Кассандра Дженкинс

НЕПРАВИЛЬНЫЙ РЕЙД

1. Непревзойденный рыболов

Главврач говорил с родителями медленно и аккуратно.

— Должен вас предупредить. Положение непростое.

Мамины глаза блестели.

— Мы поздно заметили, — после паузы вздохнул отец.

— Что ж, — перебирая пальцы, ответил врач, — мы постараемся сделать все возможное. Лечение требует времени, но все не так страшно. В нашей клинике вылечивали даже самых безнадежных.

* * *

Я знала, что меня ведут в столовую. Спертый воздух коридоров пропитался подгоревшими котлетами и прогорклым маслом. Все помещения больницы — коридоры, комнаты, ванные — были выкрашены одним и тем же депрессивным холодным цветом.

— Цвет морской волны, — пробубнил санитар, заметив, что я пялюсь на стены.

Бедняга, он море-то хоть видел?

Сверху на штиль больничных волн напирала кривая побелка, будто бы снег шел. Зима на больничном взморье. А я море еще увижу?

К моему удивлению, в столовой преобладали персиковые тона, а за теплого цвета занавесками почти не видны решетки.

Народу было много. Нечесаные, заспанные парни кривой змейкой стояли возле низкого окошка в углу. Из окошка то и дело появлялся половник с бледной овсянкой. Очередь безропотно подставляла подносы. Дальше железный лоток с вареными яйцами, корзинки с нарезным ржаным хлебом и маленький чайник. Его содержимое часто заканчивалось. Пока нерасторопные работники столовой ходили за следующей порцией, очередь впадала в кому.

Я шумно потянула носом. Подтверждались худшие опасения. Если в чайнике и было кофе, то жутко разбавленное.

— Здесь мы завтракаем, — прогундосил возле уха санитар.

— Спасибо, кэп, — ответила я на автомате.

Страж покосился на меня.

— Ничего, — хмыкнул он. — Скоро твой сарказм как рукой снимет.

Аппетит, который смог выжить после коридорных ароматов, исчез окончательно. Я знала, что санитар прав. Скоро я буду так же беззаботно улыбаться, как нуб первого левела, у которого впервые прогрузились яркие текстуры неизведанного мира.

* * *

Меня пытали. Щекоткой. И самое страшное — я не могла смеяться. Дьявольские пальчики скакали по моим ребрам и пяткам, мягкие перья лезли в уши. А я не могла даже увернуться или захохотать, наконец, в полный голос. Вместо меня лежала мумия. И, наверное, с таким выражением, как у почетного караула на Красной Площади.

Мне потом объяснили, что так происходит первое отлучение. Вот такой странный побочный эффект у препаратов. Ты или хохочешь, что дурной, или рыдаешь.

Когда пытка кончилась, чьи-то грубые холодные пальцы оголили мою правую руку по локоть. Резинка сжала предплечье. На белом пятне с холодными пальцами зрение фокусироваться не хотело.

Видимо, ниточки моих тонких вен так и не проступили. Пятно обошло меня, и резинка стянула левую руку.

— Эй! — закричала я. — А правую-то не развязали!

Но меня не слышали. В другой раз это казалось бы забавным, что изнутри я беснуюсь, а снаружи остаюсь спокойной. Но не сейчас. Интересно, сколько продлиться это раздвоение личности? И не страдала ли тем же коматозная очередь в столовой?

Пятно склонилось над левым локтем, подуло и постучало.

— О! — изрекла снежинка, но мужской это был голос или женский определить не удалось.

— Что «О»?! — бесновалась я. — Руку-то мою развяжите!!

Я перестала чувствовать пальцы на правой руке. Один за другим пальцы, к которым я успела привязаться, исчезли в никуда.

Волна дистиллированного жара хлынула по вене левой руки.

— Ёшкин кот!!

В сравнении с жаром дальнейшая жизнь без пяти пальцев казалась меньшим горем.

— Ой, — спохватилось пятно.

Кровь с радостью хлынула в правую руку, и в пальцы впились миллиарды иголочек. Я была готова пожалеть о возвращении дееспособности этой руки. Огонь добрался до плеча. Я лишь успела сделать глубокий вздох.

Плотным шарфом жар стянул горло и хлынул прямо в мозг.

«Выжигают центр удовольствия».

Река лавы несла меня по черным коридорам. Перед падением с огненного водопада я успела заметить летающего черного дракона и каменные изваяния.

«Все не выжгут!» — удалось выкрикнуть мне перед падением в горящую темноту.

* * *

Очнувшись, я обнаружила себя в очереди за завтраком. Я покосилась в окно. Было темно и сыро, барабанил дождь. А значит, хоть один день, но прошел. Я пропустила обед и ужин? Или здесь, как на курорте, включен только завтрак?

Кофе было действительно отвратительное. Несколько катышек растворимого на литр воды, но хотя бы горячее. Овсянка была до безобразия холодной. Съедобным был только хлеб, яиц сегодня не было. Завтрак явно не пользовался популярностью, а значит, повара с легкостью могли раздавать одну и ту же кашу неделями. Сомневаюсь, что кто-то заметил бы разницу.

Парни рассаживались за длинные столы. Я одна топталась с подносом в проходе. Очередь позади меня стала нервничать. Если это можно назвать нервами. Один за другим они шумно и глубоко вздыхали. Лишь один из них, демонстративно закатив глаза, прошел мимо.

Я юркнула в угол, проклиная вызванную препаратами медлительность. Вокруг меня, отрешенно глядя в тарелки, сидели порядка тридцати парней. Я была единственной девушкой и, конечно, родители ни секунды не переживали за честь дочери. Отлучение действовало прекрасно, многие не то чтобы играть не хотели, им и жить уже надоело.

К сожалению, и этот день для меня очень быстро кончился. После завтрака нам раздали пластиковые стаканчики с пилюлями. С большим трудом я все-таки дошла до своих апартаментов.

Сквозь туман памяти всплыли слова санитара: «Здесь мы завтракаем».

Хочу попасть на ужин, черт возьми!..

* * *

Недели тянулись от завтрака к завтраку. На заспанные физиономии смотреть не хотелось. Еще хуже становилось при мысли, что сама выгляжу так же.

В этот день на завтрак была гречка, а к кофе нашлись даже пара пакетов молока. Подозрение стало закрадываться после того, как нам не выдали стаканчики с дозой.

И действительно, после завтрака стали приезжать родители. Конечно, они не должны видеть зомби вместо любимых чад. Плевать, что чада находились здесь не по собственной воле.

— Это тебе же во благо, — рыдала чья-то мать, повиснув на шее сына. Сын косился на залитое дождем окно, иногда кивал.

Моих не было. Входные двери по случаю не были заперты, и, несмотря на слякоть, я решилась на прогулку. Оказалось, что не я одна бесцельно шаталась по лужам. Многие, не поднимая глаз, ходили кругами по узким дорожкам. Говорить не хотелось. На цветных лошадках с невообразимой для детской карусели скорости вокруг меня кружила моя же память.

Я остановилась возле мокрой скамьи, пытаясь сдержать тошноту из-за головокружения. Заметила на скамье парня.

— На чем сидела? — хрипло спросил парень, не глядя в мою сторону.

— Варкрафт.

— Эльф 80-того уровня, — понимающе кивнул он.

— А сам?

— Такой же задрот. Ох, извини…

Он успел наклониться к кусту, и его вырвало. Я собрала все силы в кулак и задержала дыхание.

— На чем попался? — спросила я, когда он, бледный, отодвинулся от куста как можно дальше.

— Получил все достижения.

— Как все? — изумилась я.

— Абсолютно все. Даже редких рыб выловил… Всем твинкам. А ты на чем спалилась?

— Тоже рыбалка, — вздохнув, ответила я. — Черт возьми, а где ты нашел тухлую блестящую рыбку? Я…

Мой голос сорвался.

Для получения достижения «Великий рыболов» мне не хватало только этой рыбки. Целую неделю я просидела перед монитором, не отрывая взгляда от подрагивающего поплавка. Только еженедельное техническое обслуживание помогло маме уложить меня, неспособную сопротивляться, в постель. Медики из скорой поставили какую-то питательную капельницу и провели серьезную беседу. Все бы ничего, но скорую маме приходилось вызывать еженедельно, по средам. В дни техобслуживания. Тот день стал последней каплей, и я оказалась в клинике, где лечили таких, как я, от зависимости к онлайн-играм.

— У меня был специальный ритуал перед тем, как я садился рыбачить. Но я не расскажу его тебе. Я очень суеверен.

— Что? — растерялась я. — Даже сейчас? Посмотри вокруг, если еще не понял. Ты к компьютеру близко не подойдешь. Если вообще выйдешь отсюда.

Его лицо было непроницаемо.

— Да пошел ты…

Он остался сидеть под дождем. Потом в столовой — а в день открытых дверей у нас все же был ужин, — я пыталась найти его лицо среди других, но так и не вспомнила, как он выглядел.

2. Поиск спутников

Череда безликих дней прервалась визитом санитара.

— Переводят! — рявкнул он.

— Куда?

— Во второй корпус. Давай живее!

В больнице, выстроенной буквой П, отчего-то первая палочка считалась вторым корпусом, а вторая — наоборот, первым. До этого я была в первом и даже не думала, что они могут чем-то отличаться. Оказалось, если отлучение проходило благоприятно, с тяжелых лекарств тебя переводили на тяжелые разговоры и групповые терапии.

На лицах во втором корпусе проскальзывал интерес, некоторые парни даже провожали взглядом, отчего хотелось потянуть санитара за руку и сказать: «Дяденька, можно мне обратно?». Слышны были тихие разговоры и даже смех. В какой-то момент подумалось, что лечение мое закончилось, не так уж трудно это и было, скоро домой и опять за рыбалку. Но только в психической больнице, где корпуса нумеруются задом наперед, в шаге от свободы понимаешь, как ты на самом деле далек от нее. Во втором корпусе люди могли жить месяцами.

Проницательные психотерапевты следили за тобой и днем, и ночью. Даже когда подопечный скакал под потолком, доктор мог и слова не вымолвить. Только записывал все в блокнотик. Для графомании всегда находился повод. Вышедшие из спячки первого корпуса организмы не оставались в долгу. Они выдавали фокусы на каждом шагу и вообще были только рады вниманию.

Пишущие доктора каждодневно менялись. Самым опасным был главврач — увещеватель родительских сердец — Илья Валерьевич Сухой. Низенький и лысеющий, в распахнутом халате и в подтяжках, которые, казалось, настолько сильно стягивали его, что он ходил вприсядку, он не имел ничего общего с прототипом и кличкой, которую ему дали пациенты. Но воспаленный ум геймера не вдавался в детали внешнего вида, ему достаточно было одного только имени главврача, чтобы залиться смехом. Так, кандидат наук, уважаемый учебным сообществом человек, Илья Валерьевич стал Иллиданом Яростью Бури, а клиника не иначе, как Черным Храмом или коротко БТ — сокращением от английской версии, — не звалась.

После выкинутых неподвластным тебе организмом фокусов, тебя уводили в синглу (от гостиничных single-room). Звать их русскими «одиночками» у меня язык не поворачивался. Проживание в первом корпусе и включенного завтрака для меня вполне было похоже на туристический пакет, пусть и немного странный. Ощущение отпуска не покидало и во втором корпусе. Только страшно было даже представить, каким по здешним меркам мог быть all-inclusive. Во втором корпусе мы жили в double-room — с соседом, — и обилие двоек возбужденному разуму казалось зловещим.

Другим врачом, способным надолго предопределить твою судьбу, была «главная по отделению психологических расстройств, связанных с чрезмерным злоупотреблением компьютерных технологий, доктор психоневрологии К. Р. Шахназарова», гласила табличка на двери ее кабинета. К. Р. Шахназарова еще в детстве проглотила металлический штырь, на котором держится человеческий скелет в кабинете биологии, и потому всю жизнь ходила прямо и не сгибаясь. Со временем остов разработали, и бедная девочка смогла сидеть, но не долго. Как заводная, она носилась по больнице, бурной жестикуляцией выражая свое постоянное недовольство. А еще К. Р. Шахназаровой подчинялись медсестры, а некоторые, возможно, даже поклонялись. Все это, вместе взятое, предопределило ее кличку — Матушка Шахраз.

Вместе они вышагивали по коридорам Черного Храма, — она высокая и тонкая, он вдвое ниже нее, похожий скорее на гоблина, чем на рослого эльфа, — нагоняя ужас на случайно забредших туда искателей приключений.

* * *

Я долго вглядывалась в свою соседку по комнате, не понимая, кого же она мне напоминает. В девушке ничего не было примечательного — застывшие, как холодец, глаза, темный ежик на голове, невыразительная мальчишечья фигура. Ее даже скучно было разглядывать. Взгляд неминуемо отправлялся на поиски чего-то более интересного, пусть это и был унылый пейзаж за окном.

Соседка читала книгу, я делала вид, что тоже, поверх страниц наблюдая за ней. Битый час не сводила я глаз с бедной девушки, и навязчивая идея пристала хуже жевательной резинки. Но какая-то деталь по-прежнему от меня ускользала. Одно я чувствовала точно — «сидела» она не из-за Варкрафта.

Отставив книгу в сторону, девушка прошла в уборную. Затем долго мыла руки и, взяв в руки салфетку, стала протирать зеркало в общей комнате. Ну, думаю, хоть аккуратная соседка досталась. Она, несомненно, чувствовала на себе мой тяжелый взгляд, но это не мешало ей кривляться и строить рожи собственному отражению. Прекратив дурачиться, с совершенно спокойным видом она стала зачитывать вслух и с выражением матерные стишки. В довершении ко всему под моим ошалевшим взглядом она вновь взялась за книгу.

Не хотелось верить, что я действительно нахожусь среди психов. Идею расколоть девчонку я не бросила. Надо сказать, что мысль просто поговорить с ней, в моем распаленном лекарствами разуме даже не возникла. Мне интересней было играть в шпиона-невидимку. Соседку мое странное поведение так же не смущало. В трех метрах от меня, на противоположной кровати, она умудрялась существовать в параллельном мире. Через час в той же последовательности она повторила свои действия. И на меня снизошло озарение.

С тех пор я стала звать ее Симкой.

* * *

На этаже было десять палат, и только три из них пустовали. Одной стороной узкий коридор упирался в туалет и душевые, другой — вел в холл, в котором обитала невзрачная, потрепанная жизнью мебель — два кресла, десяток деревянных стульев, стол возле окна, — и высокий фикус с пышной гривой. Возле деревянной, выкрашенной белой краской двери, ведущей на лестничные пролеты клиники, располагался пост дежурной медсестры. Медсестры менялись часто, в разговоры с больными не вступали, только вели личные дела, заполняли истории болезни и следили за приемом препаратов. Значительную часть свободного времени обитатели второго этажа проводили в холле. К слову, все несвободное время они проводили там же, но в свободное от групповых занятий время можно было молчать.

Групповые терапии были настоящим адом, потому что набитый ватой разум заставляли отвечать на логические, по мнению врача, вопросы. Три часа — один до обеда и два перед ужином — в окружении одних и тех же лиц, мы разбирали, почему компьютерные игры это плохо, вредно и неприлично. Все причины и следствия были давным-давно перемыты и выявлены. Рты десяти пациентов, как у кукол на шарнирах, сами раскрывались в нужный момент и выдавали необходимый врачу текст. Врач слушал и кивал, медсестра что-то записывала в личные дела, после утренней терапии наступала вечерняя и на следующий день все повторялось по новой.

Если пациент упорно молчал, его не трогали. Пытались, конечно, растормошить вопросами, но, в конце концов, до поры до времени оставляли в покое. Я продержалась всего лишь неделю. Мое отшельничество закончилось, когда после утренней терапии со стороны палат раздался крик:

— Рейд на Иллидана! ГС не важен, ДПСа хватит! Инвайт всех!

Топот моментально прибежавших санитаров заглушил остальные выкрики, но четверо пациентов, в том числе и я, повскакали со своих мест. Спокойными остались только Симка и рыжий парень, медленно протиравший листья фикуса-великана.

— Долго он в этот раз продержался, — хмыкнула Симка.

Странно, но именно это стало первым разом, когда я заговорила со своей соседкой.

— Кто он такой? — вырвалось у меня, и я услышала, как скрипнула ручка матушки Шахраз.

Конечно, она была рядом. Мой вопрос она слышала, и значит, я «раскололась». Сегодняшняя терапия будет посвящена моей исповеди — что я сделала неправильно и почему оказалась здесь. Не сводя с меня глаз, Шахраз барабанила ручкой по исписанным страницам блокнота. Я сорвалась с места и побежала в сторону затихающих криков.

— Инвайт! — заорала я. — Ачивка есть. ДД!

Дверь крайней комнаты была распахнута. Два санитара заламывали руки буйному парню. Он был рослый, с широкими плечами и не походил на рядового худосочного геймера, какими здесь были большинство. Санитарам удалось повалить его на пол. Извернувшись, парень заметил меня. Каким-то образом неудачному рейдлидеру удалось освободить одну руку и метнуть в мою сторону тапок со словами:

— Кидаю инвайт, выходи из группы!

В тот день я больше не говорила. Даже когда обмякшего после укола парня волокли по коридору, а на терапии Шахраз пытала меня вопросами. Если первую неделю я молчала осознанно, то этот случай погрузил меня в вакуум шока. Почти неделю я не выпускала из рук синий тапок 44-го размера, и в пустом разуме жила одна-единственная мысль: «Теперь я в рейде».

3. Любовная лихорадка

Я вела себя так же образцово, как морковь на свежевскопанной грядке — не буянила, не ругалась с капустой и не прыгала на грядке после отбоя. Не только это роднило меня с богатым каротином овощем. Моя кожа была оранжевой.

Тянуть больше нельзя было, и за образцовое поведение овоща-переростка меня наградили отменой всех прописанных лекарств. Мне больше не грозило стать жертвой кролика-маньяка.

Сначала ко мне вернулся нормальный цвет кожи. А затем наступила полная и безоговорочная свобода разума. Цепочка безликих и бессмысленных дней прервалась.

Ощущения возвращались по очереди. Первым окреп интерес к моему окружению. Жажда, аппетит и естественная нужда меркли в сравнении с желанием срочно налаживать хоть какие-то контакты в этом странном и нездоровом социуме.

Догадка на счет моей соседки была верна. Она заигралась в Sims настолько, что стала копировать манеру поведения виртуальных человечков. Двухчасовая терапия давалась ей очень тяжело. Она то и дело просила хотя бы книгу, чтобы поднять свой уровень развлечения, иначе она прямо здесь умрет со скуки.

— Добро утро, — как ни в чем не бывало, однажды сказала я Симке. Будто это не я, а кто-то другой, немой и глухой, все это время жил с ней в одной комнате.

— Доброе! — весело отозвалась девушка. — Как думаешь, мне идет? Знаю, он не заметит, но вдруг?

Не знаю, как кто-то смог бы не заметить этого. В руках Симка вертела пушистую розовую кофточку, украшенную блестящими вязаными розами. Я медлила с ответом, размышляя, вернулась ли ко мне жизненно необходимая способность — лгать с самым невинным видом.

— Тебе идет, — выдавила я с облегчением.

Как результат, сразу за общительностью проснулась гипертрофированная совестливость. Было очень сложно адекватно оценивать Симкин внешний вид. Как я могла не замечать ее яркую и неоднозначную одежду раньше?

Затем о себе заявило сочувствие. Я стала понимать, почему рыжий паренек из нашей группы, которого звали Томом, все свое свободное время посвящал фикусу в холле. Том появлялся в холле первым и до начала терапии протирал все нижние листочки фикуса, а после вечерних занятий и до отбоя занимался верхушкой.

Теперь каждое чахлое растение на подоконниках клиники пробуждало во мне вселенскую жалость и умиление. Я выпросила у завхоза небольшую лопатку (ему потребовалось около недели на урегулирование этой просьбы у самой Шахраз) и самозабвенно вскапывала дерн фикуса. Должно быть, из-за такого внимательного ухода он и рос как на дрожжах.

Потом я поняла, почему дворник отдавал мне лопату, размером с детскую игрушку, с таким недоверием. Пессимизм, страдания и отчаяние нахлынули на меня со страшной силой. Мой день начинался и заканчивался рассказами Симки о неразделенной любви, и я слушала ее, шмыгая и размазывая слезы по мокрым щекам. Впрочем, меня до сих пор не интересовало, ради кого из нашей группы она прихорашивается. Мною владели страдания в чистом виде, и было все равно из-за чего рыдать. Пусть даже история Симки повторялась из вечера в вечер, я рыдала с каждым разом только сильнее. Кажется, я плакала даже по ночам во сне.

Организм всячески пытался найти баланс чувств и мыслей, нарушенный приемом больничных препаратов. В отличие от меня, других не «снимали» со всех лекарств одним махом. Симка, например, принимала какие-то успокоительные. Она говорила, что без таблеток видит над головами людей зеленые ромбики.

В какой-то момент я перестала рыдать и… влюбилась. Так же бездумно, как влюбляются трехлетки в детском саду. Мне ничего не было нужно, я не рвалась что-либо делать или говорить с объектом своих чувств. Я наслаждалась гармонией и бесконечным счастьем, воцарившимся в истерзанной душе.

Меня выдавала лишь глупая улыбка. И синий тапок 44-го размера в руках.

* * *

Это была молодая медсестра, проходившая в клинике практику для диплома или аспирантуры, в подробности мы не вдавались. Главным было, что терапии под ее руководством не так сильно тяготили нас, как с Шахраз или с Иллиданом. Она вроде бы и вопросы задавала те же, что и остальные, и сидели мы те же 180 минут, но что-то было иначе. И к ней так и не приклеилась ни одна из кличек.

— Думаю, никто из вас не будет отрицать вред, наносимый организму алкоголем или наркотиками, — говорила Мария Степановна на утренней терапии.

Вокруг каменными изваяниями сидели десять пациентов и последнее, что им могло прийти на ум это спорить.

— Пристрастие к алкоголю начинается всего с нескольких кружек пива ежедневно, — продолжала она. — Первая стадия алкоголизма может тянуться очень долго. По мнению большинства граждан, алкоголизмом страдают бомжи и бедные слои населения. Кто угодно, только не они сами. Ведь они ежедневно ходят на работу, ведут порядочный образ жизни, что такого, если вечерами им нужно немного выпить, чтобы расслабиться? Сразу записывать их в алкоголики? Вы спросите, к чему я веду?

Двери холла распахнулись.

Только сейчас санитары вернули рейдлидера обратно в группу. Взгляд парня был мутным и отрешенным. Симка сказала, что дозу успокоительных в карцере увеличивали почти в два раза.

— Здравствуй, Артем, — обратилась к нему Мария Степановна. — Нам тебя очень не хватало. Правда, ребята? Поздоровайтесь с Артемом.

— Привет, Артем, — повторили бесцветными голосами дрессированные куклы.

Стеклянным взглядом Артем уставился на свой тапок в моих руках. Казалось, в этот момент я забыла, что умею дышать.

— Итак, я продолжу, — вновь заговорила Мария Степановна. — Когда же примерный семьянин и работяга пересекает невидимую черту, после которой общество больше не сомневается в правоте врачей? Ответом будет — когда кончается мера. Уверена, многие из вас думали примерно также: «Что случится, если я поиграю еще часик? Завтра первая пара физкультура, могу и пропустить». Действительно, что такого? Все студенты прогуливают физкультуру. Но именно эта мысль — первый шаг к нарушению меры. А там, где нет меры, возникает зависимость.

Артем хмыкнул.

— Хочешь что-то сказать? — неуверенно спросила медсестра.

— Тёма, не надо, — прошептала Симка.

— Не сможет он ничего сказать, — уверенно сказал парень со светлыми локонами, исподлобья глядя на Артема. — Можем поспорить.

— Ну, в прошлый раз смог, — отозвался Том.

Они с любопытством уставились на Артема. Даже после десятка запломбированных зубов, общего наркоза и бутылки водки вместе взятых, можно было чувствовать себя гораздо лучше, чем после нескольких дней, проведенных в одиночке.

С трудом ворочая опухшим языком, Артем прошипел:

— Вы… не…. готовы…

— Проиграл, — сказала Симка блондину.

— Прекратите, — вступилась Мария Степановна. — Артем, я не сообщу о твоем поведении, куда следовало бы. Мне безумно тебя жаль, и я не хочу, чтобы ты повторял курс транквилизаторов.

На лице парня застыла глупая улыбка. Мария Степановна закончила рассказывать людям с игровой зависимостью о вреде алкоголя и распрощалась до вечера.

До визита дневного врача оставалось несколько минут, дежурная медсестра куда-то отлучилась и мы остались без всякого присмотра. Но ничего не изменилось, что с медсестрой, что в одиночестве — лишь наши позы стали более непринужденными, а лица окончательно отрешенными. Наше поведение было далеким от действий школьников, оказавшихся без присмотра учителя.

— Ты… подумал? — снова прохрипел Артем.

— Да, — после некоторой паузы ответил блондин.

Мы молча следили за их странным общением. Видимо, это было продолжением давнего разговора.

— Зачем мне свобода, если я стану таким же овощем, как ты? — продолжил блондин. — Ты не вылезаешь из одиночки, тебе постоянно прописывают двойные порции. На долго тебя хватит? Мой метод лучше.

— Трусливый… паладин, — Артем сплюнул на пол.

— Грязный орк, — пожал плечами собеседник. — Только какая теперь разница?

С блокнотом в руке в холл величественно вплыла матушка Шахраз.

В том мире мы играли свои роли. Рыжий Том продолжил протирать мягкой тряпкой бесконечные листочки фикуса. Симка побежала за книгой — поднимать уровень развлечения. Светловолосый паладин с обворожительной улыбкой поздоровался с Шахраз. Я сверлила взглядом завитушки на обоях, и эйфория от встречи с объектом моих страстей кружила голову.

Остальные без единого звука продолжили собирать мозаику «Белоснежка и семь гномов». Каждый паззл бездумно примеривали к желтому разъему — юбке Белоснежки. Похоже, головоломку начали собирать еще во времена самой первой смены клиники.

Артем, держась за стену коридора, поплелся в свою палату.

* * *

От Симки я узнала, что Артем попадал в карцер регулярно, по КД. Поэтому, когда препараты стали его «отпускать», мы ждали, что он выкинет на этот раз. Это снова случилось на занятиях Марии Степановны.

— Вашим первым шагом к свободе от зависимости должно стать признание, — вещала она тихо. — Скажите себе, что вы зависимы. Признайтесь, что губите свою жизнь. Как только вы перестанете держаться за игры, как за последнее, что есть в вашей жизни, вы обретете свободу. Но не бойтесь остаться в одиночестве. Не бойтесь двигаться вперед и делать все то, чего вы были лишены. Игры украли у вас годы жизни, годы прекрасных мгновений. И в ваших силах вернуть это, вы молоды и полны сил. О чем вы мечтали в детстве? Разве о достижениях в виртуальном мире? Разве не смешно, что вы исследовали каждый уголок виртуального мира, когда в реальности месяцами не покидали своей квартиры, а годами — даже не выезжали из своего района?

Артем заерзал на стуле и откашлялся.

— Вижу, Артем, ты опять со мной не согласен, — устало сказала медсестра.

Симка мне подмигнула. Паладин шумно вздохнул, прошептав: «Началось».

— Вы призываете нас отказаться от игр. Но ради чего нам покидать миры, в которых мы стали героями? — спросил Артем. — В отличие от вас, Мария Степановна, мы не создаем видимость участия в общественной жизни лишь тем, что раз в четыре года ходим на выборы. Мы действительно управляем теми мирами. Пусть виртуальными, но для нас они совершенны. А что может привлечь нас в вашей серой реальности? Почему бы вам не рассказать нам о пользе реальности, Мария Степановна? А не только отговаривать от того, чего сами даже не пробовали.

— Я считаю, что от всего, что затуманивает разум, следует отказываться, — стала отвечать Мария Степановна. — Игры хороши до тех пор, пока способствуют развитию или отдыху. Но тогда, когда они заменяют жизнь, нужно останавливаться. Иначе для чего тебе, Артем, даны ум и мышцы, сильное и здоровое тело? Чтобы сутками сидеть и не двигаться? Если бы твоим предназначением были игры, тебе бы хватило и половины туловища…

— За два года я наслышан о вреде компьютерных игр, — повторил Артем с нетерпением.

Ого… Я отказалась бы от чего угодно, только бы не сидеть в Черном Храме целых два года. А Артем — нет. До сих пор борется за свои идеалы.

— Я не зря так часто провожу параллели игромании с алкогольной зависимостью, — не теряла надежды вразумить геймера Мария Степановна. — Сначала представь, что потерянному для общества алкоголику рассказывают о величии пирамиды Хеопса. Ему, пьяному, показывают фотографии, стараются описать ее внушительные размеры. И делают это с одним только условием, если он бросит пить, то тут же поедет в Египет, чтобы увидеть ее собственными глазами. Думаешь, он проникнется? А теперь представь обратную картину. Уставшего и довольного туриста, который только вернулся с экскурсии в отель, спрашивают: «Что вы выберете — увидеть пирамиду Хеопса — единственно существующее чудо Света — или просидеть семь дней возле бутылки водки в пустой квартире, чтобы блевать по утрам желчью?».

Кажется, даже Артема смутили яркие примеры Марии Степановны. Он не нашелся, что ответить.

— Поэтому, когда ты просишь меня рассказать о пирамиде Хеопса, при этом выбирая ослепляющий наркотик, я теряюсь. Я знаю, что ты не готов, — она улыбнулась, вспомнив, что эта фраза входила в список фраз, запрещенных в общении с геймерами. — Ты не готов слушать о реальном мире, не готов принять его, не готов бороться против него. Ты выбираешь простой выход — стать героем выдуманного мира. Чтобы увидеть пирамиды, нужно устроиться на работу, несколько месяцев откладывать часть зарплаты, потом купить, наконец, билет и поехать. А если есть семья, то откладывать придется значительно дольше. А ведь есть еще развлечения, есть кредиты, которые надо выплачивать, есть родители-пенсионеры, которым надо помогать. Что же выбрать, если не хочется быть ответственным и взрослым человеком? Азерот для этого как раз подходит. Борьба с демонами, нежитью, драконами. 85-ый, 90-ый уровень…

И тогда Мария Степановна поняла, что как никогда раньше была близка к победе и что оступилась всего на секунду, пустившись в рассуждения.

Повисла пауза. Паладин негромко кашлянул.

— 90-ый уровень? — спросил Артем. И в этом голосе было все — и любовь, и нежность, и страх.

— Это я просто так добавила. Если есть 85-ый, то почему бы не быть и 90-тому?

Лекция, такая плодотворная и убедительная, насыщенная замечательными примерами и практически убедившая нас, молодых и упрямых, как сильно мы ошибались, — эта лекция накрылась огромным медным тазом. Мы могли храбриться и верить, что бросили и завязали. Но мы знали, если Небеса пошлют нам новый аддон любимой игры, мы припадем к нему, как алкоголик к дешевому одеколону.

Когда сконфуженная, рассерженная на саму себя, Мария Степановна закончила терапию, и мы вновь до смены врачей на несколько мгновений остались одни, в напряженной тишине зрело общее решение. У людей, долгое время привыкших ничего не хотеть, появилось желание, как цунами, сносившее на своем пути любые преграды.

— Тех, кто хочет получить первый на сервере, жду у себя в комнате после отбоя, — успел сказать Артем до того, как в холл вошел Иллидан.

4. Побег из Дарнхольда

— Ты собираешься идти в этом? — брезгливо спросила Симка.

Этим были мои обычные вещи: джинсы-клеш, майка и батник. Симка со вздохом расправила рюши на подоле своего цветастого платья. Она даже казалась выше, неужели — каблуки? Они ведь запрещены в наших застенках.

— Нет, я просто хожу на носочках, — прочла мои мысли Симка. — Не могу же я пойти в тапочках! И ты тоже переодевайся. Нечего меня позорить!

Слышать моих криков она не хотела. Из бездонного гардероба появилось шелковое платье глянцево-сливового цвета, но Симка безнадежно покачала головой. Я готова была провалиться на месте. Пусть она прихорашивается для своего любимого, но мне-то зачем? Нас с Артемом объединяет совершенно другое — он взял меня в рейд. Но как ей, любительнице «Симсов», это объяснить?

— Кстати, я еще глаза подвела, видно? — доносилось из шкафа. — Это девочки с третьего этажа карандаш передали. Жаль, что лак для ногтей проворонили. Представляешь, Ленка пошла выпускной сдавать с накрашенными ногтями! В итоге — сдала весь этаж с потрохами, Шахраз тогда такой шмон устроила. А Ленка осталась на второй год.

— Выпускной сдавать? — переспросила я, не понимая этот поток сознания.

— Ага. Раз в год твои мозги основательно проверяют. Выясняют, готова ли ты к встрече с обществом или еще посидеть надо. Так спрашиваешь, как будто… Ты что, еще не проходила выпускной? — голос Симки дрогнул.

Я покачала головой.

— Я вообще-то недавно здесь.

Симка рывком захлопнула дверцы шкафа.

— Не знаю, что тебе предложить, — пробормотала она. — Я блондинка, ты — брюнетка, вряд ли тебе что-то подойдет.

Артем находился здесь два года. Неужели Симка еще больше? Что я знала о ней? Ни черта. Даже ее настоящим именем не интересовалась. Она носит яркую одежду, читает один и тот же роман, других книг я у нее не видела, живет в палате номер двадцать три. Все! За несколько месяцев таблетки превратили меня в индифферентную амебу. Почему же она в течение нескольких лет (а я чувствовала, что речь не идет о месяцах) все еще наряжается, краситься, любит кого-то?

Я и в обычной-то жизни не отличалась веселым настроением. Нагрубить с утра родителям? Легко. Закончить день хамством? Запросто. Сегодня мне некогда наслаждаться жизнью, у меня тухлая блестящая рыбка не ловится, отстаньте от меня… Может, дело в том, что она оказалась здесь из-за «Sims»? Вот уж не знала, что они дарят больше положительных эмоций.

Совестливость еще не отпустила меня, и я была готова надеть что угодно из ее запасов, но кое-что остановило меня.

— Ты разве блондинка? — осторожно спросила я.

Симка рассеяно провела рукой по темному ежику на голове.

— Когда-то была… Никак привыкнуть не могу. Знаешь, нам пора, — заторопилась девушка.

— Плевать. Как тебя зовут? Сколько тебе лет?

— Не надо, — сказала Симка, отстраняясь. — Пойдем. Артем очень любит обсуждать ваш Варкрафт. Тебе будет интересно.

— Надо! Ну, хочешь, я с себя начну…

— Нет! — остановила она меня криком. — Ты уйдешь. Самое меньшее уйдешь через год, а может и раньше. А я останусь одна. Опять. Не надо дружить со мной. Будь такой, какой ты есть сейчас.

— Психованной эгоисткой?

— Мне подходит, — пожала плечами Симка. — До тебя была очень общительная девочка. Когда уходила, обещала письма писать, открытки слать.

Все рано или поздно уходят из Черного Храма. Все, кроме нее. Но кто же ей тогда может нравится?

— Скажи мне хотя бы, в кого ты влюблена?

Симка усмехнулась.

— С чего ты взяла, что я люблю кого-то?

— Твои беспокойства «Заметит ли он?», «Понравится ли ему?». И эти твои истории… Ты ведь рассказывала, я же помню…

Ее насмешливый взгляд остановил меня.

— Каждый слышит то, что хочет, — изрекла она. — Я ни в кого не влюблена. В отличие от тебя. Пошли. И тапочек не забудь.

* * *

Легко было сказать: «Жду вас у себя после отбоя». Каким-то образом Артем подзабыл изюминку нашего местоположения, в котором выход за дверь собственной палаты после отбоя был сродни самоубийству. Это было, как в классическом Варкрафте самостоятельно делать цепочку квестов на молот Ан-Киража. Или как оставлять заявку на прием в топовую гильдию в сине-зеленом шмоте. Одним словом — безнадежно.

Для начала нужно было бесшумно открыть старую деревянную дверь. Любая попытка заканчивалась леденящим душу скрипом. Опытные заключенные проносили в палаты кусочки сливочного масла, но об этом мы узнали гораздо позже. В этот раз, благодаря тонким девичьим фигурам, нам все же удалось проскользнуть в коридор.

Как разбойники в невидимости, осторожно ступая, мы крались вдоль стеночки к палате Артема. В глубине коридора возле выхода на главные лестницы несла свою службу дежурная медсестра. Вокруг нее неровными стопками возвышались истории болезни. В этот вечер у медсестры было дел невпроворот. Ее сменщица за свое дежурство не заполнила все необходимые формуляры. Закрыв настольную лампу медицинской картой и уронив голову на сложенные руки, медсестра «работала» в поте лица. По утру неразборчивым почерком и в спешке она заполнит около десяти личных дел и успешно сдаст смену следующему постовому.

По большому счету люди, из-за препаратов не способные даже к логическому мышлению, в Цербере не нуждались. Но порой разум за восемь часов сна освобождался от контроля успокоительных и «радовал» такими реалистичными кошмарами, что от криков просыпалась половина отделения. В таких случаях Церберы были незаменимы.

В дверях палаты Артема предусмотрительно стоял стул. Мы были последними. Когда мы с Симкой перешагнули через него (Симке в длинном платье удалось сделать это с третьего раза), из темноты вынырнул Артем, махнул рукой, чтобы мы шли дальше, и закрыл за нами дверь. Спинку стула он приставил к дверной ручке.

В комнате было невероятно темно. Обостренный слух улавливал чье-то сопение, а шестое чувство подсказывало присутствие как минимум троих. Артем щелкнул выключателем, и на мгновение все ослепли.

Прошил секунды, пока я смогла оглядеться. Окно было плотно занавешено пододеяльником с ромбиком синего одеяла посередине. На подоконнике, двух кроватях и одной табуретке сидела наша группа. Удивительно, что все приняли приглашение Артема всерьез. К тому же из всех только я была «чиста», и как остальным удалось побороть воздействие лекарств, я могла только догадываться. Похоже, группа высоко ценила неудачливого рейдлидера. Только сейчас я стала понимать, насколько серьезным промахом были слова Марии Степановны о 90-том уровне.

— Всем добрый вечер, — заговорил Артем. Публичных выступлений он явно не боялся. — Рад, что вы пришли. Среди нас есть новенькие, и хотя многие из вас уже знакомы, нам придется познакомиться по новой. Это будет гораздо проще, чем на групповухах, — с улыбкой сказал он.

— Это он про групповые терапии, — прошептала мне на ухо Симка. — Сейчас вы будете рассказывать о своих достижениях, шмоте, рейдовом опыте. Я говорила, тебе понравится.

— Начну с себя, — сказал Артем. — Филимон, орк-воин 80-го уровня, рейдлидер и ГМ гильдии «Эвекзис», всю сознательную жизнь провел на Warsong’e. Из русских серверов выбрал Страж Смерти. Гильдия до последнего дня отказывалась переезжать. Мы не верили в закрытие серверов, боялись резерваций только для русских, — он усмехнулся. — Кому сейчас расскажешь, не поверит. Это теперь русских серверов больше 20-ти штук, вначале было от силы три-четыре. За очками достижений не гнался, водил рейды и одевал рейдовый состав. Рейды были ежедневно, с девяти до часу ночи. Ачивками серьезно заморочились только один раз. Когда получали достижение «Бессмертный» в Наксрамасе. Двадцать пять человек, жесткий контроль, нервы натянуты… И чтобы ни одной смерти за весь сейв. Это потом, в Ульдуаре, любой босс засчитывался, а тогда — нужно было сделать за один поход. Мы все же получили черных протодраконов, и это было настоящим прорывом, а маунты — редкостью. Только месяцы, проведенные за тактиками, просмотрами видео, чтением форумов, потраченные нервы… Всего этого я не учел. И оказался здесь.

Я не отрывала от него глаз. Артем, Филимон — зовись ты, как угодно, только продолжай говорить. Мне казалось, я слышу его требовательный голос в Вентрилле, его крик: «Где хил?!» или «Маги, не спите, овцуйте!». В моменты рейдов его можно было ненавидеть за бескомпромиссность и за строгость. А после рейдов и поболтать по душам, и твинков вместе покачать.

Я по-прежнему была неразрывно связана с Варкрафтом. Вырывай его калеными щипцами, трави его лекарственной химией, все равно. Стоит услышать несколько заветных слов: «рейд», «ачивки», «Наксрамас», — мое тело, даже против моей воли, поднимется из гроба и отправится за тайм-картой. Восставшие из Ада ради Варкрафта, ради шутера, радии Sims, ради онлайновой фермы с нарисованными овощами.

Мы были безнадежны.

* * *

Паладин, с которым Артем постоянно пререкался и который оказался его соседом по комнате, сидел в противоположном от Артема углу.

— Браво, — подытожил он исповедь Артема. — Теперь все усилия, потраченные на лечение этих людей, пошли насмарку.

В темно-синих глазах паладина презрение чередовалось с усмешкой. Не было в клинике более разных людей, чем они, как внешне, так и по характеру. Делавер был высоким и стройным, а любые его движения только казались небрежными. Его красивое лицо несколько портила напускная леность, с которой он часто читал книги или говорил с медсестрами. Артем же, коренастый и крепкий, встряхнув копной жестких темных волос, готов был, не задумываясь, идти против всего медперсонала клиники и никакое наказание не страшило его. Чувствовалось, что соседи по комнате потратили на разговоры очень много времени и теперь надоели друг другу по самое не могу. Любая реплика собеседника вызывала что у одного, что у другого если не смех, то надменное выражение лица, как минимум.

Но главным их отличием было то, что Артем был за Орду, а Делавер был настоящим, как с картинки, паладином Альянса. Таким мог быть принц Артас, когда он только вступил на путь Света.

— Мы психи, господа и дамы, — оглядев нас, сказал Делавер. — Подпольные сборища, ностальгия по фиолетовым пикселям и количеству очков достижений — это психоз чистой воды.

— Что же ты потерял тут? — елейным тоном спросил Артем.

— Потому что еще не готов возвращаться, — с достоинством ответил тот.

— Делавер очень жалеет, что его девушка не дождалась, — сообщил Артем присутствующим.

— Я жалею только о том, что когда-то называл тебя другом, — беззлобно парировал паладин.

В очередной раз они слышали и видели в этой заполненной людьми комнате только друг друга.

— Хватит вам, — рявкнул парень, сидевший рядом с Артемом. — Фил, ты нас не для этого собирал.

Во взгляде Артема читалось: «Все равно последнее слово будет за мной». Делавер ответил ему тяжелым вздохом, поэтому парень взял инициативу в свои руки.

— Меня зовут Пашпати, орк-охотник, — начал он. — Некоторое время я тоже состоял в «Эвекзисе». «Бессмертного» мы делали вместе с Филом, но потом он внезапно исчез из онлайна, и гильдия стала разваливаться. Без Фила рейдовый прогресс застопорился. Вот и пришлось искать другую гильдию. Опыт у меня был приличный, поэтому я без труда попал в топовую гильдию «Поролон». Потом оказался здесь, так что, можно сказать, что мы с Филом снова в одной гильдии, — улыбнулся охотник.

— Так, а за что попал сюда? — не поняла я.

Они с Артемом снисходительно переглянулись, и Пашпати (которого звали Пашей, а ник был взят из индуизма) ответил:

— Я ведь сказал уже — попал в топовую гильдию. Когда появлялись новые подземелья, мы рейдили практически сутками. Иначе по прогрессу гильдия скатиться в конец списка. В первые дни нового контента главное вырваться вперед, а потом — где-то через месяц — можно будет и отдохнуть. Ну, а по мелочам… Сделал все достижения, — с гордой улыбкой сказал он.

Тогда-то я его и узнала.

— Даже редких рыб выловил. Всем твинкам, — тихо повторила я слова, услышанные от парня в первом блоке.

— Это да, — светился Паша. — Очень люблю рыбалку.

А мне он с каждой минутой нравился все меньше. И самое странное, что сидящий рядом Артем тоже терял ореол притягательности. Я протянула Артему его тапочек, и он с неизменной улыбкой принял его обратно.

— А ты новенькая, — сказал Артем. — Как попала сюда?

Сбиваясь и краснея, я рассказала свою историю. Паша даже ухом не повел, когда я говорила о рыбалке, а я по-прежнему не могла простить его суеверие и утаенный ритуал, который позволил ему поймать блестящую рыбку, будь она проклята.

— На долго сюда? — спросил Делавер.

В иной ситуации я могла бы отшутиться, но растерялась из-за направленных в мою сторону взглядов, поэтому только пожала плечами.

— Домой хотя бы хочется? — уже с нажимом спросил паладин.

— Отстань от девушки, — вступился Артем. — Конечно, хочется. Ей еще достижение «Океанолог» нужно доделать.

Казалось, это было последней каплей в терпении Делавера. Он спрыгнул с подоконника и направился к дверям.

— Бежишь, защитник Света? — сразу же отреагировал Артем.

У самой двери Делавер остановился.

— Я всегда говорил, что не разделяю твоих методов, — послышался его голос. — Ты такой же упертый, как ганкеры в Тернистой Долине. Но что хорошо для тебя, не подходит для всех. Внимание! Артем хочет устроить побег! Ни много, ни мало. Заигрался, возомнил себя героем и в жизни. Но больше половины всего времени он провел в карцере на удвоенной дозе успокоительных. И думаю, помешался окончательно. Поэтому хорошенько подумайте прежде, чем принимать его предложения.

— А ты так и не нашел выхода из этой ситуации! — взвился Артем. — Я не хочу просидеть здесь ни одного лишнего дня, поэтому делаю, что могу.

— Я предлагал и не однократно, — спокойно возразил паладин. — Но мой план слишком хитрый и сложный, для такого твердолоба, как ты.

— Если вы закончили, то мы продолжим, — снова встрял Паша. — Нам бы еще поспать этой ночью, а не только вас слушать.

Без лишнего шума Делавер отодвинул стул и вышел в коридор.

— А где он спать будет? — спросил Том.

— В незаселенных палатах, — отмахнулся Артем. И помолчав, продолжил: — Да, я собрал вас здесь, чтобы предложить ни много, ни мало план побега. — Голос парня дрожал от злости. — Только этот олень, как обычно, все испортил.

— Разве это возможно? — спросил еще один новенький.

— А ты за что «сел»? — окинул его взглядом Артем.

— Шутеры, стрелялки. Не мог мимо строек и подъездов ходить. Даже ствол приобрел. В тир ходил, по банкам на пустырях упражнялся.

— За это теперь в психушки сажают?

Без особого желания Валера все же рассказал, как однажды у него «снесло крышу». Как заядлый спецназовец, он выбил ногой дверь соседской квартиры и ворвался внутрь с заряженным пистолетом наголо. Застал соседку вместе с ребенком на кухне, учинил погром, угрожал «выпустить всю обойму в этого орущего младенца», если ему не выдадут секретные схемы. Потом он, как ни в чем не бывало, ушел в свою квартиру и продолжил играть, пока не прошел уровень и не добыл искомые секретные схемы. Когда на следующее утро его забрала милиция, о поисках виртуальных схем в реальной квартире он ничего не помнил. Его даже судили, но адвокат доказал, что у него игровая зависимость, помутнение разума и лечение в подобной клинике будет лучшим решением, чем тюрьма.

Рисованный мир Варкрафта и его сказочные монстры как-то поблекли после такого рассказа. Я не могла даже представить, что в Варкрафте могло сравниться той же степенью жестокости. Даже многочасовой, целенаправленный ганк первых левелов был детсадовским, невинным развлечением.

Улыбка сползла даже с лица Артема.

— Что ж, — он взял себя в руки и продолжил. — Если вы не убежали следом за нашим доблестным паладином, значит, с основной идеей моего плана вы согласны.

— Я могу достать пушку, — подал голос Валера. — Тогда побег будет проще.

— Эээ… не стоит.

— А тебя милиция искать не будет? — впервые за весь вечер спросила Симка.

Клянусь, в ее голосе были слышны кокетливые нотки. Неужели, Валера?

Валера задумчиво почесал стриженный под ноль затылок.

— Если чистый ствол достать, то — наверное, менты искать не будут. Сложнее наладить отсюда контакты с продавцами…

— Я не об этом — ослепительно улыбнулась Симка, — если ты сбежишь отсюда, тебя ведь искать будут гораздо серьезнее, чем всех нас?

Вряд ли Артем был готов к тому, что в его комнате в сочетании со сладким словом «побег» когда-нибудь прозвучит и отрезвляющее слово «милиция», но теперь, когда в его команде появился Валера, которого явно не пугали приключения, это было реальным.

— Стоп, погодите. Никаких стволов без моего разрешения и никакой милиции. Для начала нужно хорошенько подготовиться и на это может уйти не мало времени. Подробный план я расскажу в следующий вечер. На сегодня и этого достаточно. Есть вопросы?

— Да, — сказала я. — Том, а ты почему оказался здесь?

Всегда тихий и спокойный Том мягко улыбнулся, услышав свое имя.

— Вообще-то я тоже Артем. Но, чтобы нас не путать, меня решили звать Томом. А увлекался я фермой. У меня было три свиньи девятого уровня, пять собак — десятого, очень много грядок с кукурузой и я собирался расширяться…

Валера, позабыв о конспирации, заржал от души. Том смутился и замолчал.

— Настоящие деньги тоже тратил, да? — понимающе спросила я. — На ферму-то.

— Приходилось, — пожал плечами Том.

— Том не любит рассказывать о том, что воровал драгоценности у мамы, выносил из дому все ценное, — ввернула Симка.

— Том, и долго ты тут находишься?

— Всего четыре месяца, — все еще рассматривая носки собственных тапочек, ответил парень.

Я видела, как изменился в лице Артем. Наверное, он бы многое отдал, чтобы поменяться с Томом местами и вернуть себе потерянные в мягких стенах карцера годы.

— Еще вопросы будут? — отчеканил Артем, и я замотала головой. — Значит, считайте, что все мы теперь в рейде. Координировать действия буду я. Без моего разрешения никаких действий самостоятельно не предпринимать, о наших планах, где попало, не трепаться. Завтра на дежурство заступит принципиальная медсестра. С ней ночью по коридорам не походишь, поэтому следующую встречу назначаю на послезавтра. В то же время после отбоя. Не расслабляйтесь и соблюдайте конспирацию.

Зевая, мы стали подниматься и по одному уходить в темный проем коридора к своим палатам.

— Неправильный у нас рейд, — тихо сказал Паша Артему.

— Почему это?

— Единственный хилер был и того ты потерял.

Я не могла поверить, что они говорили всерьез, будто наши игровые классы имели хоть какое-то значение в клинике. Но Артем рассердился так, будто это действительно было важным.

— На треше мы без него справимся, — продолжил Паша, — но когда на Иллидана пойдем, то без хилера будет туго.

— Будет тебе хилер, — совсем разозлился Артем и заметил меня с Симкой в коридоре. — А вы чего еще не ушли?

— Спокойной ночи, — улыбнулась я, и мы шагнули в темноту.

План побега был неполноценным без своенравного паладина Делавера (который, кстати, единственный среди нас предпочитал прозвище реальному имени). Интересно, что Паша называл «трешем»? Медсестер? И как Артем собирался вести свой рейд на Иллидана, если речь шла о главвраче? Не воспользуется же он, в самом деле, контактами Валеры.

Симка щебетала и порхала, как птичка, переодеваясь в розовую пижаму. А я долго лежала с открытыми глазами, пытаясь решить уравнение с одними только неизвестными. Чему равен икс я так и не нашла, выспаться мне не удалось, и на следующее утро я была мрачнее тучи.

5. В когтях кошмара

Шахраз почему-то никогда не надевала халат. Она только накидывала его себе на плечи, и пустые рукава развевались за ней следом, когда она белой стрелой летела по коридорам клиники. Это здорово усиливало ее сходство с виртуальным четырехруким прототипом, не доставало только острых клинков, которыми она бы со смехом отсекала голову пациентам за любую провинность. И сейчас, когда Артем увидел ее искаженное гневом лицо, думаю, отсутствие четырех клинков согрело его душу. Хоть немного.

Несколькими минутами раньше мы тихо и умиротворенно разделались с утренней терапией, и я готова была спокойно вздохнуть — это была та еще пытка. Участники ночного заседания мало походили на вчерашних апатичных больных. На лице каждого отражалась радостная паника, будто за ночь именно они нашли средневековый сундук сокровищ, но делиться с государством им очень не хотелось и теперь предстояло скрыть это от налоговых инспекторов в лице Шахраз. Симка излучала такое счастье, словно объект ее страсти наконец-то признался в ответных чувствах и предложил закатить королевскую свадьбу. Только появление хмурого Артема поубавило пыл закадычных кладоискателей, но вызвало задорную ухмылку у Делавера, который был вторым на этаже, кто отлично выспался в эту ночь. Первой была дежурная медсестра. Когда зевающие, мы стали подтягиваться в холл, она в страшной спешке заполняла истории болезни и отчет о ночной смене. Могу поспорить, она свято верила в то, что ее смена прошла без происшествий.

Шахраз не могла не почувствовать перемены в настроениях масс, но даже цепким взглядом и завуалированными вопросами так и не разузнала истинной причины происходящего. Решив, что никуда мы от нее не денемся, она направилась к дверям, когда спохватившись, уже на пороге, развернулась. Пустые рукава халата взметнулись и слабо обняли ее в знак поддержки.

— Как только потеплеет, клиника проведет «Веселые старты», — сухо сообщила Шахраз. — Соревноваться между собой будут три этажа нашего второго блока.

Сообщи она, что в мире разразилась Третья Мировая, пациенты второго этажа и то побледнели бы меньше. Мы так старательно держали себя в руках целый час, пока Шахраз была перед нами, что стоило ей отвернуться, мы тут же скинули маски апатии и были самими собой — радостными кладоискателями, но Шахраз по-прежнему оставалась налоговым инспектором. И паника, серой мышкой пробежавшей по нашим счастливым лицам, не могла остаться для нее незамеченной.

— Соревнования пройдут в спортивном зале? — спросил Артем с плохо скрываемым интересом.

— Нет, на воздухе. Если позволит погода.

Проявив невиданную выдержку, заговорщики подавили желание тут же начать загадочно перемигиваться. Мы дружно забыли, что надо хотя бы дышать, чтобы поддерживать иллюзию «все-в-порядке-ничего-не-происходит». В отличие от Симки — она хоть и собиралась за книгой, но при сообщении об увеселительной прогулке на свежем воздухе охнула и села обратно с таким испуганным видом, будто ей сообщили, что свадьба отменяется, жених сбежал, а ей нужно объясниться с сотней приглашенных гостей. Моих сил хватило только, чтобы отвернуться и начать старательно изучать квадратики голубого неба, видневшиеся за решетками на окнах, словно от этого зависела чья-то жизнь.

Если бы в этот момент Шахраз строго спросила, что происходит, клянусь, мы бы заговорили одновременно. А кто-то обязательно раскололся бы с криком: «Сжальтесь! Меня заставили!». Натянутые нервы звенели так, что казалось, если Шахраз задержится еще хотя бы на минуту, то все тайное станет явным, а падать на колени первой очень не хотелось.

Но то, что произошло на самом деле, было совершенно необъяснимым и неправдоподобным.

Будь я на месте Артема, я бы прыгала вокруг костра, как индеец, била бы в барабаны, как якутские шаманы, научилась бы читать по звездам, молилась бы всему пантеону богов, когда-то известных человечеству, но никогда бы не разделалась с затянувшейся паузой таким образом.

В полнейшей тишине это прозвучало неестественно громко, будто все это время он держал за пазухой мегафон.

— За кого вы нас принимаете? — выкрикнул Артем.

Тонкие брови Шахраз взлетели вверх, она захлопнула ведущую на лестницы дверь.

Доктор психоневрологии одарила каждого из нас тяжелым, изучающим взглядом, от которого только Тому удалось спрятаться за фикусом, а мы сидели на своих местах, явственно ощущая, как поджариваются наши пятки. Только Артем совершенно не выглядел напуганным.

Шахраз остановила свой взор на нем и склонила голову набок, демонстрируя желание выслушать его объяснения.

— Мы психи! — закричал Артем на Шахраз, будто это она заставляла нас играть стуками напролет. — И наши рефлексы заторможены таблетками. Какие, к чертям, «Веселые старты»? А если я буду бежать, а мне привидится, что впереди дорога срывается в пропасть, что делать моей команде? А если пустить этого, — он ткнул на Тома, — он не сможет мимо клумбы пробежать, чтобы не расцеловать каждый цветочек! А эта, — Артем пальцем показал на Симку, — вырядится в бальное платье! Чокнутый паладин заявит, что славе Альянса помешал Ордынский зоопарк. Устройте лучше субботник, как и положено на майские праздники!

Пока Артем орал во весь голос, на лице Шахраз не дрогнул ни один мускул. Но от последней реплики ее бледное лицо покрылось красными пятнами, а глаза налились таким гневом, словно в довершении всего Артем вылил на нее ведро холодной воды. В два быстрых шага она пересекла расстояние между ними. Артем от неожиданности отступил назад под этим напором.

Шахраз, как тигрица перед броском, двигалась так стремительно, что я наяву увидела, чем весь этот спектакль может кончиться — отсеченная голова Артема перекатывается по полу, оставляя темно-бордовую лужу, а вновь спокойная Шахраз вытирает окровавленные клинки о белоснежный халат. Думаю, перед глазами Артема тоже промелькнул именно такой финал. Тогда-то отсутствие клинков и только одна пара рук у Шахраз несказанно обрадовали его, если только он мог в этот момент ощущать что-то еще, кроме страха. Выверено и мягко, будто не ходила на десятисантиметровых шпильках, Шахраз замерла в шаге от растерявшего запал рейдлидера и плотоядно улыбнулась. Жертва была загнана в угол, а хищник растягивал удовольствие.

— Странно, — сказала она. — Очень странно. Ты же понимаешь, о чем я? Ты здесь уже так долго, что должен понимать меня с полуслова.

Лучше бы она сразу ударила его в солнечное сплетение, чем упоминала о сроках, проведенных им в застенках Черного Храма. Артем снова вспыхнул, готовый разразиться гневной тирадой.

— Не подливай масла в огонь, Артем, — пресекла его попытку вновь заговорить Шахраз. Каждое сказанное ею слово звучало еще тише, еще мягче. — Ты ведь не дурак, хоть и пытаешься таким казаться. Одного не понимаю — зачем тебе это?

— Там вы меня навещаете гораздо чаще, — процедил сквозь зубы Артем.

Там? Где это — там? И как он умудряется, глядя прямо в глаза хищника, говорить с такой наглостью? Только кулаки с побелевшими костяшками выдавали его напряжение.

— Тогда пошли. Обещаю, это будет незабываемо.

Артем согласно кивнул. Шахраз раскрыла перед ним дверь, и прежде, чем исчезнуть в дверном проеме, Артем с улыбкой подмигнул нам. С таким же успехом он мог бы во весь голос крикнуть: «Все идет по плану, ребята!».

Дверь захлопнулась. Рейд остался без своего лидера и стал еще более неправильным, чем был до этого. Неудавшиеся актеры избегали смотреть друг на друга, предпочитая изучать ворсинки на сером паласе под ногами, и только единственный зритель, закинув ногу на ногу, аплодировал нашей бездарной игре. Это был Делавер.

* * *

Девять, десять, одиннадцать. Хлебные крошки прятались от меня под тарелками с борщом, и я не могла подсчитать их точное количество на пластмассовом столе. Количество синих кафельных квадратиков на полу и на уровне глаз на стенах я пересчитала несколько раз еще за завтраком. И теперь разум был забит до отказа бесполезными цифрами — сорок два, одиннадцать, — и цифры стояли на страже, — двадцать восемь, — не допуская ни единой мысли, не содержащей числительных.

Я ловила в борще прозрачные нити капусты и двигала ложкой картофелины, которых в моей тарелке было три штуки. Растерявший индивидуальность картофель своим бордовым цветом мог соперничать со свеклой за первенство главного борщевого ингредиента. Сорок два, двадцать восемь…

Тихое покашливание.

Сорок два! Сорок два! Именно столько кафельных квадратиков располагалось на стене слева от меня. Справа — три бежевые занавески, и если бы не пронизывающие их солнечные лучи, я бы успешно пересчитала и мелкие цветочки на них. Вот крупных цветов на занавесках было одиннадцать. Их я уже посчитала.

Тарелка, принадлежащая соседу напротив, придвинулась к моей еще ближе, почти касаясь краями. У соседа в борще было две картофелины. Я разломила одну из своих пополам, и в моей тарелке стало две больших и две маленьких картофелины.

— Может, хватит? — спросил тот, кого я предпочитала не замечать и из-за кого заставляла себя заниматься бессмысленной инвентаризацией окружающего пространства.

Сорок два, одиннадцать, две маленькие, две большие. Много, очень много крошек на столе. Два куска белого хлеба, одна алюминиевая ложка, тарелка с борщом, в котором две большие и две маленькие картофелины. Плоская тарелка с макаронинами-спиральками и одной котлетой. Начать пересчитывать макаронины?…

— Хочешь игнорировать — продолжай в том же духе, — с раздражением сказал голос. — Только выслушай, ладно?

Напротив меня сидел Делавер. И чем дольше звучал его голос, тем меньше цифр оставалось в моем разуме.

Весь завтрак паладин не сводил с меня своих глаз цвета флага Альянса, и я ощущала, что мои щеки горели таким же пунцовым огнем, как и Ордынские полотна в Оргриммаре. После завтрака я ретировалась с пути Делавера как можно быстрее. Наша встреча не предвещала ничего хорошего — я была слишком зла из-за его аплодисментов и слишком пристыжена тем, что вообще решила участвовать в местечковой самодеятельности под названием: «Гениальный план Артема».

И вот теперь Делавер преследовал меня, будто не было других, перед кем он мог бы извиниться за свое высокомерное поведение.

— Будешь слушать или нет? Чтобы я зря не распинался.

— Что тебе вообще надо? — прошипела я.

— Тебе помочь хочу! — процедил он и вновь накинул эту маску оскорбленной невинности, которую я терпеть не могла.

— Я за Орду. Мне не нужна помощь Альянса.

Не могла же я в заполненной столовой кричать о том, что он не поддержал план побега, а потом еще и насмехался над нами. Качая головой, Делавер возвел синие очи к потолку, прошептал что-то нецензурное и насильно усадил меня обратно, когда я уже собралась ретироваться.

— Если ты продолжишь талдычить про Орду, я решу, что ты такая же психованная, как и остальные. И когда тебя вызовет Шахраз, дров ты наломаешь столько, что несколько лет топить можно будет. Намек ясен?

Я села обратно — аккуратно и медленно, что было жизненно необходимо в компании с людьми с неуравновешенной психикой. А Делавер после таких фраз впечатление нормального не производил.

— Я слушаю, — елейно сказала я и даже, как прилежная школьница, сложила перед собой руки.

Сумасшедшему паладин сразу полегчало, он отпустил мою кисть и некоторое мгновение молчал. Я повторила, что нахожусь вся во внимании и внемлю его словам.

— Не смотря на весь этот цирк, надеюсь, ты сможешь запомнить мои слова, — наконец, сказал он. — Когда тебя вызовут к Шахраз…

— С чего это? — удивилась я.

— Да выслушай же ты!

На его крик обернулись с десяток жующих физиономий.

— Это не вам, — почти хором произнесли мы, оглядываясь по сторонам.

Сложив длинные пальцы «пирамидкой», Делавер сделал несколько глубоких вздохов и продолжил.

— В кабинет к Шахраз тебя вызовут из-за Артема. Он нарушил несколько серьезных правил и теперь, наверное, отдыхает в одиночке. Во-первых, нельзя кричать на Шахраз. Во-вторых, Артем не должен был знать, что сейчас на календаре начало мая. И уж тем более объявлять об этом во всеуслышание.

Вопреки правилу не смеяться над людьми с больной психикой, я расхохоталась. Я ожидала новой волны праведного гнева, но паладин устало махнул на меня рукой. Видимо, для него я стала таким же безнадежным случаем, как и он для медицины.

— Жаль, — протянул Делавер. — Ты новенькая и я хотел тебе помочь. Но кругом психи, одни только психи…

* * *

Ничего нового Делавер не сказал. Кругом действительно были одни только психи, и каждый, как и полагалось в такой ситуации, считал себя непонятым и недооцененным окружающими. И даже в таком, больном и безнадежном социуме, каждый мнил себя светилом, центром Вселенной, продолжая вращаться в собственном сумасшедшем мирке. Или такое свойственно не только психам, запертым в сумасшедшем доме?

Мою жизнь до клиники, как и реку на восходе солнца, застилал такой густой туман, что вспомнить, как же там было, вне этих стен, я не могла. Зато я по-прежнему хорошо помнила названия всех локаций Калимдора и каждое достижение, которое заработала, а вот воспоминания о школе и университете и моя роль в здоровой общественной жизни упрямо скрывались от меня в холодном речном тумане.

В собственной Вселенной Делаверу на каждом углу виделись заговоры, о которых ему, как честному паладину, обязательно нужно было предупредить окружающих. Артем создал среди пациентов собственную гильдию и благополучно занял место лидера и всеобщего спасителя. Хотя его странному поведению на утренней терапии подходящего объяснения я до сих пор не находила. Но за неимением данных о собственном прошлом, я не могла решить, какую роль в собственном мире отводилась мне.

Я медленно поднималась в отделение по лестничным пролетам, когда подсознание услужливо спросило: «Выберите вашу роль — хилер, дамагер, танк?».

Мне на встречу по лестницам спускался санитар.

— Ты из какой группы? — строго спросил он, останавливаясь.

Я потеряла такой очевидный, но такой далекий ответ. Окончательно вынырнув из тумана памяти, я подняла на него глаза.

Санитар повторил свой вопрос.

— А какой сейчас месяц? — спросила я санитара в ответ.

Мой невинный вопрос его очень разозлил.

— К себе в палату, быстро! — рявкнул он в ответ. — Давай! Я прослежу!

Я побежала, перепрыгивая через ступени. Делавер не казался таким уж сумасшедшим.

«Артем не должен был знать, что сейчас на календаре начало мая».

Я опять остановилась.

Не должен был знать!.. Ведь в застенках Черного Храма нет календарей! Наш день состоял из трехразового приема пищи и трехчасовой групповой терапии, тихого часа и двух свободных часов перед отбоем, но никого не волновало — какой это был день? Понедельник, вторник или один из выходных дней? А когда этих дней становилось три десятка, в том, другом мире, четыре недели упрямо складывались в месяцы, а здесь, получается, нет?

— А сколько вообще времени прошло с того дня, как ты попала сюда, если сейчас май на дворе? — поинтересовался какая-то барышня моим собственным голосом.

— Хм, — ответил ей другой, но опять же мой голос. — Чтобы подсчитать это, надо знать, в какой месяц я попала в клинику. Когда это было?

Этой информации не было в моей памяти. Голоса ойкнули и испуганно притихли.

— Делавер до сих пор считает меня новенькой. И Артем тоже, — успокоила я саму себя.

— А новенькая — это сколько? — снова послышался недовольный голосок барышни «Хочу-все-знать». — Сколько это в месяцах?!

— Если Артем здесь около двух лет… — прикинула я. — Ну, я-то точно меньше!

— А откуда, собственно, Артему известно, сколько времени он провел в клинике? — продолжала возмущаться эта дотошная барышня моим голосом.

— Мысли логически, — из последних сил призвала я свой разум. — Если ничего, кроме Варкрафта, я не помню, то… Какой праздник в Азероте стал для меня последним? — выпалила я на одном дыхании.

Ответ явился незамедлительно.

— Тыквовин, конечно же. Октябрь, если быть точной, — с легким презрением ответило собственное подсознание.

— А сейчас начало мая, — сыграла в капитана очевидность барышня.

Клубившийся вокруг меня туман бесцеремонно проник в мою память, заглушив посторонние голоса. Клиника стала настолько далекой и чужой, что, казалось, раскрой я выкрашенную белой краской дверь, то окажусь совсем не в холле психоневрологического отделения.

Я окажусь на кухне, где у плиты крутится мама, а за столом сидит папа. Родители будут пить терпкий кофе, а я — сладкий горячий кисель.

— Солнышко, не лей так много варенья, — будет приговаривать мама, а я все равно буду загребать его ложкой и укладывать на тонкий румяный блин.

Позабыв о своей газете и мобильном телефоне, который верещит с утра пораньше, папа с мамой обсуждают поездку к морю. Куда-то исчез телевизор, и поэтому мама не ест автоматически, с большим интересом следя за перипетиями утреннего сериала, чем за вкусом поедаемого завтрака. Передо мной на столе нет гаджетов, чтобы одной рукой есть, а второй — лениво играть в очередную бессмыслицу.

— Говорила я тебе, не жадничай.

Непослушное варенье стекает по рукам и подбородку. Мама протягивает желтенькое кухонное полотенце, но тонкая и белая ручка забирает его прежде, чем я протягиваю к нему липкие пальцы. Я вижу перемазанную вареньем девочку. В одной руке она держит полотенце, а второй — умудряется гладить полосатого кота у себя на коленях. Это я. Мне чуть больше четырех лет.

— Мулзик, блысь, — картавлю пятилетняя я.

Папа улыбается.

— Мулзик, — тихо повторяю я, зажатая между папой и собственной детской копией. — Папа… А я ведь научилась произносить букву «р». Ты знаешь?

Но я не успеваю коснуться папиного большого плеча. С шорохом страниц, пестрыми птицами вокруг кружат газеты и книги. Снова показывается черная физиономия квадратного телевизора. Я то хватаюсь за папино плечо, то тянусь к пульту, чтобы не дать маме включить любимый канал, но везде натыкаюсь на полосатую спину Мурзика, который трется о мои руки. Я снова опоздала. Реальность опять настигла мой сказочный детский мир, и он рушится, растекается, и его остатки, словно крошки, мама смахивает с обеденного стола.

Почему никто не лечил папу за то, что он все свое свободное время читал газеты? Почему маму не пичкали лекарствами от зависимости от мыльных опер? Ведь это могло помочь им, и тогда папа услышал бы, как однажды я перестала картавить.

Папа исчез с моей светлой кухни. Пропал с тарелки и румяный блин, и я неловко опустила ложку, все еще полную клубничного варенья. Мама больше не варила кофе, а в спешке заливала кипятком растворимую смесь «Три в одном». Серии утреннего сериала нумеровались трехзначными цифрами, но сюжет мало интересовал преданную зрительницу. Даже в рекламных роликах, то и дело прерывавших серии, смысла было больше.

Разогреваясь, кружили в микроволновке остатки вчерашнего ужина. Из всех приемов пищи у нас с мамой остался только ужин, и теперь на завтрак мне всегда доставались его остатки. Еще очень долго мама по привычке готовила на троих.

— Удачи в университете, — скажет мне мама, появляясь в дверном проеме. — Я буду поздно. Если захочешь перекусить, то найди в морозилке пельмени. Хорошо?

Конечно, мама.

На твоем лице, мама, уже давно слишком много косметики, которая безуспешно пытается скрыть следы бессонных ночей. Остатки былой любви выливаются в непрекращающиеся ссоры. А на тарелке передо мной остатки ужина.

Ведь у нас когда-то была полноценная жизнь, почему остались только ее остатки?..

Как много удачи ты мне желала, мама. Я могла бы быть самым удачливым человеком не только в университете, но и на всей земле. Но я стала эльфом 80-го уровня.

За ужином я бубнила о своих «успехах» в универе, и в мамином представлении я, наверное, была лучшей студенткой факультета, метившей на красный диплом, не меньше. Я играла так же плохо, как актеры маминого сериала, но она не замечала. Или не хотела. Я встречала ее в той же одежде, в которой провожала на работу, бежала на кухню и делала вид, что мою грязную после отваренных пельменей кастрюлю. Иногда я их действительно варила. Иногда даже ела, если они не разваривались в кашу, пока я была в очередном рейде.

Слишком поздно мама заметила, что я много времени провожу за компьютером. Я сменила тактику и при первых звуках открывающейся двери просто бралась за книжку или учебник. Даже самые тонкие книги я «читала» по полгода, изредка перекладывая закладку на несколько страниц вперед для пущей убедительности.

Однажды на балконе я заметила удочку с порванной леской. Папа любил рыбалку, но в машине, в которой он увозил свои вещи, не нашлось для нее места. А может, он просто забыл про нее. Я была такой же деревянной палкой, без мыслей и движения, и оживала только, когда вводила заветные логин и пароль. Мой персонаж открывал новые локации и получал новые способности, а я лежала на полу вместе с никому ненужной удочкой, покрывалась пылью и обрастала паутиной.

Всех нас, кто самозабвенно слушал пламенные речи Артема, реальный мир выставил на балкон, спрятал на антресоли, поставил на дальнюю полку кладовой, вынес в подвал. Выкинуть нас было жалко, но затраченных усилий наше существование не оправдывало. Мы неубедительно играли в жизнь и по-настоящему жили виртуальной игрой.

Память услужливо избавлялась от болезненных воспоминаний, заменяя их бессмысленной виртуальной информацией. Но разве имела я право забывать собственную жизнь?

В клубы тумана, из ниоткуда, нагло ворвались санитары во главе с Шахраз. На этот раз у нее действительно было по острому клинку в каждой паре рук, а я даже была рада ее появлению. В тумане, маленькими круглыми фарами горели два желтых глаза. Раздалось тихое, жалобное мяуканье.

— Мурзик! — закричала я, что было сил. — Ты вернулся! Пустите меня! Этой мой кот, он убежал. А сейчас вернулся… Мурзик!

Но один из санитаров только еще крепче прижал меня к чему-то каменному и холодному. Судьба Мурзика мало его волновала.

— Мурзик. Прости…

Тот особый жар успокоительного препарата, испытанный мной еще в первом блоке, окончательно вырвал меня из ледяного тумана. Унял дрожь. Я ощутила, как ребристая лестница больно впивается во все тело — именно к ней санитар бесцеремонно прижимал меня всем своим весом.

«Все-таки не зря здесь нет календарей», — вздохнуло подсознание.

«Да-а-а», — участливо протянуло мое второе я.

Да заткнитесь же вы все наконец.

Я провалилась в черную, беспросветную тишину.

6. «У вас что-то с головой…»

Ничем непримечательное для остального мира мгновение стало мои вторым рождением. Случилось это, как и в первый раз, неожиданно — будто какой-то шутник бесшумно и в одно мгновение стащил с кровати толстенное шерстяное одеяло, под которым я пряталась, затаив дыхание и обливаясь потом. Я приготовилась глотнуть как можно больше свежего воздуха и бодрым криком расправить свернувшиеся в трубочку легкие, когда поняла, что свод правил «Основные действия для младенцев и тех, кто пришел в себя после тяжелых седативных» несколько изменился.

Не сновали вокруг меня толпы, не раздавались надо мной, беззащитной и скользкой, как улитка без домика, восторженные ахи-вздохи, не было нецензурного шепота мамы о том, что, наконец, все закончилось. Не было даже доктора, которому полагалось бодро хлопнуть меня по пятой точке, чтобы разбудить от девятимесячного сна. Кстати, доктор мог ограничиться чашечкой ароматного эспрессо, этого было бы вполне достаточно. Но человечество так и не изобрело другого, более эффективного способа предупреждать младенцев, что не все так радужно в этой жизни, как казалось изнутри уютного кокона. А так — один увесистый хлопок и сразу понятно, что в этом обществе надо держать ухо востро.

Мое второе рождение могло стать таким же заурядным событием, как и первое, если бы не отсутствовало, пожалуй, самое главное.

Мое тело.

Это ввело в ступор любого профессионального акушера, если бы хоть один из них оказался рядом. Привычно замахнувшись ладошкой, любой доктор сначала огляделся бы в поисках младенчески-розовой пятой точки, а затем, не обнаружив искомой, оскорбился бы до глубины души. Может быть, поэтому в день пробуждения я была в одиночестве, ни один врач такого бы не вынес.

От того, какой мир знал меня прежде, остались лишь жалкие крохи — пара карих глаз. Я не была уверена, что нос, губы, брови и уши остались при мне, а потому, возможно, ошарашенные глаза вращались на подушке, а не на лице, как изначально задумывала природа. Периодически в комнате то темнело, то светлело. Может, веки остались верны своим карим подружкам, а может, кто-то играл с выключателем. Остальные достояния своего тела, кроме глаз, я не чувствовала, а чтобы привстать и оглядеться, мне потребовалось бы не меньше века эволюции.

Беззлобно я констатировала, что равнодушный и далекий мир продолжал жить своей жизнью — левой или правой рукой чистил зубы, бесцеремонно отдавливал чужие конечности в общественном транспорте, а вечером после нескольких бокалов, не стесняясь, рассматривал телеса противоположного пола, и некоторым счастливчикам даже удавалось их пощупать.

Мое же времяпрепровождение иначе как бессмысленной тратой и не назовешь. Я могла только наблюдать, как солнечные лучи разбавляли ночь до жидких серых сумерек, а потом, осмелев, загоняли ее остатки под кровать. Полуденное солнце бесцеремонно глазело в незащищенное шторами окно и жгло мои многострадальные хрусталики, которые не могли спрятаться от назойливого любопытства небесного светила. Несуществующий мозг отказывался передавать сигнал по несуществующим нервным окончаниям несуществующего тела, и мои веки (если они все же у меня были) были абсолютно бесполезны, хотя и очаровательны, благодаря длинным пушистым ресницам.

Оказалось, что очнуться и осознать, что ты — больше не ты и вообще от тебя мало, что осталось, — это не так грустно, как может показаться в начале. Если бы нашлись мои губы, ничто не мешало бы мне денно и нощно глупо улыбаться абсолютно счастливым оскалом, так что, наверное, даже хорошо, что у меня остались только глаза. Мою эйфорию оправдывало только полное отсутствие какого бы то ни было разума. Ведь будь у меня хоть капля мозга, можно даже костного, следовало бы требовать вернуть мое тело, биться в истерике и всячески привлекать к своей проблеме общественность и разные правозащитные организации. Но убежавший разум молчал, общественность продолжала чистить зубы и ходить на танцы, а я улыбалась одними только полными счастья глазами.

Это время было блаженством, эта пустая комната могла бы стать раем на земле. Ровно до тех пор, пока у меня не зачесался нос.

Несуществующий нос.

Облегчить его участь одними только глазами не представлялось возможным. Мое положение с каждой минутой теряло свою привлекательность, а руки (хотя бы с одним пальцем!) возвращаться не спешили.

Хотелось выть. Глаза наполнялись слезами. Как из переполненной ванной, они горячим потоком хлынули в никуда, по несуществующим щекам. Белый потолок надо мной плыл и колыхался, будто находился на дне озера, а я, свесившись с лодки, пыталась разглядеть его сквозь толщу воды. От нетерпения, схватившись за деревянные борта, я стала раскачивать свое маленькое деревянное каноэ. Стоял знойный полдень, горячий густой воздух давил на грудь, мешая дыханию. Боль резала глаза так, будто кто-то медленно выдергивал реснички по одной с каждого моего века.

Одно неловкое движение и каноэ с тихим всплеском перевернулось. К своему удивлению, я погрузилась в абсолютно ледяную воду озера. Лишь несколько градусов отделяло воду от того, чтобы превратится в единый кусок льда. Будь у меня тело, я бы плыла. Но тела не было, и надо мной смыкалась беспросветная стылая бездна. Вроде озеро было маленьким, почти лужица…

Ледяная тьма стремительно заполняла пустоту, заменявшую мое тело. И когда воздуха оставалось ровно на один, последний вздох, дрожь волной промчалась по всему, что было мне когда-то дорого — по каждому пальцу до плеч, от пяток до бедер. В последней вспышке сознания ко мне вернулось мое тело, но было слишком поздно.

* * *

— Начнем сначала. Что произошло?

Это было хуже внезапного пробуждения от приснившегося кошмара.

Шахраз сидела слева от меня — на коленях блокнот, в руках тонкий карандаш. Она не сводила с меня взгляда, и я ощущала себя подопытным кроликом, чье сердце способно проломить грудную клетку от страха, так сильно оно колотилось.

Я облизнула сухие губы — и ничего не почувствовала. Я повторила это действие несколько раз, и присутствие одного из главных врачей клиники меня не смущало. Покосившись, я уставилась на левую руку под одеялом, призывая ее подняться, но рука не слушалась.

— Это из-за препаратов, — объяснила Шахраз, видя мой растерянный вид. — Ощущения вернутся через несколько часов. Так что же произошло?

Я услышала, как кто-то царапает мелом доску. Это был мой голос:

— Я не понимаю…

— В то время, пока вас, Светлана, успокаивала половина санитаров этажа, — Шахраз многозначительно выдержала паузу, буравя меня взглядом, — кое-что произошло.

Не знаю, сколько времени я отсутствовала в реальном мире из-за замечательных препаратов Шахраз, да и знать теперь не хотела. Возможно, все, кто хотел, давно уже сбежали, и моя дальнейшая жизнь будет протекать в тишине и спокойствии, без участия в заговорах и сговорах. Осталось только выдержать проверку и снять с себя подозрения.

Я дала понять, что собираюсь с силами, чтобы вновь заговорить.

— Что?

Получалось действительно с трудом. Голос звучал как сломанная волынка, срываясь то на высокие, то на низкие ноты. Неужели Шахраз не знает последствия собственных препаратов?

Шахраз сделала пометку в блокноте. Видимо, нет, не знает.

— Светлана, помните ли вы, почему здесь оказались? — Шахраз не посчитала нужным отвечать на мой вопрос.

— Нет… — казалось, меня душат невидимые руки.

— Что вы сейчас чувствуете? Если вам сложно говорить, — сориентировалась она, — я буду перечислять. Вы кивайте.

Казалось, она принялась зачитывать мне словарь синонимов, причем выбрала только весь спектр вариантов слова «депрессия». Она перечисляла их медленно, словно давая мне время надкусить их, распробовать, чтобы одобрить одно из них. Как привередливый клиент, я морщила нос над очередным предложенным словом, а Шахраз, как терпеливый официант, продолжала перечислять позиции меню. Мне ничего не приглянулось и следовало бы ретироваться со словами: «Что за дыра!», не заплатив даже за напитки, но я понимала, что обязана согласиться хоть на что-то, иначе могла вызвать дополнительное подозрение.

— Пессимизм, — сказала Шахраз, и я трагично кивнула, мол, да, самое оно.

Похоже, это было не самым лучшим выбором. Вскинув тонко очерченную черным карандашом бровь, Шахраз сделала пометку в блокноте. Может быть, она там прячет кроссворд?

— Думаю, стоит продолжить наш разговор несколько позже. Вы расскажите мне, что произошло, я — почему вы оказались в медблоке. Очень надеюсь, что ничто не помешает нашим планам. Не так ведь?

Я посмотрела на нее, как поросенок на мясника, зная, что когда-нибудь наступит канун Рождества и это будет праздником мясника, а никак не поросенка. Когда-нибудь я снова начну говорить, и она сделает все возможное, чтобы вытрясти из меня максимум слов для своего «кроссворда».

* * *

После пятой смены дня и ночи я сбилась со счета и не знала, наступил шестой или седьмой день моего заточения. Эта погрешность вряд ли могла восстановить правильное ощущение времени, ведь я не знала, сколько времени провела в бестелесной коме, но теперь я старалась не впадать в безвременное пространство, как было до этого.

Шесть (или семь) дней я провела в раздумьях. Почти сразу я поняла, где научилась настолько не ценить и не следить за временем. Как часто бывало — всего на пять минут садишься, а встаешь из-за стола, когда солнце уже закатилось, а живот скрутило от голода. Хочешь перекусить, ставишь чайник и, чтобы не скучать, отходишь к компьютеру что-то проверить. И вот уже светает, чай так и не заварила, а растаявшее сливочное масло одиноко лежит рядом с неразрезанным батоном хлеба.

Я не была готова возвращаться в тот мир. Нет, пока нет. Я боялась даже уточнить, о каком мире идет речь — виртуальном или реальном, и не знала, какой из них пугает меня больше. Вновь оказавшись в своей комнате, я вряд ли принялась бы за книгу или учебник, позабыв о виртуальных заботах своего персонажа. Да, я обещала самой себе, что не буду ассоциировать себя с нарисованной эльфийкой, что перестану говорить об игре в первом лице — «Я заработала», «Я сделала». Это была — я, но в то же время нет. Виртуальные заботы мало влияли на мою реальную жизнь, а значит, не должны были всецело занимать мой ум.

Из всех выслушанных терапий и лекций я вспоминала только Марию Степановну и ее пирамиду Хеопса. В запале я готова была обещать самой себе, что как только выйду отсюда, тут же поеду в Египет. Нет, не сбегу. Выйду. Ведь когда-нибудь люди выходят из клиники по собственной воле? «Молодец, желание — уже половина дела», — похвалила бы меня Мария Степановна. Оставалось решить всего ничего — где заработать денег на путешествие и на какую работу вообще можно устроиться с неоконченным высшим образованием? И получилось, что для получаса, проведенных на экскурсии возле пирамиды, мне нужно было потратить два года на получение диплома и неизвестно сколько лет, чтобы скопить необходимое для поездки. «Чем мне в этом поможет одно только желание?», — так и хотелось спросить у Марии Степановны. Но приходилось отвечать самой себе — не даст упасть духом и не впасть в выбранный мной «пессимизм».

Шахраз не появлялась. Я надеялась, что она сняла с меня все подозрения, поскольку на момент, когда «кое-что произошло», у меня было стопроцентное алиби. Я склонялась к тому, что это «кое-что» могло быть только нашим злополучным рейдом. К тому же, когда сбежала половина твоего отделения, добиваться признания дело скучное и уже бессмысленное.

В общем, складывалось все практически хорошо. Единственное, что несколько омрачало мое возможное возвращение обратно в группу, был тот факт, что Делавер сбегать не собирался. Я очень надеялась, что его, как дееспособного и адекватного, Шахраз измотала своими допросами и пытками по полной программе.

В одиночке, так тактично прозванной Шахраз «медблоком», постоянно кормили остывшей едой. Ее и в столовой-то подавали не слишком горячей, но пока не шибко расторопные санитары спускали кастрюли в подвал, еда остывала напрочь. Когда я смогла вновь уверено держать ложку, передвигаться и бойко говорить и даже огрызаться, меня решили перевести обратно в отделение.

7. Двойная специализация

Симка никуда не исчезла. Когда я зашла в комнату, она повисла на моей шее, причитая: «Наконец-то! Наконец-то!». Через пару минут приведший меня санитар вернулся с двумя подносами. Перловка и чай в стакане были хотя бы горячими, и я сначала проглотила их на радостях и только потом удивилась:

— А почему нас в комнатах кормят?

Веселье Симки как рукой сняло.

— У нас карантин, — со вздохом сказала она, косясь в сторону санитара.

Только, когда санитар забрал подносы и ушел, она наклонилась ко мне и прошептала:

— Где ты была?

— У меня был свой карантин. Здесь что происходит?

— Ты так сильно кричала, — сказала Симка, и я не сразу поняла, что она вспоминает мой срыв. — Я слышала из комнаты, и мне стало очень за тебя страшно. Тебя долго не было, и хорошо, что ты, наконец, вернулась! Сейчас я тебе все расскажу. Тут такое было! В один из дней после того, как тебя увели, нас разбудили крики санитаров и дежурной на посту. Была еще ночь, и всех вывели в холл. Приходила Шахраз, очень злая.

Как будто она бывает доброй.

— В тот день не было групповых занятий, нас не выпускали даже в столовую. Еду и лекарства разносили санитары. Даже в туалет нужно было ходить вместе с дежурной медсестрой, представляешь? Сейчас терапии опять возобновили, из комнат выпускают, но не охотно. В туалет теперь можно ходить самостоятельно. Так вот, в один из дней Шахраз вызывала меня к себе, спрашивала, что я знаю, не хочу ли я ей что-нибудь рассказать. Я так испугалась! Я не знала, что говорить и о чем именно она меня спрашивает. Не знаю, как они узнали, что мы что-то затеваем. Я не верю, что это Артем рассказал им. Тебе повезло, что тебе не кололи новое лекарство. Другим кололи, Том несколько дней не мог даже из своей комнаты выйти. Валера кричал на санитаров и его тоже в карцер увели.

— Мне его кололи.

— Да? — удивилась Симка. — Странно.

— Что странного?

— Тебе не должны были, — очень уверено сказала она. — Ты ведь ни о чем не знала.

— Я не понимаю тебя.

— Ничего страшного, — отмахнулась она. — Бывает. Шахраз допрашивала всех и по нескольку раз, но вроде ничего не узнала. Вчера нам даже вернули наш свободный час до отбоя. Санитары больше не запирают наши комнаты на ночь, так что сегодня после отбоя мы опять собираемся.

Я услышала, как щелкнули мои зубы.

— Опять собираемся? — процедила я.

— Ага, — просияла Симка.

Нет, ну надо же! Все это время, пока я собирала свое тело по частям, эти бездельники никуда не делись.

— Артем меня ждал, что ли? — пробубнила я.

Симка посмотрела на меня, как будто у меня неожиданно выросла вторая голова.

— А-а, ты же не знаешь, — протянула она. — Артема все еще не выпустили из одиночки. Как Шахраз его тогда увела, после утренней терапии, так мы его больше и не видели.

Шазраз обещала ему, что это будет незабываемо и, похоже, сдержала свое слово.

— Теперь Паша главный, — подмигнула мне Симка.

— Я никуда не пойду, — отрезала я. — И ни в чем участвовать не собираюсь.

За секунду Симка стала бледнее свежевыпавшего снега.

— Как? — дрожащим голосом произнесла она. — Нет, нет, нет!

Я стойко молчала весь тихий час. А Симка, лежа на соседней кровати, уговаривала меня пойти на ночное собрание под Пашиным предводительством.

Я отказывала Симке все то время, пока пыталась разделаться с резиновой котлетой на обед.

— Я не пойду, — в очередной раз сказала я.

Она глядела на меня переполненными обидой глазами, и казалось, если она моргнет, водопад слез смоет нашу комнату.

— Я не пойду, — повторила я, когда она уже принялась за мировой потоп, уткнувшись носом в подушку. — Почему для тебя это так важно?

— Мне нужно… сбежать отсюда, — только и повторяла она. — Нужно. Я не могу здесь больше, понимаешь? Я здесь очень давно, не знаю, сколько, но давно! Помоги мне, пожалуйста.

— Как тебя зовут? — тихо спросила я.

— Настя, — прорыдала она.

— Приятно познакомиться.

Если бы обязательным критерием для приятных знакомств были рыдания и психушка в качестве декораций, люди перестали бы общаться друг с другом.

— Помоги мне, пожалуйста….

— Настя, тебе ведь никто не запрещает идти туда. Я-то тебе зачем? Ты провела здесь достаточно времени, а я, видимо, — еще нет. Понимаешь, мне некуда бежать. И я не хочу этого. Я боюсь всего, что меня ждет там… Прости, у меня до сих пор каша в голове после препаратов. Единственное, что я знаю, побег — это не для меня.

Она долго не поднимала глаз, ее рыдания стали тише. Я решила, она успокоилась. Но затем услышала ее хриплый от слез голос:

— Когда-то я любила одного парня, — Настя шмыгнула носом, а я готова была начать биться головой об стену. — Он часто упрекал меня, что я много играю, но я не слушала. Ни его, ни маму с папой. Он бросил меня. А я стала играть еще больше времени. У меня в игре даже была семья, знаешь, муж и жена… Я назвала их нашими именами, они любили друг друга и у них рождались дети. А потом я попала сюда… И у меня ничего этого нет. Я не могу так больше, не могу! Я хочу обратно, к нему. Хочу домой, хочу к маме! Понимаешь? Ты ведь должна меня понять.

— Ты не сможешь вернуться обратно. Этого обратно — больше нет.

— Пусть. Но я буду там, среди людей.

— Я все понимаю. Кроме того, зачем ты тратишь время и нервы на мои уговоры?

— Я бы пошла сама, но когда они начинают говорить терминами Варкрафта, я перестаю понимать, о чем этот разговор. Я не знаю вашего сленга. Ты можешь ни в чем не участвовать, но, пожалуйста, пойдем со мной. Мне нужна твоя помощь, как переводчика, что ли. Вот и все.

— После вашего побега Шахраз с радостью привлечет меня за соучастие, — я открыла последний козырь.

В Настиных глазах зажглась слабая надежда.

— Нет, обещаю, она ничего тебе не сделает, — поспешно уверила меня Настя. — Только пойдем со мной. Пожалуйста.

Я кивнула, и мне отчетливо захотелось обратно, в свой узкий карцер с окошком под потолком.

* * *

Группа была другой. Нет, люди были прежние, но все, что делало их личностями, будто вынули, а пустые тела набили соломой, как чучела на полях. Они могли играть подавленность на публику, ведь того требовали обстоятельства. Но это так же могли быть последствия нового препарата, который вводили всем нам.

Том без особого интереса взглянул на меня, будто до этого видел каждый день и я ему уже здорово надоела. Паша то и дело вздыхал, и смотрел в пол. Азарт, владевший им, заметно поутих. Возможно, он тянул лямку отсутствовавшего рейдлидера, потому что в этом больше, чем он сам, нуждались окружающие. Удовольствия от своего статуса он точно не испытывал. Паша поздоровался со мной кивком головы и кривой ухмылкой. Валера по сторонам глядел так, будто у всех, кто находился в холле, за пазухой был спрятан бутерброд; у всех — кроме него. Вокруг глаз Валеры залегли темные тени, а лицо осунулось, будто его морили голодом, отчего выражение его квадратного лица стала еще жестче. Всю терапию, пока я сидела рядом с ним, он с подозрением косился в мою сторону, отчего было, мягко говоря, не по себе.

Из всех только Настя-Симка излучала здоровье, хоть и проплакала половину дня. Она следила за происходящим с прежней живостью и интересом. Нового лекарства ей не довелось попробовать. К той щедрой горсти таблеток, что она ежедневно принимала, подобная добавка могла быть просто опасной.

Место Артема пустовало. Как и Делавера, к моему удивлению. Если его запрятали в карцер, то так ему и надо.

Внезапно ко мне подошел Паша.

— Поможешь мне собрать паззл.

Эта фраза не была вопросом или просьбой, это звучало как приказ.

— С чего вдруг? — спросила я Пашу, который напустил на себя такой суровый вид, что даже смешно стало.

— Где ты была? — требовательно спросил он.

— А надо было сначала у тебя разрешение спросить?

Дежурная медсестра отвлеклась от отчетов и теперь, сузив глаза, наблюдала за нами.

— Помоги мне собрать паззл, — на этот раз чуть мягче повторил Паша.

Мы подошли к маленькому столику, на котором из всей картины головоломки по-прежнему красовалась лишь собранная голова Белоснежки и гномы, которым повезло еще меньше — у них были собраны только ноги в больших черных башмаках.

— Твой спектакль я видел, — не поднимая глаз, сказал Паша. — Санитары, Шазрах, крики: «Мурзик, Мурзик». Сядь! — рявкнул он.

Медсестра угрожающе сдвинула брови. Каждая неосторожная фраза могла способствовать не только досрочному началу отбоя, но и бессрочным каникулам в карцере. Я продолжала стоять.

— Теперь я никому не доверяю, ясно? — тише и быстрее заговорил Паша. — Если хочешь участвовать в наших планах, сначала докажи свою невиновность.

Паша упорно вдавливал вверх ногами кусочек головоломки с улыбчивой физиономией одного из гномов. Похоже, Паша считал, что предатель, обо всем поведавший Шахраз, до сих пор среди нас. И уж тем более Паша никак не считал отсутствующего Артема виноватым в этом. К сожалению, я не могла прямо сказать ему, что совершенно не заинтересована ни в каких планах и больше всего на свете, хочу оказаться от них как можно дальше.

— Как же доказать, что все это время я провела в одиночке на транквилизаторах? Да ведь это проще простого! Нужно расспросить мою подушку и одеяло, а в свидетели взять капельницы, которые мне делали по несколько раз в день! — я задрала рубашку по локоть, обнажив фиолетовые кляксы разорванных вен. — Сойдет?

— Шахраз все знает, — сухо сказал он.

Я все же села по другую сторону головоломки.

— Все наши планы, — решил нагнать еще больше страха Паша. — И мне нужно знать, откуда.

— Вот ведь… олень, — выдавила я.

Паша напрягся, как ищейка, взявшая след.

— Делавер предупреждал меня о допросах Шахраз, — прошептала я. — Еще до того, как все началось.

Проклятый паладин! Хочешь быть злодеем и предателем, так будь им до конца! Но нет, Делавер решил сыграть и белым, и черными фигурами — и меня предупредить, и других подставить.

— Что он говорил?

— Да я почти не помню. Он предупредил, что меня вызовут к Шахраз.

— А ты что?

— Рассмеялась ему в лицо.

Паша сжал кулаки.

— Почему из всех он решил предупредить именно тебя?

Ответ на этот вопрос, только подливал масла в бушующий костер моей злости. Я неуверенно тыкала выбранным наугад кусочком паззла в общую картинку. Неудивительно, что ее так долго собирают.

Паша заговорил первым.

— Как видишь, Делавера здесь нет. Как только начались допросы, его перевели на другой этаж, в другую группу, и насколько я знаю, у Шахраз не возникло к нему никаких вопросов.

— А Артем все еще в карцере?

Паша кивнул.

— Почему так долго? Почему нас выпустили, а его нет?

Паша посмотрел на меня. Ну, да. Если Шахраз знает абсолютно все, то она знает, кто выступал организатором и значит, Артема мы скоро не увидим. Если вообще увидим.

О чем же Делавер хотел рассказать мне? Ведь кроме предупреждения было что-то еще. Мне казалось, этот ответ как-то связан с тем, почему он вообще решился заговорить со мной. И почему я никак не беспокоилась об Артеме? Ведь это его тапочек я таскала как умалишенная, за ним исподтишка наблюдала на групповых терапиях и поэтому большая часть правильных речей Марии Степановны прошла мимо меня.

— Мы теперь должны сидеть и не высовываться. Не привлекать к себе внимание, — сказала я, а потом заметила, что Паша качает головой. — Что?

— Нет. Мы теперь просто обязаны осуществить наш план. Сбор сегодня после отбоя. Теперь ты тоже приглашена.

Я с тоской посмотрела на Симку. И она мне подмигнула.

* * *

Стол медсестры находился в двадцати шагах от комнаты Паши, и было достаточно рискованно туда пробираться в кромешной тишине, поэтому мы условились начать заседание как можно позже — когда сестра будет гарантировано видеть седьмой сон. Нас могли жестко контролировать днем, но ночью, как только перестали запирать двери, охрана стала работать, спустя рукава. Видимо, Шахраз не стала распространяться санитарам о том, что мы замышляли и за какие заслуги нуждаемся в конвое до туалета.

Впрочем, в других мерах Шахраз явно не стеснялась. Препарат, выбранный для нашего успокоения, способствовал не только тому, чтобы поскорей забыть о побеге, но и напрочь выбивал из головы мысли том, что у тебя вообще есть ноги, а стеклянные глаза вроде все видели, но ничего не понимали и не запоминали. Наверное, Шахраз решила, что такой транквилизатор уж точно выбьет всю дурь из наших голов.

Но, видимо, дури было слишком много, если мы бесшумно, как тараканы, опять решились преодолеть путь по коридору до заветной комнаты.

Пашина комната была точно напротив бывшей комнаты Артема и Делавера. Я отдернула себя. Может, для Делавера это комната и стала бывшей, но Артем туда еще обязательно вернется.

Хотя из всей группы отсутствовали только двое, казалось, что свободного места стало на порядок больше.

— Наконец-то мы смогли собраться, — тихо произнес Паша. — Наконец-то мы здесь все вместе, — он глянул в мою сторону. — Но вопрос все еще актуален — можем ли мы доверять друг другу?

Без злобы он оглядел присутствующих, и остальные, словно собаки, пытаясь доказать преданность, мужественно выдерживали его взгляд. Но Паша уже знал имя предателя, поэтому итак доверял всем, кто остался. О нашем разговоре Паша и рассказал остальным.

— Вот гнида, — сказал Валера. — Ему повезло, что он сбежал, я бы ему показал…

— Сбежать здесь пытаемся мы, а его только перевели, как особо важного свидетеля, — кисло сказал Том, — Вот ведь не думал…

Симка промолчала.

— Наши планы все еще в силе, — твердо сказал Паша. — Решайтесь. Времени у нас больше нет. Я ждал Артема, но — увы. Думаю, он нас поймет.

— Подожди, — встряла я. — Ты хочешь оставить Артема на растерзание Шахраз?

— Если мы сбежим, она, наоборот, оставит его в покое, — ответил Паша.

— Да уж, в карцере у Артема будет железное алиби. Но вы были вместе с самого начала. Разве ты даже не попытаешься вытащить его оттуда?

— Мы только потеряем время, если будем геройствовать, — медленно ответил Паша. — К тому же, если вспомнить странное поведение Артема, видимо, крыша у него окончательно съехала и ему нечего делать за пределами этих стен.

Ага, значит, даже Паша не нашел объяснений странному поведению Артема. Эта сценка в их сценарии не значилась, и наш рейдлидер, по неизвестной нам причине, добровольно вызвал на себя гнев Шахраз, подставил всех нас под удар и теперь коротает время в карцере. Здорово, выходит.

— А Артем не мог….

— Нет, — моментально отрезал Паша. — Артем вспылил. Он никогда не умел сдерживаться, если с чем-то был не согласен. Всегда считал своим долгом высказать это. Мы начали планировать побег очень давно. Я бы сразу отказался, если бы в его словах или действиях заподозрил бы подвох. Артем всегда был честен.

— В отличие от других, — заметила Симка.

Паша кивнул.

— И я уверен, окажись я в карцере, Артем не стал бы рисковать вами только ради моего освобождения. Это глупо, — подвел итог Паша. — Поэтому давайте приступим к делу. До утра осталось не так уж много.

— И каков план? — спросила Симка. — Артем тебе рассказал, что задумывал?

— Да, — кивнул Паша.

Я не хотела даже слышать подробности этого плана. Это нужно было не мне, а Симке. В последний момент я подняла руку и, как в школе, спросила, стремительно краснея:

— Можно мне выйти? Не переживайте, я не побегу к Шахраз. Просто… подпирает, очень-очень. Мне потом Настя все расскажет.

Взгляд Симки был красноречив, но я действовала решительно — на цыпочках я призраком скользнула вглубь коридора. Даже если я ненароком разбудила медсестру, то вряд ли ей будет что предъявить мне. Погонит спать, велит не шастать по коридорам и уж точно не станет проверять остальных пациентов. Хорошо, что я, в отличие от Симки и ее вечерних нарядов, предпочитала оставаться в пижаме.

Я успокоила дыхание и дождалась, когда в глазах перестанет рябить из-за снегопада белых точек. Напряженно вглядываться в темноту и коситься на яркую настольную лампу — то еще удовольствие для зрения. Верная своему слову, добралась до туалета и для надежности даже спустила воду в одном из бачков, которая в ночной тиши пронеслась в канализацию с оглушительным ревом.

И тогда я услышала аккуратную поступь с той стороны двери туалета.

Сначала мое сердце метнулось к горлу, готовое выскочить наружу, чтобы скрыться в неизвестном направлении, а затем, как сорвавшийся лифт, со свистом рухнуло куда-то вниз, должно быть в пятки.

Шаги приближались.

Если это медсестра, уговаривала я себя, то я тем более не должна прятаться. В желании сходить в туалет нет ничего противозаконного. Нужно выйти, поздороваться и спокойным шагом, никак не бегом, направится к своей комнате. А если она вздумает пойти со мной? Как я объясню отсутствие Симки в комнате? И зачем только я так некстати спустила воду! Если не мой топот, то канализационный водопад точно меня выдал.

С другой стороны — это мог быть кто-то из рейдеров, им тоже ничего человеческого не чуждо, а туалет у нас на этаже один. Просто с двумя кабинками для разных полов. Ужасно, да, но как-то не подворачивалось случая всерьез задуматься об этом. Обязательно подниму этот вопрос на ближайшей терапии с Шахраз. Если доживу…

По всем раскладам получалось, что вариантов у меня не много — точнее, совсем нет.

Шатаясь, на нетвердых ногах, я тихо отворила дверь, и придав себе одновременно сонное и совершенно спокойное выражение лица, шагнула в коридор.

И в тот же момент лицом к лицу столкнулась с Делавером. Он быстро зажал мне рот рукой, хотя мог бы так не спешить. Мысль о том, что надо кричать родилась уже тогда, когда я шумно дышала через нос и смотрела на него во все глаза.

— Будешь вести себя тихо? — прошептал он.

Я кивнула.

— Точно?

Я закатила глаза. Делавер убрал руку.

— Что, черт возьми, ты творишь? — прошипела я.

Он приставил палец губам и оглянулся на сестринский пост. Сестра спала так же безмятежно. Не больница, а дурдом какой-то. Каждый делает, что ему вздумается.

Сначала я услышала тихий, заботливый шепот, произнесенный одними только губами прямо мне в ухо. И только потом различила в этом шипении слова. Я не знала, что тормозило мое восприятие реальности — пережитый стресс или близость паладина-предателя.

Моя заторможенность не осталась незамеченной.

— Как ты себя чувствуешь после препарата?

— Ты за этим сюда пришел?

— Нет, забрать кое-какие свои вещи.

— Мне сказали, ты переехал. Почему? — невинно захлопала я ресницами.

Делавер улыбнулся и кивнул, мол, да-да, как же, так я тебе и сказал. Я вздохнула.

— Мне возвращаться надо, — прошептала я. — Не хочу, чтобы меня с тобой видели.

— Будь осторожна, — прошептал он. — Держись от них и их сумасшедших планов подальше. Это может очень плохо кончиться.

— Предателей среди нас больше не осталось, — огрызнулась я.

Он сильно сжал мою кисть, я тихо ойкнула.

— Думаешь, мне правда глаза колет? Ошибаешься, на их мнение мне плевать.

— Как же! Тебе настолько наплевать, что ты крадешься ночью, как вор какой-то, чтобы забрать собственные вещи.

— Это долгий разговор, — поморщившись, прошептал Делавер. — И громкий. Сейчас не самое подходящее время.

— Конечно, заходи другой ночью! — и не думала успокаиваться я. — Для тебя законы больницы не писаны. Только боюсь, я не смогу тебя принять.

Неожиданно он буквально вжал меня в стену.

Кто-то аккуратными и мягкими шагами направлялся в нашу сторону. Проходной двор, какой-то, честное слово! Для страха сил уже не оставалось, зато голова работала как надо. Мне казалось, отличным решением прямо сейчас задушить этого предателя. Тогда, застань меня кто-нибудь из группы с его хладным трупом на руках, вряд ли меня стали бы подозревать в пособничестве и передачи секретных сведений. Но Делавер был жив-здоров, вдавливал меня в стену и у любого, кто мог нас заметить, не осталось бы сомнений в нашем сговоре. А прятаться в ближайшую комнату было поздно. Из-за моего горячего крика-шепота шаги мы услышали, когда этот некто был уже непростительно близко.

Темная фигура замерла в нескольких шагах от нас. Настольная лампа на посту светила ему в спину, затрудняя опознание, но нас с Делавером было видно прекрасно.

— Туалет, значит, — тихо сказал Паша, и я даже услышала, как рушится моя репутация в Пашиных глазах.

Делавер первым шагнул в сторону, хотя это мне полагалось отпрыгнуть от него, как от прокаженного, как можно дальше.

— Я случайно…

— Не оправдывайся, — остановил меня паладин.

Оказалось, что Делавер почти на пол головы выше Паши. Впрочем, это никак не мешало Паше ненавидеть рослого паладина всей душой. И меня заодно. Это только мне мешало воспринимать происходящее адекватно.

— Накрылось ваше дельце, — прошипел Паша. — Тебе несладко придется, Делавер. Если я Валеру позову, — добавил он.

— Но ты не позовешь, — закончил за него Делавер.

Паша с тоской глянул на дверь своей далекой комнаты, в которой сейчас сидел не подозревающий о враге в коридоре Валера. А еще возле двери в Пашину комнату на своем посту спала медсестра, и рано или поздно, если все продолжат шастать туда-сюда, она проснется. И тогда всем несдобровать.

— Мы случайно встретились, Паша. Она здесь совершенно не причем. Ясно?

Паша выразил свое отношение к словам Делавера как мог — плюнул ему под ноги.

— Вали, пока цел, герой-заступник.

— Не делай глупостей, Паша. И не трогайте девушку.

Делавер проскользнул мимо поста на лестницу. Мы остались с Пашей вдвоем, в тишине и переминаясь с ноги на ногу.

— Случайно так вышло, — пробубнила я.

— Думаю, рейд обойдется без участия подружки Делавера.

Я вспыхнула.

— Да пошли вы все!

Наплевав на все предосторожности и совершенно забывшись, я изо всех сил хлопнула дверью своей комнаты. Это точно разбудило дежурную медсестру. Потом, со слов Симки, я узнала, как они, скрючившись, просидели в шкафу весь остаток ночи, потому что медсестра то и дело ходила ищейкой по коридору, прислушиваясь и принюхиваясь к каждому подозрительному звуку. Но в комнаты она, кстати, так и не зашла, и это было хорошим знаком. Для рейда, конечно. Мне до этого не было уже никакого дела.

Никто не знал, каким долгим и насыщенным станет следующий день, но я хотя бы выспалась.

8. Бей да молоти

Я улепетывала на всех порах, но Шахраз все равно настигала меня и почему-то пискляво выкрикивала: «Передавай! Передавай!».

Под окнами с невообразимым гвалтом буйствовали «Веселые старты», и я окончательно проснулась. Конечно, первый и третий этаж вполне могли соревноваться в эстафетах и прыжках в мешках без нас, лишенных такого права.

Симка спала, выставив из-под одеяла один только нос. Вернулась она почти под утро, так что азартная истерия психически нездоровых спортсменов вряд ли ее донимала. В животе слабо заурчало, и только это подсказало мне, что время для завтрака давно прошло и самое главное прошло без визита санитара с подносами. Теперь нас лишили и права на прием пищи?

Приоткрыв дверь, я глянула в коридор. Безмятежная тишина плохо соответствовала состоянию бордовой ковровой дорожки — всегда настолько ровная, что казалось, ее прибили к полу гвоздями, — теперь она беспокойно вздымалась ворсистыми волнами, как штормовое море. Медсестры на посту видно не было, но каким бы сильным не было любопытство, женское самолюбие не позволяло среди бела дня разгуливать по отделению в пижаме. Совсем другое дело щеголять в неглиже в потемках.

Еще раз оглядев коридор, хранящий следы только ему ведомого события, я решила, что никуда это знание не денется и пошла переодеваться. Спортсменка под нашими окнами верещала тонким голоском:

— Передавай! Передавай!!

Организм, живо поддерживая истеричную спортсменку, требовал немедленно передать положенный ему завтрак. Взяв зубную щетку и полотенце, вышла в коридор и даже попыталась поправить дорожку, но она была длинной и тяжелой, и плохо поддавалась. Что же ее так вспенило?

Настроение было на удивление хорошим, и я улыбалась сама себе. Пока не открыла дверь в туалет. И тогда объяснение нашлось и для гармошки на паласе, и для тишины в коридоре, и даже для отсутствия завтрака. Для всего этого — одна-единственная причина.

Капелька холодного пота предательски скользнула по спине между лопаток. Нужно было бежать, как можно дальше, и кричать о помощи, надеясь, что удастся перекричать «Веселые старты». Нужно было отвести взгляд и сделать вид, что я ничего не заметила. Хотя как такое можно не заметить. Я замерла с разинутым ртом.

На бледно-голубом кафельном полу лежала, раскинув руки, женщина в белом халате. Санитар, как первобытный охотник, волочил ее тело к ближайшей кабинке. За ее волосами, словно след от швабры, по полу тянулась бурая полоса. Во второй распахнутой настежь кабинке, прислонившись к унитазу, обмяк обнаженный мужчина.

Заметив меня, санитар медленно выпрямился. Отпустил лодыжки женщины, и ее ноги в порванных колготках тихо шлепнулись на пол. Мой желудок сжался.

— Приветики, шмара, — оскалился он.

Мне не было доподлинно известно значение последнего слова, но ситуация требовала повременить с лингвистикой. Я заставила себя перевести взгляд туда, откуда доносился голос. Лицо санитара-убийцы вдруг обрело знакомые черты. Когда я поняла, кто стоит передо мной, болезненная тошнота почти настигла своего пика. Светло-зеленая униформа санитара пришлась Валере в самый раз. Только в широких плечах рубаха угрожающе натягивалась.

Санитар, который должен был принести завтрак. И дежурная медсестра с ночной смены, поняла она. Темно-вишневая лужа вокруг ее спутанных волос росла.

С неизменной улыбкой Валера перешагнул через тело медсестры. Я швырнула в него сначала тюбик зубной пасты, потом щетку. Она отскочила в сторону с таким треском, будто встретилась не с Валериным лбом, а со стеной. Он рефлекторно прикрыл глаза ладонью. Его замешательство продлилось лишь несколько секунд, но для меня они стали вечностью. Я рванула с криком в коридор. Шансы докричаться до участников «Веселых стартов» таяли на глазах. Они сами орали так, будто за каждым из них гнался их персональный убийца. Я надеялась разбудить спящих после ночных похождений заговорщиков.

Окончательно испорченное утро решило ни в чем меня не поддерживать. Валера вылетел следом. Догнал где-то на середине коридора и вывернул мне руки, прижав кисти между лопатками. При этом он ухмылялся и испуганным не выглядел.

Появился заспанный Паша в мятой футболке и наспех натянутых джинсах. Удивления на его лице я не заметила, но надеялась, что это он спросонья не может сразу разобраться в происходящем.

— Паша! Помоги! — крикнула я.

Паша неторопливо приблизился и, смерив меня безразличным взглядом, обратился к Валере:

— Вижу, помех не возникло?

— Обижаешь, — прорычал Валера.

Мелькнула рыжая макушка Тома и тут же спряталась обратно за дверью палаты. Меня словно холодной водой окатили — если это было частью их сговора, то дело пахнет керосином.

— Что происходит? Что вы задумали?

Паша зевнул. Впервые посмотрел мне в глаза.

— Думаешь, после вчерашнего, я ничего не предпринял? — отозвался он. — Делавера здесь нет. Кричи сколько влезет, никто не услышит. Все на «Веселых стартах». Но настоящее веселье только начинается.

— Паша, — строго сказала я. — Это не смешно. Отпустите меня.

— С чего это, глазастенькая? — встрял Валера. — Чтобы ты к дружку своему побежала? Или к этой… Как ее?

— Шахраз, — скупо ответил Паша.

— Ага, точно.

Паша подавил во взгляде презрение, которое появлялось каждый раз, когда он смотрел на Валеру, и величественно изрек:

— Действуй.

Если действия Валеры предполагали то, что он учинил в туалете с санитаром и дежурной медсестрой, то… То что?

Я обмякла от ужаса, в ногах будто разом исчезли все кости. Я ничего не смогу предпринять против этой горы мышц с атрофированным интеллектом. И лежать мне где-нибудь рядом с медсестрой. И вокруг моей головы тоже будет расплываться бордовая лужа.

— Эй, ребята, что у вас происходит?

В белых дверях, ведущих на лестницы, появилась фигура другого санитара с подносом в руках.

Паша шумно выдохнул через нос.

— Ты что, не запер входную дверь? — зашипел он Валере.

— Помогите! — проорала я, но Валера со всей силы оттолкнул меня к стене.

Санитар бережливо поставил поднос с едой на сестринский пост и медленно приблизился к Валере.

— Что, буянят ребятки? — весело спросил он.

На лице Валеры изобразилась гамма чувств, которая сводилась к тому, что кулаками здесь махать явно не стоит, но как отшутиться, ведь санитар принимал его за своего, Валера не знал. Паша багровел на глазах. Я тихо сползла на пол. Перед глазами, соперничая с темнотой, плясали звездочки, вызывая новый позыв тошноты. Настолько сильной, что, казалось, раскрой я рот, чтобы сказать хоть слово, все мои внутренности тут же вывалятся наружу.

С каждой секундой молчания губы санитара сжимались в тонкую ниточку, а взгляд все быстрее метался между мной, Валерой и Пашей.

Первым нервы сдали у Паши.

— Да сделай же что-нибудь! — крикнул он не своим голосом.

Валера вздрогнул, будто очнувшись, и с явным облегчением врезал нерасторопному санитару кулаком промеж глаз.

Со двора донеслись слова Шахраз, торжество произнесенные ею в мегафон:

— Поздравляем победителей «Веселых стартов»!..

— Ура-а-а-а!! — завопили победители, не дожидаясь окончательного объявления результатов. Клянусь, громче всех вопила та спортсменка с тонким голоском, что орала под моими окнами.

— Ура, — прохрипела я и отключилась.

* * *

Некоторым кажется, что все интересное происходит исключительно за их спинами. Так решили и разгоряченные после эстафет пациенты клиники, которых санитары без всяких объяснений согнали в столовую первого блока и отказывались куда-либо выпускать, кроме туалета. Тоска! А ведь только что они упивались победой, вырванной на последнем круге Серегой. До того, как он подсел на браузерные игрушки, Серега был подающим надежды спортсменом и, даже накачанный транквилизаторами, по-прежнему бегал быстрее любого.

«Даже не участвуя, второй этаж все равно умудрился испортить праздник», — перешептывались недовольные голоса. В клинике, как и в любом разделенном по какому-то признаку обществу, существовало негласное соперничество между этажами. «Что же там происходит?» — вертелось в пытливых умах тридцати с небольшим мальчиков и девочек, пока они разглядывали через розовые занавески серый квадрат второго блока.

Кого совершенно не волновало происходящее, так это спортсмен Серегу. Его мысли занимал бег, а тело томилось жаждой движений. Впервые за проведенное в клинике время, Серега задался вопросом, почему он перестал бегать — трусцой по утрам, днем на тренировках в спортивном колледже, а вечером в свое удовольствие? Серега с подозрением глянул вокруг себя и, кажется, смекнул, что находится в окружении каких-то идиотов. Тоже впервые.

Тут из окон второго этажа — сначала одного, потом и второго, — повалили клубы черного дыма. Пациенты загалдели от нетерпения, будто смотрели художественный фильм и горело какое-то воображаемое здание, а не их клиника и, вполне возможно, их комнаты.

— Смотрите! Спецназ! — выкрикнул худосочный парень, сидящий возле окна. Нырнув под розовую тюль, он прижался носом к стеклу.

— Будет штурм! — взвизгнул другой.

«Спецназом» была тройка санитаров в темных шапочках, но все в той же светло-зеленой униформе. Стараясь, чтобы их не было заметно из окон второго этажа, санитарский спецназ аккуратно вылез из углового окошка, что располагалось возле главного входа в клинику, и стал медленно красться вдоль стены.

Киношное восприятие происходящего некоторыми пациентами значительно усилилось; другая часть — достигла пика в уничижительном самобичевании.

Серега понял, что надо выбираться из этого сумасшедшего дома и как можно скорее.

Вечерело.

* * *

Я пришла в себя, но некоторое время, не открывая глаз, прислушивалась к окружающему миру. Я лежала на чем-то твердом и очень холодном. Не хотелось, чтобы этим оказался залитый кровью кафельный пол в туалете. Слышался приглушенный, ритмичный треск дерева. Интересно, кому взбрело в голову колоть дрова?

Я решилась и открыла глаза. Мои преследователи были до безобразия беспечны. Я лежала там же, на полу у стены коридора, где и потеряла сознание, только лодыжки и кисти были связанны белой тканью. Сначала я решила, что это бинты, и освободиться будет проще простого, но это оказалась исполосованная простыня. Ее так просто не разорвать.

Дрова кололи в пустовавшей комнате, справа от туалета. Там же рвали ткань, наверное, кому-то требовались еще веревки из простыней. Но кого связывать, если оставшиеся на этаже были заодно? Или кто-то еще пошел против течения?

— Какого хрена, а? — послышался Пашин голос. — Я тебе говорил, не усердствуй. Мне лишние проблемы не нужны.

Дровосек прервался и с одышкой сказал:

— Слышишь… это я подставляюсь… а не ты.

Это был Валера. Ломать в комнате он мог либо платяной шкаф, либо одну из деревянных кроватей. Но зачем?

— Слышишь! — Рявкнул на него Паша. — Когда обоих заметут, разбираться не будут! Я не просил избивать медсестру и санитара до полусмерти! Я просил убрать их с дороги, а это значит, связать, вставить кляпы и запереть в комнате. А еще закрыть входную дверь! Это было первое, о чем я просил, слышишь меня? А теперь у меня на руках три тела на издыхании! И если ты еще раз….

Пашина тирада прервалась на полуслове. Валера что-то шипел, чередуя слова матом и изощренными угрозами. Из коридора этого почти не было слышно. Сводилось все к тому, что даже, если он, Валера, действует под Пашиным началом, еще не значит, что Паша здесь главный и если он, Валера, захочет, то сбежит отсюда сам и кое-кто другой останется расхлебывать эту кашу, уж он-то постарается.

— Ясно?! — в довершении гаркнул Валера.

В ответ Паша почему-то долго кашлял, а потом прохрипел: «Да». Валера продолжил колоть казенную мебель.

Разговаривать они больше не собирались. Я стала думать. Можно остаться в коридоре и делать вид, что я до сих пор в обмороке. Можно допрыгать к двери, ведущей на лестничные пролеты, но после Валериного фиаско Паша наверняка собственноручно ее запер. Можно спрятаться в одной из комнат, только не понятно зачем. Можно найти Тома и Симку, но тоже не совсем понятно, кому это из нас больше нужно. Том от меня отвернулся, неужели Симка тоже?…

С другой стороны Паша кричал о том, что их «обоих заметут», значит, Тома и Симку могли, как и меня, обезвредить. В этом Пашу даже можно понять — не самая лучшая идея бежать всей толпой. Вот только Валера мало походил на дрессированную собачонку. Валерина самостоятельность с каждым часом только зашкаливала и он, наконец, в открытую объявил, что не намерен танцевать на задних лапках в надежде получить поощрительный сухарик. Теперь Паша готов был вот-вот встать на цыпочки и исполнить «казачка», лишь бы не очутиться за бортом собственного плана.

А ведь это Артем подкинул идейку о побеге, а потом вовремя сбежал в одиночку. Что он специально спровоцировал свое заключение, я больше не сомневалась. Артем знал, на что давить в разговоре с Шахраз и одного только крика ему показалось мало, поэтому он решил воспользоваться запрещенным приемом — указать на календарь. Удивительно, что только я отреагировала на это так болезненно. Остальные не могли только из-за шока, вызванного нелогичным поведением Артема, пропустить мимо ушей словосочетание «майские праздники». На первом ночном заседании Том сказал, что находится здесь четыре месяца. Возникал вопрос, откуда все, кроме меня, знали о календарном времени?

Итак, Артем сбегает от нас в карцер. Делавер сообщает обо всех наших планах Шахраз, и происходит это почти одновременно. Либо Артем заранее знал о предательстве Делавера, либо у Делавера была своя причина тянуть лямку, чтобы не сдавать нас начальству. «Ты не вылезаешь из одиночки, тебе постоянно прописывают двойные порции. На долго тебя хватит? Мой метод лучше», — ответил Делавер Артему после того, как тот очередной раз вернулся из карцера. Что же, методом Делавера было сдать всех нас и выйти на свободу за примерное поведение? Делавера ведь никто не видел с тех пор, может быть, его и не переводили ни в какую другую группу, как рассказывали?

С другой стороны, они с Артемом были друзьями. Могли они разыгрывать семейные сцены на публику? Тоже логично. Артем подстрекает рейд, затем, чтобы не вызвать подозрений и переждать бурю, напрашивается на «одиночку». А Делавер… Вот тут неувязочка, конечно. Он зачем-то предупредил меня о грядущей облаве.

Так или иначе, управление побегом берет в свои руки Паша, который в первые же часы под напором головореза Валеры теряет лидерство. И если у Делавера, и у Артема было по личному, разработанному плану, в который ни один из них не хотел никого посвящать, у двух заговорщиков, оставшихся на этаже, от изначального плана остались только ошметки. Я сбилась со счета, сколько интересов пересекалось в этом коридоре со взбудораженной ковровой дорожкой.

Серый усик дыма с резким запахом гари скользнул из комнаты в коридор.

— Больше тряпок кидай, не жалей, — сказал Валера.

— Плохо горит, — виновато ответил Паша.

— Окно открой.

В коридор вместе со сквозняком хлынули клубы окрепшего и потемневшего, как тучи перед грозой, смога. Проклиная свою медлительность и задумчивость, я поползла вдоль стены к холлу. Почему клиника ничего не предпринимает? Ведь они уже наверняка знают о захвате этажа. Где оперативное реагирование? Где милиция, в конце концов?

— Слышь, я тут решил, что… — донесся до меня Валерин бас, но треск горящей мебели поглотил остаток фразы.

Наконец, мелкими прыжками я добралась до холла и спряталась за ближайшим креслом. Повторила попытку освободить руки. Едкого дыма горящей ткани становилось все больше, пожарище завывало на сквозняке, жадно глотая свежий кислород из раскрытого окна. Нужно было бежать и быстрее, но на окнах были решетки, а единственные двери заперты. Огонь не сразу доберется до меня, сначала ему придется миновать весь коридор. Быстрее до меня доберется Валера или Паша. Где же Симка и Том?

Словно отвечая мне, в дверь какой-то палаты стали колотить чем-то тяжелым. Я не могла определить, откуда доносился звук. Таким и был Пашин план — связать и запереть в комнатах. Чья же была гениальная идея напоследок еще и поджарить всех?

Кто-то с кашлем бежал из коридора в холл и кричал:

— Света, ты где?… Не бойся! Света?

Я похолодела.

— Том, сейчас я открою дверь! — заорал Паша. — Только отойди… Что? Ну, отползи от двери. Как зачем? Она же во внутрь открывается. Погоди, сейчас.

Я аккуратно выглянула из-за спинки кресла. Паша звенел ключами, которые выпрыгивали из его дрожащих рук. Если Паша одумался и нейтрализовал Валеру, то можно пойти ему на встречу. Если это не очередная подстава.

Паша открыл дверь, с бормотанием развязал Тома, который тут же налетел на него с кулаками.

— Какого черта? Что это такое?!

— Настя! Настя! Надо найти Настю! — кричал Паша в ответ.

Они кинулись открывать, видимо, нашу с Симкой комнату. Было не чем дышать. Едкий дым разъедал глаза. Я поднялась на ноги и допрыгала до окна, кое-как распахнула его связанными руками и сделала несколько глубоких вздохов чистого воздуха.

— Настя! Настя! — надрывался Паша. — Очнись!

Похоже, угарный газ добрался до Симки раньше горе-спасателей. Том вышел в холл, держа Симку на руках, Паша плелся следом.

— Меня развяжите, — подала я голос.

Том уложил бледную Симку в кресло и развязал мои путы.

— Открывай! — закричал Том, указывая на дверь.

На Паше лица не было, он по-прежнему стоял у дежурного поста, рядом с невостребованным завтраком на подносе.

— Чего стоишь? — возмутился Том. — Открывай, а то изжаримся сейчас все!

— Ключей нет! Валера! Выбросил в окно! — казалось, Паша сейчас заплачет. — Сказал, никто не выйдет!

— А сам Валера где? — спросила я.

— Я его полкой ударил. По голове. Сильно.

— Иди к окну, Паша, не стой у дверей, — сказала я.

Симка зашлась в кашле. Том аккуратно подвел к окну. Другие окна, кроме этого не раскрывались. Так мы и стояли, вжавшись друг в друга.

— Мы можем потушить огонь? — спросил Том. — Там туалет рядом.

— Носить воду не в чем, — ответила я. — Паша, где медсестра и санитар? Все еще в туалете?

— Что за медсестра и санитар? — не понял Том.

— В туалете, — хмуро ответил Паша.

Я рассказала Тому об увиденном и сказала, что их обязательно нужно вытащить оттуда. Если, конечно, они были до сих пор живы.

— Там уже очень много дыма. Не прорваться, — покачал головой Паша.

Том тем временем отошел от нас к любимому фикусу. Вряд ли он мог найти еще более неподходящее время для заботы о растении.

— Нужно выбить дверь, тут нельзя больше оставаться, — с этими словами Том взялся за глиняную кадку и вытряхнул из нее фикус.

Деревце неуклюже вывалилось на пол. Черные комья земли посыпались на ковер. Том, не глядя на фикус, еще раз отряхнул цветочный горшок. Замахнувшись, он швырнул кадку в дверное стекло, тоже выкрашенное в белый цвет и покрытое тонким плетением железных прутиков. Стекло глухо треснуло, а горшок черепками разлетелся во все стороны. Казалось, фикус из последних сил сказал: «Удачи, вам ребятки!» и затих.

Том плечом высадил треснувшее стекло, переступил одной ногой через образовавшийся проем и кивнул, чтобы мы проходили следом. Я подтолкнула первой Симку, которая еле держалась на ногах. Том поддерживал ее за руки, помогая вылезти на лестничную клетку.

В этот момент из беспросветного дыма, наполнившего коридор, вынырнул перепачканный сажей Валера. В кулаке он сжимал связку горящих простыней, которые огненным шлейфом волочились за ним по шипящему ковролину. Валера замахнулся чадящими простынями так, будто в его руках была ракетка, а сам он — игрок в бадминтон. Горячие искры и сгоревшие кусочки разлетелись из-за сквозняка по всему холлу — часть принялась за мягкую обивку кресел, другие легли на яркую зелень многострадального фикуса. Мы с Пашей успели только отскочить друг от друга в разные стороны. Валера отрезал нас от выхода. С ухмылочкой он надвигался на Пашу. Я приставным шагом кралась в противоположную сторону.

Чем ближе Валера был к Паше, тем сильнее он раскручивал горящую ткань. На бритом затылке отлично просматривалась шишка от удара полкой. Искорки уже касались Пашиной одежды, когда я швырнула дерево в Валеру. Фикус не был настолько тяжел, чтобы сбить его с ног, но горящие простыни запутались в многочисленных веточках, которые немедленно стали разгораться. Дыма стало еще больше — едко чадил поролон в обивке кресел, шипели, тихо взрываясь, зеленые листочки.

За эти секунды Валериного замешательства мы с Пашей почти одновременно нырнули в дверной проем, и вместе с Томом и Симкой скатились по лестнице вниз, на первый этаж.

Том закричал первым:

— Нет! Только не это!

Паша повис на железных прутьях решетки, преграждавшей наш путь к спасению. Никто из нас никогда не замечал эти железные двери на лестничных пролетах. Возможно потому, что все это время их держали незапертыми. Мы не устремились на третий этаж. Вероятно, так стояла такая же решетка и она тоже была заперта. Это и были меры, которые приняла клиника.

Неожиданно Симка оттолкнула Пашу в сторону, сложила руки рупором и закричала изо всех оставшихся сил. Ее крик эхом отскакивал от стен коридора первого этажа.

Паша с Томом, разинув рты, пялились на орущую Симку.

— Что ты кричишь? — пришел в себя Паша. — Зачем?…

Симка глубоко вздохнула и снова затянула свой ор. И тогда я различила одно-единственное слово:

— Папа-а-а-а-а!!

* * *

Мне хотелось верить, что в действиях Симки не было злого умысла. И я до сих пор в это верю, хотя остальные вряд ли когда-нибудь простят ее. Симка откровенно делилась со мной переживаниями, и прояви я хоть немного интереса к ее рассказам, включи я логику, многого можно было бы избежать.

Симку нельзя было винить в произошедшем хотя бы потому, что в награду за все попытки вырядиться настолько ярко, чтобы неизвестный Он обратил на нее внимание, ей, наконец, выпал шанс добиться желаемого. Держи я в руках выигрышный лотерейный билет, я бы показала язык любому, кто заикнулся бы о том, что нужно разорвать его. Вот и Симка, показав нам язык, поступила так, как посчитала нужным.

В Черный Храм она попала не только по вине компьютерных игр. Хотя, конечно, чрезмерная увлеченность играми не прошла даром для неокрепшей детской психики и упала на благодатную почву легкого помешательства.

Для отца Симки в судьбе дочери было слишком много иронии. Когда ведущий психотерапевт, кандидат медицинских наук, Илья Валерьевич Сухой, узнал, что у его собственной дочери первая стадия шизофрении, единственное, что он мог сделать — это основать клинику по лечению психических расстройств, вызванных чрезмерным увлечением играми, и пристроить туда дочь. Ему оставалось лечить других пациентов и надеяться.

Мы никогда не замечали особого отношения к Симке, которое, в общем-то, было положено ей, учитывая ее положение. Но поведение ее отца было подчеркнуто отстраненное, и так появились яркие кофточки, кричащие платья, футболки с блестящими рисунками. В безликой толпе пациентов Симка выделялась невероятно, и это замечали все, кроме ее отца. Поэтому, когда в руках Симки оказался счастливый лотерейный билет, она тут же воспользовалась им. Она выдала отцу — грозному Иллидану — все наши планы. Илья Валерьевич не переселил дочь с этажа, на котором назревал бунт, в безопасное место. Он послушался Шахраз, которая твердила, что нужно оставить своего шпиона, потому что Делавер отказался с ней сотрудничать.

— Отказался? — шепотом повторила я.

Симка кивнула, размазывая по щекам слезы. На ее крики так никто и не явился. Настя с рыданиями сползла на пол и рассказала нам все, что мы хотели знать. Мы сидели возле запертой решетчатой двери на ступеньках и ждали, что вот-вот спустится Валера, а он все не шел.

Доносился вой сирен, значит, подоспели пожарные. К нам полз серый, разбавленный дым.

На нашем этаже стали выламывать двери. Кто бы это ни был, он решил не пробираться через выбитое стекло. Нас не могло ждать ничего хорошего. Возможно, Симка расскажет отцу о нашей невиновности, но уж Шахраз без наказания точно не отпустит.

— Послушайте, но я ведь не знал! — раздался грозный голос, и в коридор первого этажа, от которого мы были отгорожены решетками, влетел низенький мужчина в штанах с подтяжками.

Симка вскочила на ноги.

— Папа! Папа, мы здесь!

По лицу Иллидана нельзя было прочесть испытываемые им чувства, он только ускорил шаг. Из-за поворота следом за ним вынырнула шумная толпа. Вспыхивали белые вспышки, над головами маячили мохнатые игрушки, насаженные на металлические шесты. Люди догоняли Иллидана и говорили в голос, отчего нельзя было различить ни слова.

— Журналисты? — первым догадался Том. — Им-то что здесь надо?

— Эй, тут есть кто? — крикнул санитар сверху, перегнувшись через перила.

— Да-а-а! — ответили мы хором.

— Спасибо, Василий, я уже нашел их, — сухо ответил Иллидан и принялся ковырять в замке ключом. — Здесь моя дочь, в конце концов! — взорвался Иллидан, ключ прыгал в ржавом замке. — Василий!

— Да, Илья Валерьевич? — Василий уже спустился и вынырнул из-за наших спин.

— Проведи товарищей журналистов в мой кабинет.

Толпа завопила. Пушистые микрофоны недовольно закачались на тонких усиках.

— Я отвечу на все ваши вопросы. В кабинете! Товарищи, здесь дети! В клинике еще не до конца потушили пожар! Половина комнат второго блока залита водой и пеной, и нужно всех расселить на ночь! Или вы считаете, что дети могут подождать?!

Журналисты притихли и отступили на шаг назад. Василий открыл замок своим ключом. Симка кинулась к отцу.

— Настенька, — обнял ее Иллидан.

Десятки фотокамер взорвались вспышками. Санитар провел нас через журналистское оцепление дальше по коридору. Что говорил Иллидан мы не слышали, и всему происходящему ответа не находили.

— Это они из-за нас примчались? — спросил санитара Паша.

— Ага, — не оборачиваясь, кивнул Василий. — Там вас родители ждут, идемте быстрее.

* * *

Разумеется, у санитаров были ключи от решеток на окнах второго этажа. Ключи и лестницы решили эту задачу. Однако, не сразу нашлись лестницы, потому что они хранились в подвале, а ключи от подвала единолично принадлежали завхозу. А на майские праздники у него как раз был выходной. Одним словом, вызволить из неволи лестницы оказалось сложнее, чем нас с запертого этажа. Завладев лестницами, санитары приставили их к единственному раскрытому в холле окну. К тому же в той части здания почти не было дыма. Так в широкую Валерину спину через раскрытое мной в холле окно угодил дротик со снотворным. Думаю, это было в ту же секунду, когда он отбросив в сторону фикус, готов был припустить за нами на лестницу.

Второй блок сильно пострадал из-за пожара, и не всем нашлось место для ночлега. Взволнованных родителей просили забрать детей на время. С нами перед тем, как отпустить домой, переговорили суровые милиционеры, их главным вопросом было, кто зачинщик этого беспорядка? Думаю, испуганный Паша наговорил больше нас всех, вместе взятых.

Мама неловко улыбалась мне, пока мы ехали домой. Она не знала, как и о чем со мной говорить, все-таки не из летнего лагеря забирала. Через несколько дней мне пришлось вернуться в Черный Храм, но задержалась я там не долго. Мне задавали какие-то вопросы, показывали кляксы на белых картонках и спрашивали, что я вижу. Я отвечала. Наверное, это и был, так называемый, выпускной. Комиссии, среди которой почему-то не было Шахраз, понравились мои ответы, и в тот же вечер мама забрала меня вместе со всеми моими вещами домой. Теперь уже окончательно.

Я не встречала никого из наших, пока была в клинике. И вряд ли когда-нибудь увижу после, думала я по дороге в ставший мне чужой дом.

9. Изумрудный Сон

Было холодно, и я зашла в торговый центр. Народу было видимо-невидимо. Все столики в кофейне на первом этаже были заняты, пришлось подняться на второй. Передо мной оказалась чашка доверху наполненная горячей молочной пеной. Я вдохнула терпкий аромат кофе. Вот оно, счастье.

Когда я дома впервые села за компьютер, ничего не произошло. Только стихло все на кухне. Я знала, что мама напряженно вслушивается и ждет, что же будет дальше?

Компьютер тихо жужжал. Не знаю, сколько времени я просидела, не сводя взгляда с одного-единственного ярлычка на рабочем столе.

Я запустила браузер и ввела логин и пароль от своей почты. С чего-то ведь стоило начинать? Среди прочего спама я заметила письмо от некоего Артема. Это не мог быть тот самый Артем, наверняка, какая-то реклама. Я навела курсор и посмотрела на обратный адрес: филимон-собачка-мэйл. ру. Кажется, я забыла, как дышать.

В письме не было ни одного слова. Только двенадцать цифр и букв. Код для Варкрафта, тайм-карта.

Сказав маме, что пойду прогуляться, я выбежала из дому. Прошедший дождь заметно охладил весеннее буйство. Черт возьми, почему я не ввела код? Могла ведь уже зайти в игру. Наверное, там Артем и остальные собрались на крыше банка Оргриммара, ждут меня. Нужно бежать домой… Но я шла вперед и дорога вывела меня к торговому центру. Я крепче перехватила ручку кофейной чашки, как если бы меня уносило течением, а это было моим последним спасением.

Но ведь выбор прост и не стоит так ломать голову. Нужно ввести код хотя бы для того, чтобы зайти и удалить персонажа.

«Ага, как же», — злобно ответила я сама себе. Я не могла удалить эльфийку, с которой было потеряно столько драгоценного времени. Я признавала, что время было утрачено понапрасну, но по-прежнему трусила. Зачем Артем устроил эту проверку? И куда он, черт возьми, сам запропастился?

Кто-то громко и бесцеремонно кашлял рядом. Я в раздражении подняла глаза.

— Хвала Свету, — сказал Делавер. — Заметила, наконец. Я весь искашлялся.

С невозмутимым видом он сел рядом, заказал чай у подбежавшей официантки.

— Ты как здесь оказался? — спросила я.

— Позвонил тебе домой, пообщался с твоей мамой. Она, кстати, очень волнуется, что ты не взяла с собой мобильный, — вполне буднично сообщил он мне.

— А номер мой ты откуда узнал? Это, похоже, ни для кого не секрет. Один шлет письма, другой преследует по пятам!

— Кто шлет письма? — сузив глаза, спросил Делавер.

В конце концов, ему-то я могла пожаловаться. Даже был шанс, что он поймет меня.

— Артем, — буркнула я. — Код для Варкрафта прислал.

Делавер изменился в лице.

— Так ты не предавал нас? — спросила я невпопад.

— Нет, не предавал, — рассеяно ответил он. — Артем ничего не написал?

— Ни слова. А должен был?

— Нет. Но мог написать много лишнего только, чтобы насолить мне. Знаешь, наверное, пора рассказать тебе обо всем. Ты никуда не спешишь?

Дождавшись моего кивка, он спросил:

— Зачем приезжали журналисты, знаешь?

— Нет.

— Тогда слушай. Мы с Артемом начинали играть вместе. Вместе создавали нашу гильдию, набирали игроков и водили в рейды. Мы были не разлей вода. Я главный хилер, он главный танк. Когда стали открываться русские сервера, я первым сказал, что нужно переезжать. Артем был не согласен. Я говорил, что своими действиями он только развалит гильдию. В конце концов, я трансфернулся первым и из принципа стал играть за Альянс. Артем не простил мне этого. Смешно звучит, да? — Делавер хмыкнул. — Обида осталась, даже когда мы по иронии судьбы встретились в застенках Черного Храма. Оба доигрались.

«Единственный хиллер был и того ты потерял», — сказал тогда Паша Артему. Артем, как глава гильдии, потерял единственного главного хиллера не тогда, когда он вышел из палаты психической больницы, он потерял его много лет назад, когда отказался переезжать с ним на другой сервер. И Паша до сих пор ставил это в вину Артему. Воистину сумасшедшие люди!

— Артем бредил побегом, — продолжил Делавер. — И рано или поздно он заразил и меня этой мыслью. Но я не соглашался на придуманный им план. Этот загадочный план Артема! Знаешь, в чем он состоял? Артем очень много времени проводил в карцере, но ни кому не казалось это подозрительным. Он специально выводил из себя врачей и медсестер, огрызался санитарам, но Паша списывал это на горячность характера. И все верили. А в один из своих первых визитов в карцер он отодрал мягкую обшивку стен и увидел маленькое окошко, заколоченное фанерой. Очень много времени ушло на то, чтобы научиться контролировать себя, когда тебе колют двойную дозу транквилизаторов. Но у Артема было дьявольски сильное здоровье. Он научился и этому. Артем не собирался помогать бежать всем вам. Ему всего-то нужно было, чтобы в нужный день вы отвлекли санитаров, Шахраз, всех кого только сможете, от него самого, заключенного в карцере. Он сам выбрал этот день, а вы повелись.

— Артем сбежал? — тихо спросила я. — В тот день, когда мы….

Я снова увидела избитых санитара и медсестру, перепуганного Пашу, Валеру с горящими простынями.

— Да, — просто ответил Делавер. — Этого никто не заметил, как он и рассчитывал. Еще бы, в той суматохе.

— Но Паша… Они ведь были заодно?

— Артем никому не прощал ошибок. После исчезновения Артема из игры, что сделал Паша? Взялся за управление гильдией? Может, стал сам водить рейды? Нет, ничего этого он не сделал. Он перевелся в топовую гильдию и спокойно продолжил играть. Артем не простил ему этого поступка, для него гильдия была всем.

— Почему?… Почему он не высказал все Паше?

— Зачем? — пожал плечами Делавер. — Высказав все, Артем настроил бы его против себя. А посвящая его в свои планы — пусть даже ложные, Артем был уверен, что Паша возьмет роль лидера на себя, если его не будет рядом.

— Но ты? Если ты все знал, то почему не остановил нас? Пострадали люди, потому что ты промолчал!

— У меня был свой план, который для прямолинейного Артема казался слишком хитрым. Хотя мы ненавидели друг друга, ничто не мешало нам обсуждать планы друг друга.

— Планы, планы, планы! Чертовы планы! Там люди пострадали, слышишь? Я до сих пор не знаю, живы они или нет. Нас всех чуть не убил этот псих Валера, а ты так спокойно рассуждаешь!

— Вы все на свободе только благодаря мне. Ты и десятки ни в чем не виновных людей, которые сходили с ума в том месте, где их должны были неизвестно от чего лечить! Ты знаешь, что вам всем колола Шахраз? Экспериментальное лекарство! Даже Иллидан не знал об этом.

— Тогда в карцере? Мне тоже?

— Да! Тебе и многим другим!

Я замолчала. Делавер глубоко вздохнул.

— Я не знал об этом лекарстве, когда стал втираться Шахраз в доверие. Это было давно, почти сразу после того, как я попал туда. Но однажды она пожаловалась, что ее компьютер страшно тормозит, а я предложить посмотреть. Это было моей первой маленькой победой и только началом большого пути, который оказался слишком сложным для Артема. Я не мечтал сбежать. Я хотел закрыть всю клинику, чтобы освободить всех, как бы пафосно это не звучало.

— Закрыть клинику? — повторила я эхом. — Разве тебе удалось закрыть клинику?

Делавер долго не отвечал.

— Да. Мне это удалось.

Мое сердце перестало биться.

— Как? — прошептала я.

— Я старался быть возле компьютера Шахраз почти все время — находил какие-то вирусы, неправильные программы. И завел в Сети блог. Да, так просто. Я написал всю правду, что пишу из сумасшедшего дома, что нас лечат неправильно, что нельзя принудительно лечить от игромании. Тогда я еще не знал об экспериментах Шахраз. Но даже когда узнал, долго держал это в секрете. Мой блог очень быстро стал невероятно популярным, журналисты даже пытались брать у меня виртуальные интервью. Я выжидал. Когда я собрал все доказательства, я выложил это в Сеть. Прошло несколько дней, но никакой реакции не было. Я думал все пропало, но потом начались беспорядки и уж на них-то журналисты слетелись как мухи. Бедный Иллидан, он действительно ни о чем не знал, но теперь ему предстоят долгие судебные разбирательства. Для Шахраз с доказательствами, которые я собрал, все пройдет быстрее. Пациентов клиники проверили по всем стандартам общей психологии и у редких единиц нашли действительные отклонения. В том числе у дочери Иллидана, Насти. Ее уже перевели в специальное заведение.

— А Валера?

— Валеру будут проверять на вменяемость, и уже потом определят, проведет он свои дни за решеткой тюрьмы или очередной психушки.

Я смотрела на Делавера во все глаза и никак не могла осмыслить услышанное. Вот он сидит передо мной, тот, кого считали сначала трусом, потому что он не соглашался на побег, а потом — предателем. Тот, кто вернул детей родителям. Единственный, кто все проведенное время в клинике, был у себя на уме и двигался строго вперед. Делавер тоже не сводил с меня глаз. Наверное, я должна была что-то сказать, что-то более серьезное, чем простое:

— Ух, ты.

— Знаешь, мне странно оставаться одному, — тихо сказал Делавер. — Привык быть в окружении соседей по комнате, ходить на терапии и видеть одни и те же надоевшие заторможенные лица. Есть жуткую пищу в окружении чавкающих идиотов. Привык, черт возьми. Вот, словно мне на радость, сегодня тут не протолкнуться.

Я наклонилась ближе к нему, но в этот момент кто-то больно ткнул локтем в спину.

— Эй, аккуратнее! — вскрикнула я.

Мне улыбался Том. В его руках был огромный фикус в пластиковом горшке. Из-за него-то он ничего и не видел, пока пытался сесть за освободившийся соседний столик.

— Привет, — улыбнулся Том. — А что это вы тут делаете?

— Садись, фермер, — улыбнулся в ответ Делавер. — Мы для тебя столик заняли, знали, что сегодня аншлаг будет.

Том с трудом пристроил фикус рядом, его веточки задели прическу рядом сидящей дамы. Извиняясь во все стороны, Том, наконец, сел. Официантка, сначала потерявшая его из виду, примчалась с молочным коктейлем.

— Не могли бы вы сразу расплатиться? — спросила официантка. — А то сегодня за всеми не угонишься.

— А что праздник сегодня какой-то? — спросил Делавер.

— Да мероприятие у нас — анонс какой-то компьютерной игры. Час назад тут ходили толпы в идиотских костюмах. Одним словом, дурдом! — весело подытожила она.

Чай, кофе и молочный коктейль встали у нас поперек горла. Впервые я подняла глаза и глянула на первый этаж, где стояла сцена, а вокруг, где только можно было, висели плакаты со знакомыми буквами и логотипами. Погруженная в безрадостные мысли, я даже не заметила их, когда вошла.

— Дела-а-а, — протянул Том.

Подростки, взрослые мужчины и женщины, школьники — кого здесь только не было. Живым морем они заполняли холл торгового центра, и с каждой минутой их становилось только больше. «Близзард» анонсировали новый аддон «World of Warcraft — The Emerald Dream». И все эти люди стремились первыми заполучить заветные коробочки.

— Не зря меня сюда тянуло, — сказал Делавер, не сводя глаз с очередей. — Никто знакомых не видит?

— Пойдемте отсюда, — сказала я, когда ко мне вернулась способность говорить.

— С какой стати? — возмутился Делавер. — Будешь теперь, как беглый каторжник, обходить все места скопления народа? А вдруг там коробочки с Варкрафтом продают!

— Может, ты еще предложишь мне купить одну? — прошипела я.

— Может, я тебе ее сам и куплю! — отрезал Делавер.

— Сочувствую, ребятки, — вставил Том.

— Нам-то чего? — Делавер перевел взгляд на Тома и его фикус. — Не мы накупили футболок, кепок и брелоков с символикой любимой игры. А ты вот, несколько дней на свободе, и сразу в магазин за цветочком помчался. Тебе сочувствовать надо.

Том вспыхнул.

— Это маме, — сказал он. — У нее сегодня день рождения. Она очень живые цветы любит. Это не из-за фермы.

— Делавер, извинись перед Томом. Том, не бери близко к сердцу. Оба собирайтесь и валим отсюда.

— Я никуда не пойду, — Делавер демонстративно развалился на стуле. — И тебе не советую.

— Почему?

— Нужно идти в массы, возвращать к реальной жизни их заблудшие души…

— Смотрите, это Артем! — крикнул Том, показывая пальцем куда-то в толпу на первом этаже.

Для верности я еще раз оглядела холл торгового центра. Вроде не крыша банка Оргриммара, но почему же все сходится? Хотелось бежать, куда глаза глядят, чтобы не видеть эти буквы, не слышать эту эпическую музыку роликов, которые крутили в телевизорах под потолком.

— Филимоо-о-о-н!

Голоса множились, на крик стали оборачиваться, шикать, призывать к порядку. Но около пятнадцати взрослых парней, не прекращая орать, из одного края первого этажа кинулись в другой, сметая на своем пути прохожих.

— Отряд не заметил потери бойца, — пробормотал Делавер.

Гильдия «Эвекзис» не забыла своего ГМа и рейдлидера. Они обнимали Артема, не выпуская из тесного круга, и взгляд у него был еще более сумасшедший, чем в клинике. Думаю, сейчас его сердце запросто могло выскочить и взорваться фейерверком разноцветных конфетти. На лицах согильдийцев была радость, которую невозможно подделать. Сколько бы лет ни прошло, но ГМов, потрепавших нам нервы своим командным голосом в Вентрилле, мы будем помнить очень долго. Первая гильдия, первый ГМ, первый рейд… Эти воспоминания будут лежать на одной полочке вместе с другими первыми достижениями, полученными нами на протяжении всей жизни — первой сигаретой, первым поцелуем, первым ребенком.

Мне было несказанно жаль Тома, сидящего рядом с фикусом. И Симку, где бы она сейчас не была. В их играх был один большой недостаток — отсутствие человеческого фактора.

Артему было за что бороться и ради чего возвращаться. Он отослал мне код от тайм-карты не ради проверки или хохмы. Он считал, что мне тоже есть к кому возвращаться в том мире героев. Ведь его ждали, его помнили. К сожалению, мои достижения в жизни гильдии не были столь значительными и думаю, меня давно из нее исключили.

Мне представился компьютерный стол, освещенный только настольной лампой, отчего сразу становится очень уютно на душе. А за окном, чтобы обязательно дождь или метель. Чашка горячего чая, тарелка с печеньем, а на мониторе безмятежное озеро или океан, на берегу которого эльфийка терпеливо забрасывает удочку и ждет свою блестящую тухлую рыбку. Вот оно, то удовольствие, которое я упустила из виду, которое давно потеряла, просиживая сутками и до беспамятства за компьютером. Почему обязательно было переусердствовать? Почему, чтобы разлюбить шоколад, нужно было наесться его до отвала, чтобы от одной мысли о нем становилось плохо?

«Когда исчезает мера, начинается зависимость», — сказала Мария Степановна. Смогу ли я, вернувшись, соблюдать меру? Есть только одно пирожное в день, чтобы не заработать ожирение? Мне снова захотелось домой, чтобы перестать бегать кругами. Зайти в игру чтобы, наконец, проверить и узнать.

— Мне пора, — заторопилась я.

— Дейлики могут и подождать, — сказал Делавер. — Я еще чай не допил. Девушка! — крикнул он официантке. — Принесите меню!

— Ты сиди, Делавер, тебя никто не торопит. Просто мне домой надо, поздно уже.

— А хотите ко мне в гости? — неожиданно спросил Том. — Мама пирог испекла, свой фирменный. С вишней. Тут недалеко.

— С вишней, говоришь? Девушка, заберите меню, мы уходим, — улыбнулся он примчавшейся официантке.

— Том, передавай маме поздравления, но мне надо…

— Никуда ты одна не пойдешь, — процедил сквозь зубы Делавер.

— Слушай, это тебя тяготит одиночество. Меня — нет, и я…

— И ты придешь домой, введешь код предоплаты, дрожащими пальцами наберешь пароль, за столько времени не забытый. Зайдешь в пустой Даларан или где там у тебя персонаж? Откроешь все сумки, удивишься, сколько хлама приходится таскать с собой. Сядешь на маунта и полетишь, куда глаза глядят.

— И что?! — закричала я, не обращая внимания на окружающих.

— А то, что пройдет, может, неделя, может, месяц прежде, чем ты поймешь, что ты опять по уши в этом фарме, в квестах и дейликах, в постоянной погоне непонятно за чем!

Из его тирады окружающие, наверное, мало что поняли. Впрочем, день для обычных посетителей торгового центра явно не задался. Люди, наполнявшие все этажи холла, говорили вроде на русском, но о чем — оставалось загадкой.

— И что? — повторила я тише. — Что мне теперь делать?

— Купить вместе со мной цветок в горшке и пойти поздравить маму Тома. И попробовать фирменный пирог с вишней.

— Как же ты меня бесишь, Делавер.

— Это не я. Это правда тебя бесит.

Мы познакомились с мамой Тома, вручили в подарок цветущий спатифиллум и съели по куску фантастического пирога с вишней. Потом Делавер вызвался проводить меня до дома. На мокром асфальте отражались неровные белые круги уличных фонарей и мигающий желтый свет неработающего светофора.

Мы шли очень медленно, словно и не было далеко за полночь, и меня не ждала дома взволнованная мама. Я позвонила ей от Тома, но она все равно не ложилась спать, ждала.

Шли мы молча. Основное было высказано, а невысказанное приятно грело, отчего я, например, совсем не замечала холода.

— У тебя руки холодные, — тихо сказал Делавер. — Идем быстрее, замерзнешь.

— Не замерзну, — упрямо ответила я.

— Даже так? — рассмеялся он.

— Откуда ты только такой взялся, а?

Он остановился и шагнул на шаг ближе ко мне.

— Посторонись! — крикнул кто-то совсем рядом, и мы только и успели отскочить в разные стороны.

— Псих какой-то, — пробормотала я, глядя в след удаляющемуся бегуну. Кому может придти в голову бегать среди ночи?

* * *

Спортсмен Серега бегал по городу до самого утра. На восходе он остановился на набережной, сделал легкую зарядку и, улыбаясь солнцу, легкой трусцой побежал домой.

* * *

Долгие годы я поддерживала связь с Симкой и регулярно отправляла ей цветные открытки с короткими подписями. Самое страшное произошло гораздо позже и до невозможного быстро. Даже после приема тяжелых препаратов, Симка продолжала видеть зеленые ромбики над головами людей. Когда с ней кто-то говорил, Симка видела, как появлялись белые овальные круги с текстом, как в комиксах, и висели в воздухе до следующей реплики. Видела, как от человека волнами исходил зловонный зеленый туман, если он, по ее мнению, с утра не принимал душ.

Когда мы устраивались на работу, когда путешествовали и вообще всячески старались наверстать упущенное в застенках Черного Храма время, Симка только переезжала из клиники в клинику. В то время, когда мы умилялись первым шагам собственных детей и разучивали с ними буквы, Симка окончательно перестала понимать обычную речь и перешла на странный, невнятный язык компьютерных человечков с бурной жестикуляцией. Она все чаще держала в руках книгу, но не читала ее и разговаривала с зеркалом на понятном только ей языке.

Я продолжала слать ей цветные открытки, пока они не стали возвращаться ко мне, не найдя адресата.

Валеру признали вменяемым и посадили в тюрьму на пять лет. Медсестра и санитары провели много времени в больнице, но остались живы.

Дело Шахраз о нелегальном использовании не прошедших клинические испытания препаратов долго не сходило с газетных передовиц. В конце концов, у пострадавших не обнаружились побочные действия препаратов, и Шахраз просто запретили работать в любом медицинском учреждении.

Одно мне не давало покоя, и однажды я все же спросила Делавера, как Тому удавалось следить за временем в клинике?

— Каждый вечер, — сказал Делавер, — он открывал от фикуса по одному листочку и складывал их под свой матрас. Когда их собиралось тридцать, Том выкидывал их и отламывал веточку. Погрешность, конечно, была, но и то лучше, чем ничего.

— Так просто? — удивилась я.

— Да, так просто.

Content

Кассандра Дженкинс
НЕПРАВИЛЬНЫЙ РЕЙД

1. Непревзойденный рыболов

2. Поиск спутников

3. Любовная лихорадка

4. Побег из Дарнхольда

5. В когтях кошмара

6. «У вас что-то с головой…»

7. Двойная специализация

8. Бей да молоти

9. Изумрудный Сон