенту справиться с этим и объясняет, почему это случилось.

Бихевиористские методы, на первый взгляд, могут показаться слишком жесткими. Так, чтобы справиться с фобией (боязнью чего-нибудь), гипнотерапевт пользуется способностью гипнотизируемого живо визуализировать одушевленные и неодушевленные предметы. Предположим, вы панически боитесь пауков. Постепенно, через ряд образов, вы будете подведены к такому, когда вид пауков, копошащихся на вашем, допустим, животе, перестанет выводить вас из равновесия. Или наоборот, когда вы научаетесь образовывать устойчивые ассоциации, предположим, привычки курить с чем-то отвратительным, до тех пор, пока не откажетесь от табакокурения. Существует еще техника «рефрейминга»[17], когда нечто, воспринимаемое как проблема, помещается в новые рамки отношений до тех пор, пока уровень значимости проблемы не снизится или не исчезнет совсем. Как говорится в старой поговорке, один и тот же стакан оптимисту видится наполовину полным, а пессимисту — наполовину пустым: у них разные критерии оценки. Поскольку существует связь между мышлением, эмоциями, дыханием и физическим состоянием, воздействие, оказываемое на что-либо одно, может привести к желаемым изменениям во всем остальном. Некоторые врачи не излечивают пациента от проблемы, а учат отстраняться от нее в буквальном смысле. Милтону Эриксону однажды довелось иметь дело с женщиной, которая боялась летать на самолете. Он заставил ее представить полет, во время которого самолет сильно болтает, затем попросил отделить свой страх и поместить на сидение вместо себя. Так она рассталась со своей фобией: та перестала быть частью ее существа.

Хотя пациент позволяет врачу отчасти принимать за себя решения и от этого кажется безвольным, я бы сказал, что он, скорее, отвлекается от мыслей о своей воле; это сродни действию через бездействие в дзен-буддизме. Если вы сталкиваетесь с проблемой в лоб, то воспринимаете ее как противника, что придает ей дополнительную силу и затрудняет процесс избавления от нее. Если же вы подойдете к ситуации исподволь или отнесетесь к проблеме, так сказать, по-отечески, как к капризу избалованного ребенка, сидящего внутри вас, то власть ее над вами ослабнет. Это, конечно, пассивность, но отнюдь не безвольная. Все вышесказанное, однако, не умаляет достоинств «властных» методов лечения. Прямой авторитарный подход, по-видимому, больше соответствует тем случаям, когда к гипнотерапевту обращаются по поводу пагубных привычек, тогда как недирективные, разрешительные, реструктурирующие методики будут работать лучше при столкновении с более глубоко укоренившимися психологическими проблемами. Первый способ годится, чтобы внушить: «Ваша тяга к сигаретам прошла». Второй — позволит постепенно приучить пациента к мысли о том, насколько лучше и здоровее он будет себя чувствовать, если бросит курить.

Для того чтобы закрепить внушение в подсознании пациента, иногда достаточно одного сеанса гипноза. Выделяют, в первую очередь, прямые и косвенные внушения. Предположим, вы пришли к гипнотерапевту потому, что хотите бросить курить. Тогда в качестве прямого внушения врач может использовать фразу: «Когда вы проснетесь, то увидите, что больше не хотите курить». Косвенные внушения действуют изысканнее. У вас, весьма вероятно, спросят что-то вроде: «Интересно, насколько лучше вы будете себя чувствовать, если завтра откажетесь от курения?» С виду это вполне безобидный вопрос, но, интонационно слегка выделяя «насколько лучше вы будете себя чувствовать», врач внушает вам, что вы действительно почувствуете себя лучше, если бросите курить.

Как и любому врачу, гипнотерапевту необходимо увидеть ответную реакцию пациентов на свои действия. И, как все врачи, в той или иной степени имеющие дело с психическими способностями людей, они знают, насколько трудно получить от пациента достоверную информацию. Уже в самой природе бессознательного заложено то, что его содержание недоступно пациенту в готовом виде: спрашивается, каким же образом можно сообщить о нем врачу? В 30-х годах XX века известный гипнотизер Лесли Ле-Крон разработал методику под названием «идеомоторное сигнализирование», получившую впоследствии широкое применение. Пациент кладет руки на бедра. Его просят присвоить четырем пальцам правой руки (если он левша — то левой) собственные специфические значения. Необходимость этого заключается в том, как ему объясняют, что решающую роль в проведении процедуры играет его согласие. Итак, один палец для того, чтобы сказать «да», другой — ответить «нет», третий — сообщить «не знаю», а четвертый — «не ваше дело» или, как минимум, «не хочу отвечать на этот вопрос прямо сейчас».

Ле-Крон открыл (его открытие затем было подтверждено многими исследователями), что пальцы могут действовать независимо от сознания. Индивид сознательно мог бы ответить на вопрос «да», но в ответ поднимается палец, говорящий «нет». Таким способом гипнотерапевты могут заглянуть в подсознание своих клиентов. Методика применялась даже для пациентов, находящихся в коме. Данный подход может показаться странным и смутно напоминать автоматическое письмо, что, в принципе, верно. Гипнологи — эти рассудительные академики престижных университетов — часто применяют автоматическое письмо в своих экспериментах. И это вовсе не свидетельствует о том, что под гипнозом в человека проникают души умерших и контактируют с гипнотизером. Автоматикое письмо — всего лишь одно из дополнительных провлений идеомоторной сигнализации: испытуемый выражает письменно то, что происходит ниже уровня его сознания.

Гипнотический транс: на что это похоже

На протяжении последних двух столетий различные теоретики были полностью уверены в существовании семи (или девяти, или четырех, или более) фаз транса. На самом деле все не так просто, и провести границу между одной фазой и другой бывает очень нелегко, однако пробы для измерения глубины транса существуют. Глубина транса частично зависит от восприимчивости субъекта, частично — от умения гипнотизера, но больше всего — от метода лечения. Для избавления от никотиновой зависимости вполне достаточно легкого или умеренного транса; для проведения же хирургической операции следовало бы достичь чего-то более глубокого!

Опираясь на практические потребности, можно выделить пять стадий транса в порядке увеличения уровня погружения: гипнозоподобное состояние, легкий транс, умеренно выраженный транс, глубокий транс, сомнамбулическое состояние. Термин «сомнамбулизм» — наследие позднего восемнадцатого и раннего девятнадцатого столетий — буквально означает «гуляние во сне», и поэтому не точен, однако он широко распространен в литературе по гипнозу. «Бодрствование во сне» — словосочетание со столь же длинной историей — гораздо более подходящее выражение. Так как регулярно прибегающие к гипнозу индивиды вскоре вырабатывают быстрый способ полного погружения в гипнотическое состояние, то наблюдать стадии гипноза различной глубины легче у новичков. Если вы занимались самогипнозом, то, возможно, ощущали переход от стадии к стадии и на себе. Легкий транс напоминает состояние расслабленности, при переходе к более глубокому трансу впечатления становятся острее, образы — ярче и так далее.

Еще по мере углубления транса происходит угасание нашей общей ориентации в реальности (OOP). Любая ситуация, с которой мы сталкиваемся в течение дня, поистине уникальна. Другого подобного случая никогда не происходило раньше и не произойдет потом, даже свет на вашу входную дверь каждый день падает по-разному. Детство — время чудес, в том числе и потому, что дети постоянно сталкиваются с событиями, которые не случались прежде, для них все свежо, все ново. По мере взросления наше Эго все больше становится в центр жизни; новые ситуации и впечатления в сравнении с уже произошедшими приобретают оттенок второстепенности. Каждый из нас формирует собственную точку зрения на происходящее, разрабатывает свое мировоззрение, на основании которого дается оценка событиям и приобретенному опыту. То, что не согласуется с нашей системой, чаще всего отвергается, тогда как остальное сортируется в соответствии с заранее выработанной классификацией. Именно это психологи и называют «общей ориентацией в реальности» или OOP. В ней нет ничего плохого: она позволяет нам, например, осознавать различия между кино и реальной жизнью. И угасание нашей OOP в пользу особой, временной ориентации является одним из самых главных изменений, происходящих во время гипноза. Чем больше мы отказываемся от привычной OOP — тем глубже транс. С угасанием OOP снижаются критические способности, и те вещи, которые в обычном состоянии не имеют доступа в наш мозг, например, разные обрывочные воспоминания, проникают в наше сознание. Именно таким образом, кстати, гипноз активизирует память. В целом, это и является причиной нашей открытости внушениям со стороны гипнотизера. Поскольку OOP является механизмом редактирования и фильтрации информации, то при ее угасании в ходе транса мы подбираемся ближе к бессознательным областям нашего разума. Подсознание — это фундамент разума. Безусловно, далеко не все, хранящееся там, плохо, но есть и грязные углы, где таятся странные, а порой даже опасные вещи — всякие примитивные импульсы и желания. Все, что мы не хотим показывать себе и остальному миру, запрятано в один из таких углов. Каждое воспоминание где-нибудь да хранится и может быть восстановлено. То, о чем мы не думаем непосредственно в данный момент, по определению относится к бессознательному. Сознательный ум или рассудок характеризуется всем тем, что доступно нам прямо сейчас, его отношение к подсознанию можно сравнить с факелом, который человек берет с собой в подвал: мы используем наше сознание для освещения, для доступа в бессознательные области. Проблема заключается в том, что наше подсознание не просто воспринимает и хранит информацию, но еще ее как-то перерабатывает, совершенно независимо от сознания. Один ученый выразился по этому оводу следующим образом: «Подсознание вовсе не бессознаельно, это Сознание бессознательно по отношению к тому, что осознает Подсознание». Гипноз — хороший способ поднять из глубины подсознания спрятанный там материал, чтобы осознать его, принять и систематизировать.

Сам я не очень-то хороший объект для гипноза, однако в легкий транс вхожу без проблем, и мое самое главное субъективное впечатление об этом состоянии — полная двусмысленность переживаний. С одной стороны, есть уверенность, что стоит вам захотеть, и можно будет не поддаваться никаким внушениям гипнотизера, ибо вы ясно понимаете, как и каким образом он заставляет вас что-то делать, с другой стороны, в голове вертится мысль: «Пожалуй, нет ничего плохого в том, чтобы следовать его указаниям, хотя бы ради успеха эксперимента». Следовательно, вы постоянно сомневаетесь: «Попробовать или нет?» И так происходит на протяжении всего сеанса. Умные врачи используют данное состояние легкого замешательства, которое мы могли бы называть «параллельным сознанием», чтобы заронить в подсознание могущественные терапевтические идеи, ибо сомнения поглощают все внимание нашего сознания. В другом контексте (в связи со спиритическим сеансом) прекрасно описал это ощущение ирландский поэт У. Б. Йетс. Он обнаружил, что его руки и плечи начали подергиваться: «Я мог бы запросто остановить это, — писал он позднее, — но я никогда не сталкивался с подобным явлением, и мне стало любопытно».

Внешне поведение человека под гипнозом может и не отличаться от такового в его обычном состоянии. Однако внутри происходят интересные вещи. Наиболее типичными переживаниями являются следующие: наступает расслабление; внимание отвлекается от происходящего вовне в пользу внутреннего мира; преобладает ощущение, что психические процессы каким-то образом расширились, несмотря на сужение сознания; появляется некоторое безразличие (снижение ассоциативной деятельности), ведущее к живой заинтересованности идеями, в особенности теми, которые подкидывает гипнолог; обнаруживается сравнительная неподвижность и фиксация на отдельных чувственных переживаниях (например, на ритме голоса гипнотизера, который может восприниматься независимо от личности последнего); происходит искажение восприятия времени и частичная потеря памяти, когда полчаса проходят, как пять секунд; пассивный поток переживаний похож на сон; появляется алогичность восприятия («логика транса»), при которой аномальные ситуации воспринимаются как должное. Если спросить находящегося в глубоком трансе субъекта, о чем он думает, то ответом, скорее всего, будет: «Ни о чем». Но на самом деле он — весь внимание: слушает и ждет дальнейших внушений от гипнотизера.

Кого можно загипнотизировать?

Американский гипнотерапевт Милтон Эриксон считал, что если кого-то не удается загипнотизировать, то лишь по вине гипнотизера. Любой человек поддается гипнозу. Кто может противиться заразительному энтузиазму толпы? Кого не приводят в волнение военные марши? Попробуйте во время просмотра по телевизору захватывающего триллера не напрячься и не сползти при этом на краешек стула. Нам нравится быть конформистами, нравится, когда другие нас принимают. Мы не любим внутренних и внешних конфликтов. Пресс конформизма и делает нас восприимчивыми. Некоторые исследователи определяют гипноз как состояние повышенной внушаемости. Пусть это и не совсем адекватное и полное определение, но частица истины в нем есть: повышенная внушаемость — это необходимейший компонент восприимчивости к гипнозу (гипнабельности). А поскольку мы все обладаем какой-то внушаемостью, следовательно, любого из нас можно загипнотизировать.

Разумеется, все мы восприимчивы не в одинаковой степени. Во введении говорилось, что имеется три ключевых компонента гипноза: восприятие (или сфокусированная внимательность), диссоциация и внушаемость. У высокогипнабельных людей все три параметра находятся на высоком уровне. Наиболее интересен первый из них — восприятие или способность погружаться (образно — входить) в поставленную задачу. Он означает, — и это очень важно, — что люди с высокой гипнабельностью умеют контролировать свое внимание. Привести в легкий транс можно всех, однако в десяти процентах случаев потребуется столько попыток, что достижение эффекта не оправдает потраченных усилий, и поэтому, с практической точки зрения, можно сказать, что десять процентов населения не подвержены гипнозу. Около тридцати процентов населения без труда достигают легкого транса, примерно тридцати пяти процентам доступен умеренно выраженный транс, и оставшиеся двадцать пять процентов могут войти в состояние глубокого транса (хотя некоторые специалисты понижают эту цифру всего лишь до пяти процентов).

Ученые используют «шкалы внушаемости» в психологических тестах, состоящих из множества вопросов, предназначенных для оценки гипнабельности человека как по объективным, так и по субъективным критериям. Я знаю восемнадцать таких шкал (Стэнфордская шкала гипнотической восприимчивости, шкала гипнотической восприимчивости Гарвардской группы и другие) и не собираюсь рассматривать все «за» и «против» каждой из них, замечу только, что главная выгода от них — некоторая стабильность психологических экспериментов по гипнозу. То есть можно составлять группы из испытуемых с равной внушаемостью по какой-то одной шкале, готовить контрольные группы с более высокими и более низкими показателями и так далее.

Если гипнотизер применяет всего одну единственную технику введения, то в некоторых случаях его может постичь неудача, ибо одна и та же методика может не подойти всем без исключения людям. Поэтому гипнотизер обязан быть гибким. Даже сопротивляющиеся пациенты, на которых провалились все другие методики, обычно отступают перед сбивающей с толку техникой, где в быстром темпе даются внушения относительно разных частей тела, чувствующих тяжесть или легкость. Я кратко коснусь других способов преодоления сопротивления в другой главе, когда буду говорить о Милтоне Эриксоне, потому что это было его особым даром.

Часто говорят, что по сравнению со взрослыми дети от семи до четырнадцати лет более восприимчивы к гипнозу, а самый пик приходится на возраст девяти — десяти лет. Возможно, есть доля истины и в современном представлении о том, что люди с сильно развитой фантазией, способные полностью погрузиться в книгу, фильм или собственную иллюзию, игравшие в детстве в игры, требующие воображения, более восприимчивы к гипнозу, чем все остальные. Для гипноза необходимо отстранение от действительности, а склонным к фантазии людям сделать это проще: они легко выделяют часть себя в воображаемую зону, в то время как внешний мир становится для них менее реальным.

Достаточно примечательно обстоятельство, что, оказывается, трудно загипнотизировать невменяемых людей. Чем лучше может сконцентрироваться человек на отдельном сенсорном возбудителе (например, голосе гипнотизера) и не отвлекаться, тем легче его ввести в гипноз. Пожалуй, именно это и объясняет, почему душевнобольные с трудом поддаются гипнозу. Однако не беспокойтесь: если вы — трудный для использования гипноза объект, это еще не значит, что вы сумасшедший!

Гипноз, по-видимому, нельзя назвать однородным феноменом; возможно, он представляет собой комбинацию целого ряда характеристик, включающих в себя способность фантазировать и входить в роль, каждая из которых делает человека более восприимчивым. И если он так сложен по своей природе, то искать простую зависимость между восприимчивостью и типом личности глупо. В викторианские времена считалось, что женщин легче загипнотизировать, чем мужчин. Но современные тесты не подтвердили это открытие; оно возникло на основании предрассудка девятнадцатого века, будто бы женщины являются слабым полом, а для гипноза необходимо подавление воли.

Противоречит фактам и популярное воззрение, что вы, должно быть, глупы, раз поддаетесь гипнозу. Напротив, гипнабельность напрямую зависит от интеллекта или, по крайней мере, от способности к концентрации. На этой идее основан комический эффект фильма «Эббот и Костелло встречаются с убийцей, Борисом Карловым» (1949). Костелло подозревается в убийствах людей в отеле, где он работает коридорным. Мистик Карлов пытается его загипнотизировать, но Костелло, увы, слишком глуп, чтобы поддаться гипнозу. На самом деле существует параметр поважнее интеллекта — это самооценка человека: людей с низкой самооценкой труднее загипнотизировать предположительно потому, что они либо больше опасаются за себя, либо менее заинтересованы в самоисследовании, либо не хотят, чтобы их изучали.

В общем, как бы ни старались психологи, установить взаимосвязь между восприимчивостью и типом личности пока не удается. Раньше полагали, что гипнабельные люди отличаются от остальных более устойчивыми связями с правым полушарием мозга. Правое полушарие, если говорить коротко, управляет левой стороной тела, его целостностью (левши представляют исключение), а также ориентацией в пространстве, тогда как левое — правой стороной тела плюс вербальным, логическим линейным мышлением. Можно, следовательно, ожидать что художник больше полагается на свое правое полушарие, а университетский профессор — на левое. У большинства из нас доминирует левая половина мозга. Некоторые недавние эксперименты с участием высокогипнабельных испытуемых показали, что они значительно лучше выполняют задачи для правого полушария, чем плохо поддающиеся гипнозу люди. Однако события, происходящие в мозге во время гипноза, включают в себя гораздо больше, чем просто переключение на недоминирующее полушарие. Сама по себе смена ведущей роли между полушариями, похоже, происходит не всегда, а преимущественно у легко гипнотизируемых людей. Более того, доминирующее в норме полушарие во время гипноза тоже активно, причем активность того или иного полушария в каждый конкретный момент, по-видимому, зависит от рода задачи, поставленной перед испытуемым. Отсюда следует, что переключение между полушариями, возможно, нельзя назвать причиной гипнабельности, оно является лишь частью общей способности хорошо восприимчивых к гипнозу людей переходить из одного состояние в другое — отстраняться. Работа по исследованию связей гипноза с деятельностью мозга еще не завершена. Так, например, ранние исследования вроде бы указывали на то, что высокогипнабельные люди — это те, у кого легко наступает альфа-состояние. Волны альфа-диапазона (8–13 Hz) — это «тот производимый мозгом шум, когда мозг бодрствует, но мало работает», например, человек уже проснулся, но держит глаза закрытыми. Однако современные данные говорят о том, что для гипнабельных субъектов и, быть может, для гипноза вообще характерен более медленный тета-ритм (4–7 Hz), соответствующий состоянию дремоты.

Экспериментальные данные указывают на то, что чувствительность к гипнозу каждого конкретного человека можно улучшить, как если бы она была неким навыком, доступным для освоения. Хотя опыт практикующих гипнологов показывает, что повышение уровня восприятия, скорее, связано с преодолением начального сопротивления. Дело не в том, что пациенты чему-то учатся, просто они становятся менее пугливыми и начинают больше доверять врачу. Существует и другая точка зрения — довольно сильная и интересная теория, — в соответствии с которой проще загипнотизировать человека, когда естественные ритмы его тела протекают в режиме расслабленного состояния. Можно ли сопротивляться гипнозу, как это, к примеру, делал Ким в новелле Редьярда Киплинга (1901), повторяя про себя таблицу умножения, дабы не допустить галлюцинаций, которые ему приказывали видеть? Конечно, можно. Вы должны захотеть поддаться гипнозу, а иначе все бесполезно. Существуют способы борьбы с вашим нежеланием, и, как я уже говорил, Милтон Эриксон был в этом мастер. Но даже ему для успешного преодоления сопротивления пациента необходимо, чтобы тот подсознательно захотел быть загипнотизированным, несмотря на протесты своего рассудка.

Феномены гипноза

Гипнотические феномены могут быть разделены на разные категории. Во-первых, происходят изменения в работе гладкой мускулатуры, отвечающей за непроизвольные сокращения: дыхание становится глубже, в животе урчит, глаза увлажняются, какие-то мышцы конвульсивно подергиваются, ритм сердца и пульс ускоряются или замедляются. Вы чувствуете вялость и тяжесть в руках и ногах. Эти феномены легко объяснимы, они суть признаки легкого транса или обычного расслабления. Но по мере углубления транса начинают проявляться более необычные феномены: происходят изменения в работе поперечнополосатых мышц, отвечающих за волевые сокращения, перемены в чувственном восприятии, могут возникнуть галлюцинации и некоторые другие явления психического порядка. Нельзя думать, будто эти феномены характерны единственно и только для гипноза, они могут возникать спонтанно или, например, при наркотическом опьянении. Но для нас важно, что все они индуцируются также и в ходе гипноза, что сыграло немаловажную роль в его истории.

Изменения в работе произвольных мышц

Каталепсия — это состояние, когда одна мышца или группа мышц становятся неподвижными. Многие гипнотизеры говорят в начале введения: «Вы не можете открыть глаза. Как бы вы ни старались, ваши веки закрыты плотно, словно заклеены». Проба на невозможность открыть глаза является для гипнотизера одним из способов проверки успешности погружения. Мышцы век становятся каталептичными. Полная каталепсия, когда все тело становится твердым, и есть то, что применяют гипнотизеры на сцене в уже описанном трюке под названием «человек-доска». Однако гипнотизер может внушить и каталепсию руки, ноги или чего угодно. Иногда наблюдается и противоположный эффект, аномальная пластичность. Другими изменениями являются расслабление, возникающее как естественный результат комфортного самочувствия клиента в кабинете гипнотизера, и рост мускульной силы. Знаменитый английский психолог Дж. А. Хэдфилд измерил силу у трех мужчин в нормальном, бодрствующем состоянии. Они выжали, в среднем, сто один фунт[18]. Затем он загипнотизировал их и внушил, что они ослабли; при этом каждый выжал всего лишь около двадцати девяти фунтов. Потом, не выводя из гипноза, он сменил внушение на противоположное, что они стали очень сильными, — и средний жим поднялся до ста сорока двух фунтов. Таким образом, испытуемые оказались способными увеличить свою силу на сорок процентов. Польза от применения данного феномена в спортивном гипнозе — очевидна. Хотя этот феномен был подтвержден массой других исследователей, неизменной характеристикой гипнотического состояния он все-таки не является, и сейчас многие психологи считают, что мышечные показатели увеличиваются, скорее, в результате усиленной мотивации, а не чего-то, присущего самому гипнозу. Однако в пользу гипнотической природы роста таких способностей свидетельствуют сообщения о шаманах, развивающих в состоянии транса удивительную силу.

Изменения в чувственном восприятии

В работе наших органов чувств может произойти два вида изменений. Во-первых, возможно обострение ощущений. Его обозначают специальным термином — гиперестезия. Иногда результат гиперестезии бывает совершенно удивительным, что, возможно, объясняет многие якобы паранормальные явления, столь любимые у исследователей девятнадцатого века. Человек под гипнозом, например, может различить слова, написанные на листке бумаги, который он сам никогда не видел, если кто-то другой смотрит на этот листок; на самом же деле он ориентируется по отражению слов в глазах читающего. Во время шоу гипнотизеры нередко собирали у публики носовые платки, перетасовывали их и давали испытуемым, чтобы те вернули платки владельцам; возможно, здесь играло роль обостренное обоняние. Испытуемые замечают малейшие перепады температуры, разницу в весе вплоть до пяти грамм. Во всем этом поражает не сама по себе способность человека к обостренному восприятию чего-либо. Если вы вдруг ослепнете и попадете в незнакомое помещение, то через несколько дней научитесь избегать препятствий, ориентируясь исключительно на слух. Так что гиперестезия заложена в каждом человеке. Замечательна здесь быстрота «пробуждения» в испытуемом новой способности. Быть может, это результат сужения фокусировки внимания.

К другим важным изменениям относятся анальгезия и анестезия. Первый термин, как правило, обозначает локальную потерю ощущения, а второй — бессознательное состояние, побочным результатом которого является полная потеря чувствительности. Данные феномены хорошо знакомы нам по телевизионным и прочим выступлениям гипнотизеров. Все мы знаем, что загипнотизированный человек может уколоться булавкой или обжечься сигаретой и ничего не почувствовать. Прикладное значение здесь очевидно, особенно в медицине, во времена, когда еще отсутствовали надежные анестезирующие средства. И сейчас анестезия с помощью гипноза не потеряла своей актуальности, поскольку многие пациенты страдают аллергией на обезболивающие препараты или просто хотят избежать попадания лишней «химии» в свой организм. Перед внушением полной анестезии гипнотизер обычно проверяет восприимчивость клиента с помощью «перчаточной» (потеря чувствительности ограничивается ладонью) или «рукавной» (то же, но на всей руке целиком) анестезии. Способность не ощущать боль, вероятно, самый поразительный, а в медицинском контексте — и самый важный феномен, связанный с гипнозом. Я буду возвращаться к нему время от времени на протяжении книги.

Гипнотизер также может «обмануть» наши органы чувств и вызвать галлюцинации. Они бывают позитивными и негативными. Позитивная галлюцинация — когда субъект воспринимает то, чего нет, а негативная — когда не может воспринять то, что есть. Оба вида галлюцинаций очень легко индуцируются во время гипноза и, конечно, относятся к излюбленным номерам всех эстрадных гипнотизеров: «Вы держите в руках букет цветов. Почему бы не подарить его вон той девушке?» Иногда появление галлюцинаций связано с постгипнотическими внушениями. Терапевтической целью подобных галлюцинаций является вызов той самой абреакции, очищающего эмоционального разряда, о котором я упоминал раньше. Предположим, пациент боится пауков; галлюцинации с их участием могут принудить его встать лицом к лицу со своим страхом и преодолеть его. В «Царстве нереального» Амброза Бирса (1890) загипнотизированные люди видят предметы и даже события, никогда не имевшие места. Несмотря на то, что факт гипнотических галлюцинаций хорошо установлен, для их индукции необходимы команды со стороны оператора; они не могут возникнуть самопроизвольно ниоткуда, как это описывается в рассказе Бирса.

Различные психические явления

Наиболее важное психологическое изменение — настолько важное, что оно часто рассматривается как определение гипноза — это гиперсуггестивность. Поскольку спонтанных гипнотических феноменов очень мало, в основном они возникают лишь по команде гипнотизера, можно сказать, что большинство из них объясняется возросшей внушаемостью, суггестивностью.

Искажение восприятия времени. Наряду с каталепсией относится к спонтанным феноменам гипноза. Полчаса проходят, словно пять минут. Иногда искажение времени приводит к появлению способности выполнять сверхзадачи. В одном опыте женщина с успехом насчитала на кусте хлопка восемьсот шестьдесят два шарика за три секунды. У нее даже хватило времени на проверку под листьями, чтобы не пропустить ни одного.

Сверхскоростное обучение и творчество. Эксперименты, произведенные за железным занавесом в Советской России, показали, что загипнотизированный человек может выучить от ста двадцати до ста пятидесяти иностранных слов в час. Учитель должен их произносить особым образом, меняя ласковый тон на командный голос, а успокаивающая музыка помогает создать благоприятствующий скоростному обучению фон. Однако более надежный способ улучшения обучения при помощи гипноза — это дать клиенту расслабиться и отодвинуть в сторону все тревоги и прочее, мешающее обучению. Именно так могут быть вскрыты дремлющие таланты. В настоящее время причина усиления творческих способностей благодаря гипнозу не вполне ясна. В соответствии с одной из самых интересных теорий, предложенных психологом Пэтом Боверсом, предполагается, что гипноз задействует в мозгу нейронные сети, не подвластные сознательному контролю (отсюда та легкость и естественность, о которых часто говорят испытавшие гипноз). В этих сетях устанавливаются новые ассоциации, а создание новых ассоциаций и является творческим процессом.

Спонтанная возрастная регрессия. Я уже упоминал возрастную регрессию в качестве одной из методик лечения, однако стоит отметить, что иногда она происходит спонтанно во время гипнотического транса. У Марселя Пруста вкус печенья «мадлен» немедленно вызывал воспоминания о прошлом. Точно так же и в ходе транса какое-нибудь ощущение может внезапно пробудить воспоминания детства, и испытуемый переживет их заново. Гипнотизер легко определяет, когда такое случается, потому что голос и фразы испытуемого начинают звучать по-детски.

Паранормальные явления. Оккультные исследователи, особенно в девятнадцатом столетии, связывали возникновение паранормальных явлений с тем, что индивид задействует в ходе гипноза некий другой уровень разума. От этого, как полагали, и случается телепатия, предсказание будущего и ясновидение. В наши дни такое объяснение никого не устраивает. Если что-то подобное и случается, то, как правило, не в связи с гипнозом. Хотя если бы удалось показать, — а идея сама по себе не является абсурдной, — что гипноз повышает вероятность вхождения в рассредоточенное состояние, наподобие грез наяву, при котором по парапсихологическим исследованиям улучшаются пси-способности, то связь между гипнозом и паранормальными явлениями следовало бы пересмотреть и оценить по-новому.

Я должен кратко упомянуть здесь о пусковых механизмах психосоматического лечения и даже о контролировании органических функций, таких, как кровотечение, температура тела и слюновыделение. Это подлинно гипнотические явления, и они столь важны, что я собираюсь отложить рассказ о них до одиннадцатой главы, где подробно рассказывается о современной теории и практике гипнотерапии.

Гипермнезия и амнезия

Гипермнезией называют состояние, когда испытуемый воскрешает в памяти события, о которых в сознательном состоянии вспомнить не мог. О памяти я расскажу подробнее в восьмой главе, здесь же повторю только свое мнение о механизме явления. Как я уже говорил, гипноз снижает порог критического отношения. Фрагменты воспоминаний, которые обычно считались слишком неточными и не воспринимались всерьез, теперь могут проходить сквозь критический фильтр и приниматься на веру. Гипермнезия чрезвычайно неустойчива: вам или удается вспомнить то, что действительно было, или не удается, существует также вероятность принять ложное воспоминание за истинное.

Амнезия — другой известный феномен гипноза, который часто используется в литературе и кино. Однако, к несчастью для писателей, спонтанная амнезия — явление крайне редкое и, как правило, ограничивается теми людьми, которые могут входить в глубокий транс. Гораздо чаще амнезия возникает благодаря намеренным внушениям гипнолога, преследующего те или иные медицинские цели. В спонтанной же амнезии таинственного не больше, чем в забвении ночных снов: вы помните, что видели какой-то сон, но не можете представить его в словах и картинах. Одна девушка, у которой я брал интервью, была загипнотизирована во время представления и проделывала очень необычные, но не унизительные действия вроде сворачивания в позу зародыша и тому подобное. Так вот, потом она почти ничего не помнила о происходившем, пока подруги не спросили: «Разве ты не помнишь, как делала то-то и то-то?» Ее рассказ, в смысле возвращения памяти, был похож на утреннее пробуждение после тяжелой попойки. Возникновение спонтанной амнезии иногда может объясняться тем, что чем глубже вы погружаетесь, тем с большей вероятностью сталкиваетесь с материалом, вытесненным в подсознание, с материалом, который ваше сознательное «Эго» отказывается воспринимать. Другой причиной может быть самовнушение, то есть некоторые люди верят в обычность амнезии и, таким образом, сами и вызывают ее у себя под гипнозом.

Постгипнотические внушения

Факт того, что человек может действовать согласно установкам, внушенным под гипнозом, когда сеанс уже закончился, поражает воображение. Все феномены, которые мы обсудили, можно вызвать и постгипногически, особенно негативные и позитивные галлюцинации. Конечно, постгипнотические внушения популярны у эстрадных гипнотизеров, которые говорят испытуемым, что даже после пробуждения при слове «четверг» те будут подпрыгивать в воздух и размахивать руками. Пусковое слово затем намеренно произносится. Хороший гипнотизер обычно внушает сразу нескольким субъектам разные действия в ответ на различные пусковые слова. В гипнотерапии клиенту, который хочет бросить курить, внушается, например, что вкус сигарет будет для него отвратительным. Часто отмечается, что выполняющие постгипнотическую команду люди находят, если, конечно, у них получается, оправдание своим действиям. Вот простейший пример: вам сказали почесать левую коленку, и вы уверены, что действительно чувствуете в ней зуд. В более сложных случаях, если вас, допустим, попросили открыть книгу на заданной странице и прочитать абзац, вы скажете, что старались, мол, найти отрывок, который особенно любите.

Надежность постгипнотических внушений не стопроцентная. Если человеку велят выполнить действие в определенное время, он может его вообще не выполнить, или выполнить в другое время, или у него возникнет только побуждение выполнить это действие. Человек всегда имеет выбор, подчиниться ему или нет. Однако чаще внушения все-таки действуют. Спорным является вопрос, впадает ли человек в некий транс при выполнении постгипнотического внушения (некоторые психологи, такие, как Ева Баньи, пользуются термином «возбужденное состояние транса»)? Гипнотические шоу вызывают порой законную тревогу: «А что если гипнотизер, который только что возвратил жертву обратно на свое место с внедренным постгипнотическим внушением, случайно даст ей уйти из театра, не устранив внушение?» Как долго может это длиться? Ведь коллеги по работе немало удивятся, если при словах «Как насчет ланча в четверг?» кто-то начнет прыгать и размахивать руками! Постгипнотические внушения могут работать долгое время. Я слышал об одном гипнотизере, который сказал своему пациенту другу: «Как только я дотронусь до твоего пальца, ты будешь мгновенно загипнотизирован». Четырнадцать лет спустя он случайно на вечеринке коснулся пальца того парня, и — раз! — голова человека откинулась на спинку кресла.

Некоторые психологи, такие, как Дж. Милн Брэмвелл, успешно ставили эксперименты, в которых испытуемые с очень небольшой погрешностью угадывали необходимый промежуток времени: «Через двадцать одну минуту вы сделаете то-то и то-то». Как отмечает Уильям Джеймс в «Многообразии религиозного опыта» (1902), эти эксперименты важны, ибо свидетельствуют о наличии у людей неординарных способностей. Есть, например, подсознательная часть нашего разума, которая может точно отсчитывать пройденное время. Очень многим людям знакомо переживание, когда они говорят себе перед сном: «Я должен проснуться в шесть часов ровно», и, не прибегая к помощи будильника, действительно встают вовремя

Скрытый наблюдатель

Я уже упоминал, что психологи, изучающие гипноз, при случае используют автоматическое письмо. Приведу один очень известный эксперимент. Профессор Эрнест Хилгард (Ernest Hilgard) из Стэнфордского университета был озадачен тем, что при использовании гипноза для обезболивания пациент сообщает об отсутствии боли, хотя обычные непроизвольные индикаторы боли (такие, как КГР — кожно-гальваническая реакция[19]) свидетельствуют об обратном. Он индуцировал рукавную анестезию, в результате которой пациентка могла держать руку в резервуаре с ледяной водой. Он спросил ее, что она чувствует, и та ответила: «Ничего, никакой боли». Однако он также попросил ее с помощью другой руки информировать о появлении боли, ранжируя степень болевых ощущений по шкале от одного до десяти. Тогда она, по-прежнему громко отрицая боль, начала писать серию возрастающих цифр, показывающих усиление болевых ощущений, что естественно при погружении руки в ледяную воду. Отсюда и из некоторых других экспериментов Хилгард вывел существование в нас так называемого «скрытого наблюдателя» — некой части нас самих, которая бодрствует даже во время перехода сознания в иное состояние. Скрытый наблюдатель не чувствует боли, но осознает ее, даже если боль заблокирована или скрывается за порогом амнезии.

Сам Хилгард всегда очень сдержанно отзывался о назначении скрытого наблюдателя. Он никогда не разрешал себе вслух произнести (на словах он все отрицал), что его эксперименты продемонстрировали существование более глубокой части нас самих, которая всегда бодрствует и которую мы можем иногда осознавать. На самом деле только половина испытуемых в его экспериментах выявляла скрытого наблюдателя, да и то если они относились к «высшим», то есть обладали высокой гипнабельностью. Он заключил, что по сравнению с другими людьми «высшие» более искусны в отстранении и потому с большей вероятностью могут ощутить присутствие скрытого наблюдателя.

Но экспериментальные данные и случаи из жизни указывают на то, что скрытый наблюдатель есть в каждом, и я сам придерживаюсь такого же мнения. Людям, практикующим медитацию (как и всем, кто когда-нибудь видел «пророческие» сны), наверно, знакомо ощущение, когда вы спите и одновременно понимаете, что спите. Феномен «хирургической памяти», при котором пациент под анестезией слышит и запоминает комментарии хирургов, особенно если они могут травмировать, широко известен в медицинских кругах и заставляет хирургов быть гораздо более осторожными в своих выражениях, дабы послеоперационному лечению не повредило дурное расположение духа больного. Пережившие автомобильную аварию нередко рассказывают, как откуда-то возникала «высшая» часть их существа и действовала с такой скоростью, что все происходящее казалось замедленной съемкой события. (Возможно, это объясняет, каким образом упомянутая ранее женщина смогла насчитать так много шариков хлопка на кусте за столь короткое время.) Все это формы отстранения (диссоциации). Вот как один из испытуемых описывает скрытого наблюдателя:

Скрытый наблюдатель — аналитичный, безэмоциональный, деловой… Скрытый наблюдатель — это часть меня. Есть «Я первый», «Я второй» и «Я третий». «Я первый» загипнотизирован, «Я второй» загипнотизирован и наблюдает, «Я третий» действует, когда я пробужден… Скрытый наблюдатель осведомлен обо всем, что происходит; поле зрения у него чуть уже, чем у «Я третьего», он словно спит и одновременно не спит, при этом полностью осознает ваши действия… Скрытый наблюдатель видит больше, задает больше вопросов, он все время в курсе происходящего, но искать контакта (с ним) совершенно излишне… Он как ангел-хранитель, оберегающий от действий, которые замарали бы вас… И пока кто-нибудь не скажет мне вступить в контакт со скрытым наблюдателем, я не буду этого делать. Он просто там.

Иногда, особенно в критические моменты жизни, события оставляют на нас свой отпечаток. «Если бы я не пошел именно в этот детский сад, я бы никогда не встретил сестру Бобби, которая потом представила меня Марте, что привело к походу в Эксетер в тот день и встрече с женщиной, которой предстояло стать моей женой», — что-то вроде этого. Похоже, существует скрытая часть каждого из нас, организующая наши поступки в масштабе всей жизни, не отвлекаясь на ежесекундные детали. И хотя Хилгард смог выявить скрытого наблюдателя только у половины своих пациентов, я думаю, что он есть у всех. Может быть, они чересчур привыкли к нему и не подозревали, что ищут что-то очень знакомое; или он слишком глубоко запрятан и обладает чрезвычайно тонкой организацией, чтобы его можно было так просто увидеть.

Предположение и предупреждение

При обзоре феноменов гипноза кое-что странное бросилось мне в глаза, и я отважился выдвинуть следующее предположение. Эксперименты Хилгарда по выявлению скрытого наблюдателя привели его к выводу, что метод гипнотического обезболивания не избавляет от боли на самом деле, а прячет ее за «барьером, похожим на амнезию», как он его назвал. Это связывает воедино три главных феномена гипноза: скрытого наблюдателя, анестезию с анальгезией и амнезию. Пойдем дальше и свяжем анальгезию не только с амнезией, но и с каталепсией. Вы бы не смогли держать руки вытянутыми на уровне плеч в течение пятнадцати минут, если бы не сдерживали боль. Так в один узел увязываются сразу четыре гипнотических феномена.

Более того, есть основание полагать, что и искажения времени связаны с амнезией. Не говорят «время движется медленно», только — «время прошло медленно». Значит, только оглянувшись назад, вы можете оценить, быстро или медленно текло время. Время сжимается, и полчаса проходят, как пять минут, лишь тогда, когда вы, оглядываясь на эти полчаса, припоминаете событий только на пять минут, забывая все остальное. В ходе гипноза этому дополнительно способствует сужение фокуса вашего внимания, которое ограничивает количество переживаемых событий.

Я полагаю, что в феноменах гипноза можно обнаружить аналогию с «единой теорией поля» в физике. Необходимо выявить тот единственный феномен гипноза, который сможет объяснить сразу все уже имеющиеся. В настоящее время ставки, в основном, делаются на способность диссоциировать или менять состояния сознания. Большинство прочих феноменов гипноза можно подогнать под одну планку с помощью предположения, что вы переключаетесь с одного способа мышления на другой, более свободно оперирующий категориями образов и принципиально по-новому комбинирующий ранее возникшие мысли и идеи.

Однако если мы говорим подобным образом о феноменах гипноза, как субъективных, так и объективных, значит, мы признаем, что гипнотический транс — это весьма определенное, особенное, отличное от других, измененное состояние сознания (ИСС)[20] со своими собственными признаками и симптомами. Данная идея в высшей степени противоречива. И хотя в истекшем столетии мало у кого вызывала сомнение связь между гипнозом и ИСС (и до сих пор есть люди, бездумно придерживающиеся такого мнения), последние 50–60 лет по этому и некоторым другим родственным вопросам ученые вели ожесточенные споры. Можно с уверенностью сказать, что в среде профессиональных психологов, наверное, нет ничего, что привело бы к появлению столь же контрастных и несовместимых точек зрения. Они спорят не только по поводу того, что представляет собой гипноз и с чем его едят, но даже и по поводу того, существует ли он вообще (некоторые предпочитают помещать слово в устрашающие кавычки); они не могут прийти к единому мнению по оводу метода наилучшего измерения гипнабельности и необходимости поиска такого метода; они спорят о техниках введения и о том, чего и сколько можно достичь с помощью гипноза; они расходятся в том, можно ли отнести другие методики, такие, как акупунктуру, к гипнозу или нет. Доказать существование гипнотического транса настолько трудно, что маг Крескин (Жорж Кресге) предложил вознаграждение в сто тысяч долларов каждому, кто это сделает, и уже отбил на суде пару весьма обнадеживавших притязаний. Боюсь, прочтение данной книги не поможет вам добиться награды, но, надеюсь, она убедит вас в том, что гипнотическое состояние действительно существует.

В НАЧАЛЕ

В начале (или почти в начале, в сущности, не важно) был, возможно… гипноз. «И погрузил Господь Бог человека в крепкий сон; и когда тот уснул, взял одно из ребер его…», — читаем мы в книге Бытия (Быт. 2:21). Конечно, здесь нет ссылки на гипноз, и вообще не сказано, каким образом Господь Бог навел на человека сон, однако один или два писателя-энтузиаста цитировали данное место именно в русле гипнотизма А может, Бог использовал наркотические растения, растущие в Эдеме? Но если бы цитата и относилась к гипнозу, то она означала бы одновременно и первое упоминание о хирургии, произведенной под гипнозом, поскольку спящий Адам был подвергнут крайне болезненной операции — сотворению женщины из запасного ребра!

Однако шутки в сторону! Стоит только взять книгу по гипнозу, как тут же, в первой главе или даже в первом параграфе мы читаем: «Гипнотизм — это старинное искусство, его секреты были известны древним египтянам и грекам и дошли до наших дней». Конечно, энтузиастам простительно желание придать своему любимому предмету ауру почитаемой античности, но, я надеюсь, истина имеет не меньше прав на существование, нежели такого рода фанатичная преданность. К сожалению, утверждения о древности гипнотизма никогда не подкрепляются сносками на соответствующие авторитетные источники. Нам придется взглянуть на все свежим взглядом, т. е. заново проверить тексты. Таковых совсем не много, к тому же большинство из них весьма сомнительно. В целом, предыстория гипнотизма на Западе до появления Месмера очень слабо документирована и трудно воспроизводима.

Древний Египет

В Египте существуют изображения, на которых показан спящий человек в окружении людей, делающих руками что-то наподобие гипнотических пассов. Эти изображения возбуждают у историков гипноза громадный интерес. Однако интерпретировать древние настенные изображения трудно, и они служат весьма шатким фундаментом для любой исторической теории. Менее зыбкими являются магические тексты, сохранившиеся на папирусе в небольшом количестве. В качестве наиболее вероятного источника информации о гипнотической практике в Древнем Египте выступает знаменитый демотический[21] «Магический папирус», датируемый III в. до н. э. Он был обнаружен близ Тебы в Египте в начале девятнадцатого века разорванным на две части. Обе части были куплены тогдашним шведским консулом в Александрии Жаном д’Анастази для собственной знаменитой коллекции и впоследствии проданы: одна часть — в Лейден (Нидерланды), а другая — в Британский музей в Лондоне. Шестнадцатый столбец папируса содержит текст обряда прорицания, описанного в этом важном документе. Начинается он с инструкций по тщательному приготовлению лампы, используемой в ритуале. Затем идет вот что:

Возьмите мальчика и посадите его на новый кирпич лицом к лампе; закройте ему глаза и семь раз повторите те вещи, что написаны выше, прямо над его головой. Заставьте его открыть глаза, затем спросите: «Видишь ли ты свет?» Если он скажет вам: «Я вижу свет в пламени лампы», тотчас же выкрикните девять раз «Хэйэ». Спросите его обо всем, что хотите знать.

Данный отрывок описывает ситуацию, характерную для обрядов прорицания в древнем Средиземноморье. Кому-то (в данном случае «мальчику», что может также означать и раба), находящемуся в трансе, задают вопросы; предполагается, что во время транса этот кто-то контактирует с миром богов (кстати, считалось, что такой способностью обладают и спящие), и поэтому его ответы кое-что значат. Существовало мнение, что в тексте проиллюстрирована техника самогипноза с применением огня как объекта фиксации. Однако нужно иметь смелость, чтобы настаивать на такой точке зрения. Во-первых, у мальчика закрыты глаза, следовательно, он не может загипнотизировать сам себя посредством света лампы. Впоследствии, когда он открывает глаза, его всего лишь спрашивают: «Видишь ли ты свет?» В тексте нет никаких указаний, что и в этот момент лампа нужна ему для самогипноза. Таким образом, подобная трактовка вероятна, но далеко не очевидна. И в то же время ясно, что тот, кто спрашивает мальчика, всего лишь интересуется, какие у богов есть для него послания, не может быть и речи о том, чтобы он являлся внешним гипнотизером. Обряды, подобные вышеописанному, проводились на протяжении многих столетий. Например, мы можем найти ссылку на них в защитной речи «Pro se de magia» Апулея Мадаурского (раздел 42 ff), которая была написана во II в. до н. э. В ней предсказатель (снова мальчик) впадал в транс не при помощи лампы, а благодаря заклинаниям или каким-то неизвестным благовониям. Или еще позднее елизаветинский маг Джон Ди использовал Эдварда Келли для контакта с астральным миром и Царством Ангелов. Келли должен был смотреть в зеркало, или в стеклянный шар, или в лужу чернил и докладывать Ди, что он там видит. Никто никогда не говорил, что Ди загипнотизировал Келли или что Келли загипнотизировал сам себя — он просто сообщал об увиденном; так и наш египетский мальчик, должно быть, смотрел на мерцающую лампу и пытался уловить образы, подходящие для ответов на поставленные вопросы. У нас нет особых причин для того, чтобы отвергать идею о погружении прорицателя в состояние транса, но также и нет никаких указаний на то, что это было трансом, индуцированным с помощью гипноза. Для нас «Магический папирус» интересен, прежде всего, потому, что верование, будто человек в состоянии транса может контактировать с Богом, вновь возникнет в девятнадцатом столетии и после него; живучесть этой идеи просто удивительна.

Нельзя не отметить сходство только что описанного древнего обряда с современным феноменом «ченнеллинга»[22] (который также является потомком спиритизма девятнадцатого столетия, и, в контексте религиозной одержимости, — Вуду). «Проводник», по всей видимости, входит в транс, и через него вещает чуждое существо с другой планеты или другого уровня бытия. Чуть позже мы увидим, что в викторианские времена интерес к месмеризму и мода на спиритизм развивались рука об руку; сейчас же ограничимся выводом, что ченнеллинг как таковой — это не форма гипноза. Человек может подвергнуть себя гипнозу или самогипнозу, чтобы выступать в роли «проводника», однако для ченнелинга совсем не обязательно быть загипнотизированным.

Мне трудно удержаться от желания закончить данный параграф разоблачением распространенной среди туристов идеи, будто и другие античные прорицательницы, такие, как Дельфийская Пифия и Кумская Сивилла, применяли наркотики для достижения необходимого для пророчества состояния транса. Нигде нет никакой информации по этому поводу. Мне приходилось даже слышать рассказы, что через трещину в Дельфийском храме будто бы вздымаются наркотические пары из глубин земли — но такая трещина никогда не была обнаружена. А приведенный выше египетский текст позволяет выдвинуть весьма правдоподобную идею, что жрицы полагались, скорее, на свою собственную способность впадать в транс.

Месмерические пассы в Ветхом Завете?

В четвертой книге Царств (4 Цар. 5) мы узнаем о Неемане, сирийском военачальнике, который был заражен проказой. Одна из его рабынь, взятая в плен иудейская девочка, рассказывает своей хозяйке, жене Неемана, о чудотворце из ее родных мест по имени Елисей. «Он мог бы снять проказу с мужа твоего», — говорит она. Нееман заручается письмом сирийского царя к израильскому и отправляется в Израиль с большим количеством денег и драгоценностей. Елисей соглашается помочь, но когда Нееман подъезжает к дому его, чудотворец велит сирийцу — посредством слуг, а не лично — семь раз омыться в реке Иордан. Нееман гневается: чем это его родные реки хуже Иордана? Он-то полагал, что у Елисея припрятан в рукаве некий фокус: «Я думал, что он выйдет, станет и произнесет имя Господа Бога своего, и проведет рукой своей по тому месту вверх и вниз и снимет проказу»[23] (4 Цар. 5:11). Слуги уговаривают Неемана все-таки попробовать омовение — и оно действует.

Чего ждал Нееман? Древнееврейское слово, переведенное как «проведет вверх и вниз», в англоязычной версии Библии представлено как «ударит». Ожидал ли Нееман, таким образом, физического контакта? Скорее всего — нет. Корень исходного древнееврейского слова — nuf обычно относится к описанию ритмичного движения руками, помахивания. В греческом переводе Ветхого Завета, выполненном несколькими столетиями позже, это слово заменено глаголом epitithenai, что обычно понимается как возложение рук. Но данная интерпретация возникла, по-видимому, под влиянием распространенного в те дни исцеления верой, проводимого с помощью возложения рук. Нееман же, по-видимому, ждал, что чудотворец выполнит целительные пассы над прокаженным местом. Однако пассы хотя и характерны для гипноза и гипнотерапии, их наличие еще не указывает на собственно гипноз. В дополнение к этому нам требуются свидетельства введения в транс, а таковые здесь отсутствуют.

Известно, что христиане-фундаменталисты используют цитаты из Второзакония (Втор. 18:10–11) для обоснования библейского запрета гипноза. Текст гласит: «Не должны находиться среди вас проводящие сына своего или дочь свою через огонь, делающие предсказания, гадалки, ведьмы, чародеи, вызывающие духов, волшебники или вопрошающие мертвых». К делу могли бы иметь отношение только две запретные категории: волшебство и чародейство, но ни одна из них не является гипнозом. В любом случае, представленное в переводе Короля Джеймса перечисление терминов не очень-то и надежно. Вот «Новая Международная» версия: «Пусть не будет среди вас… практикующих гадание или колдовство, интерпретирующих знамения, чернокнижников или накладывающих заклятья, медиумов, спиритистов или спрашивающих умерших». Как видно, и здесь нет упоминания о гипнозе. Один выдающийся профессор, эксперт по ивриту и верующий христианин, пришел к выводу, что толкование данного места Библии в свете проклятий гипнозу «непростительно». Вот что он имел в виду. Слово, переводимое в первой версии как «чародейство», а во второй — как «накладывание заклятий», берет начало от еврейского корня hbr, означающего «прикреплять, присоединять или связывать». Поскольку люди, на которых наложены заклятья (чары), «связаны» заклинаниями — в смысле, ограничены в своих действиях, — то слово можно также истолковать как «заколдовывать, зачаровывать». Все это не имеет отношения к гипнозу.

Забавно, что христиане — противники гипноза не заметили, как можно было бы гораздо более правдоподобно использовать данный отрывок в свою пользу. Слово, переведенное как «делающие предсказания», — это те'опеп. Талмуд (Синедрион 65б) толкует его по-другому: «Мудрецы говорят, что оно обозначает того, кто управляет глазами», — те'опеп в нем связывается с другим древнееврейским словом einayim — глаза. Если такая интерпретация верна, — заметим, всего лишь одна из возможных интерпретаций, — и если это имеет отношение к какой-то гипнозоподобной методике (может быть, к сглазу, о котором речь пойдет ниже), тогда библейский текст можно считать проклятием этой методике. Однако здесь так много всяких «если», а четкие указания на гипноз отсутствуют. В любом случае, этот отрывок можно считать проклятием тем, кто использует вышеперечисленные обряды в дурных целях, но не запрещением терапевтического применения любого из них.

Во всем мире существуют мифы, предания и легенды, в которых определенные демонические или сверхъестественные существа посредством колдовства усыпляют людей на несколько лет. Но магический сон или беспамятство, кто бы ни был его причиной (боги, музыка, волшебная палочка или заклинания) — это не гипнотический транс. Именно поэтому утверждение о том, что цитата из книги Бытия, с которой я начал параграф, имеет отношение к гипнозу, — совершеннейший нонсенс.

На этом и закончим, правда, безрезультатно, урок про ветхозаветный гипноз.

Инкубация

Есть еще одна черта, присущая древности, которая будоражит воображение авторов книг по гипнозу, — это инкубация, проведение одной или двух ночей у религиозного святилища. Подобное происходило и в египетских храмах, особенно посвященных Изиде или Серапису, однако нет уверенности, что зародилась инкубация именно там; отсутствуют свидетельства того, что инкубация имела место в доэллинистическом периоде истории Египта, следовательно, она могла попасть туда из Греции. Наиболее достоверными являются сведения о греческих храмах, в особенности, посвященных богу врачевания Асклепию, хотя такие же или похожие мероприятия проходили и у священных гробниц Трофония и Амфиарая[24].

Предположим, вы страдали от какой-нибудь болезни, но не от неизлечимой: жрецы были достаточно хитры и понимали, что слишком много неудач пошатнет веру в божественное лечение. Один из методов, к которому вы могли прибегнуть, заключался в инкубации в храме бога врачевания. После очищения и принесения жертвы на алтарь храма вы вступали в священный центр храма и ложились спать в надежде увидеть пророческий сон, показывающий, что нужно сделать для излечения болезни. Если сон не приходил в первую ночь, вы могли остаться до тех пор, пока подходящее видение не посетит вас. Увидев во сне исцеление, вы приносили благодарственное подношение храму (как правило, терракотовую скульптуру излеченной части тела; были найдены сотни таких скульптур) и шли своим путем. С вас не требовали никакой платы, хотя, вне всякого сомнения, многие благодарные пациенты платили, и вся процедура проходила крайне прозаично.

Хотя наиболее прославленный храм Асклепия принадлежал Эпидору, в Греции были и другие знаменитые в плане инкубации места: в Афинах, Коринфе, Трое, а за пределами Греции — на острове Кос, в Лебене на Крите, в Пергамоне на территории современной Турции. Приведем пару записей о вещих снах, найденных в храме Эпидора.

Сюда приходил к богу, как паломник, человек, один глаз которого был настолько слеп, что сохранил лишь пустые веки, под которыми ничего не было. Люди в храме посмеялись над таким глупцом, воображающим, что он может видеть глазом, которого нет. Затем, уснув, он увидел сон: сварив кое-какие травы, бог разнял веки и впрыснул внутрь лекарство. Днем человек покинул храм, глядя на мир обоими глазами.

У одного человека застрял камень в половом члене. Он увидел сон, будто занимается сексом с красивым юношей. Вместе с извержением семени вышел и камень, который тот подобрал и вынес из храма в своих руках.

Не все сновидения излечивали вас моментально, иногда они предлагали метод лечения, для претворения которого в жизнь следовало покинуть храм. К примеру, Марк Юлий Апелла, страдавший от хронического несварения желудка, получил во сне длинный список указаний, включавших в себя не только специальную диету (хлеб с сыром, сельдерей и салат), но и особый режим (бег, посыпание себя песком и омовение вином перед принятием ванны). Не просыпаясь, он попросил о более простом способе излечения, и тогда ему приснилось, что он намазывает себя мазью из горчицы и соли. Проснувшись, он поставил на живот припарку с горчицей и солью, и боль прошла.

Сновидения всегда были весьма конкретными и доступными для понимания страждущих, поэтому священникам и другим храмовым служителям не было никакой нужды вмешиваться в исцеление. Описывая свой собственный опыт, Элиус Аристид (софист второго столетия) говорит, что даже его врач воздал должное четкости сновидения («Рассуждения о духовном», 47.57). Важно помнить, что в то время считалось, будто сны посылаются нам богами. И по сей день в сновидениях видят много загадочного — отсюда непреходящая мода на сонники и тому подобное. Интерпретация сновидений для расшифровки сообщений от бога воспринималась как должное во всей античной литературе начиная с Гомера («Илиада», 1.62-8) и далее.

Поскольку считалось, что спящий человек, как и умерший, весьма близок к прямому контакту с богами, то сны рассматривали не как цельные истории (что характерно для дня сегодняшнего), а как серию символических картинок. В результате греки стали чрезвычайно изощренными в классификации сновидений, их кратких описаниях и той поверхностной интерпретации, которой до сих пор богаты современные сонники. На самом деле толкование снов восходит еще к Древнему Египту. На папирусе из Британского музея (№ 10683), датируемом примерно II тыс. до н. э., среди всего прочего говорится: «Хорошо, когда ешь во сне мясо осла, ибо это означает продвижение по службе, но плохо, если совокупляешься с самкой тушканчика, поскольку в таком случае правосудие будет против тебя!» Эти избитые интерпретации были известны во всем эллинистическом мире, и во II в. до н. э. Артемидор Эфесский специально путешествовал по Средиземноморью, чтобы пополнить свой сонник более свежими толкованиями.

Инкубация — интересный предмет для исследования, в ходе которого можно обнаружить истории о сотнях удивительных исцелений. Что делать с ними? Отмахнуться? Это было бы рискованно и чересчур предвзято. Пытаясь понять древние культуры, не следует так бесцеремонно отклонять факты, когда они нам не нравятся. Может, объяснить выздоровления случайностью? Однако почему тогда их так много? Не исключено, что ради возвеличивания богов факты приукрашивались как пациентами, так и священнослужителями, но даже при допущении некоторой доли преувеличений все-таки остается твердый осадок свершившегося чуда. Здесь, по моему мнению, наибольшее значение имеют два фактора. Во-первых, состояние многих больных только улучшилось, а полного выздоровления, возможно, и не наступило, причем, во многих случаях, ситуация и не была очень тяжелой. Во-вторых, нельзя исключить и участие веры в избавлении от ряда психосоматических заболеваний. Вера пациентов возрастала при прочтении надписей на стенах внутри и снаружи храма, свидетельствующих о прошлых излечениях, тех самых надписей, которые дошли до нас, и две из которых я только что процитировал. В одиннадцатой главе я еще вернусь к вопросу о том, каким образом оптимизм и благие ожидания могут вылечить даже органические болезни.

Когда в начале девятнадцатого века гипнотизм заполонил собой умы, особенно в связи с успехами в терапии ряда заболеваний, возникла догадка, что он мог использоваться в храмах Асклепия. Эта догадка увековечена многотомными трудами, посвященными гипнозу. Хотя даже наш краткий обзор позволяет сделает вывод: для применения гипноза там не было никакой возможности. Если бы в инкубацию вмешивались служители храма (вводили бы пациентов в транс и внушали им мысли об излечении) — тогда, конечно. Но свидетельства того, что жрецы выступали в какой-то другой роли, помимо административной или сугубо деловой, отсутствуют. В «Здоровье» Аристофана описывается очевидец, который «наблюдал», как бог лечит больного в своем храме, и некоторые авторы предположили, что один из священнослужителей переодевался богом, выходил ночью к пациентам, вводил их в транс и лечил. Однако идея шоу с переодеванием вряд ли достойна серьезного обсуждения, к тому же ни один эллинист не поверит, что все именно так и было. Все факты указывают на то, что сцена лечения с участием бога приснилась очевидцу, а Аристофан перенес действие из мира снов в наш мир.

Не существует и никаких доказательств того, что в храмах якобы имели место гипнотические песнопения. В очень редких случаях один из служителей храма, закар (который часто оказывался искусным врачом), помогал пациентам интерпретировать неясные сновидения. И даже если это посчитать вмешательством, то надо учесть, что происходило оно уже после ночных событий и, следовательно, никак не могло быть связано с гипнозом. Аналогичным образом, отсутствуют доказательства в пользу теории самогипноза. Некоторые формы инкубации дошли под эгидой Церкви и до наших дней (в храме в Лурде или церкви св. Анны де Бопре), но мне никогда не встречались упоминания об использовании там гипноза или самогипноза.

Есть ли другие свидетельства применения гипноза в Древней Греции и Риме?

Ученик Аристотеля Клерх, живший, по-видимому, в конце IV в. до н. э., в одном из своих трудов, «О сне», описал, как один волшебник вытянул душу из спящего мальчика при помощи «психонасоса», в результате чего тело последнего стало неподвижным и нечувствительным к боли. Это наводит на некоторые размышления, но принимать их следует с величайшей осторожностью. Во-первых, «О сне» — выдуманный диалог; во-вторых, произведение в оригинале не уцелело, сообщение о нем существует только в виде фрагмента (фр.7) другого автора, Прокла, писавшего на семьсот пятьдесят лет позже; в-третьих, весьма вероятно, что мальчик спал и до извлечения души, а вовсе не был введен в сон при помощи гипноза; в-четвертых, мальчик, похоже, и остался спящим, а не перешел в восприимчивое состояние транса.

Греческий государственный деятель Солон, чья конституционная реформа была столь значительной, что Афины начали отсчет периода демократии с того года, когда он пришел к власти (594 г. до н. э.), считался также весьма неплохим поэтом. До нас дошли лишь отрывки из его поэм, но в одном длинном фрагменте, сохраненном Иоанном Стобийским в антологии, составленной в V в. н. э., в нескольких строчках описаны различные профессии. Основной целью автора было показать, что в каждой работе есть хорошие и дурные стороны: крестьянину, например, надо трудиться, не покладая рук, чтобы заработать на жизнь. В одном месте Солон уделил внимание целителям:

Другие, которые понимают работу Пайона (божественный лекарь, позднее отождествленный с Аполлоном) и разбираются в его лекарствах, становятся целителями. Но и их работа несовершенна, потому что маленькое недомогание порой становится затяжной болезнью, против которой бессильны все средства, в то время как другой больной с серьезным и тяжелым заболеванием излечивается вдруг одним прикосновением руки.

Поскольку здесь ничего не говорится о введении в транс, данный отрывок нельзя считать доказательством существования гипнотерапии в Древней Греции. Обычно строчки о быстром излечении тяжелого заболевания рассматриваются вне контекста, но, по-моему, вполне очевидно, что «прикосновение руки» упоминается автором в качестве чуть ли не случайного средства, а не какой-то особой методики. Тогда как гипнотерапия, наверное, заслужила бы отдельного, весьма специфического описания.

В трагедии «Вакханки», шедевре афинского драматурга пятого века Эврипида, говорится о том, как в состоянии экстаза последовательницы Диониса прокалывали себе щеки булавками, не чувствуя боли и без всякого кровотечения. А в кульминационной сцене пьесы вакханки галлюцинируют, будто царь Тебский Пентей, который сопротивляется введению в цивилизованной Греции этой варварской религии, стал львенком, и они разрывают его на части. Хотя данная пьеса часто упоминается в книгах по истории гипноза, мне кажется, воспринимать религиозный экстаз как гипнотическое состояние крайне неразумно и опасно.

Многообещающими выглядят строчки (313–314) из пьесы римлянина Плавта «Амфитрион», которая была написана приблизительно в 195 г. до н. э. Она основывается на утерянном греческом оригинале, однако степень заимствования не установлена. Бог Меркурий в споре с рабом по имени Сосия говорит: «А если бы я мягкими поглаживаниями погрузил тебя в сон?» Несмотря на кажущееся сходство, это все-таки не доказательство гипноза. Меркурий — бог, сверхъестественное существо, а погружение в сон (в некоторых случаях и смерть) описывалось в то время как медленный процесс, постепенно охватывающий человека с головы до ног или в обратном направлении. По-видимому, Плавт всего лишь приписал естественный способ перехода ко сну влиянию бога.

Пытаясь обнаружить упоминание о гипнозе в античные времена, современные авторы небрежно цитируют и высказывание Аулуса Корнелия Цельсия (энциклопедист первого века) о медике Асклепиаде Вифинийском, жившем на пару столетий раньше Цельсия. В нем якобы говорится, что Асклепиад заставлял сумасшедших уснуть, производя над ними рукой некие пассы. Достаточно заглянуть в оригинал и убедиться, что все это сплошная чепуха. Цельсий сообщает, что Асклепиад практиковал «растирание» или «массаж» (frictio) при некоторых болезнях, но такое растирание (в противоположность нежному намазыванию) не годится для острых заболеваний, «кроме как для погружения в сон сумасшедших» («О медицине» 2.14.1–4). Идея о том, что растирание может вызвать сон (и не только у сумасшедших), снова приписывается Асклепиаду (3.18.14). В этом отрывке четко описывается метод избавления от боли или лихорадки с помощью рук, который можно также применять для успокоения пациента, не имеющий никакого реального отношения к гипнотическим или месмерическим пассам. Плиний Старший, погибший, как известно, во время извержения Везувия в 79 г. н. э., писал о применении магнитов для лечения некоторых болезней — ожогов и ревматизма глаз («Естественная история» 36.25.130). Однако такой способ лечения, действительно имеющий длинную историю, сам по себе не является свидетельством месмеризма, не говоря уже о гипнозе.

На этом «свидетельства» об использовании в Древней Греции или Риме чего-то, напоминающего гипноз, заканчиваются. В области магии между Египтом, Грецией и Римом наблюдается огромная преемственность, так что имеет смысл говорить о Средиземноморье вообще. Понятно, почему за всю многовековую историю своего существования римляне не придумали в этой области ничего нового — они просто продолжили уже имеющиеся наработки. Разумеется, в Средиземноморье магия не ограничивалась парой упомянутых мной методик. В ходу были также талисманы, заклинания, заговоры, чары и прочее, однако все это не имеет отношения к гипнозу, поэтому и не упоминалось в данной главе. Действие заклинаний и заговоров еще хоть как-то можно было бы связать с гипнозом, если бы оператор наводил их на человека в присутствии последнего, однако в действительности их проводят тайно, иногда на весьма удаленном расстоянии от индивида. Например, когда кого-то кусает змея, местный знахарь распевает свои заговоры в поле, где все произошло, а больной остается при этом дома в постели. Единственное, что в какой-то мере роднит гипноз с магией, это то, что для успеха магических процедур также может потребоваться пассивная внушаемость индивида. По ходу дела интересно отметить, что в Средиземноморье магия была распространена в гораздо большей степени, чем заставляют нас верить многие ученые. Разумеется, колдовство нельзя назвать легким для изучения предметом, возможно, поэтому история культуры любого периода зачастую упускает его из виду, но сравнение с культурами Других стран показывает, что ему необходимо уделять должное внимание.

Был ли Иисус гипнотизером?

Так заявляет Ян Вильсон в своей книге «Иисус: факты и свидетельства», претендуя на роль первооткрывателя. На самом деле, не он первый выдвинул подобное предположение. Например, оно встречается в работе «Религиозные аспекты гипноза» Вильяма Дж. Брайена, написанной двадцатью годами раньше. Брайен утверждает, что процесс так называемого изгнания бесов в Библии — это гипноз, кроме того, Иисус прибегал к гипнозу во время чудесных исцелений. Но автор не приводит ни одного доказательства в поддержку своей гипотезы, а просто пересказывает истории из Нового Завета и называет их гипнотизмом. Все случаи исцеления верой, по его терминологии, связаны с гипнозом или самогипнозом, за исключением метода лечения возложением рук. В пьесе Ноэля Коварда «Беспечный дух» (1941) происходит нечто, подобное изгнанию духов с помощью гипноза, но я не уверен, что кто-нибудь пытался воплотить эту идею в жизнь вне сцены.

Утверждение Вильсона не менее шатко, чем у Брайена, хотя он, по крайней мере, делает попытку доказать свою точку зрения (признавая, правда, «непрямоту» собственных аргументов). Во-первых, он заведомо широко трактует гипнотизм как терапевтический метод, при котором пациенту навязывается система определенных верований для его же пользы (т. е. излечения). Подобное описание хорошо подходит для метода исцеления верой, но это не совсем то же самое, что гипноз. «Навязыванием» Вильсон считает неизменную авторитарность, с которой Иисус говорит во время любого исцеления. Следовательно, всякий, кто авторитарно излагает свои мысли и обладает харизмой, гипнотизер? Если да, то тогда, конечно, можно считать Иисуса гипнотерапевтом… Во-вторых, Вильсон придает большое значение тому, что все имевшие место неудачи (когда вмешательство не дало положительного результата) постигли Иисуса в его родном Назарете (см. Мк. 6:1–6). Вильсон пишет: «Важность этого эпизода заключается в следующем: Иисус потерпел поражение как раз там, где скорей всего и должен был провалиться гипнотизер — среди тех, кто его хорошо знает… Для успеха гипнотизеру необходимо окружить себя благоговейным страхом и тайной, а как раз их-то и не могло быть у Иисуса в родном городе». Однако это не делает из Иисуса гипнотизера, ибо то же самое справедливо и для целителей верой.

Вот типичный пример исцеления, произведенного Иисусом, взятый из Евангелия от Марка:

В синагоге их был человек, одержимый духом нечистым, и вскричал: оставь нас в покое! что Тебе до нас, Иисус Назарянин? Ты пришел погубить нас? Знаю Тебя, кто Ты, Святый Боже. Но Иисус запретил ему, говоря: замолчи и выйди из него. Тогда дух нечистый, сотрясши его и вскричав громким голосом, вышел из него (Мк. 1:23–26).

Где здесь гипнотизм? Хватаясь за соломинку, в духе рационалистического отрицания чудес, Вильсон заключает: что 1) Иисус на самом деле никогда не превращал воду в вино, но загипнотизировал гостей на свадьбе в Кане (Ин. 2:2-11), чтобы они поверили, будто пьют вино, а не воду; 2) Преображение было галлюцинацией, вызванной гипнотическим внушением, равно как и видения Царства Божия апостолов; 3) явления Иисуса после Воскресения были вызваны гипнотическими внушениями, произведенными Христом на своих учеников еще при жизни. Все это не слишком убедительно. И хотя лично я сам не верю (или, как минимум, отношусь с осторожным скептицизмом) в «волшебную» природу деяний Иисуса и склонен искать более правдоподобные объяснения происходившему, но никаких доказательств в пользу того, что Иисус был гипнотизером, я тоже не вижу.

Дурной глаз

Во все времена и у всех народов существовало одно верование — в дурной глаз. Его можно встретить даже сегодня, и не где-нибудь на Филиппинах, но гораздо ближе к нам с вами, например, на греческих островах или на Сицилии, а особенно широко, по моим данным, оно распространено в Турции и на Корсике. Говорят, что обладающий дурным глазом может вызвать у другого человека болезнь (ибо считается, что зараза передается через глаза) или паралич. Следы этого верования сохранились в европейских языках в таких выражениях, как «пронзить взглядом» или «если бы взглядом можно было убить». И вообще мы приписываем взгляду и глазам большие возможности; с их помощью мы проклинаем или очаровываем, выражаем симпатию или антипатию. В разгар охоты на ведьм в Европе шестнадцатого — семнадцатого веков предполагаемых колдуний ставили спиной к судьям, дабы они своим взглядом не околдовали их.

Литературные произведения всего мира рекомендуют целомудренным мужчинам избегать контакта с женскими глазами. Отсутствие четких разграничений между симпатией и антипатией, жизнью (сексуальной) и смертью запечатлено в латинском термине, применявшемся в средние века для описания дурного глаза — oculus fascinus, т. е. чарующий взгляд. Слово fascinum могло означать чары, колдовство, или, в другом контексте, иметь отношение к половому члену. Фаллические жесты до сих пор считаются наиболее действенным средством для отвода дурного глаза. Есть, правда, и другие способы. Так, во многих культурах верят или верили, что если вы похвалили ребенка, то надо затем немедленно проклясть его или найти другой способ защиты от дурного глаза (например, плюнуть ему в лицо), к которому дети особенно восприимчивы.

В античном греко-римском мире можно обнаружить достаточное количество свидетельств, показывающих, что верование это было очень распространено. Даже волкам и некоторым змеям приписывали способность к сглазу. Мифическое чудовище Медуза Горгона, по-видимому, олицетворяет собой дурной глаз огромной силы, ибо способность ее взгляда обращать живые существа в камень не пропадает и после того, как Персей отсекает ей голову. Плиний Старший наделяет дурным глазом скифских женщин, которых можно узнать по двойному зрачку (Естественная история 7.2.16–18). Примерно через пятьдесят лет Плутарх составляет свои светские «Застольные речи», где приводит ученые диспуты, состоявшиеся на различных обедах, где ему довелось присутствовать; целая глава там посвящена проблеме сглаза. Автор объясняет его действие через определенные эманации, выделяемые всем телом и особенно глазами. Некоторые из них благие, другие — вредные, последние способны ранить тех, кто к ним чувствителен, например, детей.

В Библии, как в Ветхом, так и в Новом Заветах, существуют указания на магические ритуалы, многие из которых объявлены «мерзостью перед Господом» (Втор. 18:9-15). Дурной глаз удостоен особого упоминания во Второзаконии (Втор. 28:54-8), Исайе (Ис. 13:18), Притчах (Притч. 23:6) и у Марка (Мк. 7:22). Притчи Соломона (Притч. 23:6) рекомендуют, например, не вкушать пищи и «лакомых яств» у того, кто имеет дурной глаз[25] — возможно, неплохой совет! Частота, с которой вера в сглаз встречается на страницах Библии, вызывала оживленные дебаты на протяжении всех Средних веков. В своем произведении «Природа вещей» английский мыслитель Александр Некам (ум. в 1217 году) высказывает предположение (2.153), что дурные лучи могут испускаться из глаз человека и «завораживать» (типичный средневековый термин). А чтобы вылечить ребенка, подвергшегося действию дурного глаза, надо, по мнению Некама, дать няне облизать его лицо.

С более чем серьезным психологическим обоснованием было принято объяснять феномен действенности чар превосходством воли одного человека над волей другого. Так, один из выдающихся средневековых мыслителей, писатель тринадцатого столетия Альберт Магнус, цитирует авторитетные арабские источники, пытаясь подкрепить свою теорию о том, что ворожба является частным случаем оккультного воздействия одного человека на другого («О сне и бодрствовании» 3.1.6). Поскольку человеческий разум превосходит по своей организации материю, следовательно, он может оказывать на нее воздействие, сходным образом, разум одного человека способен подчинить себе разум другого. В другой работе, написанной либо самим Альбертом Магнусом, либо в подражание ему, автор утверждает, «что высший разум оставляет след на низшем подобно тому, как одна душа впечатляет другую… и посредством такого впечатления чародей способен свалить с ног верблюда силой одного лишь взгляда».

Позднее факт существования такого феномена, как ворожба, подвергся серьезному сомнению. Однако до того как это случилось, люди целиком и полностью верили в возможность наложения чар и заклятий и строили теории, одна другой сложнее и запутаннее. Согласно идее французского богослова четырнадцатого века Николы Орезма, воображение некоторых людей бывает столь сильным, что может воздействовать на их тела, затем это воздействие, в свою очередь, влияет на окружающий воздух и другие тела. Даже такие псевдонаучные объяснения устраивали ретроградных христианских писателей того периода. Они, как правило, просто относили все подобные феномены на счет демонических сил и либо останавливались на этом, либо еще и предавали их официальному проклятию.

Нет никаких особых возражений против того, чтобы отнести сглаз или чародейство (ворожбу) к самым ранним проявлениям гипнотизма. Они удовлетворяют всем критериям: есть оператор и объект и между ними наблюдается волевое неравенство (как я это назвал ранее). Имеет место (или, как минимум, предполагается) намеренная попытка со стороны чародея возобладать над объектом. И, несомненно, если человек воспитывался в среде, где верят в дурной глаз, то будет присутствовать элемент внушаемости, усиливающий эффект. Однако у сглаза и ворожбы существует кое-что, весьма плохо согласующееся с гипнотизмом. В первую очередь, посмотрим на само определение дурной глаз, значит, он используется исключительно в пагубных целях, в том числе, для утоления похоти, как говорит Марсилио Фичино (1433–99). Насчет того, чтобы сделать с его помощью что-нибудь полезное, кого-нибудь вылечить, нигде не говорится. Во-вторых, задачи чародейства ограничены — в основном, вызвать то или иное заболевание, несчастье или паралич. Нет и следа таких знакомых феноменов гипноза, как амнезия и анестезия.

Различия между средневековым чародейством и современным гипнозом легко объяснимы. Начнем с того, что стандартные приемы волшебников Средневековья нигде не упоминаются. Умение ворожить — это, скорее, врожденный (или вызванный к жизни проклятием) дар, проявляется он редко и случайно, практически не исследуется и не передается от одного практика к другому. Только непрерывное изучение данного предмета могло бы привести к накоплению наших знаний о гипнозе, как это и произошло в девятнадцатом столетии. Огромное разнообразие практического применения гипноза выявлялось постепенно. Такие известные феномены, как амнезия, анестезия, и прочие зависят от внушений, внедряемых оператором объекту, а сам факт существования гипнотических внушений был открыт только в конце восемнадцатого столетия. Если добавить к вышесказанному, что в средние века повсеместно процветали суеверия о ведьмах, амулетах, заклятьях и оккультных силах, то нет ничего удивительного в том, что чародейство применялось только в дурных целях. Церковь была вынуждена постоянно сражаться с тем, что шло, как ей казалось, от лукавого, и чародейство выживало только благодаря народным преданиям и легендам. В таких условиях действие гипноза ограничилось дурным глазом, и миру пришлось ждать несколько столетий до появления более спокойного и целостного взгляда на гипнотизм и его возможности.

Следы гипноза в Средневековье

Хотя чародейство считалось опасным и вредным и никогда не применялось для лечения, существовали другие негипнотические средства вернуть утраченное здоровье, такие, как заговор. Интересно отметить, что средневековые теоретики уже рассуждали над доводами, справедливость которых удалось подтвердить лишь в наше время. Речь идет об эффекте плацебо[26] и терапевтических свойствах визуализации. Так, французский медик Огер Ферьер (1513–88) утверждал, что действенность заговоров основана на доверии пациента к врачу. Его современник Джордж Пикториус фон Виллинген (ок. 1500–69) в своих «Физических вопросах» писал, что эффективность заговоров в некоторых случаях можно повысить, если при их произнесении будет активнее работать воображение как заговаривающего, так и заговариваемого. Чуть позже, когда рационализм начал потихонечку приподнимать голову, появляются такие заявления, как у французского ученого Пьера Гассенди (1592–1655): он отрицал действенность заговоров, но признавал, что они могут вселять в пациента уверенность. Великий ученый и оккультист Парацельс (1579–1644) также подчеркивал силу воображения: «Дух — это мастер, воображение — инструмент, а тело — пластический материал».

Акцент на доверие и воображение бросается в глаза. Медики того времени верили, что воображение способствует исцелению или ухудшению болезни по следующей схеме: образ вызывает эмоции, эмоции настраивают гуморальный баланс тела на лучшее или на худшее. Если принять это утверждение во внимание, становится понятным, откуда у средневековых врачей появилась способность распознавать психосоматические болезни, почему они верили в эффективность талисманов (типичный пример плацебо) и пользовались методами типа музыкальной терапии, влияющей непосредственно на эмоциональное состояние пациента, для лечения некоторых заболеваний. Великий теоретик медицины II в. н. э. Гален Пергамский, чьи идеи владели умами свыше тысячи лет, указывал, что схема работает в обе стороны. Не только образ вызывает эмоции, но и эмоции способны вызвать образ, следовательно, анализируя сновидения, можно определить лежащие в их основе эмоции и предположить, в чем же причина гуморального дисбаланса. Психосоматическое происхождение некоторых заболеваний подверглось сомнению только тогда, когда Декарт полностью отделил разум от тела, в двадцатом веке оно было открыто заново и получило серьезное научное обоснование.

Проблема заговоров, не имеющих, по нашему определению, отношения к гипнозу, увела нас в сторону. Вернемся чуть ближе к нашей теме — доклад Питера Абано (ок. 1300) о лечении под действием силы воли — напоминает самовнушение, правда? Также он определяет колдовство как «приобретение власти над человеком, который при этом теряет контроль над собой». К сожалению, как и все прочие средневековые авторы, Питер Абано в своем докладе ничего не говорит о содержании методов лечения такого рода, заставляя нас теряться в догадках. По-видимому, частично проблема состоит в том, что все они были христианскими мыслителями и не хотели привлекать внимание к предположительно оккультным действиям.

Коль скоро мы занялись данным периодом истории, я должен упомянуть о том, что в «Трех заложниках» Джон Бучан приписывает знаменитому астрологу и медику тринадцатого столетия Михаэлю Скотту значительные познания в гипнотизме. Мне не удалось найти никаких подтверждений этому. Подозреваю, что Бучан взял имя Скотта наугад ради какой-то своей писательской цели.

Тем не менее, если допустить, что упоминания о сглазе являются свидетельствами существования гипнотизма в средние века, то в поддержку этого допущения можно подобрать замечательные тексты. Здесь в хронологическом порядке приведены ссылки на самые важные источники. Лучше всего подходит произведение некоего Теофилуса «Краткое изложение разнообразных искусств», цитируемое в энциклопедии ХIII века «Свет души» («Lumen animae»). В нем сообщается, как трудно бывает разбудить тех, кого ввели в сон чародеи или воры. Автор вовсе не имеет в виду действие снотворных препаратов; он принимает как должное то, что некоторые неразборчивые в средствах люди могут заставить и заставляют других заснуть. Это, в известном смысле, очень похоже на гипноз, хотя подробности теории (если таковая имелась) и практики потеряны.

В свете утверждений Теофилуса, все остальное еще больше начинает напоминать гипноз. Уже знакомый нам Николас Орезм описывал (Quodlibeta 2 и 44), как с помощью заговоров можно заставить людей бить самих себя или снять с лошади ярмо и впрячься в него. Это описание поражает своим сходством с современными рассказами о нелепостях, творимых загипнотизированными людьми. Однако Орезм честно добавляет, что лично он никогда не видел, как маги проделывают с людьми такие вещи.

Другое свидетельство принадлежит пармскому философу Джорджио Ансельми, жившему в середине пятнадцатого века. В своей «Астрономии» он проводит тщательное различие:

Haustus сильнее, чем чародейство. Это феномен, когда человек вследствие заговоров, чар или заклинаний до такой степени отрешается от всего, что ничего до него не доходит, как если бы он разучился ощущать, стал тупым и безумным; целыми днями он выглядит отсутствующим, как будто у него иссякли все физические и духовные силы.

Данный отрывок чрезвычайно интересен. В другом месте своего произведения Ансельми соотносит haustus с чародейством, но уточняет, что для наложения чар нужны только глаза, в то время как при haustus используется еще и речь. Мог ли практикующий haustus применять ритмическую речь, как многие современные гипнотизеры? К сожалению, о haustus как об отдельной методике более ничего не говорится, и мы не знаем даже, должен ли был субъект присутствовать при произнесении оператором заклинаний. Слово haustus не дает никаких дополнительных намеков; дословно оно означает «вытягивание» или «истощение». Таким образом, для Ансельми важнее всего то, что жертва впадает в зомбиподобное состояние и силы покидают ее.

Для Средневековья был характерен еще и такой феномен: для увеселения публики маги вызывали в воображении воздушные замки и прочее. Велик соблазн приписать его массовому гипнозу или повальному увлечению специфическими местными грибами, однако на наше счастье сохранились заклинания для создания подобного рода вещей (недавно опубликованные историком Ричардом Кикхефером в книге «Запрещенные ритуалы: пособие для колдуна пятнадцатого столетия»), показывающие непричастность к этому гипноза. Оператору, по-видимому, не требовалось никакого особенного контакта с публикой, он трудился сам по себе, в одиночку старательно создавая эту иллюзию.

Заключение

Вот, к сожалению, и все свидетельства «древности» гипноза, хотя здесь приведен гораздо более подробный обзор, чем в большинстве аналогичных книг. Пожалуй, можно с уверенностью утверждать, что феномен, называемый нами гипнозом, был известен в средние века, а вот во времена античности — вряд ли. Однако даже средневековые источники скупы и труднодоступны. Недостаточность информации, возможно, объясняется тем, что специальных исследований по данному вопросу не проводилось, не было и отточенной методики, люди случайно натыкались на способы введения других людей в транс.

Но даже эти, в целом негативные, результаты не помешают нам вывести два важных заключения. Первое из них очень простое: сам по себе факт введения в состояние транса свидетельствует о гипнозе не больше, чем, скажем, применение нарколептических средств. Позволю себе повториться: состояние транса далеко не всегда обусловлено применением гипноза. В феврале 1999 года я посмотрел блестящую постановку шекспировской «Бури» (режиссер Адриан Нобл) в Лондоне. Как вы знаете, в этой пьесе очень много всякого колдовства, а оба главных героя, Просперо и Ариэль, обладают способностью вводить людей в транс. Ариэль оказывается в ловушке, потому что человек, который когда-то наложил на него чары, умирает — след того самого суеверия, которое и сейчас заставляет многих людей опасаться гипноза. В виденной мною постановке Просперо делал, к примеру, различные гипнотические пассы над Мирандой, пытаясь ввести ее в транс. Шекспир не оставил режиссерам указаний относительно того, как следует обыгрывать данную сцену, но, полагаю, можно быть вполне уверенным в том, что он не имел в виду гипнотизм, в отличие от Нобла.

Следующее мое заключение скорее похоже на предостережение. Я начал эту главу с осуждения попыток отдельных энтузиастов гипноза приписать предмету их почитания многовековую историю, невзирая на имеющиеся факты. И хочу закончить ее теми же словами, подвергнув сомнению так называемый гипнотический империализм. Под этим словосочетанием я подразумеваю тенденцию некоторых теоретиков объяснять слишком много явлений через гипноз. В частности, значительная дискуссия была посвящена тому, является ли акупунктура формой гипноза. Некоторое сходство действительно есть; для иглотерапевта, например, важно установить раппорт[27] с пациентом и дать ему расслабиться — интересно (хотя и неубедительно), что люди, извлекающие пользу из иглоукалывания, также являются хорошими субъектами для гипноза. Однако все последние данные показывают, что у иглоукалывания есть мощное физиологическое обоснование: оно способствует лечению за счет того, что стимулирует нервную систему и выработку эндорфинов[28], наших естественных болеутолителей. Наиболее убедительным доказательством различий между иглоукалыванием и гипнозом стали эксперименты, показавшие, что гипноз в отличие от акупунктуры не уменьшает болевых ощущений у животных. Таким образом, иглоукалывание и гипноз — разные вещи.

Гипнотических империалистов, возможно, ввело в заблуждение злоупотребление термином в обыденной жизни: «Фильм настолько загипнотизировал меня, что я не заметила, как пролетело время». Но это же метафора, а не констатация факта. Или их сбило с толку чересчур широкое определение гипнотизма, на которое они могли случайно наткнуться и в котором любая попытка привлечь внимание другого человека и заставить его действовать определенным образом рассматривается как гипнотизм. Джон Гриндер и Ричард Бэндлер (John Grinder, Richard Bandler), основатели нейролингвистического программирования, суть сверхимпериалисты. «Если вы считаете гипнозом изменение чьего-либо состояния сознания, тогда любое эффективное общение — это гипноз», — говорит Конира Андрас в предисловии к их книге «Трансформация». Возможно, наихудший (читайте — глупейший) пример гипнотического империализма встретился мне в упоминавшейся ранее книге Вильяма Дж. Брайена «Религиозные аспекты гипнотизма». Брайен определяет молитву как «состояние гипноза, в котором ум чрезвычайно сконцентрирован на Боге», Бога — как гипнотизера, а религиозные обряды описывает так, что они становятся похожими на гипнотические сеансы. Брайен пишет не просто как гипнотерапевт, но как абсолютно искренний христианин. Он введен в заблуждение собственным исходным положением о том, что гипноз просто обязан быть эмоциональным переживанием, сходным с эмоциями, возбуждаемыми в людях религией. Связи между гипнозом и такими религиозными техниками, как медитация, будет посвящена более поздняя глава. А сейчас мы можем перейти от скудных на сведения о гипнозе древних и средних веков к более новому времени.

ФРАНЦ АНТОН МЕСМЕР

Установить точную дату появления гипнотизма на Западе, как показала предыдущая глава, достаточно трудно. Мы вынуждены пробиваться через дебри домыслов и ложных фактов. Однако по мере того, как мы прорубаем себе дорогу через эти джунгли, нам то и дело удается набрести на более-менее светлые участки с развалинами некогда целых зданий. Конечно они покрыты травою и мхом, но среди этих руин особенно выделяется одна, возвышающаяся над остальными, словно башня. Эта башня — Франц Антон Месмер. Его бурная, полная превратностей карьера врача заключает в миниатюре всю будущую историю гипноза от эффектных театральных постановок до серьезной медицины, от сумасшедших теорий до передовых (для его времени) научных исследований. Был ли Месмер шарлатаном или проповедником идей новой медицины? Судьи еще не вынесли свой вердикт.

Молодые годы

Франц Антон Месмер (Franz Anton Mesmer) родился 23 мая 1734 года в Ицнанге, небольшой деревне поблизости от Радольфцеля. Эта красивая швабская местность рядом с западной оконечностью Боденского озера теперь принадлежит Германии (почти у самой границы со Швейцарией), а тогда являлась провинцией Австро-Венгрии. Отец Месмера был лесником и главой многодетной семьи. Франц учился в школе в Диллингене (Бавария), а в 1752 году поступил в университет Ингольштадта. Там он изучал теологию, но записи об окончании им университета отсутствуют, и, разумеется, посвящение в духовный сан тоже не состоялось. Никто не знает, чем он занимался между 1755 и 1759 годами, вполне вероятно, обучался в каком-то другом университете, потому что к тому времени, как он поступил в Венский университет в 1759 году, у него, по его словам, уже была кандидатская степень.

В Вене он в течение года изучал право, а затем перешел на медицинский факультет. Медицине он и посвятит всю свою дальнейшую жизнь, а та, в свою очередь, сделает его богатым и знаменитым. Более подробной информации о молодости Месмера у нас нет. Он менял главный предмет изучения дважды: является ли это признаком легкомыслия или, наоборот, намеренным стремлением получить более широкое образование? Он остановился на медицине по призванию или от отчаяния? На что он жил все эти тринадцать лет обучения, ведь его отец был небогат? Или ему кто-то покровительствовал, или он нашел случайную работу, чтобы содержать себя, покупать пищу и книги.

Месмер окончил университет 20 ноября 1765 года. Выпускники медицинского факультета должны были защитить диссертацию и сдать всевозможные экзамены, и Месмер написал работу под названием «О влиянии небесных тел на человеческое тело» («De influxu planetarium in corpus humanum»). Сегодня это звучит неожиданно и скорее походит на какой-то оккультный трактат, несовместимый с ученой степенью по медицине, но на самом деле диссертация была строго научной. Месмер взялся за проблему влияния гравитации на человека, и его гипотеза состояла в том, что существует универсальный гравитационный флюид, посредством которого планеты могут воздействовать на жизнь на Земле. Современный ученый воскликнул бы: «Как! Опять астрология?» В действительности же Месмер презирал астрологию, по крайней мере, астрологов. Идея универсального флюида кажется нам притянутой за уши. Но в его время ссылка на универсальный флюид, хоть и существующий лишь гипотетически, не казалась антинаучной. Для объяснения тех или иных природных явлений (таких, как свет, гравитация, тепло, электричество) ученым приходилось постулировать наличие самых разнообразных флюидов, и в качестве кандидатов на универсальный флюид миру уже были предложены эфир, флогистон, купоросный и смоляной флюиды. Только через двадцать пять лет, вскоре после парижского успеха Месмера, Луиджи Гальвани впервые заметил, что лапки препарированной лягушки дергаются, когда в небе вспыхивает молния, а впоследствии обнаружил, что таким же образом они ведут себя при стимуляции электрическим током. Научный мир тогда буквально помешался на электричестве, и едва ли кто сомневался в том, что оно управляет жизнью на нашей планете и во вселенной вообще.

Люди тогда верили сообщению Эразма Дарвина о якобы найденном им свидетельстве проявления материнской любви у растений; они также думали, будто электрические разряды, извлекаемые из популярной лейденской банки, обладают лечебными свойствами. Но в то же самое время создавали свои труды такие ученые, как Антуан-Лорен Лавуазье и Джон Дальтон, Жан-Батист Фурье и Джозеф Пристли, которые мы и сегодня признаем научными. Однако количество и разнообразие опубликованных научных и псевдонаучных данных было столь огромным, что непрофессионал не мог отличить факты от вымысла. А непрофессионалы активно всем интересовались; именно в то время наука стала такой популярной, как никогда ранее: полеты на воздушном шаре занимали людей больше, чем угроза политической революции, а свежая теория происхождения вселенной обсуждалась на улицах и в аристократических салонах. Но, странное дело, фактически, — несмотря на то, что степень ему все-таки присудили, — диссертация Месмера абсолютно не отличалась оригинальностью, а местами являла собой прямой плагиат. То ли требования к диссертациям не были такими строгими, как сейчас, то ли (как в античном мире) на плагиат смотрели как на признание заслуг, а не как на преступление, а может быть, экзаменаторы не были знакомы с той работой, из которой Месмер целиком «сдирал» предложения и наглядные примеры.

Труд под названием «О правлении солнца и луны» («De imperio solis ас lunae», 1704) принадлежал перу Ричарда Мида, английского врача, вращавшегося в высших кругах общества. Он даже был личным медиком королевы Анны и Исаака Ньютона. Сорок восемь страниц диссертации Месмера напичканы физикой и содержат основные положения ньютоновской теории гравитации и приливов, за которыми вкратце следует представление Мида (без ссылки на настоящего автора) о приложении данной теории к человеческому телу. Мид постулировал, что в человеческом теле существует «нервный флюид», на который действует гравитационное притяжение Солнца и Луны. Месмер придумал универсальный гравитационный флюид (наподобие некой жидкости) и отвел ему роль среды, заполняющей пространство между небесными телами, поскольку они не могут влиять друг на друга в вакууме. Именно с его помощью планеты и действуют на людей, впрочем, как и на все остальное. Месмер приспособил ньютоновскую теорию приливов к человеческому организму задолго до того, как заявил, что может вызывать те же самые приливы при помощи магнетизма.

На протяжении всей жизни Месмеру нравилось считать себя оригинальным мыслителем, непризнанным гением и хотелось, чтобы другие смотрели на него так же. В действительности же его диссертация была неоригинальной, а его теории в то время никого не могли удивить. Но как бы там ни было, вооружившись ученой степенью медицинской школы, столь же престижной, как и любая другая европейская школа подобного профиля, Месмер начал практику в Вене, которая тогда соревновалась с Парижем за звание столицы культурной жизни Европы. Очень скоро ему удалось войти в высшие слои общества, главным образом благодаря удачной женитьбе (10 января 1768 года) на состоятельной вдове Анне Марии фон Пош, чей первый муж был правительственным чиновником. Блестящая свадьба проходила в соборе св. Стефана постройки четырнадцатого века, и вел ее архиепископ Вены кардинал Мигацци. Но брак нельзя было назвать счастливым. Месмер считал свою жену глупой и скучной, однако эти отрицательные стороны, по-видимому, вполне компенсировались ее положительными качествами: она дала ему деньги и респектабельность. У нее уже имелся сын-подросток, Франц, а своих детей у Месмера никогда не было.

Отец Марии отдал им большой дом с видом на Пратер (парк в Вене), в самом престижном районе Вены — на Ландштрассе, 261. Там чета вела великосветскую жизнь. К дому примыкал достаточно большой сад с аллеями, статуями, бельведером и прочим. Месмер добавил к этому лаборатории и маленький концертный зал. Он любил музыку, профессионально играл на клавикордах, виолончели и еще на загадочной глас-гармонике, инструменте, состоящем из серии стеклянных чаш различной величины (принцип игры на нем напоминает игру на стаканах с разным уровнем воды). Изобретение глас-гармоники приписывают американскому ученому и государственному деятелю Бенджамину Франклину, однако это не единственная точка, где суждено было пересечься путям двух великих мужей.

Месмер не только музицировал сам, но и сделался своего рода покровителем искусств. Он быстро подружился с Христофом Виллибальдом фон Глюком и Иосифом Гайдном, но наибольшую известность принесла ему дружба с Леопольдом Моцартом, который приехал в Вену в 1768 году продемонстрировать талант двенадцатилетнего Вольфанга Амадея. Леопольд Моцарт и Месмер тесно сблизились и встречались каждый раз, когда Моцарты появлялись в городе. Письмо Моцарта к жене в Зальцбург, датируемое 1773 годом, дает прекрасное представление об их отношениях: «Я не отправил письмо с последней почтой потому, что у нашего друга Месмера в доме был большой музыкальный прием… Хозяин в совершенстве владеет игрой на глас-гармонике мисс Дэвис. Он единственный человек в Вене, который научился на ней играть, и инструмент у него куда красивее того, что принадлежит самой мисс Дэвис. Вольфанг на нем тоже играл». Инструмент этот был известен под названием «глас-гармоника мисс Дэвис», так как англичанка Мэриен Дэвис прославилась своей игрой на нем. На концертах с ней обычно выступала ее сестра Сесилия — певица.

В сентябре 1768 года, вскоре после того, как мальчик-вундеркинд прибыл в город, Леопольд потерпел серьезную неудачу, попытавшись поставить оперу своего сына на большой сцене. Тогда Месмер любезно предложил им свой маленький театр в саду, который впоследствии вошел в историю как место первого исполнения оперы Моцарта. Юный гений сочинил «Бастьена и Бастьену» специально для этого случая. Однако впоследствии он не вернул Месмеру свой долг. В его произведениях мы находим лишь одну небольшую пародию на теорию Месмера. В конце первого акта оперы «Так поступают все» Феррандо и Гульельмо притворяются, будто отравились ядом, дабы проверить искренность чувств Дорабеллы и Фьордилиджи. Служанка Деспина, посвященная в их замысел (юноши устраивают все это, чтобы выиграть пари с доном Альфонсо, который не верит в постоянство девушек), переодевается врачом и приносит громадный магнит, при помощи которого возвращает молодых людей к жизни. Несмотря на кажущиеся похвальными слова: «Этот магнит даст передышку страждущему. Когда-то им пользовался сам Месмер, родившийся среди зеленых полей Германии и снискавший себе великую славу во Франции», — вся сцена задумана как комическое действие. В зависимости от того, как этот магнит был оформлен и какие движения выполнял «целитель», комизм сцены мог дойти до непристойности. Опера датируется 1790 годом, когда Месмер и его теории стали особенно непопулярными. И хотя либретто, как обычно, писал Лоренцо да Понте, а не сам Моцарт, все выглядело так, будто Моцарт потакал ожиданиям и капризам публики, намеренно позволив своему либреттисту высмеивать магнетизм.

Прорыв: фрейлейн Остерлин

Коль скоро у нас не имеется других данных, можно предположить, что Месмер в то время пользовался обычными средствами среднестатистического врача: пиявками, кровопусканием, компрессами, слабительным, успокоительным и тому подобным. Ему уже было под сорок — высокий, статный, широкоплечий мужчина с несколько грубоватыми чертами лица. Импозантная внешность, хорошие манеры и врачебный такт целиком и полностью устраивали его богатых клиентов, казалось, он обуздал свое сильное Эго и горячий темперамент. Однако в ранние 1770-е годы до него доходят сведения, что королевский астроном австрийского двора, отец Максимилиан Хелл, изучает целительные свойства магнитов. Этому во многом способствовало открытие Джона Кэнтона в 1750 году: он обнаружил свойство намагничивания железа или стали посредством трения и получения таким образом искусственных магнитов. Неожиданно магниты стали доступны широкой публике, их можно было теперь не добывать из земли, а изготавливать, причем форма и размеры зависели исключительно от желания заказчика.

Магнитотерапия зародилась где-то в Древней Греции и во времена Месмера завоевала уважение многих светил тогдашней науки. Парацельс (Теофраст Бомбаст фон Гогенхейм, 1493–1541) высказал гипотезу, что мы обладаем магнетической силой, посредством которой можем притягивать здоровые или больные телесные испарения; магнетические «качества» лучше выражены у здоровых людей, чем у больных. О лечении магнитами рассуждали Иоганн Баптист ван Хельмонт в книге «De magnetica vulnerum curatione» (1621), иезуит Атанасиус Кирхер (1602–80), Роберт Флудд (в «Philosophica moysaica», 1637) и Вильям Максвелл в «De medicina magnetica» (ок. 1650). Максвелл даже утверждал, что все болезни возникают из-за недостатка в теле жизненного магнетического флюида и этот дефект можно исправить восполнением недостающего количества магнетизма. Хелл был далеко не первым, кто применил магниты в медицинских целях.

Месмер лечил одну истеричную пациентку по имени Франциска Остерлин, по совместительству — подругу и компаньонку его жены. По словам Месмера, она страдала от «постоянной рвоты, воспаления кишечника, задержки мочеиспускания, мучительных зубных и ушных болей, меланхолии, депрессии, расстройства сознания, припадков бешенства, каталепсии, обмороков, слепоты, удушья и хромоты». Неудивительно, что в списке присутствуют меланхолия и депрессия! В некоторых своих письмах Леопольд Моцарт упоминает, что она частенько стояла на пороге смерти и представляла собой одну кожу да кости. Месмер попробовал все традиционные средства, но безуспешно. Под конец он обратился к Хеллу и заказал для себя несколько магнитов. В июле 1774 он заставил Остерлин выпить глоток раствора, настоянного на железе, и затем приложил к ней три магнита: один на живот, а два других — на ноги. У Остерлин начался кризис: она чувствовала, как волны энергии пульсируют в ее теле, и от этого закатила истерику. Однако после нескольких сеансов она вылечилась, причем, похоже, окончательно. Так или иначе, но мы располагаем письмом Леопольда Моцарта от 1781 года, отправленным из дома Месмера, где он пишет, что Остерлин цветет и хорошеет, родила двух чудных ребятишек (она вышла замуж за пасынка Месмера).

Это исцеление подействовало на Месмера, словно удар молнии. Он превратился в новообращенного энтузиаста, и его жизнь изменилась окончательно и бесповоротно. Долой традиционную медицину! Он открыл панацею от всех напастей, способ помочь человеку обрести идеальное здоровье. Однако этот случай стал не только первым магнетическим исцелением Месмера, он также положил начало длинной веренице медицинских скандалов в его жизни. Хелл написал задевшую Месмера статью, где приписал главную роль в излечении Остерлин себе. Месмер ответил, что его магниты тут почти ни при чем, поскольку они — только каналы, по которым универсальный магнетический флюид входит и выходит из тела больного. Магнетический флюид — вот то, что одушевляет тело и отвечает за здоровье и болезни; если он в равновесии, то мы здоровы, а если мы больны, значит, что-то случилось с флюидом. Магнетический флюид внутри нас сообщает нам «животный магнетизм» («животный» в смысле «жизненный»); его больше, когда мы здоровы, и меньше — когда больны. Раз здоровье — это правильный внутренний баланс магнетического флюида, следовательно, задачей врача является введение этого универсального флюида в тело пациента для излечения от болезни. И он, Месмер, клянется, что именно в это всегда и верил еще со времен студенческой скамьи. Иными словами, «гравитационный флюид» из диссертации каким-то образом по ходу дела превратился в уме Месмера в «магнетический».

Хелл предложил проверить месмеровскую теорию: намагнитить одну из нескольких бутылок с водой и попросить больного выбрать правильную бутылку, повторив эксперимент несколько раз. Пациент должен инстинктивно определить, какая бутылка правильная, ибо его тело требует дополнительного магнетического флюида. Не стоит и говорить, — так он поступал и позднее, — что Месмер отказался производить подобные опыты. Он считал, что сам факт исцеления уже является достаточным свидетельством значимости его самого и его открытия для человеческого рода. В дальнейшем он будет стараться придавать своим теориям наукообразность и писать «Исследования показали, что…», хотя на самом деле вообще никаких лабораторных проверок не производилось и не планировалось.

Экзорцизм[29] или магнетизм?

За этим последовали еще исцеления (и, возможно, также провалы, но мы о них ничего не знаем). Месмер обнаружил, что может намагничивать предметы — бумагу, стекло, воду и так далее — в результате все эти вещи, подобно истинным магнитам, приобретали свойство проводить магнетический флюид и становились инструментами лечения. Это еще больше укрепило его в своей правоте в споре с Хеллом: важность магнитов второстепенна. Постепенно он начал верить, будто сам является неким особым каналом для магнетического флюида, т. е. его животный магнетизм может производить на людей такой же эффект, как магниты или намагниченные предметы, — и тогда он стал применять пассы руками, чтобы распределять флюид по телу пациента, направляя его, если нужно, к нездоровым участкам. Он также осознал, что вероятность улучшения повышается при установлении хорошего раппорта между ним и пациентом, причем физический контакт не всегда обязателен, достаточно только говорить с уверенностью в голосе. Случайно он открыл, что может лечить через стену, но ему никогда не приходило в голову объяснить это силой внушения. На протяжении всей жизни он оставался убежденным материалистом, и объяснение факта исцеления сквозь стену свелось к тому, что флюид оказался достаточно мощным и смог преодолеть твердую преграду.

«Есть только одна болезнь, — высокомерно заявлял Месмер, — и есть только одно лечение». Болезнь вызывается блокировкой магнетического флюида (симптомы: сужение сосудов, ломота в суставах, ноющие и острые боли), а излечение означает снятие блокировки. При прохождении через точку равновесия флюида у пациента может случиться кризис (это соответствовало стандартной медицинской теории, известной еще со времен Гиппократа: переход от болезни к здоровью отмечается своего рода кризисом). Причина его в том, что магнетический флюид в теле больного, образно выражаясь, затвердевает, и нужен внезапный толчок, чтобы перезапустить процессы в здоровом ритме. Толчок осуществляет магнетизер. Кризис похож на припадок: судороги, плач, взрывы неконтролируемого смеха, сжимающее ощущение в горле или груди, интенсивное потоотделение, пациента бросает то в жар, то в холод. У некоторых пациентов кризис проходит быстро; у других — длится около трех часов.

Месмера иногда критикуют за то, что он все-таки предписывал прием некоторых лекарств, как самому себе, так и другим, хотя, по его доктрине, существует всего одна болезнь и одно лечение. На самом деле эти лекарства (в большинстве своем разнообразные слабительные средства) очень хорошо согласуются с теорией блокировки и разблокировки. Однажды он сказал Шарлю д’Эслону (Charles d’Eslon), своему первому ученику в Париже, что лекарства эффективны лишь тогда, когда они являются проводниками магнетического флюида. Вероятно, со временем он определил для себя, какие из лекарств способны проводить флюид, и применял только их, так что здесь нет никакого противоречия.

Ободренный успехом, он попытался получить официальное признание своих методов и теорий (эту цель с переменным успехом он и его ученики будут преследовать годами), для чего разослал в различные медицинские академии Европы статью с описанием проделанной работы. Ответ пришел только из Берлинской академии наук 24 марта 1775 года. В нем выражалось сомнение, что Месмер может намагнитить неметаллические вещества и что его методы имеют какое-то терапевтическое значение.

Случай проверить материализм Месмера представился в том же году, чуть позже. Месмер ездил в Баварию, где благодаря своей славе получил членство в Академии наук (единственный официальный титул, который он когда-либо приобрел). Он распространял там свою магнетическую доктрину, и курфюрст Максимилиан Иосиф III попросил его изучить работу Иоганна Иосифа Гаснера, католического священника, во множестве производившего обряды экзорцизма посредством наложения рук, а не с помощью ритуалов, принятых Церковью. Гаснер начал свою деятельность в 1760-х в Клестерне, небольшой деревне в восточной Швейцарии, где он служил священником. К середине 1770-х он достиг невероятной славы во всех немецкоговорящих странах Европы, и люди осаждали его тысячами. Приведу рассказ об одном из его исцелений:

Первыми пациентками были две монахини, вынужденные покинуть свою общину из-за судорожных припадков. Гаснер велел первой из них встать перед ним на колени, коротко спросил, как ее зовут, в чем заключается ее болезнь и будет ли она согласна сделать все, что он скажет. Она согласилась. Затем Гаснер торжественно произнес на латыни: «Если есть в этой болезни сверхъестественное, я приказываю именем Иисуса, пусть оно немедленно проявится». И у пациентки тут же начались конвульсии. Согласно Гаснеру, это служило доказательством того, что припадки вызваны злым духом, а не болезнью. Тогда он начал показывать, что имеет над демоном власть. Он приказывал ему на латыни вызывать конвульсии в различных частях тела пациентки, далее он переключил его на внешние проявления скорби, тупости, правдивости, гнева и прочее, а также заставил показать видимость смерти. Все его приказания с точностью исполнялись. Теперь, когда демон был приручен до такой степени, по логике вещей следовало, что его сравнительно легко выгнать. И Гаснер это сделал.

Тот факт, что Гаснер заставил монахиню выразить гнев, скорбь и прочее, сильно напоминает приемы эстрадных гипнотизеров. Но, что самое важное, гаснеровские пациенты вели себя аналогично месмеровским и вылечивались столь же эффективно, однако Гаснер говорил только о Боге и злых духах, не упоминая о материальных флюидах, магнетических или любых других. Месмер пришел к заключению (и в этом нет ничего удивительного), что Гаснер, сам того не зная, использовал животный магнетизм, т. е. абсолютно естественный процесс. В VI и V вв. до н. э. некоторые греческие мыслители начали объяснять внушающие страх метеорологические явления, которые составляли раньше исключительную привилегию богов, процессами, происходящими в природе: это, мол, не Зевс вызывает гром, а сталкивающиеся облака. Ту же Месмером и Гаснером. Гаснер был «наивным» целителем, родившимся в устремленный к рационализму век, Месмер олицетворял собой новое веяние. Он ощущал себя ученым потому, что искал в исцелении естественные, а не божественные причины. Гаснер скоро впал в немилость, не столько благодаря отчету Месмера, направленному курфюрсту Баварии, сколько из-за подозрительного отношения Церкви к такого рода деяниям. Его падение было столь же внезапным, сколь и его слава. Церковь и правительство Баварии объявили его сочинения вне закона и запретили практиковать. Он умер через несколько лет в полной безвестности. После возвращения в Вену Месмер «обратил в свою веру» несколько коллег-врачей. В основном, в медицинских кругах его работы признавали ненаучными и очень беспокоились по поводу сообщений о том, что его пациенты пребывают в состоянии транса (для многих синоним колдовства). Прошло еще не так много лет с тех пор, как последняя ведьма взошла на костер. Их также интересовала моральная сторона месмеровских методов. Применяемые Месмером пассы руками часто включали в себя прямой физический контакт с телом больного, — представьте себе массаж предполагаемых магнитных полюсов и узловых точек тела при помощи рук или намагниченных инструментов. Месмер обычно сидел, сжав колени пациентки своими или касаясь ее ступней, чтобы установить магнитную полярность между собой и ею, он верил, что противоположные стороны тела содержат и противоположно заряженные магнитные полюса. Его пациентами были неизменно женщины. В поисках полюсов маленьких магнитов, которые в сумме составляли один большой магнит тела, пальцы целителя пробегали по всей поверхности тела пациентки. Области, которых надо было избегать, — это самый верх головы и подошвы стоп, потому что через них поступал астральный и земной магнетизм, соответственно. Маленькие магниты, за исключением тех, что в носу и пальцах, постоянно меняли свое положение в теле. (Месмер не рекомендовал нюхать табак, чтобы не нарушить магнетический баланс носа). Как правило, наиболее часто массируемой областью тела была верхняя часть живота — как бы телесный экватор. Согласно нравам того времени, все это граничило с распущенностью. Сейчас мы позволяем врачам исследовать наше тело и трогать его там и сям, но все было совсем не так во времена, предшествующие появлению стетоскопов и выстукивания. Очень редко доктор прислонял свое ухо к груди пациента. Чаще всего он ставил диагноз, как мог, на основании своего опыта и ответа больного на вопросы, а затем делал соответствующие предписания. Но официальное неодобрение со стороны медицинских академий и коллег не поколебало уверенности Месмера в правильности собственного метода лечения, и он по-прежнему притягивал к себе массу пациентов. Он устроил в своем доме магнетическую клинику: установил ванны с намагниченной водой, в которых пациенты могли купаться или окунать руки и ноги. Весьма влиятельные пациенты прослышали о его репутации чудодейственного целителя. Барон Горецкий де Горка пригласил Месмера погостить несколько недель в своем замке в Венгрии близ Рохау. Там он не только помог барону справиться со спазмами в горле, но и вылечил много местного народа. Описание, сделанное очевидцем его работы с бароном, свидетельствует о своеобразии применявшейся Месмером методики.

Месмер сидел справа от кровати на стуле в серой мантии, обшитой золотой тесьмой. На одной его ноге красовался белый шелковый носок, а другая, голая, была погружена в лоханку с водой, около двух футов в диаметре… Рядом с лоханкой сидел Коловрачек (ассистент Месмера), полностью одетый, и держал в левой руке металлический прут, конец которого упирался в дно лохани. Правой рукой он натирал прут снизу вверх.

Этот очевидец, Эрнст Зейферт, воспитатель детей барона, добавляет, что не мог удержаться от смеха при виде того, как Месмер то хватает одной рукой руку, а другой — большой палец ноги барона, пытаясь поляризовать магнитный флюид в теле хозяина. Однако барону, как и другим пациентам Месмера, лечение показалось хуже заболевания: неприятные ощущения судорог рассердили его, и он попросил Месмера покинуть замок.

Скандальная история со слепой пианисткой

В то время в Вене жил один чудо-ребенок, предмет разговоров всего города. Несмотря на свою слепоту, Мария Тереза фон Парадис была замечательной пианисткой, которую опекала сама императрица Мария Тереза. Родилась девочка зрячей, но ослепла 9 сентября 1763 года в возрасте трех лет. Она была достаточно талантлива, чтобы давать самостоятельные концерты на фортепьяно и сочинять небольшие пьесы, а позднее специально для нее Моцарт написал концерт си бемоль мажор. Считайте меня циником или реалистом, но я полагаю, что по крайней мере часть славы Марии фон Парадис объяснялась именно ее слепотой. Однако родители и все, кто о ней заботился, тратили огромное количество усилий, времени и денег, пытаясь ее вылечить. За десять с небольшим лет она испробовала на себе весь диапазон стандартных медицинских средств, включая многократное лечение электрическим током, но зрение к ней так и не вернулось.

В конце 1776 года ее родители обратились к Месмеру. Беспокоился ли он о том, что на него возлагаются последние надежды? Вероятно, нет. Если он преуспеет, то станет светилом, и в любом случае ничего не потеряет. В начале 1777 года он поместил девушку в частную клинику — пристройку к своему дому. 9 февраля она стала говорить, будто может различать контуры предметов и к тому же спазмы в ее глазах становятся легче. Родители пришли в восторг, и отец публично, в письменном виде, заявил о результатах лечения. Постепенно Месмер приучил ее к свету, она видела все лучше и лучше и понемногу привыкала к безобразию человеческой внешности и всему окружающему.

Понятно, что промежуточная стадия между слепотой и возвращением зрения сильно сказывалась на игре на фортепьяно; ее руки уверенно двигались в мире слепоты, а теперь кое-какие навыки следовало приобрести заново, и, кроме того, у нее все еще оставались трудности с оценкой расстояния. Это серьезно беспокоило ее родителей; благодаря императрице они получали немалый доход от умения своей дочери, и потеря «дара» означала прекращение выплат. Они попросили других врачей, настроенных против Месмера, проверить девочку, и хотя те не могли отрицать, что зрение к ней вернулось, однако посмеялись над магнетическими методами. Возможно, проскользнули и кое-какие намеки на аморальное поведение «целителя». Красивая молодая девушка уже довольно долго жила у Месмера в доме и лечилась такими методами, дурная слава которых во много раз превышала число действительных случаев злоупотребления. Может быть, девушка привязалась к Месмеру в соответствии с феноменом «замещения» по Фрейду. Возможно также, что Месмер платил ей взаимностью; вскоре он оставит жену и изменит свою жизнь, что характерно для так называемого кризиса среднего возраста, а увлечение молодой девушкой как раз и является признаком этого кризиса у сорокалетнего мужчины.

Родители бросились к Месмеру домой и потребовали свою дочь обратно. Она отказалась уйти, и тогда мать силой вырвала ее из рук сиделки. Когда Месмер попытался вмешаться, разъяренная женщина накинулась на него. В схватку вступил было отец, но тут Марии Терезе сделалось плохо: на нее накатил сильный приступ рвоты. Родители не на шутку перепугались и были вынуждены оставить девушку в клинике. Они даже попросили Месмера продолжить лечение, и за один вечер ему удалось успокоить нервы своей пациентки и даже вернуть в то же самое состояние, как до родительского вмешательства. Все же родители настояли, чтобы дочь немного пожила дома, пообещав вскоре вернуть ее обратно, на этом Месмер и попался. Через некоторое время у девушки случился рецидив, но Месмера к ней не допустили. Доктора объявили ее безнадежно слепой, а Месмера обозвали шарлатаном. Вся Вена только и говорила, что об этой истории. Нетрудно догадаться, что официальная жена Месмера сильно расстроилась из-за всего произошедшего. Ему было предъявлено обвинение в мошенничестве и приказано прекратить практику или покинуть Вену.

Во всех историях, касающихся Месмера и его работы, и скандал со слепой пианисткой фон Парадис не исключение, есть одна и та же проблема, затрудняющая их описание и оценку, — мы знаем о них только со слов самого Месмера. А поскольку он был вспыльчивым человеком, с трудом переносящим критику в свой адрес, то сложно сказать, сколько преувеличения в его изложении событий. Если читать между строк, то вполне правдоподобным выглядит предположение о том, что зрение у фрейлейн Парадис вообще не восстанавливалось. Вероятно, она и до вмешательства магнетического флюида могла нечетко видеть очертания предметов, отличать свет от темноты, но и только. В отчете Месмера нет ничего, запрещающего нам думать, будто он слишком оптимистично оценил ее зрительные способности или что она просто уверила себя, будто ей становится лучше. Ее слепота, по-видимому, была органической, а не функциональной (ибо трудно представить, каким образом трехлетняя девочка смогла получить шок такой силы, что за ним последовала истерическая слепота, сохранившаяся на всю жизнь), и Месмер вряд ли мог ей чем-нибудь помочь.

Счастливое время

Итак, спокойный период жизни Месмера закончился — венское медицинское сообщество отвергло его, и тогда он решил попытать счастья в другом центре европейской культуры, в Париже. В конце января 1778 года Месмер переехал в Париж, без жены (которую он никогда больше не увидит; она умрет от рака легких в Вене в сентябре 1790), но с рекомендательным письмом к австрийскому послу графу Флоримунду Мерси-Аргенто. Должно быть, он лелеял надежду на патронаж королевы Марии Антуанетты, супруги Людовика XVI. Она была австрийкой по происхождению, дочерью великой императрицы, и, наверняка, слышала о Месмере. Так или иначе, он возобновил знакомство с Глюком, который считался одним из фаворитов королевы.

Париж в то время был городом сражающихся мировоззрений и взглядов. С одной стороны, здесь правило Просвещение: Вольтер и Руссо только что умерли, Дидро как раз заканчивал последний том своей массивной энциклопедии, математика и другие науки значительно продвинулись вперед в руках таких ученых, как Лаплас, Лавуазье и Лагранж. С другой стороны, вовсю процветали тайные общества розенкрейцеров и сведенборгиан[30], распространяющих туманный мистицизм, шарлатаны, торгующие на улице самодельными снадобьями, популярность завоевывали оккультисты Казанова и Калиостро. Трагедия Месмера, который считал себя приверженцем науки, состояла в том, что наука не принимала его. Но в глазах широких слоев населения того времени теории Месмера легко могли сойти за научные, людей вовсе не пугало присутствие в них примеси «оккультизма».

Слухи о прибытии нового целителя и оригинала достигли Парижа раньше Месмера, так что он с помощью своих австрийских контактов легко смог встретиться с влиятельными парижанами. Поначалу он убеждал всех в том, что медицинская практика в Париже не входит в его намерения, но человеческое любопытство, а положение самых первых пациентов, зачастую отчаянное, заставили его изменить свои планы. Многим он казался провозвестником новой науки, кто-то видел в проводимых им исцелениях «Божественные знаки», которые можно было противопоставить атеизму Просвещения, большинство же просто надеялось на излечение собственных болезней с помощью магнетизма. С медицинской точки зрения совсем не трудно понять, почему он завоевал такую популярность: то, что тогда называли медициной, недалеко ушло от лечения верой, слегка прикрытого рационалистической терминологией, и методы врачевания, в основном, были гораздо более навязчивыми и болезненными, чем те, которые предлагал Месмер. Настойки, пиявки, кровопускание и слабительные весьма мало помогали в борьбе с болезнями. Но, невзирая на все это, многие врачи полагали, что в корне отличаются от народных целителей, свято веря в напыщенный и, в конечном счете, непростительный рационализм.

Месмер снял большой особняк в местечке Вендом (оно потом называлось Луи-ле-Гран) и познакомился с президентом Французской академии наук Шарлем Лероем. Он хотел, прежде всего, получить официальное признание собственных теорий, а поскольку считал себя более физиком, нежели врачом, Академия наук казалась ему именно тем местом, с которого следует начать. С помощью Лероя ему удалось пригласить некоторых ученых на парочку демонстраций, но те не пришли ни к какому выводу; все произведенные Месмером эффекты, по их словам, объяснению не поддавались и не могли быть отнесены к животному магнетизму. Месмер отказался от попыток переубедить академиков и решил обратиться в недавно организованное Королевское медицинское общество, полагая, что уж там-то его революционные идеи встретят с пониманием и поддержкой. Он написал несколько писем с просьбой о том, чтобы члены Королевского общества пришли и своими глазами убедились в эффективности его методов, но все послания остались без ответа. Месмер поступил самым характерным для себя образом: как только его отвергли, он тут же принялся поливать обидчиков грязью, хотя ранее сам претендовал на членство в одной из этих официальных организаций. Так, Королевское общество, по его описанию, является сборищем лицензированных шарлатанов и торговцев ядами.

Не встретив должного признания в медицинских кругах, Месмер решает открыть собственную практику в тайной надежде, что его успех поколеблет скептицизм несговорчивых медиков. Он переезжает в городок Кретель, расположенный в нескольких милях от Парижа: загородный дом и чинная сельская жизнь показались ему более подходящими для работы. Здесь он принимал ни о чем не подозревающих клиентов, и туда же доходили насмешки официальной медицины. Поскольку он пытался всего лишь заработать денег, чтобы поддерживать ставший уже привычным венский образ жизни, то насмешки его практически не интересовали. Он даже начал получать удовольствие от того, что стал врачом, к которому пациенты обращаются в первую очередь, а не в последнюю, когда теряют всякую надежду.

Пациентов вскоре становится слишком много для индивидуального лечения. Чтобы никому не отказывать, он придумал ускоренные способы обслуживания: 1) бакет, описанный в предисловии, позволял лечить до тридцати пациентов одновременно; 2) «магнитную цепь» — пациенты держались за руки, в результате чего магнетический флюид мог проходить от одного к другому, не теряя целительных свойств. В месмеровском доме собиралось подчас до двухсот пациентов, и многие из них очень недурно платили за оказанные услуги. Его мечты начинали сбываться. Он сколачивал состояние и добился поддержки всех слоев общества. Желание быть в гуще событий привело его через несколько месяцев обратно в Париж, где он снял большой дом на улице Кок Херон. Количество пациентов все возрастало, и вскоре он покрыл все свои расходы на переезд, однако даже этот громадный особняк уже не вмещал достаточного количества бакетов. Поскольку Месмер верил, что магнетизируется абсолютно все, то взял и «намагнитил» огромное дерево у ворот св. Мартина и привязал к веткам ремни. Около ста человек могли сидеть под деревом, держа ремни у пораженных болезнью частей тела, а замечательные свойства этого дерева, подтверждались тем, что оно якобы первым распускало почки весной и последним теряло листву осенью. Популярность Месмера была настолько велика, что стоило пронестись слуху, будто какое-то дерево месмеризовано, и люди тотчас спешили его выкопать.

Месмер был человеком контрастов. Без сомнения, ему хотелось денег и славы, но в то же время им двигало подлинное желание исцелять людей. Его шокировали методы лечения бедняков, которых либо в больших количествах загоняли в палаты общественных госпиталей, либо не лечили совсем, поскольку те не могли платить. Он же обслуживал их бесплатно (так поступал в Вене и его учитель по медицинской школе Гарард ван Свитен), а расходы компенсировал непропорционально большими суммами, взимаемыми с богатых пациентов. Побуждаемый не только гуманностью, но и отчаянной потребностью в признании, он лечил принцесс и городскую бедноту, герцогинь и дворников, графинь и сапожников. На самом деле, конечно, было больше герцогинь, чем дворников, потому что на те заболевания, в избавлении от которых Месмер особенно преуспел, у рабочего люда просто не хватало времени, например, на всякие нервные болезни. Верно также и то, что многие женщины шли к Месмеру просто так, не страдая ни от какого стоящего заболевания; это было своего рода модой, развлечением, — тем, о чем можно поболтать за чаем и картами в салоне у графини такой-то.

Некоторое представление о том, как выглядела сцена вокруг бакета, может дать выдержка из отчета Королевской комиссии 1784 года:

Пациенты представляли собой чрезвычайно разнообразное зрелище… Одни сидели тихо и спокойно и ничего не чувствовали, другие кашляли, плевались, стонали от боли, жаловались на жар в определенном месте или во всем теле и покрывались испариной, третьи содрогались от конвульсий. Приступы конвульсий также отличались по повторяемости, длительности и интенсивности. Как только приступ начинался у одного человека, он сразу же возникал и у других пациентов. Комиссия убедилась в там, что конвульсии могут длиться более трех часов, они сопровождаются отхаркиванием вязкой мокроты, с силой изрыгаемой из груди во время приступа. Иногда в мокроте замечались следы крови. Конвульсии характеризовались непроизвольными спазматическими движениями всех членов тела, гортани, спазмами в подреберной и надчревной областях. Во время приступа взгляд становился блуждающим, исторгались пронзительные крики, слезы, икота и сумасшедший смех. Конвульсии сменялись состоянием вялости, изнеможения и дремоты. Любой внезапный звук мог вызвать их у пациентов снова, даже небольшое изменение в стиле фортепьянной игры способствовало возобновлению конвульсий.

Внимание экспертов привлекли, по большей части, судороги, однако уже из первых двух предложений становится ясно, что конвульсии были хотя и частым явлением, но никак не универсальным. Например, д’Эслон в своем ответе членам комиссии утверждает, что из 500 пациентов, которых он лечил, судороги случились только у двадцати. Тем не менее, комиссия обратила на них внимание не зря: Месмер желал наступления припадков у своих пациентов, так как считал их верным признаком кризиса, открывающего путь к исцелению. Что же происходило на самом деле? Почему конвульсии наступали у такого количества людей? Ведь не могли же они все быть эпилептиками или страдающими другими формами органических припадков. По-видимому, кризис проявлялся именно в таком виде по трем причинам. Во-первых, христианские ритуалы экзорцизма, практиковавшиеся столетиями и достигшие, как мы видели, феноменальной популярности у Гаснера, неизменно провоцировали такие припадки, так что пациенты Месмера ожидали чего-то подобного. К тому же незадолго до этого случилась мода на спонтанное излечение у могил святых в Париже, и пока король не запретил нарушать таким образом общественный порядок, перед отступлением болезни у людей частенько случались судороги. Во-вторых, в то время и в течение последующего девятнадцатого столетия дамам высшего света полагалось страдать от некой болезни, включающей в себя истерические обмороки и нервные припадки. В-третьих, месмеровская практика и всеобщий научный энтузиазм (Месмер весьма разумно сконструировал свой бакет по образу и подобию лейденской банки, пользовавшейся огромной популярностью у аристократов, которые составляли его клиентуру) заставляли людей ожидать чего-то необычного, и если таковое вдруг случалось, то вполне могло вызывать нервную реакцию.

Первый фактор, вероятно, самый главный. Ожидание и массовое внушение — великие силы. Эмиль Куэ рассказал историю, как один сумасшедший брызнул на проходящую мимо женщину жидкостью, от которой у нее распухла нога. Газеты посвятили этому происшествию пару строчек, а в течение нескольких последующих дней появились сообщения уже о десятках подобных случаев: слишком много для того, чтобы быть правдой. Стоило Месмеру удачно вылечить всего нескольких больных, и по Парижу уже понеслась молва: «В городе есть замечательный врач. Он действительно хорошо лечит». Это была эра чудес; если Монгольфьер смог покорить воздух с помощью шара, то почему бы Месмеру не изобрести панацею от всех болезней?

Как показано в предисловии, Месмер не гнушался использовать в комнатах с бакетами оккультные атрибуты. Возможно, польза от них была установлена опытным путем, однако он никогда не признавал важности психологических факторов для исцеления больного и оставался упрямым материалистом до конца своих дней. И не потому, что завистники намеренно не замечали психологических аспектов его метода лечения, концентрируясь лишь на том, существует ли космический флюид в природе как таковой. Нет, в этом заключались правила игры, принятые Месмером.

Из Парижа на воды и обратно

Вскоре после прибытия в Париж Месмер обрел своего самого заметного приверженца — Шарля д’Эслона. Его надежды на официальное признание воскресли вновь, поскольку д’Эслон состоял в качестве врача при дворе одного из братьев короля Людовика XVI графа д’Артуа и являлся членом престижного медицинского факультета, ведущей медицинской школы во Франции. Но даже вместе с д’Эслоном его надеждам не суждено было сбыться. В 1779 году он организовал чтение своего знаменитого труда «Об открытии животного магнетизма» некоторым представителям факультета, однако и это ничего не дало. Результаты показались им интересными, но чтобы установить правильность выводов, сделанных Месмером, требовались серьезные исследования. Они отметили, что в демонстрации методики месмеризации пациентов мало толку, поскольку им ничего не известно об истории болезни этих людей и поэтому они не могут оценить результат лечения. Они предложили поставить контрольный эксперимент — посмотреть на реакцию слепого, проходящего вдоль шеренги людей, в которой будет стоять и Месмер со всей своей магнетической силой. Месмер и д’Эслон могли бы ответить, что, по их мнению, такой силой обладают все (хотя одни в большей, а другие — в меньшей степени), но вместо этого отказались от эксперимента совсем. Открытие Месмера казалось им слишком важным, чтобы подвергаться мелочной проверке.

В конце чтения Месмер свел теорию о животном магнетизме к двадцати семи положениям, наиболее важные из них приведены здесь.

1. Небесные тела, земля и животные тела влияют друг на друга.

2. Влияние осуществляется через распределенный по всей Вселенной флюид. Характеристики флюида следующие: он непрерывен, так что нигде не остается пустот, ни с чем не сравним по тонкости и способен в силу своей сущности воспринимать, распространять и передавать все движения.

8. Животное тело подвержено противоположным воздействиям (приливам и отливам) этого агента, он проникает в нервы и без всяких посредников воздействует на них.

9. На примере человека особенно хорошо видно, что по своим свойствам флюид подобен магниту; по некоторым признакам в человеческом теле можно обнаружить разные, даже противоположные, полюса, с которыми можно контактировать, меняя их, разрушая или усиливая…

10. Животное тело обладает качеством, которое делает его восприимчивым к влияниям небесных тел и обоюдным воздействиям окружающих его тел; совпадение этого качества со свойством магнита и привело к возникновению термина «животный магнетизм».

23. Факты показывают, что при соблюдении некоторых правил данный принцип позволяет лечить нервные расстройства прямо и другие болезни — косвенно.

Если некая теория внутренне противоречива, то перечисление ее главных пунктов едва ли поможет скрыть это. По мнению д’Эслона, они провалились на факультете из-за того, что Месмер выражался чересчур невнятно и туманно; он слишком много времени уделил космологии в ущерб конкретным примерам исцелений. Возможно, сказался и сильный немецкий акцент. Чтобы исправить допущенные Месмером ошибки, д’Эслон публикует в 1780 году «Наблюдения животного магнетизма», где ясно и четко излагает результаты ряда исцелений. Однако единственное, чего он добивается, так это разделения участи своего учителя как объекта насмешек и оскорблений. Ему велят отмежеваться от нового учения, он отказывается и лишается некоторых привилегий члена медицинского факультета. Эта показательная «порка» продемонстрировала неприемлемость идей Месмера и одновременно отпугнула других медиков от проявления малейшего интереса к животному магнетизму.

Месмер был сыт по горло и решил оставить Париж. Сама Мария Антуанетта попыталась отговорить его и предложила от имени короля солидное годовое жалование при условии благоприятного отчета комиссии. Даже после того, как король сократил это условие до предложения взять в качестве учеников людей по выбору правительства, Месмер все равно чувствовал себя оскорбленным. Он заподозрил в этих студентах шпионов, а не беспристрастных лиц и написал королеве высокомерное и вздорное письмо, в котором требовал не только предложенного годового содержания, но и поместья для продолжения своих работ. Письмо сошло ему с рук лишь по той причине, что монархия во Франции уже клонилась к закату. Нетрудно понять, почему он приобрел себе репутацию чудака.

Мария Антуанетта, естественно, не удостоила письмо ответом, и в мае 1781 года в компании нескольких состоятельных пациентов Месмер уехал в бельгийский городок Спа[31]. Он, вероятно, надеялся найти на водах новых пациентов из разнообразных клиник и поправить собственное здоровье, пошатнувшееся от парижских стрессов. Он был разочарован и зол, но, возможно, вынашивал и скрытый план — восстановить общественность против научных авторитетов. «Если им меня будет не хватать, — должно быть, думал он, — то их протест достигнет официальных ушей». Постоянное неприятие официальной наукой (которое он приписывал зависти, самонадеянности и недоверчивости) только укрепило его в намерении достигнуть признания в качестве великого первооткрывателя и спасителя человечества. Он хотел, чтобы д’Эслон сопровождал его в Спа, но тот отказался, остался в Париже и открыл собственную клинику. Его позиция вызывает симпатию: он не хотел бросать своих пациентов и не мог понять, как это может делать Месмер. Однако Месмер обиделся: он подумал, что д’Эслон хочет украсть у него клиентов, и обвинил ученика в предательстве.

Принимая воды для успокоения расшатанных нервов, он написал «Краткую историю животного магнетизма». Д’Эслон был в немилости, а два других его близких друга, адвокат Никола Бергассе и банкир Жийом Корнман (Nicolas Bergasse, Guillaume Kornmann), разрывались между Парижем и водами. Они приехали туда с намерением увезти Месмера обратно в Париж и рассеять его сомнения насчет д’Эслона. У них возникла идея основать специальную академию по распространению животного магнетизма, в которой Месмер мог бы инструктировать всех желающих. В конце 1781 года Месмер возвращается в Париж, чтобы обсудить устав и принципы функционирования академии с Бергассе и Корнманом. Адвокат и банкир прекрасно справились с поставленной задачей: Месмер обнаружил, что имеется более чем достаточно людей, готовых внести солидный взнос для основания академии, и разрешил друзьям действовать. Он возвратился в июле 1782 года в Спа вместе с Бергассе, своим невольным секретарем; их отношения никогда не были достаточно прочными, что впоследствии привело к провалу проекта.

На водах он узнал, что д’Эслон вновь получил выговор от факультета и окончательно лишился всех имевшихся преимуществ. Хотя верность ученика избранному курсу и порадовала его, он все равно чувствовал себя обманутым. Месмер считал, что д’Эслон не имел права начинать свое собственное дело, поскольку не был достаточно компетентен в вопросе животного магнетизма. Хотя они и сделали несколько шагов на пути к примирению, но никогда больше уже не встречались с глазу на глаз. Камнем преткновения для них стало нежелание д’Эслона допускать к изучению животного магнетизма людей без медицинского образования, тогда как Месмер в своей академии открывал к нему доступ всем, кто способен платить. В конце концов, в январе 1784 года д’Эслон опубликовал краткое сообщение о своей ссоре с Месмером и формально объявил, что по праву считает себя самостоятельным магнетизером. К этому моменту его окончательно выгнали с медицинского факультета, но связи в обществе гарантировали д’Эслону успешную практику. Но Месмер грозился подать на него в суд, поскольку, с его точки зрения, у него украли часть состоятельных клиентов, но затем оставил эту глупую затею.

Вернувшись в Париж в конце 1782 года, Бергассе, Корнман и Месмер привели свои планы в действие: сто последователей Месмера внесли по сто луидоров, и еще часть денег поступила от провинциальных обществ месмеристов, где взнос составлял пятьдесят луидоров. Свою Парижскую академию они назвали на масонский лад Ложей Гармонии (позднее — Общество Универсальной Гармонии). Месмер именовался Основателем и Вечным президентом. Члены академии давали присягу, в которой клялись не разглашать инструкции Месмера (получаемые не только во время лекций в аудиториях, но и при чтении его работ) и самостоятельно не практиковать животный магнетизм. Ввести последний пункт Месмера побудила, скорее всего, обида на д’Эслона, иные здравые причины трудно себе представить, и, более того, этот пункт шел вразрез с первоначальным планом Бергассе и Корнмана, которые затевали академию как раз для подготовки будущих целителей. Разрываемое на части этим противоречием и разногласиями между Месмером и Бергассе, Парижское общество просуществовало со дня своего основания в марте 1783 года не более двух лет. Помимо наблюдений за процессом лечения и изучения методов и теории действия животного магнетизма на нервную систему, студенты также обсуждали метафизические, космологические и политические аспекты магнетизма. Все это впоследствии нашло свое отражение в работе Бергассе «Теория мира и живых организмов согласно принципам Месмера». Книга была частично зашифрована: сотня ключевых терминов получила символические обозначения, чтобы исключить непосвященных читателей. Таким образом, Бергассе оберегал тайну ревностнее, чем сам мастер.

Среди учредителей Парижского общества есть весьма примечательные личности. Для нас особенно важно, что все три брата де Пюисегюр, с которыми мы подробнее познакомимся в следующей главе, обладали членством Ложи Гармонии наряду с известными представителями французской аристократии — герцогом де Лозен, герцогом де Коиньи, бароном Талейраном и маркизом де Жакур. Весьма забавно, что, несмотря на враждебное отношение Бенджамина Франклина к месмеризму, его внук Вильям Темпл Франклин стал одним из первых членов академии Месмера. Блистательный маркиз де Лафайетт (Marquis de Lafayette, 1757–1834) также вступил в общество. Он лишь недавно прославился тем, что отправился на корабле через Атлантику для помощи американцам в войне за независимость и нанес англичанам сокрушительное поражение в битве близ Баррен Хилл. Месмер приветствовал энтузиазм своего ученика как в отношении животного магнетизма, так и применительно к молодой заокеанской республике, ибо считал Лафайетта подходящим для роли распространителя новых методов лечения в Америке. Лафайетт действительно беседовал в частном порядке с Джорджем Вашингтоном о животном магнетизме, но дальше одной или двух публичных лекций дело не пошло. Однако Томас Джефферсон, бывший тогда американским представителем в Версале, встревожился настолько, что отправил на родину несколько антимесмеристских брошюр и копии негативных отчетов двух комиссий 1784 года.

1784 год — кризис месмеризма

К этому времени Месмер, по-видимому, вовсе отказался от желания официального признания или же просто ждал своего часа. Однако д’Эслон, жаждущий получить дополнительную рекламу своей клиники, добился успеха там, где потерпел неудачу Месмер. В результате его запросов 12 марта 1784 года Людовик XVI назначил комиссию от медицинского факультета, к которой присоединились также и некоторые члены Академии наук. В их задачу входило исследование животного магнетизма, а в качестве объекта исследования они выбрали клинику д’Эслона — не Месмера. Месмер протестовал, но ничего не добился, поскольку они собирались изучать сам животный магнетизм, а не личности врачей. В конечном итоге тот факт, что комиссия пришла к д’Эслону, а не к Месмеру, оказался на руку последнему. После отчета комиссии практиковать животный магнетизм было запрещено, но юридически это не могло относиться к Месмеру, поскольку не его работа проверялась. Он же постоянно убеждал всех, что обладает большей магнетической силой по сравнению с остальными людьми и поэтому лечит лучше.

Председателем комиссии был избран семидесятивосьмилетний Бенджамин Франклин: он являлся одним из дипломатических представителей недавно признанной страны, Соединенных Штатов Америки, во Франции. Вследствие преклонного возраста он исполнял скорее почетную, чем активную роль, однако некоторые заседания комиссии проходили у него дома в Пасси. Заместитель председателя, астроном и государственный деятель Жан-Сильвэн Байи, впоследствии исполнял обязанности мэра Парижа, пока не погиб на гильотине. Также в комиссию вошел знаменитый химик Ангуан-Лорен Лавуазье; среди его наиболее известных достижений — выделение кислорода из воздуха, установление принципов расчета атомных весов химических элементов и классификации химических соединений. В первые годы Французской революции он работал сборщиком налогов в Париже, но попал на гильотину по сфабрикованному обвинению о якобы имевшем место специальном затоплении запасов табака. Имена остальных членов комиссии (всего их было девять) не дошли до наших дней, упоминания заслуживает только Жозеф-Игнас Гийотен, избежавший обезглавливания собственноручно изобретенным механизмом исключительно благодаря смерти Робеспьера.

Франклин и его коллеги по комиссии являлись членами Парижской масонской ложи «Девять сестер» («Neuf Soeurs»). Членство в ней одновременно означало принадлежность к мистической ложе «Любовь к истине» («Philalethes»), гроссмейстер которой, Савалет Деланж, созвал международную конференцию по оккультному применению месмеризма в том же самом месяце, когда комиссия собралась. Из провинции уже поступали сообщения о способности магнетизированных людей к ясновидению. Так было подготовлено поле битвы между эмпиризмом и совокупным знанием, с одной стороны, и заявлениями о том, что при помощи месмеризма человек становится восприимчивее к гораздо более всеобъемлющим познаниям — с другой.

То, как комиссия обошлась с месмеризмом, производит впечатление работы мясника. Разумеется, в отчете можно обнаружить просчеты. В нем показано, что никакого магнетического флюида не существует, но проигнорирован вопрос о том, как же Месмеру и д’Эслону удалось вылечить столь многих людей. Члены комиссии не захотели беспокоить именитых клиентов д’Эслона — «Избранных пациентов нельзя напрямую расспрашивать о болезни, не рискуя оскорбить их» — и потому эксперименты ставили на себе, однако все они были здоровы и не почувствовали никакого эффекта. Но это ничего не доказывает, ибо, выражаясь языком Месмера, их флюид и так уже находился в равновесии. Члены комиссии пытались также самостоятельно магнетизировать других людей, но поскольку являлись скептиками, то не обладали целительной силой внушения, поэтому не удивительно, что у них ничего не вышло. Они предположили, что излечение происходит спонтанно, и решили, что конвульсии вредны и, более того, могут войти в привычку больного. Это заявление тут же нашло отражение в литературе того времени, например, в комедии 1784 года «Бакет здоровья» — одна героиня спрашивает другую, стало ли ей лучше, и та отвечает: «Много лучше, мадам. Раньше у меня никогда не бывало больше одного кризиса в неделю, теперь они наступают по два раза в день».

Трудно не упрекнуть комиссию в близорукости. Им были доступны сотни свидетельств об излечениях. И изучить эти свидетельства было бы стоящим и благородным делом. Как позднее жаловался маркиз де Пюисегюр, комиссия полагала, что факты ничего не доказывают. Ну да, они посчитали животный магнетизм бессмыслицей, но ведь нечто помогало людям выздороветь, и как ученым им следовало разобраться, в чем же дело, как минимум, они могли бы принять во внимание силу внушения. Проблема, по большому счету, заключалась в том, что они считали себя учеными, которым поручено исследовать существование гипотетической субстанции, а не врачами, проверяющими эффективность нового метода лечения. Применительно к ситуации замечательно подходит следующее выражение: «Наука — это продукт любознательности, но опытный ученый нередко оказывается наименее любознательным из смертных, ибо задает себе слишком строгие условия».

При всей неискушенности комиссии в медицинских вопросах, разоблачение животного магнетизма кое-что дало. Члены комиссии попробовали повторить месмеризацию в контролируемых условиях и обнаружили, что пациент испытывает нужные ощущения покалывания (ведущие к излечению) только тогда, когда точно знает, в какую часть тела направляется магнитный флюид. Если испытуемые знали, что с ними в данный момент работает оператор, то достигали кризиса за несколько минут, а если не знали, то никакого кризиса не наступало, даже если магнетизер находился в одном с ними помещении. И, наоборот, слепые пациенты, которые верили в животный магнетизм, достигали кризиса, полагая, что д’Эслон находится в комнате, когда его там не было. Еще они месмеризовали одно из пяти деревьев и затем послали пациента определить, под каким деревом ему становится лучше, — пациент впал в кризисное состояние под ложным деревом. Еще один вид проверки: пациенту, находящемуся в смежной комнате, говорили, что его, мол, сейчас месмеризуют, и тот действительно входил в кризис, хотя на самом деле ничего не делалось. Попытки обнаружить магнетический флюид измерительными приборами успеха не принесли. В заключении говорилось, что «воображение без магнетизма вызывает судороги, а магнетизм без воображения ничего не вызывает» и что «существование флюида абсолютно лишено доказательств, а раз флюида нет, то от него не может быть и пользы».

Акцент комиссии на воображении кажется весьма странным, и его нельзя читать без иронии. Они апеллировали, таким образом, к чему-то психическому и вряд ли более доступному физической проверке, чем животный магнетический флюид. Возможно, именно поэтому они и побоялись взвалить на воображение всю ответственность за происходившее. Выделяя его в качестве главного фактора месмеровских исцелений, комиссия отмечала, что иногда магнетизер касается своего пациента, и это прикосновение, по их мнению, само по себе могло оказывать терапевтическое воздействие. И, наконец, наряду с воображением и прикосновением, они обратили внимание еще на эффект подражания: если один пациент проходит через судороги и чувствует себя лучше, то это провоцирует аналогичную реакцию у следующего и так далее.

Как я уже говорил, месмеризм не считался абсолютно псевдонаучным в рамках науки того времени. Существовало множество других грандиозных и неподдающихся проверке теорий, и некоторые из них даже получили официальное благословение Академии. В действительности два члена комиссии 1784 года были заядлыми флюидистами: Франклин ссылался на флюид для объяснения действия электричества, и так же Лавуазье объяснял тепло. И все-таки комиссия 1784 года вынесла месмеризму обвинительный приговор. Почему? Какую угрозу он представлял официальной медицине того времени? Столкновение месмеризма и комиссии — типичный пример разногласия между двумя парадигмами. Оно окажет влияние в последующие десятилетия не только на остальные французские комиссии (о которых мы узнаем в следующей главе), но и на романтическую литературу. Многих романтиков магнетизм притягивал именно как теория, связывающая воедино всю Вселенную посредством флюида; она выгодно отличалась от прочих научных теорий, расщеплявших мир на части без последующего объединения кусочков в цельную картину. Разумеется, комиссия имела веские основания поместить Месмера в один презренный ряд с Парацельсом, ван Хелмонтом и Кирхером, то есть к тем, кто верил в магнетическое лечение. Почему презренный — потому что магнетизм у них служил всего лишь нарядным псевдонаучным прикрытием для магии, то есть получалось, что магнетизм — оккультная вселенская сила, к которой прибегает маг для вызова неких изменений в мире. И, наконец, трудно удержаться от замечания, что Месмер был просто-напросто наказан за свою печально известную сварливость.

Кроме официального, комиссия предоставила королю еще и персональный отчет, выражающий сомнения в нравственности месмеровских процедур. Поскольку магнетизеры — всегда мужчины, а пациенты — неизменно женщины, более восприимчивые к касаниям, воображению и подражанию, им не понравилось, что магнетизер может дотрагиваться до «наиболее чувствительных частей тела» и слишком приближается к пациентке: «Их близость становится чересчур тесной, их лица едва не встречаются, их дыхание смешивается, они вместе разделяют все физические реакции, и взаимное притяжение полов действует со всей силой. Неудивительно, что чувства их иногда воспламеняются». Они намеренно описывают конвульсии, свидетелями которых стали в клинике д’Эслона, таким образом, чтобы напомнить читателю об оргазме. Никаких последствий, однако, этот секретный отчет не имел, и ни один недовольный муж не привлек Месмера или д’Эслона к ответственности за измену жены.

Отчет комиссии факультета и Академии — не единственное исследование месмеризма 1784 года. Знаменитый ботаник Антуан-Лорен де Жусью вместе с некоторыми другими представителями Королевского медицинского общества сформировал свою независимую комиссию, тоже получившую полномочия из рук короля, которая приступила к работе сразу после той первой проверки. Их отчет по существу согласуется с выводами факультетской комиссии, но де Жусью особо указал на то, что не все случаи исцеления исследованы достаточно полно. Он понимал: остались факты, никак не отмеченные членами обеих комиссий, для объяснения которых требуется придумать животный магнетизм или что-то подобное ему.

В результате этих двух отчетов (или трех, считая тот секретный) факультет запретил медикам преподавать животный магнетизм и применять его на практике, однако убеждения тех немногих, кто успел увериться в действенности данного метода, придали им мужества встретить официальное изгнание. Месмер писал, что к нему пришло множество писем, выражавших поддержку, но ситуация в целом, казалось, ожесточила его еще больше. Д’Эслон опубликовал свой ответ, в котором согласился с огромной ролью воображения в лечении животным магнетизмом. Чтобы противодействовать негативному эффекту отчетов обеих комиссий, он также издал несколько работ, описывающих другие случаи замечательных исцелений. Но для него самого все уже было кончено — он умер в августе 1786 года.

Последняя книга д’Эслона под названием «Замечания к двум отчетам» оказалась всего лишь каплей в огромном потоке памфлетов и дискуссий, разгоревшихся в 1784 году. Газеты также повсеместно писали о месмеризме. На популярность данной темы указывает тот факт, что отчет Франклина был распродан в количестве двадцать тысяч экземпляров всего лишь за одну-две недели с момента опубликования. Разумеется, в издании негативного отчета таким большим тиражом Месмер увидел намеренную попытку властей повернуть общественное мнение лично против него. В довершение всех его неприятностей случилось так, что фрейлейн фон Парадис выступала как раз в апреле того года в Париже, и в ее слепоте не возникало никаких сомнений. Месмер же имел неосторожность попасть к ней на концерт, чем привлек к себе нездоровое внимание зрителей: история злоключений девушки получила широкую огласку во Франции. Не в пользу Месмера «сыграла» и смерть ученого Антуана Курта де Гебелина, написавшего известную книгу «Примитивный мир», в которой он высказал идею о том, что жители древних цивилизаций пользовались некой «примитивной наукой», к сожалению, впоследствии утерянной. Он был пациентом Месмера и лечился у него от водянки. Думая, что поправился, Гебелин посвятил месмеризму вдохновенный памфлет, однако в 1784 году неожиданно умер от болезни почек. По рукам ходила эпитафия-пародия следующего содержания:

Лежит здесь бедный Гебелин,

Он знал еврейский и латынь;

Его гордитесь героизмом,

Он был замучен магнетизмом.

Если случайные события склоняли чашу весов явно не в пользу месмеризма, то в словесной борьбе силы были примерно равными. Даже на серьезных дискуссиях в ход шло все: хвалебные письма вылеченных пациентов, оскорбительные нападки на животный магнетизм, комические пьесы и стихи, специально созданные для публичного осмеяния месмеризма. Так, два сатирика, Пьер-Ив Барре и Жан-Батист Раде, в своих комедиях «Современный доктор» и «Бакет здоровья» прямо обвиняли Месмера в шарлатанстве и безнравственности. Некоторые весьма несдержанные сторонники месмеризма попытались сорвать постановки этих пьес, кидая в публику промагнетические листовки. Эти и другие инциденты не позволяли обывателям переключить свое внимание с магнетизма на что-нибудь другое. Вот еще пример: священник-месмерист, отец Хервьер, как-то раз прервал собственную проповедь, чтобы прямо в церкви магнетизировать женщину, у которой случился припадок. В Париж приходили также первые известия об удивительном поведении месмеризованных субъектов, лечившихся в поместье маркиза де Пюисегюра в Бузанси. Жан-Жак Поле написал памфлет, где косвенно намекал, что на месмерических сеансах субъекты и операторы испытывают все виды сексуального возбуждения. В нем он, в частности, предположил, что пресловутые магнитные полюса Месмера находятся у женщины в области сердца (читай: груди) и во влагалище. На фронтисписе другого подобного произведения изображен магнетизер, трогающий женскую грудь и вопрошающий: «Что вы чувствуете?»

Диспуты в Обществе Универсальной Гармонии никак не помогали делу. Краса и гордость общества — известный химик и член Академии Клод-Луи Бертолет — посчитал нужным выйти из его состава, публично объявив при этом само общество и его учения надувательством.

Прослушав больше половины курса Ф. Месмера и будучи допущен в залы для лечения, где я лично проводил наблюдения и эксперименты, я заявляю, что не нашел никакого основания для веры в существование целительного агента, названного Месмером животным магнетизмом; что считаю доктрину, которой нас учили на протяжении курса, несовместимой с хорошо установленными фактами устройства Вселенной и животной экономии; что не видел в спазмах и судорогах ничего, что нельзя было бы полностью приписать воображению, механическому воздействию на наиболее снабженные нервами участки тела и тому давно признанному закону имитации, когда животное, пусть непроизвольно, стремится подражать другому животному, которого видит… Я заявляю, наконец, что рассматриваю теорию животного магнетизма и практику, основанную на ней, как совершенные химеры.

С другой стороны, под заголовком «Дополнения к отчетам двух комиссий» выходит толстый том показаний очевидцев лечения. Врачами и пациентами описывается более сотни случаев успешных исцелений. Хотя многие истории не закончены (пациент все еще лечится и может, следовательно, сообщить лишь о частичном улучшении, а не о полном выздоровлении), диапазон болезней впечатляет. Так, исходя из приведенных симптомов, можно сделать вывод об успехах в лечении магнетизмом ожогов, кожных болезней, опухолей, ишиаса и лихорадки. Публикация данной книги свидетельствует об уровне доверия пациентов к Месмеру: несмотря на высокое положение в обществе, они не побоялись выставить все подробности своих заболеваний на всеобщее обозрение, даже и с учетом того, что во время лечения у них часто наблюдалась потливость, рвота или понос.

Одно из самых разумных промесмеристских произведений — «Размышления провинциала», анонимно написанный трактат, принадлежащий перу Жозефа-Мишеля-Антуана Сервана (1737–1807). В нем утверждается, что комиссия переоценила важность конвульсий, которые в провинции, кстати, наблюдались гораздо реже, чем в Париже. Другими словами, комиссии следовало бы сфокусироваться на феномене исцеления, а не на кризисах. Если уж им так не хотелось расспрашивать «избранных» пациентов д’Эслона — могли бы привлечь других, из низших сословий. Еще в нем напоминается читателям, что медицина не застрахована от ошибок; например, прививки запретили почти сразу, задолго до того, как установили их полезность. Другой провинциальный автор (Антуан Эсмонэн де Дампьер) для аргументации приводит эксперименты де Пюисегюра по магнетическому сну. Он обращает внимание на то, что первая комиссия все результаты Месмера объясняла через прикосновения оператора к субъекту, воображение и склонность пациентов к подражанию. В случае же Пюисегюра речь идет о введении в сомнамбулическое состояние на расстоянии, что, по мнению де Дампьера, отвергает идею о необходимости касаний, а воображение и подражание едва ли могли иметь место при месмеризации животных и младенцев.

Годы забвения

Можно с уверенностью сказать, 1784 год Месмер предпочел бы вычеркнуть из своей жизни. Мало того, что огласка как благоприятная, так и неблагоприятная, не показывала никаких признаков затихания и памфлеты продолжали появляться, как грибы после дождя, так еще и во время карнавала 1785 года один клоун нарядился доктором, уселся задом наперед на осла и начал совершать магнетические пассы в направлении идущих сзади людей, а те, в свою очередь, со смехом пародировали конвульсии.

Пришел черед Парижа навлечь на себя недовольство Месмера: по-видимому, опять наступил приступ депрессии, сопровождавшей все его неудачи. Он чувствовал, что парижане не достойны его; они не сумели обеспечить официальное признание ему и его великому открытию. Парижское общество, раздираемое на части разногласиями, постепенно заканчивало свое существование, и это тоже свидетельствовало о том, что с Парижем у Месмера все кончено. Пока Месмер ездил в Лион в августе 1784 (где он потерпел полный провал в месмеризации прусского принца Генри, предложившего себя в качестве скептически настроенного подопытного кролика), делами заправлял Бергассе и приглашал на некоторые собрания людей, не являющихся членами Общества. Вернувшись, Месмер обвинил Бергассе в нарушении секретности, предусмотренной договором. По мнению же Бергассе, пункт секретности существовал лишь временно, чтобы предотвратить чрезмерное распространение доктрины, и пока частные взносы не достигнут суммы, достаточной для оплаты услуг Месмера как преподавателя. Эта сумма была оговорена заранее и составляла десять тысяч луидоров или двести сорок тысяч ливров (для сравнения, слуга или сельский труженик могли заработать всего около сорока тысяч ливров в год). Было собрано даже больше денег, чем необходимо, поэтому Бергассе и решил, что секретность уже ни к чему. Бергассе и Корнманн рассматривали эту сумму в качестве платы за покупку теории, тогда как Месмер считал ее вознаграждением первооткрывателя, который к тому же сохраняет право собственника. Они поссорились, и несмотря на попытки примирить их, предпринятые другими членами Общества, оно распалось. Наиболее влиятельные члены бывшей Парижской академии, Бергассе, Корнманн и Жан-Жак д’Эпремесниль, сформировали фракцию, которая начала пропагандировать политическую форму месмеризма и проповедовать реформу общества согласно принципам естественной гармонии Руссо — революция была уже на подходе. Во фракцию принимались люди, зачастую не имевшие ничего общего с животным магнетизмом, но являвшиеся исключительно политиками, например, будущие лидеры жирондистов Этьен Клавьер и Антуан-Жозеф Горсас.

Бергассе и другим, таким, как Жак-Пьер Бриссо, удалось отыскать в месмеризме политический аспект по двум причинам. Во-первых, в противостоянии месмеризма официальной медицине и науке увидели модель сопротивления диктату авторитетов во всех сферах жизни (и действительно, Бриссо и его друг, лидер революционеров Жан-Поль Марат, чьи научные взгляды также не были официально признаны, считали академии игрушками в руках правительства тиранов). Во-вторых, месмеризм позволял подвести «научную» базу под их политические теории: гармония с универсальным магнетическим флюидом может восстановить здоровье не только человеческого тела, но и всего политического организма Франции. Бергассе открыто политизировал месмеризм в письме в народный Парламент, где он изложил просьбу о спонсорской поддержке исследований по животному магнетизму, дабы противостоять враждебности комиссий. В то время как месмеровские студенты пытались добиться разрешения мастера на публикацию его секретов (не то, чтобы у Месмера и правда были секреты, но он думал, будто они есть), один из отколовшихся членов общества самостоятельно решил издать основные положения учения. Это был доктор Колэ де Воморель, а книга называлась «Афоризмы месью Месмера… в 344 параграфах». В предисловии де Воморель цинично выражает надежду на то, что преданный делу распространения своего учения Месмер не обидится на него за подобное самоуправство.

Предмет наиболее важного диспута между различными ответвлениями месмеристов станет понятен нам только после прочтения следующей главы. Здесь достаточно сказать, что разновидность месмеризма, которую применяли в провинции, очень отличалась от собственно месмеровской методики. Его детище выросло и начало жить своей жизнью. Лионское общество, например, возглавлял настоящий оккультист Жан-Батист Виллермоз. Во время своего визита Месмер не нашел общего языка с Виллермозом, который был розенкрейцером, франкмасоном, мартинистом и главой культовой магической ложи. Не все провинциальные общества были в руках оккультистов, однако большинство из них находило более приемлемым психологический, нематериалистический магнетизм, проповедуемый маркизом де Пюисегюром. Месмеру не оставалось ничего другого, кроме как обижаться на страны, говорящие на родном для него немецком языке, когда те предпочитали месмеризм в трактовке Пюисегюра, а не его собственной. В Германии месмеризм ввел Иоганн Каспар Лаватер (Месмер встретится с ним в 1787 году). А не далее как в 1787 и 1789 годах профессор Эберхард Гмелин опубликует две большие книги по магнетизму, ни разу даже не упомянув имени Месмера.

После распада Парижского общества Месмер покинул столицу Франции и принялся путешествовать, начав с посещения новых провинциальных Обществ Гармонии. Неизвестно, сколько обществ он в результате посетил, в Европе к тому времени они существовали в Лионе, Страсбурге, Меце, Байонне, Монтпеллье, Дижоне, Нанте, Марселе, Бордо, Лозанне, Нанси, Остенде и Турине. Вне Европы месмеристы объединились только в одном месте — в колонии Санто Доминго. После смертельного удара, нанесенного отчетами комиссий, месмеризм мог спокойно существовать и даже процветать только в провинциях, а никак не в столицах.

Это очень смутный период жизни Месмера. Книга «Последняя зима Месмера» Пера Олофа Энквиста представляет собой вымышленное повествование о жизни великого магнетизера после Парижа и о его скитаниях по Германии. Относительно того, что делал Месмер в это время, можно придумывать какие угодно небылицы, поскольку на самом деле не известно почти ничего. В книге Энквиста Месмер (или Мейснер, как он себя называет) — грубый, недобросовестный и эгоистичный шарлатан, способный пойти даже на убийство, если оно потребуется для достижения цели, к тому же неравнодушный к пациенткам. Эти его качества вступают в противоречие с законом и порядком, комфортом и благополучием, благоразумием и наукой. Однако, несмотря на все отрицательные черты, Месмер и в книге остается одаренным целителем, умеющим справляться с истерией и психосоматическими болезнями во времена неразвитой еще психологии.

Если оставить в стороне беллетристику, то о Месмере доподлинно известно только то, что он попытался свернуть финансовые дела в Париже и вложить большую часть своего богатства во французские государственные облигации. Никто не знает, куда именно он ездил, слухи о его будто бы длительном пребывании в Англии, скорей всего, являются вымыслом. К началу революции он был за границей или, по крайней мере, не в Париже. Возможно, вследствие того, что большая часть его пациентов и последователей были аристократами — хотя на гильотину попали и последователи, такие как Бергассе и д’Эпремесниль, и противники, включая Байи и Лавуазье — он счел благоразумным держаться подальше от Парижа; кратковременный визит последовал лишь в 1792 году между посещениями Вены в 1791 и 1793 годах. Он также провел какое-то время в Германии у своего издателя Мишеля Макло в Карлсруэ в Бадене. В 1793 году при попытке вернуться в Вену он был задержан по частично сфабрикованному политическому обвинению. Во время какого-то разговора он зачем-то постарался провести различия между экстремизмом якобинцев и оправданной борьбой за свободу жирондистов. Тогда как в Вене начала 90-х годов XVIII в. политкорректными считались те, кто одинаково яростно проклинал всех французских революционеров, независимо от их оттенка или цвета. В самом деле, король и королева Франции были только что обезглавлены, и все королевские фамилии в Европе чувствовали себя весьма неспокойно. Таким образом, Месмеру приписали радикализм и отправили на два месяца в тюрьму. После освобождения 18 декабря 1793 года он, по всей видимости, отправился в Швейцарию, где несколько лет прожил в Фрауенфельде, столице кантона Тургау.

Естественно, Месмеру хотелось вернуть деньги, оставленные в Париже. В 1798 году, когда к власти пришла Директория и стало более-менее безопасно, он вернулся во Францию в надежде хоть как-то компенсировать финансовые потери, ибо государственные облигации, в которые он вложил состояние, обесценились революцией. Он тихо прожил три или четыре года в Версале и Париже, стараясь держаться подальше от животного магнетизма. В 1799 году вышла его книга «Мемуары Ф.А. Месмера, доктора медицины, касающиеся его открытия». В том же году он направил министру науки и культуры Швейцарии, почетным гражданином которой стал в 1798 году, предложение по устройству постоянной клиники. Повторилась все та же старая история. Министр написал ему: «Ваши труды по животному магнетизму, вне всякого сомнения, подкрепляют общепринятое мнение о наличии у вас плодовитого и во всех смыслах примечательного воображения. Но, откровенно говоря, не могу скрыть от вас моего нежелания способствовать развитию физической теории, до сих пор не подкрепленной экспериментальными данными». Заверив Месмера, что это вовсе не «слепое предубеждение», он наотрез отказался поддерживать идею создания клиники на швейцарской земле.

В конце концов французское правительство пожаловало Месмеру пенсию в размере три тысячи франков в год. Этого вполне хватало на безбедное существование, но никак не компенсировало те четыреста тысяч ливров, которые он потерял. Он также жаловался на жену, будто бы растратившую все его состояние в Вене, но это совершенная неправда, ибо деньги были, в первую очередь, ее. Он вернулся на Боденское озеро и жил попеременно то во Фрауенфельде, то в Меерсбурге. Месмер вел уединенный образ жизни, пользуясь услугами экономки и пары слуг, и вряд ли был в курсе прогресса собственного детища. Он изредка принимал у себя посетителей, и один из них, доктор Иоганн Хайнрих Эгг, оставил нам весьма показательное сообщение о своем визите. В нем Эгг тепло отзывается об общительности и познаниях Месмера, о доброте, с которой тот бесплатно лечит местных пациентов, попутно автор признается, что Месмер в разговоре постоянно возвращается к одним и тем же больным для себя вопросам: собственной значимости, узколобости медицинских авторитетов, глупости современной медицины. В одном месте Эгг спрашивает, почему Месмер рекомендует брать для купания речную воду, а не ключевую, и без тени юмора Месмер отвечает, что речная вода, дескать, больше намагничена по сравнению с водой из источника, по той простой причине, что на нее светит солнце, которое он, Месмер, магнетизировал. Эгоцентризм этого человека демонстрировал также и висящий в гостиной портрет, изображающий Месмера в виде гения, празднующего победу животного магнетизма над всеми другими формами медицины.

Швейцарский министр не без оснований говорил о «плодовитом воображении» Месмера. Ибо в книге 1799 года тот впервые сообщил о применимости животного магнетизма к паранормальной деятельности. Ранее, пытаясь поставить свое учение на исключительно научную основу, Месмер всячески избегал этой области. Скорее всего, от зависти к успеху магнетизма Пюисегюра ему захотелось продемонстрировать, что он всегда знал об этой стороне вопроса. В книге он повествует о способностях месмеризованного пациента ставить диагноз своей болезни, предсказывать ее течение и, вообще, «ясновидеть», как о доказанном факте. Его объяснение состоит в следующем: в месмеризованном субъекте (равно как и в любом человеке, погруженном в сон) внешние чувства спят, однако внутренние чувства пробуждены и могут воспринимать сообщения непосредственно из космоса, который пронизан магнетическим флюидом. Магнетизированный субъект может черпать информацию из вневременной метафизической зоны и, таким образом, предсказывать события. Но даже применительно к паранормальным способностям объяснения Месмера выглядят научными и полностью материалистическими, а не оккультными: это все те же приливы и отливы магнетического флюида в человеческом теле, позволяющие пяти внешним чувствам функционировать в бодрствующем субъекте и пробуждающие внутренние чувства, когда внешние погружаются в спячку.

В 1812 году Карл Вольфарт, к своему удивлению, обнаружил, что Месмер все еще жив, и письменно попросил его прочитать лекцию в Прусской академии. Помешали этому война и естественное для старого человека нежелание путешествовать. Однако позднее Вольфарту удалось взять интервью у Месмера в домашней обстановке. Вольфарт поразился энергии старика: тот до сих пор лечил местный люд. Он прожил у Месмера месяц и привез домой в Германию последнюю его рукопись, опубликованную затем под заголовком «Месмеризм, или Система взаимовлияний; теория и практика животного магнетизма как универсального лечения, которое спасет человечество» (Автор — Фридрих (!) Антон Месмер). Наряду с основательным разбором теории и практики магнетизма Месмер рисует в этой книге утопическую картину общества, основанного на магнетических принципах, и критикует существующие законы, образование и прочее. Эта часть книги была в действительности написана гораздо раньше, в 1790-х годах, и предназначалась для французских революционеров в качестве модели перестройки общества, однако те отложили ее в долгий ящик. Основа модели та же, что и у животного магнетизма: каждое тело взаимодействует со всеми остальными телами посредством универсального магнетического флюида, и осознание этого факта должно, по мнению автора, подвигнуть людей к изменению социальных систем и образования с учетом данного взаимодействия.

В начале 1815 года Месмер переехал в деревеньку поблизости от Ицнанга, места своего рождения. Он умер там 5 марта от последствий удара.

Целитель верой

Итак, кем же был человек, нечаянно оставивший нам в наследство гипноз? Прежде всего, это очень противоречивая фигура: сноб, который оказывал милость бедным, но требовал громадной платы за вступление в Общество Гармонии; скупец, притворяющийся незаинтересованным в собственных накоплениях; он жаждал поведать миру о своих открытиях и, одновременно, стремился показать людям, что главные тайны держит при себе.

Постоянный отказ Месмера разрешить кому-либо проверить его теории экспериментально из-за боязни провала и разоблачения (что, собственно, и случилось в 1784 году, когда за дело взялись комиссии) наводит на мысль, что он был шарлатаном, однако это не так. Шарлатаном называют человека, который сознательно пропагандирует ложь, причем любыми способами. Месмер же прожил честную жизнь — фанатичную и излишне нацеленную на деньги, но честную. По всей вероятности, его можно назвать человеком умеренных способностей, который никак не мог понять, что работает он в области психологии, а не физики, и который стал родоначальником современной психотерапии только потому, что последователи развили его идеи и практический опыт в других, более продуктивных направлениях. Без сомнения, чудесные исцеления пациентов Месмера — не выдумка. Для времени, предшествующего расцвету психологии, в этом нет ничего удивительного. Выздоровление зависело исключительно от завоевания доверия пациента; возможно, ничего более существенного за этим и не стояло — никакой основательной и проверенной теории, — однако и данного факта достаточно, чтобы назвать Месмера целителем верой. Он применил актерский дар в сочетании с оккультными атрибутами и околонаучной тарабарщиной для достижения единственной цели — увеличения собственной славы и благосостояния, но путь к ней оказался сопряжен с целительством. Оправдывают ли средства такую цель?

Играя роль целителя верой в эпоху рассудочности, он способствовал выполнению одной важной задачи. В то время медицина могла справиться (до некоторой степени, разумеется) с обычными болезнями, но неврозы и психосоматические заболевания ей были неподвластны. Раньше в таких случаях вызывали священников или других проводников божественных сил, однако все они сошли со сцены под влиянием Просвещения. И что бы мы там ни думали о Месмере, его труд заполнял реально существовавший пробел, пока не наступило время признания психотерапии ключевой отраслью медицины.

Рассмотрим одну разновидность лечения верой, лишь недавно вышедшую из употребления, — Прикосновение Короля. Предполагалось, что короли занимают свое положение с позволения богов и имеют, таким образом, божественное право на власть. На основании этого считалось, что целительная и мирская (т. е. власть) силы совпадают. В древности прикосновение к пальцу ноги царя Пирра из Эпира (319–272 г. до н. э.), как говорили, вылечивало воспаление селезенки; сходные возможности приписывали римским императорам Адриану и Веспасиану. Эдвард Исповедник в Англии (1042–66) и Филипп I во Франции (1067–1108) стали первыми, кто целенаправленно применил Прикосновение Короля. Болезнь, которую оно предположительно вылечивало, называли попросту «золотухой»; под этим термином скрывались разнообразные нарушения, связанные, как правило, с распухшим горлом, главным образом, туберкулез лимфатических узлов горла и зоб. Король или королева касались головы больного рукой, одетой в перчатку. Перчатка предназначалась для абсорбции болезни, потом ее сжигали, и болезнь поглощалась верхними слоями атмосферы. При каждом касании священник говорил: «Король касается тебя, Господь Бог исцеляет».

В принципе, любой властный человек может лечить посредством касания. Самуэль Скотт из Хеддингтона в Уилшире, живший в шестнадцатом веке, не имел в жилах ни капли королевской крови, а был всего лишь сыном местного сквайра, причем, что немаловажно, седьмым сыном. Ну, а если у вас за пазухой нет какого-нибудь подходящего суеверия, то увеличить целительную силу помогут знатные титулы, как это было со знаменитым целителем второй половины восемнадцатого века принцем Александром Хохенлоэ-Вальденберг-Шиллингфюрстским, Архиепископом Гроссвардейна в Венгрии и настоятелем монастыря св. Михаила в Галагрии.

Во времена своего расцвета Королевское Прикосновение применялось очень широко. Так, за пять лет (1600–04) Чарльз II дотронулся до двадцати двух тысяч девятисот восьмидесяти человек. Доктор Джонсон в молодости прибегал к помощи прикосновений королевы Анны, но, увы, без заметного эффекта: на портретах, датируемых более поздним периодом его жизни, видно, что гланды остались распухшими. Вильям III не одобрял Прикосновения Короля и даже сказал одному просителю: «Дай тебе Бог побольше здоровья и здравого смысла!» Поскольку эффективность всех форм лечения верой зависит от ожиданий больного, нам остается только надеяться, что король Вильям своими словами не помешал тому бедолаге излечиться. Забавным примером скептического отношения к Королевскому Прикосновению является замечание архирационалиста Вольтера, который обратил внимание на то, что одна из любовниц Людовика XIV умерла от золотухи, хотя и не испытывала недостатка в прикосновениях короля! Во Франции данный метод лечения пришел в упадок при короле Людовике XV и совсем исчез из обихода во время правления Людовика XVI, то есть как раз при жизни Месмера.

Итак, наложение рук, будь то священника или монарха, было средством передачи божественной целительной силы. Метод работал даже в тех случаях, когда за дело брался мирянин некоролевской крови. Пример — Валентин Грейтрэйкс, «Ирландский Утешитель», живший в семнадцатом веке в Англии. Он был образованным человеком из высшего общества, однако примерно в середине семнадцатого столетия на него вдруг снизошло озарение: он может исцелять во имя Бога. В годы, последовавшие за 1662, он лечил не только от золотухи, но и от малярии и целого ряда других заболеваний. Чарльз II, заинтересовавшись ситуацией, попросил понаблюдать за его работой химика Роберта Бойля. Более скромный, чем Месмер, Грейтрэйкс признавался, что успех ему сопутствовал не всегда. Его жизненный путь, до некоторой степени, сходен с карьерой Месмера. В основном он использовал массаж, главным образом поверх одежды пациента (для благопристойности), но иногда и под одеждой, что немедленно повлекло за собой обвинение в непристойном поведении. Пациенты ирландца часто бились в конвульсиях перед исцелением (кстати, как и у современника Грейтрэйкса, итальянца Франческо Баньони), но самым странным было не это, — иногда больные впадали в такой глубокий транс, что становились нечувствительными к боли. Как и многие другие целители верой, Грейтрэйкс зачастую бил своих пациентов — своего рода хитрость, направленная на сохранение конфиденциальности происходящего, такой же логикой пользовались и при лечении бородавок в девятнадцатом веке, когда предписывали натирать их говядиной, украденной из лавки мясника! Иногда Грейтрэйкс использовал свою собственную мочу в качестве настойки для приема внутрь или мази; в некоторых случаях он мазал слюной глаза исцеляемого (в подражание Иисусу?). Но, каков бы ни был метод, Грейтрэйкс клялся, что является лишь орудием Бога.

Месмеровские пассы руками вполне совпадают с вышеописанными методиками, с одной лишь существенной разницей: он апеллировал к науке и неодушевленным механистическим силам, а не к Богу. Если сказать, что Месмер был целителем верой, то это вовсе не означает, что о нем надо тут же забыть или навесить на него ярлык шарлатана, и уж, конечно, это не дает нам права отвергать случаи выздоровления его пациентов. Лечение верой работает и все тут! В Лурде существуют хорошо проверенные примеры исцелений от слепоты, частичного паралича, вызванного детским менингитом, органической слепоты, рака в последней стадии и гемиплегии[32]. По показателям выздоровлений с Лурдом соперничает лишь Междугорье в Боснии. Статистические данные доказывают, что верующие люди здоровее нас с вами. Таким образом, игнорировать случаи исцеления ни у Грейтрэйкса, ни у Месмера мы не можем.

МАГНЕТИЧЕСКИЙ СОН И СЕСТРА ВИКТОРА

В конце 1783 года Арман-Марк-Жак Шастане, маркиз де Пюисегюр (Armand-Marc-Jaques Chastanet, Marquis de Puysegur, 1755–1825), один из самых крупных землевладельцев во Франции, оказался в своем поместье в Бузанси близ Суассона. Офицер артиллерийского полка французской армии, он отбыл во временный отпуск. Год назад в Париже два младших брата уговорили его раскошелиться на 100 луидоров, чтобы присоединиться к недавно организованному Обществу Универсальной Гармонии Франца Антона Месмера, волшебника из Вены. В свободную минуту маркиз решил применить на практике то немногое, что ему удалось усвоить на занятиях в этом обществе.

Одним из первых пациентов де Пюисегюра стал двадцатитрехлетний пастух из его собственного поместья по имени Виктор Рас. Маркизу необычайно повезло — Виктор оказался хорошо гипнотизируемым субъектом. К удивлению де Пюисегюра, магнетические пассы подействовали на молодого человека совершенно не так, как он ожидал и чему был свидетелем в Париже. Месмер добивался от своих пациентов мощного кризиса, однако через несколько минут голова Виктора запрокинулась и он, казалось, заснул. Но нет, он не был спящим. Де Пюисегюр обнаружил, что может говорить с Виктором, задавать вопросы и получать ответы, Виктор мог встать и пройтись по комнате, если того требовал хозяин, но, что самое поразительное, — во время этого псевдосна в нем проявлялась совершенно другая личность. Обычно раболепный и тихий, он казался теперь скорее ровней маркизу, чем слугой, причем его новая личность говорила об обычном Викторе в третьем лице. Несмотря на то что он выглядел спящим, его умственные способности работали интенсивнее, чем обычно, а пробуждение наступало после простой команды.

Де Пюисегюр пришел к выводу, что перед ним совсем другой вид кризиса. Сначала он назвал его «совершенным». Из того, с чем ему приходилось встречаться, ближайшей аналогией являлся лунатизм или сомнамбулизм — нечто промежуточное между сном и бодрствованием, когда поведение субъекта во внешнем мире можно приближенно назвать блужданием. Поразмыслив, де Пюисегюр решил назвать псевдосон, в который впадал Виктор, «месмерическим сомнамбулизмом» или «магнетическим сном», чтобы отличить его от спонтанного сомнамбулизма. В последующие годы между этими двумя типами сомнамбулизма обнаружилось много общего: люди, спонтанно становившиеся сомнамбулами, оказывались и удобными субъектами для гипноза, также в обоих случаях включалась так называемая «память состояния» — способность вспомнить о вещах, связанных с определенным состоянием, если вы снова в него попадаете.

Новости об успехах маркиза быстро распространились по окрестностям, и крестьяне из его собственного и соседних поместий толпами повалили к нему лечиться. Следуя идее Месмера, де Пюисегюр намагнитил вяз в центре деревни и привязал ремни к его ветвям, чтобы справиться с растущим потоком просителей. (Этот вяз, кстати, просуществовал до 1940 года, пока не был уничтожен сильной бурей. Местные жители разобрали обломки дерева по домам, помня о его целительных свойствах.) Он обнаружил, что Виктор не уникален: другие пациенты тоже впадали в месмерический сомнамбулизм. Остановимся ненадолго и попытаемся разобраться, откуда взялся магнетический сон? Почему пациенты маркиза не испытывали конвульсий? Существует несколько вариантов ответа на этот вопрос. Де Пюисегюр работал, в основном, не со светскими истеричными дамами, а с крестьянами. Более того, трудяги в его поместье ничего не знали о месмеризме: слухи из Парижа до них еще не дошли, и, следовательно, ожидать конвульсий они не могли. Стоит также добавить, что погружение в сон является, в некотором роде, проявлением услужливости, а ведь маркиз имел дело, прежде всего, со своими подчиненными, почти крепостными. И, наконец, в отличие от столичной суеты деревенское окружение действовало умиротворяюще. Представьте себе картину происходящего под тем знаменитым вязом: в отдалении, среди лесистых холмов виднеется великолепный замок де Пюисепора, на переднем плане располагаются живописные соломенные хижины, в двух шагах от дерева бьет родник, к тому же вязам всегда приписывали магические свойства. Куда приятнее месмеризоваться здесь, под деревом, на каменных скамейках, специально установленных маркизом, чем в душной оккультной атмосфере Парижского общества Месмера!

Феномен магнетического сна

Подобно тому, как ребенок растет и становится независимым, самостоятельным человеком, детище Месмера встало на ноги, освободилось от первоначальных ограничений и пошло развиваться в направлении современной психиатрии и психологии. До Месмера душевнобольные считались либо одержимыми (парадигма вторжения), либо имеющими какие-то физические недостатки (органическая парадигма). Начиная с шестнадцатого столетия органическая парадигма все больше одерживала верх над парадигмой вторжения, и фактически многие душевные болезни считались наследственными. Месмер нечаянно создал третью парадигму. Я не зря сказал «нечаянно», ведь сам великий магнетизер был преданным сторонником органической теории. Но с открытием магнетического сна месмеровское физиологическое объяснение феномена, бывшего по существу психологическим, перестало иметь право на существование. У Виктора Раса внутри обнаружилась другая личность, проявлявшаяся только во время магнетического сна. Для разработки третьей теории происхождения душевных болезней (парадигма альтернативного сознания) не понадобилось много времени, и уже психологи — современники Фрейда прекрасно понимали, что не только в душевнобольных людях, но и во всех нас работает одновременно несколько потоков сознания. Картографы ума разделили эти потоки на собственно сознание и подсознание, а врачи, вскрывая и сравнивая их содержимое, нашли новые способы лечения пациентов.

Один аспект проявления скрытой личности Раса оказался в этой связи жизненно важным. Будучи магнетизированным, Виктор начинал враждебно относиться к своей сестре, которую в нормальном состоянии вроде бы любил. Важность истории с сестрой Виктора, по всем сведениям бывшей злобной и сварливой женщиной, состояла в том, что, как только де Пюисегюр узнал о ней, он сразу же предложил молодому человеку, находящемуся в состоянии транса, несколько путей решения проблемы. Так состоялся первый в мире сеанс психотерапии: во время магнетического сна проявились эмоции, которые Виктор никогда бы не позволил себе показать в нормальном состоянии, и де Пюисегюр почувствовал необходимость дать совет Расу, часто выражавшему доверие своему хозяину. Аналогично и сегодня психологи признают важность доверительных отношений между ними и их клиентами и специально заставляют пациентов проявить скрытые эмоции и раскрыть мучительные секреты.

В один миг терапевтическому потенциалу месмеризма стало подвластно не только тело, но и психика. Де Пюисегюр продолжил разработку своей психотерапевтической теории, в чем ему существенно помог случай Александра Геберта, которого он встретил в 1812 году. Александр был молодым юношей, часто впадавшим в бешенство; во время припадка он разбивал все в пределах досягаемости, избивал людей и пытался нанести вред себе. Добрый и упорный маркиз наблюдал за мальчиком практически ежедневно в течение нескольких месяцев, прежде чем взялся его лечить. Он пришел к мысли, что психическая болезнь Геберта является разновидностью аномального сомнамбулизма. Если сомнамбула входит в контакт с человеком доброй воли, то результаты будут хорошими; но если помыслы магнетизера злые или если контакт нарушается по какой-то другой причине (например, субъект перестает воспринимать внешний мир и замыкается в себе), результатом будет безумство. Под «контактом» де Пюисегюр, в данном случае, подразумевает не какую-то особую связь с магнетизером, а отношения вообще; и сегодня немногие психотерапевты стали бы спорить о том, что дисбаланс в отношениях человека, например, со своими родителями, отвечает за многие виды умственных расстройств.

Де Пюисегюр постоянно размышлял над той степенью контакта, которая быстро устанавливалась между ним и его субъектами. Он обнаружил, что может заставить Виктора, а позднее и свою возлюбленную — сомнамбулу, молодую девушку по имени Мадлен, что-нибудь сделать, просто пожелав это. Подобно тому, как воля поднимает мою руку именно тогда, когда я хочу ее поднять, так и магнетизированный объект выступает, практически, в роли конечности, продолжения оператора. Внутренняя личность Виктора, казалось, совершает стремительный рывок вперед, прямо-таки заново создается самим маркизом. Мадлен могла схватить предмет по молчаливой команде; таким образом, де Пюисегюру надо было только приказать пациенту выздороветь, и тот тут же поправлялся. Немедленно встал вопрос контроля: есть ли что-нибудь, чего Виктор или другой сомнамбула не станет делать, даже и по приказу магнетизера? Де Пюисегюр пришел к выводу, что не может заставить субъекта сделать то, от чего бы этот человек отказался и в нормальном состоянии.

Двойственность сознания и необходимость контакта — не единственные феномены магнетического сна, открытые де Пюисегюром при работе с Расом. Однажды, будучи магнетизированным, Виктор отдал маркизу на сохранение один документ, а на следующий день, находясь в своем обычном состоянии, потратил кучу времени на поиски этой бумаги и был чрезвычайно обеспокоен ее отсутствием. Таким образом, де Пюисегюр открыл гипнотическую амнезию и «память состояния». Он также обнаружил, что Виктор мог вспомнить кажущиеся забытыми события, например, из своего детства — это гипермнезия, еще один типичный феномен гипноза. По его мнению, амнезия возникала благодаря тому, что магнетизированный субъект пользовался другим набором органов чувств, отличным от нормального набора, и в качестве доказательства своей гипотезы де Пюисегюр приводил паранормальное поведение Раса и других субъектов.

Первой из паранормальных способностей была обнаружена терапия ясновидением. Рас и прочие пациенты могли вполне точно определять собственные заболевания, ставить диагнозы другим людям, предписывать лечение и предсказывать течение болезни. Хотите верьте, хотите — нет, но отчеты выглядят весьма убедительно, если к тому же учесть полное отсутствие познаний этих людей в медицине.

Один молодой человек… позволил себя осмотреть. Ему было сказано, что он страдает желудком и что у него непроходимость кишечника, возникшая в результате болезни, которую он перенес несколько лет назад. Все это правильно, сказал он, но, не удовлетворившись данным диагнозом, тут же направился к другому «доктору», сидевшему в двадцати футах от первого. Тот сказал ему то же самое. Степень удивления молодого человека невозможно описать словами. Достаточно сказать, что я никогда не видел никого в таком состоянии, ведь парень пришел сюда, по всей видимости, ради забавы, а не для проверки своего организма.

Еще де Пюисегюр отмечал способность субъектов к телепатической связи с магнетизером. Так, стоило маркизу только пожелать, чтобы Виктор уснул, и Виктор тут же засыпал, хотя хозяин не произносил ни слова. В действительности, кое-что из приписанного де Пюисегюром к разряду телепатии, легче объясняется по-другому. Например, однажды маркиз рассеянно напевал про себя песенку, и вдруг, к его величайшему удивлению, Рас запел ее вслух. Вероятно, это произошло вследствие гиперестезии: де Пюисегюр, наверняка, чуть-чуть шевелил губами, а повышенная чувствительность помогла Расу уловить и распознать слова песни. В любом случае, де Пюисегюр, собственно, никогда не упоминал телепатию — я применил данный термин для обозначения обнаруженного им феномена. Он же полагал, что от магнетизера к субъекту передается магнетический флюид, несущий волю и мысли.

Нетрудно себе представить, что когда в 1784 году де Пюисегюр опубликовал результаты своих экспериментов с Расом, он и его учитель Месмер приобрели во Франции огромную славу. Подражание — самая искренняя форма лести; другие помещики Франции начали магнетизировать деревья, как де Пюисегюр, чтобы сделать своих работников здоровыми и счастливыми. Через некоторое время и паранормальные, и сверхъестественные феномены, о которых писал де Пюисегюр, были воспроизведены по всей стране. В некоторых случаях магнетизерам удалось продвинуться еще дальше: помимо диагностики с помощью ясновидения субъекты могли, как сообщалось, описывать детали давнишних событий, и иногда, в ходе так называемого «блуждающего ясновидения», они чувствовали, как отделяются от собственного тела и затем посещают другие места.

«Хотеть и верить»

Сначала де Пюисегюр просто верил в животный магнетизм и существование месмеровского магнетического флюида, однако это продолжалось недолго. Курс лекций Общества Универсальной Гармонии не удовлетворил его, в конце он чувствовал себя таким же невеждой, как и в начале. В 1785 году при основании отделения Общества в Страсбурге (где размещался его полк) маркиз объявил, что истинный принцип успешного магнетизма заключен в следующем девизе: «Хотеть и верить». Вот все, что нужно оператору для эффективной работы. Может быть, магнетический флюид и существует, а может быть, — и нет, для практических целей это не имеет ни малейшего значения. Даже если флюид и существует, все равно нужна воля оператора, чтобы передавать его: посредством рук магнетизера он переходит к пациенту. Добрая воля производит хороший эффект, злая — плохой; оператору же необходима только уверенность в своих возможностях, она и позволяет ему найти в себе источник целительной силы. Несмотря на уважение к Месмеру, он исповедовал, скорее, агностицизм: «Я больше не уверен в существовании магнетического, электрического, светового и пр. флюидов. Я точно знаю лишь одно: успех магнетизации не зависит от наличия в природе хотя бы одного из этих флюидов и ваших знаний о нем». Однако целиком его суждения не публиковались до начала девятнадцатого столетия, и до тех пор современники считали де Пюисегюра материалистом.

В соответствии со своими новыми взглядами он отказался от бакета и тому подобных аксессуаров, механические средства передачи магнетического флюида больше ему не требовались. Предоставив главную роль воле, де Пюисегюр оказался на антиматериалистической позиции, прямо противоположной взглядам Месмера. И в этом не было ничего необычного. Разумеется, встречались и месмеристы-традиционалисты, да и сам де Пюисегюр положил начало весьма ортодоксальному учению, но, читая месмеристскую литературу конца восемнадцатого — начала девятнадцатого столетий, порой только удивляешься, насколько смело авторы пользовались всякий раз новыми названиями флюидов или давали собственные объяснения одному и тому же феномену.

Известно, что де Пюисегюр возил Виктора Раса в Париж для демонстрации Месмеру, однако сомнамбулизм Раса не произвел на Месмера никакого впечатления. Я бы многое отдал, чтобы присутствовать на той их встрече, хотя бы и в виде мухи, сидящей где-нибудь на стене, ведь именно в этой критической точке начался закат звезды Месмера и восход солнца де Пюисегюра. Скорее всего, де Пюисегюр был предельно вежлив, оставлял крамольные мысли при себе и старался мягко заинтересовать Месмера необычными способностями Виктора, проявляющимися во время транса. А Месмер тем временем, должно быть, упрямо настаивал на реальности магнетического флюида и отрицал действенность голой воли. Некоторые из его собственных пациентов тоже впадали в транс, но он всегда считал это помехой или задержкой целительного процесса, четко маркированного кризисом и конвульсиями. Состояние транса, по мнению Месмера, могло даже свидетельствовать о наличии серьезной душевной болезни. Де Пюисегюр, наоборот, полагал, что конвульсии не только бесполезны, в терапевтическом смысле, но, скорее, вредны, а процесс лечения требует гораздо большей осторожности и заботы, чем Месмер уделяет своим клиентам. Гениальность де Пюисегюра проявилась как раз в том, что он придал самостоятельное значение состоянию транса, а не отнес его к побочным эффектам месмерического кризиса. Если бы не он, то кто-нибудь другой, рано или поздно, все равно заметил бы это, но в любом случае современная психотерапия берет начало именно отсюда: Шарко и Бернгейм, Жане и Фрейд, все они — внуки де Пюисегюра, а их общий предок — Месмер.

Распространение магнетизма по Пюисегюру

В годы, последовавшие за публикациями де Пюисегюра (1784–85), одни французские авторы, такие, как Жан Франсуа Фурнель, принялись активно исследовать состояние магнетического сна, не добавив, однако, ничего существенного к находкам и рассуждениям маркиза, тогда как другие, например, А. А. Тарди де Монтравель, попытались согласовать точки зрения Месмера и де Пюисегюра. Согласно де Монтравелю, чья пациентка в сомнамбулическом состоянии утверждала, будто может видеть, как магнетический флюид покидает магнетизера и входит в нее, — магнетический сон является всего лишь одной из разновидностей кризиса, его каталептической формой, в противоположность более мощным конвульсиям.

Вскоре все большее число магнетизеров убеждалось в том, что их субъекты чаще испытывают магнетический сон, а не кризис. Энтузиастам не понадобилось много времени, чтобы выявить основные феномены гипноза в том виде, в котором они описываются и сегодня: каталепсия, амнезия, анестезия, позитивные и негативные галлюцинации, постгипнотические внушения, индивидуальные различия в гипнабельности. Однако количество подтверждений паранормальных способностей сомнамбул, в особенности, касающихся ясновидения, медицинской диагностики и пророческих высказываний, также возрастало. По иронии судьбы Месмер, материалист до мозга костей, открыл шлюзы оккультизма в провинциальных обществах.

Существование магнетического сна больше не подвергалось сомнению, однако интерпретировалось по-разному. Постепенно сформировались две главные школы или направления. Флюидисты, следуя вере Месмера в магнетический флюид, объясняли месмеровские феномены тем, что природа однородна и все в ней пронизано этим флюидом, т. е. каждый из нас находится в постоянном контакте с Вселенной и, согласно их рассуждениям, в трансе мы всего лишь осознаем этот факт. Анимисты не придавали значения магнетическому флюиду и относили феномены транса на счет отделения высшей (духовной) части человека от его же физического тела. Флюидисты думали, что магнетизм связан с передачей магнетического флюида от оператора к субъекту, тогда как, согласно анимистам, введение в транс происходит либо благодаря одной только воле, либо — как среди прочих доказывал Иоганн Хайнрик Юнг-Штилинг (1740–1817) — воле в сочетании с молитвой. Флюидисты по старинке пользовались методами Месмера, видя в них механический процесс переноса флюида посредством бакетов и магнетизированных деревьев, тогда как анимисты больше сосредоточились на лечении с глазу на глаз. Несмотря на все вышеперечисленные различия, обе школы были абсолютно едины в одном: в лечении ведущую роль играет магнетизер. Флюидисты считали его проводником оздоровительной магнитной энергии, анимисты приписывали весь эффект его воле и молитвам. Время, когда добровольное участие субъекта было поставлено во главу угла, еще не наступило.

Пока в Париже вслед за отчетами 1784 года интерес к месмеризму угасал, провинциальные общества процветали. Наиболее активные из них находились в Лионе и Страсбурге, где в их основании приняли участие местные масонские ложи, и сам де Пюисегюр, кстати, тоже был масоном (как и Месмер, маркиз де Лафайетт, Курт де Гебелин и другие знаменитые месмеристы). Для связи между магнетическими обществами и масонскими ложами существовало множество причин, в чем, однако, нет ничего зловещего. Во-первых, Масоны являлись именно теми аристократами, которые, будучи наиболее образованными людьми своего времени, интересовались последними научными открытиями, такими, как месмеризм, и, кроме того, ложи имели развитую инфраструктуру, способствующую распространению доктрины Месмера. Во-вторых, многие масонские ложи испытывали значительный интерес к оккультизму, а поскольку магнетический сон, по слухам, придавал субъектам паранормальные способности, это не могло не привлечь к себе внимание франкмасонов.

Основатели Лионской школы начинали как строгие последователи Месмера, но вскоре разработали и собственные подходы, в частности, метод «дублирования», когда магнетизер чувствовал заболевание пациента в своем теле и, таким образом, мог поставить точный диагноз. Они даже опробовали данный метод на животных. Ими разрабатывалась уникальная магнетическая космология, сконцентрированная на значении воли врача при исцелении. Через некоторое время Лионская школа почти всецело предалась мистицизму и паранормальным явлениям, забросив лечение больных. Руководил ею Жан-Батист Виллермоз, находившийся под сильным влиянием своего друга Луи-Клода де Сент-Мартэн, наиболее значительного мартиниста во Франции. Мартинизм — необычное спиритическое учение, своего рода комбинация каббалы и католицизма, основанное Мартином де Паскалли. Сент-Мартэн был одним из первых членов Парижского общества Гармонии Месмера и иногда консультировал некоторые провинциальные общества, объясняя, как правильно трактовать и воспроизводить паранормальные феномены у пациентов. Чтобы понять, какого рода деятельностью занималось Лионское общество, я советую прочитать замечательный роман Эдварда Булвер-Литтона «Странная история», в нем магнетизм используется в дурных целях магом Марграйвом. Я вовсе не хочу сказать, что Виллермоз и его соратники все, как один, были злыми волшебниками, роман на самом деле дает представление о том, почему некоторые исследователи девятнадцатого века связывали вместе магнетизм и магию.

Или вот в одном из декадентских произведений Жориса Карла Уисмана «Ла-бас» (1891), действие которого происходит опять же во Франции, астролог Гевингей рассказывает, как был запуган известным сатанистом, использовавшим гипноз, чтобы насылать проклятия через астральные сферы. Гевингей обратился за помощью к магическому экзорцисту, доктору Иоганнесу, а тот первым делом вызвал ясновидящую. Так в девятнадцатом веке соотносились друг с другом гипноз и магия.

Он загипнотизировал ее, и по его указанию она объяснила суть того колдовства, жертвой которого я стал. Она воссоздала сцену. Она в буквальном смысле видела, как я ел отравленную пищу и пил воду, смешанную с менструальной жидкостью. В нее для усиления эффекта в искусно отмерянных дозах были добавлены облатки и наркотики. Этот вид колдовства настолько ужасен, что, кроме доктора Иоганнеса, во всей Франции не найдется человека, способного с ним справиться.

Это один из способов, посредством которого в девятнадцатом веке гипноз и магия были связаны вместе.

В 1785 году полк де Пюисегюра был расквартирован в Страсбурге и совместно с неким доктором Остертагом он основал там Общество Гармонии с одной лишь целью: проводить эксперименты с магнетическим сном, дабы лучше его понять. В отличие от лионских «коллег», бывших анимистами, они долгое время оставались последователями флюидизма. Остертаг, как правило, месмеризовал своих клиентов, заставляя их смотреть на стеклянный шарик — замечательное предвосхищение техники фиксации, которая была разработана позднее. Успех Страсбургского общества подтолкнул де Пюисегюра к мысли основать еще два, в Меце и Нанси. Его брат, граф Жак-Максим, основал общество в Байонне, а другой брат, Антуан-Гиацинт-Анне собрал сторонников месмеризма в колонии Санто Доминго (теперь Доминиканская Республика); после восстания рабов и установления на острове самостоятельного государства месмеризм прекратил там свое существование или, возможно, влился в местную разновидность Вуду. Что касается Страсбургского отделения, то от флюидизма члены общества постепенно перешли к анимизму и мистицизму и, в конце концов, объединили месмеризм со сведенборгианством. Примерно так же события развивались и в Остенде, где основателем общества стал Шевалье де Барбарэн. Де Барбарэн, мартинист по убеждениям, успех лечения приписывал Богу. Исцеление, учил он, это продукт воли магнетизера и веры пациента, когда оператор по собственной воле и желанию становится каналом, проводящим божественную энергию.

До тех пор, пока мистицизм не занял главенствующее положение в исследованиях, Страсбургская и Лионская школы сохраняли традиционный взгляд на терапию и публиковали истории болезни в огромном количестве. И снова возникла уже знакомая нам ситуация. Периодически магнетизеры ухитрялись, причем довольно быстро, победить те болезни, с которыми годами безуспешно боролась традиционная медицина. Хотя между представителями различных течений и случались острые дискуссии на тему применимости магнетизма для лечения того или иного заболевания, в целом появилась сильная тенденция рассматривать магнетизм в качестве панацеи от всех бед, и его адепты мужественно брались за самые ужасные случаи. Известно, например, об одной даме, много лет пребывавшей в кошмарном состоянии: у нее было выпадение матки и увеличенный живот, она страдала от головокружения, сильнейших мигреней и ревматических болей и, кроме того, нарушений менструального цикла. Проведя посредством магнетизма самодиагностику, она почти полностью восстановила здоровье. Причины всех этих чудес одни и те же: неадекватность науки, называвшейся в то время медициной, и потрясающая эффективность лечения верой.

Месмеризм в Германии

Месмеризм рано проник в Германию и нашел там множество сторонников. Король Пруссии в 1780-х годах, Фридрих Вильгельм II (весьма, кстати, слабый), раздавал почести и вел политические дела по подсказке сомнамбулы-горбуньи, якобы контактировавшей с высшими мирами. На самом деле единственные доступные ей миры находились в головах нескольких придворных, которые и подсунули ее королю, руководствуясь собственными целями и личной выгодой. Горбунья утратила монаршее доверие лишь тогда, когда сообщаемые ею послания пришли в противоречие с желаниями графини Лихтенау, любовницы короля. Omnia vincit amour![33]

Главным проповедником месмеризма в немецкоязычных странах был священник из Цюриха по имени Иоганн Каспер Лаватер. Первыми центрами месмеризма страсбургской волны в Германии стали Баден и Бремен, тогда как главный оплот рационалистической оппозиции сформировался в Берлине. В отличие от ударившихся в мистицизм французов немецкие месмеристы сначала попытались придать магнетизму ауру научности. Например, эксперименты Луиджи Гальвани в Италии (по «гальванизации» лапок лягушки) считались доказательством существования во всех живых организмах «животного электричества», что полностью совпадало с теорией и практикой магнетистов. Подобное «причесывание» месмеризма, а также увлеченность немецких магнетистов, например, Эберхарда Гмелина (1751–1808) и Арнольда Винхольта (1749–1804), терапией, а не паранормальными явлениями позволили ему проникнуть в Берлин, в эту цитадель рационализма. В Берлине им увлекаются Христоф фон Хюфеланд, Карл Клюге и Карл Вольфарт, внесшие немалый вклад в развитие гипнотизма. Вольфарт был проповедником идей, Клюге — хроникером и теоретиком. Главная книга Клюге «Попытка представить животный магнетизм как терапию» (1811) является одним из самых важных трудов по истории гипноза. Она систематизирует и суммирует все, что было известно в то время о теории и практике месмеризма.

Большинство немецких месмеристов игнорировало собственные работы Месмера; они полагали, что тот уже умер, и, в любом случае, были склонны считать его шарлатаном. Один только Вольфарт общался с Месмером лично; его клиника строилась по аналогии с Парижское общество Месмера и превратилась в центр месмеризма в Европе. Вольфарт привлек влиятельных друзей из высшего общества, однако, как только прозвучало имя Месмера, тут же была организована берлинская комиссия по проверке истинности заявлений месмеризма. Публикации отчета помешала война, в результате он вышел только в 1816 году. Несмотря на противодействие медицинской общественности Берлина, отчет комиссии был благоприятным. Приблизительно в это же время что-то подобное происходило повсюду в Европе: в Дании, Пруссии, России и некоторых областях Италии месмеризм был предусмотрительно оправдан со ссылкой на то, что он находится в надежных руках заслуживающих доверия медиков.

Однако прошло не так много времени, и сверхъестественные феномены магнетического сна вытеснили терапию из умов немецких месмеристов. В самом начале девятнадцатого века отмечается расцвет романтизма, жаждущего понять мистические силы и законы, управляющие Вселенной, а также отыскать место человека в этой Вселенной. Месмеризм и романтизм были словно созданы друг для друга. Романтики, например, верили в существование Мировой души, наполняющей собой Вселенную, вполне в духе магнетического флюида Месмера. Новалис (Фридрих фон Гарденберг, 1772–1801) постулировал существование двух различных наборов органов чувств: один из них воспринимает внешние события, другой — обращен к внутреннему миру; месмеристы ссылались на этот постулат при объяснении своих паранормальных явлений. Далее, главный философ романтизма Фридрих Вильгельм Иозеф фон Шеллинг (1775–1854) рассматривал мир как набор противоположностей, таких, как свет и гравитация, положительное и отрицательное электричество, северный и южный магнитный полюс и пр. На человеческом уровне одной из главных была полярность сна и бодрствования, предполагалось, что во время бодрствования мы работаем и стремимся к индивидуализации, а во сне — вновь сливаемся с общечеловеческой сущностью. В начале 1810-х годов развитие данной идеи дошло до того, что стали думать, будто у нас есть две нервные системы: одна функционирует в часы бодрствования, а другая — во время сна. Согласно Готхильфу Хенрику Шуберту (работа написана в 1814 году), именно нервная система солнечного сплетения позволяет нам проникать за пределы времени и пространства. Романтическая философия развивалась независимо от месмеризма, но немецкие мыслители очень быстро разглядели выгоды магнетического сна: сомнамбул они использовали не столько для терапии, сколько для подтверждения своей высокой метафизики. Теоретики процветали в Германии, но, увы, мало кто из них оставил после себя оригинальный систематизированный труд, представляющий собой больше, чем просто набор отдельных примеров и фактов. Объяснения паранормальных феноменов сомнамбулизма были теми же, что и во Франции (в стиле флюидизма или анимизма). Довольно рано проявился и скептицизм. В 1787 году тайный советник Ц. Л. Гофман из Майнца предложил вознаграждение в сто дукатов любому сомнамбуле, который сможет определить, какой стакан с водой в наборе магнетизирован. За наградой никто не пришел.

Интерес к магнетизму из Германии распространился на Россию, Голландию и скандинавские страны, не удалось завоевать ему только Австро-Венгрию. Бельгия к тому моменту уже находилась под влиянием французского месмеризма. Римско-католические страны, такие, как Италия, с подозрением относились к магнетизму, хотя и не смогли полностью запретить исследования в этой области. Однако никакого специфического развития он нигде не получил, работа во всех странах проводилась в соответствии с направлениями франко-немецкого магнетизма. В Германии месмеризм пришел к быстрому упадку приблизительно после 1850 года, когда в умах стали доминировать позитивизм и рационализм.

Месмеризм во Франции после Революции

Понятно, что в последние двенадцать или около того лет восемнадцатого века умы французов были заняты вещами, далекими от магнетизма, и поэтому центр месмерической активности переместился в Германию. Самосуд и разбой, начавшиеся в Париже в 1789 году (включая разрушение Бастилии 14 июля), вскоре распространились на все провинции. Какое-то время Франция была расколота на несколько самостоятельных государств, объединенных разве что ненавистью к аристократии. Все старые политические, гражданские и духовные учреждения были распущены, и 1791 год получил оптимистичное название «Первый год», что символизировало начало новой эры развития человечества. Однако кровопролитие (не только казнь аристократов и королевской фамилии, но и устранение политических соперников), частые смены правительства, постоянные боевые действия против альянса большинства других европейских государств дискредитировали Революцию, и люди обрадовались относительной стабильности наполеоновского консулата, стартовавшего в 1799 году.

Революция практически уничтожила животный магнетизм. Общества Всеобщей Гармонии самораспустились, их бывшие члены, в основном, находились в эмиграции. Среди тех, кто остался, некоторые были осмеяны как сторонники Калиостро (Джузеппе Бальзамо, 1743–95), разъезжавшего по Европе с эликсиром «вечной молодости» и с заданием набрать людей во франкмасонские ложи. Поток издаваемых до 1788 года книг лет на двадцать сменился тоненькой струйкой, и животный магнетизм выжил за счет исследований, проводившихся в совершенном секрете. Когда интерес к нему возник заново, о Месмере уже давно забыли и считали его погибшим, и новое поколение магнетистов черпало вдохновение и теоретические сведения только из работ де Пюисегюра. Маркиз практиковал, как и раньше, в Суассоне, умудрившись сохранить голову на плечах и не привлекая всеобщего внимания. Он служил командиром в революционной армии, но бездумная резня наскучила ему, и он подал в отставку. За этот поступок маркиз поплатился двумя годами тюрьмы, после которой смог удалиться в свое поместье и возобновить частную жизнь, включая и месмеровскую практику. Он снова начал работать с Виктором Расом и обнаружил, что, будучи месмеризован, тот хорошо помнит все происходившее в состоянии транса двадцать лет назад.

Возрождение магнетизма во Франции произошло, по большей части, благодаря работе де Пюисегюра «Животный магнетизм» (1807), а также последующим его трудам. Сомнения по поводу существование магнетического флюида и вообще любого материального базиса месмеризма к тому моменту уже глубоко укоренились в его сознании. Он концентрируется теперь только на воле магнетизера и исключает все остальные факторы, все больше переключаясь на паранормальные способности сомнамбул.

Другим выжившим магнетизером был Жозеф Делез (Joseph Deleuze, 1753–1835), ставший в начале девятнадцатого века и особенно после 1820 года, когда де Пюисегюр отошел на второй план (умер в 1825 году), одним из выдающихся писателей и представителей месмеризма. Делез познакомился с магнетизмом на демонстрации, проведенной одной молодой женщиной в 1785 году, там он почувствовал, что входит транс, хотя и не является объектом. Он был плодовитым писателем с четким стилем изложения материала, который неотступно следовал теории де Пюисегюра, но выражался гораздо яснее последнего; он действовал, если так можно выразиться, более научно, отклоняя все слухи и вводя критерии для оценки достоверности выдвигаемых от имени магнетизма утверждений, причем Делез следовал этим критериям сам, производя тщательные эксперименты. Он предвосхитил многие из более поздних открытий гипнотизма, предположив, например, что людей, которые достигают глубокого сомнамбулического состояния, можно при этом оперировать. Делез предостерегал магнетизеров против излишнего энтузиазма по поводу паранормальных явлений. Его труды, во всех отношениях, были научными и скептическими. Главными, без сомнения, являются знаменитая книга Делеза «Критическая история животного магнетизма» (1813) (бесценная работа в смысле источников по ранней истории месмеризма) и практическое пособие, написанное в 1825 году. Также заслуживают внимания усилия Делеза по восстановлению репутации месмеризма в плане морали и нравственности. По собственному опыту с той молодой женщиной он знал о возможности возникновения сексуального влечения между оператором и субъектом и для соблюдения приличий рекомендовал мужьям и женам работать вместе, а молодым девушкам — искать женщин-магнетизеров.

Чтобы несколько формализовать то, чем они занимаются, де Пюисегюр и Делез стали соответственно президентом и вице-президентом Магнетического Общества, основанного в 1813 году при содействии некоего Жозефа дю Коммэн, которого мы снова встретим в следующей главе. Помимо организации публичных выступлений и лекций по месмеризму общество занималось издательской деятельностью и за свою короткую историю (до 1820 года) успело прославиться за счет журнала «Bibliotheque de magnétisme animal» (1817–19). Всего во Франции последовательно выходило три журнала, посвященных интересующему нас предмету. Кроме вышеназванного, это были «Annales du magnétisme animal» (1814–1816) и «Archives du magnétisme animal» (1820–1823), редактируемые бароном И. Ф. д’Энин де Кувиллером (1755–1841). В целом уровень всех трех журналов нельзя назвать высоким (писали туда в основном любители, а не профессиональные врачи); содержание статей варьировало от недостаточно подробно изложенных историй болезни до благожелательных, но неинформативных отзывов пациентов. Все это, конечно, никоим образом не впечатляло медицинскую общественность, медики относились к магнетизму либо враждебно, либо никак и склонны были объяснять успехи магнетизма в лечении болезней другими причинами. Однако именно на страницах этих журналов впервые появились материалы, предвосхитившие дальнейшее развитие практического применения гипноза, например, о «самомагнетизации» (читай, самогипнозе), о том, что внушением можно вызвать появление волдырей и нарывов, о первых шагах в области хирургии без боли.

Кроме всего прочего, уже подросло и новое поколение месмеристов. Наиболее значительная и яркая личность — не в пример чересчур здравомыслящему Делезу — аббат Хосе Кустодио ди Фария (Jose Custodio di Faria, 1753–1816), португальский священник, приехавший в 1813 году во Францию из Индии, где, по его словам, он был посвящен в брамины. Он любил одеваться, как индийский маг, и проводить публичные сеансы магнетизма, став, таким образом, предшественником всех эстрадных гипнотизеров последующих лет. Несмотря на всю свою вульгарность, аббат ди Фария владел превосходной техникой введения: он усаживал субъектов или пациентов напротив себя в удобные кресла, заставлял их неподвижно смотреть на свою поднятую руку и просто приказывал им громким голосом спать. На основе данного способа впоследствии была разработана новая теория, поскольку он полностью отвергал существование месмеровского флюида и не оставлял объектам времени на ясновидение и телепатию. Отсюда следовало, что причина целительной силы месмеризма кроется в восприимчивости объекта к воле оператора (эту восприимчивость, как ни странно, ди Фария приписывал анемии), причем индивид достигает состояния повышенной внушаемости, просто находясь в предвкушении того, что случится. В этом смысле, следовательно, всякий гипноз есть самогипноз. Ди Фария стал первым, кто поставил внушение в центр теоретических положений. Кстати, если имя Фария кажется вам знакомым, значит, вы читали «Графа Монте Кристо» Александра Дюма, который заимствовал имя и кое-какие черты реально жившего человека для персонажа старого аббата, сидящего в тюрьме.

Ниспровержение ди Фарии было эффектным и, возможно, не совсем справедливым. Один актер прикинулся месмеризованным и начал выполнять на сцене некоторые ясновидческие трюки, типичные для того времени. Посреди представления он неожиданно открыл глаза и прилюдно объявил ди Фарию мошенником. Все тут же решили, что если один субъект оказался поддельным, то и остальные, значит, тоже обманывали публику. Уловка не нанесла вреда карьере актера — он получил главную роль в популярном фарсе «Магнетизмомания» (автор — Жюль Верн) и сыграл магнетизера, подозрительно похожего на ди Фарию. Аббат же был вынужден удалиться от дел и через несколько недель скончался.

В каждом разделе науки и в любой профессии есть люди, чья жизнь оборвалась слишком рано, кажется, проживи они чуть дольше, непременно совершили бы более значимые открытия или поступки. В истории животного магнетизма таким человеком является Александр Бертран (Alexander Bertrand). Он умер в 1831 году в возрасте тридцати с небольшим лет, оставив недописанной одну работу чрезвычайной важности. В нем соединялись научная осторожность Делеза и интуиция ди Фарии. Именно Бертрану месмеризм обязан своим возвращением из провинции в Париж. Курс лекций, который он провел в 1819 и 1820 годах, имел огромный успех и даже привлек внимание некоторых медицинских авторитетов. Позитивную роль сыграл также барон Дюпоте де Сенвуа, весьма значимая личность в истории гипноза, который в 1820 году месмеризовал одну пациентку в Отеле Дью, одной из главных парижских больниц. Она оказалась хорошим объектом и сама предписала себе лечение. А в 1821 году в Париже доктором К. А. Рекамьером была проведена первая, широко освещенная в прессе месмерическая операция.

Первая книга Бертрана «Трактат по сомнамбулизму» (1823) написана в духе ортодоксального флюидизма, однако тремя годами позднее, ко времени написания второй книги, он изменил свою точку зрения в результате серьезных размышлений о работе ди Фарии и его ассистента Ф. Ж. Нуазе. В книге «Животный магнетизм во Франции» он уже говорит, что одно только внушение отвечает за все феномены магнетизма и для их объяснения не требуется никакого флюида. Это хорошо согласуется с тем, например, почему субъекты, которые верят, что сидят под намагниченным деревом, испытывают то же самое и ведут себя таким же образом, как и те, кто находится под действительно месмеризованным деревом. Он считал взаимоотношения (раппорт) между оператором и субъектом центральным феноменом гипнотизма, потому что благодаря тесному контакту внушения оператора становятся эффективными, и именно раппорт объясняет действие постгипнотических внушений. Пациент или субъект, доказывает он, должен быть открыт малейшему внушению со стороны оператора, будь то словом, жестом или интонацией. Проживи Бертран еще несколько лет, он, следуя собственному предположению, возможно, дошел бы и до решающего значения подсознания в развитии болезни и избавлении от нее.

Дюпоте провел успешные эксперименты по месмеризации своей сомнамбулы на расстоянии, но Бертран посчитал их плохо организованными и попытался доказать, что ее вхождение в транс объясняется внушением. В то время чудесные феномены гипноза уже считались нормой и не вызывали никакой критики. Бертран стал исключением из правил не потому, что вообще отвергал их существование, но потому, что «собственноручно» тщательно проанализировал многие состояния транса. В результате своих экспериментов он составил список двенадцати, по его мнению, важнейших феноменов месмеризма.

1. Разделение памяти между трансом и нормальной жизнью.

2. Искажение времени.

3. Анестезия.

4. Усиление воображения.

5. Повышенные интеллектуальные способности (гипермнезия).

6. Инстинктивный выбор лекарств.

7. Предвидение (видение будущего).

8. Моральная инерция (пассивность в отношении воли оператора).

9. Сообщение о симптомах заболеваний.

10. Передача мыслей.

11. Ясновидение.

12. Контроль индивида над собственными непроизвольными органическими процессами.

В шестом пункте данного перечня слово «инстинктивный» упоминается не зря, имеется в виду тот род инстинкта, который включается у животных во время болезни и направляет их на поиски строго определенных растений Примечательно также, что в список не включены интровизия (самодиагностика) и медицинское предсказание. Бертран не верил в эти феномены, поскольку, по его данным, в большинстве случаев субъекты весьма посредственно знали анатомию, приписывая многие заболевания «абсцессам» или непроходимости чего-либо, и неспособны были предсказать течение сложных болезней, ограничиваясь лишь самыми обычными. Таким образом, заключает он, настоящего предсказания не происходит, просто за счет самовнушения объект высказывает в нужное время весьма тривиальные симптомы, подходящие к случаю.

Итак, мы убедились, что в то время в месмеризме существовало два главных направления (разумеется, с бесчисленными индивидуальными вариациями): флюидизм и анимизм. Отталкиваясь скорее от анимизма, чем от флюидизма, ди Фария и Бертран положили начало третьему направлению, провозгласившему внушение ответственным не только за введение в транс, но также и за феномены месмеризма. Через какое-то время после того, как месмеризм во Франции переживет еще один период застоя, их работы попадут в поле зрения Бернгейма и Нансийской школы и через них окажут огромное влияние на формирование современных представлений о гипнозе.

Французские комиссии 1826 и 1837 годов

Однако тщательная и четкая работа Бертрана прошла незамеченной вследствие всеобщего увлечения тем, что творилось в других местах, например, знаменитой операцией Рекамьера на магнетизированном пациенте. Затем был еще Дюпоте со своими методами, напоминающими представления: он зачастую магнетизировал больных в госпитале, криком приказывая им спать. Такого рода поведение привело к тому, что магнетизеров снова изгнали из парижских больниц. Маятник с огромной скоростью качался то за признание целительных свойств магнетизма, то против. В 1825 году, чтобы направить события в разумном и стабильном направлении, некий доктор П. Фуасак уговорил медицинскую секцию Академии назначить новую комиссию для исследования преимущественно диагностических способностей сомнамбул. Со своей стороны, Фуасак обещал предоставить сомнамбул. Сначала, как водится, в неспокойной обстановке прошли дебаты о том, следует или нет академикам ввязываться в это дело. Пускались в ход старые аргументы: Месмер и де Пюисегюр — шарлатаны; месмеризм — одно сплошное мошенничество; расследование подобных вещей ниже достоинства Академии; в 1784 году магнетизм уже подвергся осуждению. Однако 28 февраля 1826 года комиссия в составе одиннадцати человек была собрана. Время оказалось подходящим: в восемнадцатом веке Месмер практически не нашел союзников среди именитых ученых, теперь же, в 1820-х годах, Лаплас и Жорж Кювье осторожно поддержали названную его именем науку. Кювье, например, говорил, что два живых существа при тесном телесном контакте, вне всякого сомнения, общаются друг с другом посредством своих нервных систем, и хотя иногда трудно отличить реальные физические причины от воображаемых, но в данном случае (имеются в виду, вероятно, сеансы магнетизма) происходит нечто реальное. Другой выдающийся ученый еще более явно поддержал месмеризм. В 1820-х годах увидел свет многотомный медицинский словарь — чрезвычайно авторитетное издание. Статья по магнетизму была написана доктором Л. Ростаном. К всеобщему удивлению оказалось, что он верит в магнетический сон и даже описывает свои собственные успешные эксперименты с ясновидящими.

Комиссия начала работать с Селин, сомнамбулой Фуасака, но не получила никаких стоящих результатов. Потом они опробовали магнетизм на некоторых пациентах, лежащих в больницах, пока Городской Совет не напомнил им, что использовать магнетизм в парижских больницах все еще запрещено. В поисках подходящих субъектов для постановки экспериментов прошло пять лет, но за это время удалось проверить всего-навсего около дюжины человек. Ни один из членов комиссии не владел техникой месмеризации, поэтому они вынуждены были полагаться на Фуасака и Дюпоте, самостоятельно выбиравших себе субъектов. В конце концов, комиссия, руководимая этими двумя энтузиастами, сконцентрировала внимание на паранормальных явлениях в ущерб терапии и пренебрегла Бертраном в пользу флюидизма. Они пришли к выводу о том, что от оператора к субъекту все-таки что-то передается, и пытались это неуловимое определить. Причем доказательства своей правоты они нашли не только в случаях тесного физического контакта оператора с субъектом, но и при близких пассах руками и даже в редких случаях гипноза посредством телепатии. Паранормальные и сверхнормальные феномены, зарегистрированные и одобренные комиссией, сводились к проявлению необыкновенной силы, предсказаниям эпилептических припадков и медицинской диагностике как себя, так и других людей. Результат — благоприятный для месмеризма отчет. Когда он был представлен Академии, кое-кто попытался настоять на обсуждении результатов, но почтительное отношение и доверие к членам комиссии не позволили этого сделать. Позднее, в середине и конце девятнадцатого века, месмеристы часто цитировали данный отчет в оправдание своей деятельности, однако он неудовлетворителен по многим статьям, и его даже нельзя назвать репрезентативным, поскольку в нем целиком отсутствует тот вид магнетизма, который практиковался Бертраном, ди Фария и им подобными.

Приведу пример того, как комиссия собирала материалы. Один из случаев, отраженных в отчете, касается мадам Плантэн, которую в 1829 году оперировали по поводу рака груди при анестезии посредством магнетического сна. Проведенная Жюлем Клоке операция прошла, скорее всего, успешно (хотя бедная женщина умерла через три недели от «расстройства печени» — возможно, рак перешел в стадию метастазирования, ибо, как видно из отчета, болезнь была чрезвычайно запущена). Однако родственники отказались допустить членов комиссии к мадам Плантэн, и тем пришлось довольствоваться сведениями не из первых рук. Они присутствовали только при вскрытии тела.

Напомню, что все это происходило еще до открытия химических анестетиков. В те времена вам оставалось только стиснуть зубы (конечно, если операция проходила не у дантиста) и страдать. Казалось бы, при таких обстоятельствах преимущество гипнотической анестезии очевидно, и любое уважающее себя медицинское учреждение должно заниматься этим вопросом. Однако Французская академия спрятала голову в песок. На передний план выступила все та же старая проблема: вызывающие тревогу паранормальные феномены магнетизма и фантастическая сущность многих теорий привлекли внимание скептиков, тогда как действительно важные достижения месмеризма остались в стороне.

В 1836 году доктор Амар решил изменить ситуацию с применением магнетизма в медицинских целях. Он использовал магнетическую анестезию для пациента с больными зубами и пригласил члена Академии, доктора М. Ж. Уде, провести операцию. Впоследствии в Академии прошла шумная дискуссия по этому поводу, закончившаяся невероятным образом — случай был признан сфабрикованным от начала и до конца. Затем другой врач, Дидье Жюль Берна, попробовал довести до сознания академиков реальность существования таких феноменов магнетизма, как сомнамбулизм, нечувствительность к боли и воздействие воли оператора на объекта, выражающееся в потере или восстановлении двигательной способности или чувствительности определенной части тела испытуемого. Снова была назначена комиссия в составе теперь уже девяти человек. Они пришли к следующим выводам: магнетического сомнамбулизма не существует, нечувствительность к боли не подтверждается, а ясновидение и симпатия между оператором и субъектом, по-видимому, вообще обман. Берна приложил все усилия, чтобы вызвать ясновидение у другого субъекта, но снова потерпел неудачу. Предоставленный в Академию отчет комиссии был, разумеется, отрицательным. На прениях звучали справедливые сомнения в том, что проверку двух субъектов в течение пары часов нельзя считать достаточной, но в атмосфере всеобщей враждебности к месмеризму эти голоса не были услышаны. В результате, примерно полстолетия во Франции считали, что животный магнетизм не имеет терапевтической ценности. Его стали использовать исключительно в развлекательных целях или для паранормальных и мистических «исследований».

Ну а мистика и подавно не интересовала Академию. И вот почему. На волне отчета 1837 года К. Бурдэн, член Академии, объявил, что наградит тремя тысячами франков любого, будь то сомнамбула или нет, кто сможет прочесть определенный текст без помощи глаз. Тогда это был один из самых популярных трюков, демонстрирующих ясновидение. Вся затея превратилась в фарс. Доктор Ж. Пижэйр из Монпелье написал в комиссию о ясновидческом даре своей дочери и получил приглашение прибыть в Париж. Им устроили публичное выступление, которое прошло успешно, однако затем комиссия начала настаивать на применении специально разработанной глазной повязки, и Пижэйр снял свою дочь с соревнований. Их представление, однако, получило высокую оценку публики, среди которой, кстати, присутствовала богемная писательница, наполовину аристократка, Жорж Санд. Профессор П. Н. Герди решил ближе познакомиться со способностями мадмуазель Пижэйр и обнаружил — и почему только мы не удивляемся? — что дар пропадает, когда повязка плотно прилегает к лицу, но как только появляется малюсенькая щель, способности восстанавливаются. Тогда Бурдэн сформулировал свои условия более четко: если кто-нибудь сможет прочесть текст открытыми глазами при дневном свете, но сквозь непрозрачную преграду из шелка или бумаги, помещенную на расстоянии шести дюймов от лица, то получит обещанную награду. Доктор Юблер из Прованса привел свою сомнамбулу, однако ее признали обманщицей и вообще не допустили до комиссии. При виде книги-теста она начинала жаловаться на женские обстоятельства или на усталость или еще на что-нибудь, вынуждая всех покинуть помещение, затем она украдкой заглядывала в книгу, думая, что ее никто не видит. Ее разоблачили с помощью дверного глазка. Третий претендент, сомнамбула доктора Альфонса Теста, также не прошел испытание на глазах у комиссии, и, таким образом, приз не достался никому. После этого Академия решила, что больше не будет тратить время на животный магнетизм.

История изучения паранормальных явлений, будь то спонтанных или усиленных гипнозом, постоянно упирается в одну и ту же проблему. Люди, обладающие настоящим экстрасенсорным даром, существуют на самом деле, просто их очень немного. Они никогда не утверждают, что могут сделать то-то и то-то с гарантированным успехом. Оценить и должным образом исследовать такие таланты мешают шарлатаны и трюкачи, жаждущие денег и внимания. Из-за них все, связанное со сверхчувственными способностями, приобретает дурную славу, причем не только у населения, но, что самое главное, — у тех учреждений и организаций, которые могли бы финансировать соответствующие научные проекты.

Бум исследований паранормальных явлений в Европе

Можно с уверенность сказать, что Наполеон Бонапарт был очень практичным человеком. Но и он поверил в сверхъестественные способности месмеризованных людей до такой степени, что даже проконсультировался у провидца-сомнамбулы о перспективах своей первой кампании в Италии. Правда, нельзя исключить возможности, что он поступил так из циничных побуждений или чтобы поднять моральный дух своей армии, ибо, по мнению большинства историков, Наполеон не признавал феномена ясновидения. По преданию, он сказал де Пюисегюру: «Если ваша сомнамбула так умна, как о ней говорят, пусть предскажет, что я буду делать через восемь дней и какие номера выиграют в завтрашней лотерее».

Интерес к паранормальным феноменам месмеризма завоевал Европу так же стремительно, как Наполеон, и сохранил свое главенствующее положение в отсутствие каких бы то ни было научных исследований магнетизма. Во Франции и Германии магнетизер обычно начинал работать с группой пациентов, выявлял среди них лучшего сомнамбулу, а затем просил его или ее ставить диагнозы всем остальным. Ясновидящие Мария Рюбель, Мари Кох, Матеус Шурр, Каликста Рено и Прудэнс Бернар пользовались в своих странах не меньшей известностью, чем их современники Гете, Бетховен, Виктор Гюго и Александр Дюма; обеспокоенные священники всех католических стран буквально завалили Ватикан письмами с просьбой об инструкциях по данному вопросу. В конце восемнадцатого века несколько книг по месмеризму оказались в Риме под запретом, однако интерес к выступлениям странствующих гипнотизеров Цанарделли, Руммо и особенно бельгийца Донато (А. Е. д’Гонт) невозможно было охладить никакими тоталитарными мерами. Настороженность Ватикана, прежде всего, означала, что в Италии 1850-х годов, главным образом, изучался терапевтический потенциал месмеризма (например, такими учеными, как Франческо Гвиди и Пьетро д’Амико).

В других странах живой интерес публики к месмеризму также поддерживался исключительно за счет эстрадных магнетизеров и демонстраторов паранормальных явлений. В Голландии, например, П. Г. ван Герт своей работой о ясновидении проложил дорогу позднейшим медицинским приложениям животного магнетизма. Шарль де Лафонтен активно путешествовал по Европе в 1830-х и 1840-х годах, устраивая лекции и показы; его работа с психическими сомнамбулами в Брюсселе возвестила наступление золотого века месмеризма в Бельгии, и чуть позже мы увидим, насколько важную роль в истории гипноза сыграла его поездка по Англии.

Многие сообщения о паранормальных способностях сомнамбул того времени трудно оценить с сегодняшней точки зрения, поскольку мы не знаем, как строго контролировались условия проведения опытов с ними. Но даже и с такой оговоркой нельзя не признать, что в груде мусора ложных сведений и фактов периодически можно откопать золотые крупицы правды. Приведем несколько примеров.

Пруденс Бернар, самая знаменитая сомнамбула из всех известных в девятнадцатом веке, путешествовала по Европе, и везде ее выступления пользовались огромным успехом, несмотря на то что в 1840-х годах в Париже ее обвинили в мошенничестве. Профессор Вартман из Женевского университета поставил с ней несколько экспериментов. Ей удалось повернуть стрелку компаса на сорок пять градусов, казалось бы, явные телекинетические способности налицо, однако позднее выяснилось, что она носит корсет со вставками из намагниченной стали. В 1852 году она выступила в Лондоне, а затем в Манчестере, где на представление пришел Джеймс Брейд. Главный номер Пруденс Бернар заключался в игре в карты с завязанными глазами. Брейд обвинил ее в подсматривании сквозь зазоры в нижней части повязки и предложил более надежный способ завязать глаза, но она отказалась. Оператор, который месмеризовал Пруденс, Август Лассэнь, также совсем не внушает доверия, поскольку до своего знакомства и женитьбы на ней, зарабатывал на жизнь, показывая фокусы. Он полагал себя исполняющим тайную миссию, заключавшуюся в распространении сведений, открывавшихся ей под гипнозом (ибо она частенько выступала и как медиум), и хотел через нее, современную Жанну д’Арк, привести Францию к Истинной Вере.

Сомнамбула доктора Франца Ника в Германии, фрейлейн Крэмерин, предсказала дату смерти короля Вюртемберга — 28 октября 1816 г. История гласит, что они старались держать это в секрете, боясь последствий, однако информация о предсказании каким-то образом просочилась, но не вызвала ничего, кроме веселья, придворные даже начали заключать пари по поводу ее правоты и истинного дня наступления смерти. Король все-таки умер, но на два дня позже, чем было предсказано.

Доктор Иоганн Валентин из Касселя работал с Каролиной Рамер, по-видимому, действительно обладавшей ясновидческими способностями. Она увидела падение с крыши крестьянина в Брайтенбах бей Хофе, находящемся в четырех часах езды от Касселя. Их обследовала комиссия и признала невиновными в шарлатанстве.

Наиболее известной ясновидящей в Германии была прорицательница из Преворста, Фридерика Гауфф. Родилась она в 1801 году в глухой швабской деревне Преворст неподалеку от Левенштайна. Она обратилась к Юстинусу Кернеру (1786–1862), находясь буквально на пороге смерти от истерической депрессии и голодания. Очень скоро он открыл, что во время магнетического сна девушка проявляет замечательные дарования — не только телепатию и ясновидение, но, что гораздо необычнее, способность к общению с духами умерших. Последние являлись ей (а иногда и другим людям, находящимся поблизости) в виде призрачных фигур. Она предсказывала будущее, лечила больных, разговаривала, по ее утверждению, на праязыке человечества и «контактировала» (как бы мы выразились сегодня) весь комплекс космологии и теологии, какой мог вместить магнетизм. Провидица возбудила к себе громадный интерес всей Германии; к ней приезжали многие культурные и ученые люди — врачи, философы, теологи — для серьезного обсуждения высказанных ею откровений. Кернер был известным врачом, в частности, ему принадлежит открытие ботулизма. Однако он принес Фридерике Гауфф больше вреда, чем пользы. Он так увлекся своими экспериментами, что нашел способ годами держать девушку в состоянии практически перманентного транса, а для усиления галлюцинаций подмешивал ей в пищу лавровые ягоды. Зная, чем кончится дело, Кернер, возможно, ускорил ее смерть в 1829 году — в точно предсказанный ею день.

После повсеместного распространения славы прорицательницы из Преворста общение с призраками стало обычным для сомнамбул делом. В основном, это был немецкий феномен, однако во Франции практиковал некий Альфонс Кагане со своим сомнамбулой Бруно, «видевшим» Небеса и Ангелов в духе Сведенборга, и Адель Мажино, которая начала с диагностики чужих болезней, а потом переключилась на видения Небес и общение с умершими. Даже Делез, не говоря уже о Дюпоте, обратился в конце своей жизни к спиритизму.

Из России конца девятнадцатого века дошла до нас самая замечательная история о ясновидящих. Хотя русская провидица, о которой пойдет речь, демонстрировала свое искусство и позволяла его исследовать в 1880–90-х годах, рассказ о ней помещен сюда не случайно, поскольку Россия, как водится, лет на тридцать отставала от остальных стран Европы. Тридцатилетняя школьная учительница, известная просто как «госпожа М.», пришла в Тамбове на прием к доктору А. Н. Ховрину по поводу нервных припадков. Вскоре на его сеансах во время магнетического сна она проявила способности к ясновидению. Методичность проверки этих способностей впечатляет. Однажды, например, девять ученых в Санкт-Петербурге написали по одному предложению на листке бумаги. Все листки запечатали по отдельности в конверты и положили в шапку. Из шапки был вынут наугад один конверт, а остальные — сожжены. Выбранный конверт поместили в другой конверт из более плотной бумаги и приклеили к нему с внутренней стороны в двух местах, после чего отвороты внешнего конверта заклеили и скрепили скобами. Сверху была наложена сургучная печать, окруженная булавками, различимыми только под увеличительным стеклом, а под печатью — замурован тонкий волосок. Пакет упаковали в коробку и отправили в Тамбов господину Ховрину. Госпожа М. прочитала следующий текст: «Я убежден, что вы без труда прочтете мое письмо и будете после этого великолепно себя чувствовать. Петербург, Л. Г. Корчагин». Ховрин отправил невскрытый конверт обратно в Санкт-Петербург вместе с информацией, полученной от госпожи М. Общество экспериментальной психологии — те самые девять ученых — подтвердило, что печать не взломана. Конверты вскрыли и сличили оригинальный текст с версией госпожи М. — они совпали.

В конце того же года (1893) госпожа М. повторила эксперимент под еще более строгим контролем. Она прочла «Есть вещи в этом мире, о которых не догадываются мудрецы» как «Есть вещи в этом мире, о которых не догадываемся мы». В другом случае она не смогла прочесть текст, но определила, что в нем было описано: горящее здание. В ходе еще одной проверки она подробно описала рисунок, который был запечатан в конвертах тем же сложным способом. Она оказалась весьма одаренной и в психометрии — «выяснении» истории предметов и мест, и в преобразовании чувственных восприятий. По поводу последней способности ее тестировали много раз и неизменно успешно. В одном эксперименте, проводившемся под очень строгим контролем доктора Никольского из Киева, различные растворы (сахара, поваренной соли, хинина и сульфида цинка) были налиты в одинаковые сосуды. Промокательную бумагу окунали поочередно в каждый из растворов и прикладывали к внутренней стороне правой руки госпожи М. Всякий раз она точно идентифицировала вкус.

Если я попытаюсь подсчитать соотношение шарлатанов и людей с истинными экстрасенсорными способностями в Европе в середине девятнадцатого столетия, то, по-видимому, случай с госпожой М., приведенный в конце этой главы, придется не учитывать, поскольку она является скорее исключением, чем правилом. Однако во всем мире считалось (и считается), что люди в состоянии транса способны к прорицанию событий и другой сверхчувственной деятельности. Как мы видели, суждения подобного рода сопровождали и магнетизм, стоило только маркизу де Пюисегюру открыть магнетический сон. Лично я не собираюсь утверждать, будто в этом совсем ничего нет.

ПРОПОВЕДНИКИ ИДЕЙ МЕСМЕРИЗМА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

Месмеризм зародился во Франции, а между Францией и Соединенными Штатами существовали крепкие политические связи, возникшие в общей, как тогда казалось, кузнице революционного энтузиазма и подогреваемые франкмасонами большинства орденов по обе стороны Атлантики. Превосходным символом тесных взаимоотношений между двумя странами — старой и новой — стал дар, который Франция преподнесла Америке в виде Статуи Свободы, и поныне гордо возвышающейся в заливе Нью-Йорка. «Свобода, просвещающая мир» (таково ее полное название) была придумана и построена скульптором Августом Бартольди и инженером Густавом Эйфелем (более известным как автор одноименной башни) и подарена Америке в День независимости в 1884 году, ровно через сто лет после критического для Месмера года и сто восемь лет спустя после провозглашения Декларации независимости Америки.

Не удивительно, что месмеризм с самого начала пытался закрепиться в молодой стране. Мы уже знаем: первые попытки продвижения месмеризма через Атлантику принадлежат маркизу де Лафайетту. Он написал из Парижа 14 мая 1784 года воодушевленное письмо о Месмере Джорджу Вашингтону, а вслед за его письмом 16 июня Месмер отправил Вашингтону свое собственное послание. Вашингтон ответил Месмеру через пять месяцев, после личной встречи с Лафайеттом в Штатах. В ответе осторожно и с безупречной вежливостью сообщается, что если месмеризм и правда настолько хорош и благотворен, как о нем говорят, то он, несомненно, послужит на пользу людям и принесет славу своему основателю. Тем временем, маркиз в ходе своего визита прочел одну или две лекции по месмеризму, посетил общество шекеров, поскольку видел сходство транса, в который входили шекеры, с месмерическим кризисом, и отправился понаблюдать за ритуалами американских индейцев. Он не был вполне уверен в европейском происхождении месмеризма и пытался найти что-нибудь похожее, возможно, более примитивное, в других культурах. Но, несмотря на все усилия де Лафайетта, не они привлекли американцев к месмеризму, а его исключительная новизна. Американцы чувствовали себя первооткрывателями, участниками создания новой страны, державы с огромным потенциалом. И многие из них надеялись, что месмеризм станет полезным инструментом превращения США в наиболее духовно продвинутую нацию в мире.

Перкинизм

После де Лафайетта примерно тридцать лет французские миссионеры месмеризма не посещали США, ибо Франция проходила через смятение революции, диктатуру Наполеона и непрерывные войны. Однако в это самое время, возможно, даже вследствие визита маркиза, в Америке появился и начал развиваться доморощенный вариант месмеризма в форме так называемого «перкинизма».

Примерно в 1790 году Элиша Перкинс, учредитель Коннектикутского медицинского общества, изобрел «тягач», при помощи которого ему удалось провести несколько замечательных исцелений. «Тягач» состоял из двух деталей приблизительно семи сантиметров длиной, серебристого и золотистого цветов, каждая деталь представляла собой сплав различных металлов (состав держался в секрете), при соединении вместе они образовывали полуконус, разрезанный вдоль. Перкинс утверждал, что данный прибор при прохождении над больным местом вытягивает болезнь из тела пациента — отсюда и название «тягач». Успех прибора превзошел все ожидания. Перкинс вскоре распространил деловые интересы и на Европу, послав сына Бенджамина управлять магазином в Лондоне, где тягачи продавались по баснословно высокой цене — пять гиней за пару. Без сомнения, его бизнесу немало способствовала статья «Эксперименты с металлическими тягачами» (1799) Дж. Д. Герхольдта и К. Г. Рафна, где авторы нахваливали изобретение Перкинса, оказавшееся, по их данным, особенно эффективным при лечении лошадей.

Однако период расцвета дела Перкинса длился недолго. Тягачи не нравились ни месмеристам, ни врачам. Даже обычная публика посмеивалась над прибором, как, например, Джон Корри в сатирическом двустишье:

Вертел свой двойной наставит Перкинс на людей,

Тащит дьявола заразного из христиан и лошадей.

В Париже Делез отказал изобретению Перкинса в принадлежности к истинно магнетическим методам, а в Англии реакцию научного сообщества, возможно, определила книга, опубликованная в 1801 году. В ней член Королевского научного общества по имени Дж. Хайгарт сообщил, что деревянный тягач, имитирующий по внешнему виду металлический, столь же эффективен, как и оригинальная дорогостоящая модель. В книге «Воображение как причина болезней человека и способ их лечения» Хайгарт приписал решающую роль в исцелении не тягачам, а воображению пациентов, в случае животных — доверию лошадей к своим хозяевам. Перкинс был исключен из Коннектикутского медицинского общества по обвинению в шарлатанстве и умер в Нью-Йорке во время эпидемии желтой лихорадки в 1799 году, доблестно пытаясь своим тягачом победить болезнь.

Три иноземца

Следующим французским гостем, приехавшим в Америку с месмеризмом, оказался Жозеф дю Коммэн, с которым мы уже встречались в предыдущей главе. Он поселился в Штатах в 1815 году, однако до 1829 года практически не занимался пропагандой чудесных свойств нового вида лечения. В 1829 г. дю Коммэн на время покинул пост преподавателя Военной академии в Вест Пойнте ради чтения лекций по месмеризму в Нью-Йорке. Собственно, его вклад и ограничился только этими лекциями, также опубликованными в виде книги. Известно, что лекции не произвели на американскую общественность большого впечатления. Возможно, враждебное отношение к месмеризму Бенджамина Франклина и Томаса Джефферсона помешало высшему свету принять его всерьез.

Гораздо большего удалось достичь Шарлю Пойену Савье, практиковавшему месмеризм в Массачусетсе. Пути Пойена и месмеристов пересеклись в 1832 году, когда тот изучал медицину в Париже. Пойен сам страдал от множества заболеваний и был потрясен, когда ясновидящий, находящийся под гипнозом, перечислил все их симптомы. Вот вам еще один пример «мгновенного просветления» — Пойен тотчас стал новообращенным и провел остаток своей короткой жизни в борьбе за любимое дело.

На первых порах его энтузиазм принес месмеризму больше вреда, чем пользы. Он прибыл в Бостон после краткосрочного посещения французской Вест Индии. Насмотревшись там на настоящее рабство (он же был убежденным аболиционистом), Пойен стал относиться к Новой Англии как к своей духовной родине. Хотя в то время Новую Англию, и особенно Бостон, охватила страсть ко всему новому, бывшие в недалеком прошлом пуританами новые англичане не поддались на пламенную агитацию месмеризма. Пойен произносил серьезные и глубокомысленные речи, однако сильный французский акцент мешал слушателям понять его, впечатление портило и родимое пятно клубничного цвета, занимавшее добрую половину лица. Идея Пойена о том, что месмеризм поможет превратить молодую страну в рай на Земле, не встретила поддержки со стороны местных жителей. Для них значение имел только упорный труд и моральные добродетели.

Устав от отсутствия интереса к своей деятельности и испытывая ограниченность в средствах, Пойен начал подумывать о возвращении во Францию, когда вдруг получил приглашение посетить Род-Айленд. Это явилось поворотной точкой его карьеры: там лекции воспринимались лучше, чем где бы то ни было, и вдобавок удалось найти блестящего испытуемого, Синтию Энн Глисон — она легко входила в глубокий транс и демонстрировала превосходные ясновидческие способности. В ее присутствии лекции собирали гораздо большую аудиторию и даже начали приносить доход, поэтому Пойен взял ее с собой в турне по Новой Англии. Турне стартовало в Бостоне с демонстрации в Гарвардской медицинской школе.

Публика достаточно хорошо относилась к их выступлениям, но не без некоторого скептицизма: кое-кто предполагал наличие тайного сговора между мисс Глисон и Пойеном, с помощью которого они дурачили аудиторию. Пойен понял свою ошибку и начал вовлекать в шоу добровольцев из публики. Он пользовался теми же приемами, что и современные эстрадные гипнотизеры: его объекты становились невосприимчивыми к боли, могли без содрогания вдыхать нашатырный спирт прямо из бутылки и не реагировали на громкие звуки. За короткой вводной лекцией по истории и теории месмеризма следовало показательное выступление, и иногда то тут, то там Пойену удавалось излечить людей от болезней прямо на сцене. Некоторая часть представления отводилась и демонстрации паранормальных феноменов, хотя сам Пойен полагал, что так называемое ясновидение объясняется передачей мыслей оператора объекту за счет возникновения между ними доверия и гармонии.

Обновленный стиль представлений принес Пойену огромную популярность, и вскоре, в 1837 году, он вполне мог похвастаться тем, что, как минимум, еще человек сорок начали выступать в его манере. Один из них, Б. Ф. Бугард (опять же француз), произвел в 1836 году безболезненное удаление зуба, вызвавшее ни много, ни мало сенсацию. После триумфа Пойена распространению месмеризма в США уже ничто не могло помешать. Этому способствовали также отсутствие профессиональных учреждений, обладающих достаточным влиянием, чтобы запретить новое учение, и свойственная американцам независимость суждений. Пойен навсегда покинул Соединенные Штаты в 1839 году, а в 1844 он приготовился было к обратному путешествию из Франции в Америку, но внезапно скончался. Однако брошенные им семена уже принесли свои плоды: одна из самых ранних американских книг по интересующей нас тематике («История и философия животного магнетизма с практическими рекомендациями», автор — Практикующий Магнетизер), опубликованная в 1843 году, утверждает, что только в одном Бостоне на тот момент насчитывалось примерно двести магнетизеров. Магнетизм завоевал Нью-Йорк и Филадельфию, где некий «Джентльмен из Филадельфии» написал в 1837 году «Философию животного магнетизма». Это произведение знаменито не только своим возрастом (считается одним из первоисточников по месмеризму в Америке), но и тем, что, по мнению многих ученых, оно принадлежит перу Эдгара Аллана По, чьи литературные вторжения в область месмеризма мы рассмотрим чуть позже.

Третьим заморским «борцом за распространение» месмеризма стал англичанин Роберт Кольер, приехавший в 1839 году читать лекции по френологии (к ней в Европе относились спокойнее, чем к месмеризму). Он ужаснулся представшей его глазам картине: везде и особенно в области медицины правили бал знахари и обманщики. «Ежедневно несколько человек становятся жертвами шарлатанов, — писал он. — Их грязные поступки превосходят все, совершенное Иродом». Он нашел аудиторию подготовленной к восприятию не только френологии, но и месмеризма, основы которого ему удалось изучить в Англии у Джона Эллиотсона (о нем — в следующей главе). Кольер с большим успехом читал лекции на всем восточном побережье: в Нью-Йорке, Бостоне и Филадельфии. Три месяца вечерних выступлений в Бостоне привели к расследованию его деятельности городским советом. Нельзя сказать, что в результате этого расследования месмеризм получил официальное одобрение и поддержку, но сам Кольер был признан честным и неопасным для общества, а его выступления хоть и несли отпечаток чего-то мистического, но не являлись обманом. Примерно так же реагировало и большинство посетителей его лекций и демонстраций: замешательство в сочетании с благоговением.

Ранняя теория и практика месмеризма в Америке

Благодаря стараниям дю Коммэна, Пойена и Кольера месмеризм вошел в моду, и для удовлетворения возникшего спроса понадобились лекторы и демонстраторы американского происхождения. Среди них наибольшую известность получили двое: Джон Боуви Додс (1795–1872), который был настолько популярен, что его курс, состоявший всего из шести лекций, посетило две тысячи человек, и Ля Рой Сандерлэнд (1804–85) — он мог собрать столько же народу на одну-единственную демонстрацию. В 1850 году Сандерлэнд был даже приглашен прочесть лекцию по месмеризму в сенате США.

Трудно сказать, к какой категории, анимизму или флюидизму, относились Додс и Сандерлэнд, к тому же сам Сандерлэнд в разное время называл свою деятельность по-разному, дольше всего продержалось название «патетизм». Какое-то время он выступал в Новой Англии в качестве проповедника учения секты «возрожденцев»[34], уже тогда проявился его ораторский талант — он мог завести большую аудиторию. Сандерлэнд узнал о месмеризме в 1839 году и без промедления поменял свои взгляды. Техника демонстрации патетизма в его исполнении была простой до невозможности. Он выходил на сцену и начинал говорить о патетизме, объясняя, каким образом можно добиться степени контакта между оператором и объектом, необходимой для подчинения его воле оператора. «Я использую этот термин (патетизм) для обозначения не только средств, при помощи которых один человек своими манипуляциями может вызвать появление эмоций, ощущений или любых других физических и психических эффектов у другого человека, но и той восприимчивости к любой форме манипулирования у испытуемого, на основе которой эти эффекты и производятся». И в какой-то момент он неожиданно объявлял, что некоторые из присутствующих находятся в таком «патетическом» состоянии. Они тут же давали о себе знать, поднимаясь к нему на сцену (возможно, здесь не обошлось без заимствования некоторых трюков «возрожденцев»). Затем он показывал на них стандартный набор приемов эстрадного гипнотизера, хотя, при случае, проводил и легкие операции.

В 1843 году Сандерлэнд издавал в Нью-Йорке подпольный журнал «Магнит». Разнообразие статей, печатавшихся в «Магните», впечатляет: журнал был «посвящен исследованию человеческой физиологии, включая жизненную силу, патетизм, психологию, френопатию, френологию, неврологию, физиогномику и магнетизм». Чуточку задержимся на этом недолго просуществовавшем журнале, поскольку он является типичным представителем периодического издания Европы (или любой другой части света) девятнадцатого века. Во вступительной статье Сандерлэнд сравнивает незаслуженное осуждение Вильяма Гарвея (открывшего циркуляцию крови) и Галилея с тем, что случилось с магнетизмом; подобное сравнение было общим местом всей месмерической литературы того времени. Магнетизм, заявляет Сандерлэнд, представляет собой целостную философию материи и сознания, совершенную в смысле света, который она проливает на деятельность мозга, источник сновидений и всех форм сумасшествия. Автор затем прилагает некоторые усилия для отделения себя от эстрадных магнетизеров и прочих популяризаторов месмеризма на основании того, что предложенная им теория является якобы настоящим научно обоснованным исследованием. Итак, тело покрыто магнитными полюсами, при умелом обращении с ними можно избавиться от болезней, успокоить истерию, вызвать сомнамбулическое состояние и так далее. Безумство — это разупорядочивание полюсов, смерть — их разрушение. Нетрудно понять, в чем заключалась притягательность такого всеобъемлющего подхода.

Оставшееся после вступления место занимают истории излечения тех или иных болезней, а также объяснения законов Вселенной. Среди описываемых случаев есть, например, история слепой от рождения женщины (умеющей, однако, читать по системе Брайля[35]), которая в месмеризованном состоянии обрела способность к чтению обычных книг, а собственные внутренние органы она описывала даже лучше, нежели окружающие предметы. Хотя Сандерлэнд и публиковал статьи подобного рода, он старался избегать сомнительных сведений о ясновидении, предсказаниях будущего и так далее. В целом тон журнала подвижнический, но осторожный. Сандерлэнд сожалеет, например, о существовании толп эстрадных магнетизеров, чьей задачей является исключительно развлечение публики, они, по его мнению, пятнают имя магнетизма, и не удивительно, что страна, сидящая на такой диете, не придает никакого значения медицинскому применению магнетизма. Именно поэтому он ставит своей целью заполнение страниц журнала значительными, с точки зрения медицины, случаями и призывает всех честных людей поддержать магнетизм.

Проявленное Сандерлэндом сочетание энтузиазма с осмотрительностью отнюдь не уникально. Естественно, о деятельности странствующих магнетизеров и прочих псевдо-месмеристов сохранилось очень мало сведений, однако настороженное отношение к их темным делишкам, скорее всего, не случайно. В глазах всех авторов журнала эти проходимцы были опасны тем, что мутили воду. Тогда как Сандерлэнд и ему подобные хотели бы видеть месмеризм в качестве серьезного медицинского подхода, основанного на твердых научных принципах, и их защищающийся тон был призван показать медикам, что они не хотят иметь ничего общего с разношерстной толпой «собратьев по оружию».

Среди людей, придерживавшихся научного взгляда на использование месмеризма, находились и такие, как лейтенант Вильям Стоун из Нью-Йорка, бывший некогда послом США в Нидерландах. Хотя Стоун стал приверженцем месмеризма после посещения представления с участием ясновидящей Лорен Брэкет, частично вылеченной посредством месмеризации доктором Жоржем Капроном из Провиденса от слепоты и немоты (полученной в результате удара по голове), затем он всячески избегал мелодраматических ситуаций, спокойно экспериментируя у себя дома и публикуя тщательные отчеты об обнаруженных феноменах. Другим ответственным исследователем был Дж. К. Митчелл (1798–1858), в 1840-х годах он провел серию серьезных экспериментов по наблюдениям за изменениями температуры тела и частоты пульса объектов и определил, в частности, долю населения, восприимчивую к месмеризации. Он также провел некоторое количество стоматологических операций под гипнотическим наркозом. Ему не удалось найти доказательства реальности паранормальных феноменов и магнетического флюида; в последнем случае потому, что не удалось показать истощения месмерической энергии, которого можно было бы ожидать в случае правильности теории флюидизма. Даже если бы флюид и существовал, Митчелл сомневался в том, что им можно было бы заряжать металлы и другие вещества. По его гипотезе, оператор каким-то образом изменяет некие параметры своей нервной системы, которые, в свою очередь, влияют на нервную систему объекта, опять же неизвестно как. Если не принимать в расчет последнее туманное предположение, то можно считать Митчелла предшественником всех исследователей академического типа, жившим задолго до основания первых психологических факультетов в университетах Америки (1880-е годы).

Тот факт, что как Додс, так и Сандерлэнд начинали свою карьеру в качестве священников (Додс был универсалистом, а Сандерлэнд — методистом), свидетельствует о приверженности американцев к религиозным аспектам животного магнетизма. В то время объекты в состоянии транса часто говорили о возможности покидать пределы собственного тела, странствовать в высших сферах и общаться с ангелами, это, казалось, доказывало существование души, обладающей неизмеримыми силами. Достаточно большое количество людей, изучая месмеризм, заново открыли в себе христианское начало, хотя некоторые, наоборот, уходили от общепризнанных догматов Церкви к чему-то гораздо более неопределенному. Более того, поскольку все болезни (физические, душевные или психические) считались следствием нарушения гармонии человека с невидимой деятельностью Вселенной, месмеризму, как методу лечения, приписывали воздействие на все личностные характеристики человека в целом, то есть наряду с избавлением тела от болезни должны были происходить изменения и в характере. И, наконец, месмеризм претендовал на наукообразность, так что людям, верящим в него, не надо было считать себя впавшими в суеверие. Даже в религиозной области тогда превалировал приземленный стиль изложения.

Подобные идеи распространялись посредством десятков книг по месмеризму, опубликованных в Америке в 1840-х годах.

Как правило, они начинались с обращения к непредвзятости читателя, затем шло краткое изложение работ Месмера, описание исцелений, документальное подтверждение явлений телепатии и ясновидения, и заканчивалось все инструкциями начинающему магнетизеру. Общий настрой таких произведений можно легко почувствовать на одном примере, взятом из книги «Размышления о фактах месмеризма, их причинах и использовании» (1842) знаменитого врача Чарлза Колдвелла.

Никогда еще не было открытия столь простого и ясного, как месмеризм, по поводу которого возникло бы так много неоправданных сомнений и которое так упорно дискредитировалось и отвергалось…

Никогда раньше в области антропологии не делалось открытия настолько интересного и впечатляющего и, одновременно, так точно представляющего возможности человеческой воли, ее власть над окружающим миром и личностью.

Новая Англия оставалась центром исследований месмеризма, однако общества месмеристов процветали и в Цинцинатти, и в Новом Орлеане (кстати, члены этих обществ имели, в основном, французское происхождение и контактировали с единомышленниками во Франции в большей степени, чем с соотечественниками из Новой Англии).

Частично под влиянием книги английского автора Чоунси Тауншенда «Факты месмеризма» (1840, второе издание — 1844), которая стала своего рода библией для американских месмеристов, получила распространение теория существования пяти фаз транса. Глубокий транс считался всего лишь второй фазой (первая — легкий транс). В основном всех исследователей интересовал феномен каталепсии (третья фаза), так называемое «месмерическое сознание» (состояние, в котором объект способен к телепатии и ясновидению, появляющееся, как тогда считали, в результате отделения души от тела), и, наконец, «ясновидческая мудрость», подразумевавшая прямой контакт с магнетическим флюидом, временно наполнявшим разум субъекта собственным всеведением.

Америка быстро приняла хирургию под гипнотическим обезболиванием. И хотя операции выполнялись также в Англии и во Франции, по сведениям из достоверных источников, основная масса их проводилась вдалеке от культурных центров — в Индии (см. следующую главу) и многочисленных маленьких городках Америки. Объясняется это тем, что медицинские каноны, продиктованные академиями, просто не достигали столь отдаленных мест. Подход американцев всегда практичен: если что-то работает — надо использовать, и незачем задумываться о причинах и следствиях.

Для месмеризма в США вообще характерен прагматический подход. Когда месмеризм впервые появился в Европе, он был воспринят преимущественно привилегированными классами. Когда же он проник в Америку, то быстро спустился вниз по социальной лестнице. Это возымело огромные последствия для его дальнейшего развития в Америке. В соответствии с истинно американским девизом «помоги себе сам» распространение среди среднего класса оказалось бы невозможным, не имей месмеризм практической ценности. Лечение, конечно, можно считать практическим применением, однако медицина представляет собой лишь одну составляющую жизни. В результате, магнетизму пришлось предложить целую новую жизненную философию, потому что самосовершенствование в любой форме как раз тогда стало очень модным. Именно поэтому первые лекторы, в том числе и Додс, предпочитали опускать странное выражение «животный магнетизм» и переименовали месмеризм в «науку об уме и его возможностях», тогда как Сандерлэнд остановился, в конце концов, на термине «электропсихология». В Америке месмеризм превратился в способ исследования собственного умственного потенциала и формирования личной философии. Американцев притягивала космологическая сторона новой теории: здоровье — не только телесное, но еще и душевное, и умственное — есть результат приведения себя в гармонию с пронизывающей мир энергией. Месмеристы учили, что месмеризм — это духовный путь решения не только индивидуальных, но и национальных недугов. Месмеризм не заменил собой христианство, а, наоборот, — символизировал его реализацию на земле. Для сотен обыкновенных мужчин и женщин, заинтересованных в собственном просветлении, месмеризм означал не изменение отношения к Богу или судьбе нации, но перевод этого отношения на более крепкое основание.

Френомагнетизм и электробиология

Типично американская изобретательность в 1840-х годах привела к объединению месмеризма с френологией — верой в то, что умственные способности человека неодинаково распределены между разными частями черепа. Считалось, что «френомесмерист» или «френомагнетист» может движениями пальцев направить магнетический флюид в соответствующую часть черепа для вызова нужной формы поведения. Так, например, стимуляция деструктивной области приводила объекта в ярость. И, наоборот, объект зачастую выступал в качестве подопытного кролика, у которого проверяли, какие области мозга отвечают за то или иное моральное качество. Подобный экспериментальный подход вызывал неистовые споры, поскольку разные френомагнетисты получали разные результаты. По всей вероятности, френомагнетизм можно считать истинно американским явлением, чуть позже вернувшимся обратно в Европу.

Френомагнетизм был неотделим от эстрадных выступлений. Ведь нет никакой необходимости стимулировать у кого-то ярость, благожелательность и тому подобное, если рядом нет аудитории, которую нужно восхитить или развеселить. А так как френомагнетисты не могли каждый вечер использовать одного и того же объекта (в этом случае сразу бы встал вопрос о сговоре), то, естественно, им не оставалось ничего другого, как искать добровольцев среди зрителей.

Другим американским новшеством, также тесно связанным со сценой, стала электробиология. Своим возникновением она обязана Додсу, который применял для месмеризации один необычный подход: субъект держал в ладони маленький биметаллический диск и смотрел на него, не отрываясь. Диковинная теория гласила, что электричество, производимое диском, поступает в мозг и накапливается там. Но дело не в теории, а в том, что подобная практика стала настоящим подарком всем эстрадным магнетизерам. Не требовалось ни дорогостоящего оборудования (диск был похож на монету: сердцевина из меди или серебра, сверху — цинковое покрытие), ни какого-то специального умения — публика проделывала всю работу самостоятельно. Так родилось целое поколение «электробиологов», ставших предшественниками современных эстрадных и телевизионных гипнотизеров. Они разъезжали по Соединенным Штатам с полными сумками дисков, предназначенных для раздачи зрителям. Те подвергались месмеризации, а затем в зависимости от таланта каждого конкретного оператора показывали всякие экстраординарные фокусы, причем чем больше их было — тем, разумеется, успешнее проходило шоу. Сохранилось сообщение о визите одного американского электробиолога в Англию.

Доктор Дарлинг продолжает демонстрировать свою власть над ощущениями объекта. Например, он лишает кисть или всю руку испытуемого чувствительности, и в результате она становится невосприимчивой к самой острой боли; он может заставить объекта обжечься о прохладный пенал для ручек и карандашей, или вдруг задрожать от нестерпимого холода, или принять вкус воды за молоко, бренди или любую другую жидкость… Затем наступает черед контроля над памятью. Доктор Дарлинг заставляет объекта забыть свое собственное имя, а также имена других людей или буквы алфавита и так далее. Более того, объект начинает воспринимать окружающие предметы так, как ему указывает Дарлинг: часы становятся табакеркой, стул — собакой, или видеть предмет, которого нет и в помине, например, книгу в пустой руке доктора Дарлинга или птицу, на самом деле отсутствующую в комнате. Иллюзия часто абсолютно совершенная. И еще он способен заставить объекта вообразить себя другим человеком, например, доктором Дарлингом, или отцом Мэтью, или принцем Альбертом, или герцогом Веллингтоном, и сыграть нужный образ на сцене.

В общем, уже знакомая нам развлекательная ерунда, не лишенная, однако, и некоторой важности. Одна анонимная статья в цинциннатском «Журнале Бьюкенена для мужчин» 1849 года выражает сожаление по поводу прекращения практики ручных пассов. Современные месмеристы, жалуется автор, просто приказывают объектам спать. Оглядываясь на прошлое, можно сказать: методы электробиологов оказались ближе всего к тому, что мы теперь называем гипнотизмом, но в те времена некоторые люди полагали, будто магнетисты перестали заботиться о благополучии своих объектов, поскольку разучились питать их тела живительным магнетическим флюидом. Если оставить в стороне технику, то неожиданным следствием тогдашних шоу и, быть может, ожиданий публики явилась разработка множества критериев, с помощью которых и сегодня гипнотизеры тестируют восприимчивость субъектов и определяют, находится ли их клиент в состоянии транса. Конечно, фундамент заложили европейские предшественники, но именно американцы нечаянно ввели в обиход большинство ставших впоследствии академическими терминов. Главным отличием американских магнетизеров от европейских коллег стало понимание того, что все проявляемые феномены вытекают из состояния, в которое впадает испытуемый. В Европе эти явления всегда воспринимались как результат воздействия воли месмериста на объекта, а не как нечто, произведенное самим объектом.

Это была наша первая серьезная встреча с эстрадным гипнозом, и здесь я считаю не лишним упомянуть о замечательном фильме Ингмара Бергмана «Маг», действие которого, правда, происходит в Европе. В нем интеллигентно, местами напряженно, но с иронией описывается кочевая жизнь одного месмериста по имени Воглер и его труппы в 1846 году. Фильм слишком сложен для однозначной трактовки, достаточно сказать только, что зритель остается в недоумении относительно того, шарлатаны они или нет. Хотя их эликсиры, конечно, поддельные, и труппу разыскивает полиция (нигде не говорится, за что), хотя они используют зеркала для создания видимости спиритических явлений, все-таки во время их выступлений обычные трюки, по-видимому, чередуются с настоящими психическими феноменами. И, весьма вероятно, герои фильма вынужденно признают себя обманщиками, чтобы избежать враждебного отношения и травли. В мрачной сцене на чердаке, когда Воглер мстит одному из своих злобных преследователей, невозможно с уверенностью сказать, использует ли он месмеризм по-настоящему с целью вызвать галлюцинации, или все это результат продуманной постановки. Без сомнения, многие странствующие электробиологи и месмеристы в Америке прибегали к такой же комбинации трюкачества и истинного месмеризма.

Слухи и страхи

Прошло не так уж много времени, и в Америке возникли стандартные опасения по поводу месмеризма: он основан на людской доверчивости, а, по сути, является обманом; он ограничивает вашу волю; месмерист способен тайно внедрить в ваш разум приказы о подчинении; оператор может принудить женщину к сожительству и прочему. Автор анонимного памфлета «Признания магнетизера», «исправившийся» (по его собственному утверждению) месмерист, сообщает, что во время контакта с объектами или пациентами женского пола у него нередко возникало искушение, а однажды он убедился — по отношению к нему женщины, участвовавшие в сеансах, испытывали аналогичные чувства. Он, правда, клянется, что ни разу не поддался соблазну, и просто считает своим долгом предупредить людей об опасности.

Мнение образованной части населения в целом можно назвать нейтральным: ни за и ни против. Ральф Уолдо Эмерсон, например, находил мысль быть в чьей-то власти ужасной, однако признавал, что месмеризм способствует пробуждению интереса к скрытым сторонам жизни. Натаниэль Хоторн иногда высказывал идею о том, что месмеризованный объект способен отвечать на вопросы метафизического и космологического порядка, и, следовательно, месмеризм в какой-то степени может помочь людям найти духовное начало своей жизни. При этом в «Доме о семи фронтонах» (1851) он описывает, как гипнотизер подчиняет себе волю объекта, и даже делает вывод о большей привлекательности женщин в качестве объектов гипноза на основании того, что их воля слабее мужской. Хоторн, кстати, внес свой вклад и в увековечение выдумки о возможности пожизненного транса. Когда Мэтью Моуль мстит Пинчеонам за всех Моулей посредством гипнотизирования Алисы Пинчеон, после сеанса девушка просыпается в превосходном физическом состоянии (ничего не помня о происходившем), но всю оставшуюся жизнь она вынуждена будет выполнять прихоти Мэтью и терпеть унижения от него. Рассказывая эту историю, Холгрейв (также являющийся потомком «колдуна Моуля» и обладателем «колдовских» глаз, присущих всем Моулям) настолько вживается в нее, что начинает размахивать руками так, как если бы он сам заколдовывал Алису, — и нечаянно вводит в транс Фебу Пинчеон, свою слушательницу. От морального изнасилования наподобие того, которому подверглась Алиса, Феба спасается только благодаря самообладанию Холгрейва. В жизни Хоторн столкнулся с месмеризмом лишь однажды — в 1841 году его невеста попросила у него разрешения проконсультироваться с врачом-месмеристом по поводу головных болей, но Хоторн не захотел даже слышать об этом: месмеризм считался манипуляцией и насилием над «священной неприкосновенностью личности». Таким образом, хотя Хоторн и презирал месмеризм, как и любую другую форму контроля над личностью, он не мог не восхищаться данным предметом и именно о нем писал в своих произведениях. Возможно, он хотел, чтобы от его воображаемого мира читатели тоже впадали в своего рода транс.

Рассказ Эдгара По «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром» (опубликованный в 1845 году под первоначальным названием «Месмеризм in Articulo Mortis»)[36] спровоцировал серьезные споры по поводу месмеризма. Рассказ базируется на весьма странной идее, будто умирающего можно так напитать магнетическим флюидом, что он до конца не умрет, а останется в некоем подвешенном состоянии. Длиться такое состояние может месяцами, пока месмерист не положит ему конец — «освобожденное» тело при этом мгновенно превратится в кучу гнилой, вонючей слизи. Принимая вымысел за правду, люди всерьез обсуждали возможность такого жуткого применения месмеризма и, разумеется, проклинали месмеристов. Богатое воображение подсказало По сюжеты еще для двух коротких рассказов о месмеризме: «Месмерическое откровение» и «Повесть Скалистых гор». В «Месмерическом откровении» месмеризованный объект оказался способен выступать в роли проводника или медиума и открывать метафизические истины, а «Повесть Скалистых гор» рассказывает о том, как один часто месмеризуемый человек, находясь в состоянии транса, узнает о своей предыдущей инкарнации.

Однако любая реклама — хорошая реклама. Все публично высказанные негативные отзывы и страхи давали месмеристам типа Сандерлэнда возможность «держать руку на пульсе» ситуации. В ответе на «Признания магнетизера», упоминающем его имя, Сандерлэнд подчеркивает эффективность месмеризма при лечении многих заболеваний, от слепоты до пристрастия к кофеину, и указывает на важные открытия в области человеческого разума, по-видимому, характеризующегося скрытой способностью к ясновидению. В ответ на нападки месмеристы утверждали, что их противники сосредоточились на поверхностных стадиях магнетизма, таких, которые достигаются в постановках электробиологов, и игнорируют существование более глубоких состояний, привлекающих к себе основное внимание серьезных исследователей. Но на эти аргументы сведущие люди отвечали, что все «факты», касающиеся паранормальных феноменов, субъективны и недоказуемы, поскольку являются всего лишь переживаниями месмеризованных субъектов.

Ряд художественных произведений, посвященных эстрадному гипнозу в Америке девятнадцатого столетия, демонстрируют противоположные точки зрения на один и тот же предмет. В «Романсе счастливой долины» (1852) Хоторна есть сцена, где Присцилла, в роли «Дамы под вуалью», вступает «в общение с миром духов» и с «Абсолютом». Она находится в каталептическом состоянии, ее воля — всецело под контролем бессовестного профессора Вестервельта. Хоторн, похоже, верил, что во время представлений эстрадных магнетизеров люди погружаются в транс по-настоящему (хотя транс Присциллы и нарушается благодаря любви Холлингсворта; чувство оказывается сильнее магнетизма харизматического, но испорченного Вестервельта). В романе Маргарет Этвуд «Та самая Грейс» (1996) эстрадный гипноз представлен в виде подделки, искусного, но совершенно безобидного мошенничества.

Месмеризм и американские проповедники новых идей

Когда Америку захлестнула первая волна месмеризма, посвященные ему книги подчеркивали как медицинский, так и паранормальный потенциалы данной методики. Однако к 1850 году последним стали интересоваться гораздо больше, чем первым. Материалистические теории уступили место или различным адаптациям традиционных представлений о душе и духе, или сведенборгианству. Скандинавский «пророк» был чрезвычайно популярен в Штатах, считалось, что месмеризм подтверждает реальность видений Сведенборга. В книге «Месмер и Сведенборг», написанной в 1847 г. Джорджем Бушем, говорится о том, что Сведенборг общался с ангелами только ему одному известным способом, а Месмер предложил метод, открывающий доступ в тот же самый мир всем людям без исключения. Буш считал реальностью все так называемые «высшие феномены» месмеризма, от предсказаний будущего до способности видеть ауру, потому что именно такое и должно происходить в духовном мире в соответствии с учением Сведенборга. Таким образом, целью возникновения месмеризма, по мнению Буша, является окончательное и повсеместное принятие сведенборгианства. В общем и целом, каковы бы ни были причины, характерные для культурной истории именно этой нации, но месмеризм предрасположил американцев к мыслям не только о низшем бессознательном, но также и о мистическом сверхсознательном, и несколько потеснил основанное на Писании христианство ради психологических рассуждений о равенстве человека высшим или природным силам.

Можно сказать, что в каком-то смысле виноват в этом опять-таки Пойен. Ведь именно он прямо или косвенно повлиял на формирование мировоззрения многих известных людей, например, доктора Джеймса Стенли Граймса (1807–1903) и Финеаса Паркхерста Квимби (1802–66). В жизни и работе третьего поколения американских проповедников месмеризм уже не играл практически никакой роли, однако он дал исходный толчок и инициировал все последующее движение в данном направлении.

Квимби, задумчивый человек респектабельной внешности, встретился с Пойеном в Белфасте (штат Мэн) в 1836 или 1838 году. Лекция и демонстрация Пойена произвели на Квимби громадное впечатление. Он буквально засыпал лектора вопросами, и тот сказал, что каждый может стать месмеристом, если, конечно, постарается. Именно это Квимби и хотел услышать; он оставил работу часовщика и следовал за Пойеном до тех пор, пока не почувствовал в себе силы к самостоятельным выступлениям. Он нашел собственного сомнамбулу, семнадцатилетнего Люциуса Бекмара, и вскоре стал самым знаменитым месмеристом Америки. К его услугам прибегали все и всюду.

Через некоторое время одна незначительная, на первый взгляд, мелочь привлекла внимание Квимби: чем же являются паранормальные феномены на самом деле — ясновидением или телепатическим контактом с пациентами? Если верно последнее, значит, Люциус лишь определяет то, во что пациенты верят сами, и причина действенности лечения совсем не обязательно связана с эффективностью трав, которые предписывались по результатам сомнамбулического диагноза, скорее, она определяется верой пациента своему врачу. В 1859 году в Портленде (штат Мэн) Квимби, наконец, нашел здание с достаточно большими помещениями, пригодными для приема и консультирования сотен приходящих к нему людей. Он нашел, что посредничество Люциуса в лечении пациентов ему больше не нужно. Достаточно было удобно усадить клиента напротив себя и пристально смотреть на него, пока не наступит состояние транса, а затем с помощью психической силы передать от себя пациенту целительную энергию и подкрепить лечение каким-нибудь травяным средством.

Однако сомнения не уходили, а, скорее наоборот, подтверждались сделанным Квимби открытием. Небогатые пациенты, приходившие к нему за помощью, не могли позволить себе многие из лекарств, которые обычно выписывал Квимби. Тогда он стал рекомендовать им лекарства подешевле, но зато и менее сильные. К своему удивлению он обнаружил следующее: выздоровление, если и наступало, то с той же эффективностью. Так Квимби понял, что все дело в вере пациентов в его целительные способности. Он отказался от лекарств — и от магнетизма — и стал целителем верой. Причем позиция Квимби была довольно радикальной для того времени: он видел причину болезни в дурных убеждениях и неправильной вере. Заболевания, говорил он, суть «расстроенное состояние ума». Искоренение негативных убеждений, по его теории, не только избавляет от текущей болезни, но и сохраняет человека здоровым в дальнейшей жизни; официальная медицина в попытках лечить заболевания принимает следствие за причину. Своей важнейшей задачей Квимби ставил разъяснение пациентам причин и источников болезни и метода исцеления от нее, он больше разговаривал с ними, чем действовал, и этим напоминал, скорее, современного психотерапевта, а не месмериста-молчуна викторианской Британии. Квимби считал, что магнетизм может принести лишь временное облегчение, тогда как правильная жизненная позиция способна вылечить по-настоящему. Как и следующий за ним Куэ, он полагал оптимизм (и стремление к высшим целям) лучшей защитой от любого заболевания.

Граймс был странствующим лектором и демонстратором того же поколения, что и Сандэрленд с Додсом, только меньшего «калибра»[37]. Как-то раз одно из его представлений в Покипси посетил портной Уильям Левингстон. После выступления Граймса он почувствовал в себе непреодолимое желание проверить собственную месмерическую силу и обнаружил, что у него все здорово получается с молодым человеком по имени Эндрю Джексон Дэвис, родившимся в 1826 году в Блуминг Гроув (штат Нью-Йорк) и переехавшим в Покипси незадолго до этого, в 1839 году. Дэвис продемонстрировал необычайные способности к ясновидению, и Левингстон стал ездить с ним по стране. Вдобавок к обычному набору трюков (медицинская диагностика, предсказания будущего) «Провидец из Покипси» прославился за счет, выражаясь современным языком, ченнелинга — видения божественных и вселенских сил и общения с ними. Сам Дэвис вскоре пришел к выводу, что его устами глаголет новое откровение, предназначенное для всего человечества. По мере возрастания собственной славы он оставил Левингстона и перебрался в Нью-Йорк, чтобы распространение откровения происходило более эффективно. Там он нашел нового магнетизера, доктора Лиона, и секретаря, его преподобие Фишбо. Через некоторое время самовхождение в транс стало казаться ему более предпочтительным по сравнению с трансом, наводимым кем-то извне. По крайней мере, именно так он надиктовал обширную и малосодержательную книгу объемом восемьсот страниц о науке, любви, религии и духовном мире, получившую название «Принципы природы, ее божественные откровения и обращение к человечеству». «Несомненно, малокровие, которым отмечено детство бедного Эндрю Джексона, сказалось и на его духовной жизни. Мало найдется предсказателей со столь ограниченным и близоруким видением вещей небесных. Он практически целиком лишен страстей, как человеческих, так и божественных. Идеалом поведения для него является выхолощенный стоицизм, высшей добродетелью — безликая благотворительность, Богом — растущее бельмо». Однако при всех этих недостатках книга имела невероятный успех и переиздавалась тридцать пять раз за тридцать лет с момента выхода в свет первого издания (1847). На всех портретах того времени Дэвис изображался с лучащимися от интеллекта и энтузиазма глазами, а его обаяние помогало убеждать тысячи людей в истинности пришедших к нему видений.

Ученики и последователи Квимби

Эндрю Джексон Дэвис стал первым настоящим американским проповедником. За ним последовали многие другие, например, Томас Лейк Гаррис (1823–1906). После Дэвиса уже больше никто не придавал значения практическому использованию месмеризма. Благодаря месмеризму Дэвис обнаружил в себе ясновидческие способности, что дало толчок его будущей карьере, тогда как в случае Гарриса роль месмеризма свелась к подготовке аудитории к восприятию его посланий. История месмеризма в Соединенных Штатах имеет одну отличительную черту: в Европе месмеризованные субъекты, выступавшие в роли провидцев, считались не более чем посредниками между людьми и высшим разумом. В Америке же некоторые из них, такие, как Дэвис и Гаррис, утвердили за собой религиозный статус пророков, распространителей нового учения.

Бесспорно, самым знаменитым из американских «пророков» была Мэри Бейкер Эдди, основательница Церкви Христианской науки. Месмеризм, несомненно, сказался на ее деятельности. Во-первых, хотя она это позже и отрицала (как и многие вещи, относящиеся к ее детству), Эдди была ученицей Квимби, который фактически и придумал название «Христианская наука» вместе с руководящими принципами. Ее жизнь была постоянно связана с мужчинами (часто более молодыми, чем она), причем все отношения заканчивались одинаково — с каждым из них она расставалась и каждого обвиняла в непорядочности. Например, после основания Церкви она доверила некоему Ричарду Кеннеди проведение исцелений, а себе оставила лекции. Кеннеди позже подал на нее в суд за нечестное распределение денег и неправильную оплату собственного труда и выиграл дело вместе с пожизненной ненавистью бывшей партнерши. Страстное негодование по поводу обвинений в заимствовании кое-каких идей Квимби, чьи произведения, вне всякого сомнения, послужили основой для ее книги «Наука и здоровье» (1875), — всего лишь один из примеров типичного для нее поведения в отношении противоположного пола. Во-вторых, позднее, в, скажем так, параноидальный период жизни, Эдди прониклась убеждением, будто ее болезни (как и все, что не по ней) вызваны силой, которую она называла «зловредный животный магнетизм» (или «красный дракон»). Дракона на нее натравили, разумеется, враги. Вера в действенность магнетизма тут налицо. (И сегодня адепты Христианской науки упорно продолжают называть гипнотизм «животным магнетизмом», кстати, они в числе первых осудили гипнотизм как безусловное зло.) Для отведения зловредного магнетизма в своем особняке в Бруклине она держала команду постоянно меняющихся студентов, попутно они еще и присматривали за хозяйством. Однако враги оказались сильнее (или студенты не слишком добросовестно выполняли основную функцию) — Эдди пришлось участвовать в серии судебных процессов, затеянных бывшими пациентами, обвинявшими ее в том, что она слишком зарядила их. В-третьих, так же как и вера Квимби в силы позитивного мышления, некоторые методики приверженцев Церкви Христианской науки откровенно напоминают самогипноз.

Мэри Бейкер Эдди (урожденная Мэри А. Морз Бейкер) родилась в июле 1821 года в бедной семье фермера из Нью-Гемпшира и стала младшей из шести его детей. Она вышла замуж за каменщика Джорджа Вашингтона Гловера и переехала в Южную Каролину, где муж умер. Двадцатитрехлетняя Мэри Гловер отдала своего сына на воспитание соседям (с ним она не увидится в течение следующих двадцати трех лет) и через некоторое время вышла замуж за Даниэля Пэттерсона, дантиста, переезжавшего с места на место. Однако и этот брак не длился долго. В 1862 году, страдая от болей в пояснице, она обратилась к Квимби и вылечилась. Квимби, как мы видели, был больше заинтересован не в лечении, а в образовании своих пациентов, и вскоре Мэри Пэттерсон запомнила все, чему пытался научить ее великий человек. В 1866 году в результате падения боль вернулась, но она вылечила себя сама и решила основать Церковь Христианской науки. Первоначально все задумывалось как курс обучения людей самоисцелению без применения лекарств, электричества и прочего.

Принципы Церкви заключены в следующей цитате из «Науки и здоровья», и читатель, надеюсь, моментально заметит сходство с учением Квимби: «Вы говорите, нарыв болит; но это невозможно по той причине, что материя без разума не может болеть. Нарыв есть проявление веры в боль через воспаление и опухоль; именно ее (веру) вы и называете нарывом». В 1870 году она переехала в Линн (штат Массачусетс) и начала практиковать. В 1877 году она вышла замуж за Аза Гилберта Эдди, который умер в 1882 году. Сама Эдди дожила до 1910 года, и к этому времени в одних только Соединенных Штатах насчитывалось уже около девяносто тысяч последователей Церкви Христианской науки. В самые последние годы жизни у нее появилась иллюзия относительно собственной божественности, и в 1938 году правление директоров Церкви Христианской науки подтвердило, что она представляла собой идею Бога, воплотившуюся в образе женщины. Верование в «почти божественность» Мэри Бейкер Эдди отражено в ряде практик адептов Христианской науки, например, самолечение путем концентрации на ее учении, являющемся носителем позитивной целительной веры.

Течение Христианских ученых до сих пор процветает, но в конце девятнадцатого века Мэри Бейкер Эдди была известна не более чем другие два ученика Квимби, Юлиус и Аннета Дресснер, основатели «Новой мысли». В отличие от Церкви Христианской науки, рассматривающей сочинения Мэри Бейкер Эдди в качестве последнего и окончательного откровения, Дресснеры всегда подчеркивали, что раскрытие духовных истин будет продолжаться и дальше. Там, где ученые Церкви настаивают на отрицании (болезни не существует, необходима бдительность в отношении зловредного животного магнетизма), «Новая мысль» утверждает — я здоров, я совершенен и так далее. «Новая мысль» также проявила гибкость и в вопросе сотрудничества с врачами. Но какова бы ни была разница, всех целителей подобного рода объединяет вера во власть разума над материей, и эта идея, несомненно, зародилась внутри месмеризма.

Некогда «Новая мысль» была массовым движением, наиболее известными последователями которого являлись Уоррен Фелт Эванс, Генри Вуд и Ральф Уолдо Трайн. Книга Трайна «В гармонии с бесконечностью», опубликованная в 1897 году, была распродана в количестве полутора миллионов экземпляров. Он учил, что несчастье, болезнь и прочее происходят от потери контакта нашего существования с Богом. В действительности, мы составляем с Богом одно целое, однако мы не всегда способны понять это. Повтор позитивных утверждений, визуализация, молитва, музыка, дыхательные упражнения могут помочь восстановить утраченный контакт. Первоначально все «духовные» врачеватели использовали наложение рук, однако к концу века страх перед манипуляциями и контролем над личностью со стороны таких типов, как Свенгали, усилился, и постепенно вера во власть разума все больше превращалась в религию печатного слова. Духовное врачевание подразумевало не только лечение, но и изменение общего стиля жизни: мы являемся продуктом наших желаний, поэтому все, что надо делать, это возжелать чего-то достаточно сильно, и желание сбудется, особенно если вы ведете добропорядочную христианскую жизнь. Отношение целителей данного типа к месмеризму не было враждебным, скорее, безразличным. Эванс, например, утверждал, что раз люди помогают себе сами, то необходимость в магнетизерах отпадает, за исключением тех случаев, когда кто-то не может расслабиться и привести рассудок в спокойное состояние самостоятельно.

Наряду с Церковью Христианской науки и «Новой мыслью» в последней четверти девятнадцатого столетия в Соединенных Штатах действовали и другие общества. Организация «Еврейская наука», основанная ребе Морисом Лихтенштейном, среди прочего учила методу вхождения через гипнотическое состояние в «сверхсознательное состояние». «Божественная наука» придерживалась мнения, что болезнь создается самим человеком, а не Богом. Было и «Научное христианство» (не путать с Христианской наукой), где для усиления эффекта лечения использовали Священное Писание, а не произведения Мэри Бейкер Эдди. Преподобный Генри Блаувельт из Бунтона (штат Нью-Джерси) основал движение «Назарет», его члены проводили целительные службы в церквах; в рамках англиканской церкви сформировалось движение «Эммануил». Популярность всех этих обществ и лечения верой вообще объяснялась недовольством деятельностью официальных врачей: они не выказывали симпатии по отношению к своим пациентам и к тому же сообщали им, как правило, негативную информацию. Отмечу, что лечение верой действительно не лишено некоторых достоинств: оно хорошо зарекомендовало себя в борьбе с неврозами, вредными привычками и способствовало общему улучшению морали.

Хотя большинство из вышеперечисленных обществ можно назвать прямыми потомками месмеризма, они весьма мало или вообще им не пользовались, единственными, кто обратился, если так можно выразиться, к первоисточнику, были участники движения «Эммануил». Основанное в Церкви Эммануила (Бостон) в 1906 году священниками Элвудом Уорчестером и Самуэлем Мак-Комбом данное общество использовало в медицинских целях гипноз, подкрепленный чтениями Священного Писания, молитвами и поучениями общего порядка, и добилось большого успеха в лечении неорганических болезней. Уорчестер изучал психологию в Германии и Франции и был последователем Нансийской школы гипнотизма (подробнее об этом в седьмой главе). Он мягко касался лба и висков пациента, давая тому возможность расслабиться, а затем с помощью фиксации внимания на стеклянном шаре вводил его в глубокий транс. Как только пациент погружался в состояние транса, Уорчестер постепенно переключал его мысли с повседневной реальности на замечательный мир оптимизма. При этом он руководствовался следующим принципом: 1) подсознание доступно внушению и воздействию со стороны морали, более того, оно изначально настроено на лучшее; 2) гипноз приводит к возврату подсознания в неиспорченное исходное состояние, и в результате человек приспосабливается жить в согласии с подсознательно заложенными этическими нормами, полезными для здоровья. Движение быстро распространялось, и вскоре у двоих священников набралось больше пациентов, чем они способны были обслужить. Однако медицинская общественность сочла метод лечения «Эммануил» наивным, ненадежным и потенциально опасным, а религиозные организации всех мастей — дьявольским, и движение приобрело дурную славу. Главным образом, подобные обвинения были порождены невежеством, и хотя Фрейд показал, что подсознание далеко не так чисто и прекрасно, как предполагали Уорчестер с коллегами, их можно обвинить разве что только в наивности, но отнюдь не в связи с дьяволом.

Спиритизм и закат популярного месмеризма

Началу распространения спиритизма в США положил случай с сестрами Фокс (1848), и за шесть лет спиритизм со сверхъестественной быстротой завоевал Штаты и перекинулся на Европу. А все началось с того, что в доме, расположенном в Хайдсвилле (штат Нью-Йорк), куда недавно въехал Джон Фокс со своей женой и двумя дочерьми-подростками, появились загадочные постукивания. Скоро в их ритме удалось различить своего рода зашифрованный язык. Первоначально предположили, что таким образом с новыми жильцами общается дух человека, некогда убитого в этом доме и похороненного в подвале, однако в ходе тщательных раскопок никакого тела в основании дома найдено не было[38]. И, более того, постукивания преследовали Фоксов повсюду, сосредотачиваясь, главным образом, на дочерях. Тогда родители приняли решение разделить девочек и послали пятнадцатилетнюю Мэгги к старшему брату Дэвиду в Оубурн, а двенадцатилетнюю Кэт — к старшей сестре Лии в Рочестер. Но вслед за девочками «переехали» и постукивания, вскоре ситуация особенно усугубилась в доме Лии: в комнатах, где находилась Кэт, предметы начинали летать по воздуху, гребешки перемещались сами по себе с головы одной дамы на голову другой, столы и стулья шатались и опрокидывались.

Все, знавшие про этот случай, прониклись уверенностью в том, что некие духи жаждут пообщаться с нашим миром и таким необычным образом сигнализируют о своем желании. Друзья Фоксов в Рочестере разработали систему «спиритической телеграфии»: кто-то произносит буквы по алфавиту, дух стучит по столу, когда слышится нужная буква, — так составляются слова. Самое первое расшифрованное послание произвело впечатление на несколько последующих поколений спиритистов: «Все мы — ваши друзья и родственники». Оказывается, можно общаться с дорогими сердцу умершими! Фоксы начали разъезжать с этим шоу по городам и весям, и вскоре обрели многочисленных имитаторов по обе стороны Атлантики. К 1870 году в одной только Америке насчитывалось одиннадцать миллионов спиритистов-самоучек.

Через некоторое время стало понятно, что существуют люди («медиумы»), способные заставить духов проявить себя и пообщаться с живущими. Некоторые энтузиасты пытались применять месмеризм для выявления медиумов, поскольку полагали, что он способствует раскрытию необходимых для этого дремлющих способностей человека. Однако волна увлечения спиритизмом погребла под собой месмеризм, и к середине 1850-х годов им в Соединенных Штатах уже практически никто не занимался. И дело не в том, что одним своим появлением спиритизм подписал смертный приговор месмеризму, просто он занял его место, так сказать, вытеснил месмеризм из сердец и умов обывателей. Одновременно с этим развитие науки, как в Штатах, так и за границей, вбивало последние гвозди в гроб месмеризма. Так, Ли Рой Сандерлэнд в Штатах и Джеймс Брейд в Великобритании пришли к сходным негативным выводам о магнетизме, обнаружив, что месмерические пассы и любые приспособления для передачи магнетического флюида имеют гораздо меньшее значение, чем внушаемость субъекта и воля оператора. Благодаря «Новой Мысли», оживлению в среде классических христианских церквей и открытию психологических отделений в университетах, присвоивших себе исключительное право на исследование сознания и разума, месмеризм окончательно отошел на задний план. Лишь очень немногие, например, Вильям Джеймс, открыто признавали важность месмеризма как предшественника современной психологии, большинство же новых исследователей слишком беспокоились о собственной репутации и не считали нужным уделить ему хоть капельку своего драгоценного внимания.

Наконец, последним фактором в забвении месмеризма стало открытие анестезирующих свойств эфира в 1846 году. Дж. В. К. Смит в статье, написанной для «Бостонского журнала медицины и хирургии» в 1847 году, празднует изгнание месмеризма и подробно и живо описывает, как в Соединенных Штатах проводилось месмерическое лечение во времена расцвета месмеризма:

До открытия новых свойств эфира страна кишела странствующими месмеристами, которые выступали в каждом городе и каждой деревушке Новой Англии и пытались уверить нас в своем всемогуществе. В результате любой джентльмен, дерзнувший усомниться в честности этих бродяг, становился крайне непопулярным среди вульгарной черни. Предметом величайшей гордости магнетизеров было то, что они посредством странных манипуляций или активного умственного вмешательства могли создавать ситуации, когда тело не чувствует боли. Полчища глупых девиц позволяли при большом скоплении народа колоть себя иголками, крушить пальцы ног, вырывать зубы и прикидывались при этом находящимися в бессознательном состоянии. Однако, в конце концов, хвастуны и шарлатаны исчезли. Чем, интересно, объясняют сей факт все эти говорливые мужчины и женщины, которые столь пламенно пропагандировали чудеса месмеризма всего лишь год назад? Правда, в нашем городе (Бостоне) еще можно найти кое-какие пережитки прошлого на вывесках и объявлениях вроде: «здесь проводится месмерическое обследование», «все виды заболеваний изучаются опытным ясновидящим» и тому подобное. Они заставляют усомниться в разумности нашего времени, позорят наш город, являются унизительным свидетельством невежества, которое принимается за мудрость.

Так заканчивается история месмеризма в Соединенных Штатах. После короткого периода расцвета (начало 1830-х — поездки Пойена по стране — ранние 1850-е) он предается практически полному забвению.

«МЕСМЕРОМАНИЯ» В ВЕЛИКОБРИТАНИИ

Обстоятельства жизни Франца Антона Месмера в 1790-х годах окутаны мглой неизвестности, и неудивительно, что лишь спустя годы начали просачиваться самые невероятные слухи об этом. Так, утверждают, что будто бы он провел какое-то время в Англии, но я уверен, что это чепуха — нет совершенно никаких подтверждающих свидетельств. Первым месмеристом, о котором достоверно известно, что он практиковал в Англии, был Джон Белл. Он освоил это искусство в Париже и выступал с лекциями в середине 1780-х в Лондоне и провинции. Затем в 1787 или 1788 году один из учеников д’Эслона по имени доктор Дж. Б. де Менодук прибыл из Франции и начал давать уроки за невероятно высокую цену: двадцать пять гиней за курс из пятнадцати лекций. Ранее де Менодук жил в Ирландии и изучал медицину в Лондоне.

Так или иначе, благодаря лекциям или переводам французских памфлетов, месмеризм стал известен в Великобритании еще до начала девятнадцатого столетия, однако не возбудил большого интереса. Все упоминания о месмеризме в то время встречались насмешками и похвалой здравомыслию англичан, не ставших в отличие от их континентальных соседей легкой добычей такого глупого увлечения. Памфлет «Простое и рациональное изложение сущности и действия животного магнетизма в письмах» Джона Пирсона в 1790 году дает представление о том тоне, в каком чаще всего обсуждалась эта тема. Автор выдумал политика, который использует месмеризм, чтобы усыпить оппонента «красноречием пальцев» и ввергнуть его в месмерический криз. Если же обе партии смогут воспользоваться подобными приемами, то парламент «будет представлять собой весьма живописную картину из храпящих или извивающихся в конвульсиях заседателей». Опровержение перкинизма (рассмотрен в предыдущей главе) доктором Хэйгартом также подмочило репутацию идей Месмера. Но вряд ли у кого из англичан возникало желание поддерживать свою страну осушением идейных источников Франции времен революции. К тому времени практика месмеризма окончательно вымерла, если не считать очень редких и изолированных всплесков интереса, но по-настоящему возродилась где-то около 1835 года. Это произошло во многом благодаря работе Дж. К. Колхоуна, который перевел на английский благосклонный отчет Парижской комиссии и написал свои собственные книги, основываясь на информации, почерпнутой в Германии. Эти книги посеяли семена будущего интереса и были первыми в потоке брошюр и книг конца 1830-х и 1840-х годов. Наиболее известной и широко распространенной из них стала книга преподобного Чоунси Хеа Тауншенда (1798–1868) «Достоверное в месмеризме». И хотя Тауншенд был другом Чарльза Диккенса и других влиятельных представителей общества, скорей всего именно благодаря своей ясности книга снискала себе большую популярность, как в стране, так и за границей. Конечно, влиятельность преподобного Чоунси способствовала этому, так же как и неугасаемый интерес к предмету; месмеризм снова оказался на устах ученой публики Великобритании на протяжении большей части последующих двух десятилетий. Взгляните только на некоторых светил викторианской эпохи (я беру только те имена, которые еще не забыты сегодня), которые либо увлекались, либо экспериментировали с месмеризмом, либо, по крайней мере, удостоили его комментариями: Чарльз Диккенс, Гарриет Мартино, Уилки Коллинз, Джордж Элиот, Шарлотта Бронте и Элизабет Гэскелл — в мире литературы; Чарльз Дарвин, Майкл Фарадей и Альфред Рассел Уоллес — в мире науки; Сэмюэль Вильберфорс, епископ Оксфордский, Ричард Уейтли, епископ Дублинский и Уильям Глэдстоун — в политике.

Месмерические актеры и их значение

Но не только печатное слово распространяло проповедь о месмеризме в викторианской Великобритании. Эти книги и дискуссии, которые они вызывали, в основном были забавой высших классов с их салонами и студиями. Более важным проводником идей месмеризма в массы стали театральные представления — «маленькая армия месмерических актеров, чьи выступления наглядно распространяли эти идеи среди гораздо более широкой публики, чем та, которую можно охватить публикациями». Значение этих «перформансов» должно быть более понятным, если представить себе популярность общедоступных демонстраций и лекций по научным предметам в то время; лучшие лекторы путешествовали из города в город, как греческие софисты в пятом веке, и люди восторженно приветствовали их прибытие. К тому же помогала и тонко продуманная реклама. Месмерические концерты часто объявлялись абсолютно приличествующими нравственности, — чтобы предупредить, а иногда нарочно возбудить мысль, что упражнения мужчины-месмериста, который испытывает свою волю на молодой женщине, — это весьма озорное занятие. Популярности этих странствующих лекторов в Англии способствовала традиция бродячих скоморохов, продавцов панацеи, которые развлекали жителей продажами безделушек и лекарств собственного изобретения.

Особенно популярной темой была френология. Пик интереса к френологии пришелся на 1820-е и 1830-е годы: он и проложил дорогу месмеризму, поскольку оба предмета, по-видимому, дополняли друг друга. Заявления месмеристов относительно силы человеческого ума и воли казались правдоподобными в свете открытий френологии — то и другое идеально подходило для публичных представлений: демонстраторы френологии могли «читать по голове», тогда как магнетизеры могли погрузить кого-нибудь в транс. Френо-месмеризм, импортированный из Америки и представляющий собой комбинацию френологии и месмеризма, пользовался особым успехом зрителей. Френологи полагали, что различные умственные способности и черты темперамента локализованы в различных участках мозга. Погрузив человека в транс, месмерист указывал некий участок на черепе, отвечающий, скажем, за благочестие, или дотрагивался до него, и — вот так чудо! — человек начинал молиться! Искусный френолог играл на черепе, как на органе. Сей предмет принимался с большой серьезностью и считался более научным, чем месмеризм. Высказывалась идея, что пиявок следовало бы сажать на те участки черепа преступника, которые отвечают за кражу и обман, чтобы они высасывали криминальные наклонности. У френо-месмеризма были и более существенные обоснования, и можно догадаться, что многие лекторы становились очень серьезными в тот момент, когда распространялись о безмерной благости мирового магнитного поля, что становилось известным под названием «Новая наука».

Француз Шарль де Лафонтен (1803–1888) был одним из первых магнетических демонстраторов. «Паршивая овца из стада» благородной французской фамилии, де Лафонтен хотел стать актером еще до того, как открыл, что обладает магнетическими способностями. Специализируясь на демонстрации гипнотической анестезии и глухоты, он собирал в Лондоне большую аудиторию (правда, чем дальше на север, тем меньше энтузиазма), когда совершал туры в 1841 и 1842 годах с французским мальчиком, служившим ему объектом. Его эксцентричная внешность — он был одет в черное, имел длинную густую бороду и пронизывающий взгляд, — и театральные тесты, которые он применял, чтобы проверить у мальчика нечувствительность к боли, гарантировали ему восторженный прием публики, несмотря на его слабое владение английским языком. Очарованные способностью объекта не обращать внимание на боль, когда ему прокалывали ладонь булавкой, и не слышать выстрела из пистолета над его ухом, зрители затем подготавливались к более таинственным явлениям — к ясновидению и лекциям о взаимодействии между умом и телом, между оператором и месмеризованным объектом. Однажды один черствый сухарь из публики, убежденный, что все это сплошной обман, поднялся и, испытывая анестезию мальчика, вонзил ему в бедро скальпель — и не услышал никакого крика, которого он так ожидал!

Однако чаще всего лекторами были свои англичане, которые ездили по стране; многие достигали славы даже в родном городе и во всей стране. Тимоти Холл (1812–1885), ткач из Ноттингема, который объездил все главные города между Нортгемптоном и Эдинбургом, собирал аудиторию до трех тысяч человек. За несколько пенни каждый мог получить и обучение, и развлечение, — будь то господа или простые люди. В числе прославленных имен, теперь уже забытых, — Г. Брукс, совершивший в 1843 году тур в южные страны, и У. Дж. Вернон, который выступал с лекцией в Гринвичском литературном институте, собрав тысячу человек, а затем устраивавший представления на улицах в 1843 и 1844 годах. В его труппу входили врач и двое детей, служившие объектами. Доктор Оуэнс рассказывал об истории и теории месмеризма, а сам Вернон месмеризовал детей, демонстрируя их способности. Двенадцатилетняя девочка поднимала мужчину, весившего двести фунтов, и читала с завязанными глазами; мальчик играл в карты с повязкой на глазах. Вернон возбуждал споры и поощрял их. Как и у других странствующих лекторов, некоторые из его представлений проходили в форме дискуссии с голосованием в конце. Немало актеров-месмеристов использовали выступления для рекламы своих способностей, чтобы привлекать богатых пациентов. Месмерические представления 1840-х и 1850-х годов не ограничивались театральными подмостками, но происходили также и в приемных практикующих врачей, и в великосветских салонах, где велись беседы на месмерические темы. Однако в конце 1840-х лекции почти полностью уступили место представлениям, дискуссии — театральным фокусам с налетом эзотеризма.

Цена билетов на подобные представления делала их доступными для широких слоев менее обеспеченного населения. Они проводились в помещениях для митингов и клубах для рабочего класса, в кафе и залах обществ трезвости. Несомненно, причина их привлекательность отчасти заключалась в социальном подтексте. Поскольку модель магнетизма содержала неравенство воли (оператор навязывал свою волю объекту), то оставалось сделать всего один шаг, — и многие делали, — чтобы провозгласить моральное и интеллектуальное превосходство оператора над испытуемыми. В 1830-х годах это убеждение подкреплялось тем, что объекты занимали, как правило, низшее социальное положение, чем среднестатистический оператор. Однако, начиная с 1840-х годов, для многих в обществе стало ясно, что будь у них возможность, они могли бы месмеризовать местного герцога или герцогиню. Что же станет с традиционной сословной иерархией, если воля рабочего по металлу может оказаться сильнее, чем у дворян?

Забавный случай произошел с Джейн, женой известного шотландского интеллектуала Томаса Карлиля (1795–1881). Славившаяся своей интеллигентностью и остроумием, Джейн все же была подвержена элементарным предрассудкам. Как-то раз Карлили, долгое время проживавшие в Лондоне, пришли в гости посмотреть на работу месмериста, о котором Джейн позже писала своему дяде, что он не выговаривал «h» и обнаруживал низость своей натуры, тем, что имел звероподобные глаза. Он подчеркнуто заявлял в присутствии слушателей из высшего класса, что месмерическое воздействие состоит в его моральном и умственном превосходстве. Джейн клюнула на приманку и бросила вызов — пусть месмеризует ее! Он взял ее за руку и принялся за работу.

Я вызывающе смотрела ему в лицо, как если бы хотела сказать: вы должны сначала научиться произносить «h», сэр, прежде чем пытаться произвести воздействие на такую женщину, как я! И пока подобные мысли проносились у меня через голову, будто вспышка пронзила меня с головы до пят. Она была в точности такая, какую я испытала при прикосновении к гальваническому шару, только совершенно не такая острая. Я сохранила присутствие духа, чтобы продолжать смотреть ему в лицо, как если бы ничего не почувствовала, и в это время он отбросил прочь мою руку.

Кто же выиграл состязание? Я бы сказал, победила «дружба». А другая великосветская дама, леди Элизабет Истлейк, вторя Джейн Карлиль, сказала, что «месмеризм защищается беспринципными женщинами и пропагандируется мужчинами, которые не выговаривают «h».

Историк Роджер Кутер связывал месмеризм с одним из важных в то время умонастроений: «То, что месмеризм в девятнадцатом веке был воспринят в Британии как средство против идеологии и эпистемологии[39] правящей элиты, иллюстрируется как нельзя лучше тем, что месмеризм приняли социалисты-оуэниты[40] в начале 1840-х, когда они соединились с френо-месмеристами». Они моментально признали гуманистические возможности месмеризма и осознали, что останься он в руках медицинской профессуры, эти возможности будут потеряны. В последующие годы люди из рабочего класса стекались в оуэновские лектории, чтобы стать свидетелями существования месмеризма. Оуэнизм как идея исчез в середине 1840-х годов, однако еще пару лет он оставался одним из главных инструментов в становлении и популяризации месмеризма в Британии. Оуэниты верили, что доступ к образованию позволит рабочему классу утвердить свои достоинство и независимость, и искали нечто, что не попало еще в руки буржуазии. Месмеризм полностью соответствовал этим требованиям. Во-первых, он был демократичным — он не нуждался в предварительной адаптации, чтобы быть представленным низшим классам, — и он оказался доступным для того, чтобы любой человек мог с ним экспериментировать. Способности (не слишком дорогое оборудование), вот и все, что требовалось, чтобы рабочие люди, типа Спенсера Холла, смогли стать профессионалами. Во-вторых, оуэниты верили, что характер человека определяется социальными условиями, а месмеризм, казалось, поддерживал эту идею, так как в месмерическом состоянии индивид не мог действовать иначе как по внушению оператора. В-третьих, месмеризм содержал неиерархическую спиритуальную доктрину.

Месмеристы часто ставили себя на сторону протестантов и нонконформистов против католиков, которые держались осмотрительнее по отношению к прогрессу науки. И месмеристы агитировали также и за другие реформы на страницах «Zoist», наиболее влиятельного английского журнала, посвященного месмеризму: они выступали против экспериментов над животными, против смертной казни, поддерживали реформы в образовании, в здравоохранении, в решении проблем трущоб и тюремного содержания. Их реформаторский пыл иногда был направлен против профессионализма вообще (в первую очередь, конечно, имелись в виду враги в медицине). Спенсер Холл писал, например, в первом выпуске журнала «Френо-магнит», основанном в 1843 году, что отвергнутый предубеждениями и снобизмом профессионалов месмеризм появился там, «где его меньше всего ждали — среди простонародья, среди тех, у кого единственным условием получать и передавать знание были врожденные способности, которые при содействии самой Природы давали им возможность достигать цели». На месмеризм иногда смотрели, как на вторжение рабочего класса в священные залы медицины, вход в которые был разрешен лишь тем, кто имел деньги, чтобы платить за образование.

Но самый большой реформаторский импульс пришел со стороны образованных высших классов и, таким образом, имел несколько патерналистский характер. Эллиотсон, верховный адвокат месмеризма в Британии, сам критиковал Спенсера Холла за отсутствие трезвости, необходимой для настоящего поборника Новой науки. Другие же, как лорд Морпет и лорд Эдар, в иерархии социального устройства видели божественное право. Как многие викторианские реформаторы, они нацелились на низшие классы. Вынашиваемые схемы были, например, такими: чтобы добиться сокращения разводов и семейного насилия, необходимо разрешать жениться только тем парам, кто френологически подходит друг другу. Они филантропически распространяли месмерическое знание, как другие распространяли трактаты по трезвости. Примечательно, однако (если не считать изгоев типа Холла), как месмеризм соответствовал социальным ожиданиями девятнадцатого века: землевладельцы во Франции гипнотизируют своих работников, мужчины гипнотизируют женщин, образованные гипнотизируют необразованных. Лорд Эдар стал президентом Бристольского института месмеризма, в то время как лорд Морпет распространил свою власть даже дальше, чем Кэстл Говард, когда был выбран в правление Лондонского месмерического госпиталя (работавшего с 1849 до конца 1860-х) вместе с двумя убежденными месмеристами, У. Дж. Верноном и Теодизиусом Пурландом. Хотя сейчас легко смеяться над такой благочестивой месмерической филантропией, однако над этим смеялись и в то время, — «Журнал Северной Англии» остроумно заметил, что лендлорды могли бы накормить бедных, войдя с ними в состояние месмерического контакта, так, чтобы, когда лендлорды ели, бедняки чувствовали бы вкус пищи! Другими словами, в социальном контексте реформаторский вызов месмеризма не был достаточно сильным, чтобы преодолеть обычные викторианские предубеждения и предрассудки. Цепочка добрых побуждений вела только вниз, как в популярной песенке 1840 года:

Сон месмерический теперь

Френологисты навлекают:

Берут простых мальчишек и

Господ почтенных развлекают.

А с богачами нелегко —

Как будто не внушаемы —

Месмеризуют бедняков,

Потешить уважаемых.

Но даже месмеристы, многие из которых ощущали себя радикалами, возвещавшими новую эру мира и благоденствия на земле, не посягали на status quo викторианской морали. И в других отношениях реформаторские возможности месмеризма также оказались слишком туманными, чтобы укорениться. В терапии, например, месмеризм фактически только затруднял реформу. Использование стетоскопа и метода перкуссии позволяло викторианским врачам непосредственно исследовать организм пациента, — правда, если только можно было уговорить снять одежду, ибо нарушать пристойность претило очень многим. Месмеризм с его внутренним видением и ясновидческим диагнозом был в этом отношении безопаснее и скромнее. Также и феминистки разделились. Мэри Волстоункрэфт назвала магнетизеров в 1792 году «притаившимися пиявками», которые используют сверхприродные силы, чтобы эксплуатировать доверчивость ничего не подозревающих женщин. Однако Гэрриет Мартино и Мэри Гроув Николз защищали месмеризм как способ женщины отстаивать право на свое собственное тело.

Опасения в отношении роста распущенности

Итак, неравенство, свойственное социальной жизни викторианской эпохи, осталось не затронутым месмеризмом. Мужчины главенствовали над женщинами и детьми, высшие классы над низшими; это превосходство подтверждалось демонстрацией силы воли, а воля — это главнейший инструмент магнетизера. «Оказывая влияние, оператор может часто подавлять волю объекта; объект выполнит все, что магнетизер ни пожелает… Это выглядит, как если бы были два человеческих организма, но действовала бы только одна воля, во время, пока объект находится под воздействием». Поскольку такие предположения способе действия месмеризма вполне обычны для девятнадцатого века, то сомнения в моральности этого предприятия быстро перебрались с континента в Великобританию. Может ли один человек одержать победу над волей другого? Может ли он принудить к совершению сексуальных действий сопротивляющуюся женщину? В одном месте блестящего романа Питера Кэрея «Джек Мэгтс», который был опубликован в 1837 году, любовница гипнотизера чувствует возбуждение, когда тот контролирует одного опасного субъекта, как если бы такое подавление было само по себе сексуальным. Возьмем всего лишь один из многих примеров того времени: писательница Элизабет Гэскелл не имела отношения к месмеризму, но, конечно, знала, что говорят о нем люди, знала о возможном сексуальном воздействии, которое беспокоило ее и отвратило от дальнейшего исследования.

Оператор воздействует своей волей; потому что он сильный и здоровый; он передает свое здоровье больному (или тому, кем оперирует). Он может применить свою волю, чтобы месмеризовать подходящего чувствительного индивида на расстоянии. Даже о пассах, которые месмерист делает руками, думали (за исключением совсем уж твердолобых магнетизеров) лишь как о простых средствах, при помощи которых оператор фокусирует волю и направляет воздействие. Эдвард Булвер-Люттон в «Странной истории» забавно обыгрывает идею превосходства и передает следующее впечатление одного из своих героев:

Биоэлектричество было вполне естественным развлечением для человека, которому нравилось такое общение, при котором он мог бы навязать свою волю другому. Поэтому он приглашал к своему столу лишь тех людей, кого он мог заставить пристальным взглядом отказаться от своих ощущений, говоря, что говядина это баранина, бренди — кофе, — все, что пожелает. И, несомненно, что они бы отвечали так, как он хотел бы слышать, пока воображали как реальные и говядину с бренди, и баранину с кофе.

Продолжая следовать такой логике, сэр Артур Конан Дойл скажет в 1888 году в своем рассказе «Джон Баррингтон Коулс»: «Если бы в мире был человек с более развитой волей, чем у других представителей рода человеческого, то нет никаких оснований полагать, что он не стал бы править над ними и не низвел бы эти создания до роли автоматов». Можно поставить в заслугу Конан Дойла, что он пошел против тенденции всего девятнадцатого века и сделал в своем рассказе этим злым и волевым человеком женщину. И, по крайней мере, один роман того времени — «Стурмер: история месмеризма, к которой добавлены другие зарисовки из жизни» Изабеллы Ромер, опубликованный в Лондоне в 1841 году — наделяет месмериста не только властью совращать женщин, но и убивать.

От страхов, связанных с сексуальностью, не помог и тот выдающийся медик (мне неизвестный), который сказал в своей Гарвейской речи: «Обманщики, называющие себя месмеристами, были особыми любимцами персон как мужского, так и женского пола, в которых сильнее горели сексуальные страста, как тайные, так и явные. Благопристойность же запрещает мне быть более откровенным». Подобные нападки на похотливость возникали также в ежеквартальных обозрениях для высших и средних классов, таких, как «Блэквуд Ревю». Однако эксцентричный барон Дюпоте, который косвенно ответственен за английские страсти по месмеризму, вовсе не захотел помочь делу, когда сравнивал возникновение магнетической силы в операторе с мужским оргазмом:

Все в его теле перевернулось. Некая сила поднимается изнутри и достигает кожи, в то время как сердце бьется все сильнее и сильнее, словно барабан. В момент кульминации его вулкан извергается на человеческий ландшафт, изливая лаву и потоки серы. Берегись, человек! Вот, как ты можешь использовать свои желания, которые, как невидимый огонь, раскаляются и светят изнутри. Это в точности как акт размножения, разве что испускающий орган находится в мозге… Нужно чтобы огонь несся через тебя, чтобы была достигнута своего рода эрекция (не эротическая) и позволила бы истечениям мозга выделиться из твоего существа. Твоя рука должна пролить эту одушевляющую эссенцию, сей живой магнит, на избранную поверхность, чтобы непосредственно установить нужный спиритуальный раппорт и должное притяжение. Это не женское лоно, которое принимает излияние, но более чистые и более активные элементы, невидимые для органов чувств.

Месмеризм и романтики

Я уже сказал, что в первые годы девятнадцатого столетия практика месмеризма в Англии почти умерла. Однако были еще те, которые сохранили интерес к его теории, и многие из них принадлежали к романтическому направлению. Для них не стало преградой, что месмеризм пришел в Англию запятнанный Французской революцией, но наоборот — плюсом. Они смотрели на Месмера не как на великого новатора, но как на того, кто нашел способ обуздания непреодолимой стихии, которую можно было бы идентифицировать с Природой или Богом. Как и многие месмеристы, романтики ощущали на себе бремя тысячелетий и думали, что грядет новая спиритуальная эра. Месмеризм рассматривался не просто как безболезненный метод лечения, доступный всем, но также как средство сообщения с реальностью иного мира, более высокого, чем наш, к которому человеческие существа приговорены до сих пор, а также как новая совершенная наука жизни, Вселенной и всего сущего. То было новое откровение, новый божественный промысел. С его помощью люди вступили бы в новую эру мира и братства. Ибо романтики, хотя никто из них и не был готов расписаться в верности месмеризму, очень охотно к нему прислушивались. Одним из главных источников познаний месмеризма для романтиков были «Письма из Англии» Роберта Саутея, написанные в 1807 году под псевдонимом дон Мануэль Альварес Эспирелла, дабы добавить письмам убедительности, ибо иностранный гость должен объективнее подходить к обычаям страны. Письмо 51-е «О животном магнетизме» фактически является обобщением лекций де Менодука. Хотя де Менодук и был не ортодоксальным последователем Месмера, а физиком, большая часть этого письма Саутея посвящена космологии и физике магнетизма. Он объясняет, что человек является микрокосмом, и, подобно тому, как каждая часть Вселенной испускает «эманации», постоянно циркулирующие в виде энергии через все ее регионы, мы, люди, тоже испускаем частицы. Ум первичен, тело вторично, и воля может управлять этими эманациями, как захочет. Свободная циркуляция энергии означает здоровье, препятствия же «должны вызывать нарушения в системе и сопровождаться болезнью». Затем следует описание теории и практики медицинского лечения согласно магнетизму, которое порой сопровождается подробностями, обнаруживающими потрясающую самоуверенность.

Патологии скоро будет найдено объяснение. Ощущения, производимые камнем на кончики пальцев диагноста, суть тяжесть, вялость и холод. Ожоги и ссадины производят сначала тяжелые ощущения смутного покалывания; если имеет место воспаление — большой жар и острое покалывание, но с легким онемением в центре. Ревматическая головная боль производит покалывание, онемение, ползанье или червеобразное движение, тепло, если пациент силен, и холод, если он расслаблен. Воспаление, причиненное сквозняком, производит интенсивное тепло, покалывание и дрожь; тепло причиняется воспалением, покалывание — ветром, дующим против закрытых пор, а ползание — движением ветра туда-сюда. Гной вызывает такое чувство, какое можно ожидать при погружении руки в нечто мягкое, но с покалыванием от движения, которое делает содержащийся в нем ветер в своем стремлении убежать оттуда. Пораженные легкие сообщают пальцам ощущение, как если бы на них сохло тесто, которое называется рыхлой твердостью. Плеврит причиняет ощущения ползанья, тепло и покалывание; глухота — сопротивления и оцепенения. Больные нервы сигнализируют давлением вокруг его пальцев, как если бы вокруг них была туго накручена веревка. Случай слабого телосложения — продолжительным ощущением расслабления, больной селезенки или яичников — вращением в кончиках пальцев, как если бы что-то крутилось вокруг них. Воздействие, которое производит на врача золотуха, любопытно и необычно: при каждом движении, которое он делает, суставы его пальцев, запястий, локтей и плеч трещат. Глисты рождают ощущение пощипывания.

Как видно из этой выписки, притягательность магнетизма состоит в том, что мыслимый как совершенная система Вселенной он является оккультным по характеру и, следовательно, открывает посвященным свои тайны. Фактически успех де Менодука в Лондоне объясняется отчасти тем, что его принимала и поддерживала группа мистиков-сведенборгиан и алхимиков. Саутей считал все это «надувательством» и называл ссылки де Менодука на Бога и Иисуса «богохульством», и, тем не менее, он дал положительное заключение по месмеровой теории и практике, в котором для коллег приготовлено достаточно мяса, чтобы потренировать свои зубы.

Сэмуэль Тейлор Колридж интересовался животным магнетизмом на протяжении всей жизни, но так и не составил себе никакого определенного мнения. Влияние месмеризма на поэму «Древний Мореплаватель» очевидна:

Связал он его сверкающим взглядом —

И свадебный гость застыл,

Стоит, как ребенок послушный, рядом:

Да, так Мореплаватель соизволил.

Но после посещений лекций Й. Ф. Блюменбаха в Геттингене в 1798–1799 годах Колридж убедился, что на самом деле в месмеризме ничего нет, и исключил наиболее явные ссылки на него из своей поэмы, которая была написана в 1797 и 1798 годах. Однако в 1817 году он услышал, что Блюменбах изменил своему скептицизму, и это обстоятельство возбудило интерес у Колриджа. В 1820 году в заметках по поводу «Жизни Уэсли» Саутея он сообщает, как на протяжении девяти лет изучал «зоомагнетизм», много чего перечитал, но так и не встретил ни одного очевидца, и потому до сих пор не уверен и находится «в состоянии философского сомнения», как он скажет в 1830 году. В заметках 1820 мы читаем:

Когда меня спрашивают, что я думаю по этому поводу, я отвечаю, что свидетельства лишь усиливают скептицизм и поп liquet[41]; эти сомнения слишком сильны и очевидны для беспристрастного ума, чтобы быть удовлетворенным его (месмеризма) фальсификациями или его возможностями опровергнуть обвинения в обмане и случайных совпадениях; сомнений слишком много, чтобы сформулировать какую-нибудь теорию, которая могла бы выдвинуть гипотезу, объясняющую неясные и случайные условия и обстоятельства, существование взаимосвязанных способностей человеческого духа.

Колридж приводит слова немецкого ботаника Рудольфа Тревирануса (1779–1864), который сказал ему: «Я понял, что не стал бы верить в твои рассказы; и поэтому вполне резонно я не желаю и не жду, что ты поверишь моим».

В 1822 году Перси Шелли написал поэму «Магнетическая леди своему пациенту» (опубликована десять лет спустя в «Athenaeum»). Шелли познакомился с месмеризмом не только через 51-е письмо Саутея, но также благодаря доктору Джону Полидори, врачу лорда Байрона (он появляется в июне 1816 года на Villa Diodati, где Байрон, Шелли, Мэри Шелли и Клер Клермонт состязались в написании рассказов о сверхъестественном — игре, давшей миру Франкенштейна). Первый стих поэмы Шелли говорит о поэтическом погружении в транс:

«Sleep, sleep on! forget thy pain;

My hand is on thy brow,

My spirit on thy brain;

My pity on thy heart, poor friend;

The powers of life, and like the sign,

Seal thee from thy hour of woe;

And brood on thee, but may not blend

With thine».[42]

Когда пациент (Шелли) просыпается, женщина вопрошает поэта о его месмерическом диагнозе:

«The spell is done. How feel you now?»

«Better, quite well», — replied

The sleeper. — «What would do

You good when suffering and awake?

What cure your head and side?»

«What would cure, that would kill me, Jane;

And as I must on earth abide

Awhile, yet tempt me not to break

My chain».[43]

Смена ролей — гипнотизер здесь женщина, а объект гипноза — мужчина, для того времени весьма примечательна. В «Записках о Шелли» друг поэта, Том Медуин, так говорит о том эксперименте, из которого выросла поэма:

Шелли испытывал мучения от болезненного недуга, постоянно грозившего летальным исходом (камни в почках), и страшных приступов, каждый из которых для его чувствительных нервов был равносилен смерти. Я видел практику магнетизма в Индии и Париже и, уступив его мольбам, согласился попробовать действенность этого средства. Сам Месмер не мог бы надеяться на более полный успех. Возложение моей руки на его лоб мгновенно прекратило спазм и бросило его в магнетический сон, который лучше было бы назвать сомнамбулизмом. Присутствовали госпожа Шелли и госпожа Джейн Вильямс. Эксперимент повторялся неоднократно. Во время этих трансов я задавал ему некоторые вопросы. Он всегда настраивал свой голос в тон моему. Я спрашивал его о жалобах и о том, как его лечить (обычная практика месмеризма), он отвечал: «Что может меня излечить, то может меня убить». Он также импровизировал на итальянском, хотя никто никогда не слышал, чтобы он писал на этом языке.

Возможно, это загадочное «Что может меня излечить, то может меня убить» перекликается с тем, что в его время операции по удалению почечных камней часто заканчивались летальным исходом. В «Записках о Шелли» Медуин добавляет:

После моего отъезда из Пизы он подвергался магнетизации одной дамой (Джейн Вильямс), что породило прекрасные строки «Магнетической леди своему пациенту», а во время операции он сделал то же самое замечание на вопрос о его болезни, как в свое время и мне: «Что может меня излечить, то может меня убить». Миссис Шелли тоже магнетизировала его, но скоро прекратила это занятие, когда увидела, что он встал однажды ночью во сне и подошел к окну (к счастью, закрытому), вернувшись к своей старой привычке снохождения.

Наконец, стоит отметить среди викторианских поэтов Роберта Браунинга, довольно туманная поэма которого, «Месмеризм», впервые опубликована в «Мужчине и женщине» (1855) Она посвящена типичной для девятнадцатого века теме — контролированию и месмеризму на расстоянии. Хотя другие поэты тоже имели дело с трансом (как Китс в поэме «La Belle Dame Sans Merci», написанной в 1819 году), поразительно, что писавшие о месмеризме в стихах, находились более под впечатлением от его клинического потенциала, нежели от чего-то паранормального. На первый взгляд, легко предположить, что скорее спиритуальная сторона месмеризма должна была бы стать хлебом и вином для романтиков. Может быть, они мало знали о ней; Саутей в своем письме не упоминает о ней вовсе. А может быть, они знали о ней, но не верили. В любом случае, в первые годы девятнадцатого столетия пламя животного магнетизма тлело благодаря лишь нескольким интеллектуалам. Однако вскоре его раздует в настоящий инфернальный огонь всего один человек — Джон Эллиотсон.

Джон Эллиотсон

В июне 1837 года, несмотря на незнание языка, Дюпоте прибыл в Англию продемонстрировать силу магнетизма. Он был высокомерным человеком, слабого телосложения и без большого пальца на правой руке, потомок благородного рода, утратившего свое богатство и положение, автор пособия по животному магнетизму, полного огненной прозы, практикующий оккультист и маг, убежденный, что он сам является «воплощением магнетизма», как он между делом заявляет в своей автобиографии. Одним из его самых первых новообращенных стал выдающийся доктор, старший врач университетского госпиталя в Лондоне, в организации которого он сам участвовал, и автор одного из классических учебников по медицине тех дней. Это был Джон Эллиотсон (John Elliotson, 1791–1868) — низкорослый человек, чуть выше пяти футов, с ярко выраженной внешностью интеллектуала. Несмотря на безупречную репутацию и достоинство, на него посматривали искоса многие коллеги, которым не нравились его президентство в Лондонском френологическом обществе, его защита акупунктуры и постоянное рвение экспериментировать и искать новые методы лечения. Например, он одним из первых в стране стал использовать стетоскоп. В частной жизни он оказался первым в своем кругу, надев брюки, сменив панталоны и черные шелковые чулки, — сей неотъемлемый признак врача наряду с эффектными бакенбардами. В его манерах усматривали эгоцентризм, однако будучи, несомненно, натурой цельной, он завоевал себе много влиятельных друзей и почитателей, включая Диккенса и Теккерея (он был прообразом доктора Гудинаф в «Приключениях Филиппа» Теккерея).

Демонстрации Дюпоте в университетском госпитале (с последующими представлениями в госпитале Мидлсекса по приглашению Герберта Майо) не были чем-то новым для Эллиотсона, он уже сталкивался с показами терапевтических возможностей месмеризма. Так, в мае 1829 года он видел Ричарда Шенви, парижского ученика аббата ди Фария, в Сент-Томасе (где Эллиотсон работал с 1817 года, пока не переехал в университетский госпиталь) и заинтересовался уже тогда. Однако в то время из этого ничего не вышло, потому что Шенви умер, да и атмосфера в Великобритании, как мы видели, была не такой, чтобы можно было профессионально заниматься магнетизерством. Но Дюпоте рассеял сомнения Эллиотсона, который вскоре сам начал практиковать магнетизм в госпитале. Молва о достигнутых им результатах быстро распространилась в медицинской среде и лондонском высшем свете, однако его практика вызвала враждебное недоверие и нападки. История последующих нескольких месяцев читается как мыльная опера о личной обиде.

Эллиотсон. Медицинские авторитеты

Отступая от темы, можно сказать, что главная причина драмы — характер самого Эллиотсона. Он был раздражительным человеком, быстро воспринимал или воображал обиды. Например, в год основания Френологического общества Лондона Эллиотсон вышел из него полный раздражения и основал свое Лондонское френологическое общество (в марте 1824 года). Знаменитый френолог Джордж Коумб, адвокат из Эдинбурга, написал ему в 1829 году: «Незначительные, сиюминутные обстоятельства, похоже, влияют на вас так, словно представляют угрозу для всего вашего существования». Разумеется, Коумб был прав, — однако это замечание положило конец его долголетней дружбе с Эллиотсоном. Возвращаясь к нашей теме, мы видим, что замечание Коумба как бы предрекло формирование отношений Эллиотсона с руководством Университетского госпиталя и с Томасом Уэйкли (Thomas Wakely), редактором недавно основанного, но уже влиятельного «Ланцета» — еще одним его другом, который во имя науки был вынужден отвернуться от него. А до этого разрыва Уэйкли издавал заметки Эллиотсона для Лондонского френологического общества, и сам Эллиотсон являлся регулярным поставщиком материала для журнала.

Эксперименты Дюпоте убедили Эллиотсона, что месмеризм — это естественный феномен с большим терапевтическим потенциалом, особенно в лечении болезней нервной системы и применении анестезии в хирургических процедурах. «Ланцет» откладывал обсуждение, но в сентябре 1837 года опубликовал обстоятельную лекцию Эллиотсона по данному предмету с подробными описаниями клинических случаев, когда месмеризм успешно применялся. Эллиотсон и Дюпоте обучили других, в том числе и Уильяма Вуда, который после отъезда Дюпоте стал главным магнетизером у Эллиотсона в госпитале, а также его главным сторонником в дебатах с авторитетами. К 1838 году, к всеобщему замешательству среди ведущих специалистов госпиталя, Эллиотсон стал уделять часть своего времени публичным демонстрациям. После этого они перестали верить в терапевтическое значение магнетизма и верили теперь только в одно: что открытие в госпитале публичного театра неприемлемо.

В своих экспериментах и демонстрациях Эллиотсон использовал двух больных, находящихся на благотворительном содержании в госпитале, — молодых сестер из Ирландии, Элизабет и Джейн О’Ки. Две девочки-подростки находились на излечении с диагнозами эпилепсия и «истерия», которые в данном случае означали, что они были подвержены припадкам, а характер Джейн, например, менялся в припадке с тихого на агрессивный. Они работали прислугой, и их доставили в госпиталь одну за другой в середине 1837 года, когда их врач прочел об экспериментах Дюпоте и сначала было сам с некоторым успехом испробовал на сестрах месмеризм. Он решил применить этот метод, исходя из наблюдения за природой припадков, — состояние напоминало такое, какое наблюдается при выходе из комы. Оригинальность замысла заключалась в том, что магнетический сон поможет девушкам переходить к нормальному сну, минуя опасную фазу приступа. Эллиотсону сразу бросилось в глаза сходство наблюдаемого состояния рассудка у девушек во время припадка с тем, что наступает у месмеризованных объектов; физически оно напоминало криз, о котором говорили Месмер и его последователи, младенческий лепет, которым заканчивался припадок, напомнил ему бормотание сомнамбул. В январе 1838 года Эллиотсон решил попробовать вызвать припадки искусственно и моментально добился успеха Обе сестры оказались на поверку хорошими объектами для демонстрации всех известных явлений месмеризма — вплоть до установления диагнозов, интровизии (самодиагностики) и ясновидения (которое Эллиотсон считал гиперестезией).

В качестве ответа на провокацию авторитетов госпиталя, которые уже начинали просить его свернуть месмерическую деятельность, Эллиотсон продемонстрировал 10 мая способности Элизабет О’Ки широкой публике. Кое-кто, например, Майкл Фарадей и Чарльз Диккенс, уже видели их раньше, во время его частных показов, но сейчас это было впервые, когда привлекалась широкая научная общественность, и скамьи анатомического театра, — а теперь театра в прямом смысле, — были переполнены. Элизабет О’Ки продемонстрировала все, что могла, и это имело величайший успех. «Ланцет» прокомментировал ее благоприятным отзывом, сообщив, что О’Ки, конечно, не могла притворяться, если только она не блестящая актриса. Последующие показы продолжались все лето, пока о них не начал судачить весь Лондон, а сестер О’Ки поздравляли, как самого Эллиотсона. Через несколько лет имя «О’Ки» стало нарицательным, обозначающим, в зависимости от склонности автора, либо шарлатана, либо ясновидящего.

Подобно Виктору маркиза де Пюисегюра, сестры О’Ки, будучи магнетизированными, проходили через смену индивидуальности. Как хорошие ирландские служанки, они отличались скромностью. Но в месмеризованном виде они начинали фамильярничать со всеми подряд, высмеивать аристократов из публики и потешаться над Эллиотсоном. Поскольку поборники месмеризма видели в нем предвестника медицины будущего (иногда и направление будущего развития человеческого разума с целью всеобъемлющего понимания природы вещей), такие способности, пробуждая дерзость у представителей низших слоев, расценивались как огромная угроза образованному классу, который устанавливал правила в медицине.

Нахальство же самого Эллиотсона, с которым он нападал на авторитетов госпиталя, было сравнимо лишь с наглостью alter ego сестер О’Ки во время припадка. Госпиталь пытался подорвать позицию Эллиотсона дискредитацией Элизабет О’Ки, бывшей его лучшим объектом. Эллиотсон, не подбирая слов, поносил своих критиков в самых резких выражениях. Он высмеивал их за глупость, когда они приказали полностью прекратить применение месмеризма в палатах госпиталя. На дебатах речь шла уже не правильности или ложности месмеризма, но о престижности госпиталя; защита Эллиотсоном порочной практики, как они полагали, принесет всему институту дурную славу. В пятницу 28 декабря 1838 года, несмотря на значительную поддержку со стороны коллег и некоторых студентов, Эллиотсон был отставлен со своих постов, как в Университете, так и Северном лондонском госпитале. Он заявил: «Больше, я никогда не переступлю порога ни одного из этих заведений». Он начал свою собственную практику месмеризма, — смелый ход со стороны человека, который некогда благодаря своим способностям сам поднялся из низшей прослойки среднего класса к высотам профессии.

Шарлатаны и обманщики

Враждебность персонала госпиталя по отношению к месмеризму поддержал и стимулировал бывший друг Эллиотсона, Уэйкли. «Ланцет» все время питал острый интерес к работе Эллиотсона в госпитале, и его отчеты были очень полными и основательными. Многие из них слишком длинны, чтобы перепечатывать здесь, но вот цитата из подборки его лекций:

Тяжелый случай периодического безумия, который не поддавался никакому другому лечению, закончился примечательным улучшением после сеанса магнетизма, а через две недели больной был в полном порядке. Ребенок, который мучался от параплегии[44] и недержания мочи в течение девяти месяцев, был полностью вылечен этим методом. В случае эпилепсии с припадками, повторяющимися каждый день в течение девяти месяцев, применение магнетизма остановило их за один раз, в течение месяца после этого припадки ни разу не повторялись, и пациент отправился здоровым домой. Случай бреда у молодой женщины, больной истерией; после двукратного магнетизирования пациентка стала спокойна и оставалась в хорошем состоянии. В случае пляски св. Витта, где никакие другие средства не помогали, магнетизм вызвал исцеление. В заключение он смог констатировать, что члены Физиологического комитета Королевского общества сочли предмет настолько важным, что прибыли засвидетельствовать его результаты и проверить их истинность.

И все же однажды летом в голове Уэйкли поднялись значительные сомнения, и он решил поставить у себя дома серию экспериментов, чтобы проверить искренность сестер О’Ки. Эксперименты проходили в августе. До этого Эллиотсону удавалось производить сильные воздействия на Элизабет О’Ки посредством «магнетизированной» никелевой монеты. Уэйкли спросил, не может ли он проделать то же самое, но припрятал монету в карман своему другу, мистеру Клэрку, и производил пассы над девушкой с куском свинца в руке, о котором Эллиотсон сказал, что никакого эффекта не будет. Ничего и не случилось, пока партнер Уэйкли, мистер Геринг, не сказал громким шепотом, так что девушка могла слышать: «Будь осторожен. Не води монетой так сильно». И в этот момент она показала все симптомы транса. После этого девушка покинула комнату, и Уэйкли поведал Эллиотсону об обмане. Эксперимент был повторен и дал те же самые результаты. Эллиотсон озадачился, но сохранял уверенность, что объяснение может быть найдено. На следующий день проводились другие эксперименты, и на Джейн О’Ки никак не могли повлиять ни стаканами с водой, ни другими предметами, независимо от того, были ли они магнетизированы целиком, или частично, или вообще не были. Оказалось, что можно парализовать ее руку немагнетизированными монетами, тогда как магнетизированные монеты не давали никакого эффекта. Эллиотсон находился в явном замешательстве и искал оправданий. Он клялся, что даже свинец может ввести в транс, так как пассы делались над тем же самым местом, где раньше применялся никель, и как бы оживляли эффект никеля.

У Эллиотсона был широкий выбор. Он мог, например, присоединиться к Уэйкли в отрицании магнетизма и извиниться за то, что так долго вводил всех в заблуждение, — но это было бы невероятно. Он мог бы с негодованием бросить сестер О’Ки, оставив за собой право защищать месмеризм в целом. И, наконец, он мог бы все так же упрямо продолжать настаивать на том, что сестры О’Ки искренни. Он выбрал последнее. Вместе с тем, чтобы понять, почему он поставил на месмеризм всю свою репутацию, чтобы объяснить такое упрямство, надо принять во внимание и то влияние, которое на него оказала книга его друга, Тауншенда. Согласно Тауншенду месмеризованный объект не способен лгать, он находится в сферах Платона, где правит Истина и нет места никакой Лжи. Кое-что объясняется и господствующим в некоторых классах британского общества предубеждением. Низшие классы, из которых происходили и сестры О’Ки, считались находящимися ближе к своей животной природе, слишком наивной и простой, чтобы быть последовательным в таком изощренном обмане. В длинной статье на первой полосе от 8 сентября Уэйкли провозгласил следующее:

Тщательные расследования и анализ всех экспериментов убедили нас в том, что это не настоящий феномен и что животный магнетизм суть заблуждение; таким образом, мы не потеряли возможность искоренить ошибку, которая по своей сущности, применению и последствиям является вредной. Как же ставится вопрос? Ведь существование сомнамбулизма, каталепсии, бреда принимается, безусловно, всеми; как и та элементарная истина, что одно человеческое существо может повлиять на другое, что весь организм может возбуждаться огромным количеством способов и приводится в произвольное и непроизвольное движение. Но все эти влияния действуют через чувства; они предоставлены законам расстояния etc.; при одних и тех же обстоятельствах они дают возникнуть явлениям, которые для разных индивидов отличаются по интенсивности. Месмеристы настаивают, что телом можно управлять независимо от интеллекта, независимо от чего-либо, что может возбудить воображение, и что в этом отношении тело развернуто как железо к магниту, на которое можно действовать как на любую другую бессознательную вещь; бросать в месмерический сон, каталепсию, приводить в движение, вызывать бред посредством невидимого взмаха руки, взгляда, властного пожатия или воды, в которую опускаются пальцы. Но мы никогда не говорили, что все эти вещи невозможны, мы никогда не отрицали возможности существования clairvoyance[45], allgemeine Klarheit[46], или пророческих способностей; но мы требовали свидетельств адекватных малой вероятности этих предполагаемых явлений. И до чего же мала эта вероятность!

Через неделю Уэйкли продолжает:

«Наука» месмеризма, как и «наука» предсказания судьбы, будет всегда процветать на той зыбкой почве, где есть умные девочки, философствующая богема, слабые женщины и слабые мужчины, но он никогда больше не осмелится морочить голову здравомыслящей медицинской профессуре и смотреть в лицо научной общественности после последнего разоблачения.

Затем он бросает тень сомнения на репутации Месмера и Дюпоте и воздает должное актерским способностям сестер О’Ки. Он выдвигает предположение, что они оперировали с тончайшей разницей температур металлов и воды, которые просто были нагреты руками, якобы, магнетизирующими их. Когда между Эллиотсоном и Элизабет ставили картон, она еще могла видеть тени, но если использовался более плотный экран, то уже не получала тех результатов. И потом он заключает: «О’Ки (в данном случае речь идет о Элизабет, которую Уэйкли считал лидером) действовала, вне всякого сомнения, из жалости к тем верующим, которые вздыхают по знамениям и чудесам, какие ей ничего не стоит вызвать малейшим усилием воли; она желала ублажить и удивить своих дорогих и хороших друзей».

Уэйкли, конечно, хватил через край. Вместо того чтобы сделать вывод, что сестры О’Ки были обманщицами, он заклеймил весь месмеризм в целом. Его атаки могли показаться Эллиотсону чересчур разрушительными. А бывший друг больше уже не оглядывался назад, но лишь продолжал строить козни на протяжении лет. 11 сентября 1841 года он, например перепечатал из «Таймс» отчет Эллиотсона о пророческой способности Элизабет О’Ки, которая предсказала смерть одного пациента в госпитале, с сожалением, что такая представительная газета «пятнает себя столь гнусной и отвратительной халтурой». 29 октября 1842 года Уэйкли сказал: «Месмеризм — это слишком большое надувательство, чтобы можно было говорить о нем серьезно. Мы рассматриваем его пособников как шарлатанов и обманщиков. Их следует с улюлюканьем прогонять из сообщества профессионалов». 22 июля 1848 года он назвал месмеризм «гнусным шарлатанством», и так далее. Но мы также должны отметить здесь и иронию судьбы: Уэйкли никогда не расстался с приверженностью к френологии.

Еще более предательским было возбуждение вопроса о целом спектре сексуальных злоупотреблений месмеризма в конце 1838 года, когда Уэйкли пересказал ходившую по Франции историю, как один месмерист совратил женщину, и не просто женщину, а дочь состоятельного банкира. Уэйкли, однако, больше не верил, что есть такое явление, как месмерический транс, и настаивал, что девушка стала жертвой обмана бесчестного совратителя. Теперь он характеризовал месмерические пассы как «попытку изнасилования», а людей, которые посещали госпитальные палаты, чтобы посмотреть на показы Эллиотсона, называл «похотливыми». Его громоподобное заключение гласит:

Согласно мнению его защитников, месмеризм действует наиболее интенсивно на женщин нервозных и впечатлительных. Допустит ли отец семейства даже тень месмериста на порог своего дома? Кто осмелится отдать свою жену, сестру, дочь или бедную сироту для контакта с магнетизером? Если одного произвола злонамеренной личности достаточно, чтобы положить жертву у своих ног, то не должны ли мы гнать таких претендентов хуже всякой проказы, как самых нечестивейших из нечистых? Ясно одно, что показанные Месмером силы рано или поздно разрушат и их самих. В желании превознести себя выше обычных смертных они притязают на ту власть, которая навсегда поместит их за черту цивилизованного общества.

Обвинение в сексуальной непристойности коснется Эллиотсона лично в анонимном памфлете 1842 года под названием «Свидетельство очевидца; полное разоблачение странных упражнений доктора Эллиотсона на его пациентках».

Ко времени своего увольнения в конце 1838 года Эллиот-сон, стало быть, испытывал нападения с двух сторон: со стороны медицинской бюрократии и со стороны некоторых представителей религиозной общественности, присоединившихся с обвинениями в колдовстве. Преследование Эллиотсона напоминает в чем-то охоту на ведьм, и, оглядываясь назад, мы хотим спросить: почему же месмеризм возбудил столько гнева? Очень легко подумать, будто медицинские начальники Эллиотсона знали, что месмеризм это, мол, ложное учение, и нападали на него, как истые ученые. Однако истина редко бывает столь проста.

Почему одни знания принимаются медицинской общественностью, а другие знания ею же отвергаются? Многие историки медицины предполагали, будто доказательства окончательно принимаются в случае, если они соответствуют научной истине, и не принимаются, если не соответствуют. Согласно этому взгляду, рациональный скептицизм и заблуждения оппозиции иногда превалируют в течение короткого периода после провозглашения открытия — классический пример тому, сопротивление открытию Гарвея циркуляции крови, — однако со временем истина возобладает. В противоположность героям науки, поставщики ложных познаний обычно изображаются как недобросовестные шарлатаны и одурманенные эксцентрики. Однако если взглянуть критически на то, почему определенные познания отвергались медиками девятнадцатого века, можно увидеть, что некие другие факторы, а не объективная истинность или ложность, определяли, какие знания медики примут, а какие отвергнут.

Эллиотсон никогда не утверждал, что месмеризм, дескать, панацея, однако рассматривал его как очень важный терапевтический инструмент при неврологических расстройствах и как анестезирующее средство. Он приводил примеры множества случаев с пациентами, страдающими от истерии, эпилепсии и т. д., которые все снова и снова неудачно лечились обыкновенными средствами, такими, как кровопускание и банки, а с другой стороны, за короткое время излечивались месмеризмом. Были замечательными и его анестетические свойства. Так почему ж тогда его не приветствовали, но встречали враждебно?

Во-первых, необходимо отметить, что враждебность не была всеобъемлющей. За длительными личными нападками «Ланцета» на Эллиотсона прежде всего стояла атака медицинской бюрократии, но и медицинская бюрократия разделилась. Соперник «Ланцета», «Медикал таймс», продолжал печатать статьи и письма о терапевтических благах месмеризма, но главным образом для того, чтобы позлить Уэйкли. Фактически же «Медикал таймс» находился в меньшинстве, и в своих нападках на Эллиотсона Уэйкли был не одинок. Знаменитый врач сэр Джон Форбс (John Forbes, 1787–1861), член Королевского общества и придворный медик, чья позиция по отношению к месмеризму была обычно вполне либеральной, начал свое нападение в апрельском выпуске «Бритиш энд Форендж Медикал Ревью», сказав, что медицину постиг «приступ легковерности». Месмеристы — либо шарлатаны или жертвы обмана недобросовестных людей, либо сами недобросовестные люди или чересчур принципиальные фанатики. Эллиотсона он относил к последней категории.

Месмеризм, вне всякого сомнения, представлял угрозу и вызов медикам. Это был критический период в истории медицины; в первый раз возникла перспектива создания профессиональной стандартизации и руководства, дабы гарантировать качество. Врачи имели, в общем, плохую репутацию, как пьяницы, бабники и похитители наследств; и чтобы исправить эти недостатки, поднялось реформаторское движение. Предлагалось ввести единственный контролирующий орган, который будет регистрировать всех практиков, заниматься стандартизацией медицинского образования и осуществлять санкции против не имеющих лицензий врачей. Иными словами, медицина как профессия была еще очень молодой и беззащитной и как таковая негодовала на то, что месмеризм чувствовал себя вне этого широкомасштабного реформаторского наступления. Обвинения в «шарлатанстве» раздавались направо и налево, под них попадали не только поношаемые месмеристы. В основе своей «шарлатаном» являлся всякий, кто утверждал, что может лечить что-нибудь без понимания, почему его лечение действует. Месмеризм представлял особенную угрозу именно потому, что он пришел со своей большой теорией, которая оспаривала прочие твердые познания медиков. Единственная реакция на это — отвергнуть месмеризм как обман. Странно, однако, но некоторые врачи добавляли, что любые успешные месмерические исцеления — это, мол, результат воображения пациентов: «Это показывает лишь, насколько привержены были ортодоксальные медики к чисто соматическому объяснению болезни, раз могли увидеть в месмеризме надувательство, будучи убежденными, что он, независимо от эффективности, работает через посредство воображения», — с легким ехидством замечает историк Терри Парссинен.

Месмеризм являлся вызовом также и потому, что практикующим его быстро удавалось поставить дело на рельсы, не имея многолетнего опыта и формального образования. Так, например, «Лондон медикал гезет» от 23 августа 1844 года, не стесняясь в выражениях, ругает месмеризм, «допускающий самых униженных и никчемных в общество честное и высокое, он позволяет всяким болванам идти рука об руку с людьми высочайшей научной репутации!» Частично проблема также и в том, что месмеризм пришел в Англию помазанный одним мирром с оккультистами и иностранцами; он казался чем-то подобным лечению верой и другим магическим техникам, от которых викторианские доктора старались дистанцироваться. Ряды общества высокого и честного никогда не должны были быть запятнаны такими целителями.

И, наконец, не надо также забывать и мотив выгоды. Очень многих богатых пациентов привлекал месмеризм (как и другие «ереси» типа гомеопатии и гидропатии). Ортодоксальные доктора теряли, таким образом, доходы и контратаковали, называя месмеристов беспринципными и меркантильными.

Эллиотсон после 1838 года

Глядя на случившееся однажды в месмеровском Париже, Британия 1840-х годов увидела, что месмеризм невозможно сдержать. Он, конечно, не был искоренен, как того хотели бы Уэйкли и другие, когда репрессировали Эллиотсона. Также и Лондону, как столичному городу, было не так-то легко диктовать провинции, что люди должны и чего не должны знать. Месмеризм распространялся по стране странствующими лекторами и актерами. Когда не оглядываешься на авторитеты легче учить и легче понимать; то был маленький бунт, люди посвящались в новое учение, и немалое их количество предприняли даже следующий шаг — вернулись, чтобы взять штурмом столицу. Эллиотсон набрался смелости, снова ввязался в драку и основал «Zoist», «Журнал церебральной физиологии и месмеризма и их применения во благо человека». Он издавался с 1843 по 1856 год и представлял одну из самых продолжительных попыток, какие когда-либо предпринимали энтузиасты, издавая журналы. «Zoist» становится основным поставщиком информации и фактических данных.

Журнал имел ясную и решительную цель, которая также давала Эллиотсону возможность продолжить свои нападки на прошлых и настоящих критиков. В первом выпуске Эллиотсон смотрит вперед в те времена, когда ценность месмеризма будет повсеместно признаваться, и провозглашает:

Наука месмеризма — это новая физиологическая истина непреходящего значения и важности; и хотя сегодняшние псевдофилософы глумятся над ней, с достаточной определенностью можно сказать, что она представляет единственный путь. Только в этом направлении мы можем различить луч надежды на то, что наиболее загадочные феномены нервной системы — самой жизни — когда-либо откроются человеку. Уже сейчас его можно рассматривать как наиболее сильное средство лечения болезней; уже сейчас скальпель хирурга способен раздвигать и членить ткани, оставаясь неощущаемым пациентом. Если такие плоды приносит уже младенец, то что предстоит ждать от зрелого детища?

Обыкновенно журнал публиковал длинные письма от корреспондентов, которые подробно описывали свои успехи применения месмеризма на пациентах, страдающих такими болезнями, как безумие, меланхолия, эпилепсия или гидрофобия[47], после того как все другие средства, такие, как кровопускание, банки или лекарства типа каломели, опиума, мускуса, и прочие были интенсивно использованы, но не принесли никакого облегчения. Приведем один из наиболее коротких и наименее драматичных отчетов самого Эллиотсона:

16 июля 1838 года тесть привез ко мне из Уэльса молодого джентльмена 16 лет от роду на предмет эпилепсии, которой страдал двенадцатый месяц; случай оказался не из легких. Его припадки возобновлялись один-два раза в неделю или раз в две недели, с внезапной силой и мощными конвульсиями, с пеной у рта и ужасными корчами, кровоподтеками на лице и глазах, признаками удушья, прикусывания языка и ступором по длине тела. Одну половину тела, главным образом левую, конвульсии не затрагивали, но она полностью затвердевала во время судорог. Первоначально приступы случались три-четыре раза в день. Это не характерно для эпилептических припадков, когда они в начале болезни повторяются чаще, чем когда недуг становится хроническим. Первый припадок случился через полчаса после того, как в зале суда на его голову упало копье. С тех пор он ни разу не мог посетить храм или другое заведение, где есть люди, без припадка. Даже разрывание какой-нибудь тряпки или любой другой неожиданный звук мог стать причиной нового приступа. Ни он сам, ни его друзья, живущие далеко в Уэльсе, ничего не знали о месмеризме. Вместо того чтобы давать предписания, я начал делать, ничего не говоря, медленные продольные пассы перед его лицом. Он не испытывал приступа в течение двух недель, что являлось обычным перерывом для того периода, когда его привезли. Минуту или две он странно смотрел, и тут случился припадок. Я месмеризовал его, и через пять минут он успокоился, оставаясь бесчувственным еще несколько минут. После припадка у него не было головной боли, но только головокружение и размытость зрения. Я приложил руки к его затылку и лбу, и голова начала болеть. Тогда я месмеризовал его снова на пять минут, боль прекратилась, и он сказал, что его головокружение и размытость зрения стали гораздо меньше, чем обычно после припадка. Я предложил, что надо попробовать лечение месмеризмом, и только месмеризмом, констатировав, что от лекарств не будет, вероятно, никакой пользы… Пациент и его тесть единодушно согласились и я направил их к мистеру Саймсу на Хилл Стрит, который, зная истинную силу месмеризма, применяет его при заболеваниях, как любое другое средство. С того самого дня, как я месмеризовал его, у него никогда не было больше припадков. Последнее заключаю из письма, которое я получил от него почти через двенадцать месяцев…

И перед тем, как перейти к подробному анализу эффектов, произведенных на мальчика лечением Саймса, Эллиотсон сообщает, что теперь, пять лет спустя после лечения, он абсолютно здоров.

Некоторые из сообщаемых исцелений совершенно замечательны. В выпуске журнала за 1848 год Эллиотсон говорит о лечении рака груди. Пациентку представили с большой опухолью, пять-шесть дюймов, в правой груди. Она очень доверяла месмеризму, поэтому Эллиотсон его предложил. Он имел в виду, что применит его как общую анестезию во время операции, однако она дала ему понять, что он должен лечить сам рак. Он не стал ее разуверять. Хотя пациентка и стала лучше спать от применения месмеризма, опухоль продолжала расти. Через шесть месяцев, несмотря на предложения со стороны многих докторов сделать операцию, женщина продолжала верить в месмеризм, особенно если его проводил сам Эллиотсон. Словом, по мере того как проходили месяцы и годы, — наблюдалось постепенное уменьшение опухоли и сопутствующих ей заболеваний, от которых эта женщина страдала, пока рак не исчез полностью.

Ни медицинская бюрократия, ни сам Эллиотсон не имели достаточно времени для осуществления психологического подхода. Значение постгипнотического внушения, например, не получило никакой оценки вплоть до конца столетия. Справочник Джорджа Барта отводит «месмерическому обещанию» лишь один маленький параграф. Эллиотсон верил в то, что месмеризм это физическое явление, что они имеют дело с ранее нераспознанной силой, которая так же естественна, как электричество и магнетизм; однако его квазинаучные аргументы раскололи ряды месмеристов — некоторые из них отрицали такой редукционизм в пользу мистицизма. Но Эллиотсону и его коллегам-физикам их теории казались сопоставимыми с результатами месмеризации животных. Действительно, в этом случае ведь не привлекается никакое воображение. Согласившись, что определенное невидимое нематериальное нечто передается от оператора к объекту, они не находили ничего удивительного в том, что могут месмеризовать неодушевленные предметы, такие, как стаканы с водой или стулья (которые потом будут оказывать благие воздействия на сидящих на них пациентов). Из-за своих физикалистских воззрений Эллиотсон провел большую часть оставшейся ему жизни, доказывая истинность месмеризма и воюя не только с узким скептицизмом медицинского истеблишмента, но и с сенсационным спиритизмом прочих месмеристов. Так называемые высшие феномены гипнотизма являлись проблемой для физических теорий; и это, без сомнения, одна из причин, почему Эллиотсон оставался сдержанным по отношению к таким феноменам. Наверно, флюидист смог бы еще как-то объяснить феномены, связанные с эмпатией между оператором и объектом, а с некоторыми натяжками и ясновидение в пределах комнаты, но с ясновидением на дальних расстояниях уже возникали трудности. Так, например, в пятом издании своей книги «Человеческая физиология» (1840) Эллиотсон поносит Месмера за то, что тот «слишком жаден до всего чудесного», и хотя раньше он и верил в пророчества О’Ки, которая предсказывала жизнь и смерть пациентов, теперь он пытается дистанцироваться от всего паранормального (правда, он еще уделит немного места этим «высшим» феноменам в «Zoist»). В то же время Эллиотсон настаивает:

Я без всякого промедления заявляю, что факты месмеризма, которые я допускаю, ибо они не противоречат установленным патологическим феноменам, есть результат некоторой особой силы. Правда, часто они не реальны, а симулируются, а когда реальны, часто вызваны одними эмоциями — воображением, как принято говорить, но в том, что они могут быть реальными и независимыми ни от какого воображения, я уже достаточно убедился.

Затем он перечисляет такие феномены, намеренно опуская наиболее чудесные из эффектов, однако упоминает те, когда пациенты могут точно диагностировать свое собственное заболевание. Но могут ли они делать то же самое для других, здесь он уже сомневается.

В результате обрушившихся на него гонений с 1843 года Эллиотсон выступал больше как воин. В этом году он не только стал издавать свой «Zoist», но и опубликовал книгу с явно воинствующим заголовком «Многочисленные случаи хирургических операций без боли в месмерическом состоянии; с замечаниями по поводу возражений многих членов Королевского медицинского и хирургического общества и других в принятии неоценимого блага месмеризма». Говоря о радикализме месмеристов, заметим, что Эллиотсон посвятил свою книгу «тем, кто ставит истину выше невежества или простого любопытства, кто испытывает больше удовлетворения в борьбе за благо знания, добродетель и счастье ближнего, чем в борьбе за так называемые собственные интересы».

Эта книга (или брошюра, поскольку она невелика) действительно будоражит ум. Первая глава подробно описывает ампутацию ноги выше колена; месмеристом был не Эллиотсон, а адвокат по имени У. Топхэм, хирургом же — мистер Вард. Пациент Джеймс Уомбелл немного стонал, но оставался неподвижным и спящим, даже когда хирург резал седалищный нерв. После операции он сказал, что не чувствовал боли, но однажды услышал «скрежет» пилы о бедренную кость. Он не только хорошо перенес операцию, но еще и жил потом тридцать лет.

Во втором разделе главы сообщается о реакции Королевского медицинского и хирургического общества (главный орган медицинского образования в то время) на отчет об этой операции. Первый спикер заявил, что пациент, вне всякого сомнения, натренировался терпеть боль. Другие напомнили публике, что часто пациенты переносят операцию без анестезии и не проявляют никакой реакции на боль. Однако не без ощущения боли, напоминает нам Эллиотсон. И так далее и тому подобное. Эллиотсон саркастически озаглавил этот раздел «Определение Королевского медицинского и хирургического общества в Лондоне того, что данный факт не был фактом». Ученые один за другим поднимались со своих мест и, поддерживая друг друга, провозглашали пациента обманщиком. А на следующей встрече они предложили стереть запись об их участии в совещании в протоколе, — это уже больше напоминает историю, как Троцкого ретушировали во всех советских фотографиях после его падения и расстрела. С глаз долой, из сердца вон!

Эллиотсон соглашается со своими критиками, что все феномены месмеризма могут случаться естественным образом и при других обстоятельствах, однако, по его мнению, это не умаляет значения месмеризма как искусственного средства введения в сомнамбулическое состояние («спящее бодрствование»). Вторая и последняя глава описывает другие случаи анестезии при хирургических операциях (в том числе стоматологических) по всей Англии и заканчивается известным случаем с мадам Плантэн из Парижа, который мы видели в 4-й главе.

Пик карьеры Эллиотсона приходится на 1846 год, когда подошла его очередь произнести Гарвейскую речь перед медиками Королевского колледжа. Разразилась шумная кампания с письмами в медицинские журналы, сожалеющими по этому поводу, однако ничего нельзя было поделать. Протокол колледжа позволял предоставить трибуну самому младшему члену, который до этого не имел привилегии выступать с речами. Итак, они предоставили ему эту возможность, но приняли некоторые меры предосторожности, позаботившись о присутствии полиции на случай беспорядков — надо понимать, на случай чрезмерного удивления августейшего академического окружения. Эллиотсон ухватился за возможность и подготовил блестящую речь. Какой шикарный повод для демонстрации свободомыслия! Показать, как самого Гарвея сначала высмеяли и презрели за идею, что кровь циркулирует по телу, как подвергались освистыванию вакцинации и прививки etc.! «Давайте же помнить обо всем этом: никогда не позволяйте власти, тщеславию, привычкам или страху выглядеть посмешищем сделать нас безразличными и, тем паче, враждебными истине». Его заключение звучало особенно напыщенно:

Никогда ранее как сегодня не была так насущна необходимость признать все это. Совокупность представленных нам фактов не только замечательна в смысле физиологии и патологии, но также является предметом величайшей важности для предупреждения страдания человека от руки хирурга и при лечении болезней. Главные феномены бесспорны; авторы разных времен сообщали о них; и все мы, кто-то изредка, а кто-то каждый день, были их свидетелями. Что же необходимо было выяснить, так это могут ли они производиться искусственно, под нашим контролем, а выяснить это можно только экспериментальным путем. Высочайший императив нашей профессии — тщательно и беспристрастно прояснять эти феномены экспериментально, причем, самостоятельно каждому врачу. Я проделывал это в течение десяти лет и без страха заявляю, что предупреждение боли при хирургических операциях, приостановка прогрессирования болезни, обеспечение хорошего самочувствия больных и излечение многих заболеваний, когда другие традиционные методы лечения не помогают, — все эти феномены истинны. И таким образом, во имя любви к истине, от имени нашей благородной профессии, от имени и во благо всего человечества, я призываю вас исследовать этот важный предмет.

Позже в 1840-х годах Эллиотсон был одной из движущих сил за создание в Лондоне месмерической лечебницы, однако обстоятельства уже превратили его в реликтовый пережиток эпохи. Брейд, к изучению его работ мы скоро подойдем, решительно отстранил гипнотизм от физикалистских теорий, которым предавался Эллиотсон, и тем самым отслужил заупокойный молебен животному магнетизму. Хирургическая анестезия, этот изумруд в короне месмеризма, стала излишней вследствие введения химической анестезии. Более того, по Британии в 1850-х годах, как и в Соединенных Штатах, прокатилась спиритическая горячка, и месмеризм в этой суете был подзабыт. Длинная кампания Эллиотсона окончательно вымотала его: в 1860-х годах он часто страдал от депрессии и даже подумывал о самоубийстве. Диккенс и другие друзья сохранили преданность ему до конца.

Чарльз Диккенс и жена банкира

Читателю романов Диккенса простительно, если он не догадывается, что Диккенс страстно увлекался месмеризмом. В книгах это почти не отразилось, если не считать некоторых случайных образов вхождения в транс. Однако Эллиотсон был крестным отцом его сына Вальтера, семейным доктором и другом на всю жизнь. В письмах Диккенса часто встречаются ссылки на него и на месмеризм вообще, и всего лишь случайная публикация этих писем, собственно, и поведала читателю об интересе Диккенса. 27 января 1842 года он написал Роберту Кольеру в Бостон:

По поводу моего мнения о месмеризме сразу скажу, что я одним из первых близко видел эксперименты доктора Эллиотсона, — он один из самых моих близких и дорогих друзей, — что я всецело ручаюсь за его честность, мужество и талант и вверил бы свою жизнь в его руки в любую минуту, — и было бы нечестно по отношению к нему и самому себе после увиденного своими собственными глазами, если бы я хоть на один лишь миг отказался от признания, что я верю ему и стал таковым вопреки всем предвзятым мнениям.

В 1842 году эти письма широко печатались в журналах и газетах США, таких, как «Монинг пост» в Бостоне (1 февраля), «Нью Уолд» (12 февраля) и «Пэтриот» в Балтиморе (25 февраля). Мнения разделились. «Пэтриот» утверждал, что веру Диккенса в животный магнетизм надо классифицировать как «дряхлость гения», однако «Нью Уолд» аплодировал смелости честного признания, которое могло бы ударить по популярности Диккенса.

Первое письменное упоминание о встрече Диккенса с месмеризмом относится к январю 1838 года, когда он вместе со своим иллюстратором встретил Эллиотсона и наблюдал его работу с Элизабет О’Ки. Они стали друзьями, и Диккенс все снова и снова приходил смотреть на демонстрации Эллиотсона и его ассистентов в Университетском госпитале. Они часто встречались между 1839 и 1844 годами, и Эллиотсон также представил Диккенса Тауншенду в 1840 году. Сам Диккенс отказывался гипнотизироваться, потому что не хотел терять контроль, но был рад попробовать себя в качестве месмериста и сделал это впервые во время лекционного тура в США, в Питсбурге. Его объектом была жена Кэтрин (Кейт):

А по поводу магнетизма, позволь мне сказать, что во второй вечер в Питсбурге, где присутствовали только мистер К. и портретист, Кейт села и, смеясь, предложила мне попробовать свою руку на ней. Я же до этого лишь разглагольствовал о предмете и прикидывался, будто я могу оказать воздействие, но еще не пробовал. В течение шести минут я магнетизировал ее сначала до истерии, а потом и до магнетического сна. В следующую ночь я попробовал снова, и она впала в дремоту за две с небольшим минуты. Я могу разбудить ее совершенно легко; но скажу честно (не будучи готов ни к чему такому внезапному и серьезному): я впервые был изрядно встревожен.

Он назвал это «необычайным успехом» и, вернувшись домой, в Лондон, практиковал уже на более широком круге знакомых и родственников, главным образом ради показа и развлечения, но при случае также, чтобы успокоить чьи-либо нервы и дать расслабиться.

В 1844 Диккенс и его семья были в продолжительном путешествии по Италии. В Генуе они встретились и стали близкими друзьями с банкиром Эмилем де ла Ру и его семейством. Мадам де ла Ру (урожденная Августа Гранет) страдала от целого ряда симптомов, типичных для истеричных женщин высшего класса: у нее был нервозный тик, головные боли, бессонница, а порой конвульсии и каталепсия. Диккенс узнал этот тип из демонстраций Эллиотсона и понял, что симптомы психосоматические, а значит, можно помочь гипнозом. Он решился месмеризовать ее и начал лечение 23 декабря 1844 года. Когда она была в трансе, он обычно заставлял ее говорить о своих страхах, фантазиях и сновидениях посредством свободных ассоциаций. К потрясению как Эмиля, так и Кэтрин, у Диккенса с мадам де ла Ру возникли очень интенсивные отношения, которым вдобавок помогало улучшение здоровья Августы. Она была, конечно, сильно зависима от Диккенса, но Диккенс настолько увлекся, что был также зависим и от нее. Одним из того, чем он увлекся, была борьба с «фантомом» — проекцией страхов Августы, который часто появлялся во время их сеансов и старался сорвать терапевтические старания Диккенса.

Диккенс не принадлежал к тем, кто останавливается на полдороге, а его уверенность и энергия были неисчерпаемы; со своей стороны, Августа была ненасытной. Взаимная привязанность стала такой, что, даже будучи врозь (Кэтрин, ставшая теперь ревнивой, настаивала на продолжении путешествия), они назначали ежедневное свидание на 11 часов. Каждый день Диккенс концентрировался на ней целый час; она же покорно входила в назначенное время в транс, однако когда Диккенса с ней не было, возвращалась к рецидивам до тех пор, пока они не встретились снова в апреле в Риме, совершив совместное путешествие обратно в Геную. Все это, несомненно, было одним из факторов, расстроивших брак Диккенса с Кэтрин. Еще задолго до того, как Фрейд дал явлению название «трансфер»[48], психологи-любители викторианской эпохи уже знали (и сильно интересовались) о феномене притяжения между оператором и объектом, считавшимся естественным приложением магнитной теории. Они до хрипоты спорили, что это своего рода любовь ребенка к родителю, а никакое не сексуальное влечение. Наступала эта любовь (как и в случае Диккенса и мадам де ла Ру) чаще всего у объекта, страдающего от беспокойства, когда тот чувствовал ослабление внимания оператора.

После того как Диккенс вернулся в Лондон в июне 1845 года, связь между ним и его пациенткой ослабла, и хотя они от случая к случаю встречались и переписывались на протяжении последующих лет, та интенсивность ушла навсегда. Мадам де ла Ру все так же плохо себя чувствовала. Диккенс предлагал возобновить лечение, но она отказывалась, так как знала, что он не смог бы стать ее доктором на все время, и предпочла страдать вместо предлагаемого временного улучшения, за которым последовало бы ухудшение. После этого эпизода с женой банкира, у Диккенса больше не было ни одной возможности месмеризовать другого человека, однако он сохранил интерес к теории предмета. Месмеризм, казалось, давал надежду на истинное самопознание, — то есть на познание источника своей жизненной энергии; однако он пришел к выводу, что коль скоро месмеризм может вскрывать проблемы, то не сможет окончательно их вылечить. Его интерес к предмету оставался сильным, отчасти отразившимся на биографии; так, например, в 1850-х годах он поставил и взял на себя главную роль в комедии восемнадцатого века господина Инхбальда «Животный магнетизм» в Небворт-хаус, где жили Булвер-Литтоны.

Как я уже сказал, многие британские интеллектуалы девятнадцатого столетия баловались или интересовались месмеризмом. Если Диккенс зашел дальше, чем другие (скажем, чем Шарлотта Бронте, которая позволила себя месмеризовать только один раз), то это объясняется лишь его сильной натурой. Он говорил Кэтрин, что его призвание к месмеризму, к исследованию природы власти, к утверждению своей воли и личности, к глубинному испытанию всех возможностей и видов человеческих отношений — неотделимо от его искусства и жизни. «Интенсивное преследование любой идеи, — сказал он, — которая полностью овладевает мной, это одно из качеств, которое отличает меня от остальных людей — иногда во благо, а иногда, осмелюсь сказать, и во вред».

Дело Гарриет Мартино

Развитию месмеризма в Британии способствовали в огромной степени знаменитая болезнь и ее не менее знаменитое исцеление Гарриет Мартино, общественной деятельницы и популярной писательницы, которая находилась в центре английской литературы в ранний викторианский период. Ее, как и Диккенса, отличала страстная натура, доводившая ее до крайнего энтузиазма, однако по сравнению с ним она была куда более скрытной, он же раструбил большой публике о своем увлечении месмеризмом. Хотя месмеризм завоевал репутацию сам по себе вследствие своей медицинской эффективности, так что под давлением своих пациентов доктора начинали его применять, слава Мартино обеспечила данному предмету колоссальное внимание.

Она страдала серьезными болями в животе и запорами, ненормально частыми менструациями, которые сопровождались необычно обильными выделениями, и нервными болями, которые не позволяли ей долго стоять или прогуливаться. Ее гинекологические проблемы дошли до того, что образовался какой-то твердый нарост, выступающий из влагалища (была ли это грыжа матки, полип, — после смерти была обнаружена огромная киста придатков). Стандартное медицинское лечение, которое вызывало дополнительную боль от регулярного применения прижигания йодом, оказалось бесполезным, и эта некогда активная женщина, которая раньше часто путешествовала в Соединенные Штаты, была теперь прикована к своей постели в Тайнмауте на северо-востоке Англии. Она продолжала писать, когда могла, и принадлежала поистине к тем писателям, которые думают, что отчеты об их болезни будут интересны публике. В ее случае это было так, но главным образом, интерес возник вследствие ее замечательного исцеления.

Медицинская наука была сбита с толку ее болезнью (предположительно психосоматической, так как она также страдала от невротических приступов неуверенности в себе), и доктора полагали, что она неизлечима. Ее друг, сэр Эдвард Булвер-Литтон, писатель оккультно-мистического толка, предложил ей проконсультироваться у сомнамбулы. По странному стечению обстоятельств, несколько других друзей почти в то же самое время (в начале 1844 года) предложили ей то же самое, по крайней мере, привлекли ее внимание к явлению месмеризма, входящему в моду. Это была уже не первая ее встреча с предметом: в Лондоне она встречалась с Эллиотсоном в 1838 году, ее знакомые месмеризовались, ее свояк внедрил месмеризм в свою медицинскую практику, и к тому же ее, как диссидентку, привлекал радикализм. Так или иначе, она связалась со Спенсером Холлом, знаменитым месмерическим актером и вождем простонародья, и он принес ей некоторое облегчение; однако она нашла его «ограниченным» и обратилась к своей служанке, которая видела, как Холл совершал пассы. Под конец она оказалась в руках миссис Монтаг Вайнярд, которая стала своего рода компаньонкой, и за несколько недель эта одиозная женщина излечила Гарриет от всех болезней. И не только, — она также загипнотизировала Джейн Эрроусмит, девятнадцатилетнюю племянницу помещицы, у которой жила Гарриет. Племянница оказалась ясновидящей и медиумисткой, спиритом высшего порядка. Гарриет показалось немыслимым, что эта необразованная девушка могла от себя высказывать такие вещи, и сей факт, как ничто другое, убедил ее в истинности месмеризма. Будучи месмеризованной, она тоже чувствовала себя иногда перенесенной в другой мир.

Гарриет стала ревностным неофитом и, как писательница, решила, что должна об этом написать. Она выбрала популярный журнал «Athenaeum», невзирая на скепсис редактора (в сентябре 1838 года журнал прокомментировал противостояние Уэйкли и Эллиотсона и твердо выступил на стороне Уэйкли, считая, что бросил в месмеризм последний камень), потому что хотела охватить как можно более широкую публику, а не просто читать проповедь для хора. Ее шесть «Писем о месмеризме», опубликованные в ноябре и декабре 1844 года вызвали большой интерес и прочили удачу не только журналу, но и всему месмеризму в целом, который стал самым злободневным вопросом. Даже принц Альберт, возлюбленный супруг королевы, прослышав о противоборстве и пренебрежении к месмеризму со стороны медицинской общественности, заметил, что господам медикам следовал бы вести себя подобающим образом и не отказываться исследовать вопрос. Письма Мартино были опубликованы в виде книги в начале 1845 года, в предисловии к которой она заглядывала в не столь далекое будущее, когда месмеристы будут лечить половину всех болезней в стране. Первый тираж книги был продан за четыре дня, а Эллиотсон в «Zoist» праздновал победу: «Тот предмет, который еще пару месяцев назад критики не удостаивали даже презрением, поднялся на командные позиции. Теперь же эта тема переполняет газеты и еженедельные издания. Непосредственная причина указанной активности — публикация случая с мисс Мартино».

Однако была и негативная реакция. К возмущению Гарриет, редактор «Athenaeum» опубликовал серию анонимных и крайне критических писем; «Ланцет», конечно же, возобновил свои атаки; Джейн Карлиль приняла приверженность Гарриет месмеризму как окончательное доказательство ее безумства; обозреватель в «Эдинбургском журнале медицины и хирургии» расценил «Письма о месмеризме» как еще один случай женского слабоумия («она становится нервозной, капризной, слабой телом и умом — словом, все обычные признаки…»). Однако джинн теперь всерьез и по-настоящему был выпущен из бутылки.

Джеймс Эсдейл и месмерическая хирургия

Одной из постоянных рубрик на страницах «Zoist» была тема месмерической анестезии, иллюстрируемая многочисленными историями болезней; особенно много места Эллиотсон уделял необычайной деятельности хирурга, работавшего в Британской Индии, Джеймса Эсдейла (James Esdaile, 1808–59), бывшего родом из Шотландии.

Было бы трудно представить Эсдейла в отлитом монументе современного героя: подверженный всем колониальным предрассудкам, как и всякий европеец, он оперировал своих пациентов, невзирая на тогда еще неизвестный феномен постоперационного травматизма. Очевидцы изумлялись той беспечности, с которой он вонзал скальпель в опухоль, просто чтобы проверить, насколько она глубока. Свой успех с туземными пациентами он склонен был приписывать их почти животной пассивности, благоговению перед европейцами и тому, что они путали месмеризм с какими-то своими местными бреднями. Месмеризм рассматривался им и другими как еще один путь демонстрации превосходства европейской культуры над индийской. Но при всем этом он делал поистине удивительную работу.

В 1845 году Эсдейл отвечал за госпиталь в Кули, близ Калькутты, и столкнулся там с рядом проблем, свойственных этому региону. Из-за филяриатоза[49], передающегося москитами, многие мужчины страдали от гидроцеле[50] — опухоли, которая ненормально росла по мере того, как жидкости накапливались в мошонке. Операция же в этом случае была настолько болезненной, что пациенты откладывали ее из года в год, и Эсдейлу часто попадались невероятно большие опухоли. У одного пациента опухоль весила, к примеру, сто три фунта[51], что примерно совпадало с весом самого пациента. Я уверен, что каждый мужчина, читающий эти строки, содрогнется, если представит такое. Эсдейлу было необходимо найти способ, как завоевать доверие пациентов, а иначе они не соглашались на операцию. Он обратился к месмеризму и сразу убедился в его поразительной эффективности. Он скрупулезно описывал свою работу, и поэтому мы располагаем достоверной информацией о его процедурах. Многие из его описаний операций на мошонке не для чувствительных нервов. Вот одно из его книги 1846 года «Месмеризм в Индии»:

25 окт. — Гурухуан Шах, владелец магазина, 40 лет. У него «чудовищная опухоль», которая не дает ему двигаться; большой вес опухоли и его способ сидения за письменным столом в течение многих лет придали ей такую форму. У него слабый пульс, а ноги отекли, что делает рискованной попытку удаления опухоли… Он стал нечувствительным к боли на четвертый день месмеризации. Два человека подняли опухоль на простыню и одновременно растянули ее, а я в присутствии мистера Беннетта удалил ее, сделав круговой надрез. Быстрота — залог безопасности. Венозное кровотечение было большим, но, к счастью, его удалось быстро остановить; и как только был завязан последний сосуд, он проснулся. Потеря крови была настолько велика, что он моментально впал в обморочное состояние. Придя в себя, пациент сказал, что проснулся, потому что из-под него вынули матрац и что его ничего не беспокоило. Опухоль весила 80 фунтов и, возможно, была самой большой, которую когда-либо удаляли из человеческого тела. Крайне вероятно, думаю я, что если бы кровообращение усилилось болью и сопротивлением, или если бы нанесенный организму удар был обременен телесными и душевными муками, больной истек бы кровью и умер или никогда не оправился бы от последствий операции. Но внезапная потеря крови — это все, что ему надо было вынести; он это преодолел и ушел в полном порядке.

После первых успехов он переоборудовал хирургическое отделение госпиталя в своего рода месмерическую фабрику. Поскольку сам процесс месмеризации он находил очень утомительным и требующим времени, то переложил эту сторону дела на тренированных местных ассистентов, сэкономив тем самым энергию для операций. В следующем году госпиталь произвел неимоверное количество операций — более трех тысяч, и что не менее важно, замечает Эсдейл, послеоперационная смертность упала с пятидесяти процентов (это более-менее нормально для того времени и таких серьезных операций) до пяти! Он объясняет это тем, что месмерист, мол, посылает пациенту жизненную энергию, а эта энергия, в свою очередь, мобилизует естественные целительные ресурсы тела. Более вероятно, сокращение смертности произошло благодаря снижению постоперационных травм у его пациентов, которые в первый раз подверглись настоящему обезболиванию.

Эсдейл также посвятил часть времени и энергии распространению новой веры. Наряду с использованием индийских газет и журналов для публикации своих успехов, он написал ряд брошюр и книг. Его работа возбудила подозрения у снобистской англо-индийской медицинской общественности, которая думала, что месмеризм слишком попахивает местной медициной. Он был даже обвинен в подкупе местных пациентов: «Вы же знаете, чего только не сделают бенгальцы за пару пенни!» — сказал корреспондент газеты «Инглишмэн энд милитари хроники» за 29 мая 1846 года. Другие предполагали, что пациенты были обманщиками или истериками, подверженными спонтанной анестезии. В ответах Эсдейла на критику не скрывалось раздражение: «Страдающее человечество не может позволить себе дожидаться медленного вразумления болезненной вялости и здоровой безразличности». Он просил потом губернатора, сэра Герберта Мэддока, собрать комиссию для оценки его работы.

Комиссия оценила его успех в семьдесят процентов, наблюдая его работу с десятью пациентами. Они подтвердили, что во всех этих случаях имел место настоящий транс (Эсдейл применил несколько актерских приемов для проверки транса), однако эксперты были обеспокоены случаями, когда пациент немного корчился, словно от боли. Эсдейл отмахнулся, назвав эти движения инстинктивными, однако комиссия потребовала еще и других проверок: будет ли это работать, к примеру, на европейцах так же хорошо, как на низших формах жизни? На самом ли деле так низка постоперационная смертность, как утверждает Эсдейл? Не сделает ли эта месмеризация пациента подверженным нервным заболеваниям? По-видимому, их нерешительность была подсказана, кроме всего прочего, сомнительной репутацией месмеризма вообще, однако они подняли некоторые тревожные вопросы. Например, Эсдейлу приходилось очень долго месмеризовать некоторых пациентов, — в ряде случаев он должен был их «разогревать» по несколько дней — явно неприемлемая процедура в их критической ситуации. Однако Мэддок отверг их сомнения и приказал устроить месмерический госпиталь в Калькутте в декабре 1846 года. Эсдейла призвали туда, чтобы опробовать медицинские и хирургические преимущества месмеризма, выяснить, имеют ли значение расовые и классовые различия, и отчитаться в своих открытиях.

Наряду с продолжением своей хирургической работы Эсдейл начал затем применять гипнотерапию при лечении целого диапазона заболеваний — от глухоты до эпилепсии и от ревматизма до невралгии — и даже лечить некоторые явно психические расстройства. Он намеренно проводил политику открытых дверей, наверное, чтобы нести слово в массы: каждый мог придти с улицы и засвидетельствовать, что происходит в его кабинете. Его хирургические успехи продолжались, но всякое дальнейшее расширение практики рассматривалось с подозрением; потом оказалось, что невозможно достаточно много экспериментировать с различными расами и классами, потому что ни один индиец из высших каст, равно как ни один англичанин не готов был переступить порог госпиталя, набитого местными индийцами. Но нескольких европейцев ему удалось вылечить здесь и в других больницах, в которых под его влиянием врачи стали перенимать подобную практику.

Месмерический госпиталь закрылся в 1848 году, главным образом потому, что новый губернатор, лорд Далхаузи, продвинул Эсдейла по служебной лестнице за пределы клинической практики — дипломатичный способ избавить общество от этого ренегата. Грязное крыло другой больницы было отведено под месмеризм, но вскоре пришло в упадок — вследствие завоза в Индию из Европы химических анестезирующих средств, а также из-за продолжающихся сомнений белых относительно тесного сотрудничества между ними и местными, которого требовал месмеризм. Эсдейл занял почетный пост суперинтенданта этого уменьшенного месмерического госпиталя, пока не вернулся назад в Шотландию в 1851 году.

В середине 1850-х годов наступил закат месмеризма, и не столько потому, что консерваторы выиграли войну, но скорее вследствие новых открытий в области хирургической анестезии, которая в этом отношении покончила с необходимостью месмеризма. Ибо раньше это был самый большой дар, который месмеризм мог предложить, — нечувствительность во время хирургической процедуры, и до введения эфира в 1846 и хлороформа в 1847 году буквально сотни безболезненных операций производились в Европе и Индии. Любопытно, что анестезирующие свойства некоторых веществ, например окиси азота, были уже известны какое-то время, но применялись с заметной неохотой. Кроме трудностей с нахождением нужной дозы в то время было далеко не ясно, что нечувствительность есть желаемое состояние. Такое состояние близко к смерти; нечто похожее случается при принятии слишком большого количества алкоголя или опиума; медикам казалось, что оно в корне подрывает свободную волю человека; это могло бы, например, сделать женщину доступной сексуальным прихотям недобросовестного врача.

Пока врачи колебались, другие месмеристы — и не только Эсдейл — производили поразительные вещи. Я уже говорил об ампутации ноги Джеймса Уомбелла, которая была хорошо освещена в одной из книг Эллиотсона. Многие представители медицинской профессии, однако, предположили, что Уомбелл притворялся, — что он находился, дескать, в сознании во время операции, но, будучи в сговоре с хирургом и месмеристом, делал вид, что спит. Месмеристы просто не могли противостоять этой тупой враждебности. В качестве доказательства участия Уомбелла в сговоре указывали на факт, что другая его нога не дергалась автоматически во время ампутации; когда же подобной ампутации двумя годами позже подвергалась женщина и ее вторая нога при этом дергалась, это было принято за признак того, что она все еще чувствует боль! В 1850 году выдающийся физиолог Маршалл Холл поведал Королевскому медицинскому и хирургическому обществу, что Уомбелл наконец признался в своем обмане. Уомбелл это яростно опроверг. Когда от Холла потребовали свидетельств, он сказал, что слышал это от человека, которому доверяет; этот же человек, в свою очередь, — что получил сведения от безукоризненного источника. И этому слуху предпочитали верить больше, чем опровержению Уомбелла.

К 1848 году Реверенд Джордж Сэндби смог насчитать больше трехсот безболезненных хирургических операций, проведенных под гипнозом только в одной Британии — и все-таки профессора медицины отказывались считать этот метод подлинным. В 1850-х годах Королевская коллегия врачей сообщила о публичной ампутации пораженной гангреной конечности под гипнозом. Они и к этому случаю отнеслись с недоверием. «Ланцет» заключил, что пациент был обманщиком, натренированным терпеть боль. Другой обозреватель решил, что этот «закоренелый мошенник» был нанят хирургами за высокую плату. В заметке в «Zoist» Эллиотсона, адресованной Хирургическому совету, сказано: вы должны стыдиться «вашей фанатичной, глупой и жестокой оппозиции непреложному и значительнейшему из фактов. Как долго вы еще собираетесь отказывать несчастному пациенту обходиться без боли от ваших инструментов?» В самом деле, оглядываясь назад, очень трудно понять такое сопротивление хирургов. Был лишь один эффективный способ проведения полной анестезии, чтобы останавливать у пациентов ощущение зачастую невыносимой боли, — и они ничего не сделали.

Фактически именно благотворное влияние месмерической анестезии ускорило введение химических технологий в хирургию, потому что причинение боли во время операции перестало рассматриваться как неизбежное, необходимое зло. Но усилиям медицинской науки препятствовала сравнительная неэффективность имеющихся химических средств. Окись азота, например, могла притуплять боль или отвлекать пациента, однако не могла вызвать полную бессознательность, если, конечно, не брать опасные количества. Но затем в 1846 году в Бостоне были открыты анестезирующие свойства эфира. «Джентльмены, — сказал Роберт Листон, первый британский хирург, применивший эфир 21 декабря 1846 года, — хитрость янки бьет французский трюк!» Увидев в этом скрытый намек на месмеризм, английская медицинская пресса подчеркивала контраст реальности провозглашенного открытия и ложности заявлений месмеризма. Кроме риторики доктора вскоре обнаружили практическую выгоду эфира в сравнении с месмеризмом. Тогда как месмерическая анестезия действовала случайным образом, эфир действовал на каждого пациента, и, кроме того, месмеристу требовалось несколько дней для подготовки пациента к достаточно глубокому трансу, а эфир вызывал наркоз за несколько секунд. Эти преимущества, по мнению докторов, перевешивали и тот факт, что вначале эфир убивал некоторых пациентов и были необходимы практика и навыки в прописи его в правильных дозах. Многие пациенты находились скорее в состоянии, близком к опьянению, а не в бессознательном. Но, подгоняемые официальной враждебностью к месмеризму, химические анестезиологи быстро взяли верх и вынули бриллиант из короны месмеризма.

Джеймс Брейд

Презрение, с которым медицинская бюрократия относилась к месмеризму после Эллиотсона, создавало проблему, когда все последующие работы в этой области объявлялись шарлатанством и эксцентричностью. Так, к несчастью, случилось и с теорией Джеймса Брейда (1795–1860) — ибо он заложил основы научного подхода в изучении гипнотизма, свободного от грандиозных метафизических схем животного магнетизма. Однако у своих товарищей по медицине Брейд заслужил обычное ехидное отношение, выражавшееся в отклонении статей, скрытом и открытом критицизме.

Он был шотландцем, родился в Файфе и получил степень доктора медицины в Эдинбурге. 13 ноября 1841 года, проживая в Манчестере, он видел представление Шарля де Лафонтена. Придя из чистого любопытства, Брейд был уверен, что это будет сплошная чепуха, и действительно долго ругался после шоу. Когда де Лафонтен пригласил его вместе со скептически настроенными приятелями из медицинских кругов испытать сомнамбулу, Брейд откликнулся, думая, что найдет там стоящий объект для исследования. Он был из тех провинциальных ученых, который не давал влиять на свою работу капризам лондонских бюрократов. Презираемый как Эллиотсоном (который упрямо навязывал ему магнетические, физикалистские взгляды, называя его «самым напыщенным и тщеславным механицистом»), так и Уэйкли из «Ланцета», он использовал для публикаций своих результатов страницы «Медикал Таймс». При экспериментировании Брейд быстро обнаружил, что может воспроизвести все феномены месмеризма у своих объектов, просто давая им фиксировать свой взгляд на каком-нибудь предмете. Одним из первых предметов стала пробка от винной бутылки с блестящей металлической макушкой; обычно же он прибегал к пеналу из-под ланцета.

Магнетический месмеризм выдержал во Франции нападки и контрдоводы Фарии и Бертрана, однако завершающий удар должен был нанести Брейд. Он демонстрировал раз за разом, что простая фиксация взгляда на маленьком блестящем предмете может вызвать состояние, известное прежде как месмерический сомнамбулизм, которое он, однако, предпочитал называть «гипнотизмом». Пассы руками были абсолютно не обязательны (хотя иногда Брейд при случае производил их, чтобы вызвать у пациента доверие), не применялось ничего, даже близко напоминающего флюид, и фактически каждый мог бы загипнотизировать сам себя, как утверждал Брейд, уставившись на описанный предмет. В своей книге 1843 года «Нейрипнология» он перечисляет и описывает исцеления, вызванные посредством гипноза и совпадавшие с успешными результатами месмеризма. Таким образом, Брейд пришел к пониманию того, что месмеристы просто спотыкаются на пути к чему-то гораздо более существенному.

Почему Брейду удалось то, что не удавалось Фарии и Бертрану? Просто потому, что он был самым что ни на есть педантичным медиком, а не актером. Ясно излагающий мысли, трезвый и осторожный, когда дело касалось паранормальных и экзотических феноменов, он, по-видимому, их просто не обнаружил или приписывал гиперестезии. Более того (хотя в этом отношении я не могу сказать, чтобы он отличался от Бертрана), Брейд основывал свои взгляды на наблюдениях и экспериментах, а не на предвзятых теориях. На самом деле он был несколько склонен к форме механического материализма и сначала приписывал исцеления, которые он получал под гипнозом, изменениям в кровообращении, производимым во время глубокого транса. Позднее он, однако, подошел к признанию того, что концентрированное внимание и воображение играют некоторую роль при лечении, так же как и внушение. Брейд взорвал миф, будто объект под гипнозом может преступить свой моральный кодекс, и, если бы его кто-нибудь услышал, женским страхам изнасилования пришел бы конец. В любом случае, многие пятна были сняты с месмеризма при превращении в гипнотизм. В гипнотизме не требовалось никакой близости к месмеристу, пассы с их неизменным сексуальным подтекстом больше не требовались, и теория эманаций, переходящих будто бы при помощи силы воли от одного человека к другому, стала излишней.

Более поздние и психологически ориентированные писания Брейда предвосхитили многие психотерапевтические работы конца девятнадцатого столетия. Все эти различные процедуры введения в транс предназначаются, по его мнению, только для того, чтобы вызвать состояние сосредоточенности ума на чем-то одном, а все остальное предать забвению. В свои более поздние лета он обнаружил, что он может вызывать фиксацию всего лишь посредством разговора со своим объектом и может столь же хорошо гипнотизировать как слепых, как и зрячих. Таким образом, он полностью отрекся от своих более ранних физиологических теорий, согласно которым именно фиксация взгляда воздействовала на ток крови в глазу, а через него уже на все остальное тело, и вводила, по сути, в состояние наркотического опьянения.

Доказывая, что загипнотизированный объект держит в уме только одну идею и исключает остальные, — для чего он отчеканил специальный термин «моноидеизм», — Брейд считал возможным лечить известные случаи мономании и истерии путем замещения идеи, от фиксации которой испытуемый страдает, на другую, более жизнеутверждающую идею. Сегодня мы называем это словом «рефрейминг». Ум, доказывает Брейд, очевидно оказывает воздействие на тело. Если желудочный сок выделяется при одной мысли о пище, то почему, спрашивается, мы не способны на нечто большее?

Коль скоро нет сомнений, что душа и тело взаимодействуют и реагируют друг на друга, то, добиваясь любым способом интенсификации психической деятельности, мы, следовательно, тем самым достигаем в какой-то степени и более сильного контроля над физическими действиями. Ведь именно это и делают мои процессы — они не создают новых способностей, но дают нам больший контроль над естественными функциями, чем те, которыми мы обладаем в обычном, бодрствующем состоянии.

Следовательно, чтобы получить целебный эффект, мы должны заполнить наш ум целительным внушением.

Брейд не принадлежал к людям, останавливающимся на достигнутом. Совершив один переход от физиологической теории кровотока к психологической теории моноидеизма, в своей последней работе он уже готов расстаться с самим моноидеизмом. Он различает поверхностные и глубокие фазы или слои трансового состояния; первые он называет «субгипнотическими» и утверждает, что их могут вызывать и манипуляторы биоэлектричеством; вторые он называет «двойным сознанием». Ему открылось, что его объекты диссоциируют (расслаивают) свое нормальное состояние. Например, он давал испытуемому выучить несколько предложений на иностранном языке, и когда тот пробуждался, не мог вспомнить выученных предложений, но, оказавшись снова загипнотизированным, вспоминал.

Хотя некоторые представители медицинской профессии и находили работы Брейда более приемлемыми, чем Эллиотсона, но оказали им слишком много сопротивления, чтобы важность трудов Брейда была широко и по достоинству оценена. Животный магнетизм, или месмеризм пришел в Британию из Франции и трансформировался в гипнотизм; однако пророков редко признают в своем отечестве. Не дождавшись принятия и признания важности сделанных открытий от своих британских коллег, в 1860 году Брейд посылает рукопись для чтения во Французскую академию наук. Это дало заряд бодрости некоторым французским психологам, и во второй раз на долгие годы Франция завладела полем исследований.

Месмеризм и паранормальное в Британии

Викторианская вера в сверхъестественную силу находящихся под гипнозом людей хорошо иллюстрируется эпизодом из жизни сэра Ричарда Бертона (1821–90), путешественника и дипломата. Бертон верил, что у него якобы «цыганская» душа и он может под гипнозом читать мысли. Он был, по-видимому, искусным месмеристом и утверждал, что способен гипнотизировать на расстоянии, даже несмотря на простирающуюся между ним и объектом воду, которая, как предполагали, впитывает месмерические лучи. Чаще всего он месмеризовал свою жену, аристократку Изабель Арундель, и консультировался с ней о будущем. Однажды в Бразилии в конце 1860-х Бертон сильно заболел и поблизости не было никаких докторов. Тогда Бертон загипнотизировал Изабель, чтобы получить от находящейся в трансе жены метод лечения.

Вместо того чтобы ответить на вопрос о его болезни, она очень забеспокоилась и начала рассказывать (в точности, как это потом выяснилось) об убийстве их повара, которого несколько недель назад отравил яростный соперник в любви. Затем она предупредила его, чтобы он не доверял «человеку, которого собирается взять с собой, потому что он подлец». Поскольку Ричард отправлялся в путешествие один, они не могли взять в толк, кто бы это мог быть.

Но случилось так, что Бертон закончил свое путешествие в компании с человеком по имени сэр Рогер Тишборн, — и тот оказался подлецом! Он был простым английским матросом, который знал, что Тишборн утонул в море, и хотел воспользоваться его наследством.

Это одна из заманчивых и очень похожих друг на друга историй того времени. Трудно отвергать их как фальшивые, но одновременно трудно и верить в них, ибо, по сути, они угрожают всем тем воззрениям комфортабельного мира, который мы сами себе создаем. В большинстве случаев хотелось бы услышать больше подробностей, для уверенности, что здесь не было перепутано время или приукрашены факты.

Среди месмерических актеров, таких как Спенсер Холл, попадались и специализирующиеся на так называемых «высших» феноменах — о них говорили, что это привилегия тех личностей, которые входят в самые глубокие трансовые состояния. Предполагалось, что в таких состояниях души отделяются от тела и таким образом могут видеть вещи на расстоянии — на маленьком расстоянии, если они выполняют, например, трюк чтения книги с повязкой на глазах, на большом расстоянии, — если описывают события, происходящие у кого-то дома, и на неимоверно большом расстоянии, — если сообщают о географических подробностях и обитателях других планет.

Наиболее известны в 1840-е годы два актера — французские братья Дидьер, Алексис и Адольф. Алексис был знаменит еще во Франции — до 1844 года, когда братья прибыли в Англию со своим месмеристом Ж. Б. Марсилье. Отчеты об их выступлениях публиковались в «Zoist» (например, в июльском выпуске 1844 и январском 1845 года). Их достижения поразительны, и все-таки следует заметить, что не было ни одной должным образом контролируемой проверки их способностей. Здесь мы приводим два таких примера, дающих большой повод для сомнений. Однажды один скептик из аудитории, собравшейся в частном доме, взял книгу и попросил Алексиса сказать заглавие. Он закрыл титульный лист двойным слоем бумаги, так чтобы его нельзя было читать. Однако Алексис быстро назвал заголовок, положив книгу сначала себе на грудь, а затем на затылок. Не мог ли он исподтишка прочитать заглавие на корешке, пока перемещал ее с груди на голову? В другом эксперименте, следующем за успешным чтением предложений из книги с завязанными глазами, повязка была снята. Книга была открыта наугад, и Алексиса попросили прочитать то, что находится через десять страниц. Он это сделал. Однако у него была «привычка» бегло перебирать листы книги.

Скептические комментарии к этим подвигам Алексиса Дидьера взяты из изложения сэра Джона Форбса. Чтобы показать другую сторону картины, приведем здесь отчет из январского выпуска «Zoist» 1845 года:

Его глаза были теперь открыты, и после нескольких минут паузы один джентльмен вручил ему запечатанный конверт, который тот принес с собой и никоим образом не мог выдать содержание ни одному из присутствующих. Немного изучив его, он сказал, что там должны быть два слова, но они могли бы сойти и за одно; и оба слова — французские. Если бы тот джентльмен, который написал их и до такой степени упрям в своем неверии, что неверие воздействует на него, — сказал Алексис, — вышел бы за дверь и шепнул эти два слова хозяйке дома, а та бы вышла к ним и дала ему руку, то тогда он смог бы их записать. Это было сделано, и он написал слово «clairvoyance» (ясновидение); она сказала, что он ошибся. «В самом деле, — поправился он, — я должен был написать „clairvoyant" (ясновидящий)». Когда вскрыли конверт, то слово оказалось правильным, написанное на полосе нотной бумаги и сложенное пополам.

История парапсихологии насыщена утверждениями экстрасенсов, что «вибрации» скептиков среди аудитории сбивают их. Это часто использовалось в качестве извинения за скупость показа в лабораторных условиях. Так и в этом отчете Алексис просил скептиков покинуть помещение, так как часто терпел неудачу в их компании, однако подбадривал посещать его сеансы и был из тех, кто умел писать слова.

Чтение тщательно запечатанных в конверты и бандероли слов — это коронный трюк Алексиса. Иногда ему неплохо удавались «путешествия ясновидца»: он давал, например, точные описания домов присутствующих людей с их внутренним убранством. Но мы слышим лишь о результатах этих сеансов. А сколько это занимало у него времени? Сколько вопросов он задавал владельцам домов? Иными словами, сколько у него было возможностей регистрировать расширение их зрачков и другие непроизвольные жесты, которые как намеки до сих пор используются сценическими магами при так называемом «чтении мыслей». Другая гипотеза: предположим, что Алексис и Адольф, его младший брат, обладали замечательными паранормальными способностями. Кругом, как допускает даже «Zoist», в области ясновидения было множество шарлатанов, которые пользовались, например, явно сомнительными повязками; однако у братьев Дидьер получалось лучше всех.

В качестве замечания я хотел бы добавить, что Ипполит Бернгейм и Дж. Милн Брэмвелл (J. Milne Bramwell), два наиболее плодовитых гипнотизера конца девятнадцатого столетия, гипнотизировали буквально тысячи людей, и ни разу не зарегистрировали паранормальных подвигов. Думайте по этому поводу что хотите. Скептики посчитают все это за достоверный факт, другие, более снисходительные, предположат, что, быть может, один человек на миллион и обладает даром паранормальных способностей, и больше ничего. Бернгейм и Брэмвел просто не дошли до этого человека или не ставили свои эксперименты так, чтобы поощрять проявление высших феноменов. Брейд, со своей стороны, пытался быть педантично объективным, — хотя и в его высказываниях по этому поводу можно уловить искру иронии. Ссылаясь на то, что сам никогда не мог воспроизвести ни один паранормальный феномен своих предшественников, он говорит:

Ну, я не считаю справедливым и необходимым делом оспаривать утверждения других людей в этой области, которые известны всем как люди одаренные, бдительные и честные в прочих отношениях, только потому, что лично я не обнаружил сих явлений или не смог их воспроизвести по своей или чужой методе. С теми познаниями, которые у меня есть, я склонен допустить, что определенные феномены были зарегистрированы ими, однако большинство из них, по-моему, объясняются другим, более естественным способом, нежели при помощи месмеризма. Когда я лично буду иметь свидетельства особых, влияний и их воздействий, которые подлежат утверждению, то я не стану скрывать своих показаний.

«Zoist» не был одинок в своих репортажах о чудесах, вытворяемых братьями Дидьер и другими, кто был способен на подобные подвиги; вся страна была в восхищении от них. «Белл ассамблей», например, в февральском номере 1849 года сообщает, что одна дама потеряла брошь, которую она в последний раз видела в августе, а спохватилась в ноябре. Она заподозрила, что ее украл кто-то из слуг, и тогда проконсультировалась с месмеристом, доктором Хэндсом, чья пациентка, Эллен Доусон, славилась своим ясновидением. Эллен описала подробно ее дом, спальню, где эта брошь хранилась, описала слугу, который ее украл, и рассказала, где теперь ее искать, несмотря на то, что она заложена. Брошь была возвращена.

Ясновидение было лишь одним из целого ряда паранормальных явлений, связанных с месмеризмом. Викторианцы были изумлены предполагаемым феноменом эмпатии между оператором и объектом и верили, что мысли и ощущения могут мистическим путем переходить от одного к другому. Объект мог прийти в состояние полного обезболивания: вы могли бы пощекотать его за пятки и он никак не прореагировал бы; однако если пощекотали бы оператора, объект это тотчас бы почувствовал. Затем был так называемый «traction», при котором объект повторял все движения оператора, даже если оператор находился в другой комнате и был невидим для него. Некоторых тревожило такое стирание границ между двумя индивидуумами, другим же было просто любопытно.

Существует множество неподтвержденных сообщений о том, что мы сегодня называем «телепатическим гипнотизмом» — гипнотизмом на расстоянии, когда оператор просто фокусирует свою волю на объекте. Этот случай, конечно, представляет известную трудность, ибо нелегко быть уверенным в том, что у объекта не было заранее никакого намерения в такое-то и такое-то время войти в транс. Гипнотизм на расстоянии проверялся должным образом экспериментально в Медицинской школе университета и Королевского колледжа в Абердине. Х. Э. Льюис, чернокожий американский исследователь биоэлектричества, который приехал в страну в 1851 году, был избранным месмеристом. Студенты из университета проверялись Льюисом на восприимчивость и затем рассаживались в разные комнаты, где члены комитета следили за ними и оценивали результаты, тогда как другие оставались вместе с Льюисом. Эксперимент полностью провалился: ни один из студентов не вошел в транс.

Всякий разговор о парапсихологии и паранормальных явлениях всегда имеет очень личный подтекст. Верите вы в них или нет? Верующие очень отличаются от неверующих. Многие из нас предпочитают сидеть на заборе, не решаясь спрыгнуть ни в ту, ни в другую сторону; мы любим развлекаться с феноменом, но не собираемся полностью предаваться ему. Однако и наше положение на заборе сохраняется лишь благодаря колебаниям то в одну, то в другую сторону. Каждый ищет свое равновесие по-своему. Меня лично даже злит, когда я не в состоянии точно узнать, был ли (а если был, то кто?) хоть один настоящий испытатель паранормальных явлений в викторианской Британии.

Последствия

Выражение «месмеромания» было пущено в обиход ученым Джоном Беннеттом (John Bennett) из Эдинбурга, чтобы обозначить 1851 год как год вершины противостояния Эллиотсона и Уэйкли, когда разлился поток публикаций Брейда и странствующих лекторов и когда из Соединенных Штатов прибыли приверженцы биоэлектричества и гипнотизм поверг страну в шторм. У приверженцев биоэлектричества одновременно сидели в трансе десятки людей, да и остальные месмеристы скоро стали достигать тех же результатов, применяя биметаллические диски. Воспитанное общество нередко развлекалось зрелищем, когда полдюжины молоденьких женщин раскачивались в такт под бесстрастным и пристальным взглядом месмериста. Биоэлектричество было, однако, недолговременным безумием, — но не потому, что люди вдруг образумились, а потому, что на смену ему шла эпидемия вращающихся столов и спиритизма. Месмеромания 1851-го года — это последние судороги умирающего искусства. Хотя методы биоэлектричества были сходными с методами Брейда, но его работы встречали такую глухую стену неприятия, что ни один человек не обратил внимания на связь, которая могла бы ускорить признание гипнотизма научной общественностью.

Брейд умер в 1860, Эллиотсон — в 1868 году, однако интерес к месмеризму в Великобритании умер раньше них. Около 1880 года уважаемые французские ученые смогут занять, в сущности, те же позиции Брейда и Эллиотсона и сохранить при этом незапятнанную репутацию. Эта часть истории — для следующей главы, однако она вернет нас обратно в Британию. В 1891 году Британская медицинская ассоциация (БМА) назначила комиссию для исследования гипнотизма. Отчет ее был осторожно благоприятным, но отстранялся от дискуссий начала столетия:

Комиссия была удовлетворена проверкой подлинности гипнотического состояния. Ни один доступный для ее наблюдения феномен, однако, ничего не дает для поддержки теории «животного магнетизма»… Комиссия придерживается мнения, что терапевтический агент гипнотизма часто бывает эффективен при снятии боли, укреплении сна и облегчении некоторых заболеваний… Комиссия придерживается мнения, что его применение в терапевтических целях должно быть ограничено квалифицированными медиками-мужчинами; ни при каких обстоятельствах не могут гипнотизироваться женщины, если только не в присутствии родственников или других женщин. В заключении комиссия хочет выразить свое крайнее неодобрение публичных показов феноменов гипноза и надеется, что на них будут наложены юридические ограничения.

Отчет был, скорее, просто «принят» БМА, нежели поддержан, однако это отметило начало процесса признания гипнотизма в Британии. Частично эта перемена настроения обязана прогрессу, которого достиг Брейд по сравнению с Эллиотсоном; дикие рассуждения о «животном магнетизме» никогда больше не отвращали официального внимания от реальности их результатов. Частично в этом заслуга и британской медицинской общественности, которая теперь обезопасила себя и, таким образом, смогла обходиться без того накала страстей, которым она ослепляла себя в отношении сущности месмеризма в начале века.

УБИЙСТВО, НАСИЛИЕ И ДЕБАТЫ В КОНЦЕ ДЕВЯТНАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ

В 1891 году весь Париж следил за громким судебным процессом. Обвинялись двадцатишестилетняя женщина Габриэлла Бомпар и ее любовник, опустившийся сутенер средних лет, Мишель Эйро. Оказавшись за год до этого без средств к существованию, Габриэлла заманила в номера судебного пристава Александра-Туссена Гуфе, пообещав любовные утехи. Этой низкорослой (ниже пяти футов роста), коротко стриженной проказливой потаскушке ничего не стоило увлечь его на кровать и, сняв у себя с пояса шелковый кушак, играючи обвить его вокруг шеи незадачливого Гуфе, в то время как тот ее целовал. Это было сигналом для Эйро выйти из-за занавески, где он все время прятался в ожидании. Он схватил другой конец кушака, и они повесили Гуфе; тот умер без всякого сопротивления и достаточно быстро, если учесть отсутствие у них профессионализма. К своему огорчению, они нашли у него всего несколько франков. Они засунули его тело в сундук и выбросили в лесу неподалеку от Лиона, прежде чем сбежать в Америку.

Через несколько месяцев, увидев свой портрет во французской газете, Габриэлла вернулась во Францию из Калифорнии, чтобы сдаться. Полиция теперь узнала, где находится Эйро, но ему удавалось скрываться еще шесть месяцев, пока он наконец не был выслежен на Кубе и выдан французским властям. Жестокость убийства, ничтожность выгоды, которую преследовали убийцы, и длящиеся около года розыски их привели к тому, что дело Гуфе не сходило с заголовков газет и, как говорят, около двадцати тысяч людей пришли в парижский морг, чтобы взглянуть на тело злополучного пристава.

Тактика защиты Габриэллы основывалась на утверждении, что ее участие в преступлении обусловлено постгипнотическим внушением, осуществленным ее любовником, и, стало быть, она не могла нести ответственность за совершение убийства. Комиссия психологов обследовала ее, сделав заключение, что у нее развращенный нрав, слегка «истерический» характер, однако при этом она отлично осознает, что делает. Ее защищал профессор права Жюль Льежуа, который предпринял длинное утомительное расследование, показывающее, что чувствительный индивид ведет себя под гипнозом не иначе, как автомат. Ее адвокаты подчеркивали также возраст и пол преступницы и указывали на ее почтенное происхождение как дочери торговца из среднего класса (невзирая на тот факт, что она, по всей видимости, давно рассталась с приличиями среднего класса). Другими словами, они играли на популярном мнении о гипнотизме как средстве лишения воли и нравственности впечатлительных людей (молодых женщин), тогда как утверждения защиты Эйро — которые выглядели как пародия на выдвигаемые адвокатами Габриэллы аргументы — сводились всего-навсего к тому, что его, дескать, сбили с толку ее молодость и красота. Габриэлла получила двенадцать лет, а Эйро был приговорен к смертной казни. На разницу в силе приговора, однако, никак не повлияло свидетельство Льежуа, прошедшее мимо ушей судей; он не был даже допущен к психологическому освидетельствованию подсудимой. Более относящимся к делу обстоятельством для судей, которые уже были убеждены комиссией парижских врачей, был тот факт, что Габриэлла специально вернулась во Францию для явки с повинной в полицию. Также осталось незамеченным и то, что аргументы Льежуа, если подумать об их логических следствиях, подрывали само понятие правовой ответственности.

С энтузиазмом давая показания, Льежуа не ограничился только лежащими под рукой данными, но развернул энергичную теоретическую атаку на взгляды своих соперников, которая спровоцировала еще больший отпор со стороны его оппонентов. Интересно, как судьи смотрели на весь этот психологический диспут? Они видели, что парижские врачи постоянно заявляют о своем профессионализме и обвиняют Льежуа в поддержке таких шарлатанов, как сценические гипнотизеры, однако к тонкостям спора суд остался равнодушен. Как мы это уже не раз видели на протяжении истории гипнотизма, все имело свою социальную подоплеку. Наиболее акцентируемым было обвинение Льежуа в том, что он якобы усиливает анархическое брожение умов низших классов, угрожающие прочности Третьей Республики.

Этот вышедший наружу спор был составной частью происходящих тогда дебатов. То, что разыгралось в помещении суда, принадлежало двум враждующим школам психологии. Льежуа был коллегой Ипполита-Марии Бернгейма (Hippolyte-Maria Bernheim, 1837–1919), старейшины Нансийской школы, который по случаю слабого здоровья не смог принять участия в процессе сам, тогда как противостоящие ему врачи-эксперты были друзьями и коллегами Жана-Мартина Шарко (Jean-Marten Charcot, 1825–93), из Парижской школы Сальпетриера. В то время как смертный приговор был неизбежен для Эйро, в случае Габриэллы речь шла не о мере ее виновности, но о гипнозе и принуждении. По этому вопросу и боролись две соперничающие школы.

Льебо и Нансийская школа

Игроки «Эрудита» любят словечко «od», но мало кто знает о его происхождении. В 1840-х и ранних 1850-х годах многие европейцы увлекались теориями австрийского химика барона Карла фон Райхенбаха (1788–1869). Уже открыв ранее парафин и креозот, в 1845 году фон Райхенбах заявил об открытии новой силы, «od», которая пронизывает мир и истечения которой из магнитов и кристаллов, дескать, могут видеть магнетизированные и чувствительные субъекты. Джеймс Брейд написал уничтожающий ответ в брошюре «Власть ума над телом» (1846), в которой он продемонстрировал результаты контрэкспериментов и заявил, что райхенбаховские испытуемые были теми чувствительными людьми, которые сами производят желаемые результаты. Это достаточно странно, но что-то похожее на феномен Райхенбаха изучали вплоть до конца века в клинике Ла Шарите в Париже на загипнотизированных больных Ж. Б. Луис и Колонель де Рошас, пока не были разоблачены, среди прочих, английским писателем Эрнестом Гартом.

Гипнотизм же находился в настоящем застое, и это продолжалось еще какое-то время. Из-за крайностей Эллиотсона в Англии были приговорены к забвению и смешаны с оккультизмом даже взгляды Брейда. Ни один уважающий себя врач не утруждал себя исследованием предмета, если, конечно, не хотел погубить свою карьеру. Поддерживали гипнотизм только сценические месмеристы, однако они привлекали лишь широкую публику, но не академических знаменитостей. Однако кое-какой интерес к брейдизму на Континенте все-таки сохранился. Доктор Дюран ле Грос (писавший под английским псевдонимом Филлипс) в 1860 году издал книгу, которая была хорошо принята в узком кругу; он выступал также с лекциями в Бельгии и во Франции. Примерно в это же время Эжен Азам наблюдал за молодой девушкой, известной потом просто как Фелида X., с первоначальным диагнозом «истерия», который потом сменили на «раздвоение личности». Он применил в лечении гипноз по Брейду и написал отчет об этом случае в престижном «Archives de médecine» в 1860 году. Азам рассказал о своей работе известному врачу Паулю Брока, и тот провел хирургическую операцию под гипнозом. Результаты были впечатляющими, но не актуальными; теперь в хирургии уже повсеместно использовались химические препараты.

Вспышка интереса медиков пришлась на 1860-й год, когда Брейд, тогда уже при смерти, послал статью для чтения во Французской академии наук. Последствия этого скромного хода оказались огромными. В результате он инициировал все современное гипнотическое движение, но должно было пройти еще несколько лет, прежде чем толчок охватил широкую общественность. Среди аудитории был врач по имени Амбруаз-Огюст Льебо (Ambroise-Auguste Liebault, 1823–1904). Заинтригованный, он отправился к себе домой, в деревню близ Нанси, где у него была практика, и спокойно экспериментировал на своих клиентах в специализированной клинике, разместившейся в живописном саду. Он пришел к убеждению, что все это только внушение. Никаких пассов руками, никакой предварительной индукции, ни даже фиксации по Брейду, — он также обнаружил, что в большинстве случаев собственно внушение излечивает органические и другие заболевания. Его метод заключался в том, чтобы просто смотреть в глаза пациенту, заверяя его, что симптомы его болезни вылечились. По его мнению, гипнотический сон — это самый обычный сон, если не считать, что он вызван внушением, которое фокусирует внимание пациента на мысли о сне. На его взгляды сильно повлиял Брейд: концентрация ума на единственной идее, мысль о сне, вызывающая релаксацию, отстранение чувств от внешнего мира, остановка мышления и явное трансовое состояние. Однако он не отбросил магнетизм как теоретическую возможность.

Льебо был незаурядным человеком. Двенадцатый ребенок в крестьянской семье из Лорена, он сделал себе имя у себя дома, в деревне и окрестностях, как принципиальный и искусный врач и таким образом завоевал себе место в ряду французской медицинской элиты, которая сплошь состояла из высших классов. Невысокого роста, разговорчивый, смуглый, с крестьянской внешностью и осанкой, он представлял контраст с алчностью Месмера. Он посчитал, что зарабатывает достаточно денег, чтобы предлагать гипноз бесплатно. Неудивительно, что скоро у него появилось множество пациентов. После пяти лет исследований он описал свои открытия в книге.

Книга Льебо бесспорно установила рекорд как самая неудачная публикация во все времена. За первые пять лет он продал всего пять экземпляров. На него смотрели (если вообще говорить о его известности) как на помешанного на гипнотизме и как на дурака из-за неспособности заработать деньги. Тем не менее он выжил и продолжал применять гипнотизм в своей практике. Говорят, вода камень точит, и не вследствие своей силы, но просто потому, что продолжает капать на камень; так постепенно, потихоньку длительная изоляция Льебо закончилась, когда в 1882 году к нему обратился профессор медицины из близлежащего университета Нанси. Известен факт, что Ипполит Бернгейм был скептиком: ведь гипнотизм — это, конечно же, удел шарлатанов и дураков. Он отправил к Льебо для осмотра одного строптивого пациента. Пациент этот страдал от хронического ишиаса, и Бернгейм не смог ничего поделать. Его намерением было выставить Льебо обманщиком, однако, к удивлению Бернгейма, человек был вылечен. Бернгейм переменил свое мнение. С тех пор началась его дружба с Льебо, и он пригласил его работать с ним в университете, где избавил его от пристрастия к магнетизму, показав, что немагнетизированные пузырьки с водой так же успешно лечат, как и магнетизированные.

То, что они сделали вдвоем, сформировало влиятельный впоследствии нансийский подход к гипнотизму, который и положил начало современному гипнозу. Согласно их взглядам, гипнотизм работает через внушение — психическая сила внушения может влиять даже на физические расстройства. Они первые стали называть то, что они делали, «гипнотерапией». Выражаясь психологически, согласно Нансийской школе гипнотизм основывается на концентрации внимания (или «нервной силы») на различных органах тела и участках мозга. Их техника состояла из комбинации «демократичности», при помощи которой они любили завоевывать доверие пациента, когда, например, давали ему смотреть другие сеансы гипноза, и авторитарности, с которой они обычно приказывали пациенту «спать» командным тоном и даже на какое-то время силой закрывали ему веки. Позднее Бернгейм, однако, обнаружил, что внушение почти так же эффективно, когда пациент бодрствует. Интересно, но в противовес превалирующим взглядам своих современников, согласно которым гипнотизируемость есть форма слабости и подвержены ей по большей части женщины, Бернгейм, наоборот, главным образом практиковал с мужчинами. Он нашел, что легче вводятся в гипноз те люди, которые привыкли повиноваться, например солдаты.

Невысокого роста, с голубыми глазами, излучающими дружелюбие, усами и бородкой клинышком, Бернгейм определил гипноз как состояние внушаемости, индуцируемое внушением. Книга, которую он написал в 1884 году, стала с тех пор образцом ясности и неисчерпаемым источником информации. Она навсегда изменила направление исследований по гипнозу. На протяжении нескольких лет они вместе с Льебо представляли своего рода центр международной школы, хотя между ее представителями были и расхождения во мнениях. Во Франции — это адвокат Льежуа и судебный медицинский эксперт Анри-Этьен Бони, которые особенно интересовались применением гипноза в уголовном судопроизводстве. За границей — Альберт Моль и барон Альберт фон Шренк-Нотцинг в Германии; Рихард фон Крафт-Эбинг в Австрии; К. Ллойд Тукей и Дж. Милн Брэмвелл в Великобритании, Борис Сайдис и Мортон Принс в США; Владимир Бехтерев в России; Отто Веттерстранд в Швеции; Цезарь Ломброзо и Энрико Морзелли в Италии; Иозеф Дельбеф в Бельгии; А. В. ван Рентергем в Голландии — и это только чтобы отметить наиболее выдающихся исследователей, первопроходцев, принесших гипнотизм в современную эпоху.

Однако при всей ясности его идей Бернгейм не встретил безусловного понимания ни дома, ни за границей. Влиятельные силы восстали против него. Война между физиологией и психологией далеко не закончена и по сей день — шизофреники, например, сошли с ума или страдают от биохимического дисбаланса в мозге? Не следует ли оправдывать некоторых жестоких уголовников вследствие избытка у них Y-хромосом и недостатка серотонина? Бернгейм был на стороне психологии только в первой фазе развязавшейся войны.

Шарко и Парижская школа

Если Бернгейм и Льебо представлены как настоящие герои в этой главе, то их оппонент, Жан-Мартин Шарко, выглядит почти как законченный негодяй. Он был врачом с мировой известностью, и именно его интерес к гипнотизму в конечном итоге превратил гипноз в законный предмет научного исследования.

В 1862 году Шарко был назначен главным врачом Сальпетриера, великолепного комплекса на ста акрах берега Сены, состоящего из сорока пяти зданий, словно город, со своими улицами, площадями, садами и населением из пяти тысяч обездоленных, сумасшедших, престарелых женщин с помутившимся рассудком (соседний Бисетр населен мужчинами), которые были собраны вместе без каких-либо попыток классифицировать их заболевания и содержать в разных палатах. Это был рай для такого перспективного невролога, как Шарко; однако до того, как он прославил комплекс, оборудовал лабораториями, организовал музей, расширил научный и преподавательский состав, Сальпетриер был адом, которого избегали многие врачи. Через двадцать лет в результате многочисленных публикаций и успехов его учеников Шарко достиг всемирной славы и основал науку неврологию. Он выделил множественный склероз, расширил понимание полиомиелита, одно из неврологических расстройств названо в его честь, и сделал многое-многое другое.

Врач принцев и королей, Шарко был маленьким, коренастым, энергичным человеком с большой головой, бычьей шеей и низким лбом. Он чем-то напоминал Наполеона и любил подчеркивать это сходство; не возражал и против прозвища «Наполеон неврозов». Артистичный и эрудированный, со знаменитой коллекцией старых и редких книг по демонизму и колдовству, он был властным и повелевающим учителем, не терпящим никакой критики ни дома, ни на работе. К 1880 году Шарко окружил себя восторженными студентами (этот круг остроумно назвали «charcoterie»[52]); а его и без того уже громадный престиж усиливался аурой мистика и репутацией «чудесного» целителя. Он не только обладал сверхъестественной проницательностью в отношении заболеваний своих пациентов, но если, например, видел перед собой случай истерического паралича, просто командовал пациенту бросить свои носилки и ходить.

Диапазон проблем, понимаемых в девятнадцатом столетии как «истерия», стал особой сферой интересов Шарко. Это по-разному проявляющееся расстройство, под которым обычно подразумевалось несколько заболеваний, как органических, так и невротических. Каждый, кто был подвержен галлюцинациям, обморокам, неорганическому параличу или припадкам, с большой вероятностью классифицировался как истерик. Сегодня то, что обозначают словом «истерия», охватывает четыре диагностических категории: посттравматическое стрессовое расстройство, синдром Брике, конверсионное и диссоциативное расстройство[53]. Чтобы внести порядок в эту неразбериху, Шарко определил «большую истерию» как протекающую через три фазы: обморок, конвульсии и манифестацию интенсивных эмоций. Иногда включалась и четвертая — фаза бреда, длящаяся несколько дней. Шарко верил в то, что истерия является органическим заболеванием, указывающим на какие-то нарушения в мозге; однако прогрессивным аспектом его работы явилось указание на то, что мужчины точно так же подвержены приступам истерии, как и женщины; первоначально полагали (как это показывает этимология слова, восходящего к греческому — «матка»), что только женщины подвержены истерии. Важным подклассом истериков являлись сомнамбулы и те, которые впадали в фуговые[54] состояния, когда они на некоторое время забывали, кто они есть, и принимали себя за другую личность, причем ни одна из двух личностей почти не помнила о другой.

Шарко эффективно справлялся с истерией посредством своего рода лечения верой. Так велики были его слава и престиж, что ему стоило только завоевать доверие пациентки и чуть приободрить ее, и половина битвы была уже выиграна. Вторая часть состояла из разных форм лечения, которые могли иметь и физическую составляющую, но все-таки главной была психология, которая и лечила. Так, например, если истерик страдал от паралича руки, Шарко мог дать ему упражнения для парализованной руки; но поскольку не было никакого органического повреждения, это было формой психологического лечения. Он пришел к убеждению, что истерические симптомы вызываются самовнушением. Чтобы взять простой пример, предположим, что некий человек получил легкую травму на работе — такую травму, которая могла бы быть гораздо хуже. Его преследует мысль: «Если бы я всего на несколько сантиметров подался влево, то раздробило бы всю руку». И в результате, хотя сама рана быстро заживает, в руке развивается истерический паралич.

Шарль Рише, друг Шарко и лауреат Нобелевской премии 1913 года в медицине, уговорил его попробовать гипноз на своих пациентах. Уже уловив связь между истерией и внушаемостью, Шарко был склонен, рассмотрев природу гипноза, отыскать другие корреляции. Он обнаружил, что его пациенты входили в одну из трех стадий гипноза: летаргию, каталепсию и сомнамбулизм. Летаргия — это полная инертность, она подобна обморочной фазе истерии, но если глаза субъекта остаются открытыми, то она переходит в каталепсию, когда члены тела сохраняют то положение, в которое их поместил оператор. Эту каталепсию он сравнивал с истерическим параличом, а другим признаком, напоминающим истерию, был такой — если члены тела загипнотизированного субъекта привести в агрессивное положение, то за этим следовали агрессивные мысли и поступки. Сомнамбулизм был схож с истерией также и в проявлении анестезии: анестезия кисти («перчаточная анестезия») или руки («рукавная анестезия») — это было обычным явлением для истериков. Шарко заключил, что гипноз — это искусственно вызванное изменение нервной системы, которое достигается только у истерических больных и проявляется в трех различных фазах, как показано выше. Отметим, что именно это стало тем научным рассуждением, которое придало ранее запретному предмету гипнотизма ауру научности.

Интерес Шарко к гипнотизму, начавшийся в 1878 году, получил толчок не только после исследований Рише, но и после «металлотерапии» Виктора Бурка (1822–84), который предположил, что при помощи металлов и магнитов можно сдерживать или ускорять наступление трансового состояния. Исследования Шарко и его коллег (особенно Ж. Б. Льюиса) по металлотерапии представляют диковинное дополнение к истории гипнотизма. Они нашли, что, дотрагиваясь до соответствующей части тела металлом или магнитом, можно не только снять истерическую анестезию, спазмы и паралич, но также и перемещать эти симптомы в другие части тела. Студент Шарко Жозеф Бабински даже открыл, что симптомы можно перемещать от одного пациента к другому. Потом Льюис развил невероятную терапевтическую деятельность.

Он мог переносить реальные симптомы истерического больного на загипнотизированного пациента, таща магнит вдоль какой-нибудь конечности больного на соответствующую конечность здорового, но загипнотизированного человека. Последний перенимал не только симптомы, но также и личность истерика. Когда оке сомнамбула пробуждалась, то симптомы исчезали у обоих, а истерику возвращалась его собственная личность без паралича и всего прочего, от чего она страдала.

Бернгейм, оппонируя, доказывал, что все эти результаты достигаются благодаря внушению.

В 1882 году, занимая уже ряд постов, Шарко был назначен заведующим кафедрой заболеваний нервной системы, которая по правительственному указу была создана специально для него. Он сделал отважный ход, когда избирался в Академию наук в 1883, представив доклад по гипнозу. Быть может, уподобление гипноза истерии вместе с верой, что истерия — это органическая болезнь, придали гипнозу больше респектабельности; он смог доказать, что говорил не о каком-то запретном животном магнетизме, но о нарушении деятельности мозга, которое имитирует истерию, другое нарушение мозга. Он был избран, плотину прорвало, и с этого момента гипноз стал предметом научного поиска. Психология стала полноправной академической дисциплиной, впервые отделившись от философии.

Высокий престиж Шарко и научно-популярный характер его лекций (которые часто посещали представители высшего общества и репортеры) способствовали тому, что тема гипноза была подхвачена прессой, которая тут же увлеклась живописаниями каталепсии, а затем бульварными рассказами, зачастую вымышленными, о ясновидящих и совращении под гипнозом. Шарко был так знаменит, что сценические гипнотизеры рекламировали свои шоу в стиле «как у Шарко в Сальпетриере». Помимо прочего, экспериментируя в применении гипноза на больных, Шарко доказал, что психологические факторы самостоятельно могут вызвать паралич. Он добился появления признаков паралича у загипнотизированных пациентов и показал, что их симптоматика идентична проявлениям при органическом параличе, кроме того, он определил различия между «динамической амнезией» (когда память может восстановиться) и «органической амнезией» (когда память не восстанавливается).

Шарко не был первым, кто увидел сходство между гипнозом и истерией. Многие гипнотизеры до него отмечали, что истерики очень гипнабельны, а по крайней мере один из них даже предвосхитил утверждение Шарко, определив гипноз как болезненное состояние. Исследователи из Сальпетриера полагали, что они только подкрепляют эти гипотезы тщательными экспериментами. В погоне за ясностью они использовали только самых хороших испытуемых, большей частью женщин, госпитализированных в Сальпетриере; пациентки более или менее четко показывали три фазы, на которые указывал Шарко. Но здесь была загвоздка: он уже доказал существование этих трех фаз, а это уже не совсем научный путь поисков, когда используешь те же объекты, на которых и выстроил свои предположения. И действительно, нет ничего невероятного в том, что пациентки пытались оправдать то, что от них ожидали. В Сальпетриере царила толкотня, врачи и больные сталкивались друг с другом в палатах и коридорах, и пациенты неизбежно должны были слышать, о чем говорят между собой доктора, и передавали это другим. И, следовательно, пациентки очень хорошо знали, что от них ожидают в экспериментах. Неясно и то, насколько часто сам Шарко практиковал гипноз на пациентах, а не отдавал в руки ассистентов подготовить их для него. В последнем случае ассистенты, по всей вероятности, могли невольно сообщать больным, что от них ждет великий человек. Шарко думал, что три фазы гипноза возникают спонтанно, однако скорей всего сами ассистенты и пациенты показывали ему именно то, что он хотел увидеть. И конечно, в то время не было ни одного независимого исследователя, кто смог бы подтвердить его результаты.

Знаменитость Шарко в этом случае принесла дурные плоды. Хотя ему и удалось придать гипнозу респектабельность, но его теория, что он является формой истерии, явно ограничена и неверна; тем не менее уже его слава гарантировала серьезное рассмотрение данного предмета. Кроме того, по этой теории эффективность гипнотерапии отрицалась, несмотря на серию замечательных исцелений у Льебо и Бернгейма, ибо согласно гипотезе Шарко гипноз может быть опасен, может быть причиной латентной истерии. Многие книги по гипнотизму неизменно недоброжелательно высказываются о Шарко; его важные труды по неврологии почти не упоминаются, его вера в металлотерапию и заблуждения относительно гипноза выставляются на первый план. Но он был великим человеком, одним из гигантов науки девятнадцатого столетия; и, как и все великие люди, не без недостатков.

Соперничество школ

Битва разразилась между двумя школами — и по крайней мере парижане ринулись в бой с несвойственной ученым ожесточенностью, называя представителей Нансийской школы провинциальными шарлатанами и обвиняя книгу Бернгейма в ненаучности. В свою очередь Бернгейм доказывал, что три так называемые фазы гипноза Шарко — заблуждение. Вот, например, одно из умеренных высказываний Бернгейма против Шарко:

Причина, вызывающая гипнотическое состояние, — не невроз, аналогичный истерии. Несомненно, у человека под гипнозом можно вызвать симптомы истерии — настоящий гипнотический невроз, который будет повторяться в этом сне каждый раз Но эти проявления возникают не по причине гипноза, но благодаря внушениям оператора или иногда путем самовнушения особо немощного объекта, воображение которого, пропитанное идеей магнетизма, создает эти функциональные расстройства, которые всегда можно сдержать и прекратить при помощи контрвнушения. Якобы физические феномены гипноза всегда суть феномены психические. Каталепсия, трансфер, судороги и прочее — это последствия внушения. Опровержением идеи невроза является тот факт, что подавляющее большинство объектов восприимчиво к внушениям.

На это Шарко и его коллеги могли позволить себе лишь вялое возражение типа того, что безумно было бы думать, будто все мы гипнотизируемы. Защищаясь, Парижская школа нападала также и на придерживающихся магнетических взглядов. Они обвиняли магнетизеров в корысти и шарлатанстве, но поскольку они и сами не были святошами, то им трудно было сохранять позу обвинителей. Со своей стороны, магнетизеры, хоть и раздираемые собственными спорами, единодушно хулили позитивистский подход Шарко, сведение гипноза к истерии, и вуайеризм Сальпетриера. Они говорили, что Шарко вызывает истерические припадки у пациенток, нисколько не доказывающие, что гипноз — это истерия, и присоединялись к Бернгейму, ссылающемуся на жалобы пациентов Шарко на эти внушения. И с течением времени взгляды Шарко и его учеников в Сальпетриере были опровергнуты Нансийской школой. После смерти Шарко в 1893 году его студенты и коллеги один за другим каялись в своих воззрениях, пока в 1903 году Брэмвелл просто не констатировал: «Взгляды месмеристов и представителей школы Сальпетриера прекратили интересовать ученых людей».

Однако в залах суда, когда поднялся вопрос о манипуляциях объектами гипноза, ветер переменился. Здесь Шарко стал героем, а Бернгейма, кажется, поободрали. Поскольку Берн-гейм верил в абсолютную силу внушения, то, как доказывал его коллега Льежуа на процессе Гуфе, загипнотизированный человек может ничем не отличаться от автомата — «игрушка без собственной воли», как скажет позднее последователь Нансийской школы шведский психолог Фредрик Бьернстрем. Человек под гипнозом может стать не только жертвой преступления, но его можно заставить действовать вопреки его воле. Исследования же Шарко показали, что загипнотизированный все еще сохраняет функционирующее сознание и поэтому может отвечать за свои действия. Лишь в экстремальных случаях умственных расстройств, в которые не включается истерия, теряется способность к произвольным действиям. Несмотря на свою симпатию к Нансийской школе, Брэмвелл был вынужден на основании собственных экспериментов «расстаться с верой в так называемый автоматизм или, лучше сказать, в «беспомощное повиновение» объекта».

Бернгейм уподоблял гипнотический автоматизм автоматизму рефлекторных актов. Такое сравнение, конечно, преувеличивает степень потери контроля даже у человека в глубоком гипнотическом состоянии. Все эксперименты, задуманные с целью заставить испытуемых совершить антисоциальные действия, имеют недостаток в том, что субъект предположительно знает заранее или догадывается, что обстоятельства эксперимента не представляют никакой опасности для него самого и других. Мне кажется, что Бернгейм просто проигнорировал то, до какой степени объекты способны и действительно могут наслаждаться исполнением роли. Многие из его решающих тестов слишком сильно отдают этим исполнением роли, чтобы служить надежным свидетельством. Здесь приводится пример его работы с человеком, обозначенным просто «С», о котором известно только, что он сорокачетырехлетний фотограф.

Однажды я спровоцировал по-настоящему драматическую сцену, когда мне не терпелось увидеть, как далеко может простираться власть гипнотического внушения. Я указал ему на воображаемого человека у двери и сказал, что тот, мол, оскорбил его. Я поднес воображаемый кинжал (нож для бумаги) и приказал убить этого человека. С. заспешил вперед и решительно вонзил кинжал в дверь и после этого застыл с изможденным видом, сотрясаясь всем телом. «Что же ты сделал, несчастный? — сказал я. — Он умирает, он весь в крови. Сейчас приедет полиция». Он был в ужасе. Затем он был представлен воображаемому приставу (моему интерну). «Зачем вы убили этого человека?» «Он оскорбил меня». «Мы не убиваем человека, оскорбившего нас. Вы должны были обратиться в полицию. Может, вам кто-нибудь сказал убить его?» «Мсье Бернгейм», — ответил он. «Вы должны предстать перед правосудием, — сказал я. — Вы убили этого человека. Я вам ничего не говорил, вы действовали по своей воле».

Бедняга затем был представлен воображаемому судье. В другом случае Бернгейм, выступая скорее как сценический гипнотизер, сумел заставить того же самого объекта в быстрой последовательности представить себя маленьким мальчиком, молодой девушкой, военачальником, священником и собакой. И каждый раз С. с рвением подчинялся.

Но не все труды Бернгейма по криминальным случаям являются заблуждением. Благодаря приверженности тезису о ведущей роли внушаемости он стал первым, кто ясно постулировал, что подозреваемые в преступлении могут быть приведены к даче ложных признаний, а свидетели — лгать в угоду следствию и даже предлагать доказательства, подтверждающие их искренность и честность.

В ответ на сообщения из Нанси по вопросу о криминальном потенциале гипнотизма со стороны Сальпетриера выступил Жиль де ля Туретт. Он доказывал, что объекты играют определенные роли и что гипнотизм не изменяет характер. Известный случай в Сальпетриере, кажется, подтвердил точку зрения Туретта.

Однажды Шарко пригласил избранную публику — юристов, судей и специалистов по судебной медицине — на демонстрацию в лектории Сальпетриера. Бланш (Бланш Витман, испытуемый Шарко) в сомнамбулическом состоянии послушно выполняла самые кровожадные задания: «стреляла», «резала» и «травила ядом». Знаменитости покинули комнату, усеянную воображаемыми трупами. Оставшиеся студенты вели себя как всякие студенты везде и во все времена и сказали затем Бланш (по-прежнему в состоянии сомнамбулизма), что она, мол, одна в зале и должна раздеться и принять ванну. Однако Бланш, до этого без содрогания купавшаяся в море крови, вдруг нашла это последнее внушение постыдным и неожиданно вышла из-под гипноза.

Конечно, трудно представить, как бы Бернгейм на это прореагировал. Ясно, как я уже имел случай заметить на страницах книги, что даже глубоко загипнотизированный объект не полностью бессознателен и может сопротивляться внушениям гипнотизера, если они слишком странные или выходят за границы привычной для объекта нравственности.

Гипноз и принуждение

Вопрос о влиянии (хорошем или дурном), которое гипнотизер может оказывать на объект, далеко не нов. Он муссировался с самых первых дней месмеризма, когда маркиз де Пюисегюр открыл раппорт, который образуется между оператором и объектом. Является ли объект чем-то большим, нежели игрушкой в руках магнетизера, — интересовался мистик де Пюисегюр; ответ на этот вопрос, конечно, открывал бы широкие криминальные и сексуальные возможности. Сексуальная энергия достигает своего апогея в форме привязанности — «трансфере», как сказали бы фрейдисты, — которую объект может испытывать к своему целителю, или еще каким-то образом — как, по-видимому, Диккенс привязался к Августе де ла Ру. Мнения разделились уже в те времена. Д’Эслон верил, что магнетизер может взять верх над женщиной, которая достигла кризисного состояния (которое, вспомним, по своей природе часто является оргазмом); де Пюисегюр спрашивал нескольких своих сомнамбул, как далеко они могли бы идти, но все они отвечали, что хотя ему и удается заставлять их делать много глупостей, например, бить себя мухобойкой, но он не мог бы заставить их раздеться.

Увлеченность девятнадцатого века месмеризмом и гипнотизмом была пронизана страхами, а беллетристы вместе со сценическими гипнотизерами питали эти страхи. Сценические гипнотизеры строили свою игру на фразах типа: «Сейчас вы полностью в моей власти». Но если бы это было действительно так, то бог знает что началось бы. Целомудренных викторианских девушек можно было бы лишать девственности, мужчин превращать в террористов и убийц. Это был бы в точности тот сценарий, который раскручивали писатели в целой серии книг, увенчанной такими шедеврами, как «Трилби» дю Морье и рассказом «Гипнотизер» Амброза Бирса. Классовые и национальные предрассудки также мутили воду: низшие классы, как считалось, имели более высокие сексуальные аппетиты, чем буржуазия, и потому более желали совращения женщин из среднего класса, а евреи, как предполагалось, были лучшими месмеристами. В 1878 году еврейский дантист Пауль Леви еще усугубил дело, когда получил десять лет за невероятное преступление — изнасилование своей пациентки прямо в зубоврачебном кресле, в то время как ее мать присутствовала в соседней комнате. Однако это не было очевидным случаем антисемитизма: как оказалось, он занимался сексом с дочерью, в то время как мать уснула, предварительно уговорив их, что ради оказания помощи дочери в ее хронической проблеме с зубами ему надо сначала проверить, является ли Берта, ее дочь, девушкой или нет. Это совращение было расценено как изнасилование из-за предполагаемых у него гипнотических способностей.

Как только был открыт феномен постгипнотического внушения, страсти усилились. Теперь авторы романов заставляли своих героев убивать не только под гипнозом, но и в бодрствующем состоянии в результате внедренного ранее внушения злого месмериста. Это были те страхи, которые взмыли со страниц романов и из прокуренных театров, проникли в зал суда, где велся процесс по делу Гуфе, а несколькими годами раньше прошел по крайней мере еще один громкий процесс, который по сравнению с защитой Габриэллы Бомпар может показаться современному уху еще менее правдоподобным.

В 1865 году Тимоти Кастеллан был оборванцем, бродягой с изуродованной ступней, который больше не мог заниматься своей профессией резчика пробок и скитался по южной Франции, вблизи Тулона, как странствующий целитель. Однажды вечером в деревне Гиол он зашел в дом, где жил человек с пятнадцатилетним сыном и двадцатишестилетней дочерью Жозефиной. Хотя Жозефина встретила бродягу с отвращением, ее отец сжалился над ним и пригласил его отужинать вместе с ними и переночевать на сеновале. На протяжении вечера в дом заходили любопытствующие соседи посмотреть на известного мага. На самом деле человек этот страдал манией величия, так как он написал на клочке бумаги, будто он Сын Бога. Он использовал язык жестов и письмо для общения, потому что притворялся глухонемым.

Утром отец и брат Жозефины отправились на работу, и Тимоти тоже пошел своим путем. Однако через некоторое время он вернулся и прошел в дом. Еще раз постучались соседи, и один из них заметил, как бродяга делал странные знаки за спиной Жозефины. Как позже заявила Жозефина, после завтрака Тимоти загипнотизировал ее, отнес на руках в заднюю комнату и там изнасиловал. Вечером, к великому удивлению соседей, Жозефина покинула дом вместе с Тимоти, очевидно чтобы бродяжничать вместе с ним. В последующие несколько дней странную парочку видели в окрестностях, и Тимоти хвастливо демонстрировал свою власть над молодой женщиной, заставляя ее ходить на четвереньках, лаять, как собака, и тому подобное. Ее отношение к нему было странной смесью привязанности и отвращения. Через несколько дней она сбежала от него и вернулась домой, постепенно приходя в себя от испуга. Тимоти был арестован, и почтенные доктора засвидетельствовали на судебном процессе, что один человек может полностью взять власть над другим, как это, по всей видимости, и сделал Тимоти с Жозефиной. Действуя согласно обычной для девятнадцатого века версии, по которой женщина более слабое, более подверженное истерике и менее рациональное существо, они постарались извлечь пользу из того факта, что она была женщиной, а он — мужчиной. Тимоти был признан виновным и приговорен в двенадцати годам каторги.

Недавние эксперименты, однако, показывают, что вы не можете принудить человека под гипнозом делать что-либо против его воли. И это не удивительно, если учесть то, что вы даже не сможете загипнотизировать человека без его согласия. Если вы попытаетесь заставить его вести себя наперекор сознанию, то произойдет одно из двух: он либо проснется, либо продолжит спать, но в любом случае откажется сотрудничать с вами. Словно существует своего рода внутренний монитор или часовой, который никогда не спит и определяет, что невозможно дальше подчиняться командам, которые нарушают моральный кодекс человека. Возможно, это есть та же самая психологическая функция, которую в первой главе мы назвали «скрытым наблюдателем». Вы могли бы спросить: «Почему же тогда люди дурачатся на гипнотических представлениях?» Ответом на это могло бы быть: сдерживающие факторы, ограничения у людей под гипнозом снижены, и они воспринимают это всего лишь как маленькое развлечение. Но более экстремальный сценарий, когда грабитель гипнотизирует банковского служителя, скажем, чтобы тот открыл сейф, — это полная чепуха.

Мне бы не удалось так просто загипнотизировать вас и заставить убить мистера Смита, однако предположите только, что, используя обычный феномен гипнотических галлюцинаций, я описал бы вам мистера Смита как кровожадного маньяка, который угрожает вашей возлюбленной, и… смотрите-ка!

Вы тотчас же схватились бы за пистолет… Или предположим (более отстранено), что при помощи гипноза я могу создать у вас вторую, злобную, криминальную личность.

Как бы это ни показалось странным, но даже этого может оказаться недостаточно, чтобы заставить вас убить мистера Смита. Гипноз может снизить ваши запреты, но он не сделает вас забывчивым и глухим, он не похитит у вас полностью ваши критические способности. Какая-то часть в вас будет осознавать, что мистер Смит мирно сидит в кресле и курит трубку и у него совсем не кровожадный вид. Но как же тогда быть с тем, что в экспериментальных условиях людей можно уговорить брать в руки ядовитых змей, прыскать в других кислотой, раскрывать ненастоящие военные тайны, ругаться нецензурными словами, глумиться над Библией, раздеваться напоказ и красть экзаменационные билеты? Приводим здесь отчет одного из главных специалистов в этой области, американского психолога Джона Уоткинса. Уоткинс гипнотизировал солдата во время Второй мировой войны, говоря ему, что когда тот откроет глаза, то окажется в смертельно опасной ситуации лицом к лицу с «мерзким японским солдатом». В действительности же перед ним стоял старший офицер армии США.

Испытуемый открыл глаза. Потом прищурил их и осторожно стал красться вперед. Неожиданно он подпрыгнул в воздух и, вытянув руки вперед, вцепился в подполковника, швырнул его о стену и начал душить обеими руками (а был он сильный, здоровый парень). Немедленно пришлось вмешаться трем ассистентам, чтобы разжать хватку солдата, оттащить от офицера и держать, пока экспериментатор не смог вернуть его в спящее состояние.

В другом случае, когда Уоткинс попробовал провести тот же эксперимент на другом объекте, у него уже был в кармане нож, который тот не замедлил достать и попытался — или сделал вид — применить против «японца». Однако все эти эксперименты, как и другие похожие на них, увы, слишком слабы. Участники знали, что их привлекают к психологическому эксперименту, и, можно предположить, думали, что их экзаменаторы достаточно ответственные люди и по-настоящему не просят их совершать убийство или что-нибудь в этом роде. К тому же в описанном эксперименте вокруг стояли другие люди, которые служили неким напоминанием для самого объекта или некоторой части его сознания, что это всего лишь эксперимент. Другие экспериментаторы использовали стеклянный барьер, защищающий «жертву» от попадания в нее кислоты или объекта от хватания реальных ядовитых змей. Но, в дополнение к уже указанному, очень вероятно, что объекты могли видеть стекло, — напоминаем, что гиперестезия является общим феноменом гипноза, так что объект может заметить вещи, которые в нормальном состоянии трудно было бы увидеть. В любом случае, психолог Мартин Орн пришел к выводу, что те самые люди, которые были готовы подвергать опасности свою жизнь и жизни других людей под гипнозом, также готовы выполнить аналогичные действия и в состоянии бодрствования. Следовательно, гипноз ничего не дает уголовникам.

Наиболее известное и часто предполагаемое преступление против жертвы гипноза — это изнасилование. Рекламные журналы в США, предлагая курс гипноза, обычно использовали заголовок «Как овладеть девочкой при помощи гипноза». Поясняя, реклама показывала пышную женщину, расстегивающую одежду. В нашу более фетишистскую эру все стало наоборот: теперь интернет предлагает видео, показывающие «доминантную женщину», применяющую гипноз к счастливым и беспомощным мужчинам. Это очень непростой вопрос — изнасилование под гипнозом, потому что так легко обидеть людей (и особенно жертв), предположив, что они не совсем невинны. Тем не менее именно это я и предполагаю; факты вынуждают меня сделать это заключение.

С самого начала появления гипнотизма, даже во времена животного магнетизма, всегда ходили слухи о гипнотизерах, вступающих в связь со своими пациентками. В Великобритании, ближе к настоящему моменту, известны случаи Майкла Гилла из Уэльса в 1988 году и Нельсона Нельсона с северного Девона в 1991 году; оба они начинали как гипнотерапевты и занимались сексом со многими пациентками. Случай Гилла более или менее выпадает из ряда подобных, поскольку трудно установить, давали ли три участвующие женщины согласие вообще. Случай с Нельсоном особенно ужасен, поскольку его преступления охватывают многие годы и страны, — когда он был осужден в 1991 году, ему было уже пятьдесят семь, и он приехал в страну из Южной Африки, где был известен как Нельсон Линтотг, — он совратил по меньшей мере двести жертв, многие из них несовершеннолетние, к которым он питал особое пристрастие. Как менеджер клуба здоровья или плавательного бассейна он начал с того, что предлагал свои услуги гипнотерапевта по мелким проблемам типа грызения ногтей или пристрастия к никотину.

Я утверждал на протяжении всей книги, что загипнотизированный человек не теряет контроля над собой. Но что же происходит в случаях изнасилования? Понятно, что жертвы были в сознании, иначе впоследствии они не смогли бы заявить об изнасиловании. Потом жертвы утверждали сами, что находились в сознании, но в состоянии такой глубокой летаргии, что не могли и помыслить о сопротивлении, а некоторые ученые рассуждали так, что у некоторых индивидов глубокий гипноз может вызвать такой мышечный паралич, при котором объект не в состоянии постоять за себя, даже если бы и хотел (далее я буду использовать местоимения «она» и «ее» для обозначения жертвы в теме об изнасиловании, хотя, конечно, случались и изнасилования мужчин мужчинами). Давайте взглянем на конкретный отчет, извиняя образец женской логики. Во время предыдущего сеанса врач ласкал ее грудь, и тем не менее она пришла снова:

Я чувствовала себя тяжело, как и в тот раз. Он сказал мне, что мне следует расстегнуть блузку и брюки. Я не сделала этого. Тогда он сказал, что мне следует показать и доказать, что первый сеанс лечения мне помог (она обращалась к нему с сексуальными проблемами). Он снова стал ласкать мои груди и через некоторое время стащил с меня брюки и трусики и даже проник рукой в вагину. Я слышала, как он говорит: «Ты пойдешь дальше и дальше, будешь возбуждаться больше и больше». Я на все отвечала «да». Он продолжал в том же духе и захотел, чтобы я взяла в руку его гениталии. Я сказала «нет», — я действительно не хотела, я испугалась. Я была очень испугана. Через какое-то время я держала его пенис, а он ласкал меня и терся нижней частью своего тела у меня между ног.

В первой главе я рассказывал о двойственном чувстве у большинства объектов гипнотических экспериментов. Одна ваша часть понимает, что вам не надо идти на поводу внушений гипнотизера, а другая ваша часть просто и не думает сопротивляться. Достаточно ясно, что эта женщина находилась в точно таком же состоянии. Но вы можете прервать это, если захотите; пусть ваша воля и понижена, но не устранена.

Но давайте взглянем на вещи под другим углом. Гипнотерапевт, конечно, кое-что знает о гипнозе и знает, что он не вызывает полного забвения и пациентки будут помнить о сексуальных действиях. И чтобы гипнотерапевт приступил при этом к изнасилованию, он должен быть изрядно глупым человеком, хотя некоторые, пожалуй, и пытаются тщетно установить постгипнотическую амнезию. Несомненно, есть такие глупцы или отчаянные головы, но опять же дело обстоит так, что должно быть хотя бы малое согласие между ними и жертвой. Я стараюсь не оправдать случаи изнасилования, но понять их. И весь этот эмоциональный спор надо воспринимать на фоне общей статистики. По результатам анонимного опроса допускается, что пять процентов всех докторов состоят в сексуальных отношениях с пациентами, десять — не идут дальше поцелуев и объятий. Вообще существует что-то в отношениях между врачом и пациенткой, что делает ее уязвимой к чарам доктора. Предположим далее, что приблизительно такое же число половых актов происходит в кабинетах гипнологов, как и в кабинетах обычных врачей. Информация о некоторых из этих случаев затем сообщается в полицию, когда, оглядываясь назад, жертва чувствует, что злоупотребили ее инертностью. Вследствие известной репутации гипноза она, скорей всего, ожидает, что ее воля была подорвана, да и сами гипнологи поощряют такое верование.

Подмечено, что жертва далеко не всегда так не желала случившегося, как она представляет потом, — это подкрепляется многими достоверными фактами. Неизменно в заявлениях о предполагаемых изнасилованиях под гипнозом содержится изрядная доля двусмысленности. Почему жертва пошла на второй и третий сеансы? Почему она не сказала «нет» и просто ничего не делала? Почему она так долго не обращалась в полицию? Реальные жизненные ситуации эмоционально очень запутаны, а прийти к какому-нибудь заключению о принуждении находящегося под гипнозом человека на основании экспериментальных данных чрезвычайно трудно, потому что фактически невозможно воспроизвести в лабораторных условиях реальную жизнь. Однако подавляющее большинство свидетельств, накопленных в последних исследованиях, позволяет сделать только одно здравое заключение, а именно: если невозможно непосредственно принудить невинного человека к убийству или сексу, то возможно снять или снизить его сдерживающие механизмы, так что если он (или она) был склонен к убийству или сексу, то согласится это осуществить. Как и любой врач, вступивший в половые отношения со своей пациенткой, гипнолог в подобном случае будет повинен в злоупотреблении доверием и властью; однако совсем не очевидно, что он будет повинен в изнасиловании, если под этим понимать принуждение к сексу абсолютно того не желающей жертвы. Это заключение хорошо согласуется не только с современными исследованиями, но и с важной публикацией фон Шренк-Нощинга в «Архиве криминальной антропологии и криминалистики» за 1900 год. Наряду с сомнением относительно возможности гипнотического убийства, он находит ту же двусмысленность в темной области гипнотического насилия. Процитируем только один из его случаев:

Один пациент пишет в автобиографии, что он знал одну молодую женщину, которая была привязана к дряхлому старику и в глубоком сомнамбулическом состоянии выполняла мастурбацию полового члена по его внушению. Она не помнила ничего после пробуждения. Сексуальные сношения продолжались три месяца и так и не были раскрыты. Дама обладала, однако, страстным темпераментом и любила своего совратителя. По всей вероятности, он мог бы овладеть ею с тем же успехом и в состоянии бодрствования. Но он выбрал сей гипнотический способ, потому что боялся разоблачения.

Современные дискуссии относительно того, можно ли заставить человека под гипнозом принудить к совершению антисоциальных поступков, — это лишь отголосок дебатов девятнадцатого века, хотя теперешние споры более утонченные, и основаны на большем фактическом материале. Бернгейм и другие представители Нансийской школы — выдающиеся Льежуа и Форель — проводили бесчисленные эксперименты, предназначенные для показа, что загипнотизированный человек может совершить преступление. С мелодраматическим тоном, который, по-видимому, был свойственен многим таким исследователям, включая Уоткинса, Льежуа начинает один из своих отчетов словами: «Я должен быть обвинен за попытку убийства моего друга, М. П., — я сделал это, как если бы все было не вполне серьезно, перед глазами комиссара полиции Нанси». Но как в новом, так и в старом споре дискуссия неизбежно должна зайти в тупик, ибо факты, которые находятся в вашем распоряжении, будут зависеть и от вашей предрасположенности. Если загипнотизированный объект, например, совершил антисоциальный поступок, то это лишь говорит за то, что такого рода человек поступил бы так и в любом случае; если же загипнотизированному не удалось совершить антисоциальный поступок, то это подтверждает лишь то, что был выбран неудачный объект гипноза или гипнотизер некомпетентен. Другими словами, какую бы позицию вы ни стали защищать, вы всегда найдете убедительные аргументы.

Повиновение властной силе

Хотя я склонен отвергать подобные страхи, но они поднимают одну очень интересную тему. Настораживает то, что многие из нас готовы идти значительно дальше в своей покорности авторитетам, чем нам хотелось бы думать: сей факт открыли немцы во время Второй мировой войны. В своей знаменитой захватывающей книге «Повиновение властной силе» Стенли Милгрэм описывает серию экспериментов, которые он провел в 1960-х годах на психологическом факультете Йельского университета. Действуют два человека, один в роли «учителя», другой в роли «обучаемого»; им говорят, что они принимают участие в изучении процессов памяти и процесса обучения. Учитель задает вопросы и, как ему объясняет психолог, выступающий в качестве авторитета, должен применять электрический ток, если ученик дает неправильные ответы. Напряжение увеличивается каждый раз, когда дается неверный ответ. Учителю внушается, что это поможет обучаемому исправлять свои ошибки, и постепенно психолог начинает все больше и больше настаивать на применении наказания. В действительности же обучаемый — это актер, а внушительная электрическая машина с множеством циферблатов и переключателей вовсе не бьет электрическим током. Однако учитель ничего об этом не знает, и Милгрэм обнаружил, что многие люди — более шестидесяти процентов — повинуясь требованиям психолога, начинают давать опасные дозы электричества и игнорируют свой собственный конфликт, когда видят, как обучаемый страдает. Милгрэм ставил разные условия (ученика можно видеть или нет или даже не слышать), а нестерпимые вопли и крики ученика означали, что пора прекращать эксперимент. Еще большая часть — порядка девяноста процентов — участвовали до конца в роли учителя, если не они сами, а третье лицо управляло пультом и давало электрические удары: так им было легче оправдаться в том, что не они несут ответственность. Около шестидесяти пяти процентов соглашались проводить эксперимент до конца, даже если думали, что у обучаемого больное сердце. Когда авторитетную фигуру экспериментатора удаляли или ставили двух экспериментаторов, дающих противоречивые указания, ни один «учитель» не превысил опасного предела напряжения, даже несмотря на то, что сам обучаемый настаивал на этом. Объектами этих экспериментов были не какие-то чудовища, но обыкновенные люди, как мы с вами.

Однако и это не должно обнадеживать в поиске преступников-сомнамбул. Заметим, во-первых, что это рушит в корне многие литературные сюжеты — типа тех, когда незнакомец в поезде гипнотизирует невинную молодую женщину, но поезд въезжает в тоннель, и непроницаемый занавес темноты закрывает то, что произойдет после. Такого рода мгновенного преодоления моральных барьеров просто не может быть. Требуется время и терпение, или, по крайней мере, соответствие требованиям, чтобы всего лишь попробовать представить себя как властную и сильную персону. Во-вторых, совсем не так очевидно, что преступник сумел бы преуспеть, если бы придал себе необходимую авторитарность.

Существует много переменных, от которых зависит дело, и самые главные из них — это: какова внушаемость объекта; как глубоко он гипнотизируется; насколько хорош гипнотизер как оператор; как глубоко внедряются у объекта криминальные внушения; характер и склонности субъекта (имел ли он до того криминальные тенденции); временные рамки, в которых объект действует. Только при условии, что все эти переменные совпадают, преступление под гипнозом возможно, — и заметим, что даже тогда это будет непроизвольным криминальным поступком, поскольку в числе условий существует наличие у объекта преступных наклонностей.

Короче, гипноз был бы очень капризным орудием преступления. Никакой гарантии успеха. То же самое, кстати, и с амнезией, которая, как можно себе представить, могла бы быть весьма полезной в преступлениях. Правда, что гипнотизер может внушить не вспоминать что-либо потом, однако успех не гарантирован; к тому же другой гипнотизер (возможно, работающий на полицию) может на это выйти и восстановить память.

Но не все триллеры, только потому, что «им положено», создают сенсации и вольно обращаются с темой гипноза. В «Крестиках-ноликах» Яна Ранкина показан гипнотизер, который помогает травмированному полицейскому восстановить вытесненные воспоминания и таким образом раскрыть дело. Однако «Месмерист», триллер Феличе Пикано, на всю катушку использует все клише гипнотизма. Действующий в начале прошлого века в маленьком городке штата Небраска месмерист по имени Динсмо обладает способностью превращать мужчин и женщин в своих марионеток на всю жизнь. Он использует свое умение для сексуального насилия и слежки; он может доводить людей до самоубийства, принуждать к убийству; может загипнотизировать их мгновенно бликом своей запонки. Они часто страдают потом от последействия гипноза. В какой-то момент, ближе к концу книги, он гипнотизирует целую толпу в триста человек блеском наручников, которыми сцеплены его руки. Такие клише в конце концов разоблачают сами себя своей полной нереальностью, ибо, если бы существовал когда-либо такой Динсмо, сейчас бы он управлял целым миром.

Кроме вопроса, можно ли заставить загипнотизированного человека совершить преступление, есть еще и другой: а не может ли гипнотизер, пользуясь своей силой, совершить преступление против своего объекта, например, принудив его покончить с собой. Это уже более правдоподобно. Гипнотизер мог бы приказать объекту выпить стакан с водой, в котором на самом деле яд (но он мог бы сделать это и без гипноза), или, если взять экстремальный сценарий, мог бы заставить его вызвать у себя сердечный приступ. Это, насколько я понимаю, единственно возможное криминальное применение гипноза, но едва ли правдоподобное. Гипнотизер должен был бы потратить какое-то время на то, чтобы построить отношения доверия со своим объектом, и для этого либо замаскировать свою враждебность (даже для сверхчувствительности), либо быть, прежде всего, его хорошим другом. Я ничего не слышал ни о чем подобном.

«Преступники под гипнозом» в двадцатом веке

В девятнадцатом веке страхи насчет гипнотизма были так сильны, что при случае можно было просить о смягчении приговора в суде. Так, в 1879 один молодой человек, который был пациентом гипнотерапевта, обнажался в общественном туалете. Когда дело дошло до суда во Франции в начале 1880-х, он был признан страдающим от приступов спонтанного сомнамбулизма, амнезии и оправдан. Но времена изменились.

Два наиболее известных рецидивиста недавнего времени, Кенни Бианчи и Анджело Буоно, работали в паре и известны как «хилсайдские душители». В конце 1970-х они терроризировали Лос-Анджелес, пока не были пойманы в 1979 году. Ну, конец 1970-х — это такое время, которое также характеризуется высокой степенью сочувствия к «множественникам» (люди с диагнозом «множественное личностное расстройство» — multiple personality disorder — MPD[55]), и, как разновидность безумия, MPD успешно использовалось как смягчающее вину обстоятельство. Бианчи и его адвокаты уцепились за это. Бианчи готовился к процессу, читая «Три лика Евы» и просматривая фильм «Сивилла». Его обследовал профессиональный психолог, который по-настоящему верил в истинность MPD и искренность людей под гипнозом. Однако обвинение было убеждено, что Бианчи притворяется. Был приглашен доктор Мартин Орн, директор Клиники экспериментальной психиатрии в Филадельфии, всемирно известный эксперт по гипнозу. Он просмотрел видеозапись и решил, что Бианчи недостаточно знает о гипнозе, чтобы успешно его симулировать. Он испытал Бианчи под гипнозом — и тот провалил тесты. Например, когда его просили «увидеть» своего адвоката, сидящего в кресле рядом с ним, Бианчи выразил бурное удивление тем, что его адвокат и в самом деле стоит в конце комнаты. Загипнотизированные люди так не делают; один из стандартных признаков гипнотического транса — это так называемая «логика транса», способность воспринимать аномальные ситуации как заурядные. В другом тесте Бианчи загипнотизировали и сказали, что выделенная нарисованным кружочком область его руки анестезирована, а остальная рука — нет. Его попросили закрыть глаза и говорить «да», если трогали вне этого кружка, и «нет», если дотрагивались внутри. Это была ловушка, потому что любой, кто по-настоящему анестезирован, ничего не скажет, если дотрагиваться до онемевшего места. Но Бианчи тупо сказал «нет». Он завалил и другие тесты — и оба, он и его двоюродный брат Буоно, были приговорены к пожизненному заключению без права досрочного освобождения на поруки. Суды уже далеко не так легковерны насчет гипноза, как это было в девятнадцатом веке.

В деле доктора Кармело Копполино 1966 года в Нью-Джерси, обвинявшегося в убийстве полковника Фарбера, его любовница (жена полковника) утверждала, что была загипнотизирована добрым доктором и, выполняя его распоряжение, убила своего мужа. Суд отклонил это утверждение на том основании, что она не могла убить мужа против своей воли, а то, что она называет гипнотизмом, — это не более чем сильное сексуальное влечение. Копполино был оправдан, но позже обвинен во Флориде за убийство собственной жены.

В процессе 1981 года «Соединенные Штаты против Филлипс» подсудимая обвинялась в том, что стреляла и чуть не убила двух маршалов США, пытаясь помочь убежать своему мужу, когда его доставляли в здание федерального суда. Она утверждала, что была загипнотизирована мужем, причем муж, предположительно, гипнотизировал ее много раз на протяжении нескольких лет. Эта отговорка не принесла миссис Филлипс пользы, и она была признана виновной.

Один из наиболее забавных случаев произошел в 1959 году, когда были пойманы двое сбежавших из тюрьмы. Один из них, Томас Марш, утверждал, что был загипнотизирован другим, которого звали Джек Кокс. Кокс клялся, что побег вышел в результате неудавшегося гипнотического эксперимента. Стаоаясь вызвать возрастную регрессию, Кокс сказал Маршу отправиться назад, туда, где он был счастлив. Марш понял инструкцию буквально и вышел из тюрьмы! Поняв, что произошло, Кокс последовал за ним, дабы объяснить ошибку и уговорить его вернуться в тюрьму, пока не вышло неприятностей. Это хитрое оправдание было отклонено судом.

При несколько схожих обстоятельствах в Копенгагене в 1950-х годах решение суда было гораздо более двусмысленным. Один уголовник, которого назовем здесь X, встретил в тюрьме другого, Y. Они делили камеру, и X был почти полностью под влиянием Y. Много раз Y гипнотизировал X и даже продолжал так делать, когда они покинули тюрьму. Y заставил X ограбить банк, и во время ограбления были застрелены двое банковских служащих. Когда состоялся суд (находясь в состоянии дезориентации после ограбления, X дал себя поймать), Y был отправлен в тюрьму, однако X — по причине безумства или состояния, подобного этому, — в приют для душевнобольных. Но его вряд ли бы оправдали, как это могло бы случиться в девятнадцатом веке.

Гипнотизм — это не «сыворотка правды»; он не может заставить вас вдруг открыть все семейные тайны, ваши самые глубокие и темные сексуальные фантазии, мечты и проступки юности. Под гипнозом даже можно лгать, сознательно или бессознательно вы можете «как бы вспомнить» то, что с вами не происходило. Некоторые из опасений в отношении гипноза, конечно, оправданы, но ясно одно: гипнотизм не может заставить вас делать то что противно вашей натуре, однако может снять ваши собственные запреты делать то, что вы иначе никогда бы не стали.

СИЛЫ ПСИХИКИ И ВОССТАНОВЛЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Эта глава может показаться некоторым читателям немного необычной, но история гипнотизма не будет полной, если не затронуть вопрос о паранормальных способностях, о которых начиная со времен Месмера утверждалось, будто они пробуждаются у загипнотизированных объектов. Теория, подчеркивающая предполагаемую связь между гипнозом и паранормальными поступками, сама по себе не так уж неправдоподобна. Внимание человека под гипнозом отстраняется от отвлекающих факторов внешнего мира и сосредотачивается на меньшем количестве стимулов. Возможно, этот уход из внешнего мира позволяет ему раскрыть психические силы, обычно не задействованные, потому что в нормальном состоянии мы слишком отвлекаемся на чувственные детали. В любом случае ясно, что наш сенсорный аппарат и «эго-система» больше всего сконструированы как фильтры и ограничивают количество поступающей информации. Что случится, если эти фильтры убрать? Такого рода вопросы задавали себе оккультные месмеристы с самого начала девятнадцатого века.

Нельзя сказать, чтобы вера в гипнотизм, как триггер развития оккультных способностей, ограничивалась девятнадцатым столетием. В двадцатом веке мы находим, быть может, самый драматический и общеизвестный пример реализации этого верования в лице Эдгара Кейса, самого знаменитого ясновидящего, пророка и целителя прошлого столетия. В 1898 году, в возрасте двадцати одного, года Кейс страдал от прогрессивного паралича мышц гортани и почти потерял свой голос. Для лечения молодого человека был вызван странствующий гипнотизер. Под гипнозом Кейс продемонстрировал совершенно другую личность и начал проявлять те силы, которые он продолжит использовать потом в течение сорока трех лет, до самой своей смерти, начав с самодиагностики и диагностики ясновидением. Идея, что существует связь между гипнотизмом и экстрасенсорными способностями, была увековечена такими именитыми авторами, как Джейн Робертс, которая общалась с сущностью по имени Сет и была одним из самых трезвых и благоразумных медиумов. Две главы ее первой книги «Как развить сверхчувственные способности» (1966) посвящены использованию гипнотического транса для достижения более высоких состояний сознания и раскрытия глубинных богатств человеческой души.

Два относящихся к гипнозу утверждения сделаны в контексте экстрасенсорных способностей: 1) он может развить такие способности в каждом, и 2) он может усилить эти способности у того, кто был экстрасенсом от рождения. Первое утверждение возобладало над умами исследователей; второе лишь фрагментарно изучалось на Западе, а больше в России и Чехословакии до эпохи гласности, как об этом сообщается в бестселлере «Пси: открытия в области психического за железным занавесом» Шейлы Острандер и Линн Шредер. Однако первопроходец в парапсихологии Дж. Б. Рин, наш современник, в конце концов пришел к выводу, что гипноз не усиливает существенно явления ЭСВ (экстрасенсорное восприятие), а в недавних трудах по парапсихологии гипноз практически полностью игнорируется. Одну оговорку, которую надо было бы сделать, я уже сделал раньше: по-видимому, есть связь между возникновением ЭСВ и слегка рассредоточенным, расслабленным состоянием сознания. Если гипноз может помочь объекту достичь и сохранить это состояние сознания, что очень вероятно, тогда существует существенная связь гипноза с ЭСВ.

Хотя я мог бы написать эту главу с точки зрения объективного наблюдателя, но чувствую потребность обнародовать наконец мою собственную позицию. Как любой здравомыслящий исследователь, я принимаю наиболее простое объяснение вещей. Паранормальные способности очень часто далеко не самое простое объяснение. Давайте вернемся назад, к Джону Эллиотсону и сестрам О’Ки в середине девятнадцатого столетия. Потрогав руками полдюжины смешанных в беспорядке кусков металла, они могли определить, который из них был магнетизирован Эллиотсоном. Были ли они экстрасенсами? Это очень трудно проверить на основании этого опыта. Более вероятно, «магнетизированный» кусок металла сохранил больше тепла от рук Эллиотсона, чем другие, потому что он должен был держать его, и сестры О’Ки реагировали на это тепло.

И опять же, несколько раз на протяжении истории гипнотизма обещалось вознаграждение каждому гипнотизеру, который сможет достаточно убедительно показать перед научной комиссией, что его объект обладает силой ясновидения. И ни один из этих призов не был выигран, а все участники состязаний подтвердили свое шарлатанство, отказавшись использовать повязки, предложенные комиссией. В любом случае это затупит «бритву Оккама», если не предположить, что эти «ясновидящие» были простыми фокусниками, подсматривающими в щелочки по краям повязки.

Очень важно уяснить себе, в чем же состоит вопрос. А вопрос такой: включает ли гипнотическое состояние что-либо большее, чем образы фантазии объекта, которые, хотя и захватывают, но все же не выходят за рамки воображения? Или же объект под гипнозом обладает способностью перешагивать за эти рамки — фактически перешагивать через все нормальные состояния сознания — и затрагивать более высокие сферы реальности? Все профессиональные психологи сразу отреагировали бы возражением, что это не вопрос, что нет и речи ни о каком таком переходе, но только о живой фантазии.

Я убежден, что необъяснимые вещи случаются в жизни у каждого. Один из наиболее прожженных, крутых людей, которых я знаю, одновременно и самый большой знакомый мне экстрасенс. Мы все испытывали телепатию, или психометрию (определяя «вибрации» в комнате), или тому подобное. Большинство таких переживаний прячутся под ковер, потому что они представляют колоссальную угрозу для мира, в котором мы обычно живем. Они представляют угрозу, ибо раз такие вещи могут быть, то что же может быть еще? То безопасное и аккуратное мировоззрение, которое мы сконструировали себе в течение многих лет, вдруг начинает мутиться и давать трещину. Для большинства из нас такие переживания редки; для некоторых — обычное дело. То же самое и в истории гипнотизма. У всех явных шарлатанов есть такие случаи, которые трудно рационализировать, и достаточно таких, которые могут заставить каждого открыть рот, прежде чем отвергнуть все как фантазию или вздор.

Исторический обзор главных паранормальных способностей

Хотя сам Месмер всячески избегал комментариев по мистической стороне магнетизма, но его ученики и последователи, начиная с маркиза де Пюисегюра, не были так скромны и делали далеко идущие и зачастую привлекательные утверждения по поводу пробуждения у месмеризованных объектов паранормальных способностей. Эти способности весьма широки: от чтения с закрытыми глазами и самодиагностики до ясновидения, телепатии и спиритического контакта с умершими. Оккультная направленность подпитывалась движениями мистицизма того времени (особенно идеями Сведенборга, немецкого мистика Якоба Беме и Сент-Мартена), ополчением романтиков против индустриальной революции и натурфилософией Шеллинга. Эти мыслители предлагали мистическое пристанище месмеризму, давая ему говорить в полный голос и поддерживая репутацию.

Чтобы отстоять свою точку зрения, мистические месмеристы очень надеялись на публикации историй болезни, в которых месмеризованные личности (в большинстве своем молодые женщины) ясновидчески прозревали удаленные на большие расстояния, но одновременные события. Эти видения могли быть как спонтанные, так и полученные экспериментально. Часто речь шла о событиях, происходящих во Франции, но есть также и диковинные сообщения о путешествиях на Луну и с описанием тамошних существ и цивилизаций. Были также отчеты спиритов о контактах с умершими. Типичной является работа магнетизера Юстинуса Кернера с прорицательницей из Преворста, о которой шла речь в четвертой главе. Как и у многих других, замечательные дарования прорицательницы запускались магнетизмом, который первоначально применялся к ней, чтобы облегчить ее тяжелые и хронические физические недуги.

Во Франции мистические месмеристы добавили к германскому репертуару множество салонных трюков, включая игру в карты с завязанными глазами и считывание фрагментов биографии владельца взятого наугад предмета. Но и у французских сомнамбул были свои сильные стороны, даже существуют сообщения о расследованиях преступлений ясновидцами. Мадам Морель была известной гипнотической ясновидящей в 1910-х годах. Она помогала полиции обнаруживать пропавших людей и иногда описывала их приключения поминутно в подробностях. Однажды, когда ей третье лицо вручило книгу, она дала точный отчет о его владельце и о том, как он погиб в бою. Французы также при случае могли подниматься до спиритуальных и фантастических высот своих германских партнеров. Ближайшим аналогом прорицательницы из Преворста является замечательная Адель Мажино, которая как-то раз «путешествовала» в Мексику и очень жаловалась на то, как там печет солнце; когда она «вернулась», одна сторона ее лица загорела, как если бы действительно была на солнце. Не приходится удивляться, что неразборчивые исследователи эры Пюисегюра, равно как и трезвые ученые конца века, не были застрахованы от приманки ясновидения. Пьер Жане загипнотизировал предполагаемую ясновидящую, Леони Б., и попросил ее слетать из Гавра, где они находились, в Париж, чтобы заглянуть в лаборатории своего друга Шарля Рише. «Горит, горит!» — закричала она. И правда, там случился пожар в тот самый день.

Психометрия — это экстрасенсорное чтение «вибраций» и чего-то там еще, испускаемых предметами. Термин был отчеканен американским писателем по вопросам месмеризма Джозефом Роудес Бухманом (1814–99), основателем звучного Института электрической медицины в Ковингтоне, штат Кентукки. Мексиканская провидица, известная по докладам Американского общества исследований психических явлений как сеньора Рейерс де З., стала одним из самых известных психометристов. Однажды в контролируемом эксперименте она была загипнотизирована и получила для исследования четыре куска пемзы, отрезанные от одного камня, которые в предыдущие недели подвергались различной обработке. Один был вымочен в растворе горечавки, второй положен внутрь часов, третий находился в сахаре, четвертый нагревался на пламени серы. Получив эти четыре куска пемзы, она сказала, что первый дает ей ощущение вкуса, второй — ритмичного звука, третий — сладости и четвертый — тепла и двуокиси серы. Она была точна в своих определениях, несмотря на то что куски лежали в закрытых коробках.

Часто трудно отличить телепатию — необъясняемое сообщение между двумя умами — от ясновидения и психометрии. Вернемся к случаю с сеньорой Рейерс де 3. Читала ли она по камням или получала информацию от окружающих людей, которые знали предысторию кусков пемзы? То, что мы сейчас назвали бы «телепатией» (термин был введен в конце девятнадцатого века Фредериком Мейерсом), есть часть того, что раньше называли словом «симпатия»[56]. Симпатия — это один из самых популярных феноменов викторианской эпохи, как мы уже видели. Это феномен, при котором, несмотря на пониженную чувствительность объекта к себе, он откликается на возбудители, применяемые к оператору, например: если рука оператора поднимается, объект поднимает свою; если оператора щекочут за пятки, начинает хихикать. Все это, конечно, происходит за спиной у объекта.

В своей книге «Психические исследования», опубликованной в 1911 году, сэр Уильям Баррет сообщает об эксперименте, в котором он принимал участие в 1870 году. Загипнотизированному ребенку дали инструкцию не откликаться ни на кого другого в комнате, кроме Баррета. Как только этот контакт был установлен, Баррет взял некоторое количество соли, сахара, имбиря, перца и клал их себе по очереди в рот. Ребенок точно чувствовал каждый его вкус у себя во рту. Быть может, ребенок мог видеть то, что происходило; мы не знаем, как далеко они друг от друга находились. Но в более поздних экспериментах Баррет проверял на других объектах их способность «видеть» карты, которыми играл он. Один объект имел стопроцентный успех, несмотря на то что даже находился в другой комнате. В другом опыте загипнотизированный мальчик с завязанными глазами с удивительной точностью мог говорить, в какую часть своего тела Баррет колет иголкой. Во Франции подобные эксперименты проводил Пьер Жане, в Германии — доктор Альберт фон Нотцинг (позднее фон Шренк-Нотцинг) с гипнотизируемым объектом, Линой, которая вызвала такую полемику, что полиция грозила распустить Общество научной психологии (Gesellschaft fur wissenschaftliche Psychologie), под эгидой которого он работал. А эксперименты фон Нотцинга были действительно замечательными: Лина чувствовала боль других, когда их кололи иголкой за ее спиной, и с большой точностью определяла место, куда их кололи; она воспроизводила рисунки, которые чертили у нее за спиной; она получала точные телепатические сообщения типа — подойти к такой-то книжной полке и открыть такую-то книгу на такой-то странице.

Характерно, что во многом схожая связь иногда получалась между загипнотизированным объектом и неодушевленным предметом. Испытуемая держала стакан с водой, и ей говорили, чтобы она перенесла все ощущения со своей руки на воду. Когда затем воду кололи иголкой, она реагировала, а когда кололи ее руку, она не чувствовала никакой боли. Хорошие результаты по этому опыту получались, когда стакан убирали в другую комнату, из поля зрения объекта, так чтобы она не могла смотреть под повязку.

Телепатический гипноз — способность гипнотизировать кого-нибудь на расстоянии, даже когда он ничего не знает, — очень всерьез воспринимался в девятнадцатом веке, хотя в прошлом столетии по нему было проведено очень мало работ. В конце же девятнадцатого века, в эпоху более надежных экспериментов, даже такие ведущие ученые, как Жане и Берн-гейм, проводили исследования в этой области. Жане утверждал, что добился появления феномена, но не совсем основательно, в то время как Бернгейм сожалел, что ничего не может установить. Жане экспериментировал с телепатическим гипнозом на различных дистанциях (от совсем коротких до одной мили) и получал высокий процент успеха.

Острандер и Шредер сообщают, что некоторые русские и болгарские ученые экспериментировали с телепатическим гипнозом начиная с 1920-х до 1960-х годов и достигали успеха на расстояниях вплоть до 1500 километров. Трудно установить, как контролировались эти эксперименты. В одном эксперименте, например, объект клали в своего рода свинцовый гроб и экспериментатор, профессор Леонид Васильев, находил, что все еще может переводить его в транс; однако при всех этих технических приспособлениях объект, должно быть, знал, что затевается. Более впечатляют — просто удивительны — те сообщения о телепатическом гипнозе, когда объект абсолютно не знает, что является объектом какого-то эксперимента, и все-таки впадает в транс. Но (даже при допущении, что эти сообщения достоверны) ученые признают, что очень не многие из нас восприимчивы к телепатическому гипнозу, поэтому рано бить тревогу: никакой неизвестный террорист не собирается вас захватывать таким образом!

Один объект в Чехословакии, по-видимому, достиг таких телекинетических способностей, что мог убивать птиц на расстоянии, фокусируя на них свою волю. Эта история не подтверждена, она остается на уровне слухов, однако лично я не сомневаюсь, что такого рода вещи могут происходить. Однажды, много лет назад, в тот единственный период моей жизни, когда я сталкивался с различными экстрасенсорными явлениями, я отвлекся от глубокой медитации из-за жужжания большой мухи. Я захотел ее прогнать — и, возможно, проклял ее, хотя никаких реальных слов не произнес ни вслух, ни про себя. Где-то за моей спиной, за сиденьем, созрело «заклятье», и я открыл глаза, чтобы увидеть лежащую передо мной мертвую мясную муху.

Ченнелинг — это современный термин для обозначения того, что в прошлом называли медиумизмом или контактом с духами. Поздневикторианская мания спиритизма естественным образом выросла из средневикторианской месмеромании, так как очень многие загипнотизированные объекты выступали в роли медиумов. И только когда стали популярны столоверчения и прочие спиритические явления, не требующие гипнотизма, две эти области разделились, и интерес к спиритизму разросся, а к месмеризму увял. Должен признаться, что по отношению к этой области я больше всего настроен скептически, ибо не верю, что умершие продолжают жить в той форме, которая позволяла бы нам вступать в контакт с ними, и потому, что невозможно поставить объективный эксперимент, показывающий, что то-то и то-то находилось в контакте в тетей Адой, и потому, что вся эта область с самого начала была насквозь пропитана шарлатанством и самообольщением. Говоря о «самообольщении», я имею в виду ту очевидную для многих людей истину, что большинство медиумов вступают в контакт ни с чем иным, как со своей собственной второй личностью.

Общество исследований психических явлений

В конце девятнадцатого века, главным образом благодаря месмеризму и гипнотизму, наблюдался чрезвычайный интерес к паранормальным явлениям, к так называемым «высшим» феноменам гипнотизма. Но вся эта область была, конечно, насыщена шарлатанами и мошенниками. Тем не менее некоторое число более честных мыслителей заинтересовались и хотели поставить предмет на более профессиональную, респектабельную и академическую основу. В 1882 году в Англии, благодаря инициативе классика Фредерика Мейерса (Frederick Myers, 1843–1901) было основано ставшее всемирно известным Общество исследований психических явлений (Society for Psychical Research — SPR). Через два года последовало основание Американского общества исследований психических явлений (American Society for Psychical Research — ASPR) стараниями выдающегося гарвардского психолога и философа Вильяма Джеймса (William James, 1842–1910).

Сразу гипнотизм стал в центре их внимания, и первые двенадцать томов «Докладов» британского Общества содержат целый ряд важных статей по месмеризму и гипнотизму, но не потому, что они попали в разряд паранормальных явлений, а просто потому, что их отнесли к той области, которая бы сейчас считалась настоящей психологией. Тема посмертно опубликованного громадного труда Мейерса «Человеческая личность и ее жизнь после смерти тела» (1903) показывает, что толчок был получен от исследований гипнотизма. Осознающий лучше, чем другие, обширный потенциал человеческого ума, Мейерс доказывает, что подсознание, реальность которого он установил одним из первых, граничит не только с нашим нормальным сознанием, но и с более широким миром, где возможны контакты с другими уровнями и где коренятся экстраординарные способности. Способности загипнотизированных объектов к ясновидению, как ему кажется, приводят к такому выводу.

SPR вскоре сформировало комиссию из пользующихся почетом и доверием академиков для «изучения гипнотизма и форм так называемого месмерического транса с его предполагаемой нечувствительностью к боли, ясновидением и других смежных феноменов». Задача, которую они себе поставили, — посмотреть, можно ли сей феномен объяснить чисто психологически (как гипнотизм) или следует сюда привлекать какую-то физическую силу типа магнетизма. Они экспериментировали прежде всего, с гипнотизером по имени Джордж Альберт Смит и его объектом Фредом Уэллсом. В своих первоначальных отчетах, опубликованных в первых трех томах «Докладов» общества, они пришли к заключению, что «почти невозможно сомневаться в реальности некой особой силы или качества, переходящего от одного организма к другому в процессе месмеризации». Без всякого сомнения, Брейд перевернулся бы в гробу, потому что это был самый настоящий возврат к временам животного магнетизма. В самом деле, свой первый отчет экспериментаторы начинают с сообщения о том, что, проверив действие гипнотизма Брейда, хотя и не очень успешно, считают, что дурной славой месмеризм обязан одностороннему объяснению Брейда.

Главной пробой, которую они использовали — или по крайней мере находили наиболее убедительной, — был известный «эксперимент с пальцами». В этом опыте объект клал ладони с растопыренными пальцами на стол и при этом одеяло или экран закрывало от него то, что творилось на столе. Глаза у него также были завязаны, для надежности. Смит очень осторожно (так чтобы избежать воздушных потоков и контакта) магнетизировал два пальца, выбранные наугад одним из членов комиссии, так что только эти два пальца анестезировались и затвердевали. «Остро заточенной вилкой слегка надавливали на остальные пальцы, что вызывало боль, которую можно было ожидать; но ту же самую вилку можно было глубоко вонзать в два выбранных пальца без всякого стона со стороны объекта». К счастью для почившего Брейда, члены комиссии, однако, скоро одумались. Дальнейшие опыты показывали, что здесь работает скорее передача мыслей, а не нечто материальное. Если бы передавалась материальная сила, то оператору вовсе и не нужно было знать, с какими пальцами он работает; однако, как обнаружили, если он не знал, с какими пальцами работал, то опыт не шел. Поэтому они заключили, что здесь осуществлялась передача мыслей.

Связь между Смитом и Уэллсом казалась поразительной. Когда Смит просто указывал на выбранные пальцы, то девятнадцать проб были успешны, шесть — нет; когда указывал при наличии экрана — восемнадцать — успешных, три — провальных; когда Смит не указывал, но находился в той же комнате на расстоянии от двух с половиной до двенадцати футов — девятнадцать успешных, две наполовину успешные пробы и шестнадцать провалов; если Смит стоял в другой комнате напротив прохода с открытыми дверьми — три успеха, три провала; с закрытыми дверьми — двенадцать провалов и два частично успешных исхода; если Смит указывал на пальцы, не желая никакого эффекта, — четыре успеха и ни одного провала.

Но остаются кое-какие сомнения. Другие не смогли воспроизвести результаты этих экспериментов, и сам Смит не был так успешен с другими объектами: не объясняется ли это невозможностью работать с ними в сговоре? Смита привлекали к дискуссии, как организовать эксперимент, и он мог переговорить заранее с Уэллсом. И эти сомнения всплыли на поверхность с новой силой через несколько лет после экспериментов с пальцами. В 1908 году журнал «Джон Булл» опубликовал сенсационное сообщение под названием «Исповедь знаменитого медиума» под авторством Дугласа Блэкберна, который работал со Смитом после смерти Уэллса. Блэкберн сказал, что демонстрация передачи мыслей, которую он со Смитом производил перед комиссией SPR (и которая была принята SPR за настоящую), была фальшивой и осуществлялась посредством серии сложных шифровок.

Здесь приводится один простой пример шифровки, которая до сих пор используется сценическими исполнителями. Предполагаемый чтец мыслей поворачивается спиной к публике, гарантируя тем самым, что он не видит происходящее. Его ассистент бродит среди публики. И они тараторят, переговариваясь между собой. Фокусник должен догадаться, скажем, из какого материала и какого цвета кофточка на леди. Сообщение ассистента состоит из пяти предложений. Первое начинается с «к», — «Я вижу красный цвет», — говорит читающий мысли, — последующие начинаются с «ш», «е», «л» и последнее — с «к». Этот шифр невозможно разгадать, если вы только специально не следите за ним и не умеете быстро схватывать.

Блэкберн продолжал дальше и заявил, что когда условия опыта становились чересчур строгими для достижения эффекта, Смит извинялся за провал: мол, слишком много скептиков среди присутствующих, они слишком устали и тому подобное. Однажды SPR измерило магнитные токи, исходящие от Смита, однако тот держал металлическое перо под языком. В ответ на все эти обвинения Смит просто заверил SPR, что Блэкберн лжет. Дальнейшие разоблачения последовали в статье Блэкберна в лондонском «Дейли Ньюс» за 1 сентября 1911 года (и распространились за Атлантику в его длинной статье по данному предмету в нью-йоркской «Санди Таймс» за 13 сентября). «Горшок продолжил греметь» и через шесть лет, когда в «Санди Таймс» за 16 сентября 1917 года Блэкберн сказал, что эксперименты «состоялись» только потому, что некоторые члены SPR были невероятно легковерны. SPR же продолжило поддерживать Смита и осуждать Блэкберна.

Но затем центр внимания SPR переместился с гипнотизма Как сказал Уильям Джеймс при своей отставке (он был президентом SPR два года — с 1894 по 1896): «Прежде всего, мы начинали с большими надеждами, что поле гипнотизма принесет значительный урожай, но эти надежды схлынули, как и вообще схлынула та большая волна, которую мы называли гипнотизмом». Они думали, что гипнотизм откроет им всю карту трансцендентных миров вселенной, но вместо этого нашли лишь слабые подтверждения телепатии, да и то, если верить в честность Смита. Другие эксперименты по телепатии провалились: гипнотизируемые объекты пытались отгадывать карты, наугад вытаскиваемые из колоды, но число правильных попаданий опустилось ниже того, что можно было бы ожидать по закону вероятности. После всего, что случилось, гипноз для исследователей перестал быть «королевским путем» к паранормальному.

Возврат в прошлые жизни

«Сейчас вам пять лет, …два года, …меньше года. Вы переживаете собственное рождение… Теперь вы идете дальше назад, за время своего рождения, к тому времени, когда вы находились в утробе матери. Еще и еще дальше назад. Теперь вы очутились в какой-то конкретной местности, в какое-то конкретное время. Пожалуйста, скажите мне, что вы видите?»

Это обычная практика для психотерапевта, когда он проводит регрессию своего пациента, независимо от того, использует гипноз или нет. Регрессия — или, более полно, регрессия возраста — это такая практика, когда пациента возвращают назад через годы во времена его детства. Это полезная игрушка, потому что, по предположению психоаналитиков, большинство наших психических проблем и комплексов сформировались в детстве, и врач, таким образом, может заставить своего пациента исследовать корни этих проблем. Есть две формы регрессии — прямая и косвенная. При косвенной регрессии клиент действует как свидетель своего прошедшего детства, как если бы он смотрел кино или сон; при прямой регрессии клиент словно заново, по-настоящему переживает прошлое, он говорит, пишет и думает в манере соответствующего возраста, в который его регрессировали.

Подлинность прямой регрессии — это спорный вопрос, а свидетельства часто двусмысленные. Некоторые исследователи настаивают, что у пациента в регрессии может проявляться рефлекс Бабинского. До семи месяцев пальцы младенца, которого щекочут за подошвы, загибаются вверх («разгибаются»), а после семи — внутрь («сгибаются»). Это рефлекс, нечто инстинктивное, что не подлежит сознательному контролю. Если объекты, которые регрессируются в младенчество до шестимесячного возраста, показывали бы «разгибание», а те, которые не регрессируются так далеко, показывали бы сгибание, то это служило бы убедительным доказательством подлинности регрессии. К несчастью, этот эксперимент не всегда работает. И, несмотря на слухи (особенно о работах в Советском Союзе), нет никаких данных, что у объектов, регрессируемых в детство, паттерны мозговых волн[57] были бы как у детей, а не как у взрослых.

Но вот еще случай: психолог Мартин Орн однажды получил рисунки, нарисованные одним студентом, когда ему было шесть лет. Студент не видел их с детства, их послали профессору Орну его родители. Орн пришел в восторг, увидев, что родители указали точную дату набросков их сына: 23 октября 1937 года. Он регрессировал молодого человека к этой дате и попросил его нарисовать в точности те же самые предметы: дом, дерево и так далее. В повторных опытах рисунки имели мало общего между собой, пока студенту не показали оригиналы 1937 года. Сомневаясь, можно было бы сказать, что до этого он рисовал, как взрослый, который представлял, как может рисовать шестилетний ребенок; более снисходительно, — что он просто рисовал как другой шестилетний. В еще одном случае Орн попросил одного человека, которого он регрессировал до шести лет, написать: «Я провожу эксперимент, который оценит мои психологические способности». Медленно и скрупулезно, как это могут делать шестилетние дети, испытуемый начертал предложение, — однако у него не возникло никаких проблем с правописанием.

Так или иначе, время от времени кто-нибудь берется за идею регрессировать клиента еще дальше, за момент его рождения. Говорят, так делал доктор Мортис Старк в 1906 году или еще раньше полковник Альберт де Роша, хотя под гипнозом уже бывали случаи спонтанной регрессии к предыдущей жизни. Возможно, самым известным из таких медиумов был мистер Смит, чьи воспоминания были записаны в 1900 году швейцарским психиатром Теодором Флурнуа.

Одним из неутомимых тружеников на поле экспериментов по регрессии в последние годы была Хелен Вамбах, которая регрессировала тысячи объектов, иногда группами. У нее был другой подход, поскольку она — естествоиспытатель, а не врач. Так, например, она в большей мере, чем это стал бы делать врач, направляет объект к определенной временной эпохе. В начале своих исследований она, похоже, поняла, что невозможно найти поддающуюся исторической проверке прошлую жизнь, не загрязненную похороненными воспоминаниями объекта из этой жизни; так что вместо этого она сосредоточилась на статистике. Вамбах находит значительным, например, что процент клиентов, которые оказались женщинами или мужчинами в предыдущей жизни, статистически точен; что то же самое выполняется и для процентного соотношения высших, средних и низших классов; что тип одежды, обуви, пищи и тому подобное тоже статистически достоверен. Однако, несмотря на квалификацию ученого, труды ее страдают большой легкомысленностью. Если одна из ее групп выявляет то же самое соотношение количества мужчин и женщин, которое было в том веке, в который они возвращались, это едва ли доказывает, что они действительно вспоминают события того века.

Брайди Мерфи

Сейчас имеется огромное количество сообщений о регрессиях в предыдущие жизни, но, пожалуй, наиболее известен единственный случай, описанный в бестселлере 1956 года «В поисках Брайди Мерфи» Морея Бернштейна, который был первым, кто привлек внимание публики к этому феномену. Имеет смысл задержаться на этом достаточно старом (ибо факты его хорошо проверены), а не на более поздних случаях, как, например, из книги Джой Китон «Сила ума». Брайди Мерфи — это вдобавок один из лучших примеров: большинство так называемых воспоминаний о предыдущих жизнях не выдерживают никакой критики.

Бернштейн был искусным гипнотизером-любителем, который обнаружил, что Руфь Симмонс (в действительности Вирджиния Бернс Тай), жена его друга, оказалась отличным объектом для гипноза. Заинтересовавшись возможностью перевоплощений, в 1952 и 1953 годах он регрессировал Руфь, так что она могла вспоминать детство своей настоящей жизни, а потом начала раскрывать подробности предыдущей жизни — в Ирландии, в начале девятнадцатого столетия. И этих подробностей целое множество: почти сто страниц книги Бернштейна составляют протоколы сеансов, которые всегда проводились в присутствии свидетелей. Описания Руфи (ее прошлой жизни, в которой она была Брайди Мерфи) впечатляют своей последовательностью (удивляет ее способность повторять те же самые факты во время разных сеансов, хотя Бернштейн иногда и вел ее в этом отношении) и упорядоченностью. Она даже говорила с ирландским акцентом, который временами был более заметен, а иногда менее, и демонстрировала более живой темперамент. После одного сеанса, когда она сказала, что, будучи Брайди, хорошо танцевала, особенно джигу, Бернштейн внушил, что после того как она придет в себя, пусть станцует им, и с некоторой неохотой она это сделала.

Как Брайди, она также сообщала, как после смерти в 1864 году в возрасте шестидесяти шести лет она еще долго обитала возле дома ее мужа в Белфасте и вернулась затем в Корк, где родилась, чтобы посмотреть на своего брата Дункана. Затем она жила в мире духов, прежде чем снова родилась в Иовиле как «Руфь Миллз». Она сообщала некоторые подробности о жизни в астральном и духовном мирах. Руфь также смутно вспоминала еще более раннюю жизнь в Новом Амстердаме (место, которое позже стало Нью-Йорком), но очень неохотно рассказывала о ней.

Хотя то, что говорила об Ирландии Брайди, было тривиальным и легко предсказуемым (например, что это красивая страна) или находилось на уровне общедоступных знаний (что в качестве денежных единиц, например, использовались фунты, шиллинги и пенсы или что существует легенда о гиганте Кухулине), но иногда у нее встречались и малопонятные вещи. Бернштейн и его друзья проверили некоторые такие подробности из жизни Брайди — например, газеты и книги, которые она упоминала, — и пришли к выводу, что они существовали. Более интересно ее упоминание о местечке под названием Бейлингс Кроссинг. Его не было ни на какой карте и даже ни одно британское или ирландское агентство не слышало о нем, равно как и ни одна железнодорожная компания. Но люди, посещавшие те края (не «Руфь»), знали о нем; оно было слишком маленьким для широкой известности. Позднее, когда был подписан контракт на книгу, издатель поручил одной ирландской фирме навести дальнейшие справки. И замечательно, что пара магазинов, которые упоминала Брайди, действительно существовали; она оказалась точной в своих рассказах об обычаях и легендах Ирландии того времени; у нее снова оказались (как и в случае с Бейлингс Кроссинг) знания особых примет местности, когда она говорила, что вокруг Корка выращивался табак; и в самом деле так это и было в то время, хотя выращивался он в таких количествах, что это не попало в книги.

Однако были и некоторые подробности, легко проверяемые, но они не подтвердились. Отметим для примера некоторые из этих странностей. Так, Брайди говорила, что ее муж Син Брэйн Джозеф Маккарти работал в Королевском университете в Белфасте, и она назвала нескольких его коллег. Она также утверждала, что ее муж публиковал письма в газете Белфаста «Ньюз Летер». Не все названия магазинов в Белфасте, которые она упоминала, были найдены, как и церковь, которую она посещала, и улица Дулей Роуд, на которой стояла эта церковь. Она не смогла также назвать имена некоторых известных людей и магазинов в Белфасте того времени. Однажды она назвала свой день рождения — 20 декабря 1798 года, а в другой раз сказала, что умерла в возрасте шестидесяти шести в 1864 году, оставив себе, таким образом, только одиннадцать дней, когда она могла бы умереть. Не было никаких деревянных домов в Корке и никаких лирохвостов в Ирландии.

Эта история превратилась в сенсацию года, так что все свидетельства «за» и «против» тщательно пересматривались и просеивались прессой через мелкое сито. Каждая мелочь, которая могла бы поддержать или опровергнуть данные, становилась новостью 1956 года, и образовалась «группа Хирста» — газеты, возглавившие нападки. Реакцию ученых и профессиональных гипнотизеров можно оценить по тому факту, что уже через два-три месяца в печать обрушилась коллекция отзывов, собранная Милтоном Клайном в «Научном отчете по феномену Брайди Мерфи», которая комбинировала трезвый и жесткий анализ с лукавыми недомолвками. Тем временем репортеры предпринимали свои исследования, а гипнотизеры-любители по всему миру начали регрессировать своих объектов в прошлые жизни. Пошли в продажу даже протоколы сеансов Бернштейна с миссис Тай. Реинкарнация стала темой дня. Издатели торжествовали.

Но здесь были затронуты как фактические, так и теоретические интересы. Нет особых сомнений, как мы видели, что Брайди встретилась с «фактами», которые не были подтверждены исследованиями, но и другие, более конкретные сведения оказались теперь сомнительными, особенно после того, как пронырливые репортеры взбаламутили воду. Репортеры «группы Хирста» заявили, что ирландская женщина по имени Брайди Мерфи Коркел какое-то время жила через дорогу от миссис Тай, когда та жила в Чикаго, и обе были подругами; и что у миссис Тай есть ирландская тетушка, которая в детстве потчевала ее сказками. Но ни один из «фактов» не был тем самым опровергнут. Один репортер из конкурирующей газеты нашел, что хотя тетушка и была ирландкой по происхождению, но родилась в Нью-Йорке и не встречала Вирджинии почти до совершеннолетнего возраста. Также не было установлено, что второе имя миссис Коркел было Мерфи. Однако к тому времени, когда эти новости были опубликованы, ущерб уже был нанесен, и другие газеты подхватили эстафету с фальшивым заявлением, будто оба, и Бернштейн, и Вирджиния Тай признались в своем обмане.

Теоретический интерес чуточку сложнее, и чтобы его пояснить, приведем сначала два параллельных примера. Один пациент в Америке в 1950-е годы стал вдруг говорить под гипнозом какие-то слова на непонятном языке. Так как врачи не могли понять ни слова, они попросили его записать. Запись выглядела так: «Урурс иним малакс ниструс Ракью Клуватуи Валамайс рулукуй анткадум дамия». Что это? Еврейский? Или язык инопланетян? Или что?

Еще один очень похожий пример с ксеноглоссией (произнесение слов на незнакомом иностранном языке) чуть ближе к нам. В 1960-х годах психиатр Рейма Кампман из университета Оулу в Финляндии гипнотизировал нескольких школьников, и некоторые из них, по-видимому, вспоминали предыдущие жизни. Наиболее удивительной была регрессия «Ники», которая поведала о целой серии прошлых жизней и углубилась на две тысячи лет назад. В одном случае она вспоминала себя «Дороти», дочерью хозяина гостиницы в Англии тринадцатого века. Погружаясь в эту жизнь, Ники начинала петь старую английскую песню со словами: «Sumer is icumen in, // Lhule sing cuccu! // Groweth sel bloweth med, // And springeth the wude nu». В действительности, однако, она пела эту песню в несколько модернизированной версии староанглийского. Откуда, спрашивается, могла знать маленькая финская девочка эту песню?

В известном смысле объяснение обоих случаев столь же удивительно, как и сама реинкарнация. Кажущийся еврейским язык в устах американского пациента оказался заклинанием на древнем осканском наречии италийского языка третьего века до нашей эры. Пациент же отрицал знание наречия. Тогда разве это не доказательство перевоплощения? Откуда же он мог выучить осканский, как не из своей предыдущей жизни в древней Италии? Если бы врачи были склонны этому верить, они могли бы продолжить фантазию дальше, и пациент сам построил бы прошлую жизнь, столь же состоятельную и согласованную, как жизнь Брайди Мерфи. Или если бы они не смогли идентифицировать этот язык как осканский, тогда все заинтересованные стороны могли бы предположить реинкарнацию с другой планеты и стали бы фантазировать в этом направлении. Фактически же вот что они обнаружили.

Мы нашли его однажды сидящим за столом в библиотеке университета Пенсильвании с целью подготовки к экзамену по экономике, который завтра стоял у него в расписании, но вместо этого он пребывал в мыслях о своей девушке, которая только что с ним рассталась; при этом он смотрел не в тот текст, который предположительно должен был читать, а в другую книгу, которая лежала на столе, раскрытая на двести сорок третьей странице. Это была «Grammar of Oscan and Umbrian» (Ginn & Company, Boston, 1904). В середине страницы стояла фраза на английском: «Проклятие Фибии». Причем «Фибия» напоминало прозвище его подружки. Не осознавая того, что он смотрел в эту книгу, юноша, тем не менее, фотографически запечатлел в своей памяти осканское проклятие, напечатанное сразу за английским заголовком.

В точности то же самое случилось и с финской школьницей. Когда ее спросили под гипнозом, девочка объяснила, что однажды она сидела в библиотеке и перелистывала книгу, в которой была напечатана эта английская песенка. То была (на финском) «Musiikin Vaiheet» («Стадии музыки») Бенджамина Бриттена и Имоджена Голста. Она описала Кампману в подробности, как была найдена песня, и он понял, что это правда. Оба объекта находились под воздействием того, что было названо «амнезией источника»: у них была точная память на информацию, но они не могли вспомнить, откуда информация происходит.

Что бы люди ни думали о реинкарнации, в этом нет ничего удивительного. Замечательно — и не менее чем сама возможность перевоплощения — то, что человеческий ум способен впитывать и сохранять с виду бесполезную информацию с такой точностью и такое длительное время. Что это может рассказать нам о способностях нашего ума? Очевидно, таковые возможности гораздо более могучи, чем это обычно представляется. В другом известном псевдореинкарнационном случае клиентка достаточно бегло говорила по-немецки, тогда как она едва ли знала его вообще в обычном состоянии.

Теперь добавим к этой экстраординарной способности еще одно замечательное качество психики. Все мы знаем гораздо больше, чем сознательно думаем об объеме наших знаний. Пример из ежедневной жизни — все мы можем опознавать гораздо больше слов, чем используем в своем личном словаре. Мы воспринимаем и накапливаем всевозможную необычную информацию. Но это еще не то, о чем я собираюсь сказать. Мы можем также сложить все части информации вместе и создать живую, внутренне согласованную историю. Мы это делаем каждую ночь в сновидениях. В своих снах я сочиняю симфонии и бегло говорю на иностранных языках — и это не соответствует моим способностям в бодрствовании. Ум поразительно креативен. Но живописание еще не есть свидетельство переживания реинкарнации, хотя часто это так воспринимается. Наиболее убеждающими признаками предполагаемой реинкарнации, о которых я читал, считается живость и непротиворечивость историй, но если бы я был в состоянии пережить вслух одно из моих сновидений, то оно имело бы те же самые качества. Короче, я не верю в истинность регрессии в прошлые жизни, она, — например, продукт воображения.

Фильмы типа отмеченного премиями «Снова смерть» (1992) увековечили идею, что мы можем достигать прошлых жизней посредством гипноза, а в фильме «Этот ясный день ты навсегда запомнишь» Барбара Стрейзанд путешествует не только в прошлую жизнь, но и в будущую. Конечно, совсем не так часто, как регрессии в прошлую жизнь, но под гипнозом бывали и случаи прогрессии в будущую (недавно популяризированные Чет Сноу в книге «Сны о будущем»). С первых дней гипнотизма объекты проникали в будущее. В девятнадцатом веке месмеризованные «ясновидящие» описывали жизнь в 1920-е годы; и все, как оказалось, ошиблись. Нет никаких оснований считать, что те объекты гипноза, которые сегодня, например, описывают жизнь в 2020-х годах или на других планетах, окажутся более правыми. Наоборот, есть все основания думать, что они творят истории в точности тем же способом, как и объекты, регрессируемые в прошлое. Картины будущего, которые они себе рисуют, очевидно, построены из сегодняшних представлений о будущем. Это показывает, что здесь работает воображение, а не объективная реальность.

Вернемся назад, к Брайди Мерфи. Дело в том, что Бернштейн в некотором смысле тоже находился в трансе, как и сама Руфь Симмонс. Он так хотел верить в реинкарнацию, что отложил все прочие возможные интерпретации в пользу одной, и играл на пару со своей компаньонкой. Если записи сеансов читать в этом свете, то можно увидеть, что Руфь откликалась на его рвение, а когда не хотела отвечать на вопросы, прибегала к невнятным репликам типа «я не знаю», «это не женское дело». Феномен криптомнезии (когда однажды потерянные воспоминания могут вызываться во снах или под гипнозом) был хорошо известен и задокументирован в начале 1950-х, но Бернштейн, не будучи профессионалом, не принял его в расчет как возможное объяснение. Пару раз я слышал, что случай Брайди Мерфи назван «розыгрышем». Мне это кажется несправедливым, поскольку розыгрыш — это намеренная попытка обмануть. Это явный цинизм, описывать предприятие Бернштейна и Вирджинии Тай как-либо иначе, чем искреннее заблуждение. Просто Бернштейн наделал ошибок. Однако это одна из тех областей психиатрии, где ошибки недопустимы, и любители, следовательно, должны быть исключены. Представьте себе человека, который «вспоминает», что совершил убийство в своей прошлой жизни. Как будут на него реагировать? С другой стороны, даже если регрессия в предыдущую жизнь и ошибочна, она все еще может быть полезной в терапии, многие врачи применяют ее, хотя и утверждают, что скептически относятся к фантазиям своих клиентов. Именно потому, что клиент эмоционально вовлечен в фантазию, это может вызвать абреакцию — целительный эмоциональный всплеск. Предположим, у клиента локтевой артрит, а врач догадывается, что у заболевания есть невротическая компонента. Врач может регрессировать пациента в прошлую жизнь и спросить, когда локоть впервые начал болеть. Пациент мог бы прийти к «прошлой жизни», когда он сломал локоть во время Трафальгарского сражения. Если эта причастность к сражению несет соответствующее эмоциональное качество, наступит абреакция и боль спадет. Достаточно известный русский исследователь в этой области доктор Владимир Райков обнаружил недавно, что регрессия к прошлой жизни помогает людям развивать критическую позицию по отношению к своему поведению, а также может помочь при социальной реабилитации преступников и особенно при лечении от алкоголизма. Суммируя сказанное, заключаем, что регрессия к прошлой жизни — это весьма ненадежная практика, и она должна применяться, если вообще ее стоит применять, только профессионалами.

Конфабуляция

В одном месте книги «Гипнотизм — это облегчение» (которая, несмотря на заглавие, относится к художественной литературе) французская писательница Мари Нимьер говорит: «Вообще, можно взять любое событие, подходящим образом оформленное, и внедрить его в память предрасположенной личности, коль скоро оно не противоречит ее принципам». Как только такая память устанавливается, она делается субъективно такой же реальной, как и истинная память. В этом состоит феномен конфабуляции — та самая западня, в которую, по-моему, попали Морей Бернштейн и Вирджиния Тай. Конфабуляция — это когда два человека нечаянно создают согласованный сценарий; они внедряют в сознание объекта ложную память, а затем конкретизируют ее. Предположим, у объекта есть фрагментарные воспоминания (истинные или ложные) о каком-то событии; при конфабуляции пробелы в этих воспоминаниях заполняются с виду согласованной историей (фабулой), которая затем обретает видимость истинных воспоминаний.

Феномены конфабуляции и создания ложных воспоминаний («галлюцинаций наоборот», как их точно назвал Берн-гейм) были хорошо известны в девятнадцатом столетии. Если бы только они были известны на двести лет раньше — во время тогдашнего громкого процесса Салемских ведьм 1690-х годов! Теперь, оглядываясь назад, хорошо видно, что привлеченные к следствию дети называли многих осужденных, потому что хотели ублажить следователей и положить конец длившемуся часами допросу, которому они подвергались. Исследователи девятнадцатого века также признавали важность того чувства определенности, создаваемого впечатлением точности воспоминания, и обсуждали юридическую значимость этого феномена. Тем не менее несмотря на наличие таких знаний уже в девятнадцатом столетии, с тех пор имело место очень много огорчительных случаев, особенно в 1980-х и 1990-х годах.

Как сообщают Дебби Натан и Майкл Снидекер в книге «Молчание Сатаны: ритуальные злоупотребления и современная охота на ведьм в Америке», техники допроса, часто применяемые к детям в недавних расследованиях случаев сексуальных злоупотреблений, с тех пор мало изменились. Чтобы поощрять детей рассказывать о том, что якобы случилось, используются, например, «анатомические куклы»[58]. Заставив ребенка включить воображение, допрашивающий приводит в действие эти куклы и прямо-таки принуждает ребенка обвинить кого-либо в акте непристойности. Если ребенок говорит, что ничего, дескать, не было, то это принимается допрашивающей женщиной за застенчивость или нежелание говорить об этом. Тогда, войдя в раж (энтузиазм этот часто подогревается феминизмом или христианским фундаментализмом, или тем и другим вместе в этом немыслимом слиянии), она продолжает давить на ребенка, чтобы вынудить его обвинение, и поощряет, когда он или она все-таки обвинит. Хотя число подобных случаев с тех пор сократилось, однако, вне всякого сомнения, сейчас в тюрьмах сидят еще люди, которым там не место; и уж не говоря об их страданиях, следовало бы поинтересоваться тем долговременным эффектом, какой могли оказать на детей такие формы расспроса.

Здесь приводится фрагмент допроса (без применения кукол) пятилетнего мальчика:

Взрослый: Она колола твою попку вилкой? Да или нет?

Ребенок: Я не знаю, я забыл.

Взрослый: Ну давай же; как только ты ответишь, я тебя отпущу.

Ребенок: Я ненавижу тебя.

Взрослый: Не может быть.

Ребенок: Я ненавижу.

Взрослый: Нет, ты меня любишь, говорю я тебе. Это все, что она с тобой делала? Что она делала с твоей попкой?

Второй взрослый: Да, что она делала с твоей попкой? Потом ты можешь идти.

Ребенок: Я забыл.

Второй взрослый: Скажи мне, что Келли делала с твоей попкой, и тогда можешь идти. Если ты мне скажешь, что она делала с твоей попкой, мы тебя отпустим.

Ребенок: Нет.

Взрослый: Пожалуйста.

Ребенок: Ладно, ладно, ладно.

Взрослый: Теперь скажи мне, что Келли делала с твоей попкой?

Ребенок: Я попробую вспомнить.

Взрослый: Чем она колола твою попку?

Ребенок: Вилкой.

Дело, возбужденное против Келли Майклс, надо добавить, было прекращено, в частности, из-за приведенной техники допроса, — но не раньше, чем она провела несколько лет в тюрьме. Быть может, самый поразительный аспект всего этого безумного предприятия, что детские показания рассматривались как более авторитетные, чем здравый смысл и истинные свидетельства. Даже если воспитательница или нянька была весь день на виду у других взрослых и десятков детей, тем не менее считалось, что она применяла насилие в отношении детей.

Конфабуляция, однако, не всегда до такой степени груба; она бывает очень тонкой и ее трудно бывает отследить. Рассмотрим два вопроса: «С какой скоростью двигались машины, когда они врезались друг в друга?» и «С какой скоростью двигались машины, когда произошло столкновение?» На первый взгляд кажется, что в первом вопросе для обозначения столкновения всего лишь используется невинное разговорное выражение; фактически же такой вопрос подразумевает ответы, преувеличивающие скорость машин. И опять же, формулировка «не видели ли вы пистолета?» поощряет отвечающего сказать «да» в гораздо большей степени, чем вопрос «вы видели пистолет?»

В качестве приложения я не могу не упомянуть о малоизвестном факте, что современная массовая истерия насчет сексуальных злоупотреблений в отношении детей разыгрывалась, в уменьшенном масштабе, у Фрейда, в помещениях для психоанализа. В первые годы своей деятельности он обнаружил, что все «истеричные» женщины, приходящие к нему, подвергались в своей жизни сексуальному насилию, часто извращенному, со стороны их отцов. Однако постепенно до него дошло, что вряд ли так было даже в одном случае. Для Фрейда это стало поворотным пунктом: в приступе отвращения он чуть было не бросил всю затею с психоанализом. Если он, аналитик, мог так долго и так основательно заблуждаться и если его пациенты могли так спокойно врать, как если бы говорили правду, то какой вообще может быть прок от психоанализа? И, тем не менее, он продолжил — во благо или во зло.

Криптомнезия, гипермнезия и гипноз в судебной экспертизе

Криптомнезия значит «похороненные воспоминания». У всех нас бывают такие. Иногда мы хороним воспоминание, потому что слишком горько сталкиваться с ним снова (хотя это бывает гораздо реже, чем фрейдисты заставляют нас думать); иногда событие бывает слишком тривиальным, чтобы полностью запечатлеться в нашем сознании, хотя подсознательно оно воспринимается. Гипермнезия — это способность вспоминать под гипнозом такие забытые воспоминания.

Вне всякого сомнения, гипноз может существенно усилить способность восстанавливать события в памяти. Я показывал в первой главе, что он действует по методу проб и ошибок, но если он попадает, то это бывает очень драматично. Часто подобные вещи используют в расследовании преступлений. В 1976 году, например, в Чаучилле близ Сан-Франциско угнали школьный автобус. Водителя и школьников загнали в закрытые фургоны и потребовали выкуп. Под гипнозом водитель автобуса смог вспомнить кое-что из номера одного из фургонов, и это помогло впоследствии полиции поймать банду. Ему удалось бросить один лишь взгляд на номер машины, и он был не в состоянии восстановить детали при сознательном воспоминании. Фактически под гипнозом удалось «припомнить» только две цифры, да и то лишь одна из них оказалась правильной — это идеально иллюстрирует метод проб и ошибок гипнотически восстановленной памяти.

В 1973 году бомба террористов взорвалась в израильском автобусе. К счастью, автобус только что приехал на кольцевую стоянку в Хайфе и выгрузил всех своих пассажиров, и хотя были травмы, но обошлось без смертельных исходов. Автобус был полон; это был обычный трудовой день для водителя, и нельзя было ждать, что он запомнит всех пассажиров, которые входили и выходили. Но он согласился в полиции на гипноз, и тогда припомнил, что с одним пассажиром творилось что-то неладное: он слишком обильно потел, как будто чего-то боялся. И гипнотизер спросил водителя, видевшего странного пассажира не более двух секунд, не может ли тот припомнить его приметы. По описаниям водителя художник в полиции восстановил не только внешность пассажира, но и его компаньона, который не сел в автобус. Полиция смогла поймать одного из террористов, а остальных депортировала.

В 1980-х одна женщина была найдена бродящей в темноте в помешательстве и беспамятстве; это было где-то в Северной Америке (где именно — мой источник умалчивает). Она была избита и изнасилована. Под гипнозом она смогла восстановить некоторые подробности — приметы места, человека, машины, которую он вел (включая банку с пивом, сунутую между передними сиденьями). Она сказала полиции, среди прочего, что машина ударилась, и что переднее крыло погнулось во время похищения. Полиция обошла все автомастерские и в конце концов нашла ту, которая чинила машину, соответствующую описанию. Они пошли домой к этому человеку и нашли машину, а в ней не только смятую банку с пивом, но также и маленький кошелек женщины, который примостился на полу заднего сиденья под кучей старой одежды. Мужчина был арестован и осужден.

Американский психотерапевт Милтон Клайн однажды имел дело с пациенткой, у которой вдруг ни с того ни с чего начались приступы тревоги. Оказалось, что началось это даже раньше, ночью четыре недели назад, после того как она была приглашена на вечеринку к соседу; тогда она отказалась от приглашения, но одолжила ему набор ножей. Под гипнозом женщина вспомнила, что слышала крики и шум борьбы в соседней квартире. Полиция взломала дверь и обнаружила труп четырехнедельной давности. Убийство было, очевидно, совершено одним из тех ножей.

Гипноз помогал восстанавливать память даже в таких громких случаях, как в деле «Штат Флорида против Банди». Тед Банда, обаятельный сексуальный маньяк-убийца, убил по крайней мере двадцать две женщины в Вашингтоне, Орегоне и Флориде в начале 1970-х. Бывает также, что и невинный человек может припомнить под гипнозом подробности, устанавливающие его алиби. Наиболее удивительно, что гипноз использовался даже для извлечения и подтверждения показаний подозреваемых, как это было в случае с «бостонскими душителями» в 1962 году, когда Альберт Де Сальво охотно открыл подробности серии из шести убийств, которые мог знать только сам совершивший преступление.

Что больше всего впечатляет в этих случаях, так это их деловая приземленность; в таких условиях гипноз порой просто хорошо работает и может использоваться непредубежденной полицией без лишнего шума и суеты. Он может помогать даже в качестве метода проб и ошибок при соответствующем юридическом сопровождении и понимании. Факт, что память в ряде случаев удается освежить, если, конечно, оператор наводит на мысли, — ибо память не усиливается под гипнозом автоматически, — а объект хочет вспомнить. Гипнотизер же — это либо профессионал, вызванный в полицию, либо, что бывает все чаще, натренированный офицер полиции. Отделение полиции Лос-Анджелеса стало первым, которое начало практиковать тренировку своих офицеров в 1970-х годах.

Не стоит и говорить, что здесь требуется проверка и контроль. Следует использовать только опытных гипнотизеров, а не только что прошедших четырехдневный курс полицейских, — такое действительно случалось и приводило к злоупотреблениям: двое подозреваемых в преступлении были опознаны и даже арестованы, пока не выяснилось, что жертва устроила все сама. И какое бы гипнотическое свидетельство не заслушивалось в суде, всегда надо начинать с того, что оно было получено под гипнозом, так чтобы судья и присяжные могли смотреть на него в этом свете. Хотя гипноз и может освежить нам память, однако сама эта память, как будет показано, далеко не точна.

До 1970-х годов судопроизводство в англоговорящих странах склонялось к тому, что информация, собранная под гипнозом, является недопустимой. Они находили для этого множество различных причин, как веских (гипнотизер вынужден задавать наводящие вопросы), так и глупых (невежество насчет гипноза). Но одной из главных причин была недопустимость проведения теста на лживость. Оба метода были признаны полезными для подтверждения информации вне суда, но слишком ненадежными в смысле определенности результатов, что хотел бы извлечь суд. Лишь постепенно суды пришли к мнению, что гипноз мог бы стать ценным инструментом там, где, например, у подзащитного полный провал в памяти, вызванный, быть может, сильной дозой алкоголя. И даже сегодня суды постоянно меняют свои взгляды. В калифорнийском процессе «Корнелл против Верховного суда» было ясно сказано, что подзащитный имеет право быть загипнотизированным, дабы иметь возможность вспомнить забытые факты, но в процессе 1982 года «Народ против Дональда Ли Шерли», точно также четко было сказано насчет свидетельских показаний, полученных под гипнозом, что они «не должны допускаться в судах Калифорнии». Похожие распоряжения делались и в других штатах (например, в процессе «Штат Миннесота против Мака», 1980). Британские и французские суды не принимают свидетельских показаний, которые были получены под гипнозом, хотя, как и многие суды по всему миру, готовы сдержанно выслушивать их, если они подтверждаются надлежащим полицейским расследованием. Суды же в Америке, хотя и могут рассматривать гипнотические показания с некоторой подозрительностью, не хотят объявлять их вне закона, потому что это ограничивало бы, согласно четырнадцатой поправке, право на судебное разбирательство и, согласно шестой поправке, право на вызов свидетелей.

Важной вехой на этом пути в Соединенных Штатах стал процесс «Штат Нью-Джерси против Херда» в 1981 году, который сформулировал условия применения гипноза в свидетельских показаниях. Самые важные из этих условий — гипноз должен проводить опытный врач, а не гипнотизер-любитель, что свидетель или свидетельница должны дать свои показания сначала до применения гипноза, так чтобы можно было сравнить, насколько гипнотическая версия рассказа отличается от простой; и что свидетель должен быть загипнотизирован специалистом в отсутствие кого-либо еще, во избежание оказания давления.

До того как были даны эти четкие руководящие указания, имели место некоторые экстраординарные случаи. Нечто из ряда вон выходящее случилось на суде в Коламбусе, штат Огайо, в 1962 году. Подзащитным был Артур Неб, который на глазах у свидетелей ворвался в дом ушедшей от него жены и ранил ее и ее любовника, последнего — смертельно. По требованию адвоката, судья позволил загипнотизировать Неба прямо на суде, чтобы он припомнил фатальные события того вечера. Хотя представителям публики и разрешено было остаться, присяжные временно удалились из зала суда, пока происходило введение, и вернулись туда заслушать показания загипнотизированного. Его рассказ о событиях решительно отличался от показаний свидетелей; например, он утверждал, что пистолет впервые появился во время схватки с женой в противоположность утверждению прокурора, что он спокойно вошел в комнату и открыл огонь. Сообщение Неба решило дело, ибо он был признан виновным лишь в непредумышленном убийстве с заключением на срок от одного до двадцати лет, а это дало ему возможность просить об освобождении уже через восемь месяцев.

Похожая необычная сцена разыгралась несколько лет спустя в одном канадском суде, и таким образом судебный гипноз проник и в британскую систему. В 1967 году Глэйди Пит была обвинена в попытке убийства своего мужа. Она била его молотком по голове, за то, что тот сказал, будто она занималась сексом с его другом, который в это время был вместе с ними. Она не помнила о том, как это произошло, но под гипнозом рассказала, что молоток лежал на стеллаже в спальне, и потому ей не пришлось ходить за ним в другую комнату; последнее было бы расценено как умышленное действие. Таким образом, она была признана виновной только в оскорблении действием и приговорена к одному году тюрьмы.

В других экстремальных случаях суды США не раз отклоняли дело, так как полагали, что подсудимый, сознаваясь в преступлении под гипнозом, делал свое признание не свободно. Таким образом, например, был с большим шумом освобожден Камило Лейра после нескольких лет тюрьмы; по мотивам другого такого случая с несовершеннолетним мальчиком поставлен фильм «Убийство или память?» Такого рода случаи привели некоторые компетентные агентства, ФБР и отделение полиции Лос-Анджелеса к решению затянуть гайки в судопроизводстве, и тогда многие суды стали более непредвзято относиться к свидетельствам, полученным гипнотическим путем во время следствия. Однако до сих пор и адвокаты, и прокуроры прибегают к уловке, когда ставят под сомнение свидетельства своего оппонента, оспаривая научную достоверность гипнотизма и правдивость такого рода восстановленной памяти: «Вспомнили вы это сами или только под гипнозом?» Это может привести к вызову в качестве свидетеля эксперта для дачи комплексных показаний, чего можно и чего нельзя достичь при помощи гипноза, и цитирования списка предшествующих прецедентов, что, конечно, изрядно запутывает дело.

В Штатах допустимость научных свидетельств в суде традиционно основывается на критерии «признанности внутри соответствующего научного сообщества» («Фрай против Соединенных Штатов», 1923). По моему мнению (и по мнению многих людей, более сведущих в этом вопросе, чем я), это и по сей день должно оставаться руководящим положением. При наличии необходимой предосторожности, как это было подчеркнуто выше, нет никаких веских причин исключать полученные под гипнозом свидетельские показания. «Соответствующее научное сообщество» — психотерапевты и психологи — знают об ограничениях гипноза и смогут их учесть.

Насколько точна восстановленная память?

Судебные постановления в случаях с Небом и с Пит предполагали абсолютную точность восстановленных под гипнозом воспоминаний, и не раз авторы работ по судебному гипнозу говорили, что в этом-то и заключается смысл извлечения показаний под гипнозом. Однако есть серьезные поводы для сомнений. Во-первых, встает общий вопрос, так ли уж точны наши воспоминания, как это нам кажется? Во-вторых, неужели самозащита и самообман настолько хорошо преодолеваются гипнозом, что он превращается в истину последней инстанции? И, в-третьих, нет ли здесь возможности конфабуляции?

Многочисленные тесты показывают: что бы мы там ни думали о надежности наших воспоминаний, на самом деле они не таковы. Студенты одного из американских университетов были подвергнуты опросу 29 января 1986 года, через день после того, как взорвался космический корабль «Челленджер»; и тот же самый вопрос — «Как они восприняли эту новость?» — был повторен через три года. Только трое из сорока четырех студентов дали те же самые ответы, в то время как одиннадцать— ровно четверть — показали ноль совпадений, в том смысле, что их ответы в 1989 году во всех отношениях отличались от ответов 1986 года. Однако многие студенты сообщали, что они уверены в точности своих воспоминаний. Эта-то уверенность и представляет опасность гипнотически восстановленной памяти, так как такая чрезмерная уверенность, с которой свидетель выступает в суде, действует слишком убедительно. Есть хорошие экспериментальные данные, показывающие, что под гипнозом, как и во сне, и в ИСС, мы очень склонны воспринимать реальность субъективных переживаний без всякой критической оценки. Другими словами, доверяя восстановленной памяти, мы можем стать жертвой ошибки. В спектакле «Gigi» известная всем песня «I Remember It Well» остроумно показывает, как два человека могут иметь совершенно разные воспоминания об одном и том же событии.

Память детей еще более податлива. Школьников опрашивали через несколько недель после нападения снайпера на их школу, и в большинстве их сообщений по поводу случившегося было много фантазий и желания повторения. Хотя многим из нас приятно было бы думать, что каждое перенесенное нами событие откладывается где-то в уме и при случае может быть восстановлено, почти нет никаких данных в пользу этого предположения. Подавляющее большинство исследователей сегодня заявили бы, что наша память неточна и выборочна и что она реконструктивна, а не репродуктивна, особенно если речь идет об автобиографической памяти. Воспоминания не запечатлеваются, словно на какой-то восковой пластине, где-то в мозгу раз и навсегда; мы играем с ними, приукрашиваем их, изменяем их. Быть может, у нас и есть какие-то регистраторы в мозгу, но они включены не все время, и мы к тому же редактируем материал. Более того, память — это не какой-то изолированный феномен, но находится под влиянием как настроения, так и воображения.

Короче, современные исследователи и мыслители утверждают, что точность памяти не гарантируется ни количеством припоминаемых подробностей, ни качеством этих подробностей, ни живостью воспоминаний, ни эмоциональной увлеченностью вспоминающего, ни сохраняемостью этих воспоминаний на протяжении времени, ни уверенностью вспоминающего, ни честностью человека, ни даже тем фактом, что в целом у него хорошая память. Нет иного способа проверить точность воспоминания, кроме независимого физического подтверждения.

Что мне кажется здесь интересным и важным, как и раньше в этой главе, так это то, что человеческое воображение способно на все эти подвиги. Существует известный случай с американским капелланом, который под гипнозом сумел рассказать о своих переживаниях пленника во время войны во Вьетнаме. Была лишь одна закавыка: он никогда не бывал во Вьетнаме. Если бы вьетнамская война имела место несколько столетий назад, то энтузиасты приняли бы это за воспоминание о своей прошлой жизни, но это недавняя история, в пределах жизни одного человека. Случается так, что у меня появляется псевдопамять. Будучи подростком, я считал за непреложный факт, что в возрасте семи-восьми лет я ходил к врачу, который вставил мне в голову электроды и подключил к какой-то машине. Это было так же живо, как и всякое прочее воспоминание, и я был абсолютно уверен в его подлинности. В возрасте примерно двадцати лет я спросил моих родителей что же там у меня исследовали, и лишь тогда столкнулся с их опровержением — такого события вообще не было. На мою мать иногда находило, так что она вела подробнейшие дневники, и как раз в то время она тоже предавалась этому занятию в течение ряда лет. Я перерыл записи за период, когда мне было шесть-семь, лет и не нашел никакого указания на посещение относящегося к делу доктора. И теперь я понимаю, без всякого чувства потери, что это была псевдопамять. Вопрос же в том, как можно отличить память от воображения.

Существует множество данных, что терапия по методу свободных ассоциаций предполагает создание повествования, несмотря на то что как врачи, так и пациенты могут ошибаться в отношении исторической правды этого повествования. Я не отрицаю, что повествование может иметь терапевтическую ценность, но это не делает его правдивым. Терапевтическая ценность здесь важнее исторической точности — чего не скажешь, говоря о судебном контексте. Терапевтический эффект обязан тому, что метод дает пациенту эмоциональную разрядку и построенные образы могут указывать на существенные факторы в психологической структуре личности.

Ясно также, что собственное предвзятое мнение врача может часто доминировать при осмыслении повествования. Например, врач может предположить, что симптом (скажем, низкая самооценка) является указанием на воспоминание о насилии в детстве, и затем направлять лечение в русле этого предположения. Все мы знаем, насколько ненадежны сновидения, и все-таки в терапевтическом контексте даже сновидения часто принимаются за воспоминания. Как только врач сообщил свои подозрения насчет такого «воспоминания» своему клиенту, они начинают работать вместе, воссоздавая шаг за шагом ситуацию, которая принимается теперь вместе с новым зигзагом за исторически достоверную. Тесная связь между врачом и клиентом или зависимость последнего от первого только помогают сделать повествование более убедительным Оба вкладывают свою душу в рассказ, в его истинность. Это случается не только со случаями насилия в детстве, но также и во многих случаях патологии типа множественного личностного расстройства: методы психологического внушения здесь очень похожи. Многие жертвы MPD не проявляют никаких симптомов до начала терапии; только после некоторого времени лечения они начинают переключаться с младенческого поведения на дьявольское, с мужского на женское, с поведения старого человека на поведение молодого. Верящий в реальность MPD врач будет утверждать, что его пациент должен был фактически проявлять симптомы патологии и до терапии, но поскольку alter ego и реальная личность не склонны помнить друг о друге, то он попросту не помнит своих симптомов. Противоположное объяснение состоит в том, что сама терапия действительно создает MPD.

Как если бы всего этого было мало, чтобы бросить тень на использование гипноза для восстановления памяти, так еще и тесты показывают, что загипнотизированный объект может лгать — рассказывать преднамеренную ложь. Правда, некоторые, хотя и немногие исследователи по этому поводу думают, что если объект лжет, то он не был достаточно загипнотизирован. Случай Миранды Даунес в Австралии 1987 года вошел в историю, когда главный подозреваемый Эрнест Книб (который позже был осужден за убийство) появился на телевидении и описал, как бы он себя вел, окажись он на месте убийцы Миранды. Телепрограмма даже устроила ему сеанс гипноза. И на протяжении сеанса Книб продолжал врать, притворяясь, что он видит других возможных подозреваемых на пляже, куда Даунес была привезена на джипе, изнасилована и утоплена. Полностью или не полностью был загипнотизирован Книб, но правда в том, что сеанс гипноза отнюдь не обязательно подрывает механизмы самозащиты.

Гипноз обычно считается столбовой дорогой для уточнения и восстановления воспоминаний, и при этом игнорируется факт, что память может быть усилена без гипноза. Пациент под гипнозом якобы расстается со всякой предосторожностью (такое предположение принимает Герберт Лом в фильме «Седьмая вуаль»), расстается со всем тем, что может помешать ему что-то вспомнить. Но, увы, нет никаких реальных причин предполагать точное и определенное восстановление памяти даже под гипнозом. А фактически именно псевдопамять гораздо более эффективно создается под гипнозом вследствие усиленной внушаемости объекта. Чувствительный к малейшим нюансам вопросов гипнотизера, он ревностно отвечает именно в том ключе, который удовлетворяет неявным запросам последнего. Уверенность человека в воспоминаниях увеличивается, когда он находится под гипнозом, но уверенность не значит надежность. Именно так и возникает это заблуждение с воспоминанием о прежних воплощениях: уверенность объекта в создаваемом образе заражает самого гипнотизера, и стряпается реинкарнационное повествование. Ну, все это должно бросить тень на использование гипноза при помощи в расследовании, уж по крайней мере если не при допросе свидетелей, то при допросе подозреваемых точно. В действительности гипноз сейчас редко используется при допросе подозреваемых именно по указанным причинам. Предположительно, одна из главных причин судебных ограничений в Америке такова, что гипнотические воспоминания уже задолго до того признавались неточными. Могут быть, однако, экстраординарные случаи, когда гипноз все-таки привлекается для расследования. Предположим, что у подзащитного нарушено чувство реальности (вследствие ли умственной заторможенности или эмоционального перевозбуждения), что он не может сам выстроить линию защиты; быть может, тогда сведения, полученные под гипнозом, следует принять к рассмотрению. Другой случай, когда гипноз может юридически применяться для освежения памяти, — это если выгоды перевешивают неблагоприятные эффекты искажения воспоминаний или когда человеческая жизнь в опасности, как при похищении детей. Но даже при этом веру в силу гипноза надо принимать с долей сомнения. Он должен скорее давать полиции конец нити, чем служить благой вестью; «факты» требуют двойной проверки. А чтобы избежать конфабуляции, гипнотизер должен знать как можно меньше о предполагаемом преступлении — только то, что необходимо для проведения осмысленного сеанса.

Поразительный и малопонятный случай

Возможно, что некоторые читатели знакомы с одной из нескольких книг о деле Джорджа Франклина или видели фильм.

Может быть, здесь привлекался гипноз, а может быть, нет, но ясно одно — это тот самый случай, на котором хорошо видна опасность восстановления памяти в рамках судопроизводства.

В сентябре 1969 года пропала восьмилетняя Сюзан Нейсон, выполняя какое-то домашнее поручение по дороге в Фостер-Сити, штат Калифорния. Через три месяца был случайно обнаружен ее разложившийся труп. Полиция предприняла основательное расследование, но ни один подозреваемый не был найден и обвинен.

Двадцать лет спустя, в ноябре 1989 года, Эйлин Франклин Липстер пришла в полицию и сказала, что она внезапно вспомнила, что это ее отец, Джордж Франклин, убил ее подругу Сюзан Нейсон. Она вспомнила, как находилась вместе с Сюзан и своим отцом в микроавтобусе «фольксваген» и ее отец произвел с Сюзан половой акт, после чего забил ее до смерти камнем. Полиция быстро выяснила, что ее отец имел буйный нрав и наклонности педофила, которые поощрялись в его семье, в частности, нянями. У него была громадная коллекция детской порнографии. И члены семьи в самом деле недоумевали, как это до сих пор он не стал убийцей.

Против Джорджа Франклина возбудили дело, которое привлекло огромное внимание. Это был потрясающий процесс, в котором свидетельства психологов и психиатров играли такую же большую роль, как и фактических свидетелей (как и в деле Гуфе в девятнадцатом веке во Франции). Главной психологической повесткой дня было недоумение по поводу того, можно ли забыть о таком событии. Вещи легко забываются на двадцать лет, а потом вдруг вспоминаются, но это чаще всего тривиальные вещи типа, какого цвета были занавески в спальне во времена детства. Однако в случаях крайней диссоциации можно забыть и главные травмирующие события. Возможно, это и случилось с Эйлин.

Травмирующие события обычно вытесняются, если они повторяются, — скажем, постоянное надругательство одного из близких родственников, — однако так не бывает, если событие происходило всего раз в жизни, как в случае убийства, засвидетельствованного Эйлин. Таким образом, вытеснение у Эйлин было необычным, но не невозможным. Однако вытесненные воспоминания оказывают также воздействие на поведение, а Эйлин сохранила с отцом хорошие отношения и даже путешествовала с ним в том же микроавтобусе, не испытывая никакого отвращения. Дальнейшие сомнения мог бы породить и факт, что она была далеко не убедительной свидетельницей. В частности она продолжала менять свой рассказ о тех событиях двадцатилетней давности. Сначала она сказала, что была загипнотизирована гипнологом, потом отрицала, что прибегала к гипнозу. Не захотела ли она теперь отомстить отцу за пьяные сексуальные надругательства в детстве и не была ли она предупреждена, что гипнотические свидетельства не принимаются в Калифорнийском суде? В конце концов, стоит отметить, что она не привела никаких новых фактов; ее история не состояла ни из чего другого, кроме того, о чем она могла бы просто прочесть в газетах. И все-таки она свидетельствовала в суде, присяжные поверили ей, а ее отец был обвинен в предумышленном убийстве. Апелляционный суд также поддержал обвинение. Тем ни менее, здесь есть, о чем поразмыслить. Лгала ли Эйлин? Или была «честным лжецом» — тем, кто искренне верит в точность своего воспоминания, несмотря на то, что оно сконструировано? Нет никаких сомнений, что Джордж Франклин был неприятным типом; он мог бы быть даже и убийцей, — однако есть причины сомневаться в свидетельстве Эйлин.

Гипноз и похищение инопланетянами

Я был весьма заинтригован, прочитав в финансовом разделе «Санди Телеграф» от 25 июня 2000 года, что по крайней мере одна лондонская страховая компания уже сделала несколько миллионов фунтов, предлагая застраховаться от похищения инопланетянами. Никто пока не сделал заявления, а если кого-то и похитили, то непонятно, как бы он смог предъявить иск.

Прочтя несколько последних страниц, читатель уже без труда догадается, что моей позицией по вопросу о похищении инопланетянами будет вежливый скептицизм. В последней четверти двадцатого столетия существовало своего рода помешательство на идее инопланетных покушений. Толчок этому дала в 1966 году книга Джонна Фаллера под названием «Прерванное путешествие» о переживаниях Барни и Бетти Хилл. Потом помешательство немного замерло, пока Уитли Стрибер (который до этого не был таким удачливым писателем) не опубликовал свой «Контакт» в 1987. В этой книге (и в последовавшей за ней «Трансформации») Стрибер сообщает, как начиная с детства он похищался на короткие периоды инопланетянами — серыми, детского роста, с миндалевидными глазами, членистоногими фигурами, которые теперь стали очень хорошо известны благодаря бестселлеру Стрибера, как надувные игрушки, — которые проникали в его дом, втыкали в голову иголки, брали к себе на корабль, где проводили над ним дальнейшие эксперименты, содомируя его чем-то, напоминающим половой член, и доводя до эрекции. Сексуальная компонента неизбежна в таких переживаниях похищения: мужчины мастурбируются машинами, женщины оплодотворяются семенем с последующим изъятием зародыша. Но это лишь самое бросающееся в глаза в «экспериментах», проводимых людьми над людьми, которые ведь также применяют инструменты, если надо залезть в горло или ухо.

Как предполагается, эти инопланетяне либо обладают властью заставлять похищенных впоследствии все забывать, либо травма похищения столь велика, что память хоронится очень глубоко. Обычно потерпевшие открывают, что им удается восстановить память о похищении при помощи скрытых ресурсов, и тогда они видят магических созданий, таких как совы или олени, при необычных обстоятельствах. В этом месте на помощь приходит гипноз. А так как гипноз имеет, или предполагается, что имеет, неплохую репутацию в восстановлении вытесненных воспоминаний, гипнотизеры просят своих клиентов вспомнить подробности их похищения. Стрибер говорит: «Из-за очевидного наличия провалов памяти, возникших от страха, необходимо, чтобы врач (идеальный врач, которого он ищет) был также и искусным гипнотизером». Другими словами, рабочая гипотеза Стрибера состоит в том, что, несмотря на общепризнанную возможность лгать под гипнозом, гипнотически восстановленная память непогрешима. В его случае не применяется никаких наводящих вопросов, так что почти или совсем не может быть никакой конфабуляции между ним и его гипнологом, однако это еще не единственный источник ошибок: есть также фантазия, воспаленное воображение, псевдопамять. В гипнозе человек помещается в сонное, словно сновидческое состояние, но мы ведь не принимаем все наши сны за правду; также и в гипнозе воображение активизируется не в меньшей степени, и лишь простая живость переживаний убеждает объекта (а часто даже и гипнолога), что они и являются воспоминанием. Это было признано за источник ошибок в гипнотических экспериментах уже в середине девятнадцатого века Джеймсом Брейдом, но до сих пор еще недооценивается. Также есть и сильный элемент исполнения желаний, когда, например, инопланетяне говорят, что они были специально призваны, а иногда даже обещают спасти планету от экологической катастрофы и тому подобного. Похищаемые зачастую осознают свою слабость к гипнозу, потому что почти все случаи похищения возникают вновь и вновь во всех подробностях только под гипнозом. Но они защищаются только против обвинения в конфабуляции, как если бы это был единственный возможный источник ошибки.

Стандартное психологическое объяснение этих переживаний идет параллельно с объяснением предполагаемых воспоминаний о прошлых жизнях. Они, мол, состоят из отрывочных воспоминаний о других переживаниях, о прочитанном или увиденном по телевизору, облаченных в форму фантастического повествования. Однако в этом случае стоило бы придерживаться альтернативной точки зрения, несмотря на то, что данный взгляд, по-видимому, объясняет одну странность другой. Причина, почему надо искать альтернативную точку зрения, состоит, как ни странно, в том, что аргументы в пользу инопланетных похищений гораздо сильнее, чем можно было бы думать. Он основывается на бросающейся в глаза одинаковости рассказов о похищениях тех «потерпевших» из разных частей света, которые не имели возможности договориться между собой. Однако у нас нет больше нужды говорить о буквальном похищении. Предположим, что мы понимаем под актом видения не просто видение чего-то, объективно находящееся «где-то там». Предположим, что акт видения всегда, в большей или меньшей степени, включает воображение. Если я выгляну из окна, то, как мне кажется, увижу крыши и листья. В действительности все, что я вижу, это цвета и формы, которые я интерпретирую на основе прошлых моих переживаний как крыши и листья. Видение никогда не бывает не опосредовано мыслью. В таком случае уже легче понять, каким образом люди могут видеть вещи, которых для других (даже, скажем, для большинства) там нет. По сути дела, это тот тезис, который доказывается и иллюстрируется в важной книге Пэтрика Гарпура «Диамоническая реальность». Это значит, что в контексте сценариев с инопланетными похищениями было бы правдоподобно думать о них как о современном мифе, — ни истинном, ни ложном, но совмещающем и то и другое, — обусловленном архетипами коллективного подсознания (такими как злой экспериментатор, ставящий опыты и манипулирующий человеческими существами в своих скрытых целях) и воображения. Под гипнозом воображение получает стимул украсить миф, придать ему оттенок личного переживания. Случай Канди Джоунс из двенадцатой главы показывает, что в точности такой же вид повествования может выявиться при других обстоятельствах: параллель между ее случаем и инопланетными похищениями позволяет толковать их все как архетипы. Одним из интересных ответвлений в недавних исследованиях по гипнозу стало открытие, что часть населения, возможно, не меньше двадцати процентов, имеют то, что называется «личность, склонную к фантазии» (что очень схоже с терминами других психологов «вовлеченность в воображение» или просто «погружение»). Такие люди уделяют большое место в своей жизни фантазированию. Я знаю женщину — она искусный музыкант, — которая во время игры на фортепиано воображает, например, что она — одаренная дочь цыганского барона и ее только что оценили при одном королевском дворе и попросили дать концерт. Во-первых, эти люди имеют способность вызывать у себя галлюцинации того, что они себе представляют как реально существующее; это может дать им, среди прочих вещей, завидную способность достигать оргазма без всякой физической стимуляции! Во-вторых, они склонны к экстрасенсорным переживаниям и переживаниям вне тела. Иногда им бывает трудно отличить выдуманные события и лица от реальных, но, будучи чувствительны к социальным нормам, они держат свою фантастическую жизнь при себе. Вы можете знать многих таких людей, но, несмотря на. доверительные отношения с ними, даже не догадываться о богатстве их внутренних миров. Это те люди, которые под гипнозом начнут сочинять небылицы о прошлых жизнях и похищениях инопланетянами.

Паранормальное и супернормальное

Я, конечно, не исключаю, что некоторые люди одарены экстрасенсорными способностями. И, как я уже говорил, у меня самого были такие переживания, так что для меня было бы невозможно их отрицать. И кто знает, что принесут нам будущие научные эксперименты? Исследователи девятнадцатого века, проявившие такой энтузиазм в своих поисках паранормального, напоминают археологов-любителей в своей области. Эти люди врезаются вглубь, роют траншеи и тоннели, достают из породы художественные изделия, и все это за несколько недель. Сегодняшние археологи работают со скоростью черепахи, тщательно просеивая, методически изучая каждый квадратный сантиметр, рассматривая мельчайшие вариации цвета почвы, фундамента, серебра, золота. Так же работают и современные психологи; это медленный, кропотливый труд. Подумайте о хирургической памяти, обсуждаемой в первой главе. Или другой пример. Я уже упоминал, что исследователи могут прибегать к методу автоматического письма, чтобы извлечь что-нибудь из подсознания объекта. Конечно, многое из того, что записано, оказывается часто неразборчивыми каракулями, непонятными даже для пробужденного объекта, не говоря уже об операторе. Но другой загипнотизированный может и расшифровать написанное.

Даже если сведения о паранормальных явлениях слабоваты, тем не менее ум обладает сверхнормальными способностями. Гипноз — это великолепное средство открытия изумительных феноменов нашей психики и наших способностей. Не проникая даже в область сверхъестественного, полученные путем гипноза факты постоянно заставляют нас восклицать: «Да не может быть! Неужели мы способны на это!» и дают осознание, что быть человеческим существом — это значит гораздо большее, чем обычно предполагается. Начнем с психофизических феноменов; загипнотизированные объекты могут, например, воспроизводить на поверхности своего кожного покрова повреждения, полученные когда-либо раньше в жизни; могут не только игнорировать боль, скажем, от горящей сигареты, прижатой к ладони, но даже не покрываться волдырями (или, наоборот, покрываться волдырями, когда им говорят, что они дотронулись до чего-то горячего, когда на самом деле трогают что-то прохладное); могут производить нечто похожее на стигматы; локализировать анестезию на заданных участках своего тела, как, например, в «перчаточной анестезии»; и конечно, могут подвергаться под гипнозом хирургической операции, и даже очень болезненной. На ментальном уровне есть возможность сверхскоростного обучения или феномена, известного под названием «превышение нормальных волевых способностей», — состояние, в котором мысли объекта обладают замечательной ясностью, действенностью и значительностью. Русский доктор Райков достигал существенных результатов в воспитании дремлющих художественных способностей у своих загипнотизированных объектов. И даже на физическом уровне его работа с атлетами продемонстрировала превосходные результаты.

В последние пятьдесят лет проводились постоянные и аргументированные попытки доказать, что эти сверхнормальные явления не обязательно являются результатом гипноза, — нет такого особого состояния (гипнотического транса), которое делало бы нас способными совершать все эти достижения. Эти дебаты будут предметом рассмотрения. Сейчас же я хочу указать только на то, что даже если эти подвиги достижимы и другими средствами, тем не менее, они очень легко и экономно достигаются при помощи гипноза; и, независимо от способа, они нас учат очень и очень многому и указывают нам на путь дальнейших поисков.

Давайте ближе рассмотрим тот случай, когда загипнотизированный объект аномально производит или отказывается производить волдыри. Я это видел по телевизору, и как раз в таком варианте, что любой другой подумал бы о фокусе, однако, позвольте мне добавить, ученые приняли это как должное. Милтон Клайн, например, систематизируя переживания человека под гипнозом, пишет: «Если также гипнотизер говорит: „Сейчас я дотронусь до тебя раскаленным железом", а потом дотрагивается просто своим рукавом, объект испытает боль, почувствует ожог и на этом месте вздуется настоящий волдырь». Ну, Клайн спешит уподобить данный случай тому, когда объект блуждает в хорошо освещенном помещении, потому что ему сказали, что там темно. Однако так ли уж одинаковы оба случая? Блуждание в освещенной комнате, как если бы там было темно, — это чисто ментальный феномен, но случай с появлением волдырей при ложном стимуле подразумевает внутреннюю реакцию психики с результатами на теле.

Мое утверждение таково. Появление волдыря от ожога, как естественным будет предположить, — это полностью автоматическое явление. Рука горит, и это место реагирует волдырем. Но теперь оказывается, что данное явление либо не полностью автоматическое — и нам требуется вдобавок верить в появление пузыря, чтобы он появился, — либо разум наш настолько могущественен, что может обуздать чисто инстинктивные функции тела. Это просто поразительно. Причем каждый способен такое проделать. Все мы обладаем сверхнормальными способностями, запертыми в нашем разуме; мы способны творить чудеса.

ФРЕЙД И ДРУГИЕ ПСИХИАТРЫ

Достаточно странно, но широкую дорогу научному исследованию гипнотизма проложило соревнование сценических гипнотизеров, которые колесили по Европе в конце девятнадцатого столетия. В частности, двое из них общались с учеными психологами и изучались ими — датчанин из Оденсе по имени Карл Хансен (1833–97) и бельгиец, называвший себя Донато (настоящее имя А. Е. д’Онт, 1845–1900). Их зрелища содержали весь репертуар современных телевизионных гипнотизеров: человек-доска, неспособность двигаться и говорить, игра (часто унизительная) под влиянием галлюцинаций и тому подобное. Донато просил своих объектов положить свои ладони на его, которые покоились на столе, и давить на них со всей силой. Таким простым способом он мог вводить их в транс, — напомним, что сконцентрированное внимание и исключение отвлекающих факторов существенно при введении в транс. Сторонники Нансийской школы, особенно Энрико Морчелли в Италии, находились, конечно, под влиянием методов Донато. Между тем сам Льежуа брал уроки у Хансена, который являлся величайшим проповедником гипноза. Хансен путешествовал по Швеции, Финляндии, Германии, Австрии, Франции, Англии и России и везде получал хорошие отклики прессы. Он просил своих испытуемых сфокусировать свое внимание на блестящем кусочке стекла, в то время как сам делал несколько пассов над их лицом, легонько закрывал им глаза и рот и мягко поглаживал по щекам.

Эта волна месмерических зрелищ, захватившая Европу в 1880-х и 1890-х годах, не обошлась и без своих хулителей. Распространялись слухи, будто один гипнотизер ввел в транс всю публику и заставил поверить, что театр горит; в давке были раздавлены несколько женщин и детей. Другая история рассказывает о загипнотизированной молодой женщине, которая вошла в клетку со львами и была растерзана. Профессора и врачи доказывали, что гипнотизм — это яд, и пользоваться им должны, мол, компетентные и знающие люди. Спектакли же, говорили они, растлевают и играют с мощным орудием гипнотизма — они должны быть запрещены. Донато отвечал с неменьшим пафосом, что свобода мысли и демократическое отношение к пациентам, независимо от тяжести их кошелька, скорей присущи гипнотерапевтическому сообществу, а не медикам-профессионалам. Те же самые аргументы звучат в Европе и Америке и по сегодняшний день.

Именно успех престижных сценических гипнотизеров, таких как Донато и Хансен, интенсифицировал в Европе исследования таких ученых, как Рудольф Гейденгейн, профессор психологии в университете Бреслау. Каким образом, гадали ученые, можно довести человека до того, что он будет пить чернила, думая, что пьет пиво? Или вдыхать нашатырный спирт с улыбкой на лице? Или воображать, что он поет, как блестящая примадонна? Исследования, проводившиеся преимущественно в германских университетах, привели к утончению техник гипноза и появлению ряда разумных теорий по поводу того, как это происходит.

Последние двадцать (или около того) лет девятнадцатого века были высшим пиком гипноза, — но не в смысле количества людей, его практикующих, и его преобладания на улицах: для этого нам надо было бы отправиться в середину века. Просто исследования Шарко, Бернгейма и их школ выдвинули гипноз на первое место в психологии, которая в это время переживала бум. Осваивалась поистине новая, необитаемая земля, и сцена была предоставлена гипнозу для открытия глубинных операций разума. Однако в наши дни гипноз вновь сведен к второстепенным предметам. Что же оказалось не так? В этой главе я покажу, как гипноз помогал при разработке фундаментальных понятий психологии и методов лечения, и объясню, каким образом славным дням научного гипноза был положен конец, главным образом под влиянием одного человека — наиболее выдающейся фигуры современной психологии Зигмунда Фрейда (Zigmund Freud, 1856–1939).

Открытие двойственности сознания

Стало естественным предположение, что раз посредством гипнотизма или животного магнетизма человек достигает глубокого сомнамбулического состояния, то гипноз, стало быть всего лишь искусственный способ введения в то, что иногда случается естественным образом. Ученые приводили в пример снохождение, сноговорение и другие относительно естественные феномены, чтобы показать, что два состояния «сна», это — в принципе — одно и то же. Психологи были склонны признавать только два состояния сознания: сон и бодрствование, выключение и включение. Однако во многих, как в спонтанных, так и искусственно вызванных случаях происходило так, как если бы человек имел два сознания — одно нормальное и одно сомнамбулическое. Вскоре было открыто, что, будучи загипнотизирован, человек неизменно переключается на свою вторичную личность, со свойственными только ей чертами характера и памятью, и забывает о своем нормальном «я». Связь между набором воспоминаний и личностью была такова, что психологам стоило только подтолкнуть ее в соответствующий набор воспоминаний, и моментально запускалась вторичная личность. Другими словами (как сказали бы сегодня), память «определяется состоянием»: все мы припоминаем определенные вещи, если находимся в таком же или похожем на то состоянии, когда в первый раз переживали вспоминаемое событие. Так что объект гипноза, будучи пробужден, может совершенно не сознавать ничего, что он говорил или делал, однако при повторной гипнотизации может припомнить все. Это, конечно, неизбежно должно было подорвать простую теорию включения-выключения сознания, потому что гипноз, по-видимому, провоцировал появление еще одного дополнительного состояния. Затем было найдено, что это состояние, называемое психологами «фугой», может случаться естественно, и не только при сомнамбулизме.

Хотя на этом этапе книги читатель, возможно, уже привык к сверхъестественным событиям и состояниям ума, но фуга — это нечто из ряда вон выходящее. Латинский корень слова предполагает «бегство прочь» — бегство от реальности, — и бегство в большинстве случаев действительно происходит. В «Принципах психологии» (1890) Вильям Джеймс приводит случай с Анселем Бурне. Пожилой странствующий проповедник исчез из Род-Айленда и появился вновь как А. Дж. Браун, владелец магазина в Норристауне, штат Пенсильвания, ничего не помня о своей предыдущей жизни до тех пор, пока через шесть недель не пришел в себя. Он не мог понять, что же он делал в Пенсильвании, но помнил только о Род-Айленде: у Брауна не было памяти о Бурне, а Бурне не помнил о Брауне. Только под гипнозом он смог вспомнить, что он делал, будучи Брауном. Очень немного подобных случаев было зафиксировано. Один человек жил второй жизнью почти два года; другой оказался в Швейцарии после исчезновения из Австралии.

Фуга оказалась головоломкой. Если думать о сознании, которое бывает либо включено (бодрствование), либо выключено (сон), то как быть с фугой? С одной стороны, сознание, очевидно, не выключено, потому что А. Дж. Браун может полностью функционировать в мире; а с другой стороны, оно и не включено, поскольку Ансель Бурне бессознателен по отношению к целому периоду.

Но фуга — это просто крайняя форма того, что стало известно как «двойное сознание», — как в естественном, так и в искусственном состоянии объект может показывать характеристики, отличные от тех, которые он показывал в пробужденном состоянии, как это делал объект Виктор маркиза де Пюисегюра. В крайних случаях выявляемые характеристики могут настолько радикально отличаться, что один человек может оказаться в действительности двумя или большим количеством людей. Сегодня, в своем патологическом проявлении, мы называем это множественным личностным расстройством, или MPD. Но дурная слава крайних случаев скрывает часто очень простую психологическую истину: что два (или более) потока сознания могут одновременно иметь место внутри одного индивидуума, и это больше не является ненормальным явлением в психологии.

Вот что сказал Джон Эллиотсон о своих известных объектах, сестрах О’Ки:

Эти сестры представляют совершенный образец двойного сознания, быть может, самый замечательный из известных науке. В своем экстатическом бреду они ничего не знают о том, что происходит в их нормальном состоянии: не знают ни кто они есть, ни сколько им лет, ничего из того, что им известно в здравом состоянии; а в своем естественном состоянии они полностью несведущи о происходящем с ними во время бреда. Воспоминания возвращаются к ним только в состоянии делирия, когда они пробуждаются после месмерического сна. Тогда они будут действительно говорить, но их ум почти абсолютно чист: они никого не знают, не помнят ни названий, ни происхождения, ни применения вещей; они всему должны научаться заново.

Двойное сознание использовалось в некоторых странах как объяснение постукиваний, спиритического увлечения 1850-х годов. Если не принимали это как обман или иллюзию и если не склонны были также принимать спиритическую интерпретацию, то находили другую точку зрения, и некоторые психологи заключали, что феномен производила бессознательная ментальная активность участников сеанса. Указывалось, что темперамент и вера заседающих неизменно отражались в принимаемых посланиях. Лично я нахожу эту идею привлекательной. Однажды, много лет назад, двое моих друзей и я решили устроить сеанс. Мы использовали технику перевернутого стеклянного стакана на столе с буквами алфавита по периметру стола, и в какой-то момент — единственное связное сообщение, которое мы получили, — стакан просигналил по буквам «S», «Е», «X». Пожалуй, ничего удивительного для трех мальчиков-подростков! А поразительно то, с какой скоростью стакан двигался, — она была чересчур велика для нашего сознательного контроля.

Бессознательное

Многие люди думают, что это Фрейд открыл «бессознательное». Это не так. Он просто первый, кто систематически очертил эту область и таким образом подтвердил идею, которая приходила на ум и другим, что это характеристика нормального человеческого существа, а не какое-то патологическое состояние. Он показал, что мы управляем только одним сознанием, а все остальное — это бессознательное, в противоположность более раннему взгляду, согласно которому у нас есть несколько разных центров сознания, — как если бы у нас было несколько умов. Согласно воззрению Фрейда то, что проделывает сознание, в разное время бросает свет на разные области подсознания.

Люди всегда осознавали наличие бессознательного, поскольку они знали о сновидениях, о вторичных личностях, о трансе и психозе. Отвлекаясь от снов, вспомним шекспировский образ леди Макбет, переживающей свое преступление во время приступа лунатизма, или феномен одержимости, когда человек осознает происходящую внутри него борьбу доброго духа и злого. В тринадцатом веке Фома Аквинский сказал, что бывает одержимость души, которую человек осознает не сразу. В восемнадцатом Руссо признавал, что истинные мотивации его поступков часто бывали неясны ему самому. В начале девятнадцатого века немецкий философ Иоганн Гербарт сказал: «Навязчивые идеи смутны и неуловимы для сознания, и эти бессознательные идеи продолжают оказывать свое давление на него».

Затем пришел гипноз, отличное орудие для исследования разума. Один из наиболее важных аспектов истории гипноза состоит в том, что он дал возникнуть новой парадигме бессознательной активности. Вместо того чтобы приписывать все эти феномены вторжению богов и демонов или каким-нибудь органическим нарушениям, мыслители девятнадцатого века стали думать в терминах иного потока, текущего за порогом обычного сознания. Эта новая парадигма и привела Фрейда к великому предприятию. Другими словами, отправную точку человеку, который как никто другой за последнее время революционно изменил способ нашего мышления о нас самих, дал гипноз.

Признание двойственности сознания прямо привело к современной психологической теории бессознательного. Тогда уже было известно, что вторичная личность осознающая, существует наряду с нашим нормальным сознанием. Осталось всего лишь увидеть, что вторичная личность имеет собственную целевую и разумную логику и что она продолжается дальше, чем период гипноза. То второе «я», замечали исследователи, неразрывно связано с гипнотизмом: оно может возникнуть у загипнотизированного объекта, а после гипноза исчезнуть. Однако накапливались сведения, что второе «я», наоборот, сохраняется, даже если оно остается невидимым, а первое «я» не замечает его. Самые главные сведения давало изучение постгипнотического внушения. Если я внедряю внушение в ваше гипнотическое «я», которое вы потом носите при помощи вашего нормального «я», то это показывает, что то вторичное «я» сохраняется на тонком уровне и может влиять на ваши сознательные действия и поведение.

Теперь эта истина едва ли кого удивит, но когда она была в первый раз доказано научным путем и записана Пьером Жане (Pierre Janet, 1859–1947), этим застенчивым, близоруким академиком, она вызвала бурю в медицинском мире. В частности, проводя пациентов Сальпетриера через автоматическое письмо, Жане демонстрировал постоянное сохранение того, что он называл подсознанием. Затем он предположил, что под гипнозом происходит диссоциация, или отщепление сознания от подсознательной части души. Как сознательный разум постепенно вытесняется, проходя через последовательные фазы гипнотического введения, так бессознательный постепенно выходит на поверхность, пока в глубоком гипнозе не займет все полностью, так что в результате подсознание станет сознанием. По его мнению, тот же самый процесс происходит при истерических и нервных нарушениях (фактически он, как Шарко, верил в то, что гипнотическое состояние — это форма истерии). Таким образом, он предвосхитил Фрейда не только в развитии теории подсознания, но и теории вытеснения терапевтического действия абреакции (разрядки — плача, крика, рвоты). Поскольку с истинным значением наших психических проблем нам бывает часто больно сталкиваться лицом к лицу, оно задвигается назад, в подсознание, где оно закрепляется, формирует, как он это назвал, «подсознательную идею фикс» и становится причиной всевозможных проблем.

Другие психологи-экспериментаторы также разрабатывали похожие направления почти в то же самое время. Все они привлекали получаемые под гипнозом данные, чтобы поддержать свои теории. Для Макса Дессаура (1867–1947) «подсознательное» не было, как для Жане, лишь патологической сущностью, но некой чертой ментальной структуры всех нормальных людей. Затем последовала неутомимая работа первых членов SPR и ASPR, особенно Фредерика Майерса и Эдмунда Гурнея. Майерс дошел даже до предположения, что «штормы» или расстройства подсознательного «я» отвечают за нарушения в надсознательном или повседневном «я». Главный вклад гипноза в психологию в этом контексте прекрасно объясняет Вильям Джеймс в комментариях к исследованиям Эдмунда Гурнея:

Наиболее важным вкладом Гурнея в наши познания по гипнотизму явилась его серия экспериментов по автоматическому письму объектов, которые получали постгипнотическое внушение. Так, например, испытуемому говорилось во время транса, что он разожжет костер через шесть минут после пробуждения. Пробудившись, он не помнил о приказании, однако, когда его увлекли разговором, его рука легла на планшет и тотчас записала предложение: «П., ты разведешь костер через шесть минут». Эксперименты этого типа, которые были повторены в больших количествах, очевидно, доказывают, что под высшим сознанием существует и сохраняется гипнотическое сознание, захваченное внушением, и способное выразиться через непроизвольное движение руки. Гурней разделяет, следовательно, с Жане и Альфредом Бине веру в одновременное существование в одном и том же человеке двух разных слоев сознания, не ведающее друг о друге. Из этого, скажем так, «дополнительного сознания» можно, в известном смысле, извлекать информацию при помощи метода автоматического письма. Это открытие начинает новую эру в экспериментальной психологии, и невозможно переоценить его значение.

Другим важным предшественником (и коллегой) Фрейда, в контексте истории гипнотизма, был Йозеф Бреер (Josef Breuer). Он разработал тезис Жане о том, что истерия вызывается ранними травматическими переживаниями. В своей работе с одной пациенткой, известной как Анна О. (настоящее имя Берта фон Паппенгейм), он регрессировал ее назад, к источнику проблем, чтобы затем вылечить. Его предположение состояло в том, что ранние травмы, надолго вытесненные на наш бессознательный уровень, все еще могут оказывать свое воздействие даже сегодня. Случай с Анной О. описан в «Исследованиях по истерии» (1895); книга написана в соавторстве с Фрейдом.

Множественное личностное расстройство

Давайте ненадолго вернемся назад к фуге. Если эта странная штука случается один раз в жизни, то она называется «фугой». Но что если это повторяется? Что если Бурне станет Брауном не один раз, но все снова и снова с тем или иным периодом, в том же самом сочетании амнезии и определяемой состоянием памяти? С конца восемнадцатого века психологи начинали замечать, что феномен двойного сознания может происходить спонтанно, а сейчас мы уже знаем и патологическую форму: индивидуум может курсировать между несколькими личностями, каждая из которых имеет свою правдоподобную и согласованную жизнь, и ни одна из них не может считаться вторгнувшейся, но все они в равной степени принадлежат одному и тому же телу. Прибавьте к этому зависящую от состояния память и амнезию — и вы получите те условия, которые мы сейчас называем MPD.

Странно, но нет никаких сообщений о MPD до того, как Пюисегюр открыл двойное сознание. Это обстоятельство может заставить кое-кого усомниться в реальности названного синдрома. Однако Адам Крабтре, врач и один из лучших авторов книг по психологии, сделал важное замечание:

Я думаю, что открытие магнетического сна и появление синдрома множественного личностного расстройства прямо связаны между собой. Мне кажется, что в неорганическом умственном нарушении есть два элемента: само нарушение и феноменологическое выражение этого нарушения, язык симптомов заболевания. Симптом — это сообщение другим людям, которое рассказывает им о происходящем внутри. Другими словами, симптомы — это язык внутреннего нарушения. Насколько ясно будет выражено заболевание, зависит от адекватности используемого языка, а это, в свою очередь, зависит от тех категорий понимания, которые сейчас в ходу в человеческом обществе.

До появления парадигмы вторичного сознания единственной категорией, доступной для выражения переживания чужеродного сознания, была одержимость, или вторжение извне. С ростом признания вторичного сознания, присущего человеческому уму, стал возможен новый язык симптомов. Теперь человек с синдромом может выразить (а общество — понять) переживание по-новому: это вторичное сознание, действующее, хотя и странным образом, но в нормальном «я».

Это значит, что, открыв магнетический сон, Пюисегюр много сделал для той формы, в которой умственное нарушение могло теперь себя проявлять. Ибо он помог обнаружить язык, посредством которого переживание внутреннего отчуждения сознания могло быть выражено без понятия о вторжении извне — другими словами, не выражая это переживание как одержимость.

Короче, MPD было и раньше восемнадцатого столетия, но не опознавалось как таковое; на нее смотрели как на одержимость духами.

Случаи MPD оказываются как-то странно похожими друг на друга, так что я опишу один-два, давно известных. Самый первый произошел в 1789 году, когда у Эбергарда Гмелина в Штутгарте была пациентка по имени Каролина Бруне, которая менялась двумя личностями, одна из которых говорила по-французски и была более общительной, а другая — скромной немкой. Самый знаменитый из ранних случаев — это, несомненно, случай с Мэри Рейнольдс, тихой, застенчивой женщиной, у которой в возрасте тридцати шести лет случился припадок. Придя в себя, она обнаружила, что слепа и глуха, и оставалась таковой несколько недель, пока к ней не вернулись чувства. Позже она впала в кому и, когда она пробудилась через двадцать часов, то оказалась совсем другой личностью — живой, привлекательной, общительной. Но она была как маленький ребенок: даже не могла говорить, не говоря уже о том, чтобы помнить людей, вещи и язык. Ей приходилось учиться всему заново. Через пять недель она проснулась однажды утром опять в своей изначальной личности. Она была очень огорчена, узнав, что происходило в предшествующие недели, о чем она совсем не помнила. Через несколько недель Мэри Рейнольдс снова впала в продолжительный сон и, проснувшись, вернулась в Мэри-вторую, общительную, которую застала, где и оставила, в смысле изучения языка и прочем. Это переключение туда-сюда между двумя состояниями продолжалось до 1829 года, когда она окончательно изменилась до Мэри-второй и оставалась ею до смерти в 1854 году.

Одним из первопроходцев исследования MPD был Пьер Жане. Две его истерические пациентки — Люси и Леони — имели множественные личности. В обоих случаях путем гипноза Жане нашел, что первопричиной был шок в детстве. Это была именно та работа, которая позволила ему развить понятие «подсознательной идеи фикс» и показать, что такие идеи фикс продолжают оказывать влияние и на сознательную жизнь. Жане был первым, кому удалось лечение путем интеграции вытесненных воспоминаний в сознание пациента. Даже простое произнесение пациентом этих потерянных воспоминаний может привести к прямому лечению симптома. Анна О. доктора Бреера (которая, между прочим, была и «множественной», как образно называют страдающих от MPD) не могла пить воды, пока не вспомнила и не описала случай, когда была шокирована тем, что ее подруга дала ей попробовать из своего стакана; после этого она смогла снова пить.

Жане, как мы видели, классифицировал MPD как форму истерии, и это правда, что MPD часто сопровождается жуткими «симптомами конверсии», такими как кровотечение, головные боли, спазмы, паралич и локальная анестезия, которые характерны и для истерии. Луи Виве (родился в 1863) страдал от паралича и недостаточной чувствительности правой стороны, ему было трудно говорить; Фелида X., знаменитая пациентка Азама, страдала от сверхчувствительности кожи, гематом и слабой циркуляции крови.

В своей знаменитой толстой книге «Диссоциация личности» (1905) бостонский психиатр Мортон Принс (1854–1929) описывает работу с пациенткой, известной под псевдонимом «мисс Бошамп». Принс, Борис Сайдис (1867–1923) и Вильям Джеймс были главными психологами, поддерживающими жизнь гипноза в Штатах в начале двадцатого века. Кристин Бошамп (настоящее имя Клара Фаулер) была скромной девушкой, которую захватила вредная личность, которую она звала «Салли». В действительности у Кристин было четыре личности: первую Принс назвал «Б-первая» — ту, которая пришла к нему в офис с головной болью и бессонницей; «Б-вторая» — это просто «Б-первая» под гипнозом; «Б-третьей» была «Салли», а «Б-четвертой» — еще одна вспыльчивая личность. Хотя сначала Принс решил сделать доминантной «Б-четвертую», решительно исключив «Б-первую», в конце концов он объединил их, подавив «Салли». Этот процесс объединения или интеграции стал терапией выбора во всех случаях MPD, начиная со времени Жане и Принса.

Я должен подчеркнуть, перед тем как идти дальше, что случаи MPD очень редки. Зарегистрировано всего несколько сот случаев, хотя анекдотичных данных гораздо больше. Это только психологи вроде Эжен Блисс, которые чересчур уверовали в MPD, могут утверждать, что десять процентов населения— потенциальные множественные. Многие люди, в том числе и компетентные в этом вопросе психологи, сочли бы это за неимоверное преувеличение — притом что они в первую очередь верят в реальность MPD.

Три недавних случая MPD

Книга, ознакомившая широкую общественность с MPD в настоящее время, «Три лика Евы», опубликована в 1957 году. В ней рассказывается, как два американских психиатра лечат женщину, называемую «Ева Уайт». Ее реальное имя, Кристин Сайзмо, было открыто в автобиографическом приложении «Ева — это я» (1977), которое показывает также, насколько несовершенно было ее раннее лечение, в том смысле, что после завершения лечения у нее появилось еще девятнадцать личностей. Следующее автобиографическое приложение «Мой собственный ум» (1989) рассказывает о ее окончательном триумфе над MPD. Так или иначе, в «трех ликах Евы» она была робкой, застенчивой, заурядной девушкой, которая спонтанно проявляла другую личность, «Еву Блэк», кокетливую, грубую и озорную, — происходила точно такая же смена характера, как и у Каролины Бруне, Мэри Рейнольдс и Кристин Бошамп (и у целого ряда других жертв MPD). Принс использовал гипноз, чтобы вызвать к жизни у мисс Бошамп вторичные личности, однако Ева Блэк не проявлялась под гипнозом, хотя гипноз уже применялся в ходе терапии на Еве Уайт, а впоследствии использовался как наиболее простой способ призывать Еву Блэк. Позже появление Евы Блэк стало настолько нормальным явлением, что для ее вызова уже не надо было гипноза. На последней стадии лечения появилась третья личность, названная «Джейн», зрелая, спокойная и интеллигентная, которая показалась врачам подающей надежды, если бы только Джейн смогла стать доминирующей личностью. Так это и случилось, и новый, более интегрированный человек назван в книге Эвелин Уайт.

Каждая личность имела свой почерк, свою электроэнцефалограмму; различные психологические тесты выявляли у них разный профиль, но прежде всего это были настолько разные люди, с разной пластикой, жестами и прочим, что врачам достаточно легко было определить, какая личность находится с ними вместе в комнате в данный момент. Ева Уайт демонстрировала состояния фуги и определяемую состоянием память. Она не могла ничего припомнить из того, что делала Ева Блэк или Джейн, но Ева Блэк могла помнить, что делала Ева Уайт, а Джейн помнила все три состояния.

Скажу как профан, меня здесь что-то тревожит — и эту тревогу разделяет целый ряд профессиональных психологов. Главная тревога — что слишком все аккуратно. Ева Уайт первоначально обратилась за врачебной помощью вследствие семейных проблем и необъяснимой головной боли. Как только появляется Ева Блэк, сразу все проступки, начиная с детства, сваливаются Евой Уайт и ее мужем на Еву Блэк, оставляя Еву Уайт прямо-таки безупречной. Однако никто не бывает до такой степени одномерным, что-нибудь и когда-нибудь да он делает не так, совершает ошибки. Все выглядело, как если бы миссис Уайт просто проецировала различные стороны своего характера на разные индивидуальности. Свойства фуги очень странные: они в сущности по-настоящему характеризует MPD. Если бы не было амнезии и зависящей от этого состояния памяти, то мы, очевидно, имели бы дело просто с разными сторонами человеческого характера. Но, может, это и возможно для кого-то — быть настолько невротичной и истеричной или настолько склонной к фантазии, чтобы легко проявлять отдельные черты своего характера и вызвать такую амнезию. Было известно со времен Бреера, что истерические люди производят своего рода самогипноз, при котором они могут (среди прочего) включать амнезию по отношению к определенным событиям. И, что нисколько не удивительно амнезия связана с тем родом радикальной диссоциации, который характеризует MPD; в конце концов, мы знаем, что память зависит от состояния, связанного с возрастом.

Быть может, страдающие MPD — это не больше, чем истерики, решившие стереть какие-то эпизоды из своей жизни, которые затем обживаются другой личностью, внедренной в то же тело. Это тот род объяснения, который я предпочитаю для MPD. Я вспоминаю трудный разговор с отцом во время ранней юности, когда он нашел записную книжку с моими исповедями и начал пытать меня по поводу ее содержания. Я смог только сказать в свою защиту: «Это не я, папа, это был не я», — как если бы хотел убрать это прочь. Быть может, если бы я был более нервозным типом и продолжал бы так делать, то мое «я», которое провинилось, постепенно стало бы казаться другой личностью.

Другое беспокойство насчет MPD — слишком часто другие личности начинают появляться после начала психотерапии. Если бы были ясные свидетельства о таком-то числе надежно зарегистрированных случаев, что у таких-то людей проявила активность вторичная личность, это было бы другое дело. Но такие свидетельства подозрительно отсутствуют. Я не хочу сказать, что пациенты обманывают своих врачей или что они просто разыгрывают роль. С сухой иронией говорит о мисс Бошамп Мортона Принса английский психолог Алан Гоулд: «Гипотеза обмана… весьма нежелательна, если, конечно, обойти факт, что наука психологии значительно упростилась бы, окажись эта гипотеза истиной». Но я полагаю, что в терапевтической ситуации для истеричного или чересчур фантазирующего пациента возможно объективировать стороны, не являющиеся более сторонами его характера, а врачам поощрять такую объективизацию, игнорируя возможность спонтанного самогипноза.

Возможно, более известна, чем «Три лика Евы», и, конечно, лучше написана книга Флоры Реты Шрайбер «Сивилла», которая была также успешно экранизирована. Но здесь события явно выходят из-под контроля. Главная героиня книги, Сивилла Дорсет, как сказано, имела ни много ни мало шестнадцать личностей до того, как по аналогии с Евой появилась семнадцатая, объединившая и примирившая остальные. Книга содержит драматические описания состояний фуги между этими личностями и того бедствия и одиночества, которое переживает Сивилла, когда это происходит.

Так ли уж все вышло из-под контроля? Если моя жалоба на одномерность возымела силу, то шестнадцать личностей, сложенных в одну, — это уже более гармоничное человеческое существо. И вспомним, что и у Евы тоже после лечения появилось девятнадцать личностей. Сивилла просто больше выжала из себя, чем это поначалу сделала Ева, по версии скептиков. Психологи, которые верят в MPD, говорят об «истощении» вторичными «я» первичной личности — о лишении ее эмоций и мотиваций; однако это всего лишь другой способ описания того, что здравый смысл называет одномерностью любой личности. Говорить об «истощении» значит просто называть вещи другими именами, ничего не объясняя; так часто случается, когда ученые пытаются вывести на чистую воду что-то необъяснимое и диковинное. Рассмотрим тот раздел из «Сивиллы», где личность по имени «Мэри», практичная домохозяйка, объясняет, почему она пришла:

Видите ли, доктор Вильбур, есть один практический вопрос. Вероятно, вы знаете, что Сивилла и Тедди Ривс — мой друг из Витир Холл — только что сняли вместе квартиру на Монингсайд Драйв. Вы прекрасно знаете, что значит новая квартира. Вчера утром, в восемь сорок пять, я должна была прийти, чтобы принять рабочих, которые ставили новые окна. И я снова должна буду прийти в семь пятнадцать, потому что не хочу, чтобы Сивилла вешала новые занавески. Я чувствую, что это моя обязанность — следить за порядком в доме.

Безусловно, можно думать о «Мэри» просто как о проекции практического «я» Сивиллы. Те, кто верит в реальность MPD, говорят об «автономности» отдельных личностей; под этим они понимают, что «Мэри», к примеру, может точно так же хорошо функционировать в мире, как могла бы и Сивилла. Но, когда я выставляю великодушную сторону моей натуры, я функционирую в мире так же хорошо, как когда выставляю низменную сторону. Если мой скептицизм оправдан, люди типа Сивиллы просто страдают от серьезного случая диссоциации.

Диссоциацию можно определить как разделение сознания на два или несколько одновременных потоков умственной активности, особенно если один из этих потоков оказывает влияние на восприятия, мысли и действия вне сознания и волевого контроля. Объяснить понятие диссоциации очень просто, потому что многие читатели, должно быть, испытывали ее Когда вы немножко пьяны, в состоянии, которое мы называем «под мухой», то мы как будто даем разрешение прийти и поиграть другой стороне нашего характера. Это мягкая форма диссоциации. Когда вы находитесь в опьянении от марихуаны, то очевидно, что это состояние диссоциации, так как в результате действия наркотиков наступает определенная ясность восприятия себя самого. Когда вы чересчур пьяны, вы можете оказаться в состоянии квази-амнезии, при котором (быть может, к счастью) не помните на следующее утро, что делали вечером. В рассматриваемом же случае диссоциация заходит гораздо дальше, однако ведь никто не считает, что пьяный страдает MPD. И опять же, у многих детей бывает воображаемый приятель: это случай экстремальной диссоциации. Такой приятель может даже говорить различными голосами и быть услышанным, словно извне, ребенком. По моему мнению, люди типа Сивиллы решили в какой-то момент распасться так основательно, что стали испытывать вместе как амнезию, так и объективизацию сторон своего характера.

Хотя из книги «Три лика Евы» и не ясно, что изначально привело Еву к MPD, в последующем очерке «Ева — это я» Кристин показывает, как в раннем возрасте она была шокирована насильственной смертью, и этот шок вызвал ее первые диссоциации. В случае Сивиллы это были ужасные, жестокие и сексуально извращенные пытки, причиненные ей ее шизофренической матерью, и суровость строгого фундаментализма, в котором она воспитывалась. Недавние изучения MPD, особенно в Соединенных Штатах, были тесно связаны со страхом сексуального насилия в отношении детей, поскольку многие кажущиеся «множественные» сообщали о таких злоупотреблениях как об источнике своей амнезии и последующего отделения личностей. Как я понимаю, этот период страха сейчас более или менее подошел к концу. Это была своего рода массовая истерия, отягощенная конфабуляцией врачей и пациентов. Конечно, кровосмесительные и сексуальные изнасилования детей происходят и, возможно, более обычны, чем мы привыкли думать, но на пике того испуга казалось, что порядка пятидесяти процентов всех людей столкнулись с такими злоупотреблениями, а это уж слишком много.

Сивилла постепенно училась восстанавливать себе память других личностей и интегрировать более полное человеческое существо, новую Сивиллу. Сначала гипноз не использовался, однако прорыв случился при использовании лекарства, пентотала натрия, которое было прописано на много месяцев. Когда же Сивилла стала показывать признаки зависимости от лекарства, оно было отменено, а вместо него предписан гипноз. Поскольку некоторые личности застряли в своем детстве, в первую очередь занялись их прогрессией к возрасту Сивиллы, чтобы способствовать интеграции. Потом он использовался для визуализации интеграции и опускания ее в реальность. Но все это было не мгновенным; это заняло несколько лет (всего у Сивиллы было две тысячи триста пятьдесят четыре сессии с ее психоаналитиком в течении одиннадцати лет). Как только интеграция начала получаться, гипноз стал применяться только для анализа, — чтобы приводить к временной диссоциации отдельные «я», дабы врач смог с ними пообщаться. Под конец при помощи гипноза было проверено, что Сивилла может вспоминать все находящееся в памяти других «я». Больше не было никаких провалов; Сивилла стала интегрированной.

Хотя гипноз играет здесь и более второстепенную роль, но стоит упомянуть замечательный случай Билли Миллигена, молодого преступника, который какое-то время терроризировал женщину из университета штата Огайо в 1977 году как насильник и взломщик. Корнелия Вильбур, врач Сивиллы, снова была вызвана, потому что некоторые подозревали, что он страдает MPD. Оказалось, что у него ни много ни мало двадцать четыре личности, но что самое поразительное, он был признан не виновным в своих преступлениях по причине невменяемости. Вместо тюрьмы он был, в качестве наказания, отправлен в медицинский центр. Не потому, что MPD — это какая-то форма безумия (в этом смысле каждая из различных личностей может быть вменяемой и способной к функционированию в мире без каких бы то ни было галлюцинаций и прочего), но оно оказалось ближайшей психиатрической категорией в мире правосудия, к которой судьи могли его отнести. Среди различных личностей Билли находились: Артур, говоривший с английским акцентом, который был ученым и отлично знал арабский; Раген Вадашовинич, злобный югослав; и Адлана — женская индивидуальность, лесбиянка, совесть которой обременяли изнасилования. Должен сказать, что среди вторичных личностей часто попадаются дети, притом что сами больные — взрослые, а также представители противоположного пола. Врач работала в направлении объединения отдельных личностей Билли под началом новой ответственной личности как это более или менее получалось в других случаях MPD, — и достигла прогресса, но потом Билли обвинили в изнасиловании одной женщины в медицинском центре. Он регрессировал и в конце концов был отправлен в тюрьму.

Итак, существует ли такая штука, как MPD? У меня не хватает квалификации, чтобы дать законченный ответ на этот вопрос, но я вызвал определенные сомнения, которые мне, как некомпетентному лицу, кажутся не лишенными здравого смысла. Мне сдается, что я мыслю здесь примерно так же, как и Маргарет Атвуд в своем романе «Она же Грейс», в котором она ссылается на этот феномен. «Грейс» в заголовке — это Грейс Маркс, историческая фигура, известная в Канаде 1840-х годов, участвовавшая в двойном убийстве работодателя и хозяина дома, помогшая своему любовнику спрятать их тела в подвале дома, где работала служанкой. В одном месте романа, после того как Маркс уже отбыла шестнадцать лет в тюрьме, Атвуд помещает Маркс под гипноз, и она открывает вторичную личность, Мэри Уитней, которая была подругой Маркс. Когда Маркс одержима Мэри, то кажется, она могла бы совершить убийства. Но, читая эти страницы, мы не уверены, что все это не розыгрыш, предназначенный выручить Грейс из беды, поскольку гипнотизер, Жером дю Понт, в действительности переодетый давнишний друг Грейс; и мы знаем из начала книги, что тот сорт сценического гипнотизма, который он практиковал, сводился главным образом к шарлатанству.

У MPD превратная история. Когда-то при помощи гипноза MPD стала лучом света на пути к открытию проявлений бессознательного. Когда-то она была флагманом во флоте патологий, но теперь скатилась до отбросов современного скептицизма. Большинство сегодняшних психологов придерживаются той версии, что страдающие MPD просто притворяются, преувеличивая ту тенденцию, к которой склонны бываем мы все. Верующие в MPD часто указывают на исследования, устанавливающие, что у разных личностей наблюдаются разные электроэнцефалограммы (ЭЭГ). Но и это ни о чем не говорит, ибо мы все демонстрируем различные паттерны ЭЭГ, когда находимся в разных состояниях; и никто не отрицает, что каждая личность — это меняющееся состояние. Допустим, к примеру, один очень раздражительный человек запретил себе (по какой-то причине) выражать гнев. Этот гнев будет время от времени прорываться как «вторичная личность» — раздражительная личность внутри спокойного человека. Я нисколько не удивлюсь, если этот раздражительный человек покажет разные ЭЭГ. Тревожит также и то, что в то время как число больных MPD все время умножалось в Северной Америке, заболевание это фактически не известно нигде в остальном мире; и девяносто процентов страдающих — это женщины из среднего класса. Начинает казаться, что MPD — это просто, как выразился философ Ян Хакинг, «новый способ бытия несчастного человека».

Фрейд и гипноз

В один прекрасный день в середине 1870-х годов, будучи студентом Венского университета, Зигмунд Фрейд купил билет на гипнотическое представление датчанина Хансена. И был потрясен:

Когда я был еще студентом, я посетил публичный показ «магнетизера» Хансена и заметил, что один человек, над которым экспериментировали, стал мертвецки бледным как при припадке каталепсии и оставался таковым, пока действовали условия эксперимента. Это твердо убедило меня в истинности феномена гипноза. Научное подкрепление этого взгляда вскоре было дано Гейденхайном; однако это не долго удерживало профессоров психиатрии от заявления, что гипноз является не только обманным, но и опасным, и от презрительного к нему отношения. В Париже я видел гипноз, который свободно применялся как метод продуцирования у пациента симптомов с последующим их устранением. А теперь к нам пришли новости, что в Нанси возникла шкала, которая нашла широкое и успешное применение внушения, с гипнозом и без оного, в терапевтических целях. И вышло так, само собой разумеется, что в первые годы моей деятельности как медика главным моим рабочим инструментом, кроме случайных и несистематических психотерапевтических методов, было гипнотическое внушение.

Фрейд стал доктором в 1881 году, а в последующие годы его друг и коллега Йозеф Бреер ввел его в гипнотерапию. В июне 1885 года Фрейд работал как временный заместитель в частной клинике Генриха Оберштейнера близ Вены, где практиковали гипноз. В октябре он уехал в Париж изучать у Шарко неврологию. Он оставался в Париже до февраля 1886 года и часто наблюдал в это время сеансы гипноза в Сальпетриере. Он также посетил Бернгейма в Нанси, где он пришел к убеждению (на феноменах амнезии и постгипнотического внушения), что в людях происходят могущественные ментальные процессы, которые скрыты от нашего повседневного сознания. Это убеждение сохранилось у него до конца жизни и, конечно, время от времени он признавал значение гипнотизма, который заставил это его уяснить.

В 1880-х в глазах недоверчивого и подозрительного медицинского истеблишмента Фрейд был страстным защитником гипноза как средства диагностики психологических процессов не только у истериков, но и у всех людей. Вернувшись в Вену, он начал свою собственную практику, читал лекции по гипнотизму в различных ученых обществах, переводил книги Берн-гейма и Шарко и написал несколько статей по предмету гипноза. Он посетил Первый международный конгресс по экспериментальному и лечебному гипнотизму в Париже в 1889 году, внедрял гипноз в свою собственную практику в форме непосредственного внушения, часто сопровождая это надавливанием руками на голову пациента, и использовал его непрерывно с 1887 по 1892 год. «Небольшой, но значительный успех», которого он достиг, — фраза взята из письма к другу, Вильгельму Флису, — сообщил ему уверенность и устранил чувство беспомощности, которое преследовало первые его опыты в психотерапии. В поздние годы он признавался, что льстил себе, пытаясь выглядеть в глазах пациентов кем-то вроде чудотворца. Однако к середине 1890-х он более или менее оставляет гипноз, а при случае даже клеймит его как «бессмысленную и малостоящую процедуру».

Каковы были его причины отказа от гипноза? Очень важно ответить на этот вопрос, ибо если бы меня просили указать единственную причину, почему гипнотизм в то время вдруг стал второстепенным, я должен был бы указать на отказ Фрейда от практики гипноза. Каждый психоаналитик знает, что Фрейд использовал его раньше в своей карьере, и каждый психоаналитик знает, что он оставил его около 1896 года в пользу свободных ассоциаций — «лечения разговором», как это назвала пациентка Бреера Анна О. Почти все психоаналитики исходят из предположения, что, поступая таким образом, он был якобы не удовлетворен им. Впоследствии же, из нежелания поворачивать колесо истории вспять и из чувства благоговения перед Фрейдом, они не утруждали себя дальнейшими поисками и не включали гипноз в арсенал возможных терапевтических средств. Однако в действительности, как мы увидим, основания Фрейда для отказа от гипноза гораздо сложнее, чем представляется, и, конечно, не стоит считать, что он нашел его бесполезным. Даже напротив, в некотором отношении он нашел его слишком мощным.

Существуют личные и объективные основания отказа Фрейда от гипноза. Во-первых, совершив открытие значения снов и свободных ассоциаций, изначально относящихся к теме снов, он не должен был разменивать свой личный энтузиазм: он хотел опробовать возможности своего метода, а это значило, что другие техники были заброшены в пыльный угол его терапевтического арсенала. Во-вторых, он просто обнаружил, что вовсе не был хорошим гипнотизером. В-третьих, это причиняло ему неудобство в двух отношениях: поскольку его метод включал пассы над головой и верхней частью тела пациента, Фрейд часами находился под пристальным вниманием своих пациентов, а это ему не нравилось; он также не понимал, каким образом метод работает, ибо ни теории Шарко, ни Бернгейма его не убедили. В-четвертых, он увидел, что феномен трансфера усиливался под гипнозом, так что аффектация пациента могла увеличиться до нежелательных пределов. Именно в этом отношении гипноз был слишком сильным орудием для Фрейда: гипнолог должен был быть осторожным, чтобы предотвратить слишком интенсивные отношения, развивающиеся между врачом и его клиентами, когда они отправлялись с ним в исследовательское путешествие. Под гипнозом пациент становился чересчур осознающим чувства и мотивацию гипнолога. А с точки зрения Фрейда здесь есть ограничение: это, очевидно, повышает вероятность, что клиент будет делать и говорить такие вещи, чтобы угодить врачу, а не из своего внутреннего побуждения. Был случай, когда загипнотизированная пациентка, к его изумлению, обвила руками шею Фрейда. Вошедший в комнату слуга прервал процесс, и последовало болезненное обсуждение. Гипноз для Фрейда оказался слишком горячим, чтобы держать себя в руках.

Лично для себя он находил гипноз неудовлетворительным в перечисленных отношениях, однако иногда формулировал и более объективные клинические основания. Так, он обнаружил, что при помощи внушения не удается достигнуть длительных терапевтических результатов: «Я отказался от техники внушения, а вместе с ней и от гипноза, потому что отчаялся сделать внушение достаточно сильным и длительным и произвести перманентное исцеление. Я видел, как во всех серьезных случаях применяемые внушения разрушались, и тогда болезни или их заместители возвращались снова». Другие тоже жаловались на неустойчивую природу гипноза: не всегда удается ввести пациента в транс, невозможно также гарантировать, что выздоровление, вызванное постгипнотическим внушением, будет длительным. Самый знаменитый ученик Фрейда, Карл Густав Юнг (1875–1961), также не долго думая отказался от гипноза, хотя первой книгой, которая его заставила заинтересоваться психологией, была книга Жане по гипнотизму. Но в своей знаменитой автобиографии «Воспоминания, сновидения, размышления» он припоминает, что не просто считал его ненадежным, но даже перепугался, когда одного из его объектов оказалось трудно разбудить, а также нашел его слишком авторитарным (что оставалось неизменно справедливым для практики тех дней); ему интереснее было слушать своих пациентов, чем говорить, что они должны делать.

Гипноз мог скрывать от врача то, что Фрейд называл «сопротивлением» пациента, и это явилось второй объективной причиной его отказа от гипноза. Здесь потребуется несколько слов объяснения. Сопротивление — это когда в процессе анализа пациент определенно игнорирует некоторые воспоминания и идеи. Заметив, что это достаточно регулярно случается, Фрейд пришел к дальнейшим открытиям природы вытеснения. Он увидел, что функция вытеснения состоит в ослаблении эмоционально сильных идей, дабы защитить пациента от болезненного переживания эмоций. Однако, несмотря на открытый Жане при помощи гипноза факт, что пациенты склонны к подавлению некоторых воспоминаний, Фрейд уверовал, что гипноз маскирует сопротивление пациента.

В-третьих, по его мнению, существовал слишком большой контраст между горькой действительностью проблемы, с которой сталкивался пациент, и теми радужными внушениями, которые он как гипнотерапевт должен, мол, давать пациенту.

Прежде чем обсудить эти возражения, надо упомянуть про другое понятие — «замещение». Это извлечение психоаналитиком из пациента во время проведения анализа сильной эмоциональной позиции, которая может быть либо сексуальной, либо дружелюбной, либо враждебной по форме, и дальнейшее привязывание этих чувств к психоаналитику. Теория психоанализа в целом, согласно Фрейду, — это всего лишь попытка объяснить оба наблюдаемых факта сопротивления и замещения, которые появляются при всякой попытке выследить источник симптомов невроза в прошлом. Зрелые размышления Фрейда о гипнозе навели его на мысль определить его в терминах замещения как своего рода любовное отношение между пациентом и врачом. И это именно то, что на теоретическом уровне вызвало его неудовлетворенность гипнозом как терапевтическим методом. Гипноз нес в себе ту опасность, что эффект от него мог моментально исчезнуть, как только заканчивалась эмоциональная привязанность пациента к врачу. Тем не менее, несмотря на свой отказ от гипноза в терапевтической практике, Фрейд продолжал рекомендовать его на протяжении всей жизни как быстродействующую процедуру в некоторых случаях, особенно если требовалось пропагандировать успехи психоанализа непосвященной публике.

Ну, относительно приведенных возражений Фрейда следует сразу заметить, что он, по-видимому, принимал гипноз за единственный метод, которым должен был пользоваться психотерапевт. В этом отношении лишь немногие психотерапевты не согласились бы с ним — однако зачем делать такое предположение? Гипноз мог бы быть лишь одним из видов оружия в арсенале врача, и в таком случае основания для отказа от него испаряются как туман. Более того, конкретные исследования, проводимые со времен Фрейда, устранили все причины опасаться гипноза: внушение может производить окончательное выздоровление, а при зондировании ментальных способностей, включая сопротивление, гипноз показал себя как очень полезный инструмент. Стоит также вспомнить, что пациент может очень хорошо настраиваться на мысли гипнолога; если Фрейд не был уверен насчет гипноза, то это естественно передавалось пациенту, и таким образом Фрейду оставалось только ходить по замкнутому кругу со своей гипотезой о недостаточной эффективности гипноза. Единственное возможное заключение, которое можно сделать, рассматривая личные и объективные причины отказа Фрейда от гипноза, — это то, что он не был достаточно искусен в нем: его интерес лежал где-то в другом месте, и он никогда полностью не исследовал его потенциал.

Неудовлетворенность Фрейда гипнозом нельзя не соотнести с фактом, что он применял авторитарный подход девятнадцатого столетия: «Я держал свой палец перед ее лицом и кричал: „Спать!", и тогда она все оседала в остолбенении и замешательстве». В другом месте, в книге «Групповая психология и анализ эго» (1921), он говорит о «покорном подчинении» оператору объекта, идущего на уступки, но без сговора об уступчивости. Так как Фрейд искал эту унизительную уступчивость и не мог ее достигнуть при помощи гипноза, то его неудовлетворенность увеличивалась. Но именно тогда, когда гипнолог занимает такую позицию, отрицая творческое участие пациента в лечебном процессе, гипнотерапия менее всего эффективна. Простой пример: если сказать пациенту командным голосом, что температура его тела падает, он сможет испытать субъективное ощущение холода, но ничего объективного не произойдет; однако если позволить ему принять участие — быть может, пофантазировать о снеге, — температура его тела действительно упадет. Причины отказа Фрейда от гипноза ограничиваются лишь его собственной личностью и тем методом, который практиковался в то время. Они не представляют оснований для современных фрейдистов и постфрейдистов пренебрегать гипнозом и клеймить его как второстепенную психотерапевтическую технику. Некоторые фрейдисты сейчас комбинируют гипноз и психоанализ в виде «гипноанализа» и также находят, что возражения Фрейда больше не действуют. Одним из первых это сделал Льюис Волберг, и его книгу «Гипноанализ», написанную еще в 1945 году, стоит прочитать. Главное ее положение следующее: гипноанализ в существе своем — это тот же процесс, что и психоанализ, но при помощи гипноза врач и пациент могут выразить и увидеть бессознательные аспекты быстрее, чем при обыкновенном анализе.

Гипноз в упадке

Резкий спад интереса к гипнотизму в кругах экспериментальной психологии возник, в любом случае, после Первой мировой войны. Фрейд должен был поставить это в заслугу (или в вину) себе, поскольку его психоаналитические методы и теории меняли мир и, казалось, предвещали не только новый взлет психологии, но и свежий импульс для всего человечества. Многие не посвященные в психоанализ гипнологи, которые продолжили работу, в любом случае чувствовали себя неуютно рядом с превалирующим фрейдизмом, потому что в то время как Фрейд подчеркивал негативные моменты бессознательного, они склоняли своих пациентов к лечению великой позитивной силой бессознательного. Они утверждали, что пациент хочет выздоровления и имеет в себе внутренние ресурсы для лечения самого себя, а их работа заключается только в том, чтобы привести пациента в такое состояние, в котором он смог бы мобилизовать свои ресурсы.

Но также были и другие причины, вызвавшие упадок гипнотизма. На первом месте стоит огромное влияние тех, кто, как и Бернгейм в свои поздние годы, говорил, что в гипнозе самом по себе ничего нет и большинство феноменов и терапевтических благ гипноза могут быть достигнуты единственно и только благодаря внушению, и все это можно проводить с объектами, которые находятся в обычном бодрствующем состоянии, без процедуры гипнотического введения. Пусть даже это и так, но напрашивается ответ, что состояние гипнотического сомнамбулизма все-таки более эффективно, чем бодрствующее состояние, поскольку оно характеризуется повышенной внушаемостью; однако такой аргумент не смог достаточно убедить прагматических врачей: по их мнению, внушение можно применять на бодрствующем или по крайней мере на находящемся в гилноидальном состоянии пациенте, не утруждая себя проверками его восприимчивости к гипнозу и всякими процедурами введения.

Во-вторых, ходили слухи о предполагаемых опасностях гипнотизма. Внимание в 1900-е и 1910-е году было направлено не на использование гипноза в криминальных целях, а на то, что он ослабляет волю объекта, делает его слабым и зависимым от гипнотизера. Несмотря на очевидную ложность этого представления и на тот факт, что любая попытка его доказать моментально наталкивается на опровержение, идея эта завоевала все-таки популярность, как и литературная версия гипнотизма, когда гипнотизер восклицает: «Вы мои рабы. Вы будете исполнять каждый мой каприз».

И, наконец, то были годы, когда при том, что Фрейд правил как король в кабинетах американских психиатров, бихевиористы устроились на насестах университетов. Бихевиоризм сводил все к стимулу и реакции: стихотворение — это только набор слов, чтобы добиться поцелуя возлюбленной; ум же — это всего лишь серия запрограммированных реакций. Здесь уже не было места для гипноза, который, по-видимому, доказывал, что разум имеет свою собственную волю.

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ГИПНОТИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ? СОВРЕМЕННАЯ ПОЛЕМИКА

В период между 1915 и 1945 годами наблюдалось повсеместное снижение интереса к гипнотизму, как в массовом сознании, так и в академических кругах. Не было получено никаких новых знаний, была приостановлена практика применения гипноза и сократилось число исследований по этой теме. Жане прожил достаточно долго, чтобы застать этот упадок, и даже отметил в опубликованной в 1919 году книге, что гипнотизм уже почти покойник, но ему суждено воскреснуть. Опять представления на эстраде заполняли брешь — играли роль своего рода грунтовых вод, питающих гипноз, пока гот не оживет снова и не найдет более конструктивного применения. Показатель упадка, — когда Роберт Линдер написал в 1944 году свою знаменитую книгу «Бунтовщик без причины» (по которой в 1955 году был поставлен одноименный фильм с Джеймсом Дином и Натали Вуд в главных ролях), он почувствовал потребность написать вводную главу, защищающую гипноанализ как в целом, так и в применении к частному случаю, о котором он писал (о лечении молодого психопата).

Единственным просветом на повсеместно хмуром небе стала книга Кларка Галла «Гипноз и внушаемость» (1933). Ее важность заключается в том, что последние достижения экспериментальной психологии касались гипноза, и таким образом книга рассматривала гипноз приемлемым для лабораторных экспериментов. До этого момента исследования проводились врачами почти исключительно на своих пациентах, с вытекающей отсюда опасностью предрассудков. К какому бы выводу пришел Шарко, если бы он в качестве испытуемых брал не истерических женщин? Или если бы он давал компетентной контрольной группе проверить свои результаты? Но, начиная с Галла, стало обычным делом брать в качестве испытуемых нормальных людей, — если, конечно, считать нормальными студентов, которые всегда составляли большинство! Кроме того Галл передал всему последующему поколению психологов импульс— отрицать существование некоего особого состояния, которое можно было бы назвать «гипнотическим трансом». Он больше отстаивал попытки объяснять гипнотические феномены ссылками на более нормальные психологические механизмы особенно на внушаемость.

Начиная примерно с 1960 года наступает, однако, такой рост академического интереса к гипнозу, что Гоулд назвал это время «золотой эрой». Теперь США — главный центр исследований, который поддерживают несколько научных обществ с их журналами, университетских отделений и научных лабораторий. Особенно стоит упомянуть Общество клинического и экспериментального гипноза, Американское общество клинического гипноза, Международное общество гипноза и Отделение № 30 Американской психологической ассоциации. Поскольку золото — тяжелый металл, эпитет уместен в виду такого количества материала, опубликованного по предмету, который главным образом предназначен сбить с толку неосторожного читателя. Сотни ученых статей и книг были изданы, чтобы поддержать, по сути, один из двух господствующих взглядов. Защитники первого взгляда утверждали, что загипнотизированный человек находится в измененном состоянии сознания, тогда как другие выступали за отсутствие такой вещи, как гипноз, за отсутствие особого состояния и за изъятие слова «гипноз» из обращения во избежание указания на такое состояние[59].

Дебаты эти представляют важность, и не в последнюю очередь потому, что разоблачающий взгляд зачастую отражается на популярном уровне: «А-а, гипноз? Подозрительная тарабарщина, не так ли?» Но перед тем как мы рассмотрим детали этих споров, я просто обязан был представить человека, некогда студента, Кларка Галла, не вмещающегося ни во временные, ни в личностные рамки представлений о персоне, которой писатели не из беллетристов любят посвящать свои книги.

Милтон Эриксон и разговорный гипноз

В свое время Милтон Эриксон (Milton Erickson, 1901–80) был самым почитаемым и прославленным гипнологом в мире, а после его смерти вышло много книг и статей о нем, о его технике и ее приложении. Его влияние огромно, и в некоторых странах люди чуть ли не обожествляли его. Но ему пришлось сражаться в неравном бою, чтобы завоевать признание. Будучи подростком, он заболел полиомиелитом, так что в какой-то мере был инвалидом, и в последние годы жизни перемещался только в инвалидной коляске. А в его зрелые годы мир до такой степени не верил в чудесные исцеления, производимые Эриксоном, что Американская медицинская ассоциация пыталась даже отнять у него лицензию. То были шизофренические 1950-е годы, и его просто не поняли.

Эриксон был превосходным врачом. Ему нравилось быть экстремально гибким в своем подходе — независимо от того, использовал ли он гипноз или нет, были ли его сеансы длинными или короткими, происходили ли они в его офисе в Фениксе, штат Аризона, или где-то еще. Он мог быть агрессивным и мягким, напористым и гибким. Однажды, в крайне драматической ситуации, занимаясь лечением одного человека, который целый год был парализован и не мог ни ходить, ни говорить, Эриксон оскорбил его так, что тому пришлось сделать над собой усилие и ответить ему, а потом встать и покинуть кабинет, потому что он не мог больше этого слышать. Это типично для терапевтических методов Эриксона — он никогда не оставлял симптом в покое, но производил изменение в нем — в интенсивности, в частоте, в местонахождении, в чем угодно. Он любил говорить, что легче направить реку в другое русло, чем перекрыть ее.

Часто он не шел ни на какие уступки; он вылечил молодого человека от ужасных угрей, заставив мать мальчика выбросить все зеркала в доме во время двухнедельных каникул. Когда дело касалось гипнотического введения, он обнаружил, что воображаемые приборы более эффективны, чем реальные предметы. Вместо того, например, чтобы заставлять своих пациентов смотреть на настоящий кристаллический шарик, он просил их смотреть на воображаемый. Это потому что он всегда стремился проникнуть в бессознательное пациента, которое, как он верил, содержит ресурсы и знания, необходимые для выздоровления. Мобилизация воображения — это скорейший путь к бессознательному.

Вместе с верой, что каждый человек поддается гипнозу и что неудача введения в гипноз отражает скорее неспособность гипнотизера, а не пациента, он предпочитал адаптировать свою технику к объекту, а не следовать ограниченному репертуару. И это можно понять, ибо те исследователи, которые утверждают, что определенный процент людей не гипнотизируется вообще, опробовали на своих объектах более или менее ту же самую технику и не проявляли того рода гибкости, которой был знаменит Эриксон. Коллега Эриксона, Эрнст Росси, добавил бы к этому, что гипнолог должен быть чувствительным к природному ритму активности и покоя своего клиента, и тогда шансы загипнотизировать человека сильно возрастают, если время введения совпадет с периодом покоя.

Эриксон был настолько искусным гипнотизером, что снова поднял вопрос о том, нельзя ли загипнотизировать человека против его воли. Однако его жизнь и деятельность не могут дать нам ответа. Он брал тех пациентов, которые уже знали, что он гипнотизер, и тем самым на каком-то уровне уже дали свое согласие. Я по-прежнему продолжаю отстаивать сказанное в предыдущих главах, что человека нельзя загипнотизировать против его воли и нельзя заставить делать вещи, которых он иначе не стал бы делать.

Большинство техник Эриксона основано на отвлечении объекта от его сознательного внимания и барьеров. Так, например, в технике «мой друг Джон» пациент представлял, будто в комнате вместе с Эриксоном находится еще один человек, Джон. Эриксон описывал, какой этот Джон замечательный объект для гипноза, и проходил вместе с ним все ступени воображаемого введения, пока сам пациент не оказывался в трансе. В то время как многие применяемые сегодня техники прибегают к использованию слов, Эриксон умел погружать в транс только посредством действия. Фактически он определял гипноз как совместное переживание, обмен идеями всевозможными способами. Контакт с пациентом, в особенности с его подсознанием, решал дело. Так, в качестве демонстрации, он загипнотизировал пару раз не разговаривающих по-английски испытуемых, просто показывая мимикой постепенное вхождение в транс.

Один из его хорошо известных методов — это «техника замешательства», когда путем серии обескураживающих действий и непрекращающегося отвлеченного разговора он доводил объекта до своего рода отчаяния, так что тот уже жаждал получить ясные внушения, на которые он смог бы прореагировать; и в этот момент Эриксон давал внятное внушение для вхождения в транс или его углубления. Пациент находил прибежище от замешательства в трансе. Похожий метод возбуждения любопытства у объекта, когда он делал паузы и промедления, чтобы вызвать настроение ожидания и подорвать бдительность объекта. Несловесная параллель этого метода — прерванное рукопожатие: держа руку, словно готовую для рукопожатия, он вдруг останавливался и начинал вместо этого делать рукой двусмысленные вещи; он мог вызвать каталепсию руки у объекта, показывающего при этом признаки вхождения в транс.

Никто не ставил так высоко доверие, как Эриксон. В качестве одной из его наиболее общих техник введения он просто начинал рассказывать пациенту очевидные истины. «Вы удобно сидите в своем кресле. — Совершенно верно, нечего возразить. — Ваши руки лежат на подлокотниках кресла. — Разумеется, доктор Эриксон. — Вы чувствуете, как ваши ступни давят на пол, а тело — на кресло». И так далее, в том же духе. Произнеся с полдюжины таких истин, Эриксон достигал момента, когда говорил: «Ваши веки чувствуют тяжесть» или нечто в этом роде, и пациент уже готов был это принять, потому что Эриксон завоевал его доверие, пересказывая так долго бесспорные истины. Но он приобретал не только доверие; указывая на вещи, которые являются истинными, хотя и бессознательными, если к ним не привлекать особого внимания, Эриксон приспосабливал своего клиента к изменению состояния сознания и таким образом готовил его к переводу в гипнотический транс. Он понимал, что завоевать доверие — значит выиграть половину битвы; ибо если вы верите в авторитет человека, его внушения имеют для вас вес. Одним из главных несловесных методов, которым пользовался Эриксон для приобретения доверия, было тонкое отражение языка тела своего пациента, ритма дыхания, интонации и прочего.

Эриксон мог победить даже тогда, когда пациент решал сопротивляться или если был упрямым и беспокойным. Это фактически являлось его специализацией, и он разработал несколько техник (называемые «техники для утилизации», поскольку они утилизировали то поведение, которое объект представлял оператору) специально, чтобы, не показывая вида, преодолевать сопротивление. Во всех своих терапевтических стратегиях он предпринимал интервенцию, но делал это очень тонко, чтобы усилить целительное воздействие посредством укрепления автономности индивидуума. Он диктовал и манипулировал, работая с симптомами пациента, но как жить дальше после того, как эти симптомы были сняты, оставлял полностью на сознательный выбор самого человека.

Приводим описание одного из наиболее удачных приемов Эриксона, в котором использована техника преодоления сопротивления, «двойная связь»:

Один из сопротивляющихся пациентов однажды заявил Милтону Эриксону: «Хотя вы и способны гипнотизировать других, но меня вы не загипнотизируете!» Эриксон пригласил пациента к лекционному креслу, попросил сесть и сказал: «Я хочу оставить вас здесь бодрствующим, бодрствуйте как можно более активно, еще более и более активно бодрствуйте». Объект мгновенно погрузился в глубокий транс. Он столкнулся с двухуровневым сообщением: «Идите сюда и входите в транс» и «оставайтесь бодрствующим». Он знал, что если бы последовал за внупиениями Эриксона, то вошел бы в транс. Поэтому решил не следовать им. И все же, отказавшись следовать за внушением оставаться бодрствующим, он вынужден был погрузиться в транс.

Эриксон добивался своего, но не отнимал свободу действия у пациента; он подрывал его сопротивление, но сохранял автономию.

Он развил также простой, но мощный способ преодоления сопротивления терапевтическим внушениям. Он вставлял терапевтические внушения между внушениями для поддержания транса. Таким образом, внимание пациента еще до того, как он начинал противиться терапевтическому внушению, уводилось на поддержание транса. Точно так же, когда Эриксон видел, что в терапевтических целях пациенту важно что-то делать, чего тот не хотел бы делать, он не просил его об этом прямо. Вместо этого Эриксон просил его сделать еще что-то другое, что тот был еще меньше расположен делать. Таким образом, пациент, выбирая свободно сам, что ему делать, брался именно за ту вещь, которую Эриксон ставил на первое место.

Если вы сегодня пойдете к гипнологу, то он будет говорить с вами долго, мягко и убедительно. Именно Эриксон довел до совершенства технику разговора при гипнотическом введении. Возможно, у Эриксона это использование языка было естественным и инстинктивным, но теперь оно интенсивно анализируется. Перечисление всех нюансов заняло бы слишком много времени, но здесь приводятся лишь некоторые примеры искусства разговора, разработанные Эриксоном и его последователями.

Некоторые слова повторяются все снова и снова, например, «и». Однако, связывая посредством «и» зачастую логически не связанные предложения, Эриксон мог глубже погружать клиента в гипнотическое состояние. «Вы сидите на кресле, и ваши руки покоятся на подлокотниках кресла (две само собой разумеющиеся очевидности), и ваши веки становятся тяжелыми, и вы чувствуете сонливость, и теперь вы уже вряд ли сможете их открыть….» Другая техника — это задавать вопросы, требующие ответа «да», так что пациент все время соглашается с процессом гипнотического введения. «Приятно же быть спокойным и расслабленным, не так ли?» «Вы же хотите решить ваши задачи?» Согласие и доверие, многократно повторенные, решают все. В любом случае вопросы часто оказываются более сильными, чем прямые утверждения, так как они, по-видимому, оставляют решение на усмотрение клиента: «Можете вы мне сказать, на что похоже погружение в глубокий сон?» Такой вопрос поощряет засыпание, при этом не выглядит как команда. Вопрос «Вас это удивляет?» заставляет пациента открыть рот от удивления и дает ему возможность измениться. Могут применяться также и замаскированные вопросы типа «Я не знаю, как глубоко вы хотели бы войти в транс». Команды могут быть также скрытыми, спрятанными в кажущееся безобидным утверждение: «Я не хочу, чтобы вы расслаблялись настолько, чтобы не слышали моего голоса». Легкое ударение на выделенных курсивом словах, с изменением тона и ритма, делает их внушением, нацеленным на бессознательное.

Как только необходимая степень доверия или летаргии достигнута, гипнотизер школы Эриксона может вводить некоторые силовые слова — «должны», «невозможно», «можете». «По мере того, как вы глубже и глубже входите в трансовое состояние, вы не сможете открывать глаза. Как бы вы ни старались, невозможно открыть глаза. Вы настолько расслаблены, настолько глубоко расслаблены (повторение — это еще одна хорошая техника Эриксона), что должны заснуть… Вы не можете поднять ваши руки…» Еще одна похожая техника — это использовать слова, привлекающие внимание, такие как «ну», «теперь», «очевидно», быть может, только с чуточкой симпатии в голосе: «Теперь вы чувствуете сонливость; очевидно, вы знаете, как расслабляться; ну, теперь вы можете глубже войти в гипноз». Джон Гриндер и Ричард Бэндлер поясняют смысл того, когда Эриксон использует силовые слова или нечто неопределенное:

Руководство, которым я пользуюсь, следующее: я не хочу, чтобы кто-нибудь, с кем я провожу гипноз, в чем-нибудь провалился. Если я внушаю что-то, в чем можно легко убедиться, я, по всей вероятности, стану применять слова «могли бы», «хотели бы», такие, что мы называем сослагательным наклонением. «Ваша рука могла бы начать подниматься…» Таким образом, если я попрошу о чем-то, чего не возникнет, человек не «провалится». Если же я намекаю на что-то, совершенно не поддающееся проверке, я скорее буду использовать слова, содержащие намек на подчинение: «Это позволит вам глубже погрузиться в транс» или «Это делает вас более расслабленным». Поскольку эти внушения невозможно проверить, он не сможет заключить, что провалился.

Эмоциональные слова, иногда называемые «якорями», очень важны. Достаточно изучив, какие слова могли бы запустить у клиента эмоциональную реакцию, как негативную, так и позитивную, Эриксон приправлял свою беседу этими словами, чтобы мобилизовать эмоциональную энергию в терапевтических целях.

Однако та техника, которой Эриксон прославился больше всего, — это техника аналогий и метафорических рассказов; на этот счет у него, по-видимому, был особенный дар. Уверен, что некоторые из историй были заготовлены и отшлифованы заранее, другие же сочинялись на ходу: в этом метафорическом стиле Эриксон мог мыслить столь же ясно и молниеносно, как и в нормальном ассоциативном стиле. Рассказы его очень часто личные, взятые из его собственной жизни, которую он кроил для подходящего момента с целью переосмысления проблемы пациента. Многие из рассказов слишком длинные, чтобы цитировать, но приведем один коротенький эпизод, заостряющий внимание на том, что подсознанию следует доверять, когда хочешь сделать правильную вещь в правильное время:

Многие люди очень переживали, потому что мне уже было четыре года, а я не умел говорить. Причем сестра моя, которая на два года моложе меня, уже говорила, и она до сих пор говорит, однако так ничего и не сказала. И многие огорчались, так как я был четырехлетним мальчиком, который еще не умел говорить. Моя мама сказала успокаивающе: «Придет время, и он заговорит».

Просто и к месту. И все рассказы всегда были нацелены на одно и то же: «Сначала смоделировать мир пациента, потом проиграть этот смоделированный мир». Рассказы и метафоры занимали воображение и питали положительные эмоции пациента; Эриксон с тем же успехом использовал анекдоты, каламбуры и загадки. Они расслабляли пациента и делали его открытым для образного, метафорического содержания, ибо, по сути, они были притчами его собственной проблемы и выхода из нее. Они могли содержать скрытые действия-команды. Особенно знаменит случай с мальчиком, который в двенадцать лет все еще мочился в постель. Родители испробовали все средства от терпения до кнута и пряника. Эриксон обнаружил, что мальчик любит бейсбол, поэтому он рассказал ребенку о мышечном контроле, необходимом для профессиональной игры в бейсбол. Чтобы поймать мяч, сказал он, все мышцы должны сжаться в нужный момент, а чтобы отпустить мяч, необходимо расслабить все мышцы в нужный момент, а иначе мяч не полетит туда, куда ты его хочешь послать. Если ты сумеешь это сделать правильно, заключил Эриксон, то это будет большое, настоящее достижение. Мальчик перестал мочиться в постель.

И снова, быть может еще изощреннее, работая с сексуальными трудностями у супружеских пар, он заставлял их говорить вместо этого о еде, самой общей метафоре для секса. Он заставлял женщину согласиться, что она наслаждается, откладывая начало, тогда как муж стремится перейти к самому главному. Если клиенты начинали замечать, к чему Эриксон ведет, он тут же менял предмет разговора, но возобновлял его время от времени. И он заканчивал внушением, казавшимся просто хорошим советом, что они однажды выберут вечер, чтобы приятно поужинать вместе, — в надежде, что обильный ужин приведет к обильному сексу.

В этом случае не применялось никакого гипноза. Однако большинство своих историй Эриксон рассказывал загипнотизированным людям, потому что верил, что в трансовом состоянии мы инстинктивно понимаем главный смысл рассказа, не отдавая себе отчета в том, что мы делаем. Как это метко заметил врач Ли Уоллас: то были истории «для третьего уха». Смысл истории впитывается и действует на бессознательное. Более того, будучи в восприимчивом состоянии, мы даем семенам историй глубже укореняться в душе. Однако смысл рассказа — это еще половина терапевтической цели; хорошая история оставляет хорошее ощущение, — какое остается у вас, когда вы покидаете кинотеатр после просмотра хорошего фильма. Взращивание этого хорошего ощущения также часть терапии Эриксона, его рассказики всегда неизменно усиливали чувство жизни, позитивное, поддерживающее рост и волю к переменам в собственной жизни. Они рассказывали о достижениях, о преодолении барьеров, о новых горизонтах.

Теоретически, Эриксон больше всего интересен в своем очевидном разрыве с предположением Фрейда о том, что регрессия — это путь к большинству проблем, причиненных прошлым. Подобно дзэн-буддисту, Эриксон работал с «настоящим» пациента, с его «здесь и теперь», веря в то, что каждый из нас обладает ресурсами для совершенного здоровья и что мы должны сосредоточиться скорее на самосовершенствовании, чем на исправлении ошибок прошлого. Более того, поскольку он думал, что «ваше сознательное мышление может быть очень разумным, однако ваше бессознательное гораздо умнее», терапевтический процесс вовсе не обязан был стать «прозрением» — перемещением чего бы то ни было в сознание. Он верил, что мы имеем ресурсы в нашем прошлом, чтобы преодолеть любое препятствие. Если вы решили проблему в прошлом, вы можете сделать так снова. Таким образом, он говорил своему пациенту, как тот решил какую-то проблему в прошлом, а затем воссоздавал в уме загипнотизированного пациента те же самые условия для настоящего.

Милтон Эриксон умер больше двадцати лет назад, но можно с уверенностью сказать, что его труды повлияли на каждого гипнотерапевта, и с каким бы из них вам ни довелось встречаться, он будет применять некоторые из его техник. Я бы описал Эриксона как своего рода поэта. Есть разница между его гипнотической и «вводящей в транс» поэзией и тем родом поэзии, который взывает преимущественно к интеллекту. Главная черта гипнотической поэзии — у нее свой четкий, убаюкивающий ритм; эти постоянные повторения; она прибегает к смутной образности и содержит неясности, которые усыпляют разум. Все это представлено в методах Эриксона. Он был художником.

Профессиональные скептики

Существует ли такая штука, как гипноз? Находятся ли загипнотизированные люди в особом состоянии, которое отлично от других состояний сознания, или нет? Могут ли все те поступки, приписываемые загипнотизированным, в равной мере совершать люди, не прошедшие никакого гипнотического введения? Литература, посвященная этому, весьма обширна, и лучший аргумент, доказывающий полезность таких споров, — это порожденный ими громадный объем важных научных исследований. Я попытаюсь здесь затронуть самый корень проблемы. Хотя и доказывается, что в гипнозе действует целый ряд измененных состояний сознания, зависящих от глубины транса, но жизнь казалась бы проще, если бы я говорил только об одном состоянии.

Теоретики состояния утверждают, что 1) существует особое состояние сознания, называемое гипнотическим трансом; 2) это состояние отмечено повышенной внушаемостью и усиленными фантазией и воображением, включающим визуальную память прошлого; 3) в этом состоянии снижены функция планирования и оценка реальности, а также наблюдаются такие реальные нарушения, как ложная память, амнезия и галлюцинации; 4) данное состояние включает непроизвольное поведение— объект временно теряет сознательный контроль над поведением и может также предсказать, хотя еще и нет однозначных доказательств в этом отношении, и пункт 5) в один прекрасный день данные ЭЭГ подтвердят уникальную физиологию этого предполагаемого гипнотического состояния.

Противники же отрицают все приведенные выше пункты: 1) понятия «транс» или «диссоциация», взятые из аномальной психологии, только вводят в заблуждение, потому что отклик человека на внушение есть обыкновенная нормальная психологическая реакция; 2) разница в силе реакции на внушение объясняется не разными состояниями сознания, но, скорее, индивидуальной позицией, мотивациями, ожиданиями или степенью вовлеченности воображения в задачу; 3) все феномены, связанные с гипнотическими внушениями, находятся в пределах нормальных человеческих способностей; 4) кажущееся непроизвольным поведение объекта может быть объяснено по-другому, без привлечения понятия гипнотического транса; 5) никакое физиологическое подтверждение не будет никогда найдено, ибо не существует такого состояния. Короче говоря, искать гипнотическое состояние — это все равно что разглядывать новое платье короля.

Существует и интересная фундаментальная проблема в изучении гипноза, которая некоторым образом подрывает работу обеих школ. Со времен Месмера было известно, что преуспевающий гипнотизер должен иметь доверие, должен излучать определенную уверенность в результатах внушения. Ученый, наоборот, должен соблюдать известную дистанцию как от своего предмета, так и от желаемого результата. Тогда не удивительно, что те исследователи, которые судят со стороны и поддерживают объективный подход, зачастую не способны увидеть результаты гипноза, а те, которые заходят слишком далеко в противоположном направлении, начинают подозревать, что такой штуки нет вообще, а есть только контакт и внушаемость.

Главным противником существования гипнотического состояния был Теодор Барбер (Theodor Barber), начиная с 1950-х годов. Ходит слух, который, по-видимому, пущен Эрнстом Хилгартом, что причина, почему Барбер был так убежден в том, что гипноз как отдельное состояние не существует, лежит в его собственной чрезвычайно высокой гипнотизируемости — настолько высокой, что он никогда не мог постичь, из-за чего, собственно, весь этот сыр-бор, и потому отрицал существование гипноза. В любом случае, по Барберу, понятие гипнотизма лишено смысла. Гипнотизм определяется как индуцированное состояние повышенной внушаемости, но сам факт гипнотизации уже предполагает, что сначала надо было вызвать у человека состояние повышенной внушаемости. Таким образом, аргумент ходит по кругу — так утверждал Барбер (а за ним повторяли многие другие). Но этот аргумент не такой сильный, как кажется. Мы можем отклонить его предпосылку, просто не определяя гипнотизм в терминах внушаемости и сказав, что эта внушаемость лишь один из феноменов гипнотического состояния.

Но, так или иначе, добавляет Барбер, предполагаемый феномен гипнотизма может быть гораздо проще объяснен ссылкой на позицию объекта, его мотивацию и ожидание. В огромном количестве статей Барбер старается показать, что определенные гипнотические феномены (особенно амнезия, усиление мускульных показателей, левитация рук) могут быть с равным успехом достигнуты незагипнотизированными объектами, которых исследователи ориентировали на позитивные результаты решения поставленной задачи, дали хорошую мотивацию, и от которых ждут, что они справятся с задачей. Что касается более экзотических феноменов, таких как галлюцинации, возрастная регрессия, гипермнезия и гипнотические волдыри, то тут Барбер либо пытается отмахнуться от них, либо утверждает, что в действительности они не столь показательны и незагипнотизированные объекты смогли бы без труда разыграть также и их.

Однажды на съезде Американской психологической ассоциации в начале 1970-х годов Барбер как обычно прошелся по поводу того, как легко бывает вызвать у человека анальгезию без гипнотического введения. Среди других выдающихся психологов на сцене вместе с Барбером оказался Мартин Орн. Орн чиркнул зажигалкой и поместил свою ладонь над пламенем. Прекрасно! Это, казалось бы, подтвердило позицию Барбера. Однако те, которые знали Орна, едва сдержали смех, потому что понимали, что вслед за этим он продемонстрирует номер, показывающий, что взгляды Барбера не дают ничего для нашего понимания гипноза.

Действительно, воззрения Барбера наталкиваются на серьезные трудности. Предположим, что как загипнотизированный, так и мотивированный задачей человек способны одинаково хорошо справиться с задачей X. Отсюда можно сделать вывод, что у людей под гипнозом на самом деле актуализирована мотивация к решению задачи, и такой вещи, как гипноз, не существует. Это явное заблуждение. Если А производит X и В производит X, отсюда не следует, что А и В одинаковы; они просто получили одинаковый результат. В позиции Барбера нет ничего нового, но все уже было известно со времен Бернгейма — что внушение впечатлительных и склонных к фантазии индивидуумов в бодрствующем состоянии может порой произвести тот же самый эффект, что и внушение, данное под гипнозом. Барбер перечисляет реакции на внушение, куда входят: дальтонизм, глухота, различные эмоции, увеличение близорукости, вкусовые, зрительные галлюцинации и аллергические реакции. Однако опять же это не опровергает существование особого состояния, которое мы можем назвать гипнотическим трансом.

Позже Барбер пришел к убеждению, что так называемый гипноз не только результат мотивации к решению задач, но и акт воображения. Это называли «когнитивно-бихевиористским» подходом, и его главными сторонниками стали кроме Барбера психологи Николас Спанос (Nicolas Spanos) и Джон Чавес (John Chaves). Они утверждают, что гипноз напоминает чтение книги или просмотр фильма: «У объекта под гипнозом… существуют интенсивные и живые переживания, вызванные словами или процессом коммуникации, на которые он реагирует». В другом месте Спанос заявляет, что так называемый гипноз — это просто «фантазия, ориентированная на цель»: объект воображает ситуацию, которая, если действительно возникает, приносит те же самые результаты, какие подразумеваются во внушении. Таким образом, как и с ранними взглядами Барбера, гипноз сводится к поведению, а не к состоянию.

Если исключить упор на воображение, то взгляды, представленные в книге Барбера в соавторстве со Спаносом и Шейвсом, мало похожи на раннего Барбера. Предполагаемое погружение в гипноз производит у испытуемого только позитивные установки, мотивации и ожидания. Поэтому объекты демонстрируют высокий уровень готовности реагировать на внушения (вы не можете поднять свою правую руку) и «гипнотическое» поведение (расслабление, закрытые глаза, дремоту), а также сообщают, что они загипнотизированы. Сенситивные и физиологические эффекты, возрастная регрессия, трансовая логика и зрительные галлюцинации не самым лучшим образом объясняются ссылкой на «гипнотический транс», потому что незагипнотизированные контрольные объекты также способны демонстрировать перечисленные феномены. Гипнотическая хирургия вполне объяснима, потому что большая часть тела в действительности скорее нечувствительна к скальпелю хирурга. Так что боль снижается, когда у пациента низкий уровень беспокойства и страха наряду с позитивными ожиданиями. Некоторые случаи предполагаемой гипнотической анальгезии могли бы в действительности оказаться «постгипнотической» амнезией — пациент просто забывает, что перенес боль. Сценический гипнотизм работает отчасти благодаря обману, а отчасти потому, что сама атмосфера способствует внушаемости и послушанию.

Когда когнитивные бихевиористы делают акцент на воображении, их аргументы, заметим, становятся обоюдоострым мечом, заточенным так же хорошо против них самих, как и за них. Они утверждают, что вовлечение воображения в выполнение задачи создает или помогает создать у объекта данные феномены. Сторонники существования гипнотического состояния оборачивают это в свою пользу. Они согласны, что воображение — важный фактор, но такой, который позволяет человеку достичь трансового состояния, в каком и создаются эти феномены.

Я не собираюсь входить во все экспериментальные подтверждения, которые поддерживают теории отсутствия состояния или склонны к опровержению ее, так как для непредвзятого читателя очевидно, что эксперименты могут доказывать и опровергать что угодно, в зависимости от того, какого рода вещи вы хотите подтвердить. Читая отчеты этих зачастую очень изобретательных экспериментов, которые психологи ставят для проверки того или иного феномена гипнотизма, ясно видишь, что результаты порой двусмысленны и что собственная философская предвзятость экспериментаторов неизменно указывает, как их надо интерпретировать. Например, психолог Сеймур Фишер показал в классическом эксперименте, что объекты лишь тогда отвечают на постгипнотическое внушение, когда думают, что эксперимент все еще продолжается. Если же они думают, что эксперимент закончился, то они перестают быть начеку и отвечать на пусковое слово «психология» (которое было постгипнотическим внушением). Этот эксперимент был питательной средой для приверженцев теории отсутствия состояния гипноза, поскольку он бросал тень на истинность гипнотических феноменов. Однако в действительности отнюдь не исключено, что при том способе, каким был поставлен эксперимент, Фишер неявно просил своих объектов отвечать на внушение только до тех пор, пока идет эксперимент, и в этом случае нет ничего удивительного в полученных результатах. Это тонкий момент. Однако он показывает, что экспериментальные данные не так тверды и прочны, как порой кажутся.

В мотивационных экспериментах объекты, перед которыми ставилась задача, находились под сильным давлением и должны были отвечать так, чтобы удовлетворить экспериментаторов, независимо от того, что они чувствуют в действительности, тогда как объекты гипнотических экспериментов редко находятся под таким давлением. Когда же настаивали на честном отчете, результаты бывали далеко не такими очевидными и мало поддерживающими мотивационную теорию, тогда как при соответствующем требовании честности к опыту с гипнотическим объектом почти никогда не встречалось разницы в отчете. Мотивационные инструкции могут изменить отчет о выполнении задачи, но не сами переживания. Возвращаясь на миг к жизненному вопросу о преодолении боли и тем подопытным, которые сообщали в экспериментах Барбера, что не чувствуют ее, — «здравый смысл подсказывает, что объекты в действительности переживали боль, но не осмеливались предположить, что это так. Отрицательный ответ… должно быть, объясняется обещанием Барбера, что они не будут чувствовать боль, если постараются, а если будут, то провалят эксперимент, выставив своего профессора в глупом виде! Многие из нас также станут говорить устраивающую всех ложь, находясь под достаточным моральным давлением».

Для легкого транса, как мне кажется, социально-психологическая модель — будто так называемый гипноз есть «стратегия социального поведения» — может оказаться и правильной, тогда как в случае глубокого транса правы, пожалуй, приверженцы теории состояния. Это объясняет, почему когнитивные бихевиористы получают свои результаты, а другие исследователи — результаты, которые склоняются в противоположную сторону. Например, Барбер и его коллеги часто обнаруживали в своих экспериментах, что незагипнотизированные проявляли те же самые феномены, как и предполагаемые загипнотизированные объекты; другие же находили, что у загипнотизированных могут возникать, к примеру, гораздо более значительные перепады температуры кожи, чем у незагипнотизированных. Наверное, как это установлено в викторианскую эпоху, чем глубже глубина транса, тем ярче получаемые феномены. Эриксон однажды определил глубокий транс как «уровень гипноза, который позволяет функционировать объекту адекватно и непосредственно на бессознательном уровне восприятия без помех со стороны сознательного мышления». Социально-психологическая модель позволяет работать лишь с разными уровнями мышления и отрицает какое бы то ни было функционирование загипнотизированного на бессознательном уровне.

Другая выдающаяся скептическая и бихевиористская позиция принадлежит Теодору Сарбин (Theodore Sarbin) и Вильяму Куэ (William Сое). Они утверждают, что гипноз — это всего лишь разыгрывание роли (или уступчивость, как определяет английский психолог Грэхем Уэгстаф (Graham Wagstaff). Объект хочет понравиться оператору и играет ожидаемую от него роль; он может также подвергнуться некоторого рода давлению и уступить. Ну, в этом есть элемент правды. Любой человек, который бывал загипнотизирован, знает, что существует момент (по крайней мере, в легком трансе), когда он сам решает следовать внушениям гипнотизера и, можно сказать, соглашается играть роль; этот эффект признавали уже в девятнадцатом веке. Однако нет причин отрицать, что существует такое особое состояние, как гипнотический транс. Можно даже сказать, что определение гипнотического состояния как раз включает такую ментальную двусмысленность — параллельное сознание: «Должен я на это идти или нет?» В любом случае, я хотел бы вернуться назад, к хирургическим операциям Эсдейла. Говоря как мужчина, я не вижу никакой возможности играть роль, когда кто-то другой трогает мои тестикулы скальпелем. Мне бы хотелось оказаться в достаточно глубоком трансе чтобы подвергнуться анальгезии в соответствующей области.

У Николаса Спаноса превратное понимание анальгезии. Он утверждает, что феномены, приписываемые гипнозу, по его мнению, есть «социальное поведение». Объект мотивирован реагировать, соблюдая ожидаемую от него роль, так что он развивает «когнитивную стратегию» проделывать такие вещи, как преодоление боли. Согласно этой точке зрения, то, что объект играет роль, не значит, что он притворяется: просто он использует «когнитивные стратегии», такие как воображение, отвлечение, вербализацию, которые помогают ему себя убедить, будто боль — это не так страшно, и такие стратегии в самом деле поднимают болевой порог. Так называемая гипнотизируемость, по мнению Спаноса, — это искусство, которому можно научиться, чтобы более успешно эксплуатировать свои когнитивные стратегии. Грэхем Уэгстаф согласен с этим взглядом, но добавляет: если когнитивные стратегии не работают, то объект прибегает к уловкам, — то есть притворяется. А Уэгстаф не мог не знать это, поскольку в 1970 году, будучи студентом, был «загипнотизирован» на сцене магом Крескиным и проделывал некоторые обычные для сценического гипнотизма трюки.

Реальность болеутоляющего эффекта гипноза подтверждается все снова и снова. В одном эксперименте, например, внешние наблюдатели-специалисты не смогли отличить симулянтов от действительно загипнотизированных объектов по их реакции или отсутствию реакции на электрический ток. После эксперимента симулянты, однако, сказали, что они чувствовали удары тока и должны были подавлять свою реакцию, тогда как загипнотизированные объекты сказали, что ничего не чувствовали. Противоположные эксперименты, которые показывали бы, что мотивированные или уступчивые объекты достигают такого же облегчения боли, часто оказываются несостоятельными. Необходимо, значит, не гипнотизировать, а просто уговаривать людей посредством внушения и релаксации не чувствовать так сильно боль. Трудность таких экспериментов заключается в том, что некоторые из этих объектов, которые восприимчивы к гипнозу, перешли бы в гипнотическое состояние в результате релаксации и восприятия внушений, и таким образом по крайней мере некоторые достигли бы облегчения боли благодаря гипнозу. Как тяжело доказать, что кто-то не поддается гипнозу, так и то, что он негипнабелен.

Хотя я собирался только говорить об истории гипноза, а не комментировать теории, но все-таки чувствую настоятельную потребность как-то противостоять крикливости приверженцев теории отсутствия гипнотического состояния, которые в настоящий момент весьма уверенно распоряжаются в этой области и угрожают затопить ее невероятным количеством публикаций. Несмотря на небольшие различия во взглядах (тем не менее похожих на положения Барбера и Спаноса), они говорят (преждевременно) о некой «конвергенции» мнений ученых относительно гипноза, как если бы теория существования состояния раз и навсегда отправилась в архив. Итак, позвольте мне сказать, что существуют пять видов явлений, которые, насколько я могу видеть, представляют затруднения для торжества подобных взглядов. Первое явление — память, зависимая от состояния; второе — нечувствительность к боли; третье — способность не покрываться волдырями и другие необычные эффекты, показывающие существование контроля над органическими процессами; четвертое — феномен постгипнотического внушения; пятое — феномен трансовой логики.

Память, зависимая от состояния: Мы встречались с этим ранее. В любопытном эксперименте в начале века швейцарский психолог Эдуард Клапаред (1873–1940) читал своим испытуемым десять странных слов сначала под гипнозом, а потом десять столь же странных слов в состоянии бодрствования. Затем эти двадцать слов смешивались вместе с другими словами. После гипноза испытуемых спрашивали, какие из этих слов они узнают. Они всегда узнавали только те десять, которые они слышали в бодрствующем состоянии, и никогда другие десять слов, услышанные под гипнозом. Незагипнотизированные люди могут только притворяться, что они не узнают слов. Постгипнотическая амнезия — это подлинный, определяемый состоянием феномен, который заставляет нас смотреть на гипнотическое состояние как на существующее.

Нечувствительность к боли. Не только загипнотизированные объекты могут не чувствовать боль. Эксперименты показывают, что и незагипнотизированные люди могут повышать болевой порог, если будут какие-то отвлекающие обстоятельства или подходящая мотивация и тому подобное. В ощущении боли есть, конечно, объективные элементы: все знают, например, что одни люди имеют более высокий болевой порог, чем другие, а служившие знают, что солдаты легче переносят ранения, потому что для них это нечто благоприятное (это позволяет им с честью возвратиться домой), тогда как для гражданских рана — это скверная штука, и они переживают ранения более остро. Отчасти проблема в том, что Барбер и его коллеги очень полагаются на экспериментальные данные и пренебрегают «грязными» сведениями гипнологов, проводивших хирургические операции. Однако некоторые проводимые под гипнозом хирургические операции чрезвычайно болезненные и затяжные. Даже если люди и имели более высокий болевой порог в дни Эсдейла, все равно немыслимо, что восьмичасовые операции могли проводиться под гипнозом и пациенты спокойно лежали, когда им ампутировали конечности, вырезали рак груди, опухоль мошонки и прочее. Конечно, не все из них лежали смирно, но половина из них — точно. У Эсдейла был свой определенный ответ сомневающимся, и до сих пор он звучит совершенно правдоподобно:

Каждый месяц у меня было больше таких операций, чем в местном госпитале Калькутты за целый год, и больше, чем у меня самого за предыдущие шесть лет. Должна же быть этому какая-нибудь причина, и я лично могу насчитать только две возможности: либо мои пациенты, вернувшись домой, говорили своим друзьям, страдающим от той же болезни: «Послушай, брат, какой добродушный человек этот доктор Сахиб! Он разрезал меня на куски за двадцать минут, а я заверил его, что ничего не почувствовал. Какова шутка? Не хочешь ли пойти и провернуть с ним тот же самый трюк?» …Либо они говорили своим собратьям по несчастью: «Посмотри на меня. Я избавился от моей ноши (в двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят или восемьдесят фунтов, как это бывало) и восстановил работоспособность; теперь я снова могу зарабатывать на хлеб. Заверяю тебя, доктор Сахиб сделал это, когда я спал, и я ничего об этом не знал, — надеюсь, что тебе так же повезет, как и мне, я советую тебе: сходи и попробуй; не надо давать себя резать, если ты это чувствуешь». Какая из приведенных гипотез лучше объясняет сей факт, читатель может решить сам.

Или рассмотрим такой случай. Однажды рабочий алюминиевого завода поскользнулся и окунул свою ногу по колено в расплавленный алюминий при температуре девятьсот пятьдесят градусов по Цельсию. Под гипнотическим внушением, что воспаления не будет и в ноге будет ощущение прохлады, ему не понадобилось ничего большего, кроме сравнительно мягкого болеутоляющего, и уже через девятнадцать дней он был выписан из больницы с новой кожей, восстановленной по всей ране. Если это разыгрывание роли, или вовлеченность воображения, или реакция на какой-либо социальный намек, то это просто замечательно. В то время как приверженцы теории отсутствия состояния часто заявляют, что они — те, кто владеет «бритвой Оккама», из приведенных примеров следует, что было бы вернее предполагать о наличии некоего особого состояния, того самого, которое активирует замечательные силы нашего разума.

Необычные эффекты. Вернемся назад, к некоторым сверхнормальным способностям, разобранным в предыдущих главах. Замечательна не просто способность подавлять боль, но способность тела загипнотизированного не кровоточить при уколе, не покрываться пузырями при ожогах. И опять же, был проведен эксперимент, в котором загипнотизированным говорят, что из всего диапазона звуков они не будут слышать тон определенной частоты (575 Hz). Когда звук с этой частотой громко раздавался возле их уха, они не показывали никакой измеряемой физиологической реакции. Я призываю любого незагипнотизированного человека попробовать проделать такие вещи, а также и другое. И конечно же, мне неизвестно ни об одном из таких экспериментов, которые показали бы возможность проявления хотя бы одного из этих эффектов в иных условиях.

Постгипнотическое внушение. Если объект демонстрирует изменения в поведении после гипнотического сеанса, когда гипнотизера больше нет и испытуемый не знает, что за его поведением ведется наблюдение, то разве может гипноз быть уловкой, исполнением роли или желанием понравиться?

Трансовая логика. В повторяющихся экспериментах брали незагипнотизированньгх испытуемых контрольной группы («симулянтов») наряду с полностью загипнотизированными объектами («реальными»); при этом особые формы сновидческого мышления показывали реально загипнотизированные, а не другие, хотя им и говорилось, чтобы они вовсю старались симулировать грансовую логику. Например, каждому велели «видеть» сидящую фигуру на заданном стуле в комнате. И те и другие это делали, и те и другие описывали фигуру одинаково живописно. Но когда их просили описать спинку стула, то симулянты говорили, что не могут видеть спинку стула, так как на стуле кто-то сидит; однако у львиной доли «реальных» не возникло никаких затруднений в описании спинки стула. Противники гипнотического состояния старались объяснить эту разницу тем, что «реальные» в отличие от симулянтов были вовлечены воображением в поставленную перед ними задачу, однако это кажется мне слабым ответом — жалобой, порожденной отчаянием, как и многие другие из их аргументов. Например, в одном эксперименте сторонники гипнотического состояния подтвердили, что некоторые объекты сохраняют после гипноза амнезию, несмотря на четкие установки помнить все; противники же попытались принизить значение этого эксперимента, говоря, что эти объекты просто не хотели упасть лицом в грязь, поскольку, по их мнению, хороший гипнотический объект должен терять память.

Сторонники Хилгарда писали в 1975 году:

В конце концов, гипнотические феномены оказались прочны настолько, чтобы выдерживать возобновляющиеся атаки и то, чем эти нападки обосновываются. Продолжающаяся полемика ценна тем, что требует все больше бесспорных доказательств взамен устоявшихся представлений. Методы изучения гипноза только улучшаются по мере того, как он выдерживает атаки противников, и лишь продвигаются дальше через критическое осмысление, систематические исследования, свободные от прежней приверженности той или иной позиции по данному вопросу.

Я могу только согласиться с этим.

Позиции скептиков и позитивистов, как мне кажется, слабы перед теми логически обоснованными возражениями, которые я сформулировал. То, что некоторые люди могут воспроизводить гипнотические феномены, не будучи загипнотизированными, а лишь при помощи воображения или чего-то еще, никоим образом не разрушает реальности гипнотизма; это только показывает, что те же или похожие явления можно воспроизвести и другими способами (хотя, как я сказал ранее, они должны отличаться при легком и глубоком трансе). В 1844 году Эдгар Алан По в начале своего рассказа «Месмерическое откровение» писал: «Какие бы сомнения ни касались рациональности месмеризма, его удивительные факты сегодня почти повсеместно признаны. Те, кто сомневается в этом, — это сомневающиеся по своей природе — принадлежат подвиду самых бессмысленных и бесчестных». Ничего не изменилось с тех пор.

Однако я чувствую, что слишком быстро разделался со скептиками. Их аргументы научно обоснованны и слишком многочисленны, чтобы их можно было воспроизвести целиком в этой книге или просто суммировать. Часто возражения формулируются осторожно: «Высказанное мнение не означает, что всякое гипнотическое поведение «фальшиво», что гипноз не «работает» или что гипнотерапия бесполезна. Скорее, процессы, отвечающие за возникновение гипнотических эффектов, лучше объяснять знакомыми психологическими явлениями, чем уникальным гипнотическим состоянием». Действительно, трудно решить определенно: существует ли такое явление, как гипнотический транс, или лучше говорить о «знакомых психологических процессах» (податливость, разыгрывание роли и прочее). Однако позвольте мне повторить то, что я считаю главным: эти затруднения есть в точности отражение той двойственности, которую ощущает сам объект гипноза и которая была обозначена в первой главе как «параллельное сознание». Мне кажется, что определение гипнотического транса должно включать ссылку на это ощущение. Правы и скептики, и приверженцы теории существования гипнотического транса.

Эрнст Хилгарт и неодиссоцианизм

Наиболее выдающимся защитником гипноза в Соединенных Штатах, который вслед за Эриксоном выступил против могучего альянса сомневающихся, был Эрнст Хилгарт (Ernest Hilgart). Хилгарт рассматривает гипнотические феномены во взаимосвязи, составляющие «область», или особый род, или «особый процесс», но не достигающие уровня ИСС. Неодиссоцианизм, разработанная им теория, рассматривающая гипноз в ряду прочих явлений, — это то, что трудно выговорить, но легко понять, по крайней мере на базовом уровне. Существует, конечно, расхождение во мнениях между теми учеными, которые считают себя неодиссоцианистами, но его я здесь вынужден проигнорировать. Неодиссоцианизм, следовательно, «постулирует иерархию контрольных систем, действующих одновременно в данном индивидууме, и рассматривает гипноз в качестве изменений в структуре иерархии этих систем так, что они функционируют изолированно (диссоциированно) друг от друга».

Все мы можем действовать в жизни бесчисленным количеством способов. Типичные примеры Хилгарта: простые реакции (смахнуть муху с лица) и долговременные задачи (типа сочинения письма), еще более сложная и необъятная деятельность (типа воспитания детей и профессиональной деятельности). В каждый момент времени одни из этих способов, которые Хилгарт называет «подсистемами», будут задействованы, другие будут дремать, и необходима «центральная контролирующая система», чтобы следить и управлять иерархией подсистем. Диссоциация — это отделение одних подсистем от других или от центральной контролирующей системы. Все это не так уж и глупо. Мы все (кроме президента Джимми Картера, как в анекдоте) обладаем способностью делать больше чем одно дело одновременно. Погружение в гипноз готовит нас к диссоциации так, что одна часть нас самих начинает действовать, словно независимо от контроля со стороны другой: глаза закрываются словно «сами по себе». Затем мы передаем «исполнительные функции» гипнотизеру. Словом, погружение в гипноз производит такую диссоциацию, которая ведет к летаргии, податливости внушениям гипнотизера, непроизвольному поведению и всем остальным феноменам.

Мы уже раньше на страницах этой книги встречались с Хилгартом как изобретателем важной и интересной теории, согласно которой мы имеем скрытого наблюдателя внутри нас, и этот скрытый наблюдатель отслеживает всю нашу деятельность и может даже, например, зарегистрировать боль в гипнотически анестезированной руке. Мы теперь можем рассмотреть это подробней. Скрытый наблюдатель — это и есть центральная контролирующая система человеческого разума. Он следит за различными неврологическими подсистемами. Гипнотическая анальгезия объясняется тем, что скрытый наблюдатель выводит боль за «барьер состояния, похожего на амнезию», до того, как болезненные ощущения достигнут сознания; боль доступна скрытому наблюдателю, но не сознанию объекта. Говоря проще, переживания, осознаваемые в нормальном состоянии, скрываются, но не теряются, — они по-прежнему фиксируются скрытым наблюдателем.

Вот простейший способ понять отличие взглядов Хилгарда от взглядов скептиков. Согласно противникам теории состояния, «гипноз» — это отвлечение: на самом деле вы чувствуете боль, но вы отвлекаете ваше внимание от нее и, таким образом, в состоянии с ней справиться. Согласно же Хилгарду, гипноз — это расщепление внимания: акт фокусировки внимания, который обусловливает погружение в гипнотическое состояние, формирует диссоциацию или новый источник внимания.

Теперь ясно и непрофессионалу, что все это в высшей степени умозрительно и потребуется еще много дополнительной работы, прежде чем можно будет сказать что-либо определенно. Хилгард теперь слишком стар, чтобы предпринять такое исследование (он родился в 1904, но когда я писал, еще был жив), и эта работа дожидается нового поколения психологов и неврологов. Его оппоненты злорадно придираются к тому, что для изучения скрытого наблюдателя Хилгард был вынужден внушать своим объектам дополнительные сведения об отслеживании боли и прочее. Другими словами, скрытый наблюдатель, по их мнению, регистрируется только в результате такого внушения и не существует сам по себе. Они, конечно, метко указали на слабость экспериментальных методов Хилгарда, но не увидели всю слабость своих собственных замечаний. Во-первых, Хилгард определил, что только половина объектов показывают феномен скрытого наблюдателя, — коль скоро испытуемые должны поддаваться внушениям оператора, то почему же не все они обнаружили скрытого наблюдателя? Во-вторых, есть другие эксперименты, указывающие на существование этого феномена, которые не были рассчитаны на его появление. В одном из них, например, было обнаружено, что те испытуемые, которым внушено, что стула в зале нет, все-таки стараются не наталкиваться на него. Другими словами, они продолжают видеть его, — даже если и не видят! В другом эксперименте у испытуемых приборами фиксировалась реакция на электрический ток, хотя внешне они это не проявляли никак. Одна из испытуемых сообщала о себе: «Я ничего не чувствовала, но ей это показалось неприятным». То, что позволяет объекту избегать стульев и думать о себе в третьем лице, точно так же может быть названо скрытым наблюдателем.

Сам Хилгард знаменит своим высказыванием, что с экспериментальной точки зрения не имеет значения, существует гипнотическое состояние или нет: есть определенное поведение, которое типично для загипнотизированных и не проявляется теми, кто не загипнотизирован. Он называет набор таких типов поведения «областью гипноза», а не состоянием, но практически в этом нет никакой разницы. Если тот вид диссоциации, о котором он говорит, нельзя описать как измененное состояние сознания, то я не знаю, что тогда можно.

Писатель Олдос Хаксли (1894–1963) очень интересовался ИСС. Это видно из его романов, но, наверное, больше всего читатель знаком с его экспериментами с галлюциногенным наркотиком мескалином, описанными в книге «Двери восприятия» (1954). Он часами проводил время в вызванном им самим трансовом состоянии, которое называл «deep reflection»[60]. Находясь в этом состоянии, он мог спокойно функционировать в мире, но потом абсолютно ничего не помнил, что говорил и делал. Во время знаменитой встречи с Милтоном Эриксоном в 1950 году у Хаксли дома в Лос-Анджелесе Эриксон загипнотизировал его, и тот проявил все признаки глубокого трансового состояния, которые оказались идентичными состоянию «deep reflection». Хаксли не был мотивирован никакой задачей: ему не надо было ничего доказывать. Он не играл никакой роли: зачем, спрашивается, ему надо было это делать? И нет никаких причин считать, что он не находился в некоем определенном состоянии сознания, которое можно назвать гипнотическим трансом, — и, следовательно, нет оснований считать, что другие не могут также войти в него.

Нейрофизиология гипноза

Как я показал, исходя, так сказать, из философских оснований, факты больше говорят в пользу существования гипнотического состояния, тогда как сомневающиеся в этом строят аргументацию на очень зыбкой почве. Доводы обеих сторон до определенного момента были из области философии, так как не существовало объективных данных, подтверждающих теорию состояния или теорию отсутствия состояния. Теперь это уже не так. Начатые в 1980-х годах и продолжающиеся до сих пор нейрофизиологические исследования показали, что в мозге испытуемого под гипнозом происходит нечто объективное, что не регистрируется у незагипнотизированных людей.

Применяемая здесь технология невероятно сложная. Миновали времена простых энцефалографов, довольно грубых инструментов. Так, например, вполне возможно было зарегистрировать у потребителя ЛСД нормальную ЭЭГ. А как вы знаете, принявший ЛСД в достаточно большой дозе определенно находится в ненормальном состоянии сознания. Теперь ученые работают методом вызванных потенциалов. Когда мозг стимулируется, скажем, разглядыванием дерева, тогда регистрируется серия электрических импульсов в соответствующей части мозга, которые показывают не только рецепцию стимула (при первом взгляде на дерево), но также и длящееся внимание к нему. Кроме того, используется очень сложное оборудование с применением метода позитронно-эмиссионной томографии. В этом методе используется гамма-излучение для мониторинга состояния активности головного мозга — в кровеносную систему вводится химический агент с радиоактивным веществом и отслеживается динамика его движения в тканях мозга. Это может показаться жутковатым, но это работает. Можно зафиксировать, сколько энергии расходуется в различных частях мозга в заданных условиях. Используя современную технологию, исследователи получили возможность гораздо более точно отслеживать деятельность мозга, чем при старой ЭЭГ-технологии, и получили замечательные результаты.

Экспериментатор гипнотизирует группу из двенадцати людей и формирует контрольную группу из бодрствующих. Всем ставятся одинаковые задачи. Допустим, им предлагается представить, будто в комнате находится стул, тогда как на самом деле никакого стула нет. Все двадцать четыре испытуемых сообщают, что видят стул, однако у незагипнотизированных не активирована та область мозга, которая отвечает за зрение, тогда как у загипнотизированных она активирована. И наоборот, им ставится задача на негативную галлюцинацию: они не видят стула, потому что представляют себе экран между собой и стулом. Соответствующая область мозга у загипнотизированных объектов, — но не у остальных — показывает снижение активности.

В других экспериментах активировался зрительный анализатор коры мозга, — загипнотизированных объектов просили увидеть цвет, когда он там действительно был и когда его там не было. Эти области мозга показывали снижение активности, когда объектов просили видеть только серый цвет, который мог присутствовать там на самом деле, а могли присутствовать и более яркие цвета. В следующих экспериментах усиливалась или ослаблялась активность соответствующей области мозга в зависимости от того, просили ли загипнотизированных людей чувствовать или блокировать ощущение боли. И снова высокочувствительные к гипнозу люди более отчетливо и быстро показывали нейрофизиологические корреляты фиксации внимания и решения поставленной задачи, чем те, которые просто находились в расслабленном состоянии или были не чувствительны к гипнозу.

Раз мозг загипнотизированных объектов демонстрирует такого рода активацию, а незагипнотизированных — нет, то это выглядит так, как если бы там происходило что-то реальное. Люди, играющие роль, при надлежащих инструкциях оператора могут и без гипноза вербально симулировать нужные переживания, однако их мозг не способен лгать. Сомневающиеся в существовании гипнотического состояния предполагают, что эти нейрофизиологические данные всего лишь след проявившейся когнитивной стратегии объектов, которая делает их способными справиться с командами оператора (например видеть стул). Но такое рассуждение выглядит еще более неправдоподобно. Как испытуемые под гипнозом, так и симулянты реагировали на один и тот же набор инструкций, и только у первых регистрировалась нейрофизиологическая реакция. Все это, определенно, выглядит так, как если бы реально существовало некое ИСС, которое и есть гипнотическое состояние. Чаша Святого Грааля той мозговой деятельности, которая свойственна гипнозу, пока еще ускользает от ученых, но они уже близко подбираются к ней.

Коль скоро есть такая вещь, как гипнотический транс, то что это за состояние? Вызывает восхищение определение Милтона Эриксона, сочиненное им для Британской Энциклопедии 1954 года:

Это особое психологическое состояние с конкретными физиологическими атрибутами, только на первый взгляд напоминающее сон и характеризующееся поведением индивидуума под контролем иного состояния сознания, отличного от нормального, определяемое, для удобства обоснования, как бессознательное или подсознательное.

Измененное состояние сознания, каковым и является гипнотический транс, — это не то, что что-то осуществляет, но такое, при наличии которого осуществляется нечто реальное — главным образом погружение, диссоциация и внушаемость. Эти феномены открывают прямой доступ к мудрости (как сказал Эриксон) бессознательного.

В этой главе я водрузил свой флаг на мачте. Факты заставляют меня верить в существование особого, измененного состояния сознания (ИСС), которое заслуживает, чтобы быть названным гипнотическим трансом. Существует много необыкновенного и до сих пор необъяснимого в феноменах гипноза, так что кажется более корректным мыслить о них как об измененных состояниях сознания, чем пытаться рассматривать их как разнородные. Быть может, самый удивительный феномен из всех — это возможность способствовать выздоровлению и облегчать боль при помощи гипноза; к этому-то мы теперь и обратимся.

ГИПНОТЕРАПИЯ: ДУХ И ТЕЛО

Полемика, рассмотренная нами в предыдущей главе, занимала главным образом психологов-экспериментаторов — тех, кто подвизался в университетских лабораториях, в стороне от практики лечения физических и психических заболеваний в клинике. Вовсе не удивительно, что эти дебаты почти не затронули работающих гипнологов. Не важно, есть гипноз или нет, но у врачей был инструмент, действующий применительно к широкому диапазону расстройств, и они просто использовали его.

Существует очень много статей и книг, описывающих различные случаи успешного и неудачного применения гипнотерапии, дающих рекомендации и предлагающих различные методики, объясняющих условия использования гипнотизма и многое другое. Но я не намерен повторять содержание работ, предназначенных для врачей. Моя цель в этой главе — высказать некоторые соображения относительно заболеваний, при которых использование гипноза может быть эффективным, показать на примере некоторых из этих заболеваний, как работает гипноз, а потом перейти к вопросам, которые вернут нас к главной теме этой книги — потенциалу человеческого разума.

Гипноз работает

Когда я в первый раз услышал об этой проблеме, у меня было не так много оптимизма по поводу возможности помочь ей чем-либо. Пациентка, сорокалетняя женщина, была буквально вся покрыта язвами размерам с серебряный доллар. Изъязвления были крайне болезненными и чувствительными, — а не дотронуться хотя бы до одной из них было невозможно… Пациентка страдала от этой напасти не менее двадцати лет и обращалась ко многим медицинским авторитетам на континенте. Фактически они давали неутешительный прогноз — даже весьма дорогостоящая операция по удалению язв не сможет предотвратить их рецидив… Она была в отчаянии и тем не менее верила, что гипноз может ей помочь.

Как клинический психолог, использующий гипноз как в лечении, так и в исследованиях, я охотно согласился попробовать ей помочь… Пациентка, оказалось, отлично поддавалась гипнозу, она воспринимала внушения, у нее были соответствующие переживания. Мы встречались более или менее регулярно на протяжении трех месяцев с одной продолжительной паузой, вызванной необходимостью ее госпитализации.

В течение курса печения я снова и снова повторял внушение— представлять себя купающейся в брызгах солнечной жидкости, которая омывает ее кожу. Я также велел ей чувствовать свою кожу как теплую или холодную, гладкую или шероховатую и тому подобное — эти внушения представляли, так сказать, уроки по осознанному контролю и уходу за кожей. Для нее составлялись инструкции для самостоятельных упражнений, в особенности по представлению своей кожи гладкой и без изъянов.

К концу лечения пациентка фактически освободилась от язв. Тенденция к образованию гнойников еще сохранялась, но вместо того чтобы прогрессировать, они лишь ненадолго появлялись, а потом исчезали. Ее дерматолог был изумлен и, честно говоря, я тоже. Следующие два года показали, что ремиссия остается устойчивой.

Это одна из многих современных историй болезни. Лечение гипнозом — это не просто что-то, однажды случившееся в прошлом столетии, а потом вышедшее из моды, когда вошли в практику строго научные медицинские методы. Даже в те времена оставалось тихое подполье, которое продолжало пользоваться замечательными свойствами гипноза. Конечно, это не панацея. Если вы сломаете ногу, то не пойдете к гипнотерапевту (если, конечно, не захотите облегчить боль). Однако это один из вспомогательных методов лечения, который эффективен в отношении самого широкого круга заболеваний и которому поэтому следовало бы дать зеленый свет. И это было бы тем более справедливо, что гипноз гораздо более мягок и неагрессивен, чем другие методы. Мы живем в материалистическую эпоху: сталкиваясь с чем-нибудь, что можно проткнуть скальпелем, доктора тут же предлагают его как наилучшее из того, что можно применить. Однако времена изменились, несостоятельность таких подходов быстро становится очевидной.

Сегодня гипнотерапия признана в качестве метода лечения, показания к применению которого ограничены достаточно узким кругом расстройств — никотиновая зависимость, например; чаше всего гипнотерапия представляет, так сказать, последнюю надежду больного (как это видно из всей истории гипноза). Однако количество письменных и устных сообщений о случаях успешного выздоровления столь велико, что настала пора изменить ситуацию, а медицинским авторитетам уже не следует быть такими робкими, когда речь идет о действенном и полезном инструменте врача. Следует, однако, подчеркнуть, что случаи, когда эффект лечения — случайность, довольно редки. Когда я говорю, что «гипноз излечивает широчайший круг заболеваний и расстройств», я имею в виду, что исцеляет или приносит облегчение предложение врача, принимаемое пациентом.

Да, это так. Даже часть перечня заболеваний, к лечению которых успешно применяется гипноз, поражает. Весь список слишком велик и полон технических терминов, чтобы поместить это все в такую книгу, как эта. Однако любой перечень можно разбить на категории — так будет намного удобней. Итак, гипноз, во-первых, прекрасно облегчает боли; поэтому он используется как анестезия для пострадавших от ожогов, при тяжелых онкологических заболеваниях, при родах, при артрите, ревматизме и других. Во-вторых, гипноз стимулирует работу иммунной системы. Он помогает в случаях аллергии (которая в той или иной мере психосоматическое заболевание) и артрита, а также для профилактики рака, ибо раковые клетки имеются в организме всегда, находясь в ожидании подходящих условий для размножения (эти условия включают в себя и подавленность иммунной системы). В-третьих, гипноз может действовать на нервную систему, и, таким образом, он способен справляться со всякого рода посттравматическими воспалениями, с широким диапазоном кожных заболеваний (угри, экзема, крапивница и прочие), с желудочно-кишечными расстройствами, с тиками, с судорогами и с некоторыми нарушениями речи. В-четвертых, релаксация расширяет кровяные сосуды, и, следовательно, при помощи гипноза можно изменять температуру тела, контролировать кровотечение при гемофилии и менструальных расстройствах, снижать подачу крови в бородавки (и возможно, таким же образом работать с опухолями), лечить мигрень и даже увеличивать размер груди. Наконец, гипноз — это чрезвычайно мощный инструмент при работе со стрессовыми и явно психическими заболеваниями, такими как различные пристрастия, ожирение, недержание мочи, нарушения пищеварения, неспособность к обучению, страхи, застенчивость, заикание, посттравматический стресс, депрессия, фуговые состояния, психосексуальные проблемы, астма и бессонница. Поскольку все болезни в какой-то мере причиняют стресс, который как усугубляет саму болезнь, так и увеличивает страдания пациента, гипноз — это полезное оружие в арсенале врача, в том числе и за пределом приведенного перечня. Удивительное количество заболеваний так или иначе имеют психосоматическую компоненту — даже гемофилия и астма, — и ко всему применим гипноз. Короче говоря, тело и психика обладают громадными ресурсами самоизлечения, и гипноз поможет их открыть.

Гипноз как средство против боли

Эффективность гипноза в применении к работе с болью просто ошеломляет. Хотя самые оптимистические рассказы очевидцев, да и клинические данные таких людей, как Эсдейл в девятнадцатом столетии, следует принимать с долей сомнения (поскольку мы не можем оказаться там и получить представление об их методах и результатах), но все же есть громадное количество современных клинических и экспериментальных данных. Возьмем только один пример: тридцати обгоревшим пациентам должны были делать пересадку кожи — крайне болезненный процесс, при которой мертвые и пораженные ткани удаляются с обожженной поверхности. Пациенты были разбиты наугад на три группы. Первую группу по-настоящему загипнотизировали; второй группе дали установку расслабиться (применили своего рода плацебо-гипноз), а третью группу предоставили самим себе. Только по-настоящему загипнотизированные пациенты ощутили действительное болевое облегчение. Конечно, наркотические анальгетики остаются главным средством при ожогах, однако эксперимент показывает возможности гипноза.

Далее. Гипноз находит применение в хирургии — удалялись раковые опухоли, проводились операции на сердце и головном мозге, удалялись геморроидальные «узлы», вырезался аппендицит, катаракта, совершались необходимые в этих случаях операции и многое другое. Теоретически любая хирургическая процедура может осуществляться на загипнотизированном пациенте.

Всем, пожалуй, знакома зубная боль. В стоматологии гипноз применялся начиная с 1837 года, но только во время Второй мировой войны внимание современных дантистов по-настоящему было привлечено к преимуществам гипноанестезии. В лагерях военнопленных не хватало или вообще не было анестезирующих средств, и интернированным дантистам приходилось обходиться без них, когда они рвали зубы своим заключенным. Тогда они обнаружили — открыли заново — применение гипноза. Обычно гипноз помогает не только при удалении зуба или пломбировании, но также и при работе с предоперационным стрессом, с которым сталкиваются многие люди. У некоторых страх перед зубным врачом настолько велик, что последнему приходится практиковать своего рода психотерапию — регрессировать пациентов, дабы открыть источник страха и устранить сначала его. В других стоматологических проблемах, как кровотечение из десен или скрежетание зубов, гипноз также находит применение.

Я, конечно, не женщина, однако мне кажется, что химическое вмешательство во время родов нежелательно, если только его можно избежать. Гипноз имеет блестящую, проверенную репутацию при облегчении болей роженицы, а также при акушерских операциях (если они необходимы); он помогает молодой матери справиться с любыми тревогами и депрессией после рождения младенца. В случае, если есть проблемы с лактацией, гипноз снова может помочь. Гипнотерапевт может преподать беременной уроки самогипноза, который она будет практиковать во время родов. Сообщения говорят, что даже при трудных родах боль снижается до «легкого пощипывания».

Я чувствовала расслабление — никакого напряжения, никаких страхов, никакого беспокойства… Я знаю, что ощущение боли в этот момент должно быть довольно резким, …но мне комфортно…очень комфортно, …всего лишь тупая боль, …словно между схватками, а ведь я обычно очень плохо переношу боль… Я должна была бы чувствовать боль, но не ощущаю ничего… Я чувствую себя почти пьяной, как после трех стаканов вина, расслабленной, сонной, однако мой мозг функционирует ясно, я лишь чувствую время от времени потуги в области живота.

Изучение большого количества историй болезни показывает, как гипноз помогает снимать боль у больных раком и после всех видов хирургии. При всяком появлении боли применение гипноза имеет тройную выгоду. Первая — релаксация притупляет боль; вторая — время сжимается, это происходит во время каждого транса и заставляет боль заканчиваться быстрей; третья — снижается беспокойство, которое обычно сопровождает боль. По поводу способности гипноза облегчать боль я могу только передать негодование Роберта Темпла:

Гипноз имеет удивительное преимущество в том, что когда его применяют против боли, он не оказывает никаких побочных воздействий. В отличие от морфия он не затуманивает ум. Смертельно больные раком пациенты в первую очередь, как никто другой, нуждаются в гипнозе. Гипнотизируемого больного не пришлось бы пичкать наркотиками и ему не пришлось бы умирать в дурмане смятения… При гипнозе они могут умереть с достоинством, с ясной головой в последние моменты жизни, без всякой агонии, наслаждаясь обществом любимых и близких людей. Возмутительно, что этой возможности лишили даже ту небольшую часть больных, которые умирали от рака в последнем столетии.

Есть три стратегии в гипнозе, которые снижают боль эффективнее, чем это может сделать любая релаксация. Во-первых, оператор может дать прямое внушение пациенту, что он не чувствует боли. Во-вторых, в случае диффузных болей оператор может сконцентрировать ее в маленькой области, а затем переместить ее куда-нибудь в другую часть тела, где ее легче переносить. В-третьих, он может отвлечь внимание объекта от боли.

Каким образом это действует? Сначала, в 1970-х, после открытия эндорфинов, вырабатываемых мозгом для подавления боли, предполагалось, что гипноз провоцирует их выделение. Недавние исследования, однако, установили, что это не так. Допустим, я страдаю хронической болью в спине и использую гипноз, чтобы ее подавить. Если бы эндорфины попадали в кровеносные сосуды, то подавление боли длилось бы некоторое время, — а именно до тех пор, пока действуют эндорфины. Однако при гипнозе дело обстоит следующим образом: при внушении снижения боли боль уменьшается немедленно; при внушении возвращения боли боль так же немедленно возвращается. Все это совершается так быстро, чтобы можно было усомниться в участии в данном процессе эндорфинов. Более вероятно, что это какой-нибудь нервный процесс, который прекращает боль и который включается и выключается посредством гипноза. Запрет на боль происходит из передних и лимбических областей мозга и связан, в частности, с преобладанием волн тета-диапазона. Как мы видели, тета-волны появляются в состоянии глубокого транса. Однако нельзя сказать, чтобы люди, которые не достигают глубокого гипнотического сна, не могли бы получить облегчения боли посредством гипноза. Некоторые исследования показывают, что если таких индивидов достаточно мотивировать, то они смогут, и еще лучше — их можно научить это делать при помощи метода «биологически обратной связи»[61]. Другими словами, как бы поразительно это ни звучало, мы можем тренировать наши мозговые пусковые механизмы.

Такой тренинг свидетельствует еще об одном диковинном аспекте того, как гипноз облегчает боль. Предположим, следуя Эрнсту Хилгарду, что боль скрывается во время гипноза за порогом амнезии, и именно поэтому мы ее не чувствуем. Однако это лишь объясняет нам, почему мы не чувствуем боли во время гипноза. Какие факторы могут гарантировать нам, что мы ее не почувствуем позже? Главным образом это происходит благодаря внушениям во время и после гипноза. Но боль — это реальная штука, и чтобы не замечать боли впоследствии, нам приходится воздействовать на нервные окончания даже потом.

Где-то в начале книги я говорил о том, что высокогипнабельные люди хорошо концентрируют внимание. Но важно то, что они так же хорошо умеют рассредоточивать внимание. Предположим, у вас есть маленький ребенок, который плачет, боясь удаления занозы из ладони. Существуют два способа, как можно это сделать безболезненно. Первый — вы можете попросить кого-нибудь подыграть вам и, как только внимание ребенка будет отвлечено, постараться вытащить занозу. Второй — если ребенок поддается на уговоры, вы можете попросить его отвернуться и подумать о чем-нибудь приятном. Первый метод — это отвлечение; второй — рассредоточение, намеренное переключение внимания с чего-либо, в данном случае с боли на что-то другое. Есть данные, что переключение внимания блокирует болевые рецепторы, этим хорошо объясняется тот факт, почему «высокогипнабельные» инстинктивно добиваются успеха в преодолении боли под гипнозом.

К чему бы ни пришли ученые в объяснении, почему гипноз снижает боль, остается несомненным факт — это работает. Облегчение боли — это, пожалуй, единственный самый важный эффект гипноза в терапевтическом контексте.

Гипноз при лечении психологических проблем

Гипноз особенно эффективен при лечении болезней, происходящих от тревожности и включающих тревожность, — а таких огромное множество. Не многие люди знают, например, что астма или переедание относятся к проблемам, связанным с состоянием тревожности: по крайней мере, они усугубляются этим. Взгляните на астму, поскольку она так широко распространена в наши дни. Астматический приступ может быть спровоцирован физической перегрузкой, инфекцией, аллергией или эмоциями. Исследования показывают, что многие эмоции могут ускорить приступ астмы: беспокойство, предвкушение удовольствия, разочарование, гнев, досада, унижение, подавленность, смех, чувство вины или радость. Гипноз может помочь в отношении аллергии, а также в отношении эмоций. Он не может снять собственно приступ, но он может его предотвратить; пациента обучают самогипнозу, чтобы практиковать его при наступлении приступа.

Шум в ушах, который гораздо шире распространен, чем люди обычно думают, — это другое расстройство, которое, как и астма, может иметь под собой психическое основание и, конечно, усугубляется психическими факторами, такими как тревожность. Фобии, психосексуальные проблемы, заикание и прочее — это все, очевидно, проблемы психологические, так же как и целый ряд детских расстройств: недержание мочи, застенчивость и трудности с обучением. Тревожность играет также большую роль в формировании состояния до и после операции, при лечении рака, при сердечно-сосудистых заболеваниях и других. Гипноз действует, ибо он может справляться со стрессом.

Говорят, что король Британии Георг VI страдал от сильного страха перед публикой и от заикания — характерная проблема, с которой сталкиваются короли и императоры, которым приходится произносить много речей и выступать перед народом, — и он вылечился при помощи гипноза. Тот же самый врач лечил писателя Сомерсета Моэма от его ужасного заикания. Лечение, по-видимому, включало сначала расслабление на мышечном уровне, чтобы снизить их страх от предстоящей речи. Как только с этим было покончено, им предлагалась визуализация, чтобы вызвать ощущение внутреннего спокойствия. Гипнотизер давал им и постгипнотические внушения, чтобы помочь снять беспокойство. Затем их обучали самогипнозу, так чтобы они могли вызвать успокаивающую визуализацию, когда возникала необходимость, а также технике релаксации. Потом при необходимости врач применял визуализации для поддержания образа. Но оставим в стороне королей и великих писателей и спустимся на бытовой уровень. 29 апреля 1999 газета «Таймc» сообщила под заголовком «Гипноз разрушает экзаменационный стресс» о том, что школа в Чешире пригласила гипнотерапевта, чтобы помочь студентам расслабиться и улучшить свои показатели перед экзаменами.

Блестящий русский композитор Сергей Рахманинов страдал от творческого бессилия после провала Первой симфонии в 1897 году. Он по-прежнему успешно концертировал, но не мог писать музыку. Рахманинов отыскал гипнотизера Николая Даля, который каждый день в течение трех месяцев проводил сеансы релаксации и внушения, что тот сможет снова сочинять музыку. Непосредственным результатом был Первый концерт для фортепиано с оркестром, считающийся одним из лучших произведений Рахманинова, который впервые исполнялся в Москве 9 ноября 1901 года. В знак благодарности Рахманинов посвятил концерт Далю.

Странно, но в глазах большинства публики гипнотерапия зарекомендовала себя как хорошее средство против зависимостей. Вообще-то говоря, тесты показывают, что метод наименее эффективен при расстройствах, связанных с поведением, если сравнивать с эффективностью при лечении других болезней. Большая доля лечащихся гипнозом курильщиков, не могут бросить окончательно. Чаще всего при лечении зависимостей врачи применяют аверсивный метод[62], чтобы отвратить курильщика от сигарет (или чего бы то ни было). Однако куда более успешные результаты (восемьдесят восемь процентов) получаются при совершенно ином подходе — когда курящим дают оценить удовлетворение, которое они получают от сигарет, а затем при помощи гипноза и последующего самогипноза вызывают у них такое же удовлетворение. То есть курильщики находят другой способ удовлетворения.

Применение гипнотерапии в лечении пристрастий хотя и широко известно, однако гипнотизер Франк Генко поступает здесь как раз наоборот. Вместо того чтобы отучать от пристрастия к азартным играм, одноногий марафонский бегун Генко преподает людям самогипноз, чтобы они расстались со своим «образом неудачника» и выигрывали. Каждый, кто играл в покер, знает, что настроение игрока, по-видимому, влияет на ход самой игры.

То, что делает Генко, лишь маленький пример возможностей гипноза раскрывать или раскрепощать потенциал, и такое применение наиболее известно, главным образом благодаря художественной литературе, начиная с таких произведений, как «Трилби» Жоржа дю Морье (где Свенгали раскрывает у Трилби талант певицы) и «Бостонцы» Генри Джеймса (где талант Верены как вдохновенного лектора раскрывается ее отцом). Все мы слышали рассказы о людях, совершающих то, что лежит далеко за пределами обычных физических возможностей человека, — например, о той мамаше, у которой ребенок забрался под машину и которая собственными руками приподняла ее, чтобы освободить дитя. Эти истории показывают, что наш неиспользованный физический потенциал может быть освобожден при правильной мотивации.

Спортивный гипноз — это способ освободить этот скрытый потенциал у атлетов и работать с другими проблемами, которые могут отнять у спортсменов жизненно важные доли секунды, — невроз перед соревнованиями, недостаточная самооценка или фоновая тревожность. Поразительно много атлетов используют гипноз и другие родственные техники (особенно визуализации), чтобы улучшать свои показатели. Гипноз применялся, к примеру, для создания установки «инстинкта убийцы» у Ингмара Юхансона в 1959 году, так что тот в результате смог выиграть чемпионат мира по боксу в тяжелом весе, победив грозного Флойда Петтерсона нокаутом в третьем раунде. Четырнадцать лет спустя Кен Нортон применил самогипноз перед знаменательным боем, когда он побил Мохаммеда Али, сломав ему челюсть. Капитан английской крикетной команды в конце 1970-х, Майк Брирлей, все время проигрывал с большим счетом (как и многие английские капитаны), но достигнутое им улучшение он связывает с консультациями гипнотерапевта. Такое разностороннее применение гипноза проложило дорогу внедрению его в иные области. В 1962 году Олимпийский комитет решил запретить гипноз наряду с целым рядом допинговых средств, как дающий спортсменам несправедливые преимущества. Вскоре они переменили свое мнение, ибо, по всей видимости, поняли, что гипноз не поможет спортсмену добиться никаких других результатов, кроме тех, которых он смог бы и так достичь, раскрывая свой потенциал. В 1988 году только один психолог, работающий с мотивацией, сопровождал олимпийскую сборную США, но уже через восемь лет их было сто. В настоящее время для профессиональных спортсменов, теннисистов или борцов, совершенно обычное дело иметь в своем штате психолога, работающего с мотивацией, или обращаться в центр, предлагающий соответствующие услуги. Гипноз так блестяще работает с формированием мотивационных стимулов, что даже не к чему придраться. В популярном юмористическом мультфильме «Симпсоны» спортивный гипнотизер, монотонным голосом приободряя свою команду «выдать все сто десять», нечаянно заставляет спортсменов вести себя, как цыплята, и выкручивается из этого затруднения, лишь загипнотизировав босса, внушив ему, будто проделана хорошая работа. Спортивные психологи применяют гипноз наряду с внушением и визуализациями. Пока я пишу это, команда по гребле Оксфордского университета в первый раз за много лет победила Кембридж, причем в таких обстоятельствах, когда все шансы были против нее. Накануне гонок 25 марта 2000 года «Таймc» сообщала на первой полосе, что Оксфорд нанял психолога по мотивации, доктора Кирстен Барнс, которая сама в прошлом занималась греблей и методы внушения и визуализации которой описываются как «граничащие с гипнозом».

Гипноз и кровообращение

Гипноз хорошо зарекомендовал себя при лечении бородавок. Скептики часто указывают, что бородавки, мол, таинственно появляются и уходят сами по себе, как следствие психологических условий, которые до сих пор еще не выяснены медициной, и что лечение бородавок гипнозом на самом деле ничего не доказывает. Пусть они тогда объяснят следующий опыт. Группу усеянных бородавками пациентов загипнотизировали и внушили им, что от бородавок очистится только одна сторона их тела. Так в точности это и случилось. Но поскольку бородавки лечатся также и плацебо, и различными формами лечения верой (в удаленных уголках Британии до сих пор можно встретить знахарок, которые могут выводить бородавки), то кажется, что гипноз сам по себе не является обязательным фактором. Одного внушения достаточно, чтобы избавиться от этих маленьких скверных штучек. Гипноз хорош в этой ситуации, поскольку усиливает нашу реакцию на внушения.

В фильме 1932 года «Распутин и императрица» безумный русский монах гипнотизирует страдающего гемофилией сына царя, чтобы остановить у него кровотечение. Это не так далеко от истины: было показано, что гипноз может влиять на кровообращение, и в том числе при гемофилии. Возможно, именно в этом и заключается секрет, когда гипноз помогает избавиться от бородавок, — он просто снижает поступление крови к ним. В романе Сомерсета Моэма «Лезвие бритвы» (1944) содержится одно из немногих литературных описаний лечения гипнозом. В одном эпизоде Ларри излечивает мигрень у одного персонажа, быстро погрузив его в транс. Наверное, Моэм не знал этого механизма воздействия на кровообращение, поскольку мигрень сопровождается расширением кровеносных сосудов в голове. Ссылаясь на такое воздействие, можно также объяснить, каким образом нескольким женщинам удалось при помощи гипноза и визуализации увеличить объем груди в среднем на четыре сантиметра. Кстати, эти визуализации проводились примерно так: «Представьте, что солнце освещает ваши груди, и почувствуйте тепло, проходящее через них. Представьте, что ваши груди растут, как это было во время пубертата, и почувствуйте нежность и упругость покрывающей их кожи. Почувствуйте, как груди становятся теплее и чувствительнее, как они трепещут и пульсируют, и ощутите их рост».

Кто может сомневаться в эффективности гипнотерапии при лечении, например, угрей, когда существуют хорошо проверенные данные, что при помощи одного внушения или самовнушения можно провоцировать воспаление, волдыри и кровотечение? Гипнотизер X. Бурю (H. Bourru) в девятнадцатом веке во Франции начертал на руке пациента свое имя тупым карандашом и сказал ему, когда тот находился в глубоком трансе, что завтра утром его рука будет кровоточить вдоль прочерченной линии. Так это и произошло: утром по всей линии выступили красные капельки крови. Сообщалось и о многих других подобных случаях в девятнадцатом веке, пока наконец ученые не почувствовали необходимость дать этому явлению название, и назвали его довольно метко — «автография кожи». Произвольное создание пузырей на собственной коже было проверено в современных лабораториях; это общепризнанный феномен гипнотизма.

Одним из самых необыкновенных результатов взаимодействия духа и тела является феномен стигматов — кажущееся чудесным появление кровоточащих ран, соответствующих ранам распятого Христа. С тех пор как ученые научились вызывать у определенных индивидов спонтанное кровотечение, можно быть вполне уверенным, что это явление никакое не чудесное, но вполне объяснимое — в той мере, как вообще силовое воздействие ума на тело сейчас объяснимо. Однако это не новейшая теория; идею о психосоматическом происхождении стигматов первым высказал французский врач Альфред Мори (Alfred Maury) в 1855 году. Недавние исследования выявили также, что причиной стигматов часто является психическая травма; стигматики бывают истериками, мазохистами, страдают от нервного беспокойства, депрессии, фригидности, зависимости и других заболеваний. Добавьте к этому хорошую порцию религиозного рвения, и вы получите портрет стигматика, человека, который посредством самовнушения может получить некоторые или все отметины на своей коже. Но я должен тут же добавить, что не все стигматики подпадают под этот портрет: падре Пио (Pio, 1887–1968), чьи стигматы снискали ему всемирную славу и превратили его монастырь в Италии в место паломничества, похоже, был крепким и грубым малым, обожал пиво и вино.

Я искренне надеюсь, что этот параграф не оскорбит некоторых людей. В первую очередь, я надеюсь на их понимание, что с течением времени, по крайней мере некоторые из «чудес» (даже чудес Иисуса) могут стать объяснимыми; взывать же в таких случаях к объяснению в терминах божественного чуда было бы не религией, а суеверием, а с различением, которое делают некоторые авторы между истерическими и религиозными стигматами, очень трудно согласиться. Во-вторых, один из главных тезисов, которые я пытаюсь отстоять в этой книге, — это то, что как бы близко наука ни подходила к объяснению взаимодействия психического и соматического, некоторые из феноменов и способностей ума поистине необыкновенны. Это поразительно — быть может, даже чудесно, — насколько мы в действительности можем больше, чем обычно думаем. Если бы мы могли осознать и помнить это, то каждый из нас жил бы в более широком и многозначительном мире, а проповедовать сей факт и является целью религии. Как сказал Иисус: «Я пришел для того, чтобы они имели жизнь и имели с избытком» (Ин. 10:10). Наиболее известным стигматиком был св. Франциск Ассизский, который получил стигматы 14 сентября 1213 года и сохранял их до смерти в 1215 году. Он лишь первый, а вслед за ним было еще несколько сотен случаев, главным образом у женщин. В типичном примере массового внушения еще тридцать человек стали стигматиками в конце тринадцатого столетия. Другими знаменитыми стигматиками были Анна Катерине Эммерих (Anne Catherine Emmerich, 1774), Гемма Гальгани (Gemma Galgani, 1878–1903) и Мария-Юли Яхенни (Mary-July Jahenny) в конце девятнадцатого столетия. Но врачи и ученые имели возможность изучить главным образом двух: Луизу Лато (Louise Lateau) и Терезу Нейман (Therese Neumann). Луиза Лато была бельгийской крестьянкой, она родилась в 1850 году и получила за свою короткую жизнь (умерла в 1883) более 800 стигматов, которые начались, когда ей исполнилось восемнадцать. Она входила в транс после получения Святого причастия в церкви и начинала кровоточить, главным образом из ладоней, ступней и из-под левой груди (куда, как мы помним, ранил копьем распятого Христа римский солдат). Обычно появлению стигматов предшествовали головные боли; она страдала анорексией[63] и зачастую была прикована к постели. С Терезой Нейман — аналогичный случай: крестьянская девушка, исполненная религиозного рвения. Родившись в 1898 году, она страдала от истерического паралича, слепоты и ложного аппендицита, пока в 1926 году не начала показывать стигматы, которые очень обильно кровоточили. Она также входила в некий транс перед началом кровотечения. Стигматы продолжались вплоть до ее смерти в 1962 году.

Есть одна причина, почему я заканчиваю этот обзор влияния гипноза на кровообращение и так задержался на феномене стигматов. Распространено мнение, что гипноз — это лечение психики, которое может иметь только неврологические или психологические эффекты или по крайней мере иметь дело только с психически обусловленными болезнями. Но это общее мнение есть ложь! Замечательно, что гипноз и самовнушение могут иметь органический, физиологический эффект. Возьмите и спросите тех женщин, которые увеличили объем своей груда. Гипноз, конечно, не может лечить рак (хотя, как мы видели, он может помочь в некотором отношении), однако нельзя сказать, что он ограничивается психикой, но работает с телом посредством психики. Исследования последних сорока лет не оставили никаких сомнений, что психика способна производить органические изменения в теле. Я еще коснусь этого вопроса.

Последействия

Раз уж мы занялись темой гипнотерапии, то я должен отправить на заслуженный отдых идею, что гипноз имеет вредные последействия (или остаточные явления, как говорят врачи).

В 1897 году в штате Нью-Йорк умер семнадцатилетний мальчик по имени Спеджин Юнг. За шесть месяцев до смерти он практиковал гипнотическое ясновидение. Разбиравший это дело суд опросил видных медицинских экспертов, повлияли ли повторяющиеся гипнотические сеансы на его смерть, ибо в то время очень верили, что гипнотизм оказывает губительное воздействие на нервную систему. Эксперты заключили, что его «нервы» был «расшатаны» и, если бы он даже не умер, то остался бы по крайней мере сумасшедшим или дебилом.

Времена изменились. В наши дни любой согласится, что последействия гипноза минимальны и скорее могут классифицироваться как осложнения, а не как опасность. Сам по себе транс благотворен, и любые возникающие осложнения обусловлены либо процедурой введения, либо чем-то другим, но не самим трансом. И, разумеется, нет никаких данных в пользу того, что вас, например, будет невозможно пробудить от транса, или что вы начнете потом против воли впадать в транс, или что ваша воля будет ослаблена. Что касается пробуждения, то только у очень немногих индивидуумов возникают трудности с дегипнотизацией, но если оставить их одних, то либо они сами постепенно пробудятся, либо транс перейдет в сон.

Некоторые безответственные и бездумные комментаторы обвиняли гипноз при каждом удобном случае в таких серьезных расстройствах, как шизофрения, но это совершенный вздор; нет никаких свидетельств, что объект не страдал бы шизофренией и без того. Быть однажды загипнотизированным — это может стать у кого-нибудь значительным событием в жизни, и эта значительность может подвигнуть человека на раскрытие до сих пор спящего потенциала, однако двигает человека не сам гипноз. Другими словами, все опасности, которые здесь есть, — это случайные опасности.

Осложнения более вероятно могут возникнуть от сценического гипноза, нежели от гипнотерапии, и в основном потому, что актеры менее ответственны, чем врачи. Представьте себе, что гипнотизер внушает объекту, будто он ходит по канату, не убедившись, боится он высоты или нет. Такого рода вещи действительно случались. В сентябре 1993 года двадцатичетырехлетняя женщина, Шарон Табарн, умерла через несколько часов после шоу в Ланкашир-клубе. Гипнотизер завершил свое выступление внушением, что публика почувствует электрический удар в десять тысяч вольт от своих кресел и это, мол, их пробудит от транса. Шарон почувствовала головокружение, дошла до дома, во сне ее стошнило и она захлебнулась насмерть. Позже было обнаружено, что она испытывала страх перед электричеством. В Израиле в 1970-х годах один чересчур остроумный гипнотизер регрессировал пожилую даму в ее детство — назад, в те времена, когда она с сестрой скрывалась в одном доме в Париже от нацистских оккупантов, и запустил тем самым психоз, который длился много лет, пока была наконец раскрыта его причина. Случай с Табарн привлек большое внимание общественности, и для расследования ее смерти Британское правительство создало государственную комиссию, и она пришла к заключению, что гипнотизер не виноват.

Такие происшествия очень редки. Громадное количество народа, приходящего на гипнотические зрелища, не испытывает ничего, кроме удовольствия. Сейчас в Великобритании ни один человек моложе шестнадцати лет не допускается на сцену во время гипнотического шоу, а также запрещены некоторые номера, такие как поедание лимона вместо яблока или нюхание нашатырного спирта, как если бы это были сладкие духи. Однако дело в том, что, не зная человека, сценический гипнотизер может не располагать ни временем, ни желанием составить психологический портрет объекта, как это безусловно сделал бы любой уважающий себя гипнотерапевт. А поскольку все они тотчас собирают свои чемоданы и покидают город, спеша на следующее свое выступление, то с ними невозможно проконсультироваться потом в случае необходимости. Из всего этого следует, что сценическим гипнотизерам свойственно ошибаться в экстремальных ситуациях. Благоразумная Федерация этических сценических гипнотизеров (Federation of Ethical Stage Hypnotists) была основана в начале 1980-х, но она так и не увидела, чтобы выработанный ею кодекс попал в свод законов. Среди ее решений находится следующее: сценическим гипнотизерам не позволяется вводить в каталепсию или вызывать онемелость у объектов, нельзя также применять к ним возрастную регрессию и внушать, будто они съели или выпили что-то неприятное; все постгипнотические внушения должны быть удалены, и не только у людей, которые были вызваны на сцену, но также и у публики. Сценический гипноз сейчас запрещен в некоторых штатах США, в некоторых частях Австралии и Канады, а также в Норвегии, Швеции и Израиле. Во многих других странах, в том числе и в Великобритании, актеры должны получать лицензию от местных властей до начала выступления. Было бы позором, если из-за безответственности некоторых сценических гипнотизеров другие лишились бы хорошего заработка, а публика — массы удовольствия.

Гипнотические представления очень трудно подчинить правилам. Гипнотизер может проводить погружение мисс Смит только для того, чтобы увидеть, что другой невинный представитель публики, мистер Джонс, уже под гипнозом вместе или вместо мисс Смит. В 1946 году «Би-Би-Си» запретила любые показы с массовым гипнозом по телевидению, так как отдельные эксперименты в их студиях показали, что это может воздействовать на зрителя. Хотя это не совсем то же самое, что запрещать показ публичных выступлений гипнотизеров, однако показ по телевизору гипнотического погружения в транс до сих пор запрещен на случай, если какие-то безответственные личности вздумают загипнотизировать британское население. Сам я сомневаюсь, что есть такая опасность, ибо телевизор — это все-таки прибор дистанционный, а иначе бы мы боялись смотреть программы типа «Дикой природы» со свирепыми львами.

Единственно возможное серьезное последствие гипнотерапии — подмена симптома. Возникает это, когда текущее лечение имеет дело лишь с симптомом лежащего в его основе заболевания, которое впоследствии дает себя знать иным образом. Например, человек приходит лечиться от алкоголизма. После курса лечения он больше не пьет, — однако то, что в первую очередь заставляло его пить, не было вылечено и теперь проявляет себя в другом пристрастии или другим способом. Я знаю это по своему собственному опыту: много лет назад я пытался бросить курить путем самогипноза. Это подействовало, и девять месяцев я не курил. Однако мучался от повторяющихся и все усиливающихся приступов гриппа все девять месяцев, и они сразу прошли, как только я снова начал курить. Только через много лет мне удалось бросить курить, не испытывая при этом никаких побочных эффектов. Бывает, что смещение симптома имеет куда более драматические последствия. Врач Бернард Рагинский (Bernard Raginsky) рассказывает душераздирающую историю о человеке из психиатрической палаты, который страдал от истерического паралича руки. Доктор загипнотизировал его и без труда освободил руку, доставив великое развлечение другим пациентам палаты, — но этой ночью пациент покончил с собой, предположительно потому, что «у него отняли метод защиты против некоторого внутреннего конфликта и он остался беззащитным и открытым для насмешек других пациентов».

Очень немногие люди жалуются на головные боли после гипноза, однако происходит это, скорее всего, от необходимых усилий по концентрации, а не от чего-то, свойственного гипнозу. Бывают жалобы на ломоту в плечах, но и это также почти наверняка от сидения долгое время в одной и той же позиции, а не от самого гипноза. Бессонница, чувство «прострации» и другие подобные эффекты также очень быстро проходят. Поскольку студенты колледжей являются наиболее частыми подопытными в гипнотических экспериментах, кому-то однажды пришла в голову блестящая идея сравнить последствия от гипноза с последствиями от жизни в колледже вообще. Гипноз оказался куда более щадящим.

Фактически главной опасности подвергается скорее гипнотизер, а не объект, поскольку всегда есть возможность его обвинить во всякого рода вещах, случившихся после сеанса Именно поэтому в наши дни все ответственные сценические гипнотизеры записывают свои выступления на видео и рассказывают своим объектам о том, что с ними проделывали. В противном случае пациент мог бы, страдая от частичной амнезии, обвинить гипнолога в нанесенном оскорблении, которое якобы имело место во время периода амнезии. Несколько лет назад самый знаменитый сценический гипнотизер мира Пол Мак-Кенна судился с человеком, который обвинил его в том, что тот, загипнотизировав, вызвал у него шизофрению. Мак-Кенна выиграл дело, однако то была Пиррова победа, потому что, по слухам, ему пришлось уплатить миллион фунтов судебных издержек.

Исследование показало, что неблагоприятные эффекты гипноза в клиниках происходят только в результате неадекватной дегипнотизации, прерывания или отсутствия контроля за гипнологом, и все это становится проблемой главным образом тогда, когда гипнолог отклоняется от области своей обычной компетенции. Так, например, гипнолог в стоматологии, который затем соглашается помочь пациенту с пристрастием к никотину, вероятно, скорее столкнется с негативными последействиями, чем если бы он занимался только зубной анальгезией. Он может обнаружить у пациента неожиданную амнезию и не знать, как с ней справиться. Он может увидеть, что у пациента присутствует привязанность или враждебность по отношению к нему или он принадлежит к зависимому типу и у него развивается сверхзависимость от гипноза. Если гипнолог адекватно подготовил испытуемого, заверил его, что он полностью вышел из транса, и на протяжении всей процедуры уважительно обращался с целостностью личности, то нет нужды беспокоиться о гипнотерапии больше, нежели о любой другой психотерапевтической процедуре.

Короче, преимущества гипнотерапии во много раз перевешивают ее недостатки. Говоря от себя, я бы с большим удовольствием столкнулся бы со всеми недостатками гипнотерапии, чем с неприятными побочными эффектами большинства лекарств. При наличии улучшенной и широкой программы исследований, соответственного образования, более четких стандартов по клиническому применению гипноза и юридических санкций против шарлатанов, эта опасность может быть снижена.

Психика и тело

Очевидно, что, размышляя о том, как работает гипнотерапия, нам необходимо лучше разобраться в соотношении между психикой и телом.

Роль генетических, средовых, социальных и других факторов в истории болезни общепризнанна. Поэтому больше неприемлемо приписывать болезни единственную причину, а термин «психосоматический», предназначенный «замазать трещину» между психическим и соматическим в системе картезианского дуализма, теперь кажется почти унизительным, когда употребляется к каузальном смысле — «все это представлено в вашей психике». То, что приемлемо для гипнотерапевта, — это психосоматический подход, то есть допущение, что в числе многих факторов, влияющих на эффективность реакции человека на ситуацию, в которой он находится, находится и уровень фиксации его мыслей на этой ситуации, и его предположения о самом себе. Данные предположения включают в себя уровень самооценки, степень веры в свои сознательные и бессознательные механизмы, которые проведут его через ситуацию к ощутимому оптимистическому исходу. Модификация всех этих реакций входит в сферу гипноза.

Чтобы увидеть, как нечто нематериальное типа вашей самооценки может возыметь физическое действие, мы должны сначала взглянуть на различные нервные системы тела. Наиболее важная — это центральная нервная система (ЦНС), сосредоточенная в основном в головном и спинном мозге. Каждая часть тела связана прямо или косвенно с ЦНС, а психологические аспекты ЦНС — это индивидуальность личности, жизнь эмоций и так далее. Легко видеть, что эмоции воздействуют на функции тела: я плачу от радости или горя, смеюсь от удовольствия, краснею от гордости или смущения, вижу, как частота ударов моего сердца или частота дыхания изменяются в гневе. У многих из нас эти эмоции и их физические изменения приходят и уходят. Но как обстоит дело с нервными пациентами, вся жизнь которых отдана во власть эмоций? Было установлено, что они развивают хронические физические реакции — скажем, паралич руки. Идея, будто все болезни имеют органическую причину, постепенно уходит, а понятие «функционального» расстройства, в которое одинаково вовлекаются тело и ум, начинает проникать в медицину. Легко также видеть, что функциональное расстройство может привести к органическому нарушению. Вот простой пример. Предположим, кто-нибудь страдает от невротического паралича руки. Это функциональное расстройство, однако скоро оно создаст органическую проблему, поскольку мышцы и суставы руки начнут дегенерировать. Однако допустить, что есть такие вещи, как психосоматические болезни, — это одно, а понять, как они происходят, — другое. Картина еще далека от своего завершения, но ученые уже понимают, что ЦНС (в особенности лимбо-гипоталамическая структура мозга) воздействует не только на нервные импульсы, но и на железы внутренней секреции (которые управляют здоровьем, регулируя перенос химических веществ по всему телу кровью), и на иммунную систему (которая управляет нашей восприимчивостью к болезням и скоростью выздоровления).

Эти два царства (мозг и иммунная система) когда-то считались достаточно хорошо отделенными друг от друга — ваша иммунная система убивает бактерии, производит антитела, охотится на опухоли; мозг же думает о поэзии, изобретает колесо, наслаждается у телевизора. Теперь эта догма о сепарации иммунной и нервной систем валяется на обочине дороги. Нервные пути из вегетативной нервной системы идут в ткани, где образуются и накапливаются клетки иммунной системы, которые в свою очередь разносятся по всему телу с кровью. Далее. Клетки иммунной системы специфически чувствительны (имеют для этого рецепторы) к гормонам, выделяемым гипофизом и контролируемым мозгом. В результате у мозга есть все возможности совать свой нос в бизнес иммунной системы.

Дисциплина, которая изучает взаимодействие психики, эндокринной и иммунной систем, называется психонейроиммунология. Пусть это сложная наука, как и ее название, но сейчас уже совершенно ясно, что стресс подавляет иммунную систему, сдерживая производство антител, делая нас более подверженными вирусным инфекциям и замедляя наше выздоровление; что спокойное, безоблачное детство повышает наш иммунитет; и что тяжелая утрата и, прежде всего, чувство беспомощности перед лицом трудностей современной жизни снижают сопротивляемость болезням. До тех пор пока вы владеете собой или думаете, что владеете, у вас мало шансов получить стресс. Если вы смотрите на жизнь как на вызов и полагаетесь на свое собственное здоровье, то это тоже важный фактор. Если же это не так, то прочтите автобиографический раздел книги Виктора Франкла (Victor Frankl) «Человек в поисках смысла», где он освещает те факторы, которые позволили ему и другим пережить весь ужас и разрушительность нацистских лагерей смерти. Прожить жизнь исполненную смысла — как если бы у вас была вера — также здорово. Когда вы подумаете, что даже некоторые формы рака вызываются вирусами, то начнете постепенно видеть потенциальную важность данных открытий. Смех — наилучшее лекарство, как установил Шекспир еще задолго до нас:

Актеры Вашей светлости, узнав,

Что вам полегче, разыграть готовы

Веселую комедию пред вами.

По мнению врачей, полезно это,

Печаль вам чересчур сгустила кровь,

А меланхолия родит безумье.

Вам представленье нужно посмотреть,

Настроившись на радость и веселье;

Они ведь изгоняют тьму недугов

И помогают людям жизнь продлить.[64]

Конечно, смех надо принимать только в сочетании с надлежащими предписаниями вашего врача — однако даже позиция врача может повлиять на то, одолеет вас болезнь или нет. Быть может, ум способен двигать горы, а быть может, и нет, но молекулы двигать он точно способен.

Особенно прояснило, что ум и тело тесно взаимосвязаны между собой, технология биологически обратной связи. Допустим, вы стреляете из ружья по мишени. Вы видите, что ваше первое попадание пришлось левее от центра, и тогда вы приспосабливаете прицел. Это видение и приспосабливание называется обратной связью. Биологически обратная связь (БОС) — это просто обратная связь, относящаяся к телу. Подключившись к сложному оборудованию, которое показывает человеку, что происходит внутри его тела, он может затем удивительно легко и быстро натренироваться изменять положение вещей даже в тех частях тела, которые, как до сих пор считалось, находятся за границами сознательного контроля. Краснеющие могут научиться не краснеть, имеющие бородавки — их выводить, страдающие мигренью — научиться избавляться от нее и так далее. Эти инструменты учат людей видеть, что происходит в их теле, а затем производить соответствующую коррекцию.

Психика взаимодействует с телом трояким образом. Она может воздействовать на наше произвольное поведение: мы предвкушаем встречу на вечеринке с привлекательной особой противоположного пола и соответствующим образом одеваемся. Она может воздействовать на наши «экспрессивные проявления»: покраснение, плач, смех и тому подобное. Однако психика может воздействовать также на нашу вегетативную реакцию, на работу внутренних органов. Возьмем один пример: есть сообщения, что некоторые мастера йоги могут увеличивать частоту сердцебиения с восьмидесяти до трехсот ударов в минуту. Такого рода способности — конечно, у многих из нас не так ярко выраженные — вызывают удивление, так как эти функции считались непроизвольными. Это лишь пример того (чрезвычайно упрощенный), как это происходит.

Нервная система в целом имеет задачу поддерживать тело в состоянии, когда содержание кислорода в крови, температура тела и прочие показатели находятся на оптимальном уровне. Это состояние называется «гомеостазом», хотя врачи также говорят и об «аллостазе», когда при разных условиях оптимальный уровень параметров может варьироваться. Нервная система постоянно старается восстановить равновесие, в то время как нечто, попадающее в наше тело или наш ум, нарушает его. Эти нападающее и нарушающее гомеостаз нечто называется «стрессором», а «стрессовая реакция» это попытка тела восстановить равновесие.

Нервная система справляется с этой задачей таким образом, что дает разным своим частям разную, специфичную для них работу. ЦНС регулирует отношения с внешним миром, тогда как вегетативная нервная система (ВНС) наблюдает за внутренними вегетативными процессами. ВНС состоит, в свою очередь, из двух частей. Парасимпатическая часть занимается сохранением гомеостатических параметров тела: она осуществляет действия типа стимулирования пищеварения — мы можем поглощать пищу и выделять отработанные субстанции — или типа отслеживания уровня сахара в крови. Симпатическая часть ВНС ответственна за функционирование внутренних органов в ситуациях опасности; она, например, выключает пищеварительную систему (которая не является необходимой в данных обстоятельствах и обслуживается парасимпатической системой) и сосредотачивается только на рефлексах борьбы или бегства. Можно сказать, что парасимпатическая нервная система замедляет функционирование процессов тела, тогда как симпатическая ускоряет их.

Знать действия парасимпатической и симпатической части ВНС важно для понимания того, как протекают психосоматические болезни. Подобно тому как те или иные патологические микроорганизмы поражают определенные органы, так определенные органы подвержены тем или иным воздействиям в результате эмоциональных конфликтов. Гнев — это эмоциональная реакция на ситуацию опасности, так сказать, воспринятая угроза; он воздействует на внутренние органы таким образом, чтобы подготовить тело к сражению. Теперь, предположим, мы подавили гнев, как мы обычно и делаем в цивилизованном обществе: то есть тело подготовилось к сражению, но никакого сражения не последовало. Прекрасно! Однако прекрасно — только для большинства из нас, поскольку мы не так много времени проводим в состоянии гнева. А как дело обстоит с теми, которые хронически страдают от подавленного гнева? С течением времени, как мы это видели на примере парализованной руки, воздействие более или менее постоянного гнева на внутренние органы вполне может привести к органическим нарушениям. Это воздействие, заметим, не обязательно создает органическое нарушение, ибо ничто в этой новой медицине не совершается откровенно механически; другие факторы, такие как диета, хобби, поддержка семьи, могут снизить риск.

Теперь доктора обычно обращают внимание на тип личности, образ жизни и то, каким образом пациент мог бы измениться, чтобы способствовать лечению. Древняя ведическая медицина в Индии давно это знала, однако теперь даже сверхрационалисты среди западной медицинской общественности стали в какой-то мере использовать так называемый «целостный подход». Также и культурные факторы играют роль при некоторых расстройствах: нервная анорексия главным образом встречается у несовершеннолетних девочек среднего класса; евреи из Восточной Европы больше других страдают от нервных расстройств. Как правило, человек, испытывающий воздействия на свою нейроэндокринную систему со стороны симпатической нервной системы, будет страдать от мигрени, гипертензии, гипертиреоза (повышенная активность щитовидной железы), кардиального невроза и артрита, тогда как человек, который испытывает воздействия со стороны парасимпатической системы, может страдать язвой желудка, запором или поносом, усталостью и астмой. Никто не утверждает, что все болезни и расстройства имеют «психогенную» природу, но некоторое количество — да, и определенный тип личности более подвержен определенным заболеваниям, чем другой. Вообще, это спорная область; некоторые доктора считают, что существуют, например, склонные к раку личности или личности, склонные к артриту; другие более осторожны и говорят, главным образом, об одном типе личности, который подвержен всем видам стрессов и соответствующим неблагоприятным воздействиям на иммунную систему, и другом типе, который сопротивляется стрессам.

Конечно, многие заболевания вызываются особыми микроорганизмами, и существуют сильные препараты, которые могут эти микроорганизмы разрушать. Однако психогенное происхождение некоторых человеческих болезней уже давно известно, и, таким образом, психологически выгодно иметь установки на здоровый образ жизни. В средние века воображению можно было приписать как болезнь, так и выздоровление, а замечательные исцеления, достигнутые гипнологами в девятнадцатом и двадцатом столетиях, расставили точки над «i». Мы давно уже знали, что переезды, женитьба (или развод) и прочее полны стрессов и с большей долей вероятности могут вызвать болезнь; мы давно говорим об эмоциях в физических терминах — например, «по коже пробежал мороз», «сгореть от стыда» — и знаем, что человек может умереть от разрыва сердца. Все мы слышали о «фантомных болях» — когда человек с ампутированной ногой все еще может чувствовать боль в отсутствующей конечности.

Но понимание того, как это происходит, началось только в 1930-х годах и ускорилось исследованиями 1960-х. До недавнего времени, как предполагает уже сам термин, ВНС была за пределами понимания. Льебо и Бернгейм, а вслед за ними и многие другие, намекали, что ВНС может оказаться не такой автономной, как кажется на первый взгляд; однако они жили за несколько десятилетий до того времени, когда эта идея могла быть подтверждена. То же самое утверждал и почетный английский врач Гек Тьюк (Hack Tuke), который в 1872 году опубликовал свои «Иллюстрации влияния психики на тело в здоровом и больном состояниях». Однако теперь психосоматическая медицина — это быстро развивающаяся область исследований. В семнадцатом веке французский философ Рене Декарт попытался отделить ум от тела, но теперь это больше невозможно. Каждый из нас представляет единство психического и соматического, и изменения в одной системе производят изменения в другой. От психонейроиммунологов можно услышать такие выражения, как «биология надежды» или «биология веры». Сканеры ПЭТ показали, что воспоминание об увиденном событии активирует те же области мозга, что и первоначальное видение; иными словами, считавшаяся «сугубо ментальной» деятельность производит тот же самый физиологический эффект, как и считавшаяся «чисто физической» деятельность внешних чувств.

По большей части все мы об этом, так или иначе, знали, но прекрасно, когда то же самое говорят теперь люди в белых халатах. Главный же вопрос заключается в следующем: если психика может влиять на причины болезней, то не может ли она также содействовать их лечению? Это то, к чему пришла гипнотерапия. Очевидно, она может помочь в лечении психосоматических болезней, а также может помочь, психосоматически, при лечении даже тех болезней, происхождение которых не является психогенным. Но как она это делает? Проблема здесь, в некотором смысле, состоит в языке общения. Если я знаю только английский, а вы говорите только на китайском, то, чтобы общаться, нам нужен переводчик. Подобным же образом тело говорит на своем языке, а психика — на своем. И все-таки ясно, что они общаются между собой. Открыть биологию того, как они это делают, является задачей психонейроиммунологии, однако гипнотические исследования, и в особенности исследования Эрнста Росси (сотрудника Милтона Эриксона), тоже достигли некоторых интересных результатов, позволяющих предположить, каким образом гипноз воздействует на мозговые структуры и биохимию, осуществляя этот коммуникационный процесс и лечение. Короче говоря, Росси верит, что гипноз действует на лимбо-гипоталамические структуры мозга, которые координируют и могут видоизменять умственно-телесное взаимодействие. И координация, и видоизменения достигаются посредством нормализации природных ритмов тела (биоритмов), нарушение которых есть главная причина стрессовых заболеваний. Наше тело подвержено ритму с циклом продолжительностью девяносто — сто пятьдесят минут от пика максимальной энергии до самого глубокого спада и обратно. Если мы действуем в соответствии с этим циклом (например, отдыхая от ментальной и физической активности, когда мы на спаде), то мы избегаем стрессов. Гипноз, согласно Росси, возвращает нас обратно в созвучие с нашими природными ритмами.

Психосоматические исследования достаточно новы. До сих пор остается много недоразумений, и не только среди непрофессионалов, но и в кругах медицинской общественности:

У некоторых людей еще сохранилась тенденция страдать то от одной болезни, то от другой. Рак — это, вообще говоря, физическое заболевание, требующее медицинского вмешательства. Беспокойство — психическая проблема, по поводу которой можно проконсультироваться с психологом или психиатром. Сомнение в милости Божьей обычно относится к духовным проблемам и требует пастырской опеки. Как удобно! Как просто! Как обманчиво!

Если говорить об основной массе народа, то, как я подозреваю, предположение, что их заболевание имеет психосоматическое происхождение, может показаться оскорбительным. Многие воспринимают это так, как если бы они причинили себе заболевание сами, словно захотели привлечь к нему свое внимание или что-то в этом роде. В этом есть доля истины, но вместо того, чтобы обижаться, читатель сможет, как я очень надеюсь, увидеть в этом захватывающее воображение доказательство величия и значительности психического. Как показали исследования, люди предрасположены к заболеваниям скорее после, а не до значительных событий; во время главных религиозных праздников снижается даже смертность. Другими словами, говоря, что болезнь имеет психосоматическую природу и берется из нашего бессознательного, мы в действительности признаем некий факт. А именно, считая что-то бессознательным, мы, тем не менее, не можем утверждать, что не несем за это ответственности. Раз вы ответственны, или должны быть таковым, за каждое порождение вашего ума, то эта ответственность расширяется даже на психосоматические заболевания, ибо — повторяю это снова — ваш ум гораздо больше, чем вы обычно себе представляете.

В этом разделе я сконцентрировал внимание на том, как психика влияет на тело, потому что это больше всего соответствует книге о гипнозе. Однако телесное и психическое представляют единство, а взаимовлияние может осуществляться и другим способом. Так, по мнению некоторых психологов, сказать, что стимул вызывает эмоцию (к примеру, огорчение), которая в свою очередь вызывает физическую реакцию (слезы), не представляет собой ничего особенного. Другое дело сказать: стимул вызывает слезы, которые затем вызывают эмоцию. У меня есть друг, который умеет развеселить человека безотказным способом. «Робин, — говорит он, — подними один уголок рта… Теперь подними второй». И вы уже улыбаетесь, и вы чувствуете себя лучше. Но как бы то ни было, главный итог этого раздела следующий: психика и тело представляют собой единство, в котором одно может воздействовать на другое. Нет больше ограниченного набора болезней, которые можно назвать «психосоматическими»: каждая болезнь — психосоматическая, потому что в каждой болезни задействовано единство тела и ума. Тело — это не механический автомат, так же как и психика — не бесплотный «бог из машины».

Плацебо и гипноз

Психосоматическая медицина довольно-таки унылое занятие: психосоциальные факторы вызывают стресс, а стресс вызывает болезнь. Давайте взглянем на вещи по-другому и рассмотрим, каким образом мозг может воздействовать на тело для выздоровления. И наилучшим примером, на котором можно отчетливо рассмотреть, как психика благотворно влияет на тело, будет пример использования плацебо.

В 1625 году принц Оранский был осажден в городе Бреда испанским генералом Амброджио Спинолой. Осада длилась несколько месяцев, и условия в городе становились отчаянными.

Как будто у принца было мало проблем, — голландских солдат охватила цинга, а в городе почти не было свежих овощей и фруктов, чтобы дать им необходимый витамин «С». Не было также никаких медикаментов. Принц разработал хитрый план. Договорившись с городскими лекарями он приготовил несколько пузырьков с настоем ромашки, полыни и камфары. Это «лекарство» не применял никто никогда на земле, но принц облек все в таинственную историю о том, как, невзирая на великие трудности и опасности, он раздобыл это средство на далеком Востоке, которое настолько сильно, что две-три капли его, разведенные на ведро воды, начисто истребляют болезнь. Так это и случилось.

Эффект плацебо был хорошо известен со времен Средневековья и ренессанса до Декарта; ученые мужи прибегали к нему, объясняя эффективность заговоров и талисманов. В девятнадцатом веке Джон Эллиотсон, герой одной из предыдущих глав, которого как материалиста обвиняли в пренебрежении силой внушения, при случае выписывал своим пациентам пилюли, приготовленные из хлеба, говоря им, что это опиум или каломель. Я припоминаю, как в Великобритании какое-то время — быть может, в 1970-х — выпускалось болеутоляющее средство анадин с рекламным девизом на упаковке: «Ничто не действует быстрее, чем анадин». Прошло не так много времени, как посыпались остроумные отклики: «Ничто действует быстрее».

Эта безобидная шутка имеет под собой серьезную основу. Однако чтобы ее разглядеть, нам нужно кое-что знать о плацебо. В переводе с латыни плацебо буквально значит: «приношу удовлетворение». То есть оно скорее ублажает пациента, нежели дает ему что-либо эффективное. Плацебо — это любое медицинское средство, которое не предназначено для лечения данной болезни; это может быть любое абсолютно инертное вещество, а может быть также нечто специфическое, но только не для того заболевания, которое лечат. Как я сказал, этот эффект был известен на протяжении всей человеческой истории, но серьезные исследования его начались только в последнем столетии. К великому изумлению исследователей, они обнаружили, что это глупое средство не только лечит и облегчает состояние при широком круге заболеваний, но даже производит побочные токсические эффекты и соответствующие изменения в настроении и поведении. Лекарство, вызывающее тошноту, лечило расстроенный желудок, когда пациентам говорили, что оно поможет. К великому замешательству традиционной медицины, появляются данные, что даже некоторые формы плацебо-хирургии могли бы быть эффективными.

Из этого напрашивается вывод, что все мы обладаем громадными способностями самолечения. Если бы мы только могли найти какой-нибудь способ раскрытия этого потенциала! По сути дела, если вы верите в миф о научно-техническом прогрессе и в то, что фактически все лекарства, применявшиеся до 1900 года, были неэффективны, то выходит, что выздоровление, которое могли производить старые лекарства, строилось на эффекте плацебо. Пациентам делалось лучше не благодаря, а вопреки тем лекарствам, которые они получали. Было сказано:

Великий урок истории медицины состоит в том, что плацебо всегда было нормой медицинской практики, и только в виде исключений, с большими интервалами иногда вводилось в медицинскую практику действительно что-нибудь полезное, вроде лечения цинги свежими фруктами… <Искусство докторов прошлого состояло в умении обращаться с эмоциями людей. Они сами являлись терапевтическими агентами, которые делали лечение эффективным.

В истории медицины отмечается своеобразный феномен: какое-нибудь лекарство входит в моду, какое-то время работает, но потом перестает быть эффективным. На его место приходит другое лекарство, etc. Не далее как в 1833 году французский врач Арман Труссо подгонял своих коллег, чтобы они торопились использовать новые лекарства, пока те работают. Также наше внимание занимает то, что психологические факторы, такие как вера в силу лекарств, столь же важны при лечении болезней, как и фармацевтические. И, следовательно, всякое лечение имеет элемент плацебо-эффекта.

Для того чтобы плацебо работало, пациент, понятно, не должен знать об обмане[65]. Однако на помощь приходят более изощренные выдумки. Так, например, цветное лекарство действует лучше, чем бесцветное, а с привкусом (особенно горьким) — лучше, чем без привкуса. Похоже, данные мероприятия просто удовлетворяют ожидания пациента в том, каким должно быть лекарство. Также и инъекции действуют лучше, чем прием лекарства через рот (быть может, из-за присутствия доктора или медсестры), а капсулы работают лучше, чем таблетки. Различно окрашенные капсулы или таблетки предположительно имеют различные свойства: лиловый — для галлюциногенов, оранжевый и желтый — для модификаторов настроения, белый — для обезболивающих, серый или темно-красный — для слабительных. Также очень помогает, если выписывающий «лекарство» врач — женщина, предположительно потому, что женщина более симпатична. Чем больше группа людей, принимающих лекарство (настоящее или поддельное), тем больше шансов на успех вследствие силы внушения: «Если это помогает им, то поможет и мне». Если сам врач не знает, что «лекарство» — плацебо, то эффективность «лекарства» от этого только возрастает: ибо мы тонко улавливаем его доверие или отсутствие оного. Если авторитетная персона скажет нам что-нибудь типа: «Наши лабораторные опыты показали, что это будет хорошо для вас», эффективность плацебо еще больше возрастает. Пусть все это и попахивает обманом и шарлатанством, но обратная сторона медали состоит в том, что плацебо хорошо зарекомендовало себя при лечении таких физиологических заболеваний, как ангина, артрит, астма, гипертония, головные боли, мигрень, потливость, импотенция, сенная лихорадка, холодные язвы и бородавки, а также при лечении психологических и поведенческих расстройств, таких как беспокойство, депрессия, бессонница и ожирение. Пускай плацебо-средства и являются лживыми, но излечивающими, а вы могли бы допустить как из финансовых соображений, так и из прочих, что докторам скорее следовало бы выписывать своим пациентам именно плацебо, а не активные лекарства. По крайней мере они должны были бы так делать, убедившись, что их пациент реагирует на плацебо. Хоть это еще больше запутывает объяснение, но, оказывается, не каждый верит в это. Оценки расходятся, а экспериментальные данные противоречивы, но, возможно, около половины всего населения (независимо от образования, пола, возраста, расы, социальной, этнической и религиозной принадлежности) не реагируют. В терминах функционирования мозга это выглядит так, как если бы реагирующие на плацебо оперировали больше правой половиной мозга, а не логической левой. Если попытаться составить портрет реагирующего, то можно было бы сказать, что он склонен к уступчивости и перед началом лечения обеспокоен своей болезнью. Можно сказать, реагирующие легковерны, но можно сказать, имеют веру, тогда как остальные — скептики. Итак, мы снова вернулись к вопросу о лечении верой, уже обсуждавшемуся в третьей и пятой главах. Мне кажется, что при некоторых обстоятельствах мы все могли бы реагировать на плацебо, а неспособность быть таковым — не то качество, которое сохраняется на протяжении всей жизни. Раз публика принимает гипноз за магическую терапию, то не может ли и он оказаться своего рода плацебо? Некоторые люди в самом деле думают, что гипноз — это его разновидность. Это те самые люди, чьи взгляды я разобрал в предыдущей главе, — скептики, неверующие, сторонники теории отсутствия состояния гипноза. Ибо в случае правильности их воззрений все исцеления, приписываемые гипнозу, должны были бы объясняться какими-то другими факторами, например, простой релаксацией. Их, стало быть, беспокоит, что гипноз кажется беспричинно эффективным при лечении ряда хронических болей, бородавок и астмы. Поэтому они полагают, «что когда гипнотическое погружение словно что-то добавляет к терапии, то это не что иное, как плацебо-эффект, по сути ритуал, который максимально усиливает веру больного в эффективность лечения». Однако эксперименты показывают другое. На слабогипнабельных гипноз действует примерно как плацебо. Для высокогипнабельных его эффект по снижению боли намного выше, чем можно было бы ожидать от плацебо. Одной и той же группе испытуемых в эксперименте давали плацебо в качестве болеутоляющего лекарства, а также гипнотизировали; они достигли большего облегчения боли при гипнозе, а не от плацебо. Группа же плохо гипнотизируемых объектов достигала приблизительно того же облегчения, как от плацебо, так и от гипнотического внушения. Было бы поспешным строить обобщающие предположения и того и другого рода: гипноз — это не то же самое, что и плацебо, но он также не вполне изолирован от плацебо-эффекта. Каждое успешное выздоровление включает компоненту действия плацебо — это один из самых главных уроков, который мы усвоили. Таким образом, эффективность гипноза имеет составляющую плацебо-эффекта, но это не плацебо. Итак, мы возвращаемся к главному положению этой главы — гипноз работает.

Меня часто спрашивают: «Можно ли гипноз применять при «таком-то» заболевании? Мой ответ основывается на убеждении в том, что гипноз можно применять как инструмент при лечении любого заболевания, при котором одной из причин возникновения являются установки пациента. И везде, где наблюдается включенность человеческой психики в конкретную проблему — а насколько я могу судить, в какой-то степени так происходит во всем, — там всегда есть потенциальная возможность эффективно использовать методы гипнотического воздействия.

КОНТРОЛИРОВАНИЕ УМОВ

В песне 1967 года «Красный телефон» из альбома «Вечные перемены» психоделической группы «Лав» автор песни Артур Ли использует понятие гипноза в качестве социальной метафоры. Гипнотизм, который обезоруживает и обезличивает нас, в песне понимается как продукт общества в целом. У общества много способов усыпить нас, ввести в транс, закрыть наши глаза на вещи, которые оно не хочет, чтобы мы видели. В крайней форме это превращается в параноидальный взгляд, согласно которому телевидение — это орудие бюрократии в ее зловредной цели контролировать наши умы.

Достаточно странно, но расхожее мнение по этому вопросу совпадает с наиболее продвинутыми исследованиями ученых. Приверженцы теории отсутствия гипнотического состояния, чьи идеи мы видели в десятой главе, дали свое добро на расширение использования термина «гипнотизм». Отрицая, что таковой вообще существует, и настаивая на необходимости заключения этого слова в кавычки, они опустились до утверждения, согласно которому мы всегда, так или иначе, пребываем в некоем трансе. Когда наше сенсорное восприятие ограничено и приковано к телевизору, мы находимся в телевизионном трансе; когда мы в помещении, где много народу, прислушиваемся к речи одного человека, мы находимся в партийном трансе, который еще больше усугубляется двумя-тремя стаканами вина; когда мы играем на компьютере, мы — в компьютерном трансе, и так далее. Сторонники существования гипнотического состояния, напротив, ограничивают применение термина конкретным психическим статусом, и только им. Они признают, что все трансовые состояния имеют некоторые общие черты, но они также указывают на различия.

На этой стадии книги моя позиция ясна, поскольку я отнес себя в десятой главе к лагерю сторонников состояния и уже пару раз назвал «гипнотическими империалистами» тех людей, которые необдуманно применяют термин «гипнотизм» к любому трансу вообще. Конечно, селективность внимания не прекращается никогда — ведь наш сенсорный аппарат создан для того, чтобы фильтровать информацию, а не воспринимать все подряд, — но это вовсе не значит, что мы загипнотизированы. Тем не менее в этой главе я намерен рассмотреть ряд вопросов, которые более или менее близко примыкают к гипнозу и сконцентрированы на следующем: можем ли мы позволить убедить себя против своей воли и может ли кто-нибудь при помощи гипноза сделать это? Некоторые американские службы в 1950-х и 1960-х годах, по всей видимости, считали, что может; и они вкачивали огромные деньги в нелепые исследования по созданию супершпиона. Но прежде чем обратиться к этому щекотливому эпизоду американской истории, рассмотрим сначала менее экстраординарные случаи попыток контролирования умов.

Всеобщий транс и реклама

В своей книге «Пробуждение: преодоление препятствий на пути к человеческому потенциалу» (1986) Чарлз Тарт выделил фразу «всеобщий транс». Он утверждает, что этот транс есть наше нормальное состояние сознания, поскольку все мы загипнотизированы нашей культурой. Данная книга — это удавшаяся попытка актуализировать идеи влиятельного русского мистика Георгия Ивановича Гурджиева (1866–1949), который уверенно провозгласил, что все мы «скорее, малоинтересные модели одушевленных автоматов». Главный момент учения Гурджиева, вообще всех мистических учений — это пробуждение из указанного состояния квази-сна. Автомат лишен и свободной воли, и реального выбора, и ему даже нельзя приказать что-нибудь сделать. Он не действует, но просто реагирует на входящие стимулы. В этом состоянии мы меньше, чем весь человек.

Идея культурного гипнотизма — гипноидальной нереальности так называемой реальной жизни — хорошо показана в фильме Ларса фон Триера «Европа» (1991). Фильм начинается с гипнотического голоса: «Когда вы услышите мой голос, вы проникаете в Европу. Я сосчитаю до десяти, и на счет «десять» вы окажетесь в Европе». Следует стандартная техника релаксации, когда последовательно расслабляются части тела, и это сопровождается монотонным показом бесконечно бегущего перед взором железнодорожного полотна. Монотонный голос возобновляется несколько раз по ходу фильма. «Европа» оказывается Германией сразу после Второй мировой войны — время вероломства и неопределенности, созревшее для обвинения в нереальности, ощущение которой фон Трир старается достигнуть, используя гипнотическое обрамление. Черно-белые съемки, за исключением отдельных моментов, где герои фильма достигают некоторого накала эмоций, еще больше усугубляют ощущение нереальности.

Хотя мне вполне симпатичны идеи Гурджиева с этим упором на необходимость пробуждения, но мне совсем не симпатично высказывание Тарта, что мы все находимся в перманентном гипнотическом трансе. Если мы сейчас уже в гипнотическом трансе, тогда в чем мы окажемся, если нас кто-нибудь загипнотизирует? Неужели это состояние ничем не отличается от нашего повседневного, обыденного состояния? Тарт должен был бы первым признать, что гипнотический транс — это нечто другое, что он указывает на некоторые отличия, включающие преходящую природу гипнотического транса, и что в него вступают по собственной воле, в то время как всеобщий транс более или менее насильно навязывается нам вместе с нашим воспитанием, когда мы настраиваемся на окружающую культуру. Тем не менее он считает, что есть достаточное сходство для того, чтобы назвать всеобщий транс формой гипноза.

Оставив эту полемику в стороне, потому что она могла бы в конце концов превратиться в пререкания по поводу употребления слов, я хотел бы заняться центральным пунктом концепции Тарта, когда он описывает наше пребывание в перманентном трансе. Мы всегда были и постоянно находимся в неком пассивном состоянии, когда нами манипулируют окружающие нас авторитеты. Мы сохраняем контроль над своей жизнью, однако далеко не во всех аспектах. Газеты рассказывают нам, что думать; возможный смех по телевизору подстегивает наш смех. Репортеры призывают нас к наименьшему общему знаменателю и поощряют нашу принадлежность к стаду. Пропаганда всех видов бомбардирует нас, особенно во времена войны: кто-то сказал, что первой жертвой на войне становится правда. Сегодня политики широко используют телевидение и другие средства массовой информации, чтобы представить свою политику в наилучшем свете. Государство и церковь применяют всевозможные формы идеологической обработки, чтобы увековечить кажущийся им правильным на данный момент набор взглядов. Один из главных способов утраты контроля — это наше следование рекламе. Бесчисленные тесты показали, что реклама действует, и в одной Америке на нее ежегодно тратится 200 миллиардов долларов. Когда мы заходим в магазин, мы уже не вполне свободные покупатели: мы покупаем то, что хотят рекламодатели и производители упаковки.

У всех этих техник — пропаганды, рекламы и прочего — общее то, что они апеллируют к нашим эмоциям. Нам нравится думать, будто мы рациональные создания, которые взвешенно рассматривают вопрос и приходят к осмысленному мнению. Рекламодатели хорошо знают, что это не так. Луис Ческин, глава чикагской исследовательской организации, который занимался в 1950-х годах изучением торговли, сказал:

Мотивационные исследования — это такие, при проведении которых хотят выяснить, что мотивирует людей принимать решения. Они применяют техники, которые должны затрагивать бессознательное или подсознательное мышление, потому что предпочтение обычно отдается тем факторам, которых индивидуум не сознает. Фактически потребитель, совершая покупку, ведет себя эмоционально и под принуждением, он бессознательно реагирует на подачу и дизайн, которые в подсознании ассоциируются с товаром.

Так, Ческин говорит, что реклама заботится не только о запоминании названия фирмы. Рекламодатель поместил бы на постер или экран только название фирмы без всяких картинок и периферических эффектов, если бы пытался взывать к образованным представителям общества, которые говорят: «Нам не нужен весь этот гвалт!» И это приятное ощущение собственной важности у интеллектуалов ассоциировалось бы с покупаемым товаром. Так что даже эта разновидность рекламы использует ту же самую технику апелляции к бессознательным мотивам. Мы хотим почувствовать себя изощренными и остроумными, и нас подводят к мысли, что употребление кофе определенной марки поможет нам это сделать. Именно эта марка кофе рекламируется на фоне музыки, которая уносит нас в безмятежные дни молодости. И так далее: все очень прозрачно, как и для чего все это делается, однако прозрачность эта не лишает рекламу потенциальной силы; точно так же испытуемый в легком трансе находится в двойственном положении — понимает, что это все внушения оператора, и тем не менее все равно соглашается с ними.

Рекламодатели хорошо знают, как подцепить наши подсознательные мотивы, нашу беззащитность и скрытую неуверенность, чтобы заставить нас покупать товары своих клиентов. Даже дети рассматриваются как «подрастающие потребители» и, таким образом, как полноправные мишени рекламных компаний. Им приходится нацеливаться на подсознание, потому что опросы показывают все снова и снова, что мы не понимаем нашего осознанного мышления или даже зачастую лжем. Например, пивоваренный завод опрашивал своих потребителей, какой сорт пива они предпочитают: светлое или классическое. Подавляющее большинство опрошенных высказались за светлое пиво, несмотря на то, что завод продавал в девять раз больше классического сорта. В другом опросе людей спрашивали, любят ли они селедку, и большинство отвечало: не любят, тогда как на деле оказалось, что больше трети опрошенных людей вообще никогда не пробовали селедки.

Причина, почему производители начиная с 1950-х начали искать более мощные методы рекламы, очень проста: у них появились средства — в связи с увеличивающейся автоматизацией — для массового производства. Поэтому им пришлось генерировать то, что эвфемистически стало называться «моральным износом»; то есть им пришлось убеждать публику, будто продукция прошлого года — это не совсем то, что они хотели, если сравнивать ее с продукцией нового года; словом, продукция прошлого года годится лишь для мусорного контейнера. Однако мы не настолько глупы. На сознательном уровне мы стали бы протестовать против такого рода макиавеллиевских маневров. Поэтому рекламодатели обходят наше сознательное мышление.

Другой причиной стало повышение уровней стандартизации. Рекламодателям приходится стараться, чтобы их товары выдерживали конкуренцию. В старые дни, когда каждый владелец магазина сам производил свои товары и продукты, разница в качестве была заметной. В наши дни едва ли есть какие-нибудь различия между товарами разных производителей, если не учитывать упаковку. И поэтому рекламодателям приходится здорово трудиться, чтобы создать в наших умах эту разницу. То, что в действительности ничего подобного нет, абсолютно ясно. Завяжите людям глаза и попросите их определить сорт сигарет или напитков, что они обычно спрашивают в магазинах, и они беспомощно провалятся. Однако если в магазине не оказывается данного сорта, они, видите ли, огорчаются. Очевидно, рекламодатели затронули какую-то эмоциональную струну у них внутри. Владельцы современных супермаркетов, такие как Скот Бедбьюри, говорят об «эмоциональных рычагах»: «Nike — это, например, рычаг для глубокой эмоциональной связи людей со спортом и фитнесом. На примере Starbucks мы видим, как кофе вплетается в фабрику человеческих жизней, и это дает нам возможность для эмоционального рычага».

Повторение всегда было отличительной чертой рекламирования, начиная с его появления в узнаваемой современной форме в девятнадцатом веке. Это проверенный способ, как обойти наши способности к критике и обратиться к эмоциям. Существуют и другие методы: например, взывать к авторитетам (помните этих мужчин в белых халатах с серьезными лицами в лаборатории зубной пасты?) или дать нам почувствовать, что мы не как все, если не пьем какой-то конкретный напиток. Однако повторение — и проще, и эффективнее. На более же глубоком уровне вся реклама — а возможно, и вся пропаганда — действует по троичной схеме. Сначала вы привлекаете чей-либо интерес («Вот это да! Какая хорошенькая!»). Затем вам надо вызвать эмоциональный отклик («Хотел бы я принадлежать к тому обществу, где бывают такие хорошенькие женщины»). И наконец, вы должны предложить жертве способ разрешения конфликта («Если я буду пить коктейли данной фирмы, то буду принадлежать к тому обществу»).

Как ни посмотри, все выглядит так, как если бы рекламодатели применяли манипулирование подсознанием. Они целятся на не наше сознательное мышление, но на бессознательное.

Обращения к подсознанию

Наиболее нашумевшая попытка манипуляции публикой связана с использованием подсознательных сообщений. Приводим здесь, как популярный писатель Ванс Пэкард сорвал покрывало с этой игры:

Лондонская «Санди Таймс» в 1956 году поместила на первой полосе доклад, что некоторые рекламодатели в США экспериментировали с «внепороговыми эффектами», чтобы внушать людям рекламные сообщения, минуя врата сознания. Приводился случай в одном кинотеатре штата Нью-Джерси, когда во время обычной демонстрации фильма вспыхивала реклама мороженого. Эти вспышки длились доли секунды, слишком быстротечно для сознательного распознавания их, однако достаточно долго, чтобы сидящие в зале люди смогли подсознательно усвоить эти сообщения.

Результатом явился, как сообщается, явный и иначе не объяснимый никакими причинами рост продажи мороженого. «Внепороговые эффекты, как зрительные, так и слуховые, были известны экспериментальным психологам уже несколько лет», — поясняет газета. Она считает, что идеологическая обработка в политике могла бы быть возможной без того, чтобы объект знал об оказанном на него воздействии.

Следует добавить, что упомянутый эксперимент тщательно контролировался. В какие-то вечера сообщения не вспыхивали на экране, и как раз в эти вечера продажа мороженого не возрастала. Приблизительно в то же время, когда проводились данные рекламные эксперименты, сообщается о проведении журналом «Playboy» собственных опытов по подсознательным сообщениям, когда для стимулирования продажи журнала очень мелким шрифтом, чтобы сознательный взгляд не мог его разглядеть, печаталось слово «секс».

Не все подсознательные сообщения столь провокационны, как в рекламе Гилбей-джина, с которой Вилсон Брайен Кей начинает свою книгу «Подсознательное совращение» и которая, как показал анализ, содержала с дюжину намеков на расслабление после сексуальной оргии, начиная с едва различимого слова «секс» на кубике льда в стакане с джином. Не все из них столь очевидны, даже когда уже проанализированы и разоблачены; ибо фактически, можно было бы думать, что Кей и ему подобные высасывают эти вещи из пальца, как тот человек, который рассказывал публике анекдоты, а когда люди начинали хихикать, обвинял их в грязных мыслях. Рекламодатели лишь посмеялись над расточительностью Кея: компания «Абсолют водка 1990» поместила на скалах стакан с водкой и надпись «Абсолют» — на кубиках льда. Но у меня нет никаких сомнений, что производители рекламы применяют подсознательные техники и что, несмотря на разразившийся после публикации книги Пэкарда «Скрытые увещеватели» скандал по поводу подсознательной рекламы, нас до сих пор постоянно бомбардируют такими сообщениями.

В 1950-х годах, как мы скоро увидим, страх промывания мозгов охватил многих. Этот страх заставил опасаться и подсознательных сообщений, как если бы нас можно было принудить действовать, не зная зачем и против нашей воли. Однако нет никаких данных, что мы поддаемся принуждению действовать согласно подсознательному внушению. Оно может, конечно, склонить нас в определенном направлении, как это делает всякая реклама; однако оно не принуждает. И главным образом поэтому-то рекламная индустрия и прекратила использовать подсознательные сообщения: публика находит их оскорбительными, а действуют они не более эффективно, чем другие, менее оскорбительные методы. Многие люди думают, что подсознательные сообщения были запрещены законодательным путем, однако, это не так. Просто рекламная индустрия приняла решение не использовать такие грубые формы. Однако она не прекратила применять более тонкие методы.

Хороший пример подсознательного восприятия — язык тела. Вы можете встретить человека, и с виду он может показаться вежливым и очаровательным, однако вы возвращаетесь со встречи в полной уверенности, что не понравились ему. По всей вероятности, вы бессознательно или сублимально (за порогом сознания) восприняли сообщение, которое его тело передало вам. Быть может, он слегка развернул тело в сторону от вас или положил ногу на ногу так, что подошва указывала на вас, и тому подобное. Инстинктивно вы поняли его антипатию. Другими словами, к подсознательному восприятию относится гораздо больше явлений, чем чтение вспышек рекламы на экране. Многое здесь очевидно и хорошо известно: например, в рекламе по телевизору шикарная пара потребляет некий продукт, намекая тем самым, что часть их шика достанется вам, если вы будете потреблять этот продукт, или что получите любовь, секс и другие формы удовлетворения. Но то, что реклама до такой степени прозрачна, не делает ее менее эффективной. В любом случае не все здесь так просто. Когда вы в следующий раз будете смотреть телерекламу, старайтесь обращать внимание не на само действие и действующих лиц, не на то, куда хотят направить ваше сознательное внимание. Постарайтесь смотреть на происходящее на заднем плане, на то, что мы воспринимаем подсознательно. Куда направлен взгляд действующего лица (на ее грудь)? Зачем вставлена эта сцена (потому что рекламодатель взывает к вашему желанию принадлежать определенному кругу)? Вилсон Брайен Кей так освещает этот момент:

Исследования запоминаемости рекламы, например, показали, что реклама редко или никогда не запоминается нашим сознанием. Любая реклама, которую могут запомнить значительное число читателей, имеет сомнительную ценность. Сознательное мышление оценивает, дифференцирует и выносит суждения. Сознательное запоминание рекламы может подвергнуть ее критическому суждению — худшего не мог бы пожелать рекламодатель, выставляя свой товар. Реклама предназначается для внедрения ее в подсознание, где она будет спокойно спать, не критикуемая, не оцениваемая и не известная индивидууму, пока не подойдет время, когда надо принять решение о покупке. Тогда похороненная информация всплывает, как некая благоприятная личная предрасположенность.

Пока снобизм и чувство неполноценности, к которым взывают рекламисты, бессознательны (а они действительно таковы, пока на них не укажут), реклама работает подсознательно. Журнальная реклама и рекламные стенды вдоль дорог (исключая те, которые стоят на загруженных перекрестках) задуманы для оказания воздействия, длящегося одну-две секунды, пока вы бегло пролистываете страницы или мчитесь мимо на большой скорости, быть может, в гипноидальном состоянии; здесь просто нет времени для сознательного оценивания.

Реклама — это, очевидно, не гипноз, но она базируется на тех же самых свойствах человеческой конституции, что и гипноз, и прежде всего на внушаемости. «Средства массовой информации обладают проверенной, устоявшейся способностью программировать человеческое поведение очень похожим на гипноз способом», — говорит Кей. Многие авторы по данному вопросу используют в качестве своей модели гипноз, чтобы передать свои опасения по поводу того, как работают подсознательные сообщения: это как если бы кто-то, кто был загипнотизирован, действовал по постгипнотическому внушению. И до некоторой степени эта аналогия верна: реклама — это форма контролирования умов. Как и при гипнозе, вы можете сопротивляться ей, но поскольку вы пассивны и находитесь в состоянии умственной летаргии, вы не способны активно сопротивляться. Реклама, в некотором смысле, более вредна, чем гипноз, потому что в гипнотическую ситуацию вы вступаете по своему свободному решению, но в рекламе у вас почти нет выбора, что вам видеть и слышать.

Техники гипнотической продажи

Если вы испытываете беспокойство насчет гипноза, то существует нечто, что может заставить вас остановиться, прежде чем пустить продавца на порог вашего дома. В десятой главе я выделил некоторые из гипнотических методов Милтона Эриксона. Они очень тонки; они находят пути в обход сопротивления людей. Они — просто подарок для продавцов.

Существуют книги, в которых утверждается, что все процветающие продавцы используют «мягкие формы разговорного гипноза». Коль скоро загипнотизированный человек находится в состоянии повышенной внушаемости, то посредством «разговорного гипноза», — разговаривая с намеченным человеком особым образом, — вы играете на его внушаемости. Техника приблизительно следующая. Вы сеете ожидания («Вам понравится, как стирает этот порошок!»); энтузиазм, настоящая искренность помогают на данной стадии. Это совершается не просто механически. Как любили выражаться в девятнадцатом столетии, вы устанавливаете контакт с вашим потенциальным покупателем. Отражение языка его тела, говорят, помогает на этой стадии. Выборочно делая ударение на отдельных словах (например, на слове «понравится» в нашем примере), вы внедряете их в подсознание потенциального покупателя и направляете его мышление. Также помогают косвенные внушения: вместо того чтобы сразу предлагать купить товар, вы можете спросить его, удовлетворен ли он белизной своей текущей стирки. В результате потенциальный покупатель перестает мыслить.

Другие техники продажи также тесно сопоставимы с гипнозом. Они часто включают визуализацию (заставить покупателя вообразить себя за рулем новой машины, быть может, вместе с прелестной блондинкой, сидящей рядом), а также внушение, что он не может припомнить характеристики машин других марок, которое, таким образом, заключает своего рода амнезию, а также манипулирование его эмоциями, когда вы, например, даете ему почувствовать вину за упущенные в прошлом возможности, так что ему не захочется терять золотой шанс, который вы предлагаете. Техники заходят так далеко, что используют некий эквивалент постгипнотического внушения: «Я уверен, что сегодня ночью, когда вы ляжете спать, вы еще раз подумаете о том, как хорошо было бы иметь новую BMW».

Все эти и другие техники, как утверждается, эффективны и, вероятно, действительно таковы. Также нет никаких особых причин не применять по отношению к ним термин «гипноз». Это просто некое приложение техник Эриксона к торговле. Продавцы разучивают техники и снабжают свою речь ключевыми словами, отрепетированной тональностью голоса, языком тела, пока потенциальный покупатель не оказывается в легком трансе. Они рассказывают истории, чтобы завоевать доверие покупателя, сыплют, как бешеные, именами, потому что имена знаменитостей помогают завоевать доверие. Они задают только правильные вопросы, направляют разговор посредством скрытых команд, — чего бы это ни стоило, лишь бы продать товар и положить в карман комиссионные. Они применяют косвенный подход Эриксона куда чаще, чем тяжелую прямую торговлю: «Многие люди считают, что наш товар самый лучший… Хотели ли вы когда-нибудь освободиться от утомительной бумажной работы? Настало время улучшить свои условия работы». Выражайтесь по возможности туманно, оставьте это на воображение потенциального покупателя, как именно он улучшит свои условия.

Гипнотерапия Эриксона оставляет на усмотрение пациента выбор, хочет ли он эффективно поправиться или нет. Псевдоэриксоновский метод продажи пародирует эту черту, предоставляя покупателю думать, будто выбор за ним. Однако не надо переживать. Одно из утверждений этой книги состоит в том, что даже под глубоким гипнозом вас нельзя заставить сделать что-то, чего вы по-настоящему не хотели бы делать. Так что ни один продавец, использующий квази-гипнотическую технику, не одурачит вас, заставив вас впустую потратить огромные деньги, если вы этого не хотите. Выбор действительно за вами.

Харизма тиранов

Одним из не столь ощутимых результатов Второй мировой войны стал широко распространившийся страх перед харизмой. Гитлер ввел в транс целую нацию. Этот страх длился достаточно долго. Какое-то время я сам придерживался убеждения, что Джон Кеннеди и Мартин Лютер Кинг, два наиболее харизматических оратора послевоенных десятилетий, были убиты на глазах публики, потому что американцы были еще не готовы к возрождению харизмы. А одной разновидностью восстания последующего поколения молодых людей явилась, наоборот, их явная привязанность к большому количеству харизматических икон и, в конечном счете, к обладающим мистической властью гуру, которые зачастую вводили новые культы.

Как удается этим лидерам ввести нас в транс? Одно из самых лучших исследований тиранической власти вышло из-под пера австрийского писателя Германа Броха (1886–1951), который сидел в нацистской тюрьме, пока влиятельные друзья, Джеймс Джус и Томас Манн, не добились его освобождения. Несмотря на свои блестящие труды, автор умер в нищете. Герой его книги «Лунатики», Мариус Татти, настоящий тиран, — то есть он убежден, будто лучше знает, как надо поступать другим. Мариус — луддит, противник радио, молотильных машин и прочего; он также приверженец ложного культа Матери Земли, который в книге противопоставлен истинному мистицизму и культу Матери Гиссон. Поселок, куда он приходит как увечный итальянский бродяга, — это слепок с гитлеровской Германии 1930-х годов. Он постепенно убеждает жителей или большую часть их, будто пришел их спасти. Вентцель, другой бродяга, который становится его главным последователем, говорит в одном месте: «Он всего лишь высказывает вслух то, что другие только думают». В этом состоит секрет его успеха: он делает вид, что ничего никому не внушает, но только дает им выразить свои верования и самих себя. Его сила заключена в красноречии и в том, что, несмотря на свое безумие, он абсолютно уверен в себе и своей безумной идее. И эту силу можно сравнить с месмеризмом: есть такая сцена, где Ирмгард, наивная деревенская девушка, находится в таком трансе от Мариуса (с которым, по ее мнению, их связывает любовь), что позволяет ему принести себя в жертву обитающим в горе духам земли, которые нависли над поселком и влияют на мышление жителей. Впоследствии эта жертва совершается буквально, когда посредством танца и ритуального театра Мариусу удается ввести всех жителей в состояние массового гипнотизма.

Наиболее метко у Броха схвачена такая черта в портрете Мариуса, как то, что он позволяет людям думать, будто лишь выражает их собственные убеждения. Точно так же мы видели в разделе о техниках гипнотических продаж, продавец делает вид, что его покупатели выбирали без всякого давления с его стороны. Если верно сказанное мною в первой главе, что всякий гипноз мог бы быть самогипнозом, потому что в какой-то момент вы соглашаетесь с ним, то и каждый транс есть автотранс. Будучи одним из выдающихся ораторов двадцатого столетия, Гитлер цинично пользовался силой риторики. Однажды он сказал одному из своих приближенных: «То, что вы скажете толпе в этом состоянии фанатического неистовства, останется в их головах, словно некий приказ, данный под гипнозом, который невозможно ни вычеркнуть, ни оспорить любыми логическими доводами». Поскольку риторике все-таки можно сопротивляться, даже если она сочетается с убежденностью толпы, то ясно, что Гитлер получил согласие основной массы немецкого народа. Даже толпы и нации не могут быть загипнотизированы против их воли.

Гитлер — это интересный случай в истории гипноза. Сообщения многих людей, которые видели его с глазу на глаз, упоминают, что главное впечатление было от силы его глаз. Казалось, что он смотрит прямо внутрь их самих, полностью концентрируясь на них и исключая все остальное. Безусловно, это часть техники гипнотизма. В своей классической книге «Массовая психология фашизма» непризнанный психолог Вильгельм Райх объясняет привлекательность фашизма в среднем классе сексуальным подавлением, имевшим место при авторитарной, патриархальной структуре немецкой семьи. Риторика Гитлера апеллировала к чувству греха и спасения, с его псевдомистическим ударением на святой троичности крови, души и государства, на душе нации, матери Германии, воли народа, национальной истории и чести, дисциплине и прочего. Такие лозунги обходят рациональное мышление и будоражат эмоции. Как мы видели при рассмотрении рекламы, это и есть тот самый способ заставить людей делать то, что вы от них хотите.

Несомненно, часть гитлеровской харизмы состояла в его самоидентификации с германской нацией. Так, например, в своей знаменитой речи от 26 сентября 1938 года, где он пытался оправдать готовящийся захват Чехословакии, ссылаясь на исторические основания, Гитлер описал надвигающийся конфликт как личное противостояние между ним самим и Эдуардом Бенешем, лидером Чехословакии, и во всеуслышание заявил: «Мое терпение кончилось!» Это было больше чем чудовищный образец тщеславия, это было так, как если бы Гитлер чувствовал себя перешагнувшим границы собственной индивидуальности. Эта кажущаяся трансцендентность, эта идентификация себя с чем-то большим, чем ты есть на самом деле, является существенным элементом притягательности лидеров, как светских, так и религиозных.

Харизма гуру

Однажды я видел по телевизору документальный фильм об известном гуру по имени Бхагван Раджниш. Он обладал чудесным голосом и казался невероятным эрудитом, но это лишь часть его очарования. Он мог взять, например, какой-нибудь фрукт и сказать: «Видите ли, истина, она как этот апельсин». Что бы это могло значить, черт возьми? Если Раджниш что-то вообще и расшифровывал, то делал это очень невнятно. Другими словами, он давал своим последователям много пространства для личного почитания или подчинения ему и его взглядам, — то есть много ремней, чтобы привязать их к себе. Как мы уже видели на других примерах контролирования умов, от торговли до политической тирании, вы должны позволить «потенциальному покупателю» убедить самого себя.

Парадоксально, однако, что временами Раджниш и другие гуру и тираны выступают с четко оформленными взглядами. Если тиран — это тот, кто по определению полагает, что ему известно лучше, чем вам самим, какое поведение является для вас благом, и навязывает вам это благо, дабы убедить вас в правильности своих взглядов, то такое определение подходит также и для гуру. Здесь должна быть некая черта, которую некоторые переходят и заслуживают название тиранов, тогда как другие лишь приближаются к ней. Возможно, эта разграничительная черта заключена в той степени, в какой они навязывают вам свои взгляды, и в количестве того, что они в качестве денег или почитания требуют взамен. Тираны в любой сфере — политической, религиозной и семейной — манипулируют кнутом и пряником, распределяя между людьми вознаграждение, вину, позор и прощение. Таким образом, они требуют и достигают капитуляции воли. Чем глубже эта капитуляция, тем с большей эмоциональной отдачей смотрят на совершенство тирана или гуру, какие бы признаки не убеждали людей в противном.

Капитуляция воли — это еще один показатель совпадения портрета типичного гуру с тем, что мы встречаем у гипнотизера, поскольку в гипнотических отношениях должно быть это «неравенство воль», о котором я говорил. Приводим здесь заключение, которое психолог Энтони Стор высказал насчет гуру:

Все гуру склонны к элитарности, даже если на словах они воздают должное демократии. А как может быть иначе? Убежденность в особом откровении обязательно подразумевает, что гуру — это высший человек, не такой, как другие люди. Гуру притягивает к себе учеников, не делая их своими друзьями. Однажды установив над ними власть, гуру вынужден упражняться в этом и дальше, что опять же несовместимо с дружбой и равноправными отношениями… Убежденность гуру в своей собственной ценности зависит не от любви учеников, а от впечатления, производимого на них. Гуру редко обсуждают свои идеи, они только навязывают их.

Ряд схожих идей, но высказанных в литературной форме, мы встречаем в чудесном сатириконе «S.» Джона Апдайка, опубликованном в 1988 году и, очевидно, основанном на наблюдении Раджниша.

Так уж случилось, что в своей жизни я встречал много харизматических людей. И по моему мнению, как и по мнению Стора, харизма есть (по крайней мере отчасти) результат убежденности (также и Брох в этом отношении нарисовал верный портрет Татти). Только когда кто-то абсолютно уверен, что он знает, что он призван сообщать истину, только тогда он может быть харизматиком. И, следовательно, то, что этот человек знает или сообщает, должно быть больше, нежели он сам. Таким образом, политик или религиозный фанатик более вероятно станет харизматиком, чем самый величайший специалист по дождевым червям, потому что политики и религиозные фанатики, по-видимому, служат проводниками истин более широкого, даже универсального значения. По сравнению с убежденностью фактор красноречия бледнеет и теряет значение. Гурджиев никогда не владел в совершенстве ни русским, ни английским, но он преуспел-таки, очаровав разноязычных последователей. Я встречал японских и тибетских религиозных учителей, обладавших огромной притягательностью, несмотря на то, что они не могли связать двух слов по-английски, если не считать: «Следуйте за мной!» При всех своих лингвистических трудностях они излучали авторитарность.

Харизма свойственна не только тиранам и махровым религиозным деятелям. Некоторые люди харизматичны вследствие своей личностной целостности. Бейзил Хьюм (1923–99), лидер Римской католической церкви в Англии и Уэльсе, был таким человеком. То, что делало его харизматическим, сводилось не столько к его убежденности, его вере, сколько к его личной скромности и честности. Однако каждый, кто смотрел документальные съемки речей Гитлера, выступающего перед аудиторией, мог почувствовать, даже если он ничего не понимает по-немецки, харизму, излучаемую этим человеком, такую сильную, что при помощи ее тот мог держать в руках не только мгновенную аудиторию, но и всю нацию. Разница в том, что Хьюм не пытался навязывать себя никому другому; он был харизматическим, так сказать, вопреки самому себе. Но любой лидер, использующий свою харизму для достижения личной власти и подпорки своей самоуверенности посредством низкопоклонства учеников, — это человек, которого надо избегать.

В области развлечений и политики харизма направляется в юридически законное русло. То же самое могло бы иметь место и в религии, как в случае с Бейзилом Хьюмом, однако если у человека слишком необычное и нестандартное мышление, если он бросает вызов существующему порядку, тогда он собирает последователей и организует секту. Девиз истэблишмента: Доверяйте порядку, а не человеку». Именно поэтому харизматики часто бросают вызов и вместе с последователями маргинализируются, уходя в секту или культ. Хорошее определение культа дают авторы Йель Крамер и Диана Альстад: культы — это «группы с авторитарной структурой, где власть лидера не ограничена никаким писанием и никакой «более высокой» властью… Абсолютная власть в культе принадлежит лидеру, у которого нет или почти нет внешних ограничений». Однако важно отметить, что многие, если не все, мировые религии начинались как секты.

Очень велики страхи по поводу религиозных культов, которые размножились на Западе, особенно в 1970-х. Во всем мире существуют организации для распространения информации о себе и даже службы «распрограммирования» для озабоченных родителей. Люди вступают в них по своему собственному выбору: их никто не зомбирует. Но наличие якобы свободного выбора еще недостаточно само по себе для снятия обвинения в контролировании умов. В конце концов, мы выбираем рекламируемую марку кофе и не покупаем нерекламируемую. И совершенно ясно, что в первые дни членства человека в организации его чувство «я» разрушается (на его страхе изоляции), и совершается это способами, которые представляют форму программирования. Страх изоляции и изгнания очень силен в нас, и он играет роль не только в мелких сектах, но и на всех массовых собраниях, религиозных и политических, главных и второстепенных. Эксперименты показывают, что индивидуумы в толпе вступают в своего рода гипноидальное состояние, с повышенной и заразительной внушаемостью. И опять же, это очень приближается (а в некотором смысле и превышает) к гипнотизму в собственном смысле слова, — но опять же представляет лишь социально приемлемую форму похожей техники. Состояние индивидуума в толпе было прекрасно описано в классической книге французского социального психолога девятнадцатого века Гюстава ле Бона:

Он больше не осознает своих поступков. В его случае, как и в случае загипнотизированного человека, некоторые способности нарушены, а другие одновременно доведены до высшей степени экзальтации. Под влиянием внушения он будет принимать участие в определенных действиях с необузданной импульсивностью. Эта импульсивность больше проявляется в толпе, чем у загипнотизированного человека, вследствие того факта, что одинаковое для всех индивидуумов в толпе внушение достигает силы вследствие взаимной поддержки.

Итак, те же самые черты, которые привлекательны в тиранах, составляют также харизму гуру. У них есть убежденность в том, они позволяют своим последователям ввести самих себя в транс, проводят через себя нечто большее, чем представляют собой, они уверены, что знают нас лучше нас самих, они преданы своему делу, но если терпят крах, то это только усиливает их очарование и внезапно делает их человечными. Они обладают сексуальным магнетизмом. Это помогает, если они хорошие ораторы, это помогает, если они отличаются от своих последователей (так, многие гуру на Западе азиаты, а Мариус Татти был итальянцем в Австрии). Они манипулируют эмоциями, особенно желанием принадлежать, желанием быть частью толпы и желанием избежать серенького бытия. Таковы элементы контролирования умов, применяемые рекламодателями, продавцами, тиранами и гуру.

ЦРУ и промывание мозгов

Предыстория

В 1959 году Ричард Кондон опубликовал свой знаменитый триллер «Кандидат из Манчжурии». Американский солдат Раймонд Шоу, будучи загипнотизированным китайским психологом, во время Корейской войны становится коммунистическим террористом. Его перекодировка зашла так глубоко, что даже психологи США не способны ее разгадать. Пусковым словом, после которого он становился скрытым террористом, служило предложение сыграть в пасьянс; когда во время игры приходила «бубновая дама», он входил в транс и принимал инструкции. Не стоит и говорить, что после этого он не помнил ничего о себе и о тех убийствах, которые совершал. Его начальник, коммунистический агент в Соединенных Штатах, в одном месте говорит: «Раймонд должен сделать, что ему сказано, у него нет никакого понятия, правильно это или неправильно, никаких подозрений и никакого сознания вины». Да, это был бы действительно мощный контроль.

Фактически триллер Кондона не был первым в этом направлении (и не удивительно, потому что идея хорошая). В 1945 году профессор психологии Колгейтского университета Джордж Эстабрукс, быть может, раздраженный на отклонение военными его помощи по созданию загипнотизированного супершпиона и террориста, создал вместо этого литературного в своей книге «Смерть в уме». В этом романе хитрые немцы загипнотизировали американского военнослужащего, чтобы он работал на них; так это и случается, и в один момент командир подводной лодки топит военный корабль союзников. Пронырливый и легкий на подъем герой, Джонни Эванс, понимает, какое это мощное оружие, и решает обратить его против самих немцев. Книга ужасная для сегодняшнего дня, но она поднимает интересную проблему: если вы не можете загипнотизировать кого-то без его согласия, то каким образом вы можете кого-нибудь загипнотизировать для совершения государственной измены? Он, стало быть, уже дал вам свое согласие, то есть он поверил в вашу идеологию, и значит, нет необходимости гипнотизировать его для совершения государственной измены. Эта дилемма вдруг озаряет Джонни Эванса после доброй половины книги, что удивительно, если учесть его здравый смысл в других обстоятельствах, ибо решение очевидно: вы не можете его загипнотизировать, если не убедите его, что находитесь на его стороне. Но в реальной жизни, как я уже говорил, это было бы крайне трудно.

Кроме как на страницах художественной литературы, во время Второй мировой войны немцы экспериментировали с комбинацией гипноза и наркотиков (особенно мескалина), но нашли, что это мало пригодно для контролирования чьих-либо умов. Когда та же идея пришла Стенли Лоувеллу, главе Отделения исследований и развития управления стратегической службы, он посоветовался с несколькими американскими психологами, но они сказали ему, что гипнотизм не может заставить людей делать вещи, которые они в нормальном состоянии не сделали бы, и тогда он оставил идею. Эстабрукс не согласился. Он заявил в своей книге «Гипнотизм» (не художественная, 1943), что у гипнотизма, по всей вероятности, есть несколько прикладных военных значений, и среди них возможность заставить кого-то совершить государственную измену. В этой книге он рисует воображаемый ущерб, который могла бы нанести системе обороны США команда загипнотизированных шпионов или всего одна высокопоставленная личность. Такие сценарии он будет позднее создавать только в художественной литературе. Чуть менее мелодраматично он утверждает, что можно загипнотизировать кого-нибудь— скажем, захваченного в плен вражеского агента— против его воли. Вы притворяетесь, например, будто хотите померить у него давление, говорите ему, что это потребует небольшой процедуры релаксации, и проводите его затем через стандартную технику погружения до тех пор, пока не загипнотизируете. Я не вижу, как бы это могло работать. Ничто не блокирует погружение сильнее, чем подозрение, и взятый в плен агент, естественно, был бы в высшей степени подозрителен ко всяким попыткам померить давление и прочему.

Во время и сразу после Второй мировой войны еще сохранялся некоторый интерес официальных кругов к возможностям гипнотизма. Проверялось, могут ли загипнотизированные солдаты лучше, чем нормальные, запоминать сложные зашифрованные сообщения, и в 1947 году психолог армии США Джон Уоткинс внушал солдату галлюцинацию, будто стоящий перед ним офицер — японец, а затем уговаривал его напасть на офицера. При обычных обстоятельствах солдат не стал бы нападать на вышестоящего офицера, и таким образом Уоткинс пытался продемонстрировать веру Эстабрукса в несостоятельность идеи, будто под гипнозом никто не будет делать того, что, пробудившись, не стал бы делать. В другой раз Уоткинс заставил поверить военнослужащую США, что она знает какие-то военные секреты, и ему все до одного удалось выудить из нее под гипнозом. Но когда другие психологи пытались повторить эти и похожие сценарии, у них ничего не получилось. По всей вероятности, в экспериментах Уоткинса кроме гипноза были задействованы другие факторы. Объекты могли охотно содействовать внушениям Уоткинса, зная, что это только эксперимент. Более того, их специально отбирали по способности входить в глубокий транс; но шансы заставить первого попавшегося совершить эти акты предательства были бы значительно меньше.

И тем не менее эти армейские эксперименты произвели впечатление. В Rand Corporation — этом финансируемом государством резервуаре мысли — пришли в 1949 году к заключению, что возможность применения коммунистическими правительствами гипноза против США — это реальная угроза. Отчет указывал, в частности, на эксперименты профессора Александра Лурия в России по антисоциальному и аномальному поведению загипнотизированных объектов, а также подчеркивал, что поведение загипнотизированного объекта внешне может ничем и не отличаться от поведения нормального человека. Он также намекал, что применение наркотиков, таких как пентотал натрия, могло бы ускорить процесс гипнотизации и углубить транс. Семена паранойи были брошены на благодатную почву государственных агентств США, а впоследствии политы дождиком — сначала это был показной процесс в Венгрии над кардиналом Йозефом Минценти (чуть позже того же года), а затем поведение американских военнопленных во время Корейской войны (1951–53). В новостях показывали, как Минценти, словно в дурмане, исповедовался в преступлениях, которых очевидно не совершал. И показывали, как американские военнослужащие обвиняли США в агрессии и прославляли коммунизм. Что это? Наркотики? Или гипноз? Как и позже, во время «космической гонки», официальные круги США почувствовали, что красные их обошли, и рвались теперь догнать их и перегнать. Это было частью того, что американские журналисты и писатель Джон Маркс назвали «первобытным желанием сдерживать врага посредством магических заклинаний и снадобий».

ЦРУ вовлекается

Шеф ЦРУ Морс Аллен был первым, кто принял вызов. В 1951 году он провел в Нью-Йорке целых четыре дня, изучая гипнотизм со сценическим гипнотизером, который впечатлил его хвастовством, будто при помощи гипноза может затащить в постель любую женщину. Аллен применил новое искусство на практике, когда, например, уговаривал секретарш ЦРУ красть номерные папки и вручать их посторонним или засыпать в чужой спальне. В начале 1954 года он созрел для заключительного эксперимента, во время которого внушил одной загипнотизированной секретарше выстрелить в другую секретаршу, спавшую на диване. Пистолет не был, конечно, заряжен. После этого «террористка» клялась, что ничего не помнит, и не могла, мол, ни в кого стрелять. Преуспел ли Аллен в создании гипнотеррориста? Как он сам же первый и допускал, эти эксперименты почти ничего не значили в сравнении с тем, что может случиться в реальной боевой ситуации. Он лишь доказал, что молодая, впечатлительная, добровольно согласившаяся служащая захотела принять приказ от авторитетного вышестоящего лица и привести его в действие, которое, как она догадывалась, не закончится трагедией. Предположительно, она достаточно доверяла ЦРУ как институту и Морсу Аллену как личности, который, как она полагала, не даст произойти ничему «неправомерному». Аллен хорошо знал: чтобы привести нежелающего и враждебного объекта в те же условия, понадобились бы месяцы подготовки и кропотливой работы. В конце 1954 года данные исследования были переданы от Аллена с его оперативной командой «Артишок» к Сиднею Готлибу из MK-Ultra, хорошо финансируемому отделению внутри ЦРУ, которое затем несколько лет возглавляло исследования по промыванию мозгов в частности и контролированию умов в обществе.

Термин «промывание мозгов» впервые появился благодаря газете «Майами ньюз» в сентябре 1950 года. В английском языке появилось новое слово «brainwashing»[66] и вместе с ним новый страх в воображении публики. На той стадии истории США, в эру охоты на ведьм сенатора Джозефа Мак-Картни, бытовало мнение, что коммунизм — это сущий дьявол. Но так как даже сущий дьявол не мог бы нарочно одолеть так много миллионов людей, то была высказана идея о том, что эти люди индокринированы в момент рождения. То есть имело место промывание мозгов — так предположительно гласит перевод китайских слов «шия нао», которые значат «чистить ум». Термин вошел во всеобщее употребление во время Корейской войны и, таким образом, обеспечил американскую паранойю. Более пяти тысяч американских военнопленных считались прошедшими через промывание мозгов во время этой войны, что гораздо больше как по общему количеству, так и по пропорции, чем военнопленных других союзников. Фактически же некоторым американским заключенным показалось мало провозгласить агрессию США и воспеть коммунизм; по возращении домой они прихватили с собой прокоммунистические листовки для распространения. Возмущение общественности было вполне понятным; но такова лишь реакция массовой публики. За ее кулисами секретные службы наращивали поиски ответного оружия.

Однако в этой истории имеется перегиб. Маловероятно, что кто-нибудь из американских военных, оклеветавших свою страну, прошел через промывание мозгов, так как им, очевидно, давались инструкции от вышестоящих начальников — в случае пленения сотрудничать с врагом, дабы снизить опасность для своей жизни. В том, что коммунисты преуспевали в обращении военнопленных, главным фактором являлась низкая мораль американцев, а не какие-то там специальные техники; и в любом случае единственные удачные обращения происходили только с неудачниками или теми, которые уже до того склонялись к коммунизму. Остальные же только на словах платили дань коммунизму. Военнопленные в Корее подвергались сильной идеологической обработке, но не было никаких особых методов Павлова, описанных как промывание мозгов. Командование США, должно быть, знало про все это, но в целях пропаганды позволило страху перед промыванием мозгов оставаться на своем месте, чтобы увековечить страх перед коммунизмом.

Страх промывания мозгов снова возобновился в мае 1960 года, когда Френсис Гари Пауэрс был сбит при выполнении шпионского полета над территорией Советского Союза, а впоследствии появился на телевидении, оправдываясь перед Советами за совершенную акцию своего правительства. Однако сам Пауэрс, который вернулся в Соединенные Штаты в 1962 году по обмену на коммунистического шпиона Рудольфа Абеля и позднее написал книгу о своих переживаниях, отрицал, что был подвергнут гипнозу или какой-нибудь технике перекодировки. Он сказал, что просто старался обезопасить себя.

Тем не менее промывание мозгов оставалось теоретической возможностью в головах деятелей ЦРУ и других американских агентств, и программа исследований продолжалась. Это была эра подсознательной рекламы и других попыток массового контролирования умов, когда психологи говорили о «человеческой инженерии» и совсем не читали книгу Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» как сатиру, когда ведущий бихевиорист Б. Ф. Скиннер написал в 1948 году роман, в котором детей программировали быть счастливыми, когда рекламодатели составили себе такую механистическую картину человека, что были убеждены: достаточно им только уколоть наши нервы, и их продажи тотчас возрастут. Книга Вэнса Пэкарда, написанная главным образом об этом виде рекламы, со всей серьезностью, как если бы имелась реальная угроза, заключает: «Самое серьезное преступление, которое совершают манипуляторы, как мне кажется, состоит в том, что они пытаются посягнуть на неприкосновенность нашего ума. Это право на неприкосновенность… мы должны, как я думаю, отстаивать в борьбе».

Но промывание мозгов — это нечто экстремальное и крайне редкое, и термин этот не должен использоваться с такой легкостью, как это делает порой крикливая пресса. Его ни в коем случае нельзя применять к любому и каждому обращению, а также к каждому человеку, вступившему в какую-нибудь религиозную секту или новое религиозное движение. Промывание мозгов характеризуется полным изменением личности, которое, если его не форсировать, может быть только временным. Мы все подвергнуты идеологической обработке, но почти ни у кого из нас наши верования, воспоминания не ломались систематически с заменой их на альтернативный набор верований. Почти ни у кого из нас не подрывали способность сохранения контроля над нашими мыслями, чувствами и поступками.

Теоретически механизм промывания мозгов хорошо известен со времен знаменитых экспериментов Павлова над собаками. Мозг должен стимулироваться до тех пор, пока он не перестанет выдерживать оказываемый на него стресс, в этот момент включается защитное торможение. Это точка кризиса или срыва. После срыва поведение объекта (будь то кролика или человека) начинает отличаться от нормального поведения, которое можно ожидать от этого типа; прежние модели поведения могут быть подавлены; то, что было положительным условным рефлексом, может стать отрицательным, и наоборот Выражаясь проще, если вы подвергнете кого-то эмоциональному стрессу, он становится более податливым и начинает двигаться к критической точке. В религиозном контексте, если вы давите на эмоции человека, убеждая его, что он или она находится в состоянии греха и имеет такие-то и такие-то пороки, то уже одно это может повысить его внушаемость для восприятия следующей части вашего сообщения, что у вас, допустим, есть способы очистить его от греха, или вылечить пороки, или, по крайней мере, научить его, как это сделать.

Интересно, что кризис в случае внезапного обращения чем-то напоминает контузию человека ударной волной на войне: плач, потовыделение, дрожь или потрясение (тот феномен, который отличал первых квакеров), изменение характера, коллапс — все те симптомы, которые хорошо знакомы нам по евангелическим исцелениям. Игра на барабане, пение, наркотики тоже хорошо помогают, чтобы вызвать быстрый кризис; а присутствие других, массовая истерия — это великое благо для желающего обратиться. Британский психолог Вильям Сарджент в своей увлекательной книге «Борьба за умы» показывает, как эти техники намеренно применялись первыми христианскими проповедниками, а также современными евангелистами для религиозного обращения, а в политическом контексте для идеологической обработки. С внезапным обращением происходит, конечно, та неприятность, что оно так же внезапно может исчезнуть. Это тот момент, когда вам следует пригласить вашу новообращенную подругу на групповое собрание, где она может получить позитивную поддержку со стороны других членов группы, и ее следует поставить в центр всеобщего внимания, дабы возбудить у нее мысль, что она теперь находится в состоянии религиозной или политической милости, дать ей ощущение принадлежности, которого все мы жаждем.

Кто же становится мишенью? Теоретически, это — вы, если только вы не по-настоящему безумны и в таком качестве следуете за звуком совсем иного барабана. Чем «нормальнее» и порядочнее человек, тем лучшим кандидатом он становится для гипнотизма или промывания мозгов. Это звучит парадоксально, однако взгляните на дело с этой точки зрения. Мы измеряем нормальность как раз той мерой, в какой человек принимает нормы общества, — той мерой, в какой человек был обусловлен или впитал внешние внушения, навязанные ему родителями, школой, авторитетами. Другими словами, нормальные люди — это люди, поддающиеся внушению. Они — те, кто с большой вероятностью присоединяется к культу; и именно их сценический гипнотизер предпочитает видеть в качестве своих объектов.

Интеллектуальные способности — это еще не гарантия защиты, потому что техники промывания мозгов работают на эмоциональном уровне. В приложении к книге «Луденские бесы» Олдос Хаксли представляет следующий забавный сценарий:

Интересно было бы взять группу самых выдающихся философов из лучших университетов, закрыть их в теплом помещении с марокканскими дервишами или с гаитянскими вудуистами и замерить с секундомером в руке силу их психического сопротивления воздействиям ритмических звуков. Выдержат ли логические позитивисты дольше, чем объективные идеалисты? Окажутся ли марксисты крепче, чем приверженцы томизма или веданты? До чего увлекательно, какая плодотворная почва для эксперимента! Между тем, мы могли бы вполне надежно предсказать результат: если достаточно долго подвергнуть наших философов пению и монотонному бум-бум, каждого придется выносить на носилках, покрытых белым саваном.

На самом деле гипноз не играл большой роли в экспериментах США по контролированию умов, хотя секретные службы всегда проявляли интерес к финансированию опытов, проводимым некоторыми клиническими психологами, о которых они знали. В целом, используемые методы отличались жестокостью: лишение сна, большие дозы наркотиков, повторный электрический шок, лишение сенсорных восприятий — «Заводной апельсин» чаще, чем «Кандидат из Манчжурии». Американская программа включала: попытку монополизировать мировые источники ЛСД, чтобы предотвратить попадание его в руки коммунистов; усмирение непокорных психиатрических больных в Канаде большими дозами ЛСД (двое из них впоследствии успешно судились с ЦРУ); эксперименты с легендарным наркотиком BZ, который, как говорят, в десять раз сильнее ЛСД и вызывает восьмидесятичасовой дурман с амнестическим последействием; эксперименты с электрическим током на вьетнамских пленных, зачастую летальные; просматривание сотрудниками ЦРУ борделя в Сан-Франциско в надежде получить знания о природе человека и полового влечения. Многие из этих опытов в лучшем случае являлись безответственными и безнравственными, а в худшем — противозаконными; однако привлеченные к работе мужчины и женщины чувствовали себя, как если бы они были на войне против коммунизма, и это, мол, оправдывало их действия. По иронии судьбы — это вне всякого сомнения, как утверждает Джон Маркс, — именно допущение службою ЦРУ применения ЛСД в психологических отделениях и в психиатрических лечебницах по всей стране дало толчок к революции хиппи. В конце концов ЛСД был запрещен в США 6 октября 1966 года.

В 1975 году, когда эксперименты ЦРУ с наркотиками (и причастность к торговле наркотиками во многих странах) стали известны общественности, увидела свет потрясающая статистика. За предшествующие двадцать лет они опробовали ЛСД на семи тысячах пациентах, из которых двадцать процентов даже не знали заранее, что им будут давать наркотик. Статистика из армии и тюрем была просто тревожная. В некоторых случаях несчастные жертвы кончали с собой. Доктору Франку Олсону, привлеченному секретными службами в связи с его работой над биологическим оружием, дали ЛСД и сказали об этом только, когда он уже начал впадать в безумие; он начал проявлять возбужденное и сумасбродное поведение, а через несколько дней высунулся из окна отеля, в котором остановился, и, упав с двенадцатого этажа, разбился насмерть.

Настоящий кандидат из Манчжурии

Главной целью всех этих экспериментов с наркотиками были поиски техники допроса, а не создание супершпиона. Для этого иногда использовались наркотики, иногда — комбинация гипноза с наркотиками. Внутренний меморандум ЦРУ от 14 июля 1952 года сообщает об успешном применении такой комбинации при допросе двух подозреваемых русских агентов в Америке. Гипноз использовался не только в самом процессе допроса, но также для установки постгипнотической амнезии для того, чтобы стереть в памяти, что такой допрос имел место. Предполагаемый двойной агент в Германии под кодовым именем «Взрывной» был успешно допрошен в том же году агентами США с применением похожих техник. ЦРУ и армия США также экспериментировали с гипнозом с целью тренировки курьеров для запоминания сложных зашифрованных посланий. Затем они должны были забыть послание до тех пор, пока другой агент не запускал воспоминание посредством ключевого слова. Преимущества такой системы, если бы она работала, очевидны.

Есть только две достоверных попытки использования гипнотизма для создания гипнотеррориста согласно замыслу «Кандидата из Манчжурии», и обе оказались фарсом. Первая производилась в 1963 году на подозреваемом мексиканском двойном агенте; идея была следующая: ввести его в быстрый транс и затем убедить убить главу местного КГБ, однако гипнотизер под кодовым именем «Майндбендер» в последний момент отказался; возможно, он знал, что такое быстрое введение не может быть успешно проведено на неподготовленном и не желающем того объекте. Во второй попытке гипнотизером был «Доктор Фингерс». В его задачу входило загипнотизировать человека из кубинской диаспоры в Майами, чтобы тот вернулся на Кубу и убил Кастро, когда будет сказано пусковое слово «сигара». В 1966 году доктор Фингерс испытал свое искусство на трех мужчинах. Первый отказался среагировать на пусковое слово и сказал просто, что не курит; второго не смогли вывести из транса; третий разбушевался при упоминании имени Кастро и начал громить все вокруг в комнате мотеля, где происходила встреча[67]. На этом ЦРУ прекратило использовать гипнотизм для создания двойника Маньчжурского кандидата. Он остался в их арсенале лишь как возможный инструмент извлечения информации.

Любая попытка создания супершпиона при помощи гипноза обречена на провал. Просто невозможно гарантировать тот род полной амнезии, которой требует проект, а тот род программирования, необходимый для того, чтобы люди делали вещи наперекор своей глубинной мотивации, представляется слишком сложным и требующим большого количества времени. Утверждения, будто такие супершпионы существовали, распадаются под весом собственной неправдоподобности. Автор «теории заговора» Уильям Боварт сообщает о случае с неким Луисом Анжелом Кастилло, который был арестован в марте 1967 по подозрению в участии в заговоре против президента Фернандо Маркоса. В конце концов дело было замято, но не раньше, чем Кастилло признался в участии в террористическом заговоре три с половиной года назад, в Далласе, Техас. Кастилло утверждал, что не знал, кто являлся мишенью этого заговора. Но он сказал, что прибыл слишком поздно: покушение уже состоялось. Он поведал о некоторых деталях, как он был загипнотизирован, и намекал на причастие кубинцев. Его показания были проверены филиппинскими властями и ЦРУ, которые, по-видимому, не столь легковерны, как Боварт. Поскольку Кастилло был освобожден за отсутствием улик как в том, так и в другом заговоре, мы можем предположить, что никаких реальных фактов не стояло за утверждениями этого мелкого уголовника, чьим самым большим преступлением до того являлась кража машины.

Точно так же Боварт верит в идею, что Ли Харви Освальд был загипнотизирован бывшим агентом ЦРУ Дэвидом Ферри для участия в терактах в Израиле; он намекает, что убийца Освальда, Джек Руби, был загипнотизирован; он утверждает, что Жорж де Мореншильдт, который предположительно знал о заговоре, покончил с собой по постгипнотическому внушению, запущенному телефонным звонком. А то, что де Мореншильдт до этого не раз пытался покончить с собой, он, разумеется, опускает. Затем Боварт переходит к утверждению, согласно которому Джеймс Эрл Рэй, убивший Мартина Лютера Кинга, явился загипнотизированной жертвой ФБР. Когда же он повторяет идею Роберта Кайзера, высказанную в его книге «R. F. К. должен умереть», что убийца Роберта Кеннеди, Си-ран Сиран, также был загипнотизирован и что все эти убийства, согласно Боварту, были делом рук «криптократии» — различных секретных служб США — то всему зданию теории заговора начинает грозить опасность обрушиться под весом собственного идиотизма. Однако указанная разновидность глупости, которую мы находим в книге Боварта, далеко еще не вымерла. Христианская писательница Карла Эмери предлагает через интернет книгу «Тайна. Не болтай.», повторяющую многие из увековеченных Бовартом и другими «фактов».

Наконец, надо сказать здесь пару слов о невероятном случае с Канди Джоунс. В 1976 году Дональд Бейн опубликовал книгу «Контроль за Канди Джоунс», где он описывает, как под гипнозом миссис Джоунс (настоящее имя которой Джессика Уилкокс, однако она взяла имя Канди Джоунс, когда была моделью) вдруг открыла, что в 1960-х работала курьером ЦРУ. Причина, почему для этого понадобился гипноз, та, что она была загипнотизирована в первую очередь тем доктором, работавшим на ЦРУ, который успешно создал в ней вторичную личность. В состоянии транса ее второе «я» посылалось на различные задания; во время одного из этих заданий ее даже пытали, и согласно плану ее должны были заставить покончить с собой, когда она больше будет не нужна.

С учетом явной неправдоподобности создания при помощи гипноза столь совершенного орудия я читал книгу с большим скептицизмом. Мой скептицизм только усиливался одной замечательной параллелью. Если я упомяну, что под гипнозом Канди «вспоминала», как доктор Гильберт Йенсен (которого Бейн старался, но не мог найти) тыкал, колол и обследовал ее, причем часто в сексуальной манере, то читатель вспомнит, наверное, о похищениях пришельцами, которые неизменно включали в себя эти элементы. Это и есть наиболее вероятный сценарий. Ложная память, когда она окрашивается страхом, дает широкий спектр. Этот спектр изменяется в зависимости от культуры и духа времени (Zeitgeist). Нельзя думать, что пугало всегда будет одним и тем же, как на островах Океании, так и в США, или что оно будет тем же самым и в 1800, и в 2000 году. В настоящее время, в так называемую космическую эру, пришельцы — это великие неизвестные; во времена же Канди Джоунс предметом страхов была тайная полиция.

Реакция ученых

Страхи и развлечения вокруг промывания мозгов в 1950-х годах привели среди прочего к тому, что Военно-воздушные силы США привлекли ведущих ученых и спонсировали исследование вопроса: что же достижимо в реальности? Это исследование позднее было опубликовано в виде сборника «Манипулирование человеческим поведением» под редакцией Альберта Д. Бидермана и Герберта Циммера. Хотя большинство статей в этой книге написаны тяжелым научным языком, к которому многие авторы прибегают, чтобы защитить свой профессионализм, очень жалко, что она не так хорошо известна, потому что послужила бы полезным противовесом возмущающей основную публику беллетристике.

Конечно, ученые допускают, что один человек может повлиять на другого. Именно поэтому у нас и существуют понятия «влияние», «контроль», «манипуляция». Но все их эксперименты и теории указывают, что есть серьезные ограничения таковых возможностей, когда человек не желает оказаться под влиянием. Литературная же и истерическая вера в противоположную идею — что человеком можно завладеть, несмотря на его намерения, — несть пример того синдрома, при котором «те стремления и тревоги, которые не так давно проецировались на понятия колдовства и магии, теперь адресуются ученым». Следователи — это не супермены; никакая техника не является непогрешимой, и для успеха всех техник всегда требуется отзывчивый объект.

Предположим, используются такие физиологические методы, как сенсорная депривация[68] и лишение сна. Эти методы, конечно, гарантировали бы подрыв мозговой деятельности объекта. Он будет с трудом двигаться от усталости и неспособности выполнять сложные задачи, от раздражительности и депрессии, сменяющейся апатией, далее — к безразличию по отношению к правилам поведения, честности и патриотизму, и закончит полным помешательством и дезориентацией. В любой точке ближе к концу он будет охотно сотрудничать со следователем вплоть до того, что признается в преступлениях, которых не совершал: он больше уже не сможет отделять фантазию от реальности. Другими словами, чем больше будет соглашаться заключенный на такое сотрудничество, тем одновременно менее достоверными будут становиться его утверждения.

Некоторые люди обладают способностью выдерживать такие методы дольше, чем другие. Главными факторами здесь являются личность объекта и его позиция по отношению к этому испытанию. Другими словами, если вы приступаете с ожиданиями, что сможете выдержать все, обрушивающееся на вас, то вы с большей вероятностью выдержите, чем если вы испуганы и убеждены в своем «малодушии».

Личность и ее позиция еще более важны, когда дело заходит о более прямых методах, таких как пытка, голодание или угроза боли, — то есть о методах, которые сами по себе не нарушают функционирование мозга. Некоторые люди могут выносить такие пытки до самого конца, тогда как другие быстро раскалываются. Пытки предназначены для «размягчения людей» — для того чтобы сделать их желающими поделиться информацией, потому что без этого желания информация не может быть выдана. Однако снова прослеживается та же штука: чем дольше идет пытка, тем с большей вероятностью будет выдана недостоверная информация. В любом случае пытка далеко не универсальна, потому что если моральное правило не выдавать информацию глубоко укоренилось в объекте, он не будет говорить. Из этого следует, что никого нельзя заставить выдать информацию против его воли и что данная под пыткой информация не обязательно честная. То может быть просто маневр, способ избавиться от пытки.

Наркотики так же ненадежны, поскольку они подвержены в гораздо большей степени, чем может себе представить непрофессионал, таким факторам, как позиция дающего и физиологическая предрасположенность принимающего. Популярная пресса, подогреваемая неосторожными заявлениями одного-двух ранних исследователей, набросилась на некоторые наркотики как на поставщиков истины в последней инстанции, и такое представление было увековечено многими романами и фильмами. Но это ложь: признание, вызванное, например, скополамином или амиталом натрия, может оказаться ничем иным как наркотическим бредом или может быть сделано в нечленораздельном виде.

И теперь читатель не будет удивлен, когда узнает, что те же самые или похожие ограничения также существуют и для гипноза в технике допроса. В блестящем эссе из книги Бидермана и Циммера Мартина Орн приходит к заключению, что было бы крайне трудно загипнотизировать не желающего того объекта. Единственная ситуация, когда гипноз мог бы быть введен исподтишка, — это если бы существовали отношения доверия между оператором и объектом — и можно с уверенностью сказать, что таких отношений между следователем и заключенным не бывает. В любом случае, даже если заключенного и можно было бы загипнотизировать против его воли, нет никакой гарантии, что он скажет правду. И столь же глупо применять гипноз, дабы усилить сопротивление объекта на случай его захвата и допроса. Если бы гипнотизер сказал, например, шпиону сопротивляться, то это имело бы как раз противоположный эффект, поскольку шпиону лучше было бы полагаться на свое собственное «эго» и силу воли.

Короче, Боварт и ему подобные живут в фантастическом мире. Предположение, что гипнотизм — это какое-то всесильное оружие, принадлежит триллерам, а не тем книгам, которые не относятся к художественной литературе. Это заключение, очевидно, соответствует выводу в седьмой главе; гипнотизер не может вас убедить сделать что-нибудь, чего вы иначе не сделали бы. Я могу искренне заявить, что не существует тайных загипнотизированных террористов, разгуливающих по улицам в ожидании кодовой фразы, которая привела бы их в действие; и я могу честно сказать, что существуют серьезные ограничения в эффективности применения гипноза во всех аспектах теории заговора.

САМОСОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ И НЬЮ ЭЙДЖ

Что бы ни представляло собой сознание — это не единственная структура. Предположительно, существует такая вещь, как полная бессознательность, ближайшим приближением к которой среди общеизвестных переживаний служило бы состояние анестезии во время хирургической операции. Возможно, как верят мистики, есть такая вещь, как полное сознание. Но наряду с этими двумя крайними состояниями существует еще целый ряд других, например: сон (различной степени и глубины), бодрствование, опьянение, грезы, «дорожный гипноз», концентрация и другие. Некоторые из этих состояний известны как «измененные состояния сознания» (ИСС) — измененные, потому что они отличаются от парадигмы состояния сознания в бодрствовании. Кроме гипноза наиболее существенные формы ИСС следующие: состояние сновидения, «сон наяву», творческие состояния (особенно инспирационная фаза творческого акта), психоделические состояния, вызываемые действующими на рассудок наркотиками, медитация, мистический восторг и шаманский экстаз, состояния диссоциации и галлюцинаторные психозы. Даже если все или большинство из них являются весьма необыкновенными, следует отметить, что они, тем не менее, вполне распространенные. Одним исследованием установлено, что восемьдесят девять процентов из четырехсот восьмидесяти восьми описанных этнических общественных систем имеют институционализированные методы вхождения в трансовые состояния, главным образом посредством религиозных ритуалов.

Заметьте, что я написал «наряду с этими двумя крайними состояниями» полного сознания и полной бессознательности, где естественно было бы написать «между». Но сделать так — значит утвердиться в неверном мнении, которое очень здорово повредило бы рассуждениям о природе сознания. Нам свойственно мыслить в терминах некоего континуума — с бессознательностью на одном конце экстремума и полным сознанием — на другом. Мы поместили бы сон и гипноз, например, ближе к бессознательному, и фактически одно профессиональное определение сна гласит: «Естественное периодическое сужение сознания, во время которого восстанавливаются силы организма». Определение выглядит вполне безобидным, пока вы не вспомните, что во сне вы видите сновидения, существует феномен ясных сновидений, когда мы сознаем не только само сновидение, но и сам факт нашего пребывания во сне. Таким образом, сознание — это не просто один конец шкалы, но нечто, присущее всему диапазону ментальных состояний, включая гипноз, о котором обычно думают, что он бессознателен.

Я утверждал на протяжении книги, что не каждое трансовое состояние представляет собой гипнотическое состояние, которое является всего лишь одним из многих форм ИСС. Тем не менее ИСС имеют ряд общих признаков. Обычно они требуют концентрации внимания, отсечения отвлекающих стимулов; обычно сконцентрированное внимание ведет в некоторой степени к диссоциации, поскольку при сужении восприятия другие объекты внимания кажутся принадлежащими другой части нашего существа. И так вы приобретаете известную свободу от ограничений вашего нормального «эго», а это приводит, в свою очередь, к иному пониманию привычных вещей. Некоторые ИСС реструктурируют память. То, что психологи называют «имплицитной памятью», позволяет нам ходить пешком или ездить на велосипеде безо всякого понимания этих двигательных актов; она противопоставлена «эксплицитной» или «декларативной» памяти, которая позволяет нам вспоминать факты и события. В некоторых ИСС ваше сознание может быть привлечено к осмыслению способа ходьбы или выполнения других каких-то обыденных действий, хранящихся до сих пор в нашей имплицитной памяти; в медитации вы направляете внимание на процессы дыхания или возникновения мыслей. ИСС часто возникают вследствие ритмичных повторений, например барабанного боя, регулярного дыхания и пения. Они производят искажение восприятия времени. Процессы критического осмысления действительности приостанавливаются, и вместо них начинают действовать процессы воображения и эмоциональных переживаний (это могло бы быть охарактеризовано как смена левосторонней активности мозга на правостороннюю); мышление, можно сказать, в некоторой степени становится дологическим или довербальным, и таким образом, через ИСС становится доступным то, что в нормальном состоянии остается бессознательным. По этой причине переживания в измененных состояниях трудно запомнить и осмыслить впоследствии. Для возникновения подобных состояний обычно требуется доверительная атмосфера в группе и, соответственно, добровольное участие, чтобы стать восприимчивым к наступающим переживаниям. Находясь в ИСС, люди чаще всего обладают большей внушаемостью, чем в нормальном состоянии. ИСС можно вызвать либо увеличением, либо уменьшением количества сенсорных стимулов; скучающий ребенок в школе начинает грезить, в то время как ЛСД усиливает сенсорное восприятие.

Все это изменения субъективные, но что показывают измерения объективных параметров? Наш мозг все время испускает определенные электрические импульсы, называемые мозговыми волнами. В сосредоточенном состоянии бодрствования эти волны находятся в диапазоне 13–30 Hz и называются бета-ритмом; во время отдыха и расслабления проявляется альфа-ритм в диапазоне 8–13 Hz; во время дремоты возникает тета-ритм 4–7 Hz; а глубокий сон характеризуется волнами с частотой 1–4 Hz, которые называются дельта-ритмом. Однако объективные физиологические показатели по ИСС иногда трудно зафиксировать. Вы можете кого-нибудь подключить к электроэнцефалографу и дать ему солидную дозу ЛСД, а характеристики его мозговых волн окажутся в пределах нормы; с другой стороны, зачастую тончайшие различия между глубоким и легким сном неизменно фиксируются на ЭЭГ. В некоторые ИСС входят состояния расслабленности, и таким образом можно зарегистрировать альфа- или даже тета-ритмы и другие характеристики релаксации.

В этой главе я затрону некоторые из наиболее важных ИСС, которые для придирчивого наблюдателя кажутся похожими на гипноз, а также некоторые методы достижения иных состояний, которые обычно используются в сочетании с гипнотерапией. Все состояния, вызываемые этими практиками, показывают лишь некоторые характеристики так называемого гипнотического состояния, но ни одно из них не демонстрирует все. Поэтому ни одно из них не идентично гипнозу.

Ораторы Французской революции называли месмеровские практики антиаристократическими. В Британии девятнадцатого века месмеристы стояли на стороне бедных против богатых, вместе с новаторами против бюрократии. Романтиков всех времен гипноз привлекал как средство своего рода протеста против материализма. Удивительно, что то же самое совершается снова сегодня. Как бы ни характеризовали движение Нью Эйдж, но это есть, по сути, восстание, начавшееся с движения хиппи в 1960-х годах и выступающее против традиционных и научных путей в религии, медицине, бизнесе, технологии, фермерстве и прочем, и прочем. Не случайно, что Нью Эйдж предлагает сегодня на рынке такое количество похожих на гипноз практик.

Самогипноз

Говорят, им пользовался Уинстон Черчилль. Бесчисленные последователи Нью Эйдж думают, что это ни что иное, как медитация. Гипнотерапевты неизменно учат технике самогипноза своих пациентов, чтобы те могли дальше практиковать его дома и закреплять успехи терапии. Самогипноз — это просто гипноз, производимый над самим собой. Типичная техника — она взята из книги Лесли Ле-Крона — это сесть в позу, в которой вам удобно, и уставиться на горящую свечу. Дышите спокойно и глубоко и, глядя на пламя свечи, говорите себе: «Когда я смотрю на свечу, мои веки становятся все тяжелее и тяжелее. Скоро они станут настолько тяжелыми, что закроются». Дайте им закрыться и, как только это произойдет, скажите себе: «Теперь расслабься». Расслабляйте свое тело систематически, начиная с самых кончиков пальцев ног и кончая затылком. Уделите релаксации некоторое время. Закончив эту фазу, скажите себе: «Теперь я пойду глубже». Представьте эскалатор или лестницу и спускайтесь вниз по ней, считая в обратном порядке от десяти до одного. Ко времени, когда вы достигнете самого низа, вы должны оказаться в легком трансе. Побыв там некоторое время, вы можете сделать любые установки, что вы хотели бы сделать. Когда захотите пробудиться, просто произнесите про себя: «Теперь я хочу пробудиться», и сосчитайте от одного до десяти. Тип транса, который вы можете достичь при помощи самогипноза, варьируется по глубине, однако вы не сможете погрузиться очень глубоко; для этого необходим внешний гипнотизер.

Одна из наиболее распространенных форм самогипноза, хотя и малоизвестная в англоговорящих странах, — это аутотренинг (AT). Его разработал Иоганнес Хайнрик Шульц (1884–1970), немецкий невролог, интересовавшийся гипнозом; AT широко используется немецкими врачами при лечении психосоматических болезней и усиленно исследовался в Японии и России. Он завоевал признание медиков и основан на принципе, с которым мы встречались в одиннадцатой главе. Релаксация приводит центральную нервную систему в пассивное состояние и, таким образом, позволяет вегетативной нервной системе заняться своим естественным делом регуляции деятельности внутренних органов. Поскольку эти органы — сердце, легкие, печень, пищеварительная система — существенны для здоровья, то AT, следовательно, способствует выздоровлению. Однако целительные процессы не связаны с одной только релаксацией: чтобы нацелиться на нужный внутренний орган, предусмотрены шесть словесных формул для повторения, которые используются в сочетании с визуализацией соответствующей части тела. Общий эффект — это фокусировка пассивного внимания на нужном органе. Сначала, для мышечной релаксации, вы сосредотачиваетесь на вашей доминирующей руке (правой, если вы правша) и повторяете: «Моя рука очень тяжелая». Для расширения сосудов вы снова сосредотачиваетесь на вашей доминирующей руке и говорите: «Моя рука очень теплая». Для сердца — «Мое сердце бьется спокойно и сильно». Для легких — «Мне легко дышится». Для брюшных органов, сосредотачиваясь на солнечном сплетении, вы говорите: «Тепло распространяется по моему животу». Для головы — «Мой лоб прохладен». Чтобы освоить полный набор упражнений, потребуется порядка восьми недель.

Тот, кто знаком с биологически обратной связью (БОС), заметит схожесть ее методов с AT. Фактически же первопроходцы БОС находились под влиянием работ Шульца. БОС — это способ научения психосоматической саморегуляции посредством чувствительных инструментов для показа на экране деятельности некоторых систем организма, пока сам человек не начинает регулировать эту деятельность. Как AT, так и БОС демонстрируют то, что казалось немыслимым до 1960-х годов, а именно: человек может «вмешиваться» (я беру это слово в кавычки, потому что данный род вмешательства обязан быть пассивным) в функционирование тех физических процессов, которые до этого считались полностью рефлекторными и лежащими за пределом контроля.

При AT можно достичь большего — адепты часто осуществляют упражнения по психологической визуализации, — но он досконально физиологически обоснован. Данным образом лечится широкий круг заболеваний — все то, в чем участвует вегетативная нервная система. Особый успех был достигнут в лечении энуреза, астмы, стрессов, стенокардии, бесплодия, бессонницы, мигрени и болезни Рейно[69]. Но это физиологическое и медицинское обоснование необычно для самогипноза. Многое из того, что попадает под определение самогипноза, имеет совсем другое рациональное объяснение. В контексте Нью Эйдж это такая форма самолечения, которая дает вам хорошее восприятие самих себя и мира, и она часто комбинируется с утверждениями, о которых я скажу в свое время. Одна из таких веб-страничек Нью Эйдж предлагает для продажи следующие программы: «технология мозговых волн и подсознательные аудиопрограммы для похудения, оздоровительный бег трусцой, йога, медитация, релаксация, традиционно-альтернативная медицина, духовное развитие». Неплохой размах!

Самогипнозу в этой книге была отведена второстепенная роль, поскольку сугубо внутренние состояния и внутренние практики недоступны для историков. В любом случае самогипноз — это гипноз, когда одно и то же лицо выступает одновременно в роли как оператора, так и объекта. Однако важно было представить его здесь, потому что многие из практик, обсуждаемых в этой главе, проводятся на самом себе, и некоторое знание о самогипнозе даст нам некую сетку координат в вопросе, является ли такая-то практика гипнотической или нет.

Ченеллинг

Мы уже упоминали это явление в связи с медиумическим трансом в девятнадцатом столетии, но необходимо рассмотреть его еще раз в контексте трансовых практик Нью Эйдж. В начале своей книги по ченеллингу американский антрополог Майкл Браун описывает Дж. З. Найт за работой. Дж. З., как ее называют, одна из самых знаменитых и успешных проводников; существо, которое говорит через нее, зовут Рамтой.

Дж. З. начинает клевать носом. Она тяжело дышит… Ее голова начинает раскачиваться. Постепенно она справляется со своими руками, которые неподвижно замирают на подлокотниках кресла. Ее ступни опускаются на пол, фигура подтягивается, кисти сжимаются в кулаки. Она постукивает правой ступней, потом левой. Резким голосом выкрикивает «Воистину!» одной стороне зала, потом — другой. Каждый раз аудитория отвечает: «Воистину!». Ее глаза открываются. Она начинает серию движений: выгибается за кресло, поднимает руки, поворачивается в профиль к камере. Она пододвигается к человеку, сидящему в кресле справа от нее, очевидно, ее мужу. «Любимый Джефри, неужели ты?» Сильные угловатые движения тела и крутой синтаксический знак, показывающий, что теперь она Раита.

Есть целый ряд руководств по ченеллингу. Первым из существ был Сет, а его медиумом — Джейн Робертс. Она написала книгу под названием «Как развить сверхчувственные способности?», которая позднее была переименована в «Пришествие Сета»; таким образом, Сет превратился в обиходное выражение — по крайней мере у некоторых. В этой книге она описывает эксперименты по экстрасенсорным способностям, предпринятые ею и ее мужем, которые привели ее к тому, что она сделалась проводником для Сета, и объясняет, как читатель может это проделать и сам. Достойное похвалы предприятие: многие интересующиеся сверхчувственными способностями люди думают, будто ЭСВ возникает само собой, забывая при этом, что совершенство в любой сфере приходит с практикой. Данные в этой книге инструкции — это в основном указания по самогипнозу, предназначенные для приведения человека в пассивное состояние, в котором он восприимчив к любым голосам — не важно, считаете ли вы, что этот голос приходит из вас самих, или извне, от Сета или Рамты.

Утверждения

Подумайте об утверждениях и, если вы владеете исторической перспективой по данному предмету, то тотчас вспомните человека, который в свое время был так же знаменит, как Месмер или Фрейд, но о котором в этой книге будет написано мелким шрифтом, потому что хотя он и начинал как гипнотизер, но потом бросил это занятие. Любящий ученик оставил нам этот эскизный портрет Эмиля Куэ (Emile Coue, 1857–1926):

Хорошо сложен, невысок. Спокойная, сконцентрированная сила. Замечательный высокий лоб; зачесанные назад волосы, чуть поредевшие и абсолютно белые уже много лет, как и короткая, остроконечная борода. И в этом белом обрамлении крепкое, молодое лицо, розовощекое, полное любви и жизни — по-настоящему веселое лицо, когда он смеется, по-настоящему лукавое, когда улыбается. Его глаза с их прямо устремленным взглядом отражают убежденную доброту — маленькие, ищущие глаза, которые смотрят пристально, проникновенно и внезапно становятся еще меньше в озорных морщинках или почти закрываются при концентрации, когда лоб напрягается и кажется еще выше.

Я описывал Куэ как студента в школе гипнотизма, каким он в самом деле когда-то был, но ему стало ясно, что тот метод, которому он обучался и называл самовнушением, не есть гипнотизм, а в действительности — нечто неизмеримо более высокое, чем гипнотизм. Он родился в простой семье в городке Труа и после изучения фармации в Париже вернулся и открыл аптеку. Его родственники жили в Нанси, и, побывав у них в гостях в 1875 году, Куэ услышал лекцию Льебоа по гипнозу. Он был очень впечатлен и стал помогать Льебоу в работе. Вернувшись назад в Труа, он открыл гипнотическую клинику, однако пришел к выводу, что все блага, которые его пациенты получали от гипноза, равно как и от продававшихся в его аптеке лекарств, проистекают от феномена, который мы бы теперь назвали эффектом плацебо. Таким образом, он пришел к идее о «сознательном самовнушении»: как при гипнозе, так и при принятии лекарств все дело заключалось в самовнушении. И впоследствии, к концу столетия, он перестал пытаться гипнотизировать людей и вводить внушения, а учил давать внушения самим себе в состоянии полного бодрствования. Он не был первым, кто рекомендовал самовнушение, однако являлся неустанным поборником и популяризатором своего метода. Его деятельность широко распространилась благодаря книгам и лекционным турне и получила всемирную известность. При его жизни открылись центры Лондоне, Париже и Нью-Йорке. Безумство «куэизма» замерло лишь в 1930-х годах. Он писал в неподражаемом стиле, не переводя дыхания:

От рождения до смерти все мы рабы внушения. Наше предназначение определено внушением. Это всемогущий тиран, а мы, несмотря на всю нашу предусмотрительность, его послушные и слепые инструменты. Но теперь мы можем взять судьбу в свои руки, подчинить внушение и указывать ему, чего сами хотим; тогда оно становится самовнушением: мы берем поводья в собственные руки и становимся мастерами самого чудесного инструмента. Нет ничего невозможного для нас, исключая, конечно, то, что противно законам природы и вселенной.

Он утверждает, что при помощи самовнушения можно лечить даже органические расстройства, по крайней мере оказать себе помощь, не говоря уж о функциональных. Теперь, благодаря достижениям психосоматической медицины и психонейроиммуннологии, мы видим, насколько это справедливо. В лаборатории Жоржа Леонарда и Мишеля Мерфи, соучредителя знаменитого Калифорнийского института Исален, путем утверждений была вылечена катаракта у одной женщины. Это не было каким-то научным исследованием, и заняло оно два года, но результат, тем не менее, замечательный.

Однако некоторые заявления Куэ граничат с экстравагантностью — например, что беременная женщина может при помощи самовнушения задавать пол и другие характеристики своему не рожденному еще ребенку. И надо сказать, что в обхождении со своими пациентами он проявлял настораживающую поспешность и поверхностность.

У Куэ было два великих прозрения, которые он выразил следующим образом: «Во-первых, каждая внедренная в ум идея становится реальностью (в пределах возможности, надо понимать). Во-вторых, наперекор всеобщему мнению, не воля является первейшей способностью человека, а воображение».

Свое первое открытие — в области здоровья и лечения — он часто изображал, показывая неразрывную связь между телом и духом: представьте, что вы жуете лимон, и у вас во рту сразу выделится слюна. Однако ум управляет телом; так что в действительности мы сами вызываем здоровье и болезнь посредством факторов, работающих в подсознании. Второе — при каких бы обстоятельствах воображение и воля ни приходили в конфликт, воображение всегда побеждает. Одним из его коронных примеров являлась старая игра: насколько легко пройти по шестидюймовой доске, если она лежит на земле, и как трудно это сделать, если доска перекинута над пропастью на высоте тысячу футов. Между этими двумя случаями есть только одна разница — в последнем решающую роль играет воображение, когда мы представляем, что оступимся и разобьемся насмерть. И есть еще так называемый закон «обратного усилия» — принцип, когда сознательная воля приводит к противоположному результату, если воображение не согласно. Например, вам не заставить себя уснуть одним лишь усилием воли. Поэтому, говорит он, будьте спокойны и не мешайте вашему воображению заниматься своим делом. Если хотите что-нибудь сделать, зароните семена в ваше подсознание и дайте им произрасти: коль скоро цель была внушена, то согласно «закону подсознательного целеполагания», подсознание найдет средства для ее реализации. Подсознание — это изумительный инструмент, который мы имеем в нашем распоряжении. И чтобы посеять семена в подсознание, применяются утверждения.

Вот его знаменитая схема формулировки утверждений:

Каждую ночь, когда вы расположились в своей постели и готовы отойти ко сну, произнесите тихим, но отчетливым голосом, чтобы только вы могли слышать сами себя, эту короткую формулу: «Каждый день я становлюсь все лучше всеми возможными способами во всех отношениях». Повторите эту фразу как молитву двадцать и более раз, и, чтобы не отвлекать внимание счетом, используйте следующее — есть такой превосходный способ — перебирайте веревочку с двадцатью завязанными на ней узелочками.

Утверждение намеренно расплывчато, так чтобы оно подошло ко всем болезням, душевным и телесным. Однако он также рекомендовал использовать утверждения, составленные специально для конкретного заболевания.

Хотя он и оставил гипноз, чтобы учить людей самовнушению, но в том, как он лечил людей в своей бесплатной клинике в Нанси, есть что-то гипнотическое. Объяснив главные принципы самовнушения, он просил пациента закрыть глаза и пробегался по всему списку заболеваний и недомоганий, гарантируя поддержку в исцелении. Нет никакого сомнения, что его пациенты входили в легкий транс и что сам Куэ признавал это, потому что в конце беседы он говорил: «Сейчас я сосчитаю до трех, и на счет «три» вы выйдете из того состояния, в котором находитесь, вы выйдете из него очень спокойно, вы будете бодрствовать и совсем не будете дремать, не будете чувствовать усталости, но только полноту жизни и здоровья».

Куэ называл собственную деятельность и позволял так ее называть своему последователю профессору Шарлю Бодену, «Новой Нансийской школой», после Льебоа и Бернгейма. Последние, в особенности Бернгейм, утверждали эффективность внушения, даже в состоянии бодрствования; Куэ же утверждал значение самовнушения в бодрствующем состоянии. Куэ не был тонким психологом, но был первооткрывателем и лектором, который объездил весь мир, объясняя свои находки. Он предоставил Бодену положить свою деятельность на психологическую основу. Книга «Внушение и самовнушение» была оценена как самая захватывающая книга после «Происхождения видов» Ч. Дарвина.

Теории Бодена — это не более чем расширенное подтверждение идей Куэ, которые мы только что рассмотрели. Он подробно разбирает, как во многих ситуациях наша жизнь естественно управляется самовнушением, и выводит далее четыре закона (два из них мы только что упоминали), согласно которым гарантируется реализация таких внушений. Временами он близко подходит к методам «целителей разумом», с которыми мы встречались в пятой главе: если болезнь в первую очередь производится самовнушением, то, конечно же, самовнушение может и устранить ее. Его книга снабжена, и до сих пор более основательно, чем другие, психологическими обоснованиями эффектов утверждений. Он подчеркивает роль внимания и эмоций (как и в лечении верой) в выздоровлении и роль релаксации для возможности подсознания заниматься своим собственным делом. Хотя сравнение с Дарвином может показаться преувеличенным, но важность книги заключается в том, что она исчерпывающе показала значение подсознания в жизни. Публикация пришлась на самый пик интереса к фрейдовской мысли, которая тогда захватила западный мир, в особенности Америку, и способствовала распространению и популяризации идеи существования и сущности подсознательного.

Как и в случае самогипноза, практика утверждений была подхвачена и разбавлена водой движением Нью Эйдж. Наиболее общая форма утверждений, практикуемая сегодня, известна как «сознание процветания», содержание которой сводится к тому, что мир — это некое великодушное место, и стоит вам только открыться навстречу этому великодушию, деньги и материальные блага сразу посыплются на вас. При этом вы делаете такого рода утверждение: «Я замечательный, здоровый человек, и я открываюсь навстречу тем дарам, которые мир хочет уделить мне». Японская буддийская секта Нихирен Сосу (Nichiren Shoshu) учит своих членов мантре, которая, по-видимому, имеет тот же эффект. Хотя мантра и предназначена для ведения человека к Просветлению, секта поощряет ее использование для достижения благополучия себя самого и своей семьи на пути к Просветлению. Читается мантра, кстати, так: «нам-миохо-ренге-кио», что приблизительно означает «слияние с невыразимым источником всех явлений».

Утверждения работают посредством видоизменения системы понятий (reframing). Низкая самооценка является результатом самопорицания: это, в свою очередь, сообщает другим наши негативные вибрации, в результате вы не нравитесь другим, что еще больше усиливает ваше негативное представление о себе. Это приводит к стрессу, а значит, и к плохому самочувствию. Все «утверждения» можно подвергнуть критике как слишком обольстительные, слишком вегетативные. Они игнорируют все многообразие жизни, тогда как именно различные жизненные перипетии и заставляют нас чему-то учиться. Я спотыкаюсь на каком-то месте и падаю, затем я поднимаюсь и учусь смотреть, как мне ходить через это место в будущем. Сидеть на сеансе утверждений Нью Эйдж — это все равно, что подставлять свой дух и тело теплым струям лекарственного алтея.

Разница между утверждениями и самогипнозом порой очень слабая. Но при гипнозе (включая и самогипноз) внушение устанавливают один или два раза, а потом оставляют в покое: подсознательный ум сделает все остальное. Утверждения же повторяются все снова и снова. Утверждения должны обязательно формулироваться в настоящем времени, а не в будущем, словно утверждаемое уже имеется у вас в наличии. Они должны быть краткими, они должны быть позитивными (нельзя говорить «Я больше не буду долго спать по утрам», но только «Я встаю каждое утро в семь часов»).

После Эмиля Куэ самым прославленным проповедником утверждений был, наверное, Норман Винсент Пил, чья книга «Энергия позитивного мышления» была продана в количестве более пятнадцати миллионов экземпляров после ее первой публикации в 1953 году. Это целиком всеамериканская книга; каждая ее глава подошла бы для «Ридерс Дайджест». Описывая книгу как «прикладное христианство», Пил предлагает множество практик для улучшения вашей жизни, аккумуляции энергии, устранения тревог и прочее. Одна из этих практик заключается в выполнении утверждений. Как христианин, Пил склонен брать в качестве утверждений цитаты из Библии и рекомендует сопровождать их умиротворяющими картинами, формируемыми в представлении. Одно из главных утверждений его: «Я могу делать все что угодно благодаря Христу, который усиливает меня»; оно хорошо подытоживает всю сущность книги: это комбинация самостоятельности и ответственности («Кто решает, будете вы счастливы или нет? Ответ — вы сами!»), а также покорности перед Богом.

Утверждения требуют концентрации внимания, которого вы достигаете также и при гипнозе, но в других отношениях существует очень мало сходства между обеими практиками. Поэтому часто утверждения применяют вместе с гипнозом или самогипнозом в качестве своего рода маршрута к той цели, которую вы хотите достичь при помощи гипноза.

Визуализации

В средние века существовало высказывание: «Сильное воображение порождает само событие». Как мы видели, Куэ уловил то же самое в самовнушении, благоразумно заметив, что существуют естественные ограничения на те события, которые можно осуществить. Я сомневаюсь, например, что при помощи воображения или утверждения кто-нибудь способен снести гору или срастить сломанную ногу (хотя, конечно, мог бы ускорить лечение). Образность часто используется вместе с гипнозом (или утверждениями, или биологически обратной связью) при терапии, а также в практике Нью Эйдж.

Визуализации применимы к всевозможным вещам. Довольно многословный бестселлер Шакти Гавейна «Творческая визу, — ализация» учит методу достижения всего, чего хотите, посредством воображения: вы представляете себе, будто уже имеете это, наделяете полученный образ силой и достигаете. Это того же рода цели, для которых используются и утверждения, так что Гавейн в самом деле рекомендует применять утверждения в сочетании с визуализацией, дабы буквально сделать «ощутимым» то, что вы представляете. Очевидно, что если вы радостно смотрите на мир, то с вами будут происходить более позитивные вещи. Следовательно, идея визуализаций — представлять вещи в лучшем свете, и тогда с вами будут происходить хорошие события. Вы рисуете себе, что нечто хорошее случается с вами. Однако одного рисования картинок недостаточно. Вам надо хотеть, чтобы событие случилось, и верить в это.

Использование воображения для ускорения исцеления было известно на Западе со Средневековья. В психотерапевтической практике это возродилось в современную эпоху при содействии Жане и других ученых, и в особенности швейцарского психолога и философа Юнга. Как рассказывается в автобиографии «Воспоминания, сновидения, размышления», он нашел визуализации чрезвычайно показательными в своей собственной жизни, и в результате развил как существенную часть своей терапии метод «активного воображения». В активном воображении пациент предоставляет своему уму блуждать, не накладывая никаких ограничений на возникающие образы. Когда же образы возникают, он наблюдает за ними, не вмешиваясь, хотя ему и разрешено взаимодействовать с ними: если он видит, например, человека, он может ему что-нибудь предложить или принять от него. После этого все образы обсуждаются с терапевтом.

Визуализации хорошо зарекомендовали себя в терапии, их применяли слишком многие психологи и психиатры, чтобы перечислять их здесь. Такие техники, как Управляемое аффективное воображение (УАВ), использует серию из десяти воображаемых ситуаций, и достигает того, что при другой терапии бывает трудно сделать. Они предлагают пациенту грезить в конструктивной манере, которая мягким, ненавязчивым способом быстро открывает терапевту слои подсознания. Некоторые техники вместо обычных картин работают с явно символическими образами. Например, в основанном Роберто Ассачиоли, сотрудником Фрейда (1888–1974), методе психосинтеза визуализируется крест, две сжимающие друг друга ладони, меч и чаша.

Визуализации часто используют, чтобы помочь человеку справиться с тревожностью, фобиями, депрессией, бессонницей, неуверенностью. Клиента просят визуализировать сцену, в которой что-нибудь вызывающее его беспокойство вдруг разрешается. Бихевиористы применяют визуализации для снижения чувствительности человека к чему-то, вызывающему страх. Предположим, клиент в ужасе от пауков; тогда его просят визуализировать пауков методом последовательных приближений, начиная с представления паутины в саду и, кончая пауком, ползущим по плечу, до тех пор, пока страх не будет устранен или уменьшен. Каждый следующий образ формируется только после того, как на предыдущий пациент научился смотреть без страха. Противоположная техника, предназначенная, чтобы отучить, а не приучить, кого-то от чего-то — это терапия отвращения. Мне нравится терапия такого рода потому, что она делает пациента хозяином положения: ему не навязывается ничего извне, вместо этого он просто создает визуализации и помогает сам себе.

Связь между образами и эмоциями хорошо известна: встаньте напротив большого живописного полотна или посмотрите сентиментальный фильм. Так и в терапии вызываются образы, направляемые до некоторой степени врачом, а эмоциональный выход отрабатывается по ходу процедуры. Фрейд утверждал, что образы более примитивны, чем словесные мысли, и потому достигают тех слоев ума, которые слова обычно обходят. Психотерапия до сих пор предпочитает вербальное общение, но все больше и больше начинает признавать значение образности.

Визуализации помогают физическому выздоровлению. Если вы не считаете, что ваше воображение может дать физиологические эффекты, то просто представьте красивую женщину (или мужчину, в зависимости от предпочтения), соблазняющую вас сексуально, и посмотрите, что будет! Как и в случае со всеми психосоматическими техниками, визуализации работают, потому что ЦНС воздействует на ВНС. Простейший эксперимент, который может продемонстрировать это, был проведен американским ученым Эдмундом Якобсоном: он обнаружил, что когда человек представляет себя бегущим, то мышцы, ответственные за бег, немного сокращаются. Другими словами, одни и те же нервные окончания стимулируются как при воображаемом беге, так и при настоящем.

Быть может, самый поразительный успех в лечении соматических заболеваний — это метод Симонтона в лечении раковых заболеваний. Врачи Карл и Стефани Симонтон заметили, что спонтанная ремиссия происходит гораздо чаще у людей, имеющих позитивные и жизнеутверждающие установки. Они усиливали эти позиции у больных при помощи программы в пять этапов. Сначала пациента учат расслабляться и представлять себе спокойную сцену. Затем он рисует себе картину ракового заболевания и визуализирует лечение радиацией, которая, словно некий поток пуль, стреляет по всем клеткам тела, как здоровым, так и раковым, но поскольку раковые значительно слабее, то они погибают. Затем ему предлагают представить белые кровяные тельца, которые уносят мертвые раковые клетки через почки и печень прочь из организма. Наконец, он представляет свое тело здоровым, с раковой опухолью, уменьшившейся в размерах. Симонтоны достигли значительного успеха: не говоря уже о самих ремиссиях раковых опухолей, большая часть лечившихся у них смертельных больных жили затем значительно дольше, чем могла бы ожидать медицинская наука. Подобная техника может быть приспособлена для любой части тела и любой болезни.

Психоактивные вещества

Психоактивные вещества — такие как алкоголь, марихуана, «экстази» (метилендиоксиметамфетамин, или МДМА) и ЛСД производят почти все типичные ИСС. На первый взгляд, ИСС, вызванные наркотиками, напоминают гипнотический транс, и конечно, многие авторы уподобляют эти состояния одно другому. Так, более ста лет различные вещества, считающиеся главным образом психоактивными (особенно окись азота, алкоголь, ЛСД, гашиш), использовались для углубления гипнотического транса. Однако есть существенная разница в субъективных переживаниях, а кроме того, известно, что некоторые наркотики дают более широкий диапазон переживаний, чем гипноз.

Давайте разберем в первую очередь главные отличия. Я опускаю физиологические подробности, такие как расширение зрачков от ЛСД, прожорливость, стимулируемую марихуаной и гашишем. Психоактивные вещества могут вызывать непредвиденные галлюцинации (в противоположность гипнотическим, которые суть результат внушений оператора), синестезию (так что слышимое, например, начинает быть видимым) и сильные эмоциональные изменения от эйфории до тревоги. Ничто из перечисленного не является характерным для гипнотического транса. Хотя наркотики и вызывают, как гипноз, искажение восприятия времени, но результаты искажения различны. Так, от наркотиков время начинает течь достаточно медленно, так что вы вполне можете наблюдать свои мысли, а это ведет, в свою очередь, к повышенной креативности, по мере того как вам в воображении удается создавать новые и необычные связи. В гипнотическом трансе время, однако, просто быстро проходит, без всякой повышенной креативности в качестве побочного эффекта (если вы, конечно, не привлечены к эксперименту по усилению творческих способностей).

Три главные черты гипнотического состояния — это внушаемость, диссоциация и сужение поля внимания. Тесты показали, что все обычные психоактивные вещества вызывают повышенную внушаемость. Если снятие запретов является признаком внушаемости, то в таком случае каждый испытывал на себе это переживание. Остается только сравнить поведение загипнотизированного субъекта на сцене с изливающим душу пьяным или занимающейся на траве любовью парочкой наркоманов. Более того, наркотики, конечно, вызывают диссоциацию; наиболее знакомо — способность наблюдать себя и свои действия, как если бы они принадлежали кому-то другому, и даже делать это на нескольких уровнях одновременно. Однако наркотики скорее расширяют, нежели сужают поле внимания. Конечно, возможно, когда пьяный погружается с головой в какую-то задачу или какое-то ощущение, однако главное субъективное переживание состоит в повышенном, а не приглушенном восприятии. Гипнотический транс, если я могу так выразиться, устроен так, что единственный имеющий значение входящий сигнал — это голос оператора; при наркотическом же трансе каждая мелочь имеет значение.

Вы можете быть чувствительны к эмоциональному состоянию других, да и галлюцинации начинаются из такого усиленного восприятия: вы видите узор на ковре или на облаках и он тут же начинает восприниматься, как живой.

Приведенные отличия отчетливо указывают на разные состояния. В следующих отрывках мало что схоже с характеристиками загипнотизированного человека:

Благодаря яркости красок и скорости восприятия интоксикация будет на всем своем протяжении не чем иным как фантазией, но оно будет всегда сохранять присущую индивидууму особость… Он есть всегда, прежде всего и, несмотря на увеличившуюся силу чувств, тот же самый человек, но умноженный на то же самое число и возведенный в высокую степень.

Мне казалось, что я нахожусь при смерти; затем моя душа внезапно узрела Бога, который явно обращался ко мне, возился, так сказать, лично со мной в интенсивной реальности настоящего. Я чувствовал его словно обтекающий меня свет… Мне не описать того экстаза, который я пережил.

В это время мы осознаем глубочайший смысл жизни; мутность и темнота становятся ярко светящимися. Словно губы прелестных, нежных девушек, звуки поцелуев омывают наши тела. В нашем спинном мозгу, в нашем черепе краски и линии гудят по-новому и в то оке время по древнему ясно. И теперь уже больше ничто не напоминает линии и краски, к которым мы привыкли, они теперь раскрывают великие секреты, скрытые в формах. То примитивное и такое ущербное знание Жизни, которого мы достигли при помощи зрения, слуха, обоняния, вкуса и осязания, теперь улучшается и делается полным. Нам дается шанс узнать правду Жизни, присущую каждому из нас, всю правду, совершенную, выходящую за границы возможностей наших чувств.

Первая выдержка из описаний действия гашиша взята у французского символиста поэта Шарля Бодлера (1821–67); вторая — из лекции Вильяма Джеймса «Многообразие религиозного опыта» о переживаниях английского критика Джона Симонда (1840–93) от хлороформа; третья — из короткого рассказа под названием «Опиум», впервые опубликованного в 1910 году венгерским врачом Геза Гжат (1887–1919).

Нейролингвистическое программирование

НЛП определяют как «искусство и науку личного совершенства». Более точно, это некий метод познания типов поведения людей с целью влиять на их поведение. Как способ приобретения власти над ближними, НЛП популярно среди торговцев; как способ достижения восприимчивости к другим, оно полезно, среди прочего, для социальных работников и бизнесменов (особенно при разрешении конфликтов). Это путь совершенства, если, конечно, понимать это как достижение результатов. Главным образом НЛП восходит к трудам Милтона Эриксона. В десятой главе мы видели, как Эриксон использовал язык жестов и точное наблюдение над своими пациентами для установления контакта с ними и для того, чтобы воздействовать в дальнейшем на их будущее и настоящее. Ричард Бэндлер и Джон Гриндер переняли существенные черты метода Эриксона (а также метода Фрица Перлса и Вирджинии Сатир) и развили его в НЛП. Центральные идеи метода следующие: во-первых, нет такой вещи, как неудача, но только обратная связь. Каждый полученный результат — это лишь информация, чтобы узнать, насколько вы эффективно действуете. Во-вторых, люди уже располагают всеми необходимыми ресурсами. Все, что им надо, — это черпать из этих ресурсов в нужное время. Нет проблем, есть только одни результаты. В-третьих, любое дело может быть завершено, если разбить его на достаточно маленькие куски. Не спрашивайте «почему?», спрашивайте «как?». В-четвертых, личность, обладающая среди группы наибольшей гибкостью, будет также контролировать всю группу. Смотрите на то, что вы можете сделать, а не на ограничения ситуации, в которой вы находитесь. Оставайтесь любопытными.

Некоторых отпугивает претенциозное название и ловкая манера подачи НЛП. Большое значение придается мнемоническим, бойким фразам («blame frame», «what you resist persists», «the swish pattern»)[70], простым диаграммам и таблицам (например, «шестишаговый рефрейминг»), НЛП предлагает путь отучения от тех навыков, которыми, как вы думаете, вы обладаете, и разучиванию их заново, улучшая. Оно также развивает у практикующего большую степень восприимчивости к состоянию ума других людей и языку тела. В этом оно может помочь гипнотерапевтам (и другим терапевтам тоже), потому что осознанность того, что индивид переживает, помогает гипнологу более быстро и надежно построить доверие, а в терапевтическом контексте — извлекать эмоции и ресурсы, помогать строить стратегию будущего. НЛП связано с гипнозом исторически, поскольку Эриксон был гипнотизером, и оно может обратно влиять на гипноз путем развития восприимчивости к другим, навыков общения и доверия. Однако эти навыки полезны в любой области, так что в данном отношении НЛП связано с гипнозом чисто случайно.

Но НЛП имеет и другой аспект, который называют «нисходящими» навыками в противоположность «восходящим», когда говорят об использовании внешних чувств при развитии восприимчивости к себе и другим. «Нисхождение» — это использование всех приемов Эриксона, которые мы видели в главе десять (отражение, двусмысленность), чтобы вызвать у других легкий транс. Почему нужно хотеть этого? НЛП основано на вере, разделяемой Эриксоном и другими, что подсознание знает лучше. Таким образом, вы низводите другого в область его бессознательного, чтобы черпать из ресурсов, которые там имеются. Эти бессознательные ресурсы могут помочь человеку переформулировать проблему, раскрыть горизонты и прочее.

НЛП возбуждает огромный энтузиазм у своих приверженцев. Однажды я стоял в очереди и видел, как один человек поодаль держал книжку Бэндлера и Гриндера. Чтобы как-то убить время, я вступил с ним в разговор — и под конец он еле отпустил меня, когда мы затронули центральную тему. Ученые гораздо более скептичны. Научные эксперименты, увы, не смогли подтвердить большинство основных принципов НЛП, например, что существуют способы судить о человеке по движению глаз и манере его речи, о его «первичной системе представлений», то есть на информацию каких чувств (зрения, слуха, кинестезии, обоняния, осязания) он в первую очередь ориентируется. Если оно работает, то происходит это просто потому, что оно тренирует людей в восприимчивости? Такая же полемика наблюдается в отношении астрологии: наука ли это или интуитивная гадательная практика? Астрологические гороскопы должны, по идее, запускать интуицию читателя, а не пониматься как жесткая схема. НЛП может развивать межличностные навыки, не будучи при этом наукой.

Медитация

Существует так много видов медитаций, что найти какое-то общее ядро в них очень непросто. Психолог Диана Шапиро определяет медитацию достаточно широко, чтобы охватить все техники: «Медитация относится к тому виду техник, которые в качестве общего элемента характеризуются сознательной попыткой сконцентрировать внимание неаналитическим способом и попыткой не пребывать в дискурсивном, бесконечном размышлении». Гипнотические империалисты часто отождествляют медитацию с гипнозом, и, конечно, внешнее, поверхностное сходство очень даже может сбить с толку. Например, рекомендации для релаксации одинаково даются как гипнотерапевтом, так и учителем медитации, и я даже слышал, как один гипнолог говорил своему испытуемому, что если он услышит во время сеанса какие-то посторонние звуки, то пусть даст им спокойно существовать, не давая нарушить состояние, — это стандартная инструкция для медитирования.

Однако практика медитации заключается в повторном, на протяжении периода двадцати и более минут, возращении своего внимания к мантре, или образу, или другому возможному предмету медитации. Вам нельзя проваливаться в полное трансовое состояние, вам нельзя уходить в пассивность; при медитации, как и в случае биологически обратной связи, вы отслеживаете и регулируете свои представления. Итак, разница заключается в наличии воли: в настоящей медитации воля остается активной, однако не так происходит при самогипнозе. Данный критерий фактически дает нам возможность отличить настоящую медитацию от релаксационных техник, которые часто тоже называются «медитированием», как-то: слушание музыки колокольчиков или «релаксационное сопровождение» Герберта Бенсона. Другими словами, в то время как гипноз выглядит снаружи как медитация, но он не ощущается так внутри. Также и характеристики ЭЭГ, в той мере, насколько им можно доверять, различны для медитации и гипноза: медитация приближается по своим характеристикам к спящему человеку, гипноз же едва отличается от характеристик, свойственных бодрствующему состоянию. У менее опытного практика медиации доминируют альфа-волны, более опытный погружается в глубокое тета-состояние.

Разница между обеими практиками была предметом научных исследований, и далеко не все из них завершены. Некоторые исследования, например, показали, что как медитация, так и гипноз имеют сходное воздействие на автономные системы, в результате которого появляются: снижение частоты дыхания, увеличение базального уровня сопротивления кожи, усиление частоты ритма волн в мозге, снижение уровня лактозы в крови, понижение кровяного давления и частоты пульса. Однако это сходство ничуть не больше, чем можно было предположить заранее. Это суть типичные изменения, вносимые релаксацией, а как известно, и гипноз, и медитация включают стадию релаксации (хотя ни тот, ни другая не останавливаются на ней). Тем не менее то, что обе техники содержат стадию релаксации, делает их не более одинаковыми, чем и факт приготовления хлеба и блинов из теста

Возвращаясь назад, к демонстрациям Хилгарда (скрытого наблюдателя), можно описать разницу между гипнозом и медитацией следующим образом. Гипноз влияет на выход — боль и другие ощущения воспринимаются, но не получают никакого отклика. Медитация влияет на вход— в глубоких медитативных состояниях количество получаемой сенсорной информации очень ограничено. Это не просто субъективное впечатление медитирующих людей, но научно проверенный факт: сенсорные части мозга медитирующего стимулируются меньше.

В разных школах медитации конечная цель называется по-разному (нирвана, блаженство, просветление), так же по-разному называются и промежуточные стадии, но все они начинаются и заканчиваются в более высоких состояниях, чем те, которые известны в гипнозе. Наиболее близкие соответствия медитативных переживаний в западной психологии описаны в книге Абрахама Маслоу (1908–70) как кульминация переживаний, а также вызванный наркотиками экстаз, а также состояние, которое директор исследовательского центра «Качество жизни» при аспирантуре Клермонтского университета в США Михали Цикжентимихалий (родившийся в Венгрии), называет «потоком». Маслоу настаивает — особенно вопреки бихевиористам, — что наряду с основными потребностями, такими как еда и питье, люди имеют высшие потребности, такие как потребность в признании. То, что мы назвали «кульминацией переживаний», есть по сути удовлетворение этих высших потребностей, пик которых приходится на трансцендентные и экстатические переживания, отмеченные беспристрастным, концентрированным проникновением во взаимосвязанность всего бытия. Цикжентимихалий определяет называемые им «оптимальными» переживания в терминах «потока»: это суть такие промежутки времени, когда мы теряем себя в том, что делаем или переживаем, и когда приостанавливается чувство времени и все совершается без усилия. Спортсмены говорят о попадании «в зону», другие — о вхождении «в колею» — это поток, это пик опыта, — но это не гипнотические переживания.

Барабаны шаманов и вращение дервишей

Шаман — это хозяин духов. Он также целитель ран, который прошел через угрожающий хаос, безумие, смерть, но справился с этим, и это дает ему способность исцелять, делать целым, восстанавливать порядок в теле, охваченном хаосом болезни. Шаман одержим духом (полинезийцы называют его «ящиком бога»), однако это прочная связь, нечто вроде брака. Будучи одержимым, он входит в транс, в котором он общается с другими людьми посредством ритмических действий, таких как пение, топтание, танец и барабанный бой. Это вызывает абреакцию у его паствы и, следовательно, психологическое лечение.

Чем бы ни владел и ни пользовался шаман, — например маской, — но у него неизменно есть барабан.

Символика его непроста, магические функции многообразны. Он незаменим при проведении камланий, чтобы переносить шамана к «Центру мира», или чтобы дать силу летать по воздуху, чтобы призвать или «связать» духов, или чтобы, наконец, сконцентрировав его на барабанном бое, дать контакт с духовным миром и совершить по нему путешествие, к которому он готовится.

Мирсея Элиаде (1907–86), профессор сравнительной религии из Румынии, определяет шаманизм как набор собственно экстатических техник. Для достижения любой своей цели шаманы входят в транс. Очевидно, это не гипнотический транс в том узком смысле, принятом в данной книге, потому что он самоинициированный (и часто включает принятие галлюциногенных средств). Однако можно было бы его назвать самогипнотическим трансом. А ритм барабана, очевидно, так же необходим шаману в его путешествии, как и размеренный голос гипнотизера, который забирает своих клиентов в мир транса. Ни один другой инструмент не обладает схожей способностью помогать переместиться в транс, а ведь перемещение это жизненно важно для исполнения шаманских действий. Как целитель, он должен проникнуть в духовный мир, перехватить сбежавшую душу больного человека и возвратить ее владельцу. Шаман обладает способностью отделять свою душу от тела — в этом его особый дар — и во многих культурах создаваемый при помощи барабанного боя транс руководит этой способностью, так что на барабан часто смотрят как на транспортное средство, с помощью которого шаман отправляется в свое путешествие.

Повторяющиеся монотонные песни и танцы также есть общий элемент шаманского ритуала, и отнюдь не случайно у некоторых молодых народов сей ритмический, продолжительный танец называется «трансовым танцем». Обычно шаман сам играет на барабане, и поет, и танцует, но иногда у него появляется ассистент. Антрополог Майкл Харнер, который в 1980-е годы привлек многочисленных последователей своими практическими исследованиями шаманства, приводит такое объяснение, почему для игры на барабане нужен ассистент:

В ШСС (шаманическом состоянии сознания) часть сознания шамана все еще слабо связана с обычной реальностью физического и материального окружения, в котором он находится. Легкость его транса и есть та причина, почему ассистент должен иногда продолжать барабанный бой, чтобы поддерживать шамана в ШСС. Если бы барабанный бой остановился, он мог бы быстро вернуться в ОСС (обычное состояние сознания) и не успеть завершить свою работу.

Были даже попытки научно объяснить барабанный бой. Согласно одной гипотезе, ритмический звук стимулирует определенные области мозга, так как бой барабана содержит больше частот, чем другие инструменты, и, таким образом, он затрагивает сразу многие нервные каналы. Согласно другому наблюдению, барабаны шаманов часто издают звуки в районе четырех-семи ударов в секунду, а это соответствует тета-ритму мозга, который действует при создании и поддержании трансового состояния.

В случае, когда барабанный бой производит ассистент, мы еще ближе подходим к гипнотизму, так как в ассистенте мы могли бы усмотреть своего рода оператора, а в самом шамане — объекта. Иногда это совершенно очевидно, что в транс вводят шамана другие люди. Он часто выполняет свой ритуал в присутствии, скажем, семьи больного человека, которого лечит. Их пение вводит или углубляет его транс: «Ибо я великий танцор. Да, я великий танцор. Я учу людей танцевать. Когда люди поют, я вхожу в транс. Когда я нахожусь в трансе, я ввожу в людей (имя сущности), и я несу на своей спине тех, которые хотят учить (имя сущности). И тогда я иду! Я иду вверх и отдаю их Богу!»

Другая традиционная техника введения экстаза — это вращение дервишей. Будучи запрещенным во времена модернизации и вестернизации Турции Кемалем Ататюрком в 1920-х и 1930-х годах, оно выжило в некоторых частях Турции в качестве аттракциона для туристов и как живая традиция по всему исламскому миру. Танцоры вращаются вокруг своей оси, и их юбки образуют совершенный круг. Они либо складывают руки на груди, и тогда в центре внимания находится сердце, или распрямляют их на ширине плеч, так что правая ладонь согнута в жесте приветствия, а левая указывает в землю, и тогда центром внимания становится кончик большого пальца левой руки, подобно тому, как балетные танцоры фокусируют внимание, чтобы предотвратить головокружение. Так как цель вращения дервишей — это соединение с Богом, то это своего рода медитация движения, а экстатическая природа цели, как во вращении, так и в шаманизме, выводит их из сферы гипноза.

Рассуждение: ритм и мозг

Мозг имеет троичную анатомию, которая повторяет нашу эволюцию. Самую древнюю часть мозга иногда называют «мозгом рептилий», поскольку она напоминает мозг рептилии; она развилась предположительно около пятисот миллионов лет назад. Эта часть мозга образует самую нижнюю часть, продолговатый мозг, расположенный прямо над спинным мозгом. Ответственна она за самые примитивные и основные функции, такие как контроль дыхания и частота пульса.

Покинув воду, рептилии столкнулись на суше с целым рядом новых жизненных трудностей, и, чтобы справиться с ними, развили вторую часть мозга. Это «мозг млекопитающих». Он занимает часть черепа выше и спереди от продолговатого мозга и состоит из двух структур: лимбической системы, которая ответственна за гомеостаз (регулирование таких вещей, как температура тела, кровяное давление, уровень сахара в крови) и гипоталамуса, который регулирует принятие пищи, сон и бодрствование, гормональный баланс тела, а также наши эмоции.

Над мозгом млекопитающего возвышается, так сказать, последняя стадия эволюции, кора головного мозга, которая развилась около пятидесяти миллионов лет тому назад. Работа коры — следить за теми функциями, осуществление которых и делает нас собственно людьми: кора думает, планирует, запоминает, представляет и организует, оценивает данные чувств, общается, разбирается в искусстве, изобретает философемы и прочее. Это та часть мозга, которая разделена на два полушария: на правое, которое характеризуется холистическим (целостным) оцениванием, и левое — логическое, вербальное и линейное.

Следует отметить одну вещь, которая заметна во всех или в большинстве практик, выделенных в этой главе, — везде присутствует ритм. У шаманов это барабанный бой, у дервишей — их танец вращения; медитирующие заняты своими мантрами или дыханием; самогипнотизеры и проводники (которые часто раскачиваются взад-вперед) тоже следуют своему дыханию. Наркотики также помогают человеку войти в ритм. Гипнотизеры применяют ровный, размеренный тон или просят своих объектов сконцентрироваться на качании маятника; они заставляют их размеренно дышать.

Моя догадка состоит в том, что ритм играет на какой-то струне в некой примитивной части мозга — более примитивной, чем кора. Какая же это часть? Самые ритмические из деятельностей человека — музыка и танец — это, конечно, эмоциональная и сексуальная. Они относятся к работе лимбогипоталамической системы мозга млекопитающего. С лимбогипоталамической системой мы встречались коротко в одиннадцатой главе в том смысле, что она ответственна за координацию всех систем, участвующих во взаимодействии ума и тела. Мы видели, следуя идеям Эрнста Росси, что гипноз запускает собственные целительные ресурсы индивидуума в лимбо-гипоталамической системе. Поскольку ритм имеет значение при создании и поддержании трансового состояния, гипноз запускает указанные ресурсы, как мне кажется, именно посредством ритма. Пусть это замечание и останется на полях, но оно подчеркивает важность ритма для транса.

Если бы данное рассуждение оказалось верным, оно бы разрешило главную проблему в гипнозе. Ясно, что гипноз воздействует на мозг; будь это не так, гипнотерапия не работала бы. Однако далеко не ясно, как он это делает. Согласно моей догадке, ритм короткого периода (в противоположность длинному суточному ритму) и есть тот механизм или существенная компонента его. Конечно, есть экспериментальные данные, позволяющие предположить, что одной из общих черт ИСС является замедление мозговых волн в лимбической системе, однако было мало известных мне исследований, посвященных механизму, посредством которого ритм воздействует на мозг. Антропологи же уже давно знали, что ритуалы изучаемых ими людей часто включают повторяющиеся стимулы, особенно при барабанном бое и танцах (когда у танцоров возникает повторяющийся эффект мерцания из-за смены картины), и ясно, что эти стимулы производят трансовые состояния с широким спектром нейрофизиологических показателей. Мне кажется, это заинтересовало бы будущих исследователей. Быть может, синхронизация пульсаций мозга — наших мозговых волн — с внешними пульсациями — это главное во всех ИСС, включая гипноз.

МАНИФЕСТ

Гипноз входил и выходил из моды на протяжении последних двухсот лет. Иногда внешние факторы, такие как войны или открытие химических обезболивающих средств, приводили к тому, что гипнозом пренебрегали; иногда внутренние факторы, такие как экстравагантные заявления некоторых практиков, смущали более здравомыслящую публику. Даже теперь, после всех интенсивных и блестящих научных исследований, которые проводились по этому предмету на протяжении последних пятидесяти лет, преобладание форм Нью Эйдж в гипнотерапии грозит запятнать его репутацию. А у гипноза она очень хрупка: не очень-то много нужно, чтобы люди вспомнили, как еще совсем недавно они считали гипноз абсолютной чепухой. Но тем не менее он отказывался уходить прочь. В истории науки и особенно медицины бесчисленное количество теорий иссякали и были свалены на обочину науки, однако все-таки все многочисленные попытки убрать гипноз с дороги провалились. Сила его устойчивости — это факт, говорящий не только в пользу его привлекательности, но и свидетельствующий в защиту его реальности и эффективности.

В восемнадцатом и большей части девятнадцатого столетия, от Месмера до Эллиотсона, гипноз или его предшественник животный магнетизм оставался религиозным переживанием. Объект гипноза часто достигал своего рода экстаза, а месмерист представлял себя в качестве мага, иногда даже соответствующим образом одеваясь и неизменно выполняя руками мистические жесты. Брейд, Шарко, Бернгейм и другие поставили гипноз на научную основу, и он стал важным инструментом на развивающемся поле психологии. Потом его проклял Фрейд, а за ним Тед Барбер вместе с теми господами, которые пытались доказать, что не существует такой вещи. Теперь гипноз уже не находится на переднем крае психологических исследований, как это было в конце девятнадцатого столетия. Главный импульс для исследовательских экспериментов сегодня исходит из его значения в медицине, и даже если бы Барбер оказался прав, практикующие врачи, у которых зачастую недостает времени для теоретизирования, как у психологов-экспериментаторов, все равно продолжали бы применять гипноз.

В 1950-х годах как Британская медицинская ассоциация, так и Американская медицинская ассоциация наконец признали эффективность гипноза. Приводим здесь заключение отчета 1958 года Совета по умственному здоровью Американской медицинской ассоциации:

Врачи общей практики, врачи других специализаций и дантисты могут рассматривать гипноз в качестве полезного терапевтического дополнения в пределах конкретного поля их профессиональной компетенции. Следует подчеркнуть, что всем, кто применяет гипноз, необходимо знать о сложной природе привлекаемого феномена. Относящееся к гипнозу обучение должно проводиться под ответственным медицинским руководством, а полные программы обучения должны включать не только техники погружения, но и показания и противопоказания для их использования в пределах конкретной области. Инструкции, ограничивающиеся только техниками погружения, подлежат осуждению. Некоторые аспекты гипноза остаются еще неизвестными и противоречивыми, как, правда, и в других областях медицинских и психологических наук. Поэтому следует поощрять активное участие профессоров медицины и стоматологии в исследованиях на высшем уровне. Использование гипноза в развлекательных целях должно быть решительно осуждено.

Это, быть может, осторожный, но все-таки шаг в правильном направлении. Однако этот шаг был предпринят около пятидесяти лет назад, и до сих пор все еще продолжается сопротивление. Почему же в Британии и во всех других странах с Национальными службами здоровья мы так редко можем получить свободный доступ к гипнозу? Почему он полностью игнорируется в медицинских школах? Ответ сводится к целой комбинации факторов, но все они свидетельствуют об одном: о невежестве. Слишком мало людей достаточно знают о гипнозе, чтобы он стал широко доступен; в медицинской профессии на самом деле укоренилось глубокое предубеждение против него, восходящее к девятнадцатому столетию. Если вы спросите доктора, почему он не применяет гипноз, он ответит, что не имел возможности научиться ему, и добавит также, что слышал, будто он ненадежен и непредсказуем в своих результатах. Это верно, и главным образом потому, что результат зависит от гипнабельности объекта. Однако он гораздо менее непредсказуем, чем обычно полагают, и для многих заболеваний легкий транс, к которому способны девяносто процентов населения, и этого уже достаточно.

Надеюсь, что с помощью этой книги мне удастся донести предмет до внимания широких слоев: врачей, которые могли бы заинтересоваться предметом, и непрофессионалов, которые могли бы начать требовать гипноз как составную часть медицинского обслуживания. Мне хотелось бы увидеть гипноз широко доступным и применяемым, и время выбрано правильно, ибо то, что раньше называлось «альтернативной» медициной, уже воспринимается не как таковая, но как «дополнительная», к тому же гипноз достаточно хорошо знаком всем: каждый знает кого-нибудь, кто, так или иначе, лечился гипнотерапией. Не стоит и говорить, что следует потребовать гарантий и предосторожностей, дабы только квалифицированные специалисты, гипнотерапевты предоставляли свои услуги, — однако не так уж трудно всего этого добиться. Гипноз мог бы стать великим благословением для человечества. Это не панацея, как Месмер думал о своем животном магнетизме, и я, конечно, слышал о случаях, когда гипнотерапия терпела провал, однако все-таки это мягкий, эффективный и полноценный метод терапии, пригодный для применения в отношении невероятно широкого круга заболеваний. Вместо того чтобы оставлять его в качестве последней надежды больного, метод правомерно следовало бы применять как терапию по выбору. Давайте же делать это!

Философски и психологически, картезианская мысль — банкрот Ее времена миновали. Теперь настало время открыть заново холистичную медицину античности и Средневековья, соединив ее с успехами прогресса в науке и медицине, который имел место два последних столетия. Гипноз может и должен играть интегральную роль в такой программе воссоединения, потому что сейчас у нас более или менее хватает научных знаний для понимания того, как он работает, и предостаточно экспериментальных данных и данных практики о его эффективности. Психосоматическая медицина и психонейроиммунология только еще готовятся к росту в последующие десятилетия. Они указывают путь к медицине двадцать первого века и возвращают нас обратно к практикам, которые так же стары, как европейская история.

В «Хармиде» у Платона, написанном, по всей видимости, в 390 году до н. э., Сократ говорит:

Подобным же образом обстоит дело и с этим заговором. Научился же я ему, когда находился там, при войске, у некоего фракийского врача из учеников Залмоксида: считается, что врачи эти дают людям бессмертие. Так вот, фракиец этот говорил, будто эллинские врачи правильно передают то, что я тебе сейчас поведал; но Залмоксид, сказал он, наш царь, будучи богом, говорит: «Как не следует пытаться лечить глаза отдельно от головы и голову — отдельно от тела, так не следует и лечить тело, не леча душу, и у эллинских врачей именно тогда бывают неудачи при лечении многих болезней, когда они не признают необходимости заботиться о целом, а между тем, если целое в плохом состоянии, то и часть не может быть в порядке. Ибо, — говорит он, — все — и хорошее и плохое — порождается в теле и во всем человеке душою, и именно из нее все проистекает, точно так же как в глазах все проистекает от головы. Поэтому-то и надо, прежде всего и преимущественно, лечить душу, если хочешь, чтобы и голова и все остальное тело хорошо себя чувствовали.

Во времена Платона идея, что душа есть личность индивидуума, была новой и удивительной. Он использует пассажи типа этого, чтобы представить данную идею читающей публике и воззвать к холистической (целостной) медицине. Воззвание сыграло свою роль, потому что в средние века уже воспринимается как должное, что воображение, чары, заговоры и прочее лечат физические болезни — или, скорее, понималось, что нет такой вещи, как чисто соматическое заболевание, потому что душа или ум обязательно причастны к нему. Это есть та перспектива, которую нам нужно открыть заново в нашем постдекартовом мире.

Подобно тому как хирургический гипнотизм достиг своего пика в те времена, когда нельзя было достичь анестезии посредством традиционных или других мыслимых средств, так теперь гипнотерапия может и должна стать противоядием от увеличивающейся зависимости от токсичных лекарств. Не существует такой вещи, как магическая пуля, нет такой фармацевтической пилюли, которая прямо набрасывается на недуг и вызывает исцеление без всяких побочных эффектов. Гипнотерапия лечит без всякого фармацевтического вмешательства и без существенных побочных эффектов. Мы уже видели, как проникновение гипнотических техник в культуру, главным образом через художественную литературу и кино, привлекло внимание к манипулятивной и опасной стороне гипноза. В чем мы сейчас нуждаемся, так это в гораздо большем познании его позитивной терапевтической силы.

Любая программа, предусматривающая интеграцию гипноза в основное русло медицинской практики и психологических исследований, должна быть своевременно законодательно обеспечена. Необходимо разъяснить, что существует разница между тем видом гипноза, который показывают в театре, и тем, с которым работают врачи и хирурги. Это различие должно быть поддержано посредством действительных лицензионных ограничений на сценический гипноз и в то же время гарантированной аккредитации медицинских гипнологов. Различные головные организации в европейских странах надо объединить, а также подвергать аттестации и контролю их членов в соответствии с основными положениями законодательства. Правила просты: брать полную медицинскую и психологическую историю болезни у всех и каждого пациента; ставить хороший диагноз; никогда не просить пациента делать то, чего он не хочет делать; убедиться, что он вышел из транса освеженный и ориентированный в реальности. Это те правила, которые приходят на ум мне, но профессионалы могут добавить свои.

Хотя терапевтическое применение гипноза для меня самое желанное, что я хотел бы видеть в будущем, но при этом я нисколько не хотел бы ограничивать другие формы его применения, и даже сценический гипноз (хотя гипнотизеры могли бы здесь быть более осторожными, чем некоторые их них). Я думаю, было бы глупо накладывать любые такие ограничения. Если история гипноза нас чему-нибудь учит, то именно тому, что он всегда привлекал бунтарей и тех, которые старались сорвать покрывало с тайны. Дело не в том, чтобы объявлять непрофессиональное применение гипноза вне закона, как того хотели бы многие практикующие врачи, потому что это было бы неисполнимо. Дело в том, каким он должен быть. Гипноз обладает способностью потрясать наше воображение, а все, что имеет такое свойство, необходимо поощрять, потому что без новых горизонтов мы скоро замкнемся в маленьких мирках, где нет пространства для роста и продвижения. Для меня не удивительно, что на протяжении своей истории гипноз привлекал бунтарей, потому что они есть именно те, кто не хочет заключать себя в маленький ящик и кого поэтому прельщает экспансивная сущность гипноза. Если посещение представления сценического гипнотизера может пробудить у кого-нибудь его собственный огромный потенциал, то публичные зрелища не следовало бы запрещать.

Существует своего рода двухстороннее движение между научным миром и обычной публикой. Высоко парящие идеи большой науки постепенно просачиваются к остальным людям, но также и ученые иногда подстегиваются популярными идеями, чтобы более серьезно взяться за свой предмет, который в противном случае был бы положен в долгий ящик. История гипноза ясно это показывает. На каждом, кого интересуют обширные сокровища человеческого ума, лежит ответственность продолжать исследования измененных состояний сознания теми средствами, которые ему по вкусу. Наш интерес продолжит подталкивать ученых к действию, и мы сохраним интерес к гипнозу и родственным предметам, если будем помнить, что мир вокруг нас отнюдь не примитивен, но пронизан волшебными явлениями.

Однако движение от масс к башне большой науки происходит и на более тонком уровне. Открытия в науке не происходят до тех пор, пока основное население не готово. Это как если бы импульс для нового научного открытия приходил из коллективного подсознательного. Смена парадигмы просто не может произойти, пока в массовом сознании нет места для принятия нового материала. В этом смысле все мы ответственны за то, что открывают ученые, будь то что-нибудь благое или разрушительное, и все мы должны принять эту ответственность. За последние лет тридцать мы стали свидетелями того, как декартова парадигма была потрясена до самого основания и вами, и мной, а не учеными и философами. Одной из реакций ученого мира на это событие стало развитие психосоматических дисциплин, таких как психонейроиммунология. Именно психонейроиммунология и новая медицинская технология впервые смогли объяснить состоятельность гипноза. Это наша заслуга: мы должны подсознательно желать разработок новых или пересмотра старых медицинских методов. Мы уже восприняли гипноз бессознательно — из нашего коллективного подсознания — и поэтому мы имеем полное право выдвинуть это требование в полном сознании.

ПО СТОПАМ МЕСМЕРА

Сегодня существуют несколько методов альтернативной терапии, которые имитируют или наследуют месмеровские техники. Приводим краткий обзор четырех из них.

Биоплазма

В короткой статье, взятой из сборника статей русских и других ученых доперестроечного периода из-за Железного занавеса по экстрасенсорным и другим аномальным явлениям, Владимир Мясопуст из Праги использует термин «биоплазма» или «биологическая плазма» как раз для обозначения того, что Месмер называл животным магнетизмом. Мясопуст применял метод пассов руками и утверждает, что засвидетельствовал, как нечто — биоплазма — исходит от рук экспериментатора к объекту. Согласно его утверждениям, он может своей собственной волей вытянуть из объекта магнетические силы, оставив его слабым и больным и вызвав в себе самом «чувства беспредельного превосходства над объектом». Когда поток энергии от него к объекту идет неким обходным путем, он часто находит себя ослабленным — то же самое, насколько я знаю, переживали некоторые ранние месмеристы. Как и Месмер, Мясопуст идентифицирует «биоплазму» с витальными силами в человеке и рассматривает ее как некую материальную субстанцию; так, он сообщает, что в этом эксперименте потерял больше трехсот граммов собственного веса, тогда как его объект приобрел примерно столько же. Один из объектов достиг способностей ясновидения. Однако эксперименты Мясопуста никто не пробовал воспроизвести, и ничего существенного из биоплазмы не вышло.

Магнотерапия

Магнетическое лечение особенно популярно во Франции, хотя оно проникло и в Великобританию, особенно в форме маленьких магнитов, которые носят как часы на запястьях (или как ошейник на домашних животных). Они якобы отводят вредные электромагнитные поля от линий электропередачи и бытовых электроприборов, а также восстанавливают естественное целительное воздействие геомагнитного поля, которое, как я вычитал в одной публикации, снизилось за последние годы на пять процентов.

Месмер, конечно же, работал с постоянными, твердыми магнитами, но магнотерапевты наших дней работают с приборами, испускающими электромагнитные импульсы. Такого рода грандиозных утверждений, которые делал Месмер по поводу магнотерапии, в наши дни, конечно, не потерпели бы, и поэтому современные магнотерапевты куда более скромны. Тем не менее они настаивают, что магниты хороши для облегчения боли и ускорения выздоровления, могут уменьшать воспаление, предохранять от вирусов, снижать стресс и улучшать атлетические показатели. Более конкретно, они, как утверждается, помогают при ряде заболеваний, и особенно артрите. Было проделано на удивление большое количество компетентных медицинских исследований по этому вопросу, особенно в России.

Оргонная терапия

Вильгельм Райх (1897–1957) — один из самых талантливых учеников Фрейда; был, однако, не согласен со своим учителем в принципиальных вопросах. Он, например, считал, что психоанализ имеет материальную и даже органическую основу и что его можно было бы использовать во благо общества. Фрейд не одобрял материализм Райха и не верил, что с помощью психоанализа можно лечить болезни общества. Отколовшись от Фрейда, Райх поселился в 1934 году в США и устроил собственные лаборатории для проверки своих идей. В области медицины он, как и Месмер, верил, будто открыл новую форму материальной энергии, на которой построена вселенная и, в особенности, живые существа; он назвал ее «органом». Каждое живое существо наполнено оргоном и отдает определенное количество его, как излишек, по своему собственному усмотрению. Оргон распространяется со скоростью света в виде волновых импульсов, и обычно — с востока на запад.

Считая, что оргон отталкивается от металлов и притягивается к растительной материи, Райх построил своего рода аккумулятор — так сказать, современный baquet, — состоящий из чередующихся слоев металла и дерева, который должен был аккумулировать оргон. Больной человек, сидящий внутри такого аккумулятора, испытывал улучшение, а в отдельных случаях достигались просто замечательные результаты. Подробности остались неизвестными, потому что в ходе акта беспримерного и позорного тоталитаризма, отдающего нацизмом, против которого Райх яростно боролся, его книги и записи были уничтожены по распоряжению суда США, однако его последователи продолжали сообщать об исцелениях. Этот акт, совершенный департаментом правительства США, к сожалению, не единичный случай. Почти в то же самое время наряду с преследованием Райха они травили Руфь Драун, первопроходца в альтернативной медицинской практике радионикс. Ее оборудование также было уничтожено, а сама она умерла вскоре после выхода из тюрьмы.

Под конец своей жизни Райх, похоже, стал параноиком. Он считал, что при реакции оргона с радиацией создается нечто, называемое «мертвым оргоном», и что он накапливается в атмосфере, в особенности вокруг мест испытания ядерного оружия США. Он посетил пустыню в Аризоне с целью проведения экспериментов по вызыванию дождя, чтобы разогнать предполагаемые облака мертвого оргона. Далее Райх пришел к убеждению, что откуда-то из галактики прилетают на нашу планету НЛО и отравляют воздух. Впоследствии, по результатам расследования, которое продолжалось с 1947 года Федеральной администрацией по продуктам питания и наркотикам, ему было запрещено продавать свои оргонные аккумуляторы и было приказано уничтожить их — надо сказать, без всякой на то причины, просто потому, что они вредные. Однако Райх, как поборник сексуальной свободы, заручился поддержкой желтой прессы, отказался уничтожить дело своей жизни и в 1956 году был посажен в тюрьму на два года. Там, в тюрьме, он умер от сердечного приступа, тем самым укрепив у своих последователей уверенность в том, что он подвергался тотальному гонению.

Целебное прикосновение

В 1970-х и 1980-х было нечто вроде помешательства на Целебном прикосновении. Название вводит в заблуждение, поскольку возложения рук врача здесь нет. Вместо этого безымянная жизненная сила (которую в числе прочего можно было бы назвать и животным магнетизмом) локализуется на расстоянии нескольких сантиметров от тела пациента. Болезнь рассматривается как разупорядочивание тонкой энергии, а цель манипуляции состоит в перестройке или перебалансировке поля энергии, восстановлении ее непрерывного потока через тело, вокруг тела и внутри тела. Все это отголоски идей Месмера, если не считать, что возможности Целебного прикосновения более скромны, — практики заявляют, будто оно всего лишь ускоряет естественные целительные процессы тела.

Примечания

1

Ихтиоз (ichthyosis; греч. ichthys — рыба) — наследственное заболевание кожи, обусловленное нарушением процесса ороговения. — Прим. ред.

2

Здесь и далее под эстрадными гипнотизерами будут подразумеваться люди, выступающие на сцене. — Прим. ред.

3

Так у автора. — Прим. ред.

4

Позитивизм — направление в философии, отвергающее теоретическую спекуляцию, метафизику. — Прим. ред.

5

Бихевиоризм (от англ. behaviour — поведение) — направление в психологии, принципиально не рассматривающее феномен сознания как априорный, в отличие от психодинамического направления. — Прим. ред.

6

Выражение (Deus ex machina — лат.), означающее нечто, появляющееся неожиданно извне. — Прим. ред.

7

Эмпатия — букв. «сострадание, сочувствие, соощущение»; в психологии — тесное аффективное общение. — Прим. ред.

8

Диссоциация гипнотическая — расщепление сознания (или личности) загипнотизированного человека, имеющее одним из следствий ослабление (отвлечение) внимания. Например, пациенту под гипнозом внушается, что у него вырвали зуб, при этом он вскрикнет от боли, но останется совершенно не чувствителен к щипкам, уколам и другим раздражителям. — Прим. ред.

9

Мимоза стыдливая (лат.). — Прим. пер.

10

«Neurypnology» Джеймса Брейда, вышедшая в Лондоне и в Эдинбурге, в отечественной традиции переводится как: «Нейрогипнология», а полное название книги «Нейрогипнология, или трактат о нервном сне, рассматриваемом в его отношении к животному магнетизму и сопровождаемом многочисленными случаями его приложения для целей облегчения и исцеления болезней». — Прим. ред.

11

Christian Science (англ. — Христианская Наука) — секта, основанная Мэри Бэйкер-Эдди (1821–1911) в США. — Прим. ред.

12

Шекеры (шейкеры, «трясуны») — христианская секта, основательница которой, англичанка Энн Ли, в 1774 году перебралась в Америку и там очень скоро обрела тысячи сторонников. Название секты — от английского глагола to shake — связано с тем, что во время ритуальных обрядов (очень похожих на ритуалы русских хлыстов) шекеры наряду с пением, пророчествами и призыванием духов прибегали к моторным упражнениям — прыжкам, верчению, конвульсивным содроганиям, чтобы достичь религиозного экстаза. — Прим. ред.

13

Слова внушение, внушать (англ. suggestion, to suggest) имели отрицательные коннотации со времени своего появления и связывались с представлением о колдовстве и нечистой силе. В Кратком оксфордском словаре (1933) сообщается, что глагол to suggest в конце XVI века означал «искушать или подстрекать ко злу». — Прим. ред.

14

Так у автора. И. П. Павлов известен своими работами прежде всего области физиологии. — Прим. ред.

15

Сторожевые зоны коры головного мозга. — Прим. ред.

16

Абреакция (англ. abreaction — отреагирование) — психоаналитический термин, означающий эмоциональную разрядку, связанную с вызвавшим травму событием. — Прим. ред.

17

Рефрейминг (от англ. frame — структура, система) — реструктурирование. — Прим. ред.

18

Один фунт равен 0,4 кг. — Прим. пер.

19

Реакция вегетативной нервной системы, связанная с изменением электропроводимости кожи. КГР является показателем силы эмоциональных реакций. — Прим. ред.

20

В отечественной традиции в отличие от англо-саксонской принят иной термин — «измененное психическое состояние» — ИПС. — Прим. ред.

21

Демотический — относящийся к демотике, демотическому письму, сокращенной форме скорописи египетского письма. — Прим. ред.

22

Ченнеллинг (от англ. channel — канал) — контактерство, «передача по каналу» — в терминологии приверженцев ченнелинга — организация устойчивого канала связи с теми сущностями, которые находятся в своем развитии выше людей, испытывают к людям любовь и стремятся им помочь. Это могут быть представители внеземных цивилизаций, древние боги, души умерших и прочее. Людей, участвующих в ченнелинге, обычно называют просто «каналами», в отечественной традиции «проводниками», а тех, кто передает им информацию, «послания», — наставниками. — Прим. ред.

23

В русском переводе просто «возложит руку свою на то место». — Прим. пер.

24

Трофоний — мифический строитель, с именем которого легенда связывает постройки храма Аполлона в Дельфах, храма Посейдона в Мантинее. Амфиарай — аргосский царь, участник похода аргонавтов и войны Семерых против Фив. — Прим. пер.

25

В русском каноническом переводе «у человека завистливого». — Прим. пер.

26

Плацебо — химически неактивное вещество, пустышка, по виду идентичная лекарству. Его часто используют в медицине для пациентов, требующих назначения лекарств, несмотря на отсутствие у них болезни. Врачи отмечают, что на многих больных, психосоматичных по своей природе, такое безвредное средство оказывает положительное влияние благодаря мощному психологическому воздействию. — Прим. ред.

27

Месмер избрал слово «раппорт» для обозначения действенного физического контакта. В русском языке это слово было заимствовано из французского и служит исключительно для обозначения психотерапевтического отношения, в английском «rapport» означает «аффективную гармонию», а в немецком — отношения доверия между гипнотизером и гипнотизируемым. Фрейд обозначал этим словом трансферентные отношения между психоаналитиком и его пациентом. — Прим. ред.

28

Эндорфин — представитель группы химических соединений, сходных по структуре с морфинами, которые вырабатываются в головном мозге и обладают способностью уменьшать боль, аналогично опиатам, и влиять на эмоциональное состояние. Эндорфин приводит человека в состояние эйфории, его иногда называют «природным наркотиком» или «гормоном радости». — Прим. ред.

29

Экзорцизм — изгнание нечистой силы. — Прим. ред.

30

Сведенборгиане — последователи секты (Церковь Нового Иерусалима или Новая церковь), основанной Эммануилом Сведенборгом (1688–1772) — шведским ученым и теософом-мистиком. С. написал значительное число научных работ по горному делу, математике, астрономии и другим темам, автор ряда технических проектов (в т. ч. летательного аппарата с жестким крылом). В ходе душевного и религиозного кризиса 1743–45 гг. у него появляются «видения», он слышит «голоса» и тому подобное и, в результате, превращается в мистика и духовидца. С. отвергает понятие Божества как отвлеченного начала: Бог вечно имеет свою определенную и существенную форму, которая есть форма человеческого тела. Истинно существующим является Богочеловек, Иисус Христос и Его царство; материи, как самостоятельного бытия, вовсе не существует. Различаются три области бытия: небеса, ад и промежуточный мир духов. Существует много рассказов о ясновидении и духовидении С., но они недостаточно документально доказаны. В 1745 г. он опубликовал трактат «Почитание Бога и любовь Бога», а в 1749 г. завершил восьмитомный труд «Небесные тайны». За этими работами последовали другие книги на теологические темы, из которых наибольшей известностью пользуется «О небе, аде и мире духов» (1758) и «Объяснение Апокалипсиса» (1766). — Прим. ред.

31

Спа — курорт, известный своими целебными водами. — Прим. ред.

32

Гемиплегия — паралич руки и ноги на одной стороне тела. — Прим. ред.

33

Любовь все побеждает! — Прим. ред.

34

Идея Возрожденчества (движения, организованного сектой «возрожденцев» — revivalists) заключалась в том, что обращение к Богу приходит через возбуждение чувств, а не через слово Божие. Поэтому независимые проповедники говорили в такой манере, чтобы вызвать крайнее эмоциональное волнение. Иногда эмоциональный отклик был таким сильным, что люди находились в состоянии транса в течение нескольких часов. Свидетельствами обращения у возрожденцев были конвульсии; исступление; неконтролируемые крики; падения людей; дергание; «святой» смех; лай, подобный собачьему; «благочестивая» истерика и быстрая нечленораздельная речь, которую называли «говорением на языках». — Прим. ред.

35

Система Брайля — рельефно-точечный шрифт, которым печатаются книги для слепых, изобретена французом Луи Брайлем (ослеп в раннем детстве) в 1829 г. — Прим. ред.

36

In articulo mortis (лат.) — в состоянии агонии. — Прим. ред.

37

Граймс был убежденным сторонником электробиологии и считал, что она объясняет все феномены месмеризма, ему принадлежит изобретение термина «этерология». — Прим. ред.

38

Существуют сведения о том, что повторные раскопки позволили обнаружить кости и волосы мужчины, жившего в доме Фоксов пятью годами раньше со своей семьей и убитого, предположительно, из-за денег, известно даже его имя — Чарльз Б. Росна. — Прим. ред.

39

Эпистемология — теория познания, гносеология, здесь — философская модель, обоснование. — Прим. ред.

40

Последователи идей Роберта Оуэна (Robert Owen, 1771–1858), английского социалиста-утописта, отмечавшего решающее влияние на человека социального строя. — Прим. ред.

41

Не ясно (лат.). — Прим. ред.

42

«Спи, усни, забудь свою боль; моя рука на твоем челе, мой дух в твоей голове; моя жалость в твоем сердце, бедный друг; властью жизни, как печатью, ты закрыт от своего скорбного часа, что навис над тобой, но не смеет слиться с тобой». — Прим. ред.

43

«Свершилось волшебство. Как чувствуешь себя теперь?» «Гораздо легче, хорошо», — ответил спящий. «Что совершишь ты доброго, когда, отмучившись, проснешься? Что исцелит твою душу и тело?» «Что исцеляет, может и убить, Джейн; и все-таки мне нужно еще хоть немного побороться с этим искушением, разорвать цепи, связывающие меня с земными законами». — Прим. ред.

44

Параплегия — поражение двух верхних или двух нижних конечностей при параличе. — Прим. ред.

45

Clairvoyance (фр.) — проницательность, (англ.) — ясновидение. — Прим. ред.

46

Allgemeine Klarheit (нем.) — букв. всеобщая ясность — прозрение, ясновидение. — Прим. ред.

47

Гидрофобия — водобоязнь, бешенство. — Прим. ред.

48

Трансфер — перенос на личность психотерапевта чувств, испытанных больным в прошлом по отношению к значимым для него людям: родителям или тем, кто их замещал. — Прим. ред.

49

Филяриатозы — гельминтозы (глистные инвазии) из группы нематодозов (вухерериоз, бругиоз, онхоцеркоз, лоаоз), характеризующиеся длительным течением, поражающие лимфатическую систему, внутренние органы, подкожную клетчатку, а также глаза. — Прим. ред.

50

Гидроцеле — заболевание, характеризующееся скоплением серозной жидкости между оболочками яичка. — Прим. ред.

51

Более 46 кг. — Прим. ред.

52

Соответствует чему-то вроде вывески «шаркочечная». — Прим. ред.

53

По Международной классификации болезней 10-го пересмотра. — Прим. ред.

54

Диссоциативная фуга — состояние амнезии в сочетании с внешне целенаправленными путешествиями, в некоторых случаях больным принимается новая идентичность личности. — Прим. ред.

55

По американской классификации психических и поведенческих расстройств DSM-IV, что отличается от терминологии международной классификации ICD-10 (МКБ-10), принятой, в частности, в Европе и России. — Прим. ред.

56

Здесь — чувственная связь. — Прим. ред.

57

Модели частотного диапазона волн, регистрируемых при проведении электроэнцефалографии, свойственных нормативам того или иного возрастного периода. — Прим. ред.

58

Кукла, в отличие от обычных, с выраженными первичными и вторичными половыми признаками. — Прим. ред.

59

Предлагался, например, термин «софроз». — Прим. ред.

60

«Deep reflection» — (англ.) букв. «глубокая рефлексия». — Прим. пер.

61

Метод, при котором пациент обучается регулировать электрическую активность мозга. — Прим. ред.

62

Aversion (англ.) — отвращение. — Прим ред.

63

Анорексия — патология, характеризующаяся неадекватным и упорным отказом от приема пищи. — Прим. ред.

64

«Укрощение строптивой», реплика Слуги в конце второй сцены Интродукции, пер. П. Мелковой. — Прим. пер.

65

Был один смешной эпизод, когда по британскому телевидению показывали кинокомедию «Шлепни пони» в апреле 2000 года, в которой неопытная докторша рассказывает своему смышленому пациенту, что она ему выписала плацебо. — Прим. авт.

66

«Brainwashing» — (англ.) букв. «промывание мозгов». — Прим. пер.

67

В любом случае существует очевидная трудность с использованием пусковых слов и фраз при создании супершпиона. Предположим, вы хотите запустить амнезию у шпиона, так чтобы он не смог ничего рассказать, когда будет захвачен врагами. Какую пусковую фразу вы выберете? Может быть: «Милиция. Ваши документы!»? Но где гарантия, что русские при задержании скажут именно эти слова? — Прим. авт.

68

Депривация — ограничение или лишение индивида входящих сенсорных стимулов. — Прим. ред.

69

Рейно болезнь — заболевание, характеризующееся приступообразной ишемией пальцев кистей или стоп вследствие нарушения регуляции сосудистого тонуса. — Прим. ред.

70

«Blame frame», «what you resist persists», «the swish pattern» — (англ.) букв. «осуждающая рамка», «чему ты упорно сопротивляешься», «шумовая модель». — Прим. пер.

Content

Робин Уотерфилд
ГИПНОЗ. Скрытые глубины
История открытия и применения

От автора

Предисловие

Введение

ГИПНОЗ: РЕАЛЬНОСТЬ И ВЫМЫСЕЛ

Популярные концепции гипнотизма

Эстрадные гипнотизеры

Отношение христианской религии к гипнозу

Гипнотизер

Техники погружения (индукции)

Методы лечения

Гипнотический транс: на что это похоже

Кого можно загипнотизировать?

Феномены гипноза

Предположение и предупреждение

В НАЧАЛЕ

Древний Египет

Месмерические пассы в Ветхом Завете?

Инкубация

Есть ли другие свидетельства применения гипноза в Древней Греции и Риме?

Был ли Иисус гипнотизером?

Дурной глаз

Следы гипноза в Средневековье

Заключение

ФРАНЦ АНТОН МЕСМЕР

Молодые годы

Прорыв: фрейлейн Остерлин

Экзорцизм или магнетизм?

Скандальная история со слепой пианисткой

Счастливое время

Из Парижа на воды и обратно

1784 год — кризис месмеризма

Годы забвения

Целитель верой

МАГНЕТИЧЕСКИЙ СОН И СЕСТРА ВИКТОРА

Феномен магнетического сна

«Хотеть и верить»

Распространение магнетизма по Пюисегюру

Месмеризм в Германии

Месмеризм во Франции после Революции

Французские комиссии 1826 и 1837 годов

Бум исследований паранормальных явлений в Европе

ПРОПОВЕДНИКИ ИДЕЙ МЕСМЕРИЗМА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

Перкинизм

Три иноземца

Ранняя теория и практика месмеризма в Америке

Френомагнетизм и электробиология

Слухи и страхи

Месмеризм и американские проповедники новых идей

Ученики и последователи Квимби

Спиритизм и закат популярного месмеризма

«МЕСМЕРОМАНИЯ» В ВЕЛИКОБРИТАНИИ

Месмерические актеры и их значение

Опасения в отношении роста распущенности

Месмеризм и романтики

Джон Эллиотсон

Чарльз Диккенс и жена банкира

Дело Гарриет Мартино

Джеймс Эсдейл и месмерическая хирургия

Джеймс Брейд

Месмеризм и паранормальное в Британии

Последствия

УБИЙСТВО, НАСИЛИЕ И ДЕБАТЫ В КОНЦЕ ДЕВЯТНАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ

Льебо и Нансийская школа

Шарко и Парижская школа

Соперничество школ

Гипноз и принуждение

Повиновение властной силе

«Преступники под гипнозом» в двадцатом веке

СИЛЫ ПСИХИКИ И ВОССТАНОВЛЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Исторический обзор главных паранормальных способностей

Общество исследований психических явлений

Возврат в прошлые жизни

Брайди Мерфи

Конфабуляция

Криптомнезия, гипермнезия и гипноз в судебной экспертизе

Насколько точна восстановленная память?

Поразительный и малопонятный случай

Гипноз и похищение инопланетянами

Паранормальное и супернормальное

ФРЕЙД И ДРУГИЕ ПСИХИАТРЫ

Открытие двойственности сознания

Бессознательное

Множественное личностное расстройство

Фрейд и гипноз

Гипноз в упадке

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ГИПНОТИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ? СОВРЕМЕННАЯ ПОЛЕМИКА

Милтон Эриксон и разговорный гипноз

Профессиональные скептики

Эрнст Хилгарт и неодиссоцианизм

Нейрофизиология гипноза

ГИПНОТЕРАПИЯ: ДУХ И ТЕЛО

Гипноз работает

Гипноз как средство против боли

Гипноз при лечении психологических проблем

Гипноз и кровообращение

Последействия

Психика и тело

Плацебо и гипноз

КОНТРОЛИРОВАНИЕ УМОВ

Всеобщий транс и реклама

Обращения к подсознанию

Техники гипнотической продажи

Харизма тиранов

Харизма гуру

ЦРУ и промывание мозгов

Реакция ученых

САМОСОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ И НЬЮ ЭЙДЖ

Самогипноз

Ченеллинг

Утверждения

Визуализации

Психоактивные вещества

Нейролингвистическое программирование

Медитация

Барабаны шаманов и вращение дервишей

Рассуждение: ритм и мозг

МАНИФЕСТ

ПО СТОПАМ МЕСМЕРА

Биоплазма

Магнотерапия

Оргонная терапия

Целебное прикосновение

Примечания